Ольга Бэйс, Леонид Шифман

Побег на Альфу Центавра

Ольга Бэйс, Леонид Шифман

Грильяж в шоколаде

Лирический пролог, или история независимой женщины

Так уж получилось в моей жизни, что у меня никогда не было подруги. Ну, не просто знакомой девчонки, с которой можно переброситься парой слов и вместе пробежаться по магазинам, а задушевной подруги, с которой бы я делилась своими женскими тайнами, и с кем бы я оплакивала все свои неудачи. Впрочем, в том, что мы в жизни имеем, и чего лишены, как правило, мы виноваты сами.

Но вот я столкнулась с делом, которое не только несколько выбивалось из практики детективного агентства, но и, в какой-то степени заставило меня оглянуться на собственную жизнь. А еще в результате у меня появились друзья-коллеги, с которыми мы в последствии разгадали несколько очень любопытных и необычных загадок.

Все это началось тогда, когда в моем кабинете, в кресле для посетителей появилась успешная и, на первый взгляд, вполне довольная своей судьбой, бизнес-леди. Начала она наш деловой диалог весьма необычно.

– Даже не знаю, как вы отнесетесь к моему предложению, госпожа Адамс. И не знаю, кто мне сейчас больше нужен, детектив, или просто человек, который готов меня выслушать и понять. Я бы никогда не решилась обратиться к детективу-мужчине.

– Хорошее начало для разговора, – заметила я.

– Извините за лирическое отступление, но иначе мне будет трудно вам все объяснить, ведь я – деловая и независимая женщина, – она усмехнулась, – неважно, сколько мне лет. Представьте себе, на меня еще оглядываются мужчины, старше тридцати пяти, конечно, но чувствовать себя женщиной мне все еще приятно.

– Допустим, меня этот факт вовсе не удивил, – улыбнулась я.

– И все же. Моя жизнь – это сплошная череда самых разных неприятностей, сложностей, неурядиц, – все как у всех, она опять усмехнулась, но как-то очень грустно, – однако, к моим прошлым взлетам и падениям я так привыкла, что практически не замечала, на каком этапе и когда меня заставал очередной вираж моей судьбы. Прекрасно понимаю, что вы о себе, скорее всего, можете сказать то же самое.

– Не спорю, – подтвердила я.

– Самым трудным испытанием для меня был мой брак. Нет, я не выскочила замуж по большой любви в раннем неразумном возрасте. Если вы так подумали, то не угадали. Все было еще глупее.

– Разве так бывает?! – воскликнула я, давая понять моей собеседнице, что ее ирония мною понята.

– Представьте себе. Влюбиться в период романтической юности мне не удалось, ну не вышло, что делать? Любовь, как и талант, не каждому дается. Замуж вышла, так как было пора. Так, по крайней мере, считали все вокруг: мои родители, подруги, соседи, – все! Знакома вам такая ситуация?

– Еще бы! – сочувственно прокомментировала я.

– Но сейчас я думаю, лучше бы мне послушаться своего разума.

– Ваш брак был так неудачен?

– Да не в этом дело. – она задумалась на несколько мгновений, – мой муж по-своему меня любил, но уж очень по-своему. Ему казалось, что если он приобрел свою половину, то никем, кроме этой самой половины, она уже быть не может. Впрочем, не знаю, как бы это мной воспринималось, если бы в моем сердце была хоть какая-нибудь жалкая влюбленность, не говоря уже о вселенской любви. Но чего не было, того не было.

– Вы развелись?

– Да, конечно. Развелись и ни разу не пожалели об этом. Моему бывшему мужу, по заключенному между нами договору, досталась наша маленькая квартира, а мне – свобода и сын, единственное приятное следствие моего необдуманного поступка.

– Вот, видите, что-то все же было хорошее, – заметила я.

– Согласна. Свободу я восприняла как ощущение полного и беспредельного счастья. Вначале. Я наслаждалась и изменилась настолько, что меня перестали узнавать на улице мои бывшие одноклассницы. Оказалось, что во мне сидит такое количество талантов, которого хватило бы на целую ораву среднестатистических женщин. Я старалась все свои способности пустить в дело, что мне прекрасно удавалось. При этом я еще умудрялась быть не самой плохой матерью, если верить моему ненаглядному сыночку, а мне очень хочется ему верить, – она замолчала и посмотрела на меня, словно спрашивала, нужно ли продолжать.

– Я вас слушаю, говорите, – ответила я на ее взгляд.

– Все шло замечательно, – продолжила она, – если бы не одно обстоятельство. Я не переставала чувствовать себя женщиной. Да, деловой, да, независимой, но и просто женщиной тоже, – голос ее слегка зазвенел, – дала мне судьба умение любить или нет, но время от времени я начинала тосковать, глядя на своих менее удачливых, замотанных долгами и домашними разборками замужних приятельниц. Я вдруг не могла уснуть после трудного и хлопотного, но вполне удачного дня. Успешно завершенное дело ни с того, ни с сего, заканчивалось вместо радости хандрой. Мне иногда так как нестерпимо хотелось поделиться своим успехом, поделиться с кем-то родным, под покровом ночи, уютно устроившись в кольце его рук.

– Мне не сложно вас понять, – сказала я и вдруг поняла, насколько все это меня тоже касается.

А странная посетительница продолжила свой рассказ.

– Не люблю признавать свои слабости, но стараюсь быть честной, тем более сама с собой. Я разрывалась между этими, нужно сказать, довольно редкими, приступами острого чувства одиночества и желанием сохранить свою, с таким трудом отвоеванную, независимость. Конечно, меня окружали не только женщины. Моими партнерами по бизнесу были, в основном, мужчины, но я старалась соблюдать дистанцию. Я окружала себя, если это зависело от меня, мужчинами семейными и счастливыми в браке. Это было не так уж и сложно. Я давно не верю в миф о мужской независимости.

– Я – тоже, – усмехнулась я.

– Мужчина на самом деле боится одиночества гораздо больше, чем женщина, – она вздохнула и продолжила, – вот так и шла моя жизнь, пока все не полетело кувырком. Случилось это как-то само собой, я даже не заметила. У меня появился новый партнер. Замечательный и деловой, он идеально вписывался в созданную мною схему. Он был женат семь лет и был счастлив и в делах, и в семье. Наши с ним отношения устраивали нас обоих. Мы доверяли друг другу, а по деловым качествам прекрасно друг друга дополняли. Все было настолько гладко, что просто неоткуда было ждать не то что беды, но даже мелких неприятностей. Я наслаждалась нашим совместным бизнесом, как можно наслаждаться старой проверенной дружбой.

– И что же случилось? – спросила я, понимая, что мы, наконец, переходим к деловой части нашего разговора.

– В тот день я ждала его звонка, так как он должен был сообщить мне о результатах очень важных для нас переговоров. Но в назначенное время Поль, так его зовут, мне не позвонил. Сразу я не очень забеспокоилась, но все же тревога у меня была. По крайней мере, так мне кажется сейчас. Я прождала весь вечер, звонка не было. Не отвечал и его сотовый телефон. Я не выдержала и позвонила ему сама по домашнему телефону. Трубку взяла жена и сказала, что он не вернулся еще из деловой поездки. Вот тут я уже встревожилась по-настоящему. Дело в том, что человек, с которым мы вели переговоры, мне уже позвонил и даже поблагодарил за тщательно подготовленный документ. По всему было понятно, что Поль уже должен быть дома. Я подождала его звонка до утра, а утром заявила в полицию об исчезновении моего партнера по бизнесу. Вскоре уже не только мне, но и всем, кто знал ситуацию, было понятно, что с Полем случилось что-то серьезное. Полиция завела свою следственную машину. Со мной побеседовал комиссар, я рассказала все, что мне было известно. Как дальше продвигалось следствие, мне после этого можно было узнать только из газет. Никто даже и не предполагал, что это для меня так важно, даже я сама. Нет, я не настолько зависела от конкретного партнера, чтобы от его присутствия или отсутствия мог пострадать мой бизнес. А в остальном, кто я такая, чтобы мне сообщали о том, как проходят поиски человека, с которым случайно и не так уж долго пересекалась моя жизнь? Но у меня все валилось из рук, а мои воспоминания и мысли крутились вокруг достаточно странных эпизодов. Я вспоминала его глаза, у него был замечательный взгляд. Если бы мне нужно было подобрать эпитет, я бы назвала его просто спокойным, но, вспоминая те редкие минуты, когда мы смотрели друг другу в глаза, я была очень далека от состояния покоя. А больше всего меня мучил один разговор. Мы были тогда в Старом Гринвере, по делам, естественно. Остановились в гостинце "У капитана". Вечером ужинали в ресторане. Ресторан находился у самого моря, возле старого причала. После ужина мы, не сговариваясь, пошли пешком до отеля. Это было не очень далеко, погода была прекрасная. По дороге разговорились на совершенно неожиданные темы, о музыке, о любимых книжках, о мечтах.

«Есть у меня одна мечта, глупо, наверное, но очень хочется иногда бросить все к чертовой матери и отправиться жить на один остров…» – вдруг как-то мечтательно проговорил Поль.

– Он назвал конкретный остров? – спросила я, просто, чтобы моя собеседница понимала, что я ее внимательно слушаю и вникаю в то, что она говорит.

– Да, но в этом не было особой необходимости, я чувствовала, что наши мечты очень похожи, причем, я чувствовала это уже давно. Больше мы никогда не говорили об этом. Да и лирическое настроение, посетившее нас в тот вечер, больше к нам не возвращалось. Наши отношения, как и прежде, были партнерскими и дружескими. Пока не случилось… Пока он не пропал, вот так неожиданно и непонятно.

– Но, насколько я понимаю, его ищут, при том, весьма усиленно, – я уже догадалась о ком идет речь (об исчезновении Поля Майриса писали все газеты, каждый день о результатах поисков сообщало телевидение, да и новости в сети тоже были полны подробностями и домыслами).

– Да, несомненно. Но что мне делать сейчас? В газетах, конечно, достаточно много информации, Поль – зять министра, а такие семьи всегда в центре внимания прессы, если в них хоть что-то происходит, но мне стало невыносимо от мысли, что в этой ситуации от меня просто ничего, ну совсем ничего не зависит.

Я молчала, пока не понимая до конца, чего же от меня хочет эта странная посетительница. Невольно стала присматриваться к ней, кого-то она мне напоминала. Возраст ее трудно было определить, но она, несомненно, была очень привлекательна. Одета безукоризненно, на мой вкус, излишне строго: она больше напоминала высокооплачиваемую секретаршу, чем владелицу благополучного бизнеса. Судя по всему, она решила предложить мне работу, но стоит все же уточнить, какую?

– Очень интересно, но вы, надеюсь, понимаете, что я – детектив? – напомнила я.

– Разумеется, – она улыбнулась, – Просто, когда все это случилось, я попыталась разобраться и в себе. Мне хотелось, чтобы вы поняли и мои мотивы и ситуацию на тот момент, когда это все только начиналось. Знаете, иногда со временем стираются какие-то подробности, забываются факты, а тем более впечатления.

– Не могу не согласиться, но все же, чего вы хотите от меня? Полиция ведет следствие, а их возможности в таких случаях значительно превосходят мои. Да и тот факт, что пропал зять министра, гарантирует активность следственной группы.

– Обратиться к вам мне как раз посоветовал полицейский комиссар.

– Комиссар Катлер?

– Кажется, да.

– Тогда в этом деле что-то есть, – я невольно задумалась, – сформулируйте мою задачу так, как вы ее видите.

– Я хочу, чтобы вы занялись поисками Поля, и обо всем, что вам удастся выяснить, сообщали мне.

– Как я понимаю, главным является то, что идет после «и»…

– Может быть, вы и правы.

– Извините, не могли бы вы назвать свое имя. Допускаю, что оно упоминалось в газетах, но…

– Конечно, меня зовут Эллис Грант.

– О! Парфюмерия «Грант»?

– Да, это мой бизнес.

– Что ж, я попробую взяться за это дело. А теперь я попрошу вас ответить на несколько моих вопросов.

– Разумеется. Вы можете рассчитывать на мою полную откровенность, хотя знаю я немного.

– Где проходила та деловая встреча, с которой не вернулся ваш партнер?

– В Стренчфилде.

– Но это ведь совсем близко!

– Да, а почему это вас удивляет?

– Неужели только вы забеспокоились, когда Поль, кстати, его фамилия Майрис?..

– Майрис, Поль Майрис…

– Так вот, господин Майрис был не так уж далеко, но не вернулся домой к ночи. Неужели это не встревожило его жену?

– Да, меня это тоже удивило, но, возможно, этому есть вполне разумное объяснение, я ведь не могла ее спросить.

– Почему, разве вы не знакомы?

– Действительно, почему? Я знакома с Бертой Майрис, мы даже пару раз встречались на вечеринках, и она однажды осветила своим присутствием открытие одного из моих фирменных магазинов, но, – Эллис смутилась, – наши отношения никогда не заходили за рамки официальных.

– Понятно, вы упомянули, что ваш партнер был счастлив в браке, вы и сейчас в этом уверены?

– А почему я должна в этом сомневаться?

– Пока не знаю. Как я смогу с вами связаться в случае необходимости?

– Вот моя визитка, а это номер телефона, который я даю только самым близким людям. По нему вы найдете меня в любое время.

Когда Эллис покинула мой кабинет, я еще раз обдумала все, что услышала. У меня было такое ощущение, что в этом сумбурном рассказе отсутствовала та главная информация, из-за которой госпожа Грант ко мне пришла. Но в тот момент я еще не могла понять, что же это за информация.

Полезная штука – компьютер. Я побродила по новостным сайтам и собрала почти все известные факты по делу об исчезновении Поля Майриса. Время, когда Поль выехал домой, уточнил владелец рекламного агентства, на встречу с которым он, собственно, и ездил. Из Стренчфилда он выехал около пяти часов вечера на своей машине. Известно, что на третьем шоссе он заехал на станцию автосервиса: что-то случилось с его автомобилем. Механик утверждает, что ремонт был пустячный и занял не более получаса. Но Поль, видимо, торопился домой, поэтому, оставив машину, уехал на такси. На номер такси никому не пришло в голову даже посмотреть. Насколько я понимаю, полиция сейчас сосредоточилась на поисках таксиста. Но стоит побеседовать с комиссаром, возможно, у него есть новости. Я решительно взялась за телефон, считая, что на это у меня есть некоторое право.

– Добрый день, комиссар, – начала я разговор, услышав знакомый голос.

– Добрый, добрый, коллега, а я ждал вашего звонка.

– Даже не сомневаюсь, ведь это вы сосватали мне клиентку?

– Надеюсь, вы не в обиде на меня?

– Что вы? Но, думаю, было бы справедливо, чтобы вы поделились со мной своим уловом по этому делу. Кое-что я уже знаю, в основном то, что появилось в СМИ, но, возможно, есть что-то новенькое?

– Совсем немного, лучше, если вы приедете в управление.

– Хорошо, через полчаса буду у вас.

* * *

В управлении не работал лифт, и на седьмой этаж, где располагается кабинет комиссара Катлера, мне пришлось подниматься по лестнице. Это бывает нечасто, вот и запомнилось.

– Здравствуйте, коллега, очень рад вас видеть, – Эрик Катлер поднялся мне навстречу.

– Я тоже рада вас видеть, и надеюсь, вы не зря меня пригласили, – ответила я.

– Ну, это уже вам решать, однако кое-что есть, из того, о чем не пронюхали пока журналисты, – с улыбкой ответил комиссар.

– Я вас внимательно слушаю.

– Такси было заказано служащим автосервиса, поэтому выяснить, какая именно машина везла господина Майриса, было нетрудно.

– Значит, после делового партнера он говорил еще с механиком на станции и водителем такси. Вы, конечно, допросили обоих?

– Нет, только механика, таксист исчез.

– Исчез?!

– Да, он не вышел на работу на следующий день. Работал он без сменщика. Машина стояла в гараже, мы не рассчитывали там что-нибудь найти и осмотрели салон просто так, на всякий случай.

– Там оказалось что-то интересное?

– На сидении рядом с водителем были пятна крови.

– Кровь Майриса?

– В том-то и дело, что наверняка нет, другая группа. Скорее всего, это кровь водителя.

– Ничего себе! Может, это старые пятна, мог он, например, по неосторожности порезаться…

– Нет, пятна свежие, но порезаться он мог, это вы заметили точно, одно из стекол в передней части салона разбито, и пару осколков мы нашли на полу под сидением.

– Да… На фоне исчезновения и водителя, и пассажира эти обстоятельства приобретают какой-то зловещий характер. Хотя все может оказаться совсем далеким от криминала. Водитель мог разбить окно и порезаться уже после того, как высадил Майриса. А уехать он мог по причине, никакого отношения не имеющей к тому делу, которое мы с вами комиссар сейчас расследуем. Но нам все равно желательно бы отыскать этого парня.

* * *

Я все же восхищаюсь умением журналистов добывать материалы, из которых они потом творят сенсации. Через пару часов после нашего разговора с Эриком Катлером ко мне в контору прибежал Дэвид, жутко возмущенный тем, что получил информацию о кровавых пятнах в такси и о причастности к расследованию частного детектива Мэриэл Адамс не от меня, а из конкурирующей газеты. Мне пришлось его успокаивать и уверять, что он по-прежнему мой друг.

В «Рэйнстар» была опубликована статья какого-то Гарри Фишмана, в ней сообщалось о крови в салоне такси, об исчезновении водителя, а еще о том, что полиция уже не в состоянии самостоятельно разобраться с этой жуткой историей и пригласила в качестве консультанта частного детектива и бывшего удачливого адвоката Мэриэл Адамс. Мне пришлось рассказать Дэвиду, как на самом деле обстояли дела.

– Послушай, я понятия не имею, как этот Фишман узнал о пятнах и моем участии в расследовании, я сама об этом узнала совсем недавно, просто еще не успела тебе позвонить…

– Скорее всего, он увидел, как ты входила в управление, остальное просочилось от кого-то из работников гаража. Эти пятна они могли обнаружить раньше полиции… – уже более спокойно высказал свое предположение Дэвид.

– Наверное, так и было. Раз уж ты сам пришел, может, поможешь мне информацией?

– Не знаю, смотря, о чем ты хочешь узнать…

– Я хочу узнать все, что только известно о семье жены Майриса…

– Ты подозреваешь ее? Но, насколько я знаю, она имела весьма смутное представление о делах мужа, да и такси…

– Далось вам это такси!

– Просто логичнее было бы подозревать таксиста, он мог ограбить пассажира и скрыться…

– Он, конечно, мог скрыться с деньгами, кстати, вряд ли у Поля Майриса были с собой настолько большие деньги, чтобы стоило ради них затевать кровавое преступление и главное – бросать собственную машину. И куда он дел самого пассажира?

– Возможно, в твоих сомнениях море здравого смысла, но подозревать в данных обстоятельствах госпожу Майрис!...

– А кто тебе сказал, что я ее подозреваю?

– Что же ты хочешь знать?

– Я хочу знать, что представляет собой ее семья, как познакомились Поль и Берта, как отнеслась семья министра к будущему зятю, как проходила жизнь супругов, были ли у них общие друзья, например! Я хочу четко представить, что представлял собой их дом с точки зрения психологической атмосферы.

– Ну, тебя и занесло! Не думаю, что отвечу на все твои вопросы, но кое-что попробую раздобыть, если тебя устраивает такой источник, как газетные публикации…

– Устраивает. До вечера сделаешь?

– Постараюсь.

* * *

К вечеру мы встретились у меня дома. Дэвид собрал неплохую коллекцию материалов о Берте Майрис и ее родственниках, близких и дальних. Вот та информация, которая показалась мне наиболее важной и интересной:

Берта и Поль познакомились в Мэрвике, где оба жили в гостинице «Лагуна». Они приехали отдыхать. Их взгляды на то, как это стоит делать на одном из самых дорогих курортов побережья, полностью, видимо, совпадали. Они несколько раз сталкивались то в ресторане, то в клубе, то в казино. Наконец, наступил момент, когда процедура знакомства упростилась до минимума, так как логично вытекала из предыдущего опыта общения. Вернувшись в Сент-Ривер, молодые люди очень скоро поняли, что брак – это наиболее разумное продолжение их отношений. Их семейная жизнь протекала настолько спокойно, что журналисты надолго забыли об этой семье, вплоть до недавно разыгравшихся драматических событий. Вот, собственно и все. У них не было детей, но, похоже, это был их сознательный выбор. Семья невесты относилась к избраннику Берты достаточно доброжелательно. Итак, никаких зацепок!

Полиция тем временем искала пропавшего таксиста. После трех дней активных действий его, наконец, обнаружили отдыхающим на горном курорте в Тотридже. Мне позвонил комиссар Катлер и предложил присутствовать на первом допросе. Официального повода к задержанию Арни Саймона, как считали пока в управлении полиции, не было. К тому же, он явился в кабинет комиссара добровольно и без проблем.

* * *

– Почему вы не предупредили в гараже, что собираетесь уехать? – задал первый важный вопрос комиссар после обычного протокольного диалога.

– А почему я должен был это делать? Работаю я самостоятельно, лицензия у меня в порядке, за аренду места заплатил вперед на полгода…

– Вы знаете об исчезновении человека, которого вы подвозили из Стренчфилда?

– А я что, обязан спрашивать документы у каждого пассажира?

– Нет, конечно, но вы ведь читаете газеты, могли знать, что полиция разыскивает шофера такси, сопоставить. Да и фотография в газете была.

– Зачем? Зачем я буду сопоставлять и вообще лезть не в свои дела?

Похоже, беседа пошла совсем не так, как мы предполагали. Когда Эрик Катлер показал мне, что не возражает против моего вмешательства в разговор с таксистом, я протянула Арни Саймону фотографию Поля и, как можно мягче, спросила:

– Господин Саймон, Вам знакомо лицо этого человека?

– Пожалуй, я действительно вез его из Стренчфилда, – произнес он после некоторого колебания…

– Расскажите нам все, что вспомните об этом эпизоде. Может, пассажир разговаривал с вами во время поездки? Понимаете, он мог сказать что-то такое, что сейчас поможет нам его найти.

– Я только помню, что он очень спешил, опаздывал на самолет, наверное…

– На самолет?! – почти одновременно воскликнули мы с комиссаром.

– Ну, да… Я ведь его подвозил в аэропорт. Он говорил, что летит в Мэрвик! Да, именно в Мэрвик, он сказал это, по крайней мере, дважды.

Да, такого поворота мы не ожидали точно. Впрочем, остался невыясненным еще один вопрос, но думаю, что ответ на него уже вряд ли нас сможет удивить.

– В салоне вашей машины на водительском кресле обнаружены пятна крови, что вы можете сказать по этому поводу? – тон комиссара ясно говорил, что неожиданности уже не предполагаются.

– Да вот! – Арни показал нам свою левую руку, на которой легко было увидеть заживающую, но недавнюю по своему происхождению, ранку от пореза. – Какой-то кретин возле аэропорта так припарковал рядом со мной машину, что торчащая из его багажника планка карниза для штор разбила мне стекло, он выписал мне чек, так что вы можете легко его найти, если хотите, и спросить, он подтвердит. Одно стекло оказалось на сидении, я его не заметил, вот и порезался.

– Это случилось, ведь когда пассажир еще был в машине? – вдруг спросила я, зацепившись за внезапно возникшую у меня мысль.

– Да, – мой вопрос смутил господина Саймона, это было очень заметно.

– Скажите, Арни, – я постаралась это произнести вкрадчиво и, если можно так сказать, по-дружески, – ведь ваш клиент что-то забыл в машине, вы полезли за этим предметом, и, опираясь на свое сидение, порезались. Так ведь было?

– Зачем спрашиваете, если знаете? Да верну я ему! Я всего-то взял…

– Значит, это был бумажник?

– Ну, да… – таксист покраснел и выглядел уже не так хорошо, как вначале нашего разговора.

Когда Арни Саймон ушел, мы с комиссаром приступили к обсуждению и осмыслению полученной информации.

Итак, Поль Майрис, похоже, исчез по собственной воле, но что стало причиной столь неожиданного поступка? На сидении автомобиля, который привез его в аэропорт, он забыл бумажник с деньгами. Тогда как он купил билет? И купил ли? Его кредитной карточкой не пользовался никто со дня его исчезновения, это полиция проверила.

– Пошлю я, пожалуй, человека в Мэрвик, – задумчиво проговорил комиссар, но чувствовалось, что особого оптимизма по поводу этого следственного действия у него нет.

– А я хочу сейчас поговорить со своей клиенткой…

– У вас есть версия? Ведь так?

– Она у меня появилась с самого начала, но тут это такси… Да и очень уж невероятно. Лучше я все выясню сама.

– Что ж, надеюсь, вы и меня не забудете ввести в курс дела, если что.

– Право же, комиссар, у меня всего лишь догадка, к тому же слишком фантастическая, но я хочу ее проверить.

* * *

Мне не удалось ни встретиться с Эллис Грант, ни поговорить с ней по телефону. Не было ответа даже на звонки по заветному номеру. Это меня крайне встревожило. А, впрочем, может, это как раз и подтверждает мою версию событий, – подумалось мне, и я решила ехать в аэропорт.

Полет мой занял не более часа. На поиски ушло часа три, и вот я вижу перед собой высокого загорелого мужчину с сияющими счастьем глазами…

– Как же, госпожа Адамс, вам удалось меня найти?

– Боюсь, что подсказка исходила от меня… – смущенно проговорила Эллис Грант, которая сейчас вообще выглядела не уверенной в себе независимой женщиной, а просто влюбленной девчонкой.

– Да, именно ваши воспоминания привели меня на этот остров, а для того, чтобы найти здесь человека, приехавшего с континента, большого таланта не надо. Но почему вы поступили именно так? – эти мои слова уже были обращены к Полю Майрису, – почему нельзя было просто объясниться с любимой женщиной и решить все проблемы обычным путем?

– Не знаю, поймете ли вы меня. Во-первых, я не был уверен в чувствах Эллис, а этот случай обострил ситуацию и все расставил по своим местам, а во-вторых, ну, представьте себе, что я объяснился, а что дальше? Развод с моей женой вряд ли прошел бы тихо и пристойно. И вовсе не потому, что Берта так уж мною дорожит. Наш брак давно потерял всякий смысл для нас обоих. Но есть семья, общественное мнение. Ну, вы же понимаете. Во что превратилась бы наша любовь после всех этих разборок и скандалов.

– Но что меняет ситуацию сейчас? Вы же не можете жить здесь до конца своих дней?

– На самом деле, это не такая уж плохая мысль, но дело не в этом. Сейчас нам уже не страшны никакие скандалы. Ничто уже не способно разлучить нас.

* * *

Для достойного окончания этого эпизода хочу с согласия своей клиентки привести строки из ее письма ко мне.

«…Мне было уже так тошно в привычном мире, что другого решения я принять не могла. Вы не поверите, но впервые в жизни мне не хотелось жить.

Я решилась и отправилась в аэропорт, никого не поставив в известность. Взяла билет до острова. Перелет был коротким, но мне показалось, что я шагнула в другую судьбу, как после смерти.

Я вошла в здание аэровокзала, и вдруг прямо передо мной возник, словно материализовался из воздуха, букет белых роз.

« Но как ты узнал, что я прилечу сегодня», – спросила я Поля.

«Трудно ошибиться.… Если встречаешь каждый рейс…» – ответил он.

Конкурентка из Америки

Со странным чувством покидала я этот остров. Хотя мысль о том, что Поль Майрис попросту сбежал к своей мечте, пришла мне в голову еще после первого разговора с бывшей клиенткой, кто мог предположить такую мотивацию его поступка? Мне совсем не казалось, что этот человек в своих романтических порывах может зайти так далеко. Что-то не верилось, что все обстоит именно так, слишком все это напоминало сюжет утреннего сериала для домохозяек.

Я удобно устроилась в кресле салона самолета, не замечая продолжающейся суеты других пассажиров. Услышав свое имя, так удивилась, что никакие приличия не могли меня заставить сдержать невольный возглас. Я подняла глаза и увидела, что симпатичная молодая девушка, пристально и удивленно разглядывающая меня практически в упор, затормозила движение.

– Что-нибудь не так? – спросила я.

– Нет, все в порядке, впрочем, нет, мисс Мэриэл Адамс?! – вдруг воскликнула она.

– Мы с вами знакомы? – естественно, сразу поинтересовалась я.

– Нет, но я всегда мечтала об этом. И вот теперь, теперь у меня есть для этого повод. Я такая дура, – согласитесь, что эта реплика не могла не удивить, – я должна просить у вас прощения.

Мне пришлось позаботиться о том, чтобы мы с моей новой знакомой смогли сесть рядом. К счастью, сидящий рядом со мной пожилой господин оказался сговорчивым.

Николь, так звали мою попутчицу, рассказала мне поистине любопытную историю, которая добавила к моему предыдущему рассказу свои оттенки.

Я привожу этот рассказ в ее исполнении, поскольку она по моей просьбе его записала и позднее прислала мне по электронной почте.

А история, которая только началась этим забавным случаем, стала нашим первым совместным расследованием.

Забавный курьез из детективной практики

(или остров, где сбываются мечты)

Рассказ Николь от первого лица, написанный ею собственноручно

Экономический кризис явно подходил к концу. У нас заметно прибавилось программистской работы. Мои опасения, что я забуду программирование, оказались несостоятельными. Но человек устроен нелепо. Или только женщины? Не успели уйти одни страхи, как им на смену пришли иные. Теперь я боялась, что зароется в землю мой талант писать рассказы. Я призналась себе, что все наши с Генри «расследования» интересовали меня, прежде всего, как источник детективных сюжетов. Смогу ли я заменить его своим воображением?

Мы увлеченно обсуждали проект автоматизации работы многозального кинотеатра, когда от работы нас отвлек телефонный звонок. Генри, мой патрон, попросил меня ответить, и я сняла трубку. Приятный женский голос звучал достаточно твердо. Не было сомнений, что он принадлежал человеку с сильным характером

– Я говорю с мисс Николь?

– Да. Здравствуйте.

– Добрый день! Мой дальний родственник рекомендовал мне вас.

– Вы, наверно, хотите поговорить с мистером Тамоном?

– Нет-нет, мисс Николь. Мне нужны как раз вы! Я бы хотела, чтобы именно вы занялись моим делом, а не ваш начальник. Я вас жду завтра в десять утра в гостинице «Звездопад», спросите Берту Гувер. Я прилечу ночью из Сент-Ривера.

– Из Сент-Ривера? – от удивления вырвалось у меня, хотя я просто собиралась объяснить настырной госпоже, что мною и моим временем распоряжается только Генри. – Но, позвольте, если уж вам непременно нужна женщина-детектив, то как раз в Сент-Ривере находится агентство Мэриэл Адамс!

– А кто вам сказал, что мне нужен детектив?

Я прикусила язык. После паузы Берта Гувер продолжила.

– Я вам завтра все объясню. И пусть ваш босс не беспокоится. Я оплачу ваши услуги так, как будто бы работал он. Пожалуйста, не опаздывайте, завтра же мне необходимо вернуться в Сент-Ривер. И еще. Никто не должен знать о нашей встрече. Ваш босс не в счет.

Генри был заинтригован моим разговором с Бертой больше, чем я. Чувствовалось, что он безуспешно пытался сложить из моих сумбурных реплик мозаику сути дела. Я облегчила ему задачу, добавив недостающие слова из нашего с Бертой разговора. Генри был доволен тем, что мне предложили дело, которое не доверили Мэриэл Адамс! Он даже велел мне завтра отправиться в «Звездопад», не заезжая на работу, что давало мне как минимум лишний час сна. Щедрость моего босса была безгранична!

На следующее утро вместо обычного душа я позволила себе принять ванну. Нежась в теплой воде и наслаждаясь ароматами, источаемыми специальными свечами, я, наконец, сформулировала закон Архимеда-Эйнштейна-Федоны: «Скорость протекания (утекания) времени для тела, погруженного в ванну с водой, обратно пропорционально удобству ванной», после чего взглянула на часы, предусмотрительно оставленные на суше, что заставило меня совершить экстренное всплытие. Через десять минут я уже сидела в своей красавице – «мазде», красный цвет которой, по мнению моих друзей, так идет мне.

Я прибыла вовремя. Берта Гувер ждала меня в скромном одноместном номере. Придирчиво осмотрев меня с ног до головы, она явно осталась довольна.

– Я вам сейчас все расскажу, но об этом не должен знать даже ваш босс. Мое настоящее имя – Берта Майрис. Я дочь министра Барри Элиота. Собственно, вот вам и ответ, почему я не хочу обращаться ни в какое сыскное агентство, тем более столь известное, как агентство Мэриэл Адамс. Меня очень устраивает, что у вас консалтинговая фирма, так что если даже дотошные журналисты выследят меня и здесь, то им еще предстоит поломать голову об истинных целях моего визита. А теперь к делу. Мой муж исчез два дня назад по дороге домой, и мне бы хотелось, чтобы в СМИ попало как можно меньше информации об этом. Наш брак давно стал пустой формальностью. Я даже хотела развестись, но решила спросить мнение отца, так как опасалась, что это может повредить его карьере. Отец просил подождать с разводом, так как момент был совершенно неподходящим. Его противники могли использовать мой развод против него, вымазав заодно грязью и меня. Что ж, я решила потерпеть. Поль не пропускал ни одной юбки, исключая, пожалуй, своих деловых партнерш. Впрочем, в этом я могу сильно ошибаться. Я закрывала глаза на все его похождения, лишь бы сохранялись приличия. Но вот он совершенно неожиданно исчез. Конечно, я предполагала, что в один прекрасный день это случится, но все-таки это застало меня врасплох. Я не знаю, жив ли он.... Очень надеюсь, что да. Но это означает, что он влюбился и влюбился по-настоящему.

– И вы бы хотели, чтобы я занялась его поисками?

– Да. То есть, нет, не совсем. Его ищет полиция. Просто у меня есть одна версия, которую я бы хотела с вашей помощью проверить. Когда-то, когда мы еще любили друг друга и, может быть, еще даже не были женаты, – голос Берты красноречиво дрогнул, – Поль поделился со мной своей мечтой, имя которой остров Астра. Уж не знаю, чем он его так прельстил, таких островов сотни. Он тогда говорил, что когда-нибудь мы отправимся туда вдвоем. Не будь я дочкой министра, я бы сейчас сама слетала на этот остров, чтобы убедиться в том, что Поль, наконец, нашел ту единственную, достойную этого маленького кусочка суши. Но, вы понимаете, для меня это невозможно. Это предстоит сделать вам. Вот билет на самолет, вылет через три часа. Гостиницу я вам заказала. Я навела справки: это небольшой остров, и вы без особого труда найдете Поля, если он действительно там. Кстати, чуть не забыла, вот фотографии Поля. Только не попадитесь на его удочку, – прибавила она, подумав.

– Но я должна спросить у босса...

– Не беспокойтесь, на все у вас уйдет пара дней. Я оплачу все ваши расходы и вашу работу. Все, что от вас требуется, это попытаться найти Поля на острове, а когда найдете, сразу звоните мне, я постараюсь остановить его поиски полицией, куда обратилась, без моего ведома, эта его дура-парфюмерша. Кроме того, если вы найдете Поля, я заплачу лично вам тысячу долларов премиальных. Позвоните своему боссу прямо сейчас от меня и езжайте домой собирать чемодан.

* * *

Так я очутилась в самолете. Полет на остров Астра занимал около четырех часов, так как по дороге самолет делал посадку в Сент-Ривере. Задание выглядело пустяковым, к тому же я летела на курорт и полагала, что небольшой отпуск мне совсем не повредит. В общем, расслабилась. Минут за пятнадцать до приземления на остров Астра, я решила привести себя в порядок и отправилась в туалет. У двери туалетной комнаты стояла небольшая очередь. Среди людей, стоящих там, была молодая женщина, я бы сказала даже девушка, если б не слишком серьезное и сосредоточенное выражение ее лица. Кого-то она мне сильно напоминала. Может, мы вместе учились? Ее взгляд скользнул по моему лицу, и, судя по всему, она не признала меня или была слишком занята своими мыслями.

Посадка прошла без приключений. Я взяла такси и отправилась в гостиницу. Решила, что немного отдохну с дороги, поужинаю и займусь поисками обещанной мне тысячи долларов.

Уснула мгновенно, еще раньше, чем голова коснулась подушки. Проснулась часа через два, быстро приняла душ, хотела отменить запланированный ужин (уж больно много времени я проспала), но мой желудок с этим не согласился. Так что решила в целях экономии времени поужинать в гостиничном ресторане.

Но поужинать мне было не суждено. У входа в ресторан я увидела красивого высокого мужчину, оживленно беседующего с двумя женщинами.

Не узнать его было невозможно, тысяча долларов на блюдечке с голубой каемочкой.

Я уже собралась вернуться в свой номер, чтобы позвонить Берте, но тут в одной из дам, беседующих с Полем, я узнала ту самую серьезную девушку, правда теперь она уже не выглядела такой «букой», как в самолете. Будучи озадаченной, я на автопилоте добралась до своего номера. Открывая ключом дверь, я вдруг вспомнила, где я видела эту девушку: это была Мэриэл Адамс собственной персоной! Месяца два назад я случайно видела ее портрет в газете. Так вот с кем проводит время на острове мистер Поль Майрис!

Берта сняла трубку мгновенно, как будто ждала моего звонка. Когда я, находясь в эйфории от своего двойного успеха и ничего не соображая, доложила ей, что нашла Поля живым, да в компании с Мэриэл Адамс, на другом конце провода воцарилась тишина. Мне пришлось проверить, жива ли еще Берта.

– Ваша миссия, Николь, окончена, возвращайтесь ближайшим рейсом.

Смутно помню, как я позвонила в аэропорт, а затем добралась туда. Я поднялась по трапу самолета, вошла в салон и начала продвигаться в его глубь. Пассажиров почти не было. На уровне примерно восьмого ряда я застряла и не могла сдвинуться с места. Передо мной сидела Мэриэл Адамс! Тут до меня кое-что стало доходить. Вид у меня был настолько дурацкий, что Мэриэл обратилась ко мне:

– Что-нибудь не так?

– Нет, все в порядке, впрочем, нет, мисс Мэриэл Адамс!

Теперь пришла очередь удивляться Мэриэл.

– Мы с вами знакомы?

– Нет, но я всегда мечтала об этом. И вот теперь, теперь у меня есть для этого повод. Я такая дура! Я должна просить у вас прощения.

Я рассказала Мэриэл все, как есть, просила простить мне мои дурные мысли и поступки, ведь я выставила ее в ложном свете перед Бертой. В знак полного прощения Мэриэл рассказала мне, что привело ее на остров Астра.Мы много смеялись и над этим забавным недоразумением, и над некоторыми другими историями из наших детективных практик, ведь далеко не всегда развязки запутанных историй бывают трагичными. Время пробежало незаметно, и я решила, что стоит подумать, не ввести ли в закон Архимеда-Эйнштейна-Федоны поправку на смех. Мы с Мэриэл перешли на ты и подружились. Но тут наш самолет совершил посадку в Сент-Ривере, и нам пришлось расстаться...

Остаток пути я размышляла о том, что единожды нарушив профессиональную этику, рассказав о своем клиенте Мэриэл Адамс, уж точно не лишу Генри возможности посмеяться над этим курьезом.

* * *

Да, именно так мы и познакомились с Николь. Мы и не предполагали, что нам не только предстоит еще встретиться, но и придется принять участие в расследовании преступления, именно преступления, а не забавного курьеза.

Я вернулась домой в полной растерянности. Событий было слишком много, и все они требовали осмысления. С Полем Майрисом мы договорились, что свои проблемы он решит сам и в кратчайшие сроки. Рассказ Николь внушал надежду, что все это не затянется и будет вполне цивилизованно. Впрочем, в любом случае, это уже было явно не моей заботой. У меня не было никаких обязательств перед полицией, но я понимала, что все непременно расскажу комиссару Катлеру. Кстати, об этом я честно предупредила и свою бывшую клиентку и ее друга. Они особо и не возражали, поскольку объяснение с полицией все равно предстояло, так, почему бы не начать с моего общения с комиссаром, который, по крайней мере, является моим другом?

С Николь мы обменялись и телефонами, и адресами электронной почты. Хотя мы жили в разных странах, это не было препятствием к развитию и нашей дружбы, и нашей взаимопомощи. У меня нередко случались клиенты-американцы, да и корни некоторых загадочных клубков, которые мне приходилось распутывать, часто оказывались по ту сторону нашей на сегодня чисто символической границы. Теперь, похоже, я обретала партнеров, с которыми многие проблемы могли бы решаться значительно проще. Николь поведала мне о необычном увлечении своего патрона и о явлении, пока непонятном, но вполне, как утверждала Николь, работающем. Она его назвала «эффект Генри Тамона». Об этом я еще расскажу, поскольку этот самый эффект мне в последствии не раз удалось испытать на себе.

Еще оказалось, что Николь, как и я, записывает интересные случаи из их с Генри Тамоном практики. Конечно, речь идет не о делах их консалтинговой фирмы, а о тех загадках, которые им удалось разгадать, или с их помощью удалось разгадать их друзьям и клиентам. Николь обещала мне прислать эти рассказы, и я ждала исполнения этого обещания с нетерпением ревнивого начинающего автора.

Сомнительный подарок

Размышляя обо всем этом, я наводила порядок в своей, несколько осиротевшей и подзапущенной квартире. Потом приняла душ, выпила горячий черный кофе, чередуя его с охлажденным апельсиновым соком.

История госпожи Грант несколько подорвала мою уверенность в себе, но сейчас все встало на свои места. Я снова была готова к жизни, которую сама для себя выбрала.

Однако, если быть честной до конца, мне приходилось еще вести некоторую борьбу с собственной женской сущностью. Я никак не могла полностью избавиться от очевидного порока – зависти, которая невольно начинала меня донимать, едва я вспоминала свою недавнюю клиентку. Разумеется, я завидовала не ее успешности в бизнесе.

С той минуты, как я переступила порог своей квартиры, прошло не более пяти часов, когда раздался этот звонок.

– Алло, – проворковала я в трубку, поскольку была уверена, что это Дэвид.

– Я говорю с Мэриэл Адамс? – услышала я приятный женский голос.

– Да, это я.

– Извините, что беспокою вас дома, – мягко произнесла женщина, – но мне очень нужна ваша помощь и, я думаю, срочно.

– Может, лучше было бы поговорить об этом не по телефону, – заметила я.

– Мое имя Берта Майрис, я знаю, что оно вам хорошо знакомо, – это было неожиданностью, я даже не сразу сообразила, что ответить, но Берта продолжила, – нет, речь пойдет совсем не о том. Госпожа Фидона уже рассказала мне о своей ошибке, но тут произошло нечто, что заставило меня обратиться за помощью именно к вам. Однако, вы правы, об этом лучше не говорить по телефону. Вы не против, если я вышлю за вами машину?

– Не против, – согласилась я.

Через час я уже входила в очень приятную со вкусом оформленную комнату, выполнявшую, как видно, роль гостиной. Берта Майрис оказалась именно такой, какой я ее себе представляла. Внешне она была чем-то похожа на мою недавнюю клиентку, и это было понятно, поскольку мужчины редко в своем выборе подруг и любимых ищут разнообразия, скорее наоборот.

– Произошло событие, которое и непонятно и, как мне кажется, таит в себе какую-то угрозу, я пока не знаю, что все это означает, но именно это и страшно, – начала разговор Берта после того, как мы разместились в удобных креслах и сказали необходимые в пределах вежливости фразы.

– Что именно вас так озадачило? – я намеренно не стала употреблять слово «испугало»

– Сегодня по почте я получила неожиданный подарок, это были конфеты.

Берта встала, подошла к небольшой тумбочке в углу комнаты и, взяв лежащую на ней красочную коробку, принесла ее и отдала мне. Обычная коробка конфет, разве что чуть больше, чем те которые принято использовать для подарка.

– От кого? – спросила я.

– Была приложена записка, отпечатанная на компьютере вот она, – сказала госпожа Майрис, открывая коробку.

Записка оказалась под крышкой. Написано было всего несколько слов: «Прими от меня в знак примирения. Поль»

– И что вас так удивило? – спросила я, – что написано не рукой, а…

– Нет, это как раз нормально, похоже, мы все уже разучились писать, – усмехнулась Берта, – но Поль не мог мне это прислать! Все, что угодно, только не это!

– Объясните, – попросила я.

– Наш брак давно уже исчерпал себя, да мы и не пылали особой страстью друг к другу, тем не менее, мы прожили вместе несколько лет, мы хорошо знаем привычки друг друга. У нас нет причин для взаимной ненависти, или даже ярко выраженной неприязни.

– Понимаю, но причем здесь эти конфеты? – удивилась я.

– Поль знает, что я терпеть не могу подобные сладости, он знает, что у меня аллергия на шоколад. Ну, как он мог мне прислать грильяж в шоколаде?! Ведь эта записка, если бы она была от него, выглядела бы просто издевательски. Он не мог этого сделать, или я ничего не понимаю в людях!

– Нет, он действительно не мог, – уверенно поддержала ее точку зрения я, а затем спросила, – вы хотите, чтобы я нашла шутника, который послал Вам это?

– Не совсем так, хотя и это было бы неплохо. Но главное, я хотела бы знать, чем эти конфеты напичканы. Мне не хотелось бы самой обращаться в полицию, я могу это сделать только официально, у вас же есть свои возможности, не правда ли? Я все это готова оплатить.

– Конечно, я могу сделать анализ содержимого этих конфет в лаборатории, которая обслуживает частный сыск, разумеется, услуга платная. Хорошо, я забираю эти конфеты. Давайте вернемся к нашему разговору, когда получим результаты анализа. Но почему вы думаете, что вас хотели отравить?

– Я жду результатов. Поверить в покушение мне легче, – улыбнулась Берта.

Неожиданный поворот

На следующий день, я отправила со своим секретарем коробку конфет, полученную от Берты Майрис на исследование в лабораторию. Я понимала, что это исследование займет некоторое время, да и существовала очередь, хоть и не слишком большая. Агентств много, и лаборатория иногда попросту не успевает помочь всем настолько быстро, насколько этого хотят детективы. Тем более, что в частном сыске все всегда срочно.

В ожидании результатов я занялась своими архивами. Но разговор с Николь не выходил у меня из головы. Мне хотелось, как можно больше, узнать о моих американских коллегах, ну, или почти коллегах. Дело в том, что Николь и ее шеф все же в первую голову были программистами, а частным сыском, или точнее консультированием занимались от случая к случаю, но у них была уже и определенная известность и свои клиенты, даже в полиции, как говорила Николь. В общем, я с нетерпением ждала обещанных рассказов.

Слегка хлопнула входная дверь, и я поняла, что вернулся Ари. Действительно через пару минут он вошел в мой кабинет.

– Там сказали, что по телефону справку можно будет получить уже через час, а за распечаткой лучше зайти завтра утром, – доложил мой секретарь.

– Спасибо, Ари, сходи за ней, пожалуйста, завтра. Позвоню я сама.

– У нас клиент? – вдруг поинтересовался мой секретарь.

– Похоже, – ответила я, все еще не понимая, к чему он клонит.

– Тогда, возможно, моя старательность заслуживает некоторого поощрения, в виде небольшой премии?

– Понятно, ты опять был в казино? – начала догадываться я.

– Нет, но случились некоторые непредвиденные расходы.

– Хорошо, Ари, только ты сам определишь, какую сумму, мы можем выделить на твою премию, безболезненно для нашего бюджета.

– Я попробую, – осторожно согласился мой секретарь.

Таким образом, я вполне решила эту проблему, я знала, что процветание нашего бизнеса Ари ставит превыше всего остального.

Я позвонила в лабораторию, подождав, на всякий случай, еще пятнадцать минут сверх необходимого времени. Мне сообщили главное о результатах, которые можно будет посмотреть завтра утром в подробном изложении, в том числе с количественными показателями и химическими формулами.

Но именно это главное меня и озадачило. Оказалось, что никакого смертельного яда не было обнаружено. Но, кроме того, что и должно было бы находиться в подобных конфетах, в каждой содержалось некоторое количество снотворного. Причем, это снотворное было достаточно безобидным. И если бы Берта съела все эти сладости за один раз, что, согласитесь, маловероятно, даже если забыть о ее аллергии, то и в этом случае ей ровным счетом ничего не грозило бы, кроме чуть затянувшегося сна. Но зачем? Если это шутка, то, что в ней смешного? Если злой умысел, то к чему он должен привести? Если бы там обнаружили цианид, меня бы это меньше озадачило.

Я сразу же позвонила Берте. И мое сообщение ее тоже удивило.

– Снотворное? – воскликнула она, – но зачем? Кому это могло понадобиться?

– Это действительно странно, – ответила я, – у меня пока нет никаких версий, кроме весьма смутного подозрения. Поэтому попрошу вас сделать так, словно вы с удовольствием приняли этот гостинец, пусть коробка полежит распечатанной на вашем чайном столике, понятно, не эта со снотворным, а такая же. К счастью ничего уникального в ней нет, в любом супермаркете можно купить такую же.

– Я вас понимаю, хорошо. Вы думаете, что за этим последуют какие-то действия?

– Я уверена. И убедительно вас прошу держать меня на связи и ничего, понимаете? Ничего не предпринимайте, не сообщив предварительно мне.

– Вы думаете, что последует что-то очень серьезное?

– Уверена, что здесь продуманный замысел. Ошибка? Да. Но у нее наверняка найдется объяснение. Сейчас вы должны быть очень осторожны, пока мы не поймем, в чем заключается план вашего тайного недоброжелателя.

– Хорошо, спасибо, я буду с вами на связи.

Я положила трубку и задумалась. Действительно у меня было, основанное, скорее на интуиции, чем на фактах (их было пока слишком мало) чувство, что эти события – часть хорошо продуманного плана. Но почему? Наверняка тот, кто посылал эти конфеты, рассчитывал, что попадает в точку. Он получил, скорее всего, информацию, которая была ошибочной. Возможно, его обманули намеренно. А, возможно, просто вмешался его величество случай. Я чувствовала, что событий следует ждать очень скоро. Какой-то своей мысли я не успела найти место, она мелькнула и пропала, но осталось ощущение, что мне нужно срочно позвонить Дэвиду, что я сразу и сделала.

– Привет, Дэвид. Ты очень занят?

– Привет, да, есть чем заняться, но пока ничего такого, чего нельзя было бы на время отложить. А что случилось-то? – ответил мой друг вопросом на вопрос.

– Пока ничего, но есть одна странная ситуация. Может потребоваться твой автомобиль, разумеется, вместе с тобой.

– Ну, слава Богу, что и я на что-то сгожусь.

– Ты можешь ко мне подъехать?

– Домой, или в контору?

– Я сейчас у себя в конторе, и, если ты приедешь быстро, то я тебя подожду, а потом поедем ко мне.

– Уже выезжаю.

Звонок из Тотриджа

Дэвид заехал за мной через пятнадцать минут. Я не могла отделаться от ощущения, что мне нужно поспешить. Что-то вот-вот должно случиться. Но наступил вечер, а мои телефоны молчали.

Я рассказала Дэвиду о своей клиентке и ее проблеме. Как правило, я этого не делаю, но тут я предчувствовала, что мне очень понадобится его помощь, причем осмысленная помощь, а не просто сбор информации, в чем, конечно, мой друг был непревзойденным мастером.

И предчувствия меня не обманули, около восьми вечера позвонила Берта. Даже по первым звукам ее голоса можно было понять, что она очень встревожена.

– Извините, Мэриэл, что опять звоню в такое время, но вы сами сказали…

– Все нормально, Берта, лучше говорите, что случилось.

– Я получила скверное известие.

– Откуда?

– Из Тотриджа. Несчастье с моим отцом.

– Через десять минут мы будем у вас: я и мой друг Дэвид Сомс.

– Он журналист?

– Он, прежде всего, мой друг, и в вашем случае, нам без его помощи не обойтись. Не волнуйтесь, ни одной строчки, без нашего разрешения, в газеты не попадет.

– Хорошо, я вас жду.

Чем, видимо, отличается женское мышление от мужского, так это, прежде всего тем, что мужчина, разумеется, я говорю именно о тех мужчинах, которые мыслят, прежде чем принять решение всегда понимает достаточно четко, почему он принял именно это решение. Что касается женщин, вот тут я опираюсь именно на свой собственный опыт, то женщина принимает решение, а потом только понимает, что именно это решение и следовало принять.

Это я к тому, что в тот момент у меня не было четкого представления о том, почему я считала необходимым участие Дэвида именно в этом моем расследовании. И я даже и не пыталась задуматься над этим вопросом, но, тем не менее, оказалась права.

Через десять минут мы уже были у Берты. Она держалась неплохо, хотя было все же заметно, что ей это дается нелегко. Тут уже был не страх перед неизвестной, но весьма теоретической опасностью, случилось что-то вполне реальное.

– Я получила странную СМСку на свой сотовый. В ней сообщалось о том, что в Тотридже, в больнице, находится сейчас господин Элиот, что он в реанимации.

– Вы позвонили в больницу? – спросила я Берту.

– Конечно, – ответила она, – он действительно там и действительно в реанимации.

– Вам сказали, что с ним случилось?

– Да, отравление. В крови обнаружен морфин. Но доза оказалась не смертельной, если бы не его больное сердце… В общем сейчас есть надежда, но состояние очень тяжелое. Я должна туда поехать. Я только ждала вас, поскольку мы договорились.

– Но сейчас уже поздно. Хотя до Тотриджа не так уж далеко, однако, это по горной дороге. Вы собирались ехать на машине?

– Разумеется, хотя я действительно не слишком хороший водитель, но у нашего шофера сегодня выходной. Я хотела ему позвонить и попросить ввиду сложившихся обстоятельств, чтобы он все же отвез меня, но его жена сказала, что он… – она замялась, – он не в форме. Вообще он не пьет, но сегодня, как говорит Джейн, к нему вдруг нагрянул какой-то знакомый, кажется, школьный товарищ.

В этот момент, все предыдущие события перестали мне казаться бессмысленными, я вдруг поняла, в чем состоял план убийцы. А ведь, если бы не промах с выбором сладостей, это могло бы сработать. Разобраться в причинах в этом случае было бы очень сложно, если бы вообще кто-то стал разбираться.

– Вот что, теперь, когда все понятно с замыслом злоумышленника, нам остается подумать, как его можно вычислить. Но для этого нам действительно нужно ехать в Тотридж…

– Я пока не понимаю этого замысла, – возразила мне Берта, мне кажется, ее мысли были просто заняты другим. Все уже казалось таким очевидным.

– Это я могу вам и по дороге объяснить, если еще будет нужно, а пока, сколько вам нужно времени, чтобы собраться? Нас повезет в Тотридж мой друг, я же говорила, что нам без него будет сложно обойтись. Кстати, а почему вы не подумали о такси?

– Я подумала и даже позвонила в одну из фирм, но там мне сказали, что после восьми вечера в Тотридж ездит только маршрутное такси, по распоряжению министерства безопасности, чтобы не перегружать трассу в это время, ну это все же горная дорога. Все подконтрольные виды транспорта в это время сокращают перечень предоставляемых транспортных услуг. Папа тоже голосовал за это решение правительства.

– Ясно. Просто мне пока не приходилось натыкаться на действие этого распоряжения, – Ну так как?

– Да, я собственно, уже готова.

– Тогда в путь, – подвел итог нашему разговору Дэвид.

Мы выехали в сторону Тотриджа на машине моего друга, это был джип-вездеход, который мог проехать по любой дороге и в любую погоду, ведь для журналиста это важно. За рулем был прекрасный водитель. Ну, а если бы все было по другому?

– На какой машине вы бы выехали, если бы действовали без нас? – спросила я.

– На своей малолитражке, я всегда езжу на ней, когда у Дэйва выходной. – спокойно ответила Берта.

– А теперь представьте себе, что перед этой поездкой вы съели парочку конфет со снотворным, теперь добавьте сюда ваше волнение за здоровье отца и тот факт, что вы не слишком хорошо водите машину. У вас, конечно, были бы шансы доехать благополучно до места, но это было бы даже не пятьдесят на пятьдесят.

– Но тогда получается, что этот же человек мог отравить моего отца!

– Теоретически, хотя далеко не все тут достаточно хорошо стыкуется. Но то, что он знал о случившемся в Тотридже – несомненно. То, что он из окружения вашего отца – тоже понятно. Но не думаю, что все будет так уж просто. А вас разве не насторожило, что была послана именно СМСка?. Есть телефон, факс, компьютер… Из больницы, наверняка, скорее всего, позвонили бы.

– Да, я как-то не подумала об этом. Из больницы, скорее всего, позвонили маме, но почему она не позвонила мне?

– А вы, почему не позвонили ей?

– Я хотела с ней поговорить уже из Тотриджа, когда буду, по крайней мере, знать, как обстоят дела…

– А вы не думаете, что она могла поступить так же?

– Нет, она бы обязательно сначала позвонила мне.

В этот момент мы как раз и услышали сигнал телефона Берты. Звонила именно госпожа Элиот, ей только что сообщили из больницы Тотриджа то, что мы уже знали. Берта успокоила ее, как могла, и пообещала держать с ней связь, сообщать все, что она выяснит, и о том, как будет меняться ситуация.

Суть разговора Берты с ее матерью я ухватила, но особо не прислушивалась. Мне нужно было подумать. Прежде всего, важно было понять, что представляет собой тот, кто все это затеял. Было очевидно, что он не способен на прямое совершение убийства, иначе не выбрал бы такой ненадежный способ. Но, с другой стороны, если бы ему все удалось, он абсолютно ничем не рисковал. Даже, если бы в крови Берты было обнаружено снотворное, что, в принципе, маловероятно, то это вряд ли связали бы с конфетами. А если бы и связали, то решили бы, что конфеты послал Поль, а то, что он стал бы отрицать этот факт, вряд ли вызвало бы доверие. Правда, мелькнула еще одна мысль, я ее сразу превратила в вопрос.

– Послушайте, Берта, а вы не позвонили Полю? Ну, чтобы спросить про этот странный подарок?

– Как вы себе это представляете? Он от меня скрылся на острове с женщиной, а я ему звоню и спрашиваю, посылал ли он мне коробку конфет? Естественно, он не посылал, и что он будет думать?

– А если бы это был более удачный подарок, вы бы ему позвонили?

– Нет, да и вряд ли бы он на это рассчитывал, он меня знает достаточно хорошо.

– Похоже, есть еще некто, кто думает, что знает вас не хуже.

Версия комиссара Катлера

В Тотридже мы сразу поехали в больницу. Господин Элиот пока был без сознания, но его состояние, как говорили врачи, стабилизировалось. В сущности, он просто спал. Однако, мы понимали, что даже на следующий день, нам вряд ли удастся с ним поговорить.

Нас приятно удивило, что в больнице есть несколько гостевых комнат, и мы можем не искать себе места в гостинице. В сезон отпусков устроиться в приличном отеле довольно сложно.

Берта сказала, что побудет с отцом, а мы сразу отправились отдыхать. Было уже достаточно поздно, назавтра предстоял трудный день.

Комната была маленькая, но в ней было все необходимое. Да я и не думала, что мне придется ночевать здесь больше одной ночи. Так что, все сложилось более, чем нормально, если не считать самой проблемы, которая привела нас в это не слишком веселое место.

* * *

Утром, убедившись, что в больнице нам пока делать нечего, мы решили позавтракать в каком-нибудь ресторанчике. У меня мелькнула было мысль позвонить комиссару Катлеру, но я решила пока попробовать выяснить все, что получится, без помощи полиции.

Однако, не успели мы выйти на улицу, как рядом с нами затормозила полицейская машина и через пару мгновений мы услышали знакомый голос.

– Приветствую вас коллега, – поздоровался со мной Эрик Катлер, одновременно пожимая руку Дэвиду, – кто в этом деле ваш клиент, если не секрет?

– Не господин Элиот, – уклонилась я от прямого ответа.

– А мне вот предстоит заниматься этим покушением, если, конечно, не выяснится, что это был несчастный случай, или попытка самоубийства.

– А что, есть какие-то факты…

– Да, нет пока никаких фактов, кроме морфина в крови министра, но нужно держать в голове все возможности…

– А-аа, ну, это понятно, вы завтракали, комиссар? – спросила я, надеясь на отрицательный ответ. За столом мужчины иногда выдают и неожиданную информацию, и толковые мысли.

– Нет, пока не успел, – ответил Эрик Катлер.

– Тогда, быть может, продолжим разговор в каком-нибудь кафе?

– Замечательная мысль, – согласился комиссар, и мы отправились пешком к центральной площади.

Там есть кафе, которое нам с Дэвидом хорошо знакомо, так как мы в Тотридже пару раз отдыхали. Оно довольно популярно. Даже утром здесь было довольно много посетителей, которых ловко и с улыбкой обслуживала симпатичная кругленькая, но удивительно подвижная женщина лет сорока. Я не знаю, по каким приметам, но я подумала, что это жена хозяина кафе, с которым мы с Дэвидом однажды познакомились, когда были здесь примерно год назад. Несмотря на суету, в кафе было по-домашнему уютно. Нам повезло найти свободный столик.

– О, здравствуйте, комиссар. Рада видеть вас, – услышали мы звонкий и веселый возглас, и я поняла, что это кафе заприметили не только мы.

– Приветствую вас, Ева, – ответил комиссар, – что у вас есть вкусненького на завтрак?

– Советую заказать блинчики со сливками и ягодный салат.

Комиссар посмотрел по очереди на меня и Дэвида, мы кивнули, хотя я понимала, что блинчики со сливками – это слишком.

– С удовольствием воспользуемся вашим советом, – ответил Эрик Катлер Еве, – и еще кофе.

– Все было настолько вкусно, что на какое-то время я даже забыла о своих вопросах, но все же пришлось о них вспомнить.

– Так вы здесь, в связи с покушением на Барри Элиота, или есть и другие причины? – спросил комиссар, когда на столе появились чашки с кофе.

– Здесь мы, конечно, в связи с покушением, но это, не все, что нас интересует в Тотридже, – начала я осторожно открывать комиссару наши факты, разумеется, в расчете на его ответную откровенность.

– Как я понимаю, вам известно что-то еще, – дипломатично констатировал Эрик Катлер.

– Да, немного, но, боюсь, что мои факты не способны прояснить ситуацию. Скорее, даже наоборот.

– Ну, вы же знаете, что часто из такого положения мы с вами и начинаем совместные расследования, – не удержался от полушутливого замечания комиссар.

– Да, уж… – усмехнулась я.

– Хорошо, давайте сделаем ревизию всех фактов, которые у нас имеются: и у меня, и у вас, согласны?

– Конечно. Но начните вы, просто, я думаю, что именно ваших фактов не хватает нам, чтобы понять, что для нас сейчас является главным.

– Ладно, раз вы так считаете, то так и сделаем. Тем более, что у нас этих фактов пока так мало, что нечем даже порадовать прессу.

– Итак?

– Вчера вечером из больницы Тотриджа поступило сообщение в местное полицейское управление, что к ним доставлен пациент, находящийся без сознания, с симптомами сердечной недостаточности, однако у него в крови обнаружен морфин. Состояние больного не предполагает медицинское использование этого препарата. Кроме того, на теле пациента не обнаружено следов инъекций, отсюда можно предположить, что морфин попал в организм с пищей, или питьем, тем более, что человек был доставлен из ресторана, где ему и стало плохо. Когда выяснили личность больного, это сообщение было передано в центральное управление. На это время известно, что Элиот ужинал в ресторане отеля, в котором снимал номер, ужинал он в обществе приехавших с ним людей.

– Все, кто с ним был, я полагаю, сейчас еще здесь? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Да, все они, конечно, были допрошены местным комиссаром, но, я думаю, что и нам имеет смысл поговорить с ними, вдруг всплывут какие-нибудь важные детали?

– Да, это было бы очень неплохо, – согласилась я.

– Ну, пока могу только добавить, что министр здесь был не по служебным делам, он пригласил сюда своих бывших партнеров по бизнесу. Сам он, как и требует от него закон, от дел давно отошел. Но в компании иногда прибегают к его консультациям. Впрочем, в этот раз он позвонил каждому из собравшихся и сам просил о встрече, говорил, что ему нужно посоветоваться, и что это касается его семьи. Мы думаем, что это как-то связано с предполагаемым разводом его дочери.

– Возможно, и так, но его бывший бизнес, насколько мне известно, никак не связан с тем, чем занимается Поль Майрис.

– Нет, не связан, однако, в его семье вроде ничего больше не произошло. Во всяком случае, поговорить собравшиеся за столиком в ресторане люди не успели. Поэтому каждый из них вполне может сказать, что ничего не знает о цели этой встречи.

– Тут нам, похоже, придется ждать, пока Барри Элиот сможет сам что-то сказать. Что известно о самом ужине: что ели, пили, кто обслуживал их столик?

– Ели все одно и то же, а вот пили… Все кроме министра пили кофе, у Элиота больное сердце, для него вместо кофе сделали травяной чай. У нас есть подозрение, что именно в этот чай был добавлен морфин.

– А что показала экспертиза? Ведь чай можно было проверить?

– Да, говорят, что так и не смогли найти чашку с остатками чая. Чашки из-под кофе все стояли на столе, а вот чашки из-под чая не было.

– Это уже более, чем интересно, а кто готовил этот чай? Кто подавал?

– Готовил один из поваров, Марсель Довуа. Подается это питье в специальной керамической чашке с крышечкой, чтобы сохранить особый аромат. Марсель все приготовил и поставил на поднос, стоящий на специальном столике для официантов. Но никто из официантов не признается в том, что он подавал этот чай к столу. Обслуживал этот столик Стив Маркус, опытный официант, работающий в этом ресторане уже пять лет. Он видел, что чай уже готов и собирался его отнести. В это время он шел с чистыми салфетками, которые попросили принести именно за этот столик. Отнес салфетки и вернулся за чаем, а его уже не было на месте.

– Это его не удивило?

– Конечно, удивило, но было много работы, а потом началась суматоха.

– Хорошо бы побеседовать еще раз с этими двумя.

– Это вполне можно устроить.

– Да, неплохо бы разобраться с СМС-сообщением, которое получила дочь Элиота..

– СМС? – удивился комиссар.

– Да, – пришло мое время делиться информацией, – именно, сообщение пришло на мобильник Берты Майрис, в нем говорилось о том, что ее отец сейчас находится в больнице.

– Странно. Ведь существует столько других способов связи.

– Но если вы позвоните по телефону, вам нужно объяснить, кто вы, зачем звоните. Не всякий, замышляя подлое убийство, способен спокойно поговорить с будущей жертвой, – высказала я предположение хоть как-то объясняющее этот странный ход событий.

– О каком убийстве вы говорите?

После этого вопроса мне ничего не оставалось, как только рассказать все, что мы уже знали.

– Но тогда этого парня срочно нужно найти, похоже, он кое-что может сообщить нам и о покушение на Барри Элиота.

– Почему парня? – решила уточнить я, поскольку мне не было очевидно, что преступник обязательно мужчина.

– Ну, вы сказали об убийстве, впрочем, вы правы, в этом деле вполне может быть и женский след.

– Вот видите, тогда эти два случая могут оказаться и не связанными между собой. Ведь на этом ужине не было женщин? И еще, если у кого-то был морфин, зачем ему затевать такое сложное преступление, когда все можно сделать значительно проще. Берта тоже иногда бывает в ресторанах, да и есть масса разных возможностей для того, чтобы подмешать ей куда-нибудь яд. Ведь нашел же он возможность проделать это с Элиотом, а это было значительно сложнее, как мне кажется, – с сомнением произнесла я.

– Но вы ведь сами сказали, что этот мерзавец не способен на прямое убийство, -возразил мне комиссар.

– Но опять же случай с министром этому моему утверждению явно противоречит, ведь, судя по всему, здесь было задумано именно прямое убийство, – высказала я еще один довод против версии комиссара.

– Ну, это психология, а есть неоспоримый факт.

– Факт? Что вы имеете в виду? – спросил Дэвид, опередив, на сей раз, меня.

– Обратите внимание на время отправки СМС – сообщения, оно было отправлено до того времени, как министру стало плохо в ресторане. Вы сказали, что отправились к госпоже Майер в 21-30. А министру стало плохо в 21-40. На точное время обратили внимание двое: повар и один из сидящих за столом, он бывший полицейский.

– А повар почему? – удивилась я.

– Когда начался переполох, он, естественно, побежал к месту происшествия, но на ходу машинально посмотрел на часы, чтобы убедиться, что у него есть время, до того момента, когда из духовки нужно достать запеканку.

– Понятно, значит время, можно сказать, зафиксировано точно.

– С очень большой степенью вероятности, – подтвердил комиссар.

– Тогда я вынуждена с вами согласиться, хотя все это выглядит очень странно. Надо выяснить с какого аппарата было послано сообщение.

Бывшие партнеры Барри Элиота

– Теперь предлагаю отправиться в отель «Аэртон», – предложил комиссар, – чтобы побеседовать с господами, которые приехали в Тотридж для встречи с министром Элиотом.

– Это далеко? – спросила я, так как машина Дэвида осталась в гараже больницы, да и комиссар отпустил свой джип.

– Если вы о машине, то я сейчас ее вызову, – ответил Эрик Катлер, – это в Северном районе, пешком далековато.

Машина подъехала в считанные минуты, Тотридж все же очень небольшой город, через четверть часа мы уже входили в величественный вестибюль «Аэртона», самого дорогого отеля в этом городе.

Администратор выделил комиссару для разговора со свидетелями свой кабинет. Это была большая и удобно обставленная комната. Здесь был солидный письменный стол, очень похожий на тот, который мы привыкли видеть в кабинете Эрика Катлера. Поэтому мы привычно устроились вокруг этого стола, поставив еще одно кресло для того, кого собирались приглашать для беседы. Именно беседы, поскольку на этой стадии у нас еще не было того свидетеля, чьи слова могли уже считаться показаниями. Пока мы пытались разобраться.

Сначала мы попросили комиссара рассказать нам все, что ему уже известно о людях, с которыми нам предстояло разговаривать.

На том злополучном ужине кроме Барри Элиота присутствовало еще трое мужчин. Все они были примерно того же возраста, что и министр. Это были члены совета директоров туристической фирмы «Эдем» Фирма хорошо известная и процветающая.

Стэн Уиллис – генеральный директор фирмы, бывший военный летчик. Оставив авиацию, окончил университет, изучал историю экономических систем, в фирме сделал карьеру не только благодаря приобретению солидного пакета акций, но и благодаря своим несомненным организаторским способностям, умению подбирать окружение, ладить с людьми, ценить нетривиальные и толковые идеи. Женат, в браке счастлив, детей нет.

Уильям Тейлор – коммерческий директор, в фирме десять лет, до этого жил и работал в США, незаменим при разработках стратегических планов, автор нескольких удачных идей по проведению рекламных кампаний. Человек общительный, спортивный, слывет большим ценителем женской красоты, однако выбрать единственную женщину, видимо, не сумел. Был женат, но развелся еще пятнадцать лет назад, и этот опыт больше не повторял.

Фернан Талер – бывший полицейский инспектор. Прослужил в полиции десять лет, потом работал детективом в страховой компании. В фирме занимает достаточно странную должность. Формально считается юридическим консультантом, это при наличии юридического отдела, укомплектованного высококлассным юристами. Но ни один сотрудник не принимается на работу в «Эдем» без одобрения Талера.

Вот то, что мы знали на момент, когда в кабинет вошел господин Уиллис. Он был высок, массивен, если так можно выразиться. Его нельзя было назвать толстым, а вот слово «массивен» мне представлялось очень точным. Широкие плечи, мощная грудь, казалось, пиджак едва сдерживал все это в единой форме. Голова его тоже была большой, густые седые волосы, глубоко посаженные глаза. Все черты его лица были крупными, но гармоничными, вообще чувствовалась какая-то монолитность во всем его внушительном облике. Возможно, именно из-за своей внешности он выглядел совершенно спокойным. Хотя жесткий контроль над проявлением эмоций вполне мог быть особенностью его характера.

– Не знаю, комиссар, чем могу еще помочь, – обратился Стэн Уиллис к Эрику Катлеру, устроившись в кресле, – но вам виднее, спрашивайте. Готов ответить на все ваши вопросы.

– Спасибо, господин Уиллис, за понимание, – начал разговор комиссар, – заранее прошу прощения, если какие-то вопросы совпадут с теми, что вам уже задавал инспектор, проводивший предварительное расследование обстоятельств покушения на господина Элиота.

– А почему вы считаете, что это было покушение? Насколько я понимаю, с Барри еще не удалось поговорить.

– Что вы имеете в виду?

– Может, он принимал морфин в качестве обезболивающего, просто по ошибке превысил дозу, например?

– Нет, врачи не нашли у него такого заболевания, которое бы давало повод так думать.

– Ну, тогда будем исходить из вашей постановки вопроса, хотя кому это было нужно? И зачем?

– Давайте начнем, с зачем? Вам что-нибудь известно о том, что стало причиной вашего приглашения на эту встречу?

– Когда Барри просил меня приехать, он мне сказал, что ему нужен дружеский совет, а, возможно, и некоторая поддержка. Поскольку он также упоминал о сложном положении, в котором сейчас оказалась Берта, то я сделал вывод, что он хочет поговорить именно о ней.

– А чем вы лично можете помочь его дочери? – удивился комиссар.

– В ее личных проблемах? Ничем. Но я думаю, что для такой женщины как Берта, лучшее лекарство от сердечных ран – это работа. Предполагаю, что он хотел у нас узнать, не найдется ли в фирме вакансии для его дочери.

– Но разговора за столом об этом не было?

– Мы еще не начинали делового разговора, да и не собирались обсуждать свои дела в ресторане.

– А как вы думаете, господин Элиот обсудил этот вопрос предварительно со своей дочерью? – спросила я, наконец, ухватив ту мысль, которая уже давно пыталась пробиться в мои пока спутанные и неясные размышления и догадки.

– Ну, это лучше спросить у самой Берты, но не думаю, что он стал бы что-то затевать, не узнав ее мнение.

– Понятно, – продолжил разговор комиссар, – еще один вопрос, вы видели, как господин Элиот пил свой чай, может, обратили внимание на того, кто его принес, или заметили какие-нибудь странности…

– Я только знаю, что чай этот принесли уже после кофе, а странности? Да, прибежал официант, как раз, после того как принесли кофе и зачем-то заменил салфетки на нашем столике.

– Разве вы об этом не просили?

– Конечно, нет! Зачем?

Мы переглянулись с комиссаром. Деталь была важной, мы начинали понимать, как все было проделано, но оставался главный вопрос – кто?

* * *

Уильям Тейлор был высок и строен, однако после Стэна Уиллиса он казался почти хрупким. Одет он был безукоризненно. Темно-серый костюм полуспортивного покроя, бледно-голубая рубашка, слегка старомодный галстук в тон пиджаку. У него было приятное моложавое лицо, главной отличительной чертой которого была затаившаяся улыбка во взгляде удивительно выразительных глаз. Во всяком случае, мне подумалось, что для выражения чувств ему не нужны были слова. Настроен он был явно иронично, особенно когда бросил быстрый и цепкий взгляд в мою сторону.

– Извините, господин Тейлор, что пришлось вас задержать, – начал комиссар с фразы, которая показала, что наши с Эриком Катлером впечатления о вошедшем в кабинет господине существенно совпадали, – но таковы обстоятельства, диктующие нам необходимость некоторых не слишком приятных действий.

– Я понимаю вас, комиссар, и готов ответить на ваши вопросы, но мне непонятно присутствие представителей прессы…

– В настоящее время здесь нет представителей прессы, – спокойно возразил Эрик Катлер, – господин Сомс участвует не первый раз в расследовании, которое ведет Мэриэл Адамс, а она здесь представляет интересы дочери господина Элиота.

– Мэриэл Адамс? – в глазах Тейлора, обратившего свой взгляд на меня, вспыхнул интерес, – рад познакомиться, приятно удивлен тем фактом, что вы так молоды и красивы.

– Надеюсь, – ответила я, это не воспринимается вами как недостаток в плане моей детективной практики.

– Что вы? Только удивление, о ваших успехах наслышан.

– Давайте тогда перейдем к делу, – поспешила я закончить эту несколько затянувшуюся и бесполезную часть нашего разговора.

– Нет никаких возражений, – согласился Тейлор, но тон его все так же был полон иронии.

– Скажите, вы видели, кто принес чай господину Элиоту? – перешел комиссар сразу к главному вопросу, и был прав, не думаю, что нам удалось бы вызвать Уильяма Тейлора на какие-нибудь рассуждения.

– К сожалению, не обратил внимания, – на сей раз вполне серьезно ответил Тейлор.

– Не заметили ли вы каких-нибудь странностей во время этого ужина.

– Мне показался странным сам этот ужин и место его проведения, а вот все остальное… Нет, пожалуй, обычный ужин в ресторане дорогого отеля.

– Вы считаете, что Тотридж – неподходящее место для разговора, который планировал господин Элиот?

– Насколько мне известно, провести это импровизированное совещание здесь предложил не Элиот, он хотел пригласить нас к себе. Сначала он позвонил мне именно с таким приглашением.

– Кто же предложил перенести встречу сюда? – спросила я.

– Насколько я понял, Стэн. Но не спрашивайте меня, почему, сам теряюсь в догадках. Впрочем, вам проще задать этот вопрос ему.

– Да, – согласился комиссар, – насколько я понимаю, вам нечего добавить?

– Во всяком случае, сейчас я, пожалуй, самый бесполезный из ваших свидетелей.

* * *

Господин Талер выглядел старше остальных, он вообще, во всяком случае, внешне, плохо вписывался в эту компанию. Одет он был очень демократично: джинсы и белая свободная рубашка. Небольшого роста, худощавый, смуглый, густые темные волосы коротко подстрижены, лицо гладко выбрито, но кажется каким-то болезненным, возможно из-за цвета кожи, или из-за хмурого напряженного взгляда. Заговорил он первым, не дожидаясь наших вопросов.

– К сожалению, меня не было за столом, когда принесли этот чертов чай, – почти сердито сказал он, – я выходил подышать. В ресторане было людно и душно, а я всегда неважно себя чувствую в Тотридже. Неудобно было отказать Барри, но я здесь стараюсь не появляться. Предпочитаю не покидать без надобности Сент-Ривер.

– Вы знали, что назначить встречу именно здесь предложил господину Элиоту Стэн Уиллис? – спросил комиссар.

– Нет, это вам Стэн так сказал? – искренне удивился Фернан Талер.

– Нет, это предположил господин Тейлор, – ответил Эрик Катлер, господин Элиот звонил ему по поводу этой встречи дважды, и в первый раз, как утверждает господин Тейлор, он пригласил его к себе домой.

– Все может быть, а вы спрашивали Стэна, зачем ему это было нужно?

– Нет, когда мы с ним беседовали, мы еще не знали этого факта, а сам он об этом нам ничего не говорил.

– Да… Не завидую вам, комиссар, дело странное и неприятное, как, впрочем, любое преступление. Главное, что совсем неясен мотив. Элиот – фигура, стоящая и вне денежных потоков, и вне политической игры, это в качестве министра. Что касается его личных финансовых и прочих дел, то и тут не просматривается никаких причин для подобного происшествия. Его наследники вполне благополучны в финансовом отношении. Старина Барри никому из своих домочадцев не мешает жить, как кому хочется. Нет, решительно не вижу мотивов для подобной глупости! Особенно обидно, что я не успел взять под контроль чашку, в которой был чай, понятно, что в первые мгновения все бросились к Барри, а потом эта чашка как сквозь землю провалилась!

– Вы правы, – согласился Эрик Катлер, – с мотивом сложно.

Ресторан отеля «Аэртон»

– Что, если нам сейчас посмотреть место происшествия и там же поговорить с людьми, которые обслуживали этот ужин? – предложила я.

– Пожалуй, – согласился Катлер.

О своем решении мы сказали администратору, и он провел нас в зал ресторана. Там нас встретил метрдотель. Звали его Дональд Харрис. Он показал нам столик, за которым в тот вечер ужинал Барри Элиот со своими друзьями. Столик располагался у окна, достаточно далеко от небольшой эстрады, где по вечерам играли музыканты. Здесь было удобно ужинать, можно было относительно свободно разговаривать, по крайней мере, не напрягая голосовые связки. Но обслуживать этот столик было не очень удобно, так подумалось мне, когда я рассматривала полупустой сейчас зал ресторана. Мне показалось, что мебели на этой площади была слишком много. Я представила, как выглядит этот зал, когда он заполнен посетителями. Перемещаться между столиками с тяжелыми подносами, наверное, очень непросто. Я высказала свою мысль вслух, на что господин Харрис заметил:

– Официант – не такая уж простая профессия, нужна определенная сноровка, знание системы, умение безукоризненно владеть своим телом, если хотите, эта профессия сродни мастерству жонглера, или фокусника.

– Можно ли из этого заключить, – спросил комиссар, – что вечером, когда работать особенно сложно, в зале работают только опытные официанты?

– Да, если говорить об обслуживании столиков с посетителями, но помимо этого, нужно убирать со столов, следить за тем, чтобы на столах было все необходимое, вовремя устранять последствия разных непредвиденных ситуаций. В сезон, кроме официантов и работников зала мы набираем восемь-десять помощников. Их задача – быть на подхвате и выполнять все, что говорят работающие в зале постоянные работники. Как правило, в это время у нас подрабатывают студенты, какая-то часть из них относительно постоянно, но, разумеется, всегда есть два-три новеньких.

– Можно нам поговорить с поваром, который готовил чай для господина Элиота и с официантом, который обслуживал его столик?

– С поваром вы можете поговорить прямо сейчас, а Стив, официант, придет минут через двадцать.

– Хорошо, пригласите, пожалуйста, господина Довуа, и где бы нам расположиться, чтобы никому не мешать?

– Пройдите ко мне в кабинет, – Харрис показал рукой на дверь, которую мы заметили в коридорчике, ведущем в кухню, – а Марселя я сейчас позову.

Марсель Довуа представлял собою весьма красочное зрелище, словно повар, сошедший с рекламной открытки. Высокий круглолицый, белый колпак неизвестно как держался на темных курчавых волосах. Щеки его покрывал яркий румянец, но это, видимо, потому, что он только что отошел от раскаленной плиты.

– Да, я все рассказал уже, что мне еще добавить? – несколько нервно спросил он.

– Мы не задержим вас, – мягко сказал комиссар, – всего один вопрос: вы не заметили, кто взял поднос с чаем для господина Элиота.

– Нет, я в это время был у духовки, а оттуда стол, на котором стоял поднос, не видно.

– Вы не заметили ничего странного в этот вечер? Даже если это какая-нибудь незначительная мелочь…

– Да, мне, собственно, некогда что-то замечать, во всяком случае, сейчас мне не кажется, что было что-то не так…

– Хорошо, спасибо вам, Марсель, вы можете идти.

Стива Маркуса нам почти не пришлось ждать. Не думала, что с такой фигурой и столь небольшим ростом можно работать официантом, как он справляется? Если бы нужно было описать его одним словом, то это было бы слово «круглый». Круглая почти лысая голова, круглый живот, даже кисти его рук казались круглыми. Не знаю, какое нужно воображение, чтобы представить себе этого человечка, снующим в переполненном зале ресторана с тяжелым заставленным тарелками подносом, разве что, он носит подносы на голове. Но, тем не менее, как выяснилось, в этой должности он служил уже семь лет и вполне справлялся.

Маркус повторил все, что нам было уже известно, причем сделал это явно охотно и с вдохновением, после чего мы задали вопрос, который на этот момент считали главным.

– Скажите, Стив, – прервал Эрик Катлер его чуть ли ни на полуслове, – кто вам сказал, что на столе, за которым ужинал господин Элиот, нужно сменить салфетки?

– Постойте, – задумался Маркус, – я принес кофе, и направился на кухню, а вдогонку кто-то из тех, кто сидел за столиком, крикнул, что все салфетки грязные.

– Вы уверены, что крикнул человек, сидящий именно за этим столиком? – спросил комиссар.

– Ну, на сто процентов я не поручусь, но если бы я ошибся, то это сразу бы выяснилось…

– А салфетки действительно были грязные?

– Конечно, нет, но такие придирки бывают довольно часто, мы не вникаем, клиент всегда прав. Заменяем, и все.

Картина преступления постепенно прояснилась, но проделать все это, не привлекая к себе внимания, мог лишь тот, кто работал в ресторане и был одет, соответственно, как официант. А в зале были и те молодые люди, которые подрабатывали здесь временно.

– Господин Маркус, – вмешалась я в разговор, – как вы думаете, вас удивило бы, если бы среди работающих в зале официантов и их помощников, появился лишний человек?

– Знаете, в той суматохе, которая царит во время ужина, вряд ли.

Да, это был, видимо ловкий парень, не думаю, что нам так уж легко будет его поймать. Комиссар поручил одному из инспекторов сделать фотографии всех, кто работал в ресторане. Пока инспектор, Пит Рассел, выполнял это задание, мы решили съездить в больницу, для того чтобы там, на месте, узнать как дела у Элиота и поговорить с Бертой.

* * *

В больнице нас ждала неплохая новость. Барри Элиот открыл глаза, он был еще слаб, но вполне мог говорить, врач разрешил комиссару навестить его, но предупредил, что разговор может продолжаться не более четверти часа. Поскольку войти к Элиоту разрешили только комиссару, я решила пока поговорить со своей клиенткой. Берта, казалось, даже обрадовалась моему приходу. Впрочем, ее радость, возможно, относилась вовсе не ко мне.

Я рассказала ей все, что нам удалось выяснить.

– Возможно, вы что-то можете добавить? – спросила я.

– Не знаю даже… Все это так странно. Кому понадобилось все это затевать? Да, и зачем?

– Когда вы встречались в последний раз с вашим отцом, понятно, я имею в виду до этого события?

– Я приходила к нему поговорить, это было примерно за неделю до… И, кстати, это было еще до выходки Поля.

– О чем вы говорили? Или это тайна?

– Теперь уже не тайна. Я тогда думала о разводе и о том, чем буду заниматься, когда получу свободу. Я хотела посоветоваться с отцом. У меня было несколько соображений.

– Какого плана?

– Знаете, я ведь училась, не такая уж я дура, просто, видимо, должно прийти время…

– Я вас понимаю, так о чем все же был разговор?

– Я хотела, чтобы он поговорил со своими бывшими партнерами по бизнесу, мне хотелось попробовать реализовать кое-какие свои идеи, – она явно смутилась, и щеки ее порозовели, – ну, почему я не могу воспользоваться тем, что мой отец работал в этой фирме? Мне ведь не семнадцать лет. Я кое-что понимаю и в жизни, и в бизнесе. Образование у меня вполне приличное. Я ведь не просила бы даже должность с зарплатой. Мне хотелось попробовать себя в деле!

– Где вы говорили с отцом? В министерстве? Или в его доме?

– Сначала в министерстве, а потом мы вместе поехали домой. К нему домой, разумеется.

– Ваш разговор в министерстве мог кто-нибудь слышать?

– В кабинете мы были вдвоем, но это ведь не секретные переговоры, кому это могло быть интересно? Могла, например, слышать наш разговор Джоли, это секретарша отца.

– Вы хорошо ее знаете? Я имею в виду, знаете ли вы о ней что-то, кроме того, что она секретарша вашего отца?

– Немного, иногда мы болтаем, когда мне приходится подождать отца в приемной. Я знаю, что она живет с матерью, что у них собственный коттедж в Сент-Стоуне, что она любит сладости и ужасно страдает из-за необходимости соблюдать диету, что у нее есть молодой человек, который живет в Тотридже, но часто бывает в Сент-Ривере по служебным делам, и тогда они обязательно вместе обедают.

– А она не говорила, где работает этот молодой человек?

– Нет, хотя, возможно, я просто не запомнила.

– Вы уже знаете, зачем ваш отец приехал сюда? – переключила я разговор на тему, более близкую к тому ради чего я сама оказалась в Тотридже.

– Да, как раз обо мне он и хотел поговорить, но место выбрано как-то… В общем, обо всем этом вполне можно было бы поговорить и в Сент-Ривере. Отец сказал, что потом мне все объяснит. Ему действительно еще трудно подолгу говорить. Он быстро устает.

– Скажите, а вы не могли бы организовать для меня возможность поговорить с теми, кто живет в доме вашего отца?

– Это очень просто, я позвоню маме, и она все устроит. Позвонить?

– Да, я могла бы приехать туда уже завтра. Думаю, что сегодня мы здесь все закончим.

– Хорошо, сейчас позвоню.

Если бы меня в тот момент спросили, что руководит моими действиями, о чем это я вдруг догадалась, я вряд ли смогла бы дать достаточно внятный ответ. Было ощущение, что сейчас я получила какую-то очень важную информацию, что ее нужно додумать и дополнить фактами, но не более того. Кроме того, мелькнула мысль о том, что факты, которые мы получили в отеле, ничем существенным пока не дополнятся. И еще, мне было очень жаль, что я не могу сейчас поговорить с Барри Элиотом. Но тот вопрос, который меня особенно волновал, в конце концов, может задать своему отцу и Берта.

– Берта, вы ведь будете говорить еще с отцом, не правда ли?

– Да, и надеюсь не один раз, ему уже становится лучше, и доктор говорит, что это улучшение носит вполне стабильный характер.

– Спросите его, пожалуйста, кто предложил провести встречу здесь, и почему?

– Вы считаете это важным? – спросила Берта, и в голосе ее прозвучало удивление.

– А вы – нет? – ответила я вопросом на вопрос.

– Не знаю, какие аргументы подталкивают вас к этому вопросу, ведь в Тотридже есть филиал фирмы «Эдем». Кроме того, именно этот филиал наиболее интересен для меня, здесь давно уже не было ничего нового.

– У этого есть причины?

– Как сказать… Филиалом руководит Виллис Гровер, он сторонник консервативных форм ведения дела, это не глупое упрямство – это вполне понятный расчет. Перемены ведь не всегда ведут к улучшению дел. Но именно здесь можно попробовать некоторые новые формы работы с клиентами, я могла бы этим заняться.

– И Гровер не станет против этого возражать?

– Через месяц он уходит в отставку, он уже об этом объявил руководству фирмы.

– Вот как? Вы хотели бы получить его должность?

– Что вы? Нет, конечно, но тот, кто возглавит этот филиал, возможно, не станет возражать против сотрудничества со мной, мои идеи, могут ему прийтись по вкусу…

– А что преемник еще не определился?

– И да, и нет. Я думаю, что, понимая, о чем пойдет речь, господин Уиллис хотел заодно решить обе эти проблемы. То, есть он хотел поговорить с возможным преемником Гровера и решить вопрос о возможности моей работы в этом филиале.

– Значит, инициатива проведения здесь этой встречи исходила от Стэна Уиллиса?

– Я не могу быть абсолютно уверенной, но я так думаю. Я уточню у папы, если это важно.

– Уточните. Да, кстати, друг секретарши вашего отца работает не в «Эдеме»?

– Не знаю, как-то не было повода об этом спросить. Но тоже могу спросить папу, возможно, он знает. Вы уже что-то поняли?

– Похоже, но не хватает несколько фактов, и непонятно, зачем нужно было травить вашего отца…

– Да, уж… Ладно, давайте, я позвоню маме.

– Звоните.

Пока я разговаривала с Бертой, Дэвид подготовил машину к обратной дороге, словно он чувствовал, что у меня на уме. Комиссар Катлер тоже закончил свой визит к Элиоту. Ничего сенсационного узнать ему не удалось. Да, собственно ничего и не ожидалось.

Перед тем как выехать в Сент-Ривер, мы заехали в местное полицейское управление.

Все мои догадки и предположения пока не подкреплялись доказательствами. Странным я по-прежнему считала покушение на Барри Элиота. Мы с Дэвидом отправились назад в Сент-Ривер, а комиссар пока оставался в Тотридже, поскольку он занимался только покушением на министра. Но я обещала обязательно сообщить ему все, что мне удастся узнать, поскольку мы, по-прежнему, связывали эти два происшествия: покушение на Элиота и возможное покушение на его дочь.

Разговор с Эстер Карьоне

В Сент-Ривере мы сразу поехали в дом Барри Элиота, где меня уже ждала его жена после телефонного разговора с дочерью. Правда, Дэвид не пошел со мной, а поехал в редакцию. Мы договорились, что встретимся у меня, когда оба освободимся.

Мирьям Элиот была высокой и очень худой, от этого она чуть сутулилась, впрочем, не знаю, чем подобный эффект объяснить, но это ей шло, как-то вписывалось в ее образ. Мне даже показалось, что она специально отрепетировала такую осанку.

– Вы знаете, в доме у нас живет не так уж много народу. Сейчас все предпочитают отдельное жилье: и дети, и слуги, – сказала госпожа Элиот, выслушав мою просьбу, – кроме нас с Барри, здесь живет повар Франс Миллер, но он практически весь день бывает на кухне, вряд ли он что-то может знать, наш шофер и механик Ганс Фишер и старая Эстер. Вот, пожалуй, и все, приходит еще девушка, она занимается уборкой, но она приходит очень рано. Ее впускает Эстер, она же следит за ее работой и пару раз в неделю приходит садовник, но он в доме практически не бывает, за его работой тоже наблюдает Эстер. Да, еще на пару часов в день приходит девушка, которая помогает на кухне.

– Эстер у вас выполняет обязанности экономки, или как это теперь называется? – спросила я.

– Да, нет. Никакой определенной должности старушка Эстер не занимает. Это просто моя старая нянюшка, она жила с нами еще в доме моих родителей, там она действительно полностью управляла всем хозяйством, после того, как выросли мои младшие братья, а потом… Знаете, я так к ней привыкла, что не представляю без нее свой дом, где бы я не жила. Я рано осталась без матери, может, в этом все дело.

– Понятно, – улыбнулась я, – а можно мне с ней поговорить?

– Конечно, она будет очень рада. Идемте, я вас к ней провожу.

Эстер Карьоне была внешне полной противоположностью своей хозяйке небольшого роста, довольно плотного телосложения, с добродушным улыбчивым лицом. При этом она держалась почти величественно и явно любила поговорить.

– Как изменилось все в этом мире, – воскликнула она, когда я представилась, – такая молодая и красивая девушка ловит жуликов и убийц!

– Ну, не так часто мне приходится сталкиваться с убийцами, – возразила я.

– Слава Богу, – улыбнулась старушка, – а что же случилось здесь такого, о чем я не знаю? Ведь вы не просто так пришли поболтать со старой Эстер?

– Ну, честно говоря, у меня есть к вам пара вопросов, хотя не могу сказать, что они обязательно связаны с преступлением, просто есть несколько необычных событий, в которых мы пытаемся разобраться.

– Ну, давайте я напою вас чаем, а вы мне зададите свои вопросы.

Я невольно огляделась вокруг, так как не очень понимала, где же она собирается готовить чай, но все оказалось значительно проще. Она позвонила по телефону, и вскоре чай нам привезла на старинном чайном столике на колесиках молоденькая девушка, видимо, та, что приходит помогать на кухне.

– Скажите, Эстер, на прошлой неделе, или, может, чуть пораньше никто не приходил в дом в отсутствие хозяев? Возможно, спрашивал господина Элиота, а…

– Нет, Барри никто не спрашивал, к нему вообще никто и никогда не приходит вот так ни с того ни с сего! Приходил очень приятный молодой человек, который искал малышку Берту. Я так удивилась. Но он, оказывается, не виделся с ней много лет, даже не знал, что она замужем. Очень расстроился, когда узнал об этом.

– Странно, женщины в таком возрасте, чаще всего, уже замужем, вам не кажется?

– Да, вы правы, но мужчины так самонадеянны и так мало ценят время. Впрочем, я ему намекнула, что милая Берта не так уж дорожит своим браком…

– Вы так считаете?

– А что тут считать? Я ведь не слепая! Правда, люди они воспитанные, никаких публичных сцен, Боже упаси. Но мне-то все видно. Этот ее Поль почти сюда и не приходил в последние пару лет. А и приходил, так не надолго, приедет на своей машине, а Берта на своей. Он обязательно вскоре уедет, а Берта иногда у родителей и неделями гостила. Ну, этот, который ее разыскивал, очень переживал. Говорил, как ему хочется ее увидеть хотя бы, спрашивал у меня, что ей лучше подарить.

– Это не вы посоветовали ему подарить шоколадные конфеты? – прямо спросила я, почти уже уверенная в ответе.

– Так вы о нем меня, видать, и расспрашиваете! – догадалась Эстер.

– Возможно. Так как насчет конфет?

– Да, я и посоветовала, только, пожалуй, я его подвела.

– Почему?

– Да, я ему сказала, что она любит шоколад, вернее даже грильяж в шоколаде, а это ведь не она, а моя милая Мириам – любительница этих конфет, а вот Берта, даже и не знаю, ест ли их, но это ведь мелочь, правда?

– Конечно, – заверила я старушку, – а больше никто не приходил?

– Да, нет, не помню, может мимо меня прошел, если, например созвонился с Мириам, или Барри… Когда они дома, я сейчас уж не очень слежу, могла и задремать…

Этот разговор внес некоторую ясность в вопросе о загадочном подарке.

Оставалось, тем не менее, непонятно, как с этим всем связано покушение на Элиота? Да и связано ли?

Письмо от Николь

Домой я приехала под вечер. Готовить ужин не было ни желания, ни сил. Позвонила Дэвиду, чтобы он по пути сам взял что-нибудь, что не требовало сложного приготовления. Себе отжала апельсиновый сок, охладила его, после чего села к компьютеру. Прежде всего, заглянула в почтовый ящик и к большому своему удовольствию обнаружила там письмо от Николь. Кроме восторгов и благодарностей, там был и обещанный рассказ. Это был, как Николь писала в письме, ее самый первый рассказ, и это было самое начало их с Генри Тамоном практики, которая уже к этому моменту принесла им некоторую известность в своей стране, и как выяснилось потом, не только в своей. Я решила вставить этот рассказ в свое повествование, разумеется, заручившись согласием Николь, чтобы поближе познакомить вас не только с моей подругой, но и с ее шефом.

Эффект Генри Тамона

Врачебная ошибка

Меня зовут Николь, Николь Мария Федона. Мне 24 года, я не замужем. Работаю я... Не знаю, как это называется, лучше попробую объяснить. Дело в том, что мой босс – слепой. Несчастный случай на охоте, когда ему было всего четырнадцать лет. У него потрясающее воображение, и он видит мир намного более прекрасным, чем он представляется нам. Но его восторженное отношение к миру не переносится на его представление о людях, их-то он как раз видит такими, какими они есть на самом деле. Никаких иллюзий. Слово «видит» я употребляю сознательно и без всяких кавычек, так как результат этого его действия соответствует именно этому слову. Он видит. Ну а я, я – его глаза.

Только не подумайте, что он видит мир моими глазами! Пожалуй, я сильно преувеличила свою роль. Я давала ему лишь представление о формах составляющих наш мир предметов, а вот суть их он схватывал намного глубже любого зрячего.

Его зовут Генри Тамон, ему около 40 лет, женат, есть сын. Мы познакомились два года назад, когда я, окончив с отличием технологический колледж и считая себя неплохой программисткой, устроилась в небольшую фирму, где Генри Тамон возглавлял группу из десяти человек. Мало того, что он, будучи слепым, писал программы, он держал в голове все проблемы своих подчиненных. Авторитет его был непререкаем, он пользовался огромным уважением, поэтому быть начальником ему не составляло большого труда.

Некоторые злоупотребляли его памятью, спрашивая о том, что могли с легкостью найти в справочниках, но они знали наверняка, что получат быстрый и точный ответ.

Иногда Генри нужно было ввести программу в компьютер. Тогда он подзывал кого-либо из подчиненных и надиктовывал команды. С моим появлением он все чаще и чаще приглашал для этого меня. Обычно он предварительно накалывал программу на бумаге, используя специальную азбуку, а затем уже диктовал мне, но иногда он сочинял программный код прямо у меня на глазах. Тогда работа продвигалась немного медленнее, что давало мне возможность ухватить суть программы. Убедившись, что я хоть и с трудом, но поспеваю за его мыслью, он начинал рассуждать вслух, как бы даже советуясь со мной. После ввода я запускала программу, и мы вместе с Генри обсуждали результаты ее работы. Так проходила отладка.

Постепенно наша совместная работа стала заполнять весь мой рабочий день. Да и Генри уже не мог представить кого-то другого на моем месте.

Не скажу, что мне сразу понравилась моя должность. Все-таки хотелось самостоятельности, я чувствовала, что могла бы добиться чего-нибудь на этом поприще. Но работать с Генри было интересно, особенно увлекательной была отладка программ, то есть поиск сделанных ошибок. Здесь ему не было равных. Я имею в виду, конечно, не делание ошибок, а их обнаружение. Его строгая логика неизменно торжествовала даже, казалось бы, в самых необъяснимых случаях. Все рассуждения начинались с аксиомы «Чудес не бывает!». Он не стеснялся своих ошибок, всегда с охотой делился ими в назидание другим.

Так я проработала около года, пока у нашей фирмы не начались проблемы. В конце концов, ее поглотила крупная корпорация. Сокращение программистов было неизбежно. Генри Тамон ушел сам. Он открыл собственную консалтинговую компанию. Меня он забрал с собой, впрочем, я, как последняя из пришедших на фирму, была первым кандидатом на увольнение.

Я оказалась единственной сотрудницей в компании Генри, так что на меня легли и функции секретарши. Генри обещал, что когда мы немного раскрутимся и у нас появится постоянная клиентура, он наймет еще одну сотрудницу. Но, судя по всему, ждать мне придется долго. Кому во время экономического кризиса нужны консультации даже такого сильного программиста, как мой босс? Часто работы не было совсем, но мы старались не терять времени даром, изучали очередные программные новинки, обсуждали интересные статьи в специальных журналах и т.д.

Как-то раз Генри позвонил его старинный приятель и однокашник, с которым произошла престраннейшая история.

После телефонного разговора с ним Генри рассказал, что у Кроулза Делла есть необычная проблема. У его бездетной жены Долли имелась сестра-близнец Молли, проживавшая в соседнем городе. Примерно месяца четыре назад Кроулз начал замечать некоторые странности в поведении жены. И вроде бы все как обычно, и все же что-то не так. Даже в интимных отношениях к ним как бы пришло второе дыхание. Но иногда все странности вдруг куда-то исчезали, и жена становилась прежней, то есть замотанной и прилипшей к телевизору домохозяйкой, мечтающей лишь о том, чтобы ее оставили в покое.

Кроулз работал программистом, неплохо зарабатывал, но был вечно занят, возвращался поздно, по выходным брал работу домой, конечно, очень уставал. Он очень любил свою жену, но у него не было ни сил, ни времени разбираться в тонкостях отношений с ней. Хорошо, что он вообще заметил какие-то перемены…

Как-то раз его посетило озарение, а не меняется ли его жена иногда местами со своей сестрой? Ведь они так похожи, по крайней мере, Кроулз не был вполне уверен, что всегда мог бы различить их.

Молли не слишком преуспела в личной жизни. Была один раз замужем, но неудачно. Почти сразу после свадьбы ее муж начал пить, а затем и побивать ее. Молли мудро рассудила, что пока нет детей, им лучше всего сразу расстаться, что и было сделано. К Кроулзу же она всегда питала некоторые симпатии. Но с чего бы это Долли вдруг уступила свое место сестре, ведь у них вроде все было хорошо.

Пару месяцев спустя отношения с женой стали более-менее ровными, но тут выяснилось, что Молли неизлечимо больна. Болезни хватило одного месяца, чтобы свести ее в могилу.

Отношения же с женой в последнее время стали заметно ровнее, и Кроулз оставил идею о подменах. Но смерть Молли дала пищу новым сомнениям. Теперь у него был ответ на вопрос, зачем это могло понадобиться Долли. Короче говоря, он предположил, что Долли серьезно заболела и, поняв, что жить ей осталось не долго, решила подготовить себе замену. Просто решила избавить его от страданий. Что же касается Молли, то долго уговаривать ее, наверно, не пришлось…

Генри пригласил своего друга в наш офис, и на следующий день я уже подавала им кофе.

Мистер Делл был красив, если это вообще можно сказать о мужчине. Высокого роста, стройный, правильные черты лица, светлые волосы и глаза. Выглядит явно моложе своих лет. Просто загляденье! Генри представил меня в качестве своего референта, что дало мне возможность принять участие в разговоре. Убедившись, что нет надобности пересказывать мне свою историю, мистер Делл приступил к делу.

– Я не могу сформулировать даже для себя, зачем я хочу знать всю правду об этой истории. Но подозрения, что именно Долли мертва, а я живу с Молли, просто мучают меня. Я даже хотел обратиться к частному детективу, мне рекомендовали агентство Мэриэл Адамс, но тут я вспомнил про тебя, Генри!

– Польщен, дружище, но я ведь не имею никакого отношения к сыску…

– А это и не важно. Я помню твои выдающиеся аналитические способности…

– Если честно, то мне давно хотелось попробовать употребить свои скромные аналитические способности вне сферы программирования, тем более, что потребности в программистах сейчас не много. Иначе я бы тебя уже отправил к кому-нибудь другому...

– Разумеется, Генри, я не собираюсь отнимать твое время задаром, но мне будет приятно, если ты сделаешь мне дружескую скидку.

– Не беспокойся, я не планирую раздеть тебя до нитки, даже не взял бы с тебя вообще ничего, но ты видишь, у меня прекрасный штат сотрудников и я должен платить ему зарплату.

При этих словах Генри мои щеки зарделись, а мистер Делл лукаво посмотрел на меня.

– Мистер Тамон преувеличивает, – только и нашлась что сказать я.

– Если он преувеличивает и зарплату, то он очень хороший босс! – засмеялся Кроулз, а вслед за ним и мы. Отсмеявшись, мы продолжили.

– Пока не доказано противное, позволь мне умершую называть Молли. Молли оставила завещание? – поинтересовался Генри.

– Да. Долли – единственная наследница. Замечательный дом и приличная сумма в банке.

– Жаль.

– Прости?

– Если бы она оставила половину какому-нибудь благотворительному фонду, думаю, что мне удалось бы легко убедить тебя, что ты не вдовец.

– Красивая идея! Логично. Но, скорее всего, женщинам просто не могло прийти в голову подстраховаться таким образом! – мистер Делл кинул на меня осторожный взгляд. Я решила пока не отвечать на явную провокацию, но мой час придет, мистер Делл!

– Прости, Кроулз, что я задаю такой вопрос. Но, может быть, эта проблема в тебе? Может, это ты бываешь разным, и по-разному воспринимаешь одну и ту же женщину? У тебя есть психоаналитик? Ты уже обращался к нему? Могу я узнать его мнение?

– Да, как у всякого нормального человека в наше время, у меня есть психоаналитик. Но я не обращался к нему с этим. Я чувствую себя психически нормальным человеком, но если ты сомневаешься в этом, я найду время для встречи с ним.

– Пойми меня правильно, Кроулз. У тебя есть лишь подозрения и ощущения. Никаких фактов. Я же, как ты, наверное, помнишь, по-прежнему придерживаюсь мнения, что чудес не бывает, и пытаюсь найти тому убедительные подтверждения. Хорошо. Давай рассуждать иначе. Предположим, что Долли умерла, а ты живешь с Молли. Насколько я понимаю, ты ладишь с ней ничуть не хуже, чем с Долли. Полагаю, что, выждав приличествующий срок, ты бы женился на Молли. Не так ли?

– Положим.

– Так ли важно тебе знать, кто есть кто? Конечно, мы бы могли попытаться подстроить Молли ловушку. Например, первое, что приходит в голову. Ты вдруг сообщаешь лже-Долли, что у тебя был роман с Молли. Лже-Долли точно знает, что это не так, она поражена этим заявлением, но должна тут же реагировать как обманутая жена. Согласись, что надо быть хорошей актрисой, чтобы убедительно сыграть такую сцену, да к тому же без всякой подготовки! Но, представь себе на секунду, что это действительно Долли, за что же ее так мучить?

– А вы что скажете, мисс Федона? – обратился ко мне Кроулз.

– Я полностью согласна с мистером Тамоном, вряд ли вам стоит затевать это дело. Ведь не произошло ни преступления, ни чего-то ужасного. Да, есть загадка, тайна. Но, согласитесь, мистер Делл, шарм женщины во многом происходит от ее таинственности, так стоит ли эту таинственность разрушать?

– Х-м-м… Интересная мысль, – Кроулз почесал затылок.

– Если вы позволите, Генри, я бы могла кое-что предложить…

– Да, Николь, разумеется. Мы с удовольствием вас выслушаем, правда, Кроулз?

– Да-да, мисс Федона, пожалуйста!

– Где-то я читала, что близнецов можно различить по отпечаткам пальцев. Наверняка у вас, мистер Делл, сохранились какие-то личные вещи Долли, которых лже-Долли не могла коснуться. А получить отпечатки у лже-Долли вообще не проблема, подарите ей книгу, например…

– Ну вот тебе, Кроулз, и решение твоей проблемы! – воскликнул Генри.

– Да, изящно, – но во взгляде Кроулза я столь высокой оценки не нашла, впрочем, он явно думал о чем-то своем, – Я подумаю.

Я же, окрыленная успехом, решила отомстить Кроулзу.

– Мистер Делл, а не кажется ли вам, что ваша версия подмены жены не единственная? Конечно, вы благородный человек, и приписываете своей жене исключительно добрые побуждения. Но представьте себе, что Долли, не слишком отягощенная вниманием мужа, нашла утешение у другого мужчины. Она посылала к вам Молли, а сама проводила время где-нибудь на Гавайях…

Делл изменился в лице, и я уже пожалела о своих словах…

– Нет, нет, в это я не могу поверить!

У меня еще была припасена версия о том, что Молли, испытывая зависть к Долли, а у близнецов это бывает, оказывается повинной в смерти Долли и занимает ее место. Но я уже поняла, что это будет чересчур – и у «маленькой женской мести» есть граница!

После ухода Делла я спросила Генри, не кажется ли ему странным, что муж не в состоянии отличить жену от другой женщины, даже если та ее сестра-близнец.

– Сразу видно, что вы еще не были замужем, Николь. Конечно, большинство любящих мужей с легкостью справятся с такой задачей. Но считаю своим долгом предупредить вас, что существуют не слишком внимательные мужчины, причем это их качество редко проявляется до свадьбы. Полагаю, что Кроулз как раз один из них. К тому же, вы помните, Кроулз – программист.

Через три недели мы получили по почте чек на 2000 долларов. А ближе к вечеру позвонил Кроулз, поблагодарил Генри за работу и дружескую скидку, передал мне привет и сообщил, что он не воспользовался моей идеей и вообще оставил все как есть: Долли объявила, что через семь месяцев станет матерью!

– Я думаю, что это самый убедительный довод в пользу Долли! – воскликнула я. – Просто мистер Делл недооценивает женщин…

– Возможно, – мужская солидарность не возобладала у Генри. – Еще он сказал, что врачи иногда ошибаются.

– Что?

– Долли не могла иметь детей.

– А Молли?

Вопрос был совершенно дурацким, и Генри сделал вид, что не расслышал его.

– И еще. Кроулз сказал, что на днях беседовал со своим двоюродным братом, работающим в полиции в отделе по особо важным делам. У них есть одна закавыка. Если его босс найдет способ оплатить наши услуги, то скоро последует звонок из полиции. У вас нет проблем с полицией, Николь?

– Пока нет… – мечтательно произнесла я.

Эффект Тамона в действии

Я прочитала рассказ как раз к тому моменту, как приехал Дэвид. Впрочем, он сразу отправился на кухню, поскольку, как выяснилось, был так занят в редакции, что забыл даже пообедать. Из кухни доносились великолепные запахи, я даже стала искать оправдание своему будущему решению – отказаться на этот вечер от строгого правила – вечером только апельсиновый сок. Однако в борьбе со своим желудком я одержала победу, тем более, что вдруг зазвонил телефон, и мои мысли переключились. Звонила Николь.

– Привет, – начала она разговор, – целый день не могу до тебя дозвониться.

– Я только что приехала из Тотриджа.

– У нас в Америке для таких случаев используют автоответчик, – важно с легкими нотками ворчливости проговорила моя собеседница.

– У нас – тоже, – усмехнулась я. – Просто я не привыкла, что, кроме Дэвида, кто-то еще может меня разыскивать. А почему ты не позвонила на сотовый?

– При твоей профессии?! А, если именно в этот момент тебе это помешает?

– Ну, это уже, скорее, моя забота. Ладно, обещаю в следующий раз оставлять для тебя сообщение на автоответчике.

– Отлично. Ты получила мой рассказ?

– Получила и уже прочитала.

– Ну и как?

– Хорошо, но мало.

– У меня их не так много написано, но если ты хочешь, еще пришлю.

– Могла бы и не спрашивать. Так это все же была Молли?

– Врачи иногда ошибаются, как сказал мой шеф, так что…

– Мне бы сейчас очень не помешало испытать на себе действие его эффекта.

– Что-нибудь серьезное? Можешь рассказать? Без имен, разумеется. Я попрошу Генри взять трубку.

– Вы до сих пор на работе? – удивилась я.

– Да, у нас срочный заказ, – но сейчас нам, пожалуй, будет полезно на короткое время переключиться на другие задачи, так как?

– Хорошо. Вдруг и вправду сработает.

Я рассказала Николь и ее боссу основные факты, изложив их в достаточно абстрактном виде, разумеется, не называя имен. Хотя, Николь вполне могла и догадаться, о ком шла речь. Ведь Берта еще недавно была и ее клиенткой. Кроме того, известие о болезни министра Барри Элиота уже появилось в некоторых печатных источниках, да и упоминалось в теленовостях. Однако все это не имело особого значения. Когда я закончила свой рассказ, трубку взял Генри Тамон.

– Здравствуйте, Мэриэл, надеюсь, вы не против моего вмешательства? – услышала я впервые голос шефа моей американской подруги и, как показало дальнейшее развитие событий, этому голосу еще предстояло не раз выводить из застоя мои забуксовавшие мыслительные способности.

– Что вы?! – искренне воскликнула я, – я очень надеюсь на действие вашего эффекта, который не в коей мере не рассматриваю как вмешательство, скорее, как неотложную помощь.

– Ну, не знаю, смогу ли соответствовать вашим ожиданиям, но у меня есть вопрос: этот ваш министр, он министр чего? Если, конечно, это не государственная тайна.

– Он – министр юстиции, – ответила я.

– А раньше, он какую должность занимал?

– Насколько я знаю, был судьей.

– Вам не кажется, что имело бы смысл поинтересоваться, не освободился ли кто-нибудь из его клиентов?

– То есть, вы говорите о тех, кому он вынес приговор, будучи судьей?

– Да, но, разумеется, речь не пойдет о штрафе, или мелком хулиганстве, хотя и тут бывает всякое…

– А, знаете, это действительно мысль! Мне все время казалось, что связь между этими историями какая-то искусственная. Да и как молодой человек, отправлявший СМСку, мог добраться до чая, который был приготовлен специально для министра?

– Ну, на этот вопрос вам все равно придется искать ответ, кем бы ни был этот неизвестный пока отравитель.

– Да, не могу не согласиться с вашими словами, и, тем не менее, спасибо за подсказку.

– Ну, это не подсказка, просто размышления вслух. Я всегда в первую очередь думаю о возможных мотивах, но вы просто смотрели в другую сторону, – я почувствовала, что он улыбнулся.

Мы еще немного поболтали с Николь. Она обещала прислать мне свои рассказы. Я тоже обещала, что пошлю ей свои первые литературные пробы. Затем Дэвид, закончив свой ужин, стал мне показывать, что пора бы прекращать треп. Я послушно повела к финалу разговор, который к тому же и так практически был завершен.

– Когда я положила трубку, в первую очередь, я изложила версию Генри Тамона о том, что покушение на Элиота может быть связано не с его настоящим, а с его прошлым. Тогда нет никакого смысла искать связь между тем, что случилось с отцом Берты и тем, что происходило в ее собственной жизни.

– Но тогда остается непонятным вопрос о времени отправки СМС-сообщения. Если тот, кто отправлял его, не имеет отношения к отравлению Элиота, то откуда он знал, что оно будет?

– Мы пока и не знаем, что он об этом знал, он мог просто послать сообщение в надежде, что Берта не станет проверять, а сразу сядет в машину и поедет. Что могло заставить ее, на ночь глядя, поехать по горной дороге? Только тревога о близком человеке, разве не так?

– Не слишком ли он надеялся на случай? Странный преступник, тебе не кажется?

– А он вовсе и не преступник, в привычном смысле этого слова. А знаешь? Ты навел меня на одну мысль!

Мне пришлось серьезно потрудиться, чтобы отыскать по телефону комиссара Катлера. Сотовый его не отвечал, а застать его в управлении мне не удалось. Наконец, его разыскали в больнице.

– Приветствую вас, коллега. – воскликнул комиссар, узнав мой голос, – у вас есть новости?

– Не знаю, тянет ли это на новости, но мысли точно появились. В связи с моими мыслями, не могли бы вы кое-что запросить в архивах полицейского управления и у руководства «Эдема»?

– Ну, если это не карты сигнализационных систем, или еще какие-нибудь сверхсекретные материалы, то – вполне. А что нужно запросить?

– Во-первых, материалы тех дел, по которым выносил решения судья Барри Элиот.

– Вот вы что подумали? Честно говоря, неплохая мысль, но как тогда быть с той коробкой конфет и…

– Эти эпизоды ведь необязательно связаны?

– Да я и сам уже стал об этом думать, но как же СМС?

– А вот тут я хотела бы, чтобы вы попросили список сотрудников тотриджского отделения «Эдема», с фотографиями Это возможно?

– О, это легко устроить, но я надеюсь, вы мне объясните все свои мысли?

– Разумеется, комиссар, а сначала я бы хотела найти хоть какое-то подтверждение их правильности.

– Хорошо, все отправлю вам по электронной почте.

– Да, адрес у вас есть.

– Фотографии только служащих «Эдема»?

– И осужденных тоже. Было бы неплохо показать фотографии служащих одной милой женщине.

– А осужденных – в ресторане? – подхватил мою мысль Эрик Катлер, – ладно,. сейчас займусь. Завтра все получите, а мы тут попробуем тоже найти подтверждения вашим мыслям.

– Может, ты мне объяснишь гениальный ход твоих рассуждений? – спросил меня Дэвид, едва я положила трубку.

– Так и быть, объясню, но учти, я пока ни в чем не уверена. Начнем с покушения на министра, так как там все достаточно просто. Очевидно, судья вынес решение, которое явилось сюрпризом для обвиняемого. Сам факт осуждения редко вызывает ненависть к судье, другое дело, если судья принимает какое-нибудь нетривиальное решение, которое ведет, например, к ухудшению приговора. Такие дела случаются в судебной практике не так уж часто, поэтому, если среди присланных материалов будет нечто подобное, у нас будет вполне реальный подозреваемый, а если его след теряется в Тотридже, то это уже девяносто процентов уверенности, что мы на верном пути, ну а если его видели в ресторане…

– Да, это уж точно вполне логично. Ну а по второму эпизоду?

– Тут пока сплошная психология. Да и вряд ли здесь удастся предъявить обвинение, даже если мы сможем хоть что-то доказать. Представь себе ситуацию: в Тотридже освобождается место управляющего филиалом «Эдема». Есть сотрудник, который почти уверен, что это место предложат ему, но тут он узнает, что дочь Элиота не прочь поработать в этом филиале?

– А что она претендовала именно на эту должность?

– Нет, но он ведь об этом ничего не знает, он вдруг понимает, что рушатся все его надежды на карьеру, на повышение заработка и на все, что с этим может быть связано.

– И он задумывает убийство?

– На настоящее убийство он пока не способен, на него, слава Богу, не каждый может решиться, вот так ни с того, ни с сего. Он всего лишь пытается помочь судьбе, давая ей шанс убрать со своего пути непредвиденное препятствие. Это только в детективных романах все преступления продуманы до мелочей. А здесь он всего-то посылает коробку конфет со снотворным и ложную СМСку. Но судьба, по-видимому, не любит таких помощников и начинает играть с ними по своим правилам. Сначала, выясняя, какие конфеты любит Берта, он получает не совсем точную информацию от старой нянюшки Мириам, которая, возможно, и в самом деле ошиблась, хотя лично мне кажется, что не так уж проста эта старушка. Но дальше и вовсе он едва не становится главным подозреваемым в преступлении, которого не совершал, ведь и в самом деле, откуда ему знать о том, что Барри Элиот через десять минут попадет в больницу?

– Так ты думаешь, что это совпадение?

– Ты знаешь, как я их не люблю, но в данном случае, оно мне показалось логичнее.

Невынесенный приговор

Первыми пришли материалы из судебного архива. Среди них мое внимание привлекло дело Тэда Кенвуда, получившего десять лет за карманную кражу. Судья Элиот при первом слушанье не вынес приговора, отправив дело на доследование. Если бы он так не поступил, вор отделался бы тремя годами тюрьмы. Но после доследования выяснилось, что украденный кошелек имел трагические последствия. Не было вовремя куплено и доставлено больному лекарство, без которого пожилой человек умер, так и не дождавшись помощи.

Кенвуд отсидел полный срок и освободился всего полгода назад. Именно его фото я предложила комиссару показать в ресторане в первую очередь.

Его сразу узнали. Кенвуд работал на уборке в ресторане как раз в тот день, когда Элиот приехал в Тотридж и остановился в отеле «Аэртон». Людей действительно не хватало. Сезон, что поделаешь. Как он все проделал? Не думаю, что тут было нечто замысловатое. Он просто крутился у этого стола. Кто на него особо обращал внимание? Слышал, что был заказан чай именно для Элиота, дальше отвлек официанта выкрикнув пару слов по поводу грязных салфеток, опять же понимал, что ситуация привычная, знал, что официант сделает. А подхватить чай и на ходу всыпать заранее приготовленный для этой цели морфин карманнику – не сложно. Разумеется, еще проще для него было украсть чашку со стола.

Несостоявшаяся карьера

Среди фотографий сотрудников «Эдема», работающих в Тотридже, Эстер Карьоне узнала того молодого человека, который приходил в дом Элиота с вопросами о Берте.

– Да, это тот самый молодой человек, – сразу признала она, – надеюсь, ничего с ним не произошло плохого?

– Да, нет, – пришлось ответить мне, – разве что, ему придется сменить работу.

* * *

Я немного ошиблась Бертрам Лепье не метил на кресло управляющего, но он предполагал занять пост второго заместителя, что значительно улучшило бы его финансовое положение.

Фактов для обвинения в покушении на жизнь госпожи Майрис против Бертрама Лепье было недостаточно. Да и сама Берта не захотела поднимать этот вопрос на официальном уровне. Но с работой в «Эдеме» ему пришлось расстаться. Как сказал Стэн Уиллис, даже очень хороший специалист, если он ставит свою карьеру выше жизни человека, не может работать в туристическом бизнесе. Я с ним полностью согласна.

* * *

Вечером я позвонила Николь и попросила ее передать мою благодарность Генри Тамону.

Ольга Бэйс, Леонид Шифман

Побег на Альфу Центавра

Предисловие

В этом странном деле мы все принимали участие не совсем по собственной воле. Так сложились обстоятельства.

Сначала Николь приехала вместе со своим шефом на пару месяцев в Сент-Ривер по приглашению фирмы «Кроунфарм», для которой они должны были сделать какую-то очень важную работу.

Потом выяснилось, что в нашем городе живет писатель, некогда ставший известным именно в Америке.

Оказалось, что у Николь с его творчеством связаны детские воспоминания. Не будь этих воспоминаний, возможно, расследование прошло бы мимо нас. Впрочем, судите сами. А идея написать этот роман принадлежит моему другу Дэвиду Сомсу. Поэтому, хоть он почти ничего сам и не писал, мы его считаем нашим соавтором.

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой Дэвид Сомс рассказывает, как он неожиданно для себя стал соавтором детективного романа.

Когда я появился утром в редакции, секретарша Эмми сообщила, что меня срочно хочет видеть шеф. Как всякий зависимый человек, я заволновался. Не то чтобы это был такой уж редкий случай, но всегда я хотя бы приблизительно представлял, что от меня может хотеть начальство, а тут просто не возникло ни одной идеи.

– Здравствуйте, Сомс, – по началу разговора было похоже, что неприятности мне не грозили. – У меня для вас необычное задание. Помните историю с писателем, которого похитили инопланетяне?

– Лайош Бердски? Там ведь все разъяснилось…

– Оно, конечно, так, но вокруг этих событий было накручено столько всего непонятного. А в расследовании принимали участие ваши друзья. Я хочу, чтобы вы сделали что-то вроде интервью с каждым участником событий, а точнее – попросили каждого рассказать или, лучше, написать все, что он знает. А мы бы это опубликовали в нашей газете, вы ведь знаете, сейчас трудное время, практически мертвый сезон.

Брать интервью и вообще выполнять подобные поручения я давно отвык. Это не входило в обязанности заведующего отделом светской хроники. Нынешнее положение меня вполне устраивало, однако не стоило ссориться с шефом, и поэтому, хоть и без энтузиазма, я согласился.

– Попробую, но это не только от меня зависит. Все они – люди занятые… – ответил я.

– И все же постарайтесь, Дэвид, представьте, какой мог бы получиться материал.

* * *

Я сразу поехал в контору Мэриэл. Я понимал, что с подобной просьбой легче будет обратиться к ней, чем, например, к комиссару Катлеру.

– Это сделать несложно, – ответила она, выслушав мою просьбу, – поскольку я еще тогда кое-что набросала для своего архива, но руки не доходили привести записи в порядок, теперь сделаю, раз ты меня просишь.

Я подумал, что было бы неплохо, если бы и на все мои другие просьбы она реагировала так же.

Мэриэл сделала для меня даже больше, чем обещала. Она уговорила и Николь написать для меня свою версию событий. Теперь мне осталось поговорить с Эриком Катлером. Писать комиссар наотрез отказался, но согласился рассказать все, что помнил. Его рассказ я записал на диктофон, а потом внес в компьютер. Разумеется, я не включил в свое повествование те места в воспоминаниях моих друзей, которые повторяют рассказ об одних и тех же событиях. Поэтому получилось, что они ведут свое повествование об этом странном происшествии по очереди.

Такова краткая предыстория появления в нашей газете публикации, ставшей впоследствии романом «Побег на альфу Центавра».

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой свою версию событий излагает Мэриэл Адамс.

О том, что случилось с писателем Лайошем Бердски, я сначала услышала от своего секретаря Ари.

– Вы верите в существование инопланетян? – встретил он меня неожиданным вопросом, когда я появилась утром в конторе.

– Какое мне до них дело? – вяло отреагировала я.

– В газетах сегодня пишут, что писателя Лайоша Бердски похитили инопланетяне…

– Интересно, какие газеты ты читаешь?

– Об этом пишут все газеты, даже по радио в утренних новостях говорили, неужели не слышали? – искренне удивился Ари.

– Нет.

Краткостью ответа я дала понять, что тема меня не заинтересовала, но мой секретарь не в силах был остановить рвущийся из него поток информации.

– У Бердски была встреча с читателями, – продолжил он, – Все собрались, а он не появился. Машину обнаружили его литературный агент и некая Николь Фитона…

– Кто? Может, Федона? – заинтересовалась я.

– Все может быть, газетчики часто перевирают имена и фамилии… А что, вы с ней знакомы?! – Ари просто засветился от распиравших его любопытства и восхищения.

– Если речь идет о Николь Федона, то, скорее всего, да, – подтвердила я.

– Тогда вы могли бы узнать у нее подробности!

– Николь и ее шеф Генри Тамон – очень занятые люди. Я не стану их беспокоить по таким пустякам.

Как ни странно, история с пропавшим писателем наделала много шуму. Газеты публиковали невероятные материалы о загадочных кругах, о свидетелях, которые стали исчезать, как только на них выходила полиция. Наконец пропавший Лайош Бердски, можно сказать, подал весточку из своего заточения.

Я подумала, что нужно попытаться выделить из потока бреда какое-то рациональное зерно.

Поделиться со мной достоверной информацией мог только комиссар Катлер. Задавать вопросы, которые мне самой казались идиотскими, по телефону очень не хотелось, поэтому я отправилась в полицейское управление, чтобы непосредственно у комиссара узнать, что в этой информации можно считать фактами.

Комиссар Катлер был у себя.

– Рад видеть вас, коллега, – встретил он меня вполне искренним возгласом, – но вы ведь пришли не для того, чтобы просто проведать старого друга? Что случилось?

– Хочу задать вам пару глупых вопросов, – смущенно ответила я.

– Можете задавать любые вопросы, только не требуйте от меня нарушения служебной тайны, мне будет очень трудно вам отказать.

Похоже, у комиссара сегодня было хорошее настроение, но я не подхватила его шутливый тон.

– Скажите, то, что пишут газеты о Бердски, – правда? – спросила я.

– Смотря что вы имеете в виду. Происшествие странное, ничего еще не ясно, но журналисты, как обычно, сгущают…

– А насчет инопланетян?

– Тут очень много домыслов, но писатель исчез при любопытных обстоятельствах…

– Это я слышала, но пишут, что стали исчезать и другие люди.

– Я же говорил, верить можно не всему.

– Но свидетели действительно пропали?

– По этому делу было всего два свидетеля: Николь Федона и Боб Ломбарди, никуда они не пропали, слава богу. Пропал было племянник Лайоша Бердски Фред Солман, но оказалось, что он всего лишь хотел сбежать от жены.

– Я так и думала, что это газетная утка.

– Ну, не совсем. Кое-что все же произошло, – улыбнулся комиссар, – да и странного в этих событиях более чем достаточно. А вы ведь знакомы с нашим главным свидетелем, по крайней мере, она так мне сказала.

– С Николь? Да, мы знакомы и уже, можно сказать, неплохо.

– Вот и замечательно! Попробуйте ее расспросить, мы подписку о неразглашении с нее не брали. Выяснить что-либо определенное пока все равно не удалось. А вдруг в общении с вами она вспомнит что-то важное.

– Так и сделаю, но вы сообщите мне, если будет что-нибудь интересное?

– Непременно. Рассчитываю, что и вы поступите так же.

– Нет вопросов, комиссар, – улыбнулась я.

Комментарий Дэвида Сомса

Разумеется, я обратился с просьбой рассказать об этих событиях и к Николь. Она тоже пробует свои силы в написании детективных историй, используя материалы расследований, в которых принимала участие сама или ее шеф. Мою просьбу, как я уже упоминал, поддержала и Мэриэл. Оказалось, что и у мисс Федона остались для такого случая кое-какие наброски. Приводить рассказ Николь в изложении Мэриэл нет смысла, поэтому я перехожу к третьей главе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой рассказ продолжает Николь Федона, оказавшаяся в самой гуще событий.

Мне всегда нравилась американская литература. Даже школа не смогла отбить живой интерес к ней. Пока подруги проводили время на дискотеках и вечеринках, я забиралась в уютное кресло в своей комнате и поглощала книги, которые удавалось раздобыть в муниципальной библиотеке. Думаю, что там было абсолютно все, но на многие книги существовала огромная очередь, к тому же мои отношения с библиотекаршей оставляли желать... Мне казалось, что лучшие книги ко мне не попадали, хотя теперь я так не думаю. В разное время я увлекалась Джеком Лондоном, Шервудом Андерсоном, Скоттом Фитцджеральдом. Но по-настоящему меня захватил и потряс Уильям Фолкнер, создавший вымышленный, но в то же время такой реальный, населенный сильными и цельными героями мир. Долгое время я воображала себя героиней романа «Свет в августе». Но время летит, и сейчас я даже не могу вспомнить ее имя... На смену Фолкнеру неожиданно пришел Лайош Бердски. Его повести меня увлекли и удивили – я ведь понятия не имела, что такое фантастика. Захватывающие путешествия к звездам, описания жизни на других планетах я принимала за чистую монету и удивлялась, почему об этом ничего не рассказывали в школе. Лишь в газете нашла странную статью о зеленых человечках, автор которой пытался убедить меня, что их не существует, хотя именно от него я узнала о них впервые. Тогда я решилась побеспокоить отца, вечно занятого и не любившего, когда его отвлекали по пустякам. Он популярно объяснил, что такое фантастика. Моему разочарованию не было предела. Я заявила, что Лайош Бердски – лжец, и его книги следует сжечь вместе с автором! Чтобы успокоить меня, отцу пришлось позвать на помощь маму.

На следующий день папа подарил мне «По ком звонит колокол», и Лайош Бердски был вычеркнут из памяти – началась эра Хемингуэя!

Обо всем этом я успела подумать, наткнувшись в куче никчемной рекламы, которую я выгребла из почтового ящика, на приглашение разделить радость встречи с писателем-фантастом Лайошем Бердски. Я почти никогда не задумывалась о личности писателя и не имела ни малейшего представления о том, жив ли Бердски. Я вспоминала о нем, как о курьезе, произошедшем со мной в школьные годы. Оказалось, что он не только жив, но и живет в Сент-Ривере! Встреча должна была состояться тем же вечером в клубе ветеранов, на улице Трумена. Вечер у меня был свободен, из вежливости я поинтересовалась у Генри, не присоединится ли он ко мне, хотя можно было и не спрашивать: я знала, что у него аллергия на подобные мероприятия. Я их тоже не люблю, но мне было любопытно взглянуть именно на этого писателя.

Народу, как ни странно, собралось довольно много, свободных мест почти не осталось. В зале было душновато, поэтому, заняв место в средних рядах, я отправилась подышать воздухом до начала встречи. Публика продолжала прибывать: толпа галдевших школьников, студенты, было немало людей и постарше, среди них, в основном, журналисты. Пора было начинать, но не прибыл... Лайош Бердски!

Высокий смуглый мужчина лет сорока суетился у входа, пытаясь до кого-то дозвониться. Закончив разговор, он быстрым шагом направился в сторону парковки, но через пару минут вернулся. Встретившись со мной взглядом, он спросил:

– Скажите, вы пришли на встречу с Лайошем Бердски? – и, не дожидаясь ответа, добавил: – У вас есть машина? С моей что-то случилось, не могу завести.

– Да, есть, – ответила я, не скрывая удивления.

– Меня зовут Боб Ломбарди, я литературный агент Лайоша. Что-то он опаздывает, и я волнуюсь. Я звонил ему на мобильный, жена сказала, что он забыл телефон дома. Он выехал полчаса назад и должен был уже быть здесь. Я уверен, что он воспользовался Южным шоссе и хочу поехать ему навстречу, вдруг что-то случилось с его древним «шевроле», машина старая, сто раз ему говорил, что однажды она его обязательно подведет.

Когда мы выехали на шоссе, я сбавила скорость, чтобы облегчить Бобу его задачу. Километра через три Боб так неожиданно закричал, что я чуть не съехала в кювет.

– Вот он!

Пришлось проехать еще пару километров, прежде чем мы нашли возможность развернуться. Бордовый «шевроле» стоял на обочине. Правая передняя дверца была распахнута, в машине никого не оказалось. Ключ был вставлен в замок зажигания.

– Поищем вокруг, – предложил Боб.

Рядом с дорогой находилось колосившееся поле, то ли пшеница, то ли рожь, а, может, овес – я не сильна в злаках. Поле отделяло от дороги несколько рядов хвойных деревьев, которым больше подходил эпитет «вечносерые».

Мы ничего не нашли и уже собирались возвращаться, когда наткнулись на странную картину: чуть в стороне у кромки поля: колосья были аккуратно уложены, образуя правильный круг метров шести в диаметре.

– Смотрите! – воскликнула я.

Боб взглянул по направлению моей руки и замер.

– Как интересно! Я читал о таких кругах, обычно их приписывают инопланетянам. Якобы это следы, оставляемые тарелками.

– Получается, что наш фантаст продолжил путь на космическом корабле? Тем более странно, что он не прибыл на встречу вовремя, – пошутила я, но Боб остался серьезен.

– Надо сообщить в полицию, – после некоторой заминки произнес он.

– Да, позвоните, дождемся полицейских и вернемся в клуб, – согласилась я, шутить мне уже не хотелось.

Полиция прибыла через несколько минут и сразу занялась таинственным кругом. Бобу пришлось напомнить этим парням, что неплохо бы поискать Лайоша Бердски. Но, собственно, здесь искать его было просто негде. Полицейские записали показания Боба и отпустили нас.

За время нашего отсутствия клуб ветеранов почти опустел. Лишь десяток человек, в большинстве журналисты, сидели в кафетерии. Боб провел короткую импровизированную пресс-конференцию. В заголовках завтрашних газет можно было не сомневаться.

Я попросила Боба держать меня в курсе дела и вручила ему визитную карточку. Боб с нескрываемым восхищением взглянул на меня.

– Так это вы? Мне рассказывали о вашей фирме.

– Я не знала, что мы столь популярны в Сент-Ривере, – от удовольствия зарделась я.

– …Но я уже не помню – что именно... – выпалил Боб Ломбарди и смутился.

Бывают слишком честные люди. Они всегда говорят что думают, но думают не всегда.

* * *

– У вас удивительный дар, Николь – притягивать события! – такими словами встретил меня Генри, когда я утром заехала за ним в отель.

– Значит, вы уже в курсе?

– По радио только об этом и говорят. Но если журналисты переврали факты так же, как обошлись с вашей фамилией, то... Лучше я послушаю, что вы мне расскажете.

Я закончила рассказ о событиях минувшего вечера, когда мы добрались до нашего временного офиса. Заняв привычные места, мы приступили к утреннему кофе. Генри был в веселом расположении духа.

– Скажите, Николь, когда вышла последняя книга Бердски? – с изрядной долей сарказма спросил он

– Понятия не имею, Генри. Я давно покинула ряды поклонников его таланта. Но зачем вам это? – удивилась я.

– Держу пари, по крайней мере, лет пять о нем никто не вспоминал, – заявил мой шеф без тени сомнения в голосе.

– Если вы считаете это важным, я позвоню Бобу Ломбарди, – усмехнулась я понимая, куда он клонит.

– Конечно, потом позвоните. У вас уже есть версии, Николь? – спросил он.

– Пожалуй, есть одна... – слегка слукавила я.

На самом деле их было две, если не считать того, что я уже предвидела, какую версию выдвинет Генри, но обсуждать с ним версию о похищении Бердски инопланетянами было явно бессмысленно. Легче обсудить с атеистом непорочное зачатие.

– И?

– Похоже на отвлекающий маневр. Кто-то похитил Лайоша Бердски, обставив дело так, будто поработали инопланетяне. Может, скоро потребуют выкуп?

– Вы противоречите себе, Николь! Понятия не имею, что могут потребовать инопланетяне, только не выкуп. Но что тогда?

– Наверно, вы правы, Генри. Не знаю, что можно потребовать от писателя-фантаста.

– От писателя можно потребовать две вещи: либо написать книгу, либо уничтожить написанную.

– Сумасшедший поклонник, истосковавшийся по новым книгам любимого автора, похищает его, чтобы под дулом пистолета заставить написать новый роман!

– Либо столь же сумасшедший ненавистник хочет принудить автора уничтожить собственные произведения.

Я рассмеялась и посвятила Генри в историю, произошедшую со мною в детстве. Генри посочувствовал мне и пожалел, что я не реализовала свои детские желания.

Мы обсудили оба варианта и пришли к выводу, что конструктивная версия выглядит намного убедительнее деструктивной и оправдывает привлечение к делу инопланетян. Ведь уничтожить рукописи они могли, не похищая автора...

– А у вас, Генри, есть версия? – спросила я, уже представляя, что сейчас услышу, хотя, как оказалось, не совсем угадала.

– Да, Николь, и у нее есть преимущество перед вашей: она обходится без сумасшедшего поклонника.

– Но вы же не думаете, что его похитили инопланетяне? – я попыталась, как умела, приправить свой вопрос сарказмом, и, кажется, мне это удалось.

– Я удивлен, что вы не высказали эту версию. – Помолчав, Генри добавил: – Николь, если бы инопланетяне интересовались современной фантастикой, они бы давно оставили нашу планету в покое. Так что и инопланетяне здесь ни при чем.

– Это была шутка, Генри.

– Так вот, скорее всего, никто вашего горе-фантаста не похищал. Он скрывается в каком-нибудь Тьмуколорадо, где никто не слышал ни о нем, ни о его книгах, и внимательно следит за тем, как раздувается шумиха вокруг его имени. А потом подкинет главу своего романа, что-нибудь из жизни инопланетян... О чем он еще может написать?

– Так вы считаете, что это всего-навсего хитрый ход рекламной кампании?

– Не знаю, насколько хитрый. Кто может попасться на такой трюк?

– Что же делать? – спросила я, словно кто-то ждал от меня каких-либо действий.

– Только ждать, Николь. Самое интересное, что обе наши версии приведут к одному и тому же: появлению нового произведения Лайоша Бердски!

Между тем имя Бердски тиражировали во всех газетах, радио и телевидение не отставали. Со складов извлекли нераспроданные книги со старыми творениями Бердски, о которых, как еще недавно казалось, забыли навсегда.

Через неделю позвонил Боб Ломбарди. Он обнаружил в своем почтовом ящике дискету с первой главой нового романа «На альфу Центавра и обратно». Дискета была завернута в лист обычной белой бумаги, на котором рукой Лайоша (в этом у Боба не было никаких сомнений) было написано: «Передай Натали, что со мной все в порядке. Инопланетяне обещают меня вернуть, как только я закончу роман». Боб скопировал дискету в компьютер и сообщил полиции. Кроме отпечатков пальцев Бердски и Боба, никаких иных следов не обнаружили. Графологическая экспертиза подтвердила, что сопроводительная записка написана Бердски. Первая глава рассказывала о похищении и о шестипалых, трехглазых, но двуногих и с огромной головой, похитителях...

(У Николь сохранился небольшой фрагмент с этой первой дискеты, отрывок, опубликованный в одном из журналов, думаю, было бы любопытно его здесь привести)

Несколько строк от Лайоша Бердски

«Трудно в это поверить, но мне было отпущено, по меньшей мере, двадцать лет с того момента, как я поставил точку в своем последнем романе “По образу и подобию”. Точка в романе – это не точка в жизни, скорее точка с запятой... Не боясь показаться наивным, предположу, что вы нашли несколько часов хотя бы пробежаться по нему по диагонали, спирали, экспоненте или еще какой замысловатой кривой.

Главный герой романа Джонни Норвуд страдает от шизофрении. Точнее, страдает его ближайшее окружение: друзья, родители, коллеги на работе. Сам он не ощущает себя больным и даже пытается (разумеется, безуспешно: медицинская комиссия ссылается на мифическую болезнь, придуманную в качестве заменителя шизофрении, как сахарин заменяет сахар) вступить в отряд космонавтов.

Он не осознает себя больным. По мере развития болезни ему кажется, что мир сходит с ума. Джонни ставит себе цель спасти его, переделать по своему образу и подобию. Как ни странно, он находит множество сочувствующих. Он создает партию СН («Светлое настоящее»), побеждает на выборах, становится президентом. Но, как выясняется, принципы всеобщей справедливости и чести, снискавшие отклик в сердцах избирателей и вознесшие его на вершину власти, не позволяют эффективно управлять страной. Соратники подставляют его, он становится помехой к достижению их корыстных целей и после некоторых перипетий уходит в отставку. Пытается покончить с собой, но неудачно, и доживает свои дни в частной психиатрической лечебнице.

Успешная работа над романом требует почти полного погружения в жизненные проблемы главного героя, абсолютное сопереживание с ним, и это не так сложно, как многие считают. Гораздо сложнее выйти из образа. Чтобы не последовать по стопам своего героя, я принял решение оставить на время занятия литературой и сдул пыль со своего диплома архитектора.

Прежде всего, я перестроил фасад нашего дома, что чуть не стоило мне полного разрыва с женой. Оценив результаты моих трудов, она приняла успокоительное и взяла с меня слово, что я не изменю внутреннюю планировку. Я смешал все известные мне стили: античные колонны, кариатиды вперемешку с атлантами внизу, верхние два этажа украсил нелепой лепниной, изображающей фантастических чудовищ, порожденных сном разума (тут уж я дал волю своему воображению), и завершил композицию пристроенными башенками с псевдоготическими шпилями. Гауди отдыхает.

Я не рассчитывал, что найдется хоть один здравомыслящий человек, возжелавший бы поселиться в столь чудовищном строении, но мой дом пробудил фантазию людей, дремлющую в большинстве из нас созидательную энергию, и я получил несколько вполне приличных заказов, экстравагантностью превзошедших мое творение. Мир в семье был восстановлен.

Двадцать лет трудов на этом поприще привели к тому, что мало кто помнил писателя-фантаста Бердски, зато многие знали меня как самобытного архитектора. Но вечная тяга к переменам заставила меня вновь взяться за перо: я засел за новый фантастический роман, который с нетерпением ожидали, по крайней мере, в издательстве «Вселенная». Согласно договору, после выпуска книги в свет мне предстояли не менее десяти встреч с читателями, чтобы напомнить им о моем существовании.

Первая из встреч должна была состояться в клубе ветеранов. Я выехал из дома, когда сумерки уже начали сгущаться, надеясь в пробках еще раз продумать план выступления – я основательно подзабыл, что это такое. До начала встречи оставалось более получаса. Вырвавшись на объездное шоссе, я решил начать выступление поэффектнее, для чего сгодился бы какой-нибудь анекдот, надо было только выбрать посмешнее. Не успел я как следует поднапрячь память, мои попытки выудить из нее что-нибудь подходящее были прерваны человеческой фигурой, неизвестно откуда взявшейся на моем пути. К счастью, я ехал с небольшой скоростью, так как понял, что попаду в клуб минут на десять раньше, чем приличествует известному писателю.

Я сбросил скорость и остановил машину футов за десять до человека, который и не подумал убраться с дороги. Я был страшно раздражен этим происшествием, но подумал, что, возможно, ему нужна помощь. Ближайший фонарь мигал футах в пяти за ним, так что рассмотреть его лицо не представлялось возможным. Мне показалось, что он облачен в маскарадный костюм. Взглянув на часы, я убедился, что могу несколько минут уделить этому странному существу.

– Что случилось? – прокричал я, опуская боковое стекло.

– Добрый вечер, мистер Бердски!

Фантастически привлекательный голос с легким незнакомым акцентом принадлежал женщине! Все мое недовольство как рукой сняло. Почитательница моего таланта? Какого из них? Нет, этого не может быть!

Я выключил зажигание и вышел из машины. Лишь приблизившись к ней, я смог рассмотреть не по размеру огромную черную тунику, драпировавшую незнакомку и полумаску на ее лице. Террористка? Но в руках, спрятанных в огромные мотоциклетные перчатки, не было никакого оружия. На шее висела золотая цепочка, оттягиваемая небольшой коробочкой металлического оттенка. Ладанка? Священник какой-то религиозной секты? Или правильнее сказать, священница? Но тут из коробочки раздался сладкий голос:

– Мистер Бердски, пожалуйста, уделите мне несколько минут.

Ну, конечно! Как я сразу не догадался? Это «трепло», устройство для синхронного перевода, описанное в одном из моих ранних фантастических произведений!

– Кто вы? – не очень вежливо поинтересовался я.

– Я с шестой планеты звезды, которую вы именуете альфой Центавра, – шестерка (шестеренка?) сложила руки в умоляющем жесте. – Вы нам очень нужны.

Час от часу не легче. Сильное сердцебиение и дрожь в руках выдавали охватившее меня волнение. Кто же, если не я? Разве не я написал несколько романов о встречах с представителями внеземных цивилизаций? Что это я так растерялся?

– Но я очень тороплюсь...

Инопланетянка не дала мне договорить.

– Знаю, у вас встреча с читателями для повышения популярности. Но то, что мы собираемся вам предложить, увеличит вашу популярность в тысячи раз! Мы предоставим вам возможность побывать на нашей планете, увидеть все своими глазами, а затем вы вернетесь домой. Ваша экскурсия займет всего несколько недель.[1]

Продолжение рассказа Николь

– А рук у них сколько, у этих головастиков с альфа Ромео? – спросил Генри, когда я ему рассказала то, что узнала из газет по поводу этого потрясающего рекламного розыгрыша.

– С альфы Центавра, Генри. «Альфа-ромео» – из другой области, – поправила я. – Рук тоже две.

– С фантазией у вашего Бердски проблемы, – констатировал Генри.

Еще через несколько дней Боб радостно сообщил, что заключил фантастический контракт с «Ньюйоркером». Эксклюзивные права на публикацию в журнале и последующее издание книги обошлись журналу больше, чем гонорары, полученные Биллом Клинтоном и Моникой Левински за их бестселлеры. Боб пригласил меня отметить это событие, но у меня не оказалось времени, да и Боб был не в моем вкусе.

На третий день после выхода «Ньюйоркера» с первой главой «На альфу Центавра и обратно» в почтовом ящике редакции обнаружили дискету со второй главой. Конечно, за домом Боба Ломбарди и офисом редакции полиция установила слежку. Но третью главу подкинули домой одному из заместителей главного редактора, и потому слежка не дала никаких результатов. Лайош Бердски подробно описывал общественное устройство центавриков, их быт, мировоззрение и верования. И какой же роман без романтических отношений? Они завязались у Лайоша с местной красавицей, на поверку оказавшейся биороботом. Генри хохотал до коликов.

Но на следующий день после публикации последней главы, повествовавшей о благополучном возвращении нашего героя на Землю (как же без хеппи-энда?), Генри стало не до смеха.

Утром на обочине Южного шоссе, недалеко от места похищения, нашли труп Лайоша Бердски. Писатель был убит выстрелом в голову. Медики установили, что смерть наступила ночью. Труп, скорее всего, воспользовавшись темнотой, просто выбросили из машины.

Мы сидели и пили кофе, не ощущая ни его запаха, ни вкуса. Генри был мрачен как никогда. Мне тоже не хотелось разговаривать.

– Престранная история, – наконец Генри нарушил гнетущую тишину, – не знаю, что и думать... Все оказалось намного сложнее, чем мы предполагали.

– И печальней, – тихо добавила я.

– Да, к сожалению, и печальней. Есть какие-нибудь соображения, Николь?

– Я в полной растерянности. А у вас?

– Мы должны вернуться к отправной точке. Я никак не предполагал, что из истории, похожей на дешевый фарс, может выйти что-то серьезное, иначе сразу бы задался вопросом о роли в ней Боба Ломбарди.

– Что вы имеете в виду, Генри? Вы подозреваете Боба?

– Я еще никого не подозреваю, но посудите сами. Легко представить, что писатель мог посвятить литературного агента в свои творческие планы. Мы вполне можем предположить, что роман был давно написан и хранился в компьютере Боба Ломбарди. Подкидыванием дискет Боб занимался собственноручно.

– Я согласна с вами, что Боб мог быть компаньоном Бердски в этом деле, но зачем ему потребовалось его убивать?

– Не знаю. Нам ведь ничего неизвестно об их взаимоотношениях. Может быть, Ломбарди – любовник жены Бердски. Вдова получит приличное наследство, а Боб женится на ней.

– Разве он не женат?

– Если это единственный контраргумент, то кто помешает Бобу развестись? Папа Римский?

– Насколько мне известно, Натали Бердски годится Бобу в матери.

– М-м-м-да. Я против инцеста. А нет ли у них дочки? Тоже вариант.

– Об этом в газетах ничего не было.

– Да, информации у нас маловато. Пусть полиция разбирается, хотя вряд ли эта загадка ей по зубам. Не побеспокоить ли нам мисс Мэриэл Адамс?

– По-моему, это не слишком удобно. Кто все оплатит? Байрон?

– М-да.... Наверно, следует убедить вдову обратиться к Мэриэл. Я полагаю, что с помощью Боба Ломбарди это будет сделать нетрудно.

Генри оказался прав. Боб действительно помог убедить Натали обратиться к Мэриэл Адамс, чем рассеял беспочвенные подозрения Генри.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой продолжает свой рассказ Мэриэл Адамс.

Когда ко мне обратилась вдова Лайоша Бердски, я несколько растерялась. Не потому, что боялась потерпеть поражение в запутанном деле. Просто полиция так активно взялась за расследование, что мое участие в нем казалось совершенно излишним, о чем я и сказала Натали.

– Вы правы, я не могу пожаловаться на невнимание или недостаточную активность комиссара, ведущего это расследование, – согласилась она, однако продолжила, – но вы же понимаете, что это не банальное убийство, и одного служебного усердия здесь недостаточно. Нужно умение посмотреть на ситуацию иногда с совершенно неожиданной стороны, а это, если я не ошибаюсь, характерно именно для вашей работы.

Было понятно, что к этому визиту госпожу Бердски неплохо подготовили. Но я и сама не собиралась отказываться от этого дела, поскольку оно уже меня заинтересовало, да и мой банковский счет явно нуждался в пополнении.

Сообщить что-то новое Натали вряд ли могла, поскольку, как это не покажется странным, она знала о случившемся меньше всех.

Мы договорились, что я буду держать ее в курсе всего, что мне станет известно в ходе расследования, а она ответит на все мои вопросы и, если в ее жизни будут происходить какие-то изменения и неожиданности, обязуется обо всем немедленно сообщать.

– Вы знали, где на самом деле находился ваш муж все то время, что прошло между его похищением и его смертью?

– Нет, если бы я знала об этом, я бы давно уговорила его прекратить эту нелепую игру, мне было стыдно смотреть в глаза своим друзьям, я не знала, как себя вести. Мне просто приходилось скрываться, причем не только от журналистов. Вы меня понимаете?

– Да, понимаю, – не стала я изображать деликатность. – У вашего мужа были враги? – вопрос был не самый умный, но, честно говоря, я не очень представляла на этом этапе расследования, какую полезную информацию может мне сообщить Натали Бердски.

– Возможно, и были, но я о них ничего не знаю, – прозвучал вполне ожидаемый ответ.

На этом наш первый разговор и закончился. Кто мог представить, что вернуться к нему предстоит в весьма драматической ситуации.

А пока я понимала, что лучше всего получать необходимую информацию для размышления из других источников.

Для начала нужно было бы встретиться с комиссаром Катлером. О достижениях полиции, конечно, регулярно сообщается в газетах, но иногда комиссару все же удается кое-что скрыть от назойливых представителей прессы. Да и неплохо бы узнать, в каком, собственно, направлении ведется расследование, реально, а не в скупых интервью полицейских чинов. Особенно важно мне было узнать, кого подозревают. По известным мне фактам лучшим кандидатом был Боб Ломбарди, он вполне мог знать, где скрывался Бердски, да и вообще мог быть автором всей этой рекламной мистификации. Но зачем ему было убивать писателя? Однако, чтобы разобраться с мотивом, информации было недостаточно.

В общем, я отправилась в управление полиции в надежде застать Эрика Катлера в его рабочем кабинете. Надежда моя не оправдалась. Комиссар был на совещании у начальства, и мне пришлось его ждать почти час. Компанию мне составил дежурный полицейский инспектор Тэд Шамир, с которым мы были немного знакомы, но не по работе. Просто он жил по соседству с Дэвидом. Мы немного поболтали с ним, так, ни о чем, а потом он счел возможным сообщить мне, что Боб Ломбарди арестован, и, скорее всего, завтра ему будет предъявлено обвинение в убийстве писателя Лайоша Бердски.

– Но для того, чтобы предъявить обвинение, нужно располагать серьезными уликами, – произнесла я с изрядной долей сомнения в голосе.

– В его доме был найден пистолет, из которого убит Бердски, есть и другие улики, впрочем, все они косвенные, но других подозреваемых просто нет, – объяснил мне Тэд.

– Да, не повезло Бобу, – посочувствовала я незадачливому литературному агенту.

– А вы считаете, что полиция допускает ошибку? – удивился мой собеседник.

– Ну, не стану утверждать это, хотя у вашей версии слишком много слабых мест. Найденный пистолет скорее говорит в пользу обвиняемого, зачем бы ему хранить у себя оружие? Он ведь не полный идиот, чтобы не понимать, что именно он станет главным подозреваемым.

– Полиция не может, тем не менее, не реагировать на такой факт, хотя расследование на самом деле только начинается… – уже не так уверенно произнес Шамир.

– Надеюсь… – я хотела добавить, что не мешало бы задать Бобу пару вопросов относительно найденного у него пистолета, но в это время мы услышали шум, который свидетельствовал о том, что совещание закончилось.

Наш разговор прервал комиссар.

– Приветствую вас, коллега, чувствую, что у вас побывала Натали Бердски.

– Не вам ли я обязана этой клиенткой?

– Нет, но, учитывая, что в деле замешана ваша знакомая Николь Федона, я ожидал, что вы включитесь в расследование, а оплатить ваши услуги проще всего именно этой даме, или я не прав?

– Вы правы, и я надеюсь, что мы будем помогать друг другу.

– Как всегда, – Эрик Катлер не удержался от довольной улыбки.

Комиссар тоже рассказал мне об аресте Ломбарди и выслушал мои весьма скептические соображения по этому поводу.

– Все, что вы говорите, коллега, справедливо, – медленно проговорил он, – но мы надеемся, что арест все же поможет. Да и, если убийца не тот, кого мы арестовали, то подозреваемому у нас будет безопаснее. Кто знает, что на уме у истинного убийцы. Не мешало бы присмотреться к окружению Ломбарди, ведь кто-то же подложил ему пистолет, скорее всего, тот, кто бывает в этом доме.

– Это, пожалуй, самый солидный аргумент в пользу действий полиции, – вырвалось у меня.

– А что намерены предпринять вы?

– Сначала подумать.

– Кажется, вы изменили свой стиль работы, – усмехнулся комиссар.

– Слишком много информации. Боюсь, если ее как следует не осмыслить и не рассортировать, новые факты только все запутают, – в тон ему ответила я.

* * *

Инопланетян я сразу исключила из числа подозреваемых. Даже если свою последнюю книгу Бердски и писал с их помощью, то вряд ли они причастны к убийству.

Ломбарди, конечно, оставался на подозрении, но я не могла придумать ни одного солидного мотива для подобных действий с его стороны. А у кого вообще мог быть такой мотив? Сразу появился вопрос, который, видимо, должен был заинтересовать и полицию. На этот вопрос, пожалуй, можно получить ответ и по телефону.

– Скажите, комиссар, а у писателя было завещание? – спросила я, как только услышала в трубке нужный мне голос.

– Да, он все завещал жене, но у Натали непробиваемое алиби.

– Неужели там больше никто не упомянут? Разве у Бердски не было кроме жены никаких родственников?

– Нет, ему больше некого было упоминать в этом документе.

– Но вы говорили о племяннике.

– Это племянник его жены, и Лайош Бердски справедливо полагал, что Натали сама позаботится об этом молодом человеке, она ведь его, практически, воспитала. Неужели вы думаете, что мы не отработали эту линию?

– Я ищу мотив. Тот, кто стрелял в писателя, знал, зачем ему это нужно, так вот: я тоже хочу это знать.

– Я понимаю вас, коллега, и тоже все время об этом думаю, но пока мне не удается придумать ни одной стоящей версии.

– А что вообще было в этом завещании? О какой сумме идет речь?

– Бердски был не бедным человеком, а контракт на издание его последнего романа прилично увеличил его состояние, но кроме Натали Бердски, это ни для кого не имеет особого значения. Однако вдова вне всяких подозрений: в ночь убийства она находилась в больнице после сложной пластической операции. У ее постели дежурила сиделка.

– С сиделкой разговаривали?

– Конечно, но даже, если у пациентки и была возможность ускользнуть из-под наблюдения на какое-то время, сомнительно, что она стала бы разгуливать с повязкой на лице.

– Да… – возразить мне было нечего.

– Есть еще один важный момент, комиссар, – вдруг вспомнила я, – я не верю в эту сказку с инопланетянами, но круг в поле был, и его кто-то сделал, ведь так?

– Да, круг действительно, скорее всего, сделан вполне земным специалистом, – согласился комиссар. – Мы думаем, что тут поработал умелец на тракторе, или на чем-то в этом роде. Сейчас опрашиваем окрестных фермеров, там их немного, и мы не думаем, что для этой работы, пригласили кого-то из более отдаленных районов. Передвижение на тракторе, все же слишком заметная акция.

– Это точно, – согласилась я. – Возможно, тот, кто проделал это, расскажет что-нибудь весьма любопытное.

– Мы тоже на это рассчитываем.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой о своем расследовании рассказывает комиссар Катлер.

В этом деле информации было слишком много. А еще больше было домыслов. Мне впервые пришлось столкнуться с преступлением, к которому оказались причастны жители других планет. Впрочем, я не думал, что они были причастны к убийству земного писателя. С самого начала под подозрением оказался только один человек.

Боб Ломбарди был идеальным подозреваемым. Он мог не только знать о предстоящем «похищении», он вполне мог быть автором этого фантастического шоу. Естественно предположить, что он знал, где находится та альфа Центавра, где Бердски писал свое бессмертное творение. Значит, он мог быть убийцей, но мотив? Зачем это было ему нужно? Что он получал в случае смерти писателя, который, будучи в добром здравии, приносил ему немалые прибыли? Да и найденный у него пистолет тоже наводил на мысль о том, что его просто хотели подставить. Было и еще кое-что, что, несмотря на обилие косвенных улик, говорило о непричастности литературного агента, как минимум, к последнему акту этой драмы. Со дня исчезновения Лайоша Бердски за Ломбарди было установлено круглосуточное наблюдение. И было точно известно, что в ночь убийства он был в Мервике, отмечал с двумя своими приятелями удачно заключенный контракт. Теоретически он мог улизнуть с этой вечеринки на часок, чтобы съездить к Бердски пригласить его в свою машину, убить и выбросить тело в том самом месте, где оно было обнаружено. Место это не так уж далеко от Мервика. Но это было мало вероятно, или невероятно вообще. За его машиной наблюдали. За всеми выходами из ресторана, где пировала компания, наблюдали тоже. Не забудьте, что роман был уже закончен, и все ожидали возвращения писателя, а мы склонялись к тому, что это возвращение организует именно литературный агент.

Ломбарди, тем не менее, был нами арестован. Хотя мы понимали, что долго продержать его под стражей нам не удастся. У него был толковый адвокат, а наши улики выглядели неубедительно, да мы и сами в них не верили. Просто нужно было что-то предпринять, хотя бы в надежде, что действия полиции спровоцируют каким-то образом настоящего преступника на какой-нибудь необдуманный поступок.

Через неделю Боба пришлось отпустить. Но наблюдение мы не сняли. Наблюдали и за домом писателя, и за его вдовой. Кроме того, я составил список всех, кто присутствовал на похоронах. Мы стали проверять их алиби. Оно было не у всех, но абсолютно у всех отсутствовал мотив.

Таково было положение дел, когда произошло второе неприятное происшествие. В шесть часов утра, меня разбудил звонок дежурного. Мне сообщили, что Натали Бердски только что отправлена в больницу с тяжелым отравлением. Похоже, что это самоубийство. Рядом с ее правой рукой найден пустой пластмассовый пузырек из-под снотворного. Если бы в столь ранний час к ней не пришла с неожиданным визитом Мэриэл Адамс, она, несомненно, была бы уже мертва.

– Сейчас она без сознания, но врачи не теряют надежду, – сообщил мне дежурный инспектор.

Я сразу понял, что неугомонной Мэриэл есть, что мне сообщить.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой мы возвращаемся к рассказу Мэриэл Адамс.

К счастью, мне не так уж часто приходится принимать участие в расследовании убийств. Но мой небольшой опыт свидетельствует о том, что большая часть подобных преступлений совершается из-за денег. В данном же случае от смерти писателя никто не получал никакой материальной выгоды. Вернее сказать, что никто из тех, кого бы можно было заподозрить. Пытаясь найти хоть какой-нибудь приемлемый повод для убийства Бердски, я прокручивала в голове ситуации не менее фантастические, чем его похищение инопланетянами, пока мне не пришла в голову очень простая мысль: а что если задумано не одно убийство? Интересно, есть ли завещание у Натали Бердски?

Эта, как показали дальнейшие события, гениальная мысль меня посетила в четыре часа утра, после безуспешной попытки послать к черту все головоломки и уснуть. Теперь уже ни о каком сне не могло быть и речи. Я встала и пошла на кухню варить себе кофе. Моя уставшая голова никак не могла справиться с новой задачей, а все мое полусонное существо охватила такая тревога, которая, просто граничила с паникой. Это было еще и потому, что ни один из телефонов Натали не отвечал. Таким образом, в совершенно неприличное для визитов время я оказалась у дверей дома своей клиентки.

Я несколько раз позвонила, но за дверью было тихо, и тогда я решилась побеспокоить полицию. Мне повезло: дежурил знакомый инспектор, который знал, что моим внезапным озарениям нужно доверять. Полицейская бригада появилась у дома Бердски в считанные минуты. Дверь пришлось взломать. Натали мы нашли в плачевном состоянии: казалось, что она уже мертва. Но приехавший врач сказал, что мы обнаружили ее вовремя, чтобы надеяться на более удачный финал.

Все как будто говорило о самоубийстве. Дверь была заперта, в доме кроме хозяйки не было никого. Нашли пузырек из-под снотворного, которым пыталась отравиться безутешная вдова. И все же, что-то было не так в самой картинке, которая предстала нашему взору, едва мы переступили порог спальни.

Очередное озарение снизошло на меня только к вечеру этого хлопотного дня. Я позвонила комиссару:

– Добрый вечер, – начала я разговор и тут же споткнулась, – правда, какой он, к черту, добрый…

– Вы правы, коллега, – ответил мне Катлер, – и все же приветствую вас и думаю, что вы позвонили мне не зря.

– Не знаю, это вы решите сами. У меня появились некоторые соображения, впрочем, в их полезности я вовсе не уверена. Я все время пыталась представить, как Натали все это проделала. Вот она берет пузырек с таблетками… А дальше? Она что просто заглатывает их одну за другой, запивая водой? Или ест их горстями?

– Нет, наши эксперты уже сообщили мне, что снотворное было добавлено в микстуру, которую госпожа Бердски принимает по предписанию врача. Бутылочка с микстурой стояла в прикроватной тумбочке, а стакан с остатками на ней.

– Снотворное было обнаружено только в стакане?

– Нет, оно было в бутылочке, но как вы догадались? Мне совсем непонятно, почему она не высыпала таблетки прямо в стакан.

– А разве эти таблетки растворяются в воде? Или эта микстура не на воде, а на специальном растворителе для снотворного?

– На это тоже в лаборатории обратили внимание, собственно, там даже не раствор. Как говорит один из наших лаборантов, Дональд Рафферт, похоже, таблетки сначала были измельчены, а потом уже порошок высыпали в микстуру. Это было не так глупо, поскольку все микстуры перед употреблением взбалтывают, – пояснил мне Эрик Катлер.

– Глупо было бросать пузырек. Теоретически все это с таблетками могла проделать и сама Натали, но в этом случае, я не думаю, что пузырек оказался бы на полу под ее рукой. Скорее всего, это был экспромт, причем весьма неудачный, – заметила я, – Понимаете, этот пузырек на полу выглядел как-то слишком театрально. Вы ведь заметили, что Натали очень аккуратна. В ее доме каждая вещь имеет свое место. Мне это бросилось в глаза еще тогда, когда я побывала у нее в первый раз…

– Ваша мысль мне понятна. Это, конечно, нельзя считать доказательством, но, похоже, что здесь имело место не самоубийство, а убийство, или точнее – покушение. Врачи обещают, что Натали Бердски выкарабкается.

– Да, я уже знаю. Надеюсь, что вы подумали о ее безопасности?

– Конечно.

– Скажите, у Натали есть завещание?

– Есть, но без ее разрешения нас с ним не ознакомят. Можно было бы это сделать и по решению суда, но вряд ли удастся доказать необходимость этого, пока мы не докажем, что это была попытка убийства.

– Тогда придется действовать, исходя из предположений, – вздохнула я, – вы уже знаете, хотя бы примерно, круг близких ей людей?

– Да, их не так много. Это, конечно, племянник и его жена. Есть у Натали еще престарелая тетка, но вряд ли она может претендовать на наследство от племянницы, скорее уж наоборот. Собственно, единственным, кто реально может быть упомянут в завещании, остается Фред Солман. Госпожа Бердски, фактически, вырастила этого оболтуса. Своих детей у нее не было, а ее сестра умерла, когда сыну едва исполнился месяц.

– А отец Фреда?

– По документам он нигде не числится, мать его официально замужем не была.

– Вы интересовались алиби этого молодого человека? – спросила я.

– На момент убийства дяди алиби его под вопросом, – объяснил комиссар, – дома он не ночевал, говорит, что был с приятелем в ночном клубе. Там его действительно видели, но за ним же не следили, так что подтвердить под присягой, что он никуда не отлучался, не сможет никто. Однако зачем бы он стал убивать Бердски? В завещании его нет, а тетка и так о нем хорошо заботится. К тому же, писателя еще нужно было найти.

– А если он с самого начала задумал двойное убийство? Да, и к «похищению» он тоже мог иметь отношение.

– Теоретически это возможно, мы вполне можем допустить, что он знал о мистификации с инопланетянами, или вообще принимал в ней участие. Но мог ли он убить?

– А почему бы и нет?

– Действительно, почему бы и нет? Пожалуй, стоит к нему присмотреться… – задумчиво проговорил Эрик Катлер.

– Чем он занимается? На что живет его семья? – продолжила я задавать вопросы.

– Вся семья – это он сам и его жена, – охотно ответил мне комиссар, – детей у них нет. Натали парня избаловала. Он закончил дорогую частную школу, но учиться дальше не стал. Никакой серьезной профессией он не владеет. Одно время был кем-то вроде секретаря при Лайоше Бердски, потом пытался открыть книжный магазин, но ничего у него не получилось. Последнее время работал страховым агентом. Надо бы проверить осторожно, нет ли у него серьезных финансовых проблем. Он любит ходить по ночным клубам, посещает казино…

– А его жена? – удивилась я, – как она смотрит на подобную страсть к этим недешевым развлечениям?

– По какой-то непонятной причине она все это терпит. В финансовом отношении Жаклин совершенно независима, собственно, она и содержит семью, если не считать щедрых подарков Натали. Жаклин Солман, в девичестве Фирс, работает в компьютерной фирме «Интергледис» в должности одного из заместителей генерального директора.

– Может, она своего мужа просто любит? – усмехнулась я.

– Приходится принять эту версию, за неимением других… – серьезно согласился со мной Эрик Катлер.

– Ладно, комиссар, вы ведь сообщите мне, если узнаете что-то важное? – решила я закончить разговор.

– Как всегда, – согласился Катлер. – Надеюсь на вашу интуицию, коллега.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой Генри Тамон забегает вперед. Рассказывает Николь.

– Что нового у Мэриэл? – поинтересовался Генри, когда мы приступили к традиционной кофейной церемонии. – Есть подвижки?

– Новости ошеломляющие… – Я с трудом дождалась этой минуты и теперь смаковала наш разговор. С самого утра пришлось срочно устранять баг в главном модуле. Мистер Кроун уже звонил дважды.

– Комиссар Катлер поймал банду инопланетян?

– Увы, Генри, все не так весело… Натали Бердски пытались отравить.

– Да, это дела чисто земные… Насколько я понимаю, попытка не удалась?

– Представляете, она обязана жизнью Мэриэл.

И я пересказала Генри историю чудесного спасения миссис Бердски.

– И что теперь? – спросил Генри. – Пазл сложился?

– Пока не очень, но дело принимает новый оборот.

– Если я правильно понимаю логику Мэриэл Адамс, то она мучилась от избытка информации при минимуме событий. Тут-то ее и осенило, что событий может стать и больше. И новое событие не заставило себя ждать. Конечно, оно сильно изменило ситуацию, но пазл все еще не складывается… Так почему бы не предположить, что число событий может увеличиться?

– Вы меня пугаете, Генри!

– Нисколько, Николь, я всего лишь экстраполирую. Идея принадлежит Мэриэл.

Я дернулась в сторону телефона, чуть не опрокинув чашку с остатками кофе, и Генри почувствовал это:

– Постойте, Николь.

– Надо предупредить Мэриэл!

– О чем? Мы ведь не можем ей указать на очередную жертву, или Вас также посещают предчувствия?

– Нет, Генри. Но может, теперь очередь племянника Натали Фреда Солмана? Ведь он скорее всего является главным наследником Натали Бердски.

– Вы противоречите себе, Николь. Ведь Натали Бердски жива, а значит Фреду пока рассчитывать не на что. Наоборот, теперь он превратился в главного подозреваемого и, зная как работает полиция во всем мире, держу пари, что новостью номер один сегодня станет задержание Фреда Солмана! Ведь полиция сначала делает, а потом думает. Какой налогоплательщик согласится оплачивать труд философов в полицейских мундирах?

– Тогда, может, вновь попытаются что-нибудь сделать с Натали?

– Полиция, Николь, надо признать, редко опаздывает более чем на один шаг. Не сомневаюсь, что сейчас полицейских рядом с мадам Бердски больше чем сестер милосердия… Полиция как всегда действует прямолинейно…

Оседлав любимую лошадку, Генри помчался вскачь. Он проговорил бы еще битый час на свою любимую тему, но третий звонок мистера Кроуна заставил нас вернуться к неотложным делам.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой опять рассказ продолжает комиссар Катлер.

Действительно, Фред Солман тоже оказался подходящим кандидатом в подозреваемые. Было совсем несложно выяснить, что он находится в полной финансовой зависимости от своей супруги. Интересно, был ли он влюблен, когда женился? Это можно было узнать только у него самого. Но можно ли ему верить, это еще вопрос. Однако все, кто знал эту пару, утверждали, что красавчик Фред женился на деньгах. Отношения супругов всегда были напряженными, если не сказать больше. Солман несколько раз пытался уйти от жены, но не мог обходиться без ее поддержки, а Натали в этом вопросе придерживалась довольно жесткой позиции, не давая племяннику сделать, как ей казалось, непоправимую глупость. В тот день, когда госпожа Бердски отравилась, племянник ее навещал и был в доме тетки довольно долго. В общем, я счел возможным вызвать молодого человека в управление.

Наверное, по мнению женщин, Фред достаточно привлекателен, хотя мне он сразу не понравился. Впрочем, не поручусь за свою объективность. Он заметно нервничал, когда переступил порог моего кабинета. Но это было вполне объяснимо. Опыта общения с полицией у него не было.

– Располагайтесь, господин Солман. – Я указал ему на кресло для посетителей рядом с моим столом. – Надеюсь, наш разговор займет не много времени.

– Я тоже на это надеюсь, – не слишком любезно буркнул он.

– Вы ведь понимаете, что мы расследуем обстоятельства покушения… – я старался говорить как можно спокойнее и дружелюбнее.

– А разве это не самоубийство? – удивился Солман.

– А у госпожи Бердски были причины для такого поступка? – ответил я вопросом на вопрос, стараясь показать, что тоже очень удивлен.

– Не знаю, – уклонился от прямого ответа молодой человек, – женская психология для меня всегда была загадкой.

– А большинство свидетелей, знакомых с вашей тетей, утверждают, что она всегда была женщиной спокойной и здравомыслящей, – заметил я.

– Всякое бывает в жизни… Натали умеет себя вести и никогда не выставит на показ свои чувства, но это вовсе не значит, что их у нее нет, – явно пошел в наступление Солман.

– Ну, наличие чувств, это еще не повод для самоубийства, – возразил я.

– Ни о поводе, ни о причине мы с вами, комиссар, можем просто не знать…

– Ну, во-первых, ваша тетя, слава Богу, жива. А значит, мы сможем кое-что узнать у нее самой, – напомнил я, – а, во-вторых, есть обстоятельства, которые заставляют нас отказаться от версии о попытке самоубийства.

– Так вы подозреваете, что это я попытался убить Натали? Но зачем? – изобразил удивление Солман, словно только сейчас догадался, зачем его пригласили в управление.

– Я этого вам не говорил. А что касается мотива, то он ведь очевиден, не думаю, что госпожа Бердски обойдет вас в своем завещании, – можно было перейти к откровенным вопросам, что я и сделал.

– Завещании? – молодой человек рассмеялся. – А вы знаете, что она написала в своем завещании?

– Конечно, не знаю, однако вы, как я вижу, неплохо информированы.

– Еще бы!

– Там что-то необычное?

– Видите ли, комиссар, Натали ознакомила меня со своим завещанием по той же причине, по которой, как я думаю, и вы пригласили меня в свой кабинет. И вы, и она почему-то уверены, что я прирожденный убийца. И ради денег готов отравить собственную тетю или пристрелить ее мужа, к которому я, между прочим, всегда относился как к отцу. В завещании сказано, что все свои деньги Натали оставляет мне, но только в том случае, если будет точно установлено, что она умерла естественной смертью. Как вы понимаете, ни убийство, ни самоубийство нельзя назвать естественными.

– Да, тут вам трудно возразить. Но хорошо, что вы мне это сообщили. Конечно, при необходимости мы это проверим, – возразить действительно было нечего.

Мы говорили еще около часа, но больше ничего интересного в этом разговоре не было. Получалось, что Солман никак не был заинтересован в смерти тетки, по крайней мере, таким далеко не естественным образом. Но тогда сразу напрашивался вопрос, а кому было выгодно, чтобы Фред не получил свое наследство? Кто получит деньги, если Натали Бердски умрет в результате убийства, или самоубийства? Чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно было расспросить адвоката семьи Бердски. Но он не стал бы отвечать на вопросы по завещанию без распоряжения Натали, которая, на тот момент, все еще не могла говорить.

К счастью, уже через три дня госпожа Бердски настолько пришла в себя, что смогла дать соответствующее распоряжение своему стряпчему.

В контору Даниэля Фишера, адвоката и нотариуса, много лет ведущего дела семьи Бердски, мы поехали вместе с Мэриэл, которая продолжала расследование обстоятельств смерти Лайоша по поручению его вдовы.

В завещании Натали все было именно так, как рассказал Фред.

– А что было бы, если бы госпожа Бердски, не дай, конечно, бог, но ведь все могло быть, что было бы, если бы она не выжила? – решил я спросить адвоката, чтобы не разбираться в куче мудреных бумаг, которые он выложил перед нами на стол.

– Тогда вступило бы в силу завещание ее мужа, – не задумываясь, ответил Фишер.

– И что это значит? – тут же включилась в разговор Мэриэл.

– Это значит, что наследником стал бы Боб Ломбарди, – объяснил адвокат.

– Боб?! – Одновременно удивились мы.

– Да, в завещании Лайоша сказано, что если по какой-то причине, его жена не сможет получить завещанные ей деньги, то право наследования переходит к Бобу Ломбарди при весьма расплывчатых условиях. Он должен обеспечить сохранность авторских прав писателя и позаботиться о его литературном наследии.

– Но ведь Натали уже унаследовала причитающиеся ей деньги? – возразил я.

– Нет, наследник вступает в свои права только по истечении полного месяца со дня смерти завещателя. Этот срок еще не истек на момент несчастного случая с госпожой Бердски.

Итак, опять Боб Ломбарди. Но ведь мы его только недавно освободили из-под стражи.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой о наших сомнениях и заблуждениях рассказывает Мэриэл Адамс.

Неужели именно Боб организовал всю эту цепь непостижимых событий?! Мне это казалось невероятным. Но получалось, что только ему и было выгодно это двойное убийство.

Прежде чем вернуться к подозрениям в адрес литературного агента, нужно было собрать все, по разным причинам, не собранные еще факты.

Я договорилась с комиссаром о том, что приду к нему в управление, и мы обсудим ситуацию.

Именно тогда, когда мы сидели в кабинете у комиссара Катлера и пытались сложить все имеющиеся у нас факты в виде разумной версии, объясняющей хотя бы нам самим, как и почему все произошло, я вдруг поняла, что мы запутались не потому, что дело было таким уж сложным, а потому, что изначально мы предполагали в нем нечто не совсем нормальное. Я чувствовала, что в наших суждениях есть какое-то противоречие, но не смогла его сразу выявить. И вот, когда все наши подозрения сошлись на Бобе Ломбарди, я поняла:

– Послушайте, комиссар, – почти выкрикнула я, – неужели вы, в самом деле, верите, что все это придумал Боб? А если это действительно так, то почему он не учел и того факта, что мотив к этим преступлениям есть только у него? Он что, считает, что в полиции сидят такие наивные люди?

– Да, я понимаю, что вы хотите сказать, и разделяю ваши сомнения, – согласился со мной комиссар. – Мотив у Ломбарди самый явный, что и делает ситуацию весьма сомнительной. Кроме того, как быть с возможностями? – Как литературный агент мог отравить Натали? Правда, мы пока не можем утверждать, и, что такая возможность была у Солмана, но тот хотя бы был в доме своей тетки в день, когда произошло несчастье.

– Я думаю, нам пора серьезно побеседовать с Натали Бердски, – заметила я.

– Да, ее показания сейчас необходимы, – поддержал мою мысль комиссар, – позвоню-ка я в больницу, возможно, нам разрешат с ней поговорить уже сегодня.

Комиссар набирал номер, разговаривал с врачом, а я в это время пыталась из имеющейся в нашем распоряжении информации выстроить хоть какую-то приличную рабочую версию. Вот тогда в мою уставшую голову пришла очень простая мысль: мотив есть у Боба, а возможность, скорее всего, была у Фреда. А вдруг эти двое действуют сообща? Солман был когда-то секретарем своего дяди, пусть даже эта должность носила чисто номинальный характер, но он вполне мог в это время познакомиться с дядиным литературным агентом. Что-то общее было в образах этих двоих. Не явное, не то, что бросалось в глаза, а что-то на уровне целостного и интуитивного восприятия их характеров. Впрочем, подумала я, стоит действительно сначала поговорить с Натали. Комиссар в это время положил трубку.

– С госпожой Бердски, как только что сказал ее лечащий врач, можно будет поговорить уже сегодня, но желательно незадолго до того, как ей принесут ее ужин и микстуру. Вы ведь составите мне компанию? – на всякий случай поинтересовался Эрик Катлер.

– Что за вопрос, комиссар, – усмехнулась я, – только, почему такое странное условие?

– Это не условие, а пожелание. Док объяснил, что если она разнервничается, то микстура ее успокоит, принимать, что-то вне назначений врача госпожа Бердски категорически отказывается, – объяснил Эрик Катлер.

* * *

Натали выглядела настолько неплохо, что я усомнилась в необходимости для нее успокоительной микстуры. Но врачу виднее. Во всяком случае, она казалась вполне спокойной. Мало того, было заметно, что вся эта ситуации, которая едва не стоила ей жизни, вызывает у нее жгучее любопытство. Она была искренне рада нашему визиту и готова отвечать на все наши вопросы. Чем мы и воспользовались.

– Госпожа Бердски, – обратился к ней комиссар, – как давно вы принимаете ту микстуру, бутылочка с которой стояла в вашей спальне, в прикроватной тумбочке?

– Я не помню точно, но мне ее назначил врач, когда пропал мой муж, я всегда чувствовала, что это добром не кончится, – слегка раздраженно ответила Натали.

– Вы верили в его похищение?

– Я что, похожа на идиотку, комиссар?

– Нет, конечно, нет, – поспешил возразить Эрик Катлер, – но вас ведь не поставили в известность заранее?

– Нет, и это было так глупо! Если бы я сейчас хоть что-то знала!

– Если бы вы что-то знали, судя по всему, был бы совсем другой сценарий, – заметила я.

– Вы правы, – согласилась со мной Натали, – поэтому мне все это и не нравилось.

– Но давайте вернемся к покушению на вас, – опять заговорил комиссар. – Вы не почувствовали, что у вашего лекарства изменился вкус?

– Нет, оно и так было не слишком приятным… – на ее лице мелькнула гримаса отвращения.

– Постарайтесь вспомнить, это очень важно, была ли у кого-нибудь возможность всыпать в пузырек с вашей микстурой снотворное?

– Ну, если оно там оказалось, то кто-то нашел такую возможность, – резонно заметила Натали, – но я не представляю, как это могло быть проделано.

– Кто навещал вас в этот день? – спросила я.

– Утром приходила Жаклин, мы немного поболтали, и она уехала по своим делам, она приезжает всегда ненадолго, у нее не так много свободного времени. Затем пришел Фред со своей очередной бредовой идеей. Мы с ним долго говорили, он остался на обед, потом он заходил еще вечером, но буквально на несколько минут.

– Вы же не все время наблюдали за ним, когда он был в вашем доме?

– Разумеется, нет. Он себя в этом доме чувствует вполне свободно. Вы его подозреваете? Но это абсурд! Зачем ему избавляться от своего источника доходов?

– Мы пока не очень понимаем мотивы, поэтому выясняем все, что можно, – пояснил комиссар.

– Да, мотивы! Но у Фреда их как раз и нет! У кого угодно, но только не у него.

– Да, мы это уже знаем, – вмешалась я, чувствуя, что Натали нервничает, – поэтому и хотим понять, была ли еще у кого-нибудь возможность всыпать что-то в вашу микстуру.

– Это могли добавить и в аптеке.

– Вы хотите сказать, что купили в этот день новый пузырек с лекарством? – уточнил комиссар.

– Да, – подтвердила Натали.

– Вы его сами забирали из аптеки?

– Нет, я попросила Боба, когда он мне звонил, это было днем, незадолго до обеда, он все равно ехал мимо.

– Так он был у вас в этот день тоже? – спросила я, опередив на этот раз Эрика Катлера.

– Нет, в дом он не заходил, – уточнила Натали, – мне принес лекарства как раз Фред, он взял их у Боба, когда столкнулся с ним в дверях, ему пришлось вернуться, чтобы отдать мне пакет.

– Пакет? – удивилась я, – там была не только микстура?

– Там были еще таблетки, снотворное, которое мне выписал доктор Янсен, это мой психоаналитик.

– Это было то самое снотворное? – спросила я, на сей раз мой вопрос был адресован скорее комиссару?

– Похоже, – ответил он, – но я уточню.

Ситуация нисколько не упростилась. Теперь было понятно, что возможность проделать всю эту манипуляцию с лекарством, была и у Фреда Солмана, и у Боба Ломбарди. Но мотив был именно у Боба. Впрочем, ведь он привез пузырек с таблетками целым и нетронутым, скорее всего. Иначе Натали бы заметила, что таблеток не хватает. Теоретически, конечно, можно представить, что существовал какой-то способ отравить лекарство, который просто в тот момент нам не приходил в голову, но в это все равно как-то не очень верилось. Не верилось, прежде всего, в то, что это сделал Боб Ломбарди в той самой ситуации, которую нам описала Натали. Скорее уж можно было поверить в ее предположение насчет аптеки.

– Скажите, Натали, – вопрос возник в моей голове внезапно и был тут же озвучен, – вы снотворное принимаете ежедневно?

– Нет, что вы! Изредка, когда понервничаю, или прихожу с какого-нибудь приема, где, бывает, приходится нарушить мою диету. А так я прекрасно сплю и без всякого снотворного.

Это мне кое-что объяснило, но опять же это не отвечало на вопрос: кто? Только могло объяснить, как все было проделано. Еще это склоняло меня к мысли о том, что план был продуманным заранее, а не являлся спонтанно принятым решением.

Больше разговор с Натали Бердски нам ничего важного не дал. Хотя к концу этого разговора мне вновь подумалось, что ни в какой успокоительной микстуре госпожа Бердски не нуждается. Выглядела она вполне прилично и, прощаясь с нами, улыбалась так, словно получила от этого разговора большое удовольствие.

* * *

Хотя было уже достаточно поздно, мы с комиссаром решили заехать в управление. Ожидались некоторые сведения от инспектора, занимавшегося поисками человека, сделавшего для устроителей рекламного розыгрыша с инопланетянами загадочный круг.

Оказалось, что заехали мы туда не зря. Инспектор, который занимался этим вопросом, уже оформил свой отчет и протокол допроса свидетеля. Таинственная пелена с этих событий постепенно соскальзывала. Был виден, и все более четко, чей-то циничный замысел. Мне он вовсе не казался совершенным, преступник уже совершил массу промахов. Я понимала, что мы очень близки к тому, чтобы не только поймать убийцу, но и раскрыть все его цели и намерения.

Нет смысла излагать все подробности поисков свидетеля и невольного сообщника «похитителя» Бердски, молодого фермера Яноша Краеца. Инспектор исходил из того, что ни один фермер не сделает подобного на чужой земле. Сначала Краец упорно молчал, поскольку ему за это заплатили, потом просто испугался. Его показания не содержали ничего сенсационного. Работу ему заказал сам Бердски. Приезжал он к Яношу на своей машине, никого с ним не было. Заплатил писатель наличными. Объяснил честно, для чего это ему нужно и обещал не обидеть, если все получится удачно.

* * *

К обсуждению всех установленных к этому моменту фактов мы вернулись на следующее утро. Весь вечер я думала обо всем этом, долго не могла уснуть ночью, а утром примчалась в полицейское управление чуть ли не раньше комиссара.

– Итак, картина преступления более или менее понятна, – начала я свои обычные рассуждения. – Сначала была затеяна крупномасштабная рекламная мистификация. Расчет был не на то, что в это поверят, а на то, что в это будут играть. Бердски принимал в этом участие на правах, как минимум, соавтора. А, возможно, он был основным идеологом и автором этой игры. Но кто-то по ходу давал ему советы. Например, этому «доброжелателю» удалось убедить Бердски, что будет лучше, если в их планы не будет посвящена Натали. При этом, он каким-то образом доказал писателю, что с фермером целесообразнее договариваться ему самому. Этот кто-то решил в этом спектакле сыграть и свою собственную игру. Игру не только вне правил, но и вне основного сценария. Я не уверена, что убийство Бердски затевалось изначально. Но какая-то деталь повернула весь этот замысел в таком направлении. Если бы можно было установить эту деталь, то все сразу бы выяснилось, в том числе, имя убийцы.

– И как же вы предлагаете определить эту деталь, – заинтересовался комиссар.

– Нужно поговорить с Бобом Ломбарди, – решительно заявила я. – Не мог он не участвовать в этой мистификации – он боится, поэтому и недоговаривает.

– Да, – согласился Эрик Катлер, – пора серьезно побеседовать с этим господином.

Мы решили не откладывать эту беседу и через десять минут уже ехали в сторону старого города, где по нашим сведениям снимал квартиру литературный агент Боб Ломбарди. Но дома мы его не застали. Его квартирная хозяйка, приятная моложавая женщина лет шестидесяти, сказала нам, что постоялец поехал в Стерленд навестить мать и сестру.

– Вы знаете, я очень беспокоюсь о нем, он ведь сам сел за руль, – неожиданно сказала она, когда мы уже собрались уходить.

– Ну и что? – удивилась я. – Он прекрасно водит машину…

– Но он был явно нездоров, бледный, зрачки расширены, ох уж эта современная молодежь… – Она хотела еще что-то добавить, но вдруг замолчала. Впрочем, нам и так все было понятно.

Мы с комиссаром переглянулись.

– Вы знаете номер его машины?

– Да, совершенно случайно запомнил – улыбнулся комиссар и стал связываться с дорожной полицией.

К счастью, машину обнаружили быстро и, нужно заметить, вовремя. Она неслась по скоростной трассе на предельной скорости, а бедный Боб спал, положив голову на руль. Его сон был бы наверняка последним в его короткой жизни, если бы не полицейский вертолет и не ловкие действия сержанта дорожной службы Рона Якоби.

Когда операция по спасению спящего литературного агента была блестяще завершена, Боба отправили в больницу, а машиной занялись эксперты. И не зря. Похоже, последний акт этой драмы был тщательно подготовлен. В крови у Ломбарди обнаружили морфин, а над тормозами его машины серьезно поработал злоумышленник. Действовали наверняка. Но кто? И самое главное – зачем?

– А ведь на момент своей предполагаемой смерти господин Ломбарди мог бы быть довольно богатым, – задумчиво проговорил комиссар.

Мы сбежали из полицейского управления в мою контору, чтобы обдумать в спокойной обстановке сложившуюся ситуацию и накопившиеся факты.

– Почему же мог бы? Благодаря контракту с журналом «Ньюйоркер» у Боба отбоя нет от клиентов, как со стороны издателей, так и со стороны писателей. Думаю, что сейчас его счет выглядит достаточно заманчиво, – ответила я.

– В этом вы, пожалуй, правы, впрочем, мы это обязательно проверим. Однако неплохо бы выяснить, кому достались бы деньги Боба, если бы план убийцы осуществился успешно. Это несомненный мотив, и если у этого господина икс были еще и возможности напичкать литературного агента морфином, то это многое могло бы нам объяснить, – проанализировал мои соображения Эрик Катлер.

– Вам не кажется, – вдруг вспомнила я, – что квартирная хозяйка Боба сказала нам не все, что хотела сказать, и уж точно не все, что знала.

– Мне тоже так показалось, – согласился со мной комиссар, – она могла видеть того, кто нам нужен, но тогда…

– Тогда она в опасности! – сообразила я.

Мы буквально выскочили из моей конторы, сели в машину комиссара и помчались с максимально возможной скоростью в сторону старого города.

К счастью, с женщиной ничего не случилось. Но, увидев нас, она удивилась и заметно встревожилась.

Нам пришлось рассказать ей, что случилось с ее постояльцем и объяснить, насколько важны сейчас ее показания.

– Я готова ответить на все ваши вопросы, – искренне и с готовностью произнесла Фанни Корбер, выслушав наши объяснения, – но я ведь в сущности ничего не знаю. Роберт почти не бывал здесь, фактически только ночевал. Вел себя безукоризненно. Никогда не приводил женщин и не устраивал шумных посиделок. Иногда к нему приходили друзья, но это были спокойные и воспитанные молодые люди. Приезжала несколько раз его сестра Луиза, очень милая девочка. Я так удивилась тогда…

– Вы имеете в виду его состояние в тот момент, когда видели его в последний раз, когда он садился в свою машину, чтобы поехать в Стерленд? – спросил комиссар.

– Да, но теперь, когда вы мне объяснили, я догадываюсь, что он не очень понимал, что с ним происходит, так ведь? – уточнила Фанни.

– Видимо, так оно и было, – подтвердила я, – но тогда вы подумали, что он принял наркотик сознательно?

– Да, у меня была такая мысль…

– Почему? Разве вы замечали за ним это еще когда-нибудь? – подхватил мою догадку Эрик Катлер.

– Да, мне показалось, что пару недель назад Роберт был уже в таком состоянии, но тогда мне удалось уговорить его отказаться от поездки.

– Он тоже собирался в Стерленд? – спросила я.

– Да. Но, видимо, он и сам почувствовал, что не сможет вести машину, а в этот раз он был какой-то не такой, неестественно веселый, что ли…

– Кто-нибудь приходил к нему накануне? – поинтересовался комиссар.

– Нет. Он не ночевал дома. Приехал буквально на несколько минут, взял в своей комнате сумку с вещами, видимо, она была приготовлена у него заранее, сказал мне, что хочет навестить мать и сестру, сел в машину и уехал. У меня даже не было времени, чтобы сказать ему… Ну, вы понимаете, что я хотела ему сказать.

– Да, примерно, – подтвердил Эрик Катлер, а я выразила свое понимание жестом и мимикой. – Вы сказали, что он заскочил в свою комнату только за сумкой. Он, что, уже был в том состоянии, которое вас так встревожило?

– Нет, – несколько растерянно возразила госпожа Корбер, – я думаю, что он что-то выпил вместе с чаем.

– Но вы не говорили, что он еще пил чай, – удивленно воскликнула я.

– Понимаете, он всегда пьет чай, это уже настолько вошло в его привычки, что просто, как мне казалось, уже не требует упоминания. Он говорит, что склонен к гипотонии, у него часто понижается давление, и тогда он себя неважно чувствует. А лечится он специальным чаем, он его постоянно пьет.

– И где этот чай? – сразу встрепенулся комиссар.

– Сейчас, я вам принесу, – сразу сообразила, что нужно сделать, Фанни.

Чай хранился в стандартной жестяной коробке. На вид он был самый обыкновенный, никаких крупинок, или чего-то еще не было видно. Но мы понимали, что все равно нужно передать эту коробочку вместе с ее содержимым в лабораторию на исследование. Если признаки воздействия наркотика у Боба Ломбарди появились только после того, как он выпил чай, а, похоже, оно именно так и было, то что же это был за чай? На этот вопрос могли ответить только эксперты.

Мы забрали коробку с чаем, поблагодарили Фанни за помощь и объяснили ей необходимость того, что собирались предпринять для обеспечения ее безопасности. Затем дождались группу охраны и уехали в управление.

В управлении мы отдали чай в лабораторию. Нам пообещали, что результат будет через час. Затем мы позвонили в больницу. Там нас заверили, что утром с Робертом Ломбарди уже можно будет нормально поговорить. А пока в ожидании заключения экспертизы мы решили выпить по чашечке кофе и хорошенько подумать. Ситуация совсем запуталась. Если двойное убийство Лайоша и Натали Бердски было выгодно Бобу, возможность, пусть и гипотетическая, у него тоже была, то убийство самого Ломбарди выглядело совершенно бессмысленным. Единственный приемлемый мотив, который напрашивался в этой ситуации, мог быть связан только с какой-нибудь информацией, которой, возможно, владел литературный агент.

У нас накопилась масса вопросов к Бобу Ломбарди, которые мы собирались ему задать на следующий день. А пока было одно убийство и два покушения, которые каким-то образом должны были быть связаны друг с другом, поскольку все это крутилось вокруг убитого писателя.

Мы пили кофе молча. Просто все было и так понятно. К тому же устали, день был трудный и наполненный событиями, которые вряд ли можно было назвать приятными.

Из лаборатории позвонили даже чуть раньше, чем мы ожидали. Сообщение эксперта нас удивило. Мы почему-то были уверены, что в чае обязательно найдут наркотик. Но его там не было. Обыкновенный чай с небольшим добавлением лекарственных трав, способствующих стабилизации артериального давления.

– И что теперь? – спросил меня комиссар. – Как морфин попал в кровь Боба Ломбарди?

Я тоже была обескуражена. Я пыталась представить, как Боб подъезжает к дому Фанни, оставляет машину у калитки, он ведь всего на несколько минут заехал. Вот он поздоровался с хозяйкой, забежал в свою комнату, взял сумку, отнес ее в машину, затем вернулся, зашел на кухню, заварил себе свежий чай, налил его в кружку… Стоп! Есть одна идея! Только нужно ее проверить.

– Вот что, – обратилась я к Эрику Катлеру, – я понимаю, что вы устали, но нужно кое-что проверить в доме Фанни Корбер. Морфин ведь, в основном существует в виде белого кристаллического порошка, так? Ну, и…

– Ясно, – воскликнул комиссар, – поехали!

Фанни слегка удивилась, снова увидев нас у своего порога.

– Что-то случилось, – спросила она с тревогой в голосе.

– Госпожа Корбер, не могли бы вы нам показать вашу сахарницу, а лучше ту, из которой брал сахар для своего чая ваш квартирант господин Ломбарди, он ведь пил сладкий чай? – спросила я.

– Да, он пьет очень сладкий чай, а сахарницей только он и пользовался, я пью чай и кофе с заменителями, – объяснила Фанни, провожая нас на кухню.

Мы пересыпали содержимое довольно большой фаянсовой посудины в полиэтиленовый пакет и вернулись в полицейское управление. На сей раз мы решили, что результат исследования можно узнать и завтра утром. Теперь я была уверена в этом результате, если не на сто процентов, то на девяносто девять – точно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в которой свои воспоминания продолжает Мэриэл

Утром я прошлась до управления пешком. Погода была хорошая, нежаркая. Комиссар меня уже поджидал. У него были новости. Но удивления они вызвать не могли. На этот раз мы не ошиблись: морфин был добавлен в сахар, причем количество наркотика было внушительным.

– Я сейчас пока не задаю вопроса – кто. Но где можно было взять такое количество морфина? – спросил комиссар, когда мы садились в машину, чтобы ехать в больницу.

– В небольших дозах это вещество используют в медицине и ветеринарии, – не очень уверенно произнесла я, – можно спросить у врачей в больнице, может, они наведут нас на мысль…

– Да, спросим, – согласился комиссар.

Боб уже проснулся, но, судя по его виду, не очень представлял, что с ним произошло. Нам пришлось все ему объяснить, прежде чем задавать свои вопросы. Он должен был понять, насколько все серьезно. И, похоже, Боб это понял.

– Хорошо, я ничего и не собирался скрывать, тем более не буду это делать теперь, – заявил он нам, – спрашивайте.

– Я надеюсь, сейчас вы понимаете, что нет смысла продолжать играть в инопланетян, – начала разговор я, как мы и договорились с комиссаром.

– Разумеется, – казалось, Боба даже удивила моя вопросительная интонация.

– Тогда, может, вы расскажете, кто придумал эту мистификацию, и как она осуществлялась?

– Я понимаю, что многие, и вы, в том числе, скорее всего, считают, что я автор этого спектакля и его главный режиссер. Но вам придется мне поверить, что до момента исчезновения Лайоша, я ничего не знал об этом грандиозном замысле. Сначала я всерьез беспокоился. Натали тоже ничего не знала, мне это казалось странным, кроме того, она меня откровенно подозревала, пока не поняла, что я ни при чем. У него ведь были не только литературные дела… А когда пришла эта первая кассета, я понял, что все это рекламный трюк, и разозлился. Во-первых, все было сделано так топорно, что мне просто было стыдно перед коллегами, во-вторых, он меня поставил в идиотское положение. Меня все подозревали, за мной следила полиция и еще с десяток детективов, нанятых моими конкурентами, да и не только. Никто не верил, что для меня вся эта инопланетная блажь – полная неожиданность. Я до сих пор не могу понять, как это все ему удалось? Ведь сработало! Глупо! Невероятно примитивно, но сработало! Когда мне стали звонить из разных изданий и издательств, я не мог просто поверить в те сказочные предложения, которые посыпались на мою голову. Но «Ньюйоркер» подписал со мной контракт, а вскоре и перечислил на мой счет кругленькую сумму, и я поверил, что все это вполне реально. Я уже готов был этого головастика Бердски на руках носить, я ждал его возвращения, чтобы высказать ему свое восхищение, но…

– Так вы считали, что он все это проделал полностью самостоятельно? – уточнила я.

– А почему бы и нет? – подтвердил Боб. – Что там было такого сложного? Ну сбежал, оставив машину в заранее подготовленном месте, ну подкидывал дискеты, роман, наверняка был уже написан раньше, может, еще до того, как он обратился ко мне.

– Кстати, а когда он обратился к вам, – спросил комиссар, – ведь он довольно долго не занимался литературной деятельностью. По идее, он должен был прийти к вам с какими-то произведениями, так?

– Обратился он ко мне примерно год назад. Впрочем, мы с ним работали и раньше, но в этот раз он предложил мне найти издательство, которое бы захотело издать собрание его сочинений. Я его честно предупредил, что это будет довольно сложно, но мы начали работу по восстановлению интереса к его творчеству. Кропотливую, планомерную работу.

– Встреча с читателями, на которую он так и не доехал, была тоже плановой? – спросила я.

– Да, конечно. Я все организовал, пригласил нужных людей, собрал публику…

– Но, если Бердски все это спланировал и выполнил самостоятельно, никого не посвящая в свои планы, кто же его убил? И зачем? – спросил комиссар.

– Ну, я не утверждаю, что он все это задумал сам, хотя, насколько я его знал, это было вполне в его характере… – с сомнением в голосе проговорил Боб, – но кому понадобилось его убивать? Может, это их семейные дела?

– Что вы имеет в виду? – не понял намек Эрик Катлер.

– Ну, всякое бывает, – смутился Ломбарди. – Конечно, Лайош был не самым плохим мужем, но женщины в таком возрасте иногда бывают способны на всякие глупости… Даже совсем неглупые женщины.

– А, вот вы о чем, – комиссар задумался. – Поверить в это сложно, но тоже версия…

– Хорошо, тогда перейдем к покушению на Натали, – предложила я.

– А тут я вряд ли могу вам что-то полезное рассказать, – произнес Боб, и, похоже, он в это искренне верил.

– И тем не менее, у нас тут есть к вам пара вопросов, – сказал комиссар, – например, Натали утверждает, что именно вы привезли ей в тот день, когда ее пытались отравить, лекарства из аптеки: микстуру и снотворное, это так?

– Ну, да. Но она сама меня об этом попросила…

– Расскажите, как это было, вы ей позвонили? Так?

– Нет, я звонил туда, потому что думал там застать Фреда, он, собственно, там и оказался.

– Фреда Солмана? – уточнил комиссар.

– Да, его.

– У вас было к нему дело?

– Не то чтобы дело… Я хотел пригласить его проехаться со мной в Стерленд.

– Вы с ним в дружеских отношениях?

– Ну, может, это и так называется… Да он неплохой парень, просто немного безалаберный.

– Так вы поговорили с ним тогда? Он поехал с вами?

– Поговорить я поговорил, но он сказал, что занят вечером. Куда-то собирался с Жаклин, с женой.

– Ну, и что там было с лекарствами?

– Да, ничего, она попросила за ними заехать в аптеку, сказала, что позвонит туда, чтобы все там приготовили. Так оно и было. Я заехал, взял пакет, да это все и пятнадцати минут не заняло. Когда я приехал, Фред как раз выходил от Натали, я попросил его вернуться на пару минут, чтобы передать ей пакет с лекарствами, а сам поехал домой.

– В Стерленд? – не удержалась я от вопроса.

– Нет, туда я в тот день так и не поехал.

– Почему, не хотели ехать без приятеля?

– Нет, я его так, на всякий случай, спросил… Просто почему-то мне нездоровилось в этот день. В Стерленд по скоростному шоссе ехать нужно, ну я и не стал рисковать… – Боб смутился, понимая связь между событиями того дня и дня вчерашнего.

– Морфин, при помощи которого вас пытались убить, находился в вашей сахарнице и был смешан с сахаром. Возможно, в тот день вы тоже выпили чай, поэтому и не здоровилось, – предположила я, – но тогда непонятно, как же в другие дни?

– Скорее всего, вы правы, – согласился Боб, – а по поводу других дней я могу объяснить… Последнее время, я решил отказаться от сладкого чая, ну, понимаете, лишний вес появился, возраст…

– Но, иногда вы все же разрешаете себе…

– Да, но только если мне предстоит куда-то ехать, например.

– Понятно, получается, что перед этой последней вашей поездкой вы своей сахарницей пользовались только один раз? – уточнил комиссар.

– Видимо, – пожал плечами Боб.

– Можно попробовать определиться с временными рамками для того момента, когда в вашей сахарнице появился морфин, – медленно, продолжая размышлять, произнесла я.

– Да, – подхватил мою мысль, Эрик Катлер, – понятно, что отсчет имеет смысл вести с того момента, когда вы устроили себе диету. Вы помните, когда это было? – обратился он к Бобу.

– Не больше месяца, я думаю.

– В течение этого месяца вас кто-нибудь навещал?

– Луиза приезжала, больше вроде никого и не было… Но не думаете же вы, что в этом могла быть замешана моя сестра?

– Мало вероятно, – успокоила я Ломбарди, – но, возможно кто-то приходил в ваше отсутствие.

– Нет, Фанни бы мне обязательно сказала. К ней самой почти никто не приходит, она рассказывает мне обычно обо всех визитах, даже если это был коммивояжер или представитель какого-нибудь благотворительного фонда.

– Но не мешало бы ее еще раз спросить, – заметил комиссар, – человеку свойственно забывать…

– Ну, может быть, конечно, только мне непонятно, зачем все это может быть кому-нибудь нужно? Кому я мешаю? – с искренним недоумением воскликнул Боб.

– Вы знаете состояние своего счета? – попыталась я навести его на мысль.

– Примерно представляю.

– А кому достались бы ваши деньги, если бы, не дай бог, сержант Якоби не смог бы остановить вашу машину?

– Забавно, но совсем недавно я написал завещание, – вдруг заявил Боб.

– Ну, что тут забавного? Это не мешает сделать любому человеку, – заметила я.

– А у вас оно есть?

– У меня нет, – честно призналась я, – но что мне завещать? У меня вся собственность арендованная.

– Вот и у меня до затеи Лайоша ничего, собственно, не было. Но сейчас я ощущаю себя, нет, не смейтесь, правда, я чувствую себя просто невероятно богатым. Я вдруг стал модным, словно сам пишу книжки. – Чувствовалось, что литературный агент неожиданно подумал о чем-то, что его озадачило.

– О чем вы сейчас подумали? – быстро, чтобы он не потерял свою мысль, спросила я.

– Да, дело в том, что деньги-то я завещал своей сестре Луизе, но…

– Не спешите с выводами, – решила я пока отвлечь Боба от его внезапных подозрений. – Давайте пока говорить о возможностях. Допустим, Луиза имела возможность всыпать морфин в ваш сахар, но где она могла его взять? Была ли у нее такая возможность?

– Если такая возможность и существовала, – со вздохом облегчения ответил Боб, – то я об этом ничего не знаю. Она школьница. Школа вполне благополучная, никогда в ней не было проблем с наркотиками, или наркоманами.

– Да и морфин практически не используется наркоманами, – заметил комиссар.

– Вот именно! – внушительно подтвердила я, хотя не могу сказать, что была так уж в этом уверена. – Я хотела бы еще спросить вас, Роберт, кто имел доступ к вашей машине? Причем сразу ограничимся теми, кто хорошо разбирается в устройстве автомобиля, как я поняла, машина была испорчена, но не просто так. – Я посмотрела на комиссара.

– Да, – подтвердил он, – тормозной механизм был испорчен специалистом. Он вышел из строя только тогда, когда скорость достигла определенного значения. С такой скоростью можно ехать только по скоростному шоссе, следовательно, пока вы ездили только по городу, вы не замечали никакой неполадки в вашем автомобиле.

– Это точно не могла сделать Луиза! – почти радостно воскликнул Боб Ломбарди.

– Сейчас важнее понять, кто это мог сделать? – откликнулся на этот возглас Эрик Катлер. – Вы можете вспомнить, где вы в течение прошлой недели, например, точнее, за время, прошедшее со дня вашей последней поездки по скоростному шоссе, оставляли ваш автомобиль? Причем настолько без присмотра, что некто мог проделать необходимые манипуляции с тормозом.

– Ну, иногда машина у меня ночует на улице, но с включенной сигнализацией, понятно.

– Сигнализация не для всех является препятствием, это мы тоже должны учитывать, но все же давайте сначала рассмотрим другие возможности, конечно, если они были.

– Я оставлял машину на платных стоянках, еще пару раз в гараже Натали. Последний раз это было пару недель назад.

– Что ж, будем проверять. Надеюсь, адреса платных стоянок вы нам скажете, – вздохнул комиссар.

– А кто знал о вашем завещании? – я вдруг поняла, что мысленно все время цепляюсь за этот вопрос.

– Натали, Фред и мой адвокат.

– Ну, адвокат, это понятно, а почему вы решили поделиться еще и с Натали, например? – удивилась я.

– Так идея у меня появилась как раз тогда, когда я у них, то есть у Натали, конечно, обедал. Фред тогда тоже остался у нее на обед, впрочем, это явление довольно частое, – усмехнулся Боб.

– Идея появилась у вас, или вам ее подсказали? – спросил комиссар.

– Даже не знаю, что на это ответить, просто говорили о том, что работа литературного агента так же зависит от благосклонности фортуны, как и творчество писателя, что мне просто повезло, в деньгах, разумеется, а не…

– Ну, и Фред пошутил, что мне срочно нужно жениться, а то некому будет свое богатство оставить, ну, и слово за слово, я решил, что напишу завещание, оставлю все матери. А Фред сказал, что лучше Луизе, она моложе. Ведь я не собирался отправляться на тот свет в ближайшее время… Женитьба пока тоже в мои планы не входит.

– Подождите, – встрепенулся вдруг Эрик Катлер, – а разве своей сестре вы не говорили об этом завещании?

– Нет, так я его недавно оформил, Луизу я после этого еще и не видел.

На этом наш разговор закончился. Несколько интересных деталей этого запутанного дела мы все же установили. Но на главные вопросы пока ответа не было. Кто задумал эти три убийства? И зачем? А, может, эти убийства только случайно совпали по времени? Но было у меня такое чувство, что для того чтобы ответить на все эти вопросы, нам не так уж много не хватало. Из подозреваемых у нас опять остались только очень неподходящие. Действительно, Солман знал о завещании, но что это ему давало? Ни от одного из этих убийств он не получал никакой пользы. Не было у него мотива. А, что касается Луизы, то мотив у нее был, но, похоже, она о нем просто не знала, и это касалось только ее брата, а как же два других убийства? Уж точно маловероятно, что девушка что-то знала о замыслах Бердски или могла отравить микстуру Натали.

Был еще один человек, с которым имело смысл поговорить, это Жаклин Солман. Она, конечно, вряд ли была причастна хоть к одному из этих событий, но она знала, так или иначе, всех, кто был связан с каждым из этих происшествий. Она могла хранить в памяти какую-нибудь существенную деталь, которая если уж не даст нам возможность полностью понять происходящее, то хотя бы сможет навести на какую-нибудь стоящую мысль. Этой идеей я поделилась с комиссаром.

– Да, поговорите с ней, – поддержал он меня, – в управление мы не можем ее вызвать, формального повода к этому нет, поскольку предъявить обвинение ее мужу нет у нас ни малейшей возможности. Мотива у него нет, да и возможности тоже выглядят сомнительно, что касается доказательств, то тут уж и вовсе пусто.

– Вы правы, но мне бы хотелось поговорить с ней так, чтобы ее муж об этом не знал, как бы это устроить?

– Очень просто, – Эрик Катлер даже не задумался, – она пациентка моей жены.

– Вот как? – удивилась я. – Это действительно может все упростить, если ваша Инесс согласится уговорить Жаклин, встретиться со мной в неофициальной обстановке.

– Предлагаю вам спросить у нее лично, заодно и пообедать с нами, – с улыбкой произнес комиссар, – она уже спрашивала меня, почему вы так давно не заглядывали к нам в гости.

– Замечательно, – ответила я, – тогда позвоните Инесс и скажите, что сегодня у вас к обеду будут гости.

* * *

Жена комиссара Катлера – врач аллерголог. Есть множество теорий по поводу этого заболевания, его происхождения и причин, но факт остается фактом: к сожалению, большинство из нас хотя бы раз в жизни сталкиваются с такого рода специалистом. Некоторым даже приходится делать это постоянно. Жаклин была из числа именно таких пациентов доктора Инесс Катлер. Инесс по моей просьбе позвонила Жаклин и договорилась с ней о том, что госпожа Солман на очередной визит к ней придет на полчаса пораньше, чтобы встретиться и поговорить со мной.

Вот так и получилось, что для разговора со свидетельницей, если в данных обстоятельствах мою собеседницу можно было так назвать, я пришла в достаточно непривычное место – кабинет врача.

Правда, там нам было вполне удобно. Сама Инесс отправилась в кафе неподалеку, чтобы там отдохнуть и перекусить. Так она нам сказала.

Жаклин выглядела совсем не так, как я себе ее представляла. Она была небольшого роста, слегка полноватой, но это ее не портило, а, скорее, придавало некое своеобразие ее очень приятной внешности. У нее были светлые волосы с чуть заметным рыжеватым оттенком, серо-зеленые глаза, выразительные и грустные. Вообще она вовсе не была похожа на эмансипированную решительную особу, которую я предполагала увидеть. Голос у нее тоже был мягким и тихим.

Я даже растерялась, когда Инесс представила нас друг другу. Я понимала, что мне будет трудно перестроиться, ведь я готовилась к общению совсем не с такой женщиной. Но она, словно ощутив мое состояние, сама заговорила и тем самым помогла мне.

– Я чувствую, что, поговорив с моим мужем, вы не так меня себе представляли, не правда ли? – она улыбнулась.

– Пожалуй, впрочем, с вашим мужем я лично не общалась, – призналась я.

– Мужчины видят нас через призму своих чувств к нам, – заметила Жаклин, и слова ее были наполнены грустью.

– Вы любите своего мужа? – вопрос был не слишком удачен для начала делового разговора, но как показало дальнейшее, он определенно имел смысл.

– Любила, наверное, – ничуть не смутившись, ответила госпожа Солман.

– Извините, это не мое, конечно, дело, но в этой истории трудно понять, что является по-настоящему важным, поэтому мои вопросы и дальше могут вам показаться не совсем обычными.

– Вы можете задавать мне любые вопросы. Впрочем, чтобы не заставлять вас смущаться, я могу кое-что объяснить сразу. Да, я знала, что Фред женится на мне из-за денег, но я надеялась, что сумею стать ему необходимой, если уж не смогу заставить себя полюбить. Тем не менее, необходимыми так и остались только мои деньги. Когда я это поняла, то сначала хотела просто развестись, но потом решила, что мне незачем этим заниматься, пока развод не представляет для меня интереса с точки зрения моей карьеры и дальнейших жизненных планов. Фред продал себя, а я его купила. Вернее я купила для себя статус замужней женщины. В настоящий момент мне этот статус не мешает, а наоборот дает некоторые преимущества, поэтому я все еще госпожа Солман. Да, все считают, что я держу его на коротком поводке, что я влюблена в него как кошка. Это не стопроцентная ложь, хотя уже и не стопроцентная правда. Мои деньги дают мне власть не над несчастным, которого я поймала в свои сети, а над человеком, сознательно выбравшим свою судьбу, разве не так?

– Думаю, не мне быть вам судьей, но ведь он и сам может от вас уйти?

– От меня? Да. Но только не от моих денег. Не от своих привычек. Он не сможет зарабатывать на них своим собственным трудом. Хотя он не глуп, в меру образован, кое-что умеет и еще достаточно молод, чтобы чему-нибудь научиться. Бедняжка Натали винит во всем себя, но совершенно напрасно. Я не верю в сказки о воспитании. Чушь это все. Человек рождается уже с характером, и никто кроме него самого не в силах этот характер изменить. Мы можем лишь попытаться поставить человека перед таким жизненным выбором, который бы заставил его подумать о необходимости пересмотреть заложенные в его душу от природы, или от Бога, жизненные принципы. Вы не согласны со мной?

– Мне трудно сейчас что-нибудь вам возразить, вы ведь изложили, если так можно выразиться, некий постулат, а о постулатах спорить бесполезно. Но, несомненно, в ваших словах есть определенный смысл. Однако давайте вернемся к вещам более прозаическим. Как вы думаете, способен ли ваш муж на убийство? На продуманное спланированное убийство?

– Вы надеетесь, что я вам отвечу откровенно?

– Я надеюсь, что вы ответите, а я смогу понять, насколько ваш ответ искренен, – я посмотрела Жаклин в глаза и в этот момент поняла, насколько обманчива ее внешность.

– Я уверена, что господин Солман способен убить. Я уверена, что у него хватит способностей придумать достаточно хитроумный план, но для этого может быть только одна причина. Я и сама заподозрила бы его в убийстве Лайоша Бердски и Натали, если бы эти две смерти могли бы дать ему деньги, но он знал содержание их завещаний. Так зачем ему убивать?

– А как вы думаете, мог ли Фред придумать для своего дяди ту рекламную кампанию, с которой и началась эта дикая история?

– Мог, но я все же считаю, что изначальная идея принадлежала самому Бердски, но Фред наверняка что-то знал. Накануне своего исчезновения Лайош приходил к нам и очень долго говорил с племянником, закрывшись в его комнате. Когда он прощался со мной, он выглядел так, словно знал нечто недоступное моему пониманию. Лайош всегда сочувствовал Фреду, и это можно понять.

– Да, Натали, видимо, тоже не слишком радовала своего мужа ощущением свободы, – догадалась я.

– Впрочем, он меньше этим тяготился, ведь он ее все-таки любил, – горько усмехнулась госпожа Солман.

– Еще один, вопрос, Жаклин, – я понимала, что задать этот очень важный вопрос я должна не прямо, а используя простую логическую цепочку, которую потом придется еще достраивать, – ваш муж хорошо водит машину?

– Да. За рулем он асс! Но он предпочитает водить только собственный автомобиль, особенно если он достаточно дорогой.

* * *

Итак, этот разговор оказался действительно весьма полезным. Именно слова Жаклин пробили брешь в сплошном тумане, который до сих пор не желал рассеиваться. Комиссар Катлер выслушал меня и мои робкие предположения без особого энтузиазма. Но я не могла пока сказать ему всего, были факты, которые еще требовали подтверждения. Поэтому понял он меня не совсем правильно.

– Вы говорите, что литературного агента предполагали убить из-за его денег. Я ничего не имею против этого вполне резонного утверждения, но наследницей Лобмарди, насколько мне известно, в настоящий момент является его семнадцатилетняя сестра Луиза. Уж не думаете ли вы, что все это ее проделки?

– А что мы о ней знаем? – только и могла ответить я, – проедусь-ка я до Стерленда.

– Это, понятно, неплохая идея, – согласился комиссар, – нужно постараться собрать факты везде, где только можно, но не думаю, что там вы найдете ответы на все вопросы.

Я промолчала, поскольку моя версия еще не полностью оформилась, но на свою поездку в Стерленд, я смотрела более оптимистично.

Тереза и Луиза Ломбарди жили на окраине города в маленьком, но очень симпатичном домишке, окруженном ухоженным и цветущим палисадником. Встретили меня очень приветливо. Через десять минут разговора, в котором я сообщила им, что привезла привет от сына и брата, которого, к сожалению, задержали срочные дела, о покушении я говорить не стала, чтобы не провоцировать лишние волнения, – Луиза весело посмотрела на меня и воскликнула:

– Неужели Бобби, наконец, решился жениться?!

– Ну, до этого еще не дошло, – расплывчато ответила я, добавив к своим словам необходимую порцию смущения.

Я, конечно, ввела в заблуждение простодушных женщин, однако именно это позволило мне быстрее приблизиться к тому факту, ради которого я и приехала сюда. Мне пришлось еще какое-то время изображать из себя старую деву, не желающую упустить возможность изменить свою судьбу. Но я дождалась того момента, который просто обязан был наступить.

Мы сидели в комнате Луизы и рассматривали на стареньком компьютере ее виртуальный фотоальбом. Она рассказала мне массу забавного о своих друзьях и их нехитрых развлечениях. Среди фотографий я, наконец, и увидела то, что надеялась найти здесь.

– А это кто? – спросила я девушку. – Мне кажется знакомым это лицо.

– Так ведь это же Фред, друг Бобби, – ее дрогнувший голосок был последним фактом, который был мне нужен.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой о развитии событий рассказывает комиссар Катлер.

Я всегда очень серьезно и с доверием отношусь к тому, что говорит Мэриэл. Ее озарения не раз помогали нам в распутывании всяких сложных и иногда казавшихся совершенно неразрешимыми загадок. Но, когда, она позвонила мне, вернувшись из своей поездки в Стерленд, и заявила, что может все объяснить и рассказать, я ей не поверил. Не то чтобы я считал, что она сознательно вводит меня в заблуждение, но были сомнения в том, что она все продумала должным образом.

Поэтому, прежде чем собрать у себя в кабинете тех, кого хотела пригласить для последнего разговора Мэриэл, я попросил ее все рассказать мне. Знаете, мне впервые было стыдно, что я не свел все это воедино сам. У меня все эти же факты были в руках, но я не придавал такого значения психологическим портретам действующих лиц, поэтому и не сумел правильно распределить роли в этом странном и трагическом жизненном спектакле.

Мэриэл же удалось определить и мотивы и возможности главного персонажа так, что закончить следствие было уже несложно.

Итак, в моем кабинете оказались все участники этой фантастической истории, за исключением, пожалуй, только жителей одной из планет системы альфы Центавра.

Натали Бердски – жена убитого писателя Лайоша Бердски.

Его племянник – Фред Солман.

Жена племянника – Жаклин Солман.

Литературный агент писателя – Роберт Ломбардии.

Сестра Роберта – Луиза Ломбарди.

Мать Роберта – Тереза Ломбардии.

Квартирная хозяйка Роберта – Фанни Корбер.

Свидетель и подруга Мэриэл – Николь Мария Федона.

Фермер, помогавший писателю в осуществлении его мистификации, – Янош

Краец.

Нужно сказать, что то, о чем говорила тогда Мэриэл, еще нуждалось в доказательствах, но это уже оказалось не таким сложным делом, тем более, что и сам преступник почти сразу начал давать показания, правильно оценив свои возможности.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой все объясняет Мэриэл Адамс.

Мне было несколько неудобно начинать этот разговор в такой обстановке. Во-первых, это нужно было делать в присутствии хозяина кабинета, который, я в этом уверена, и сам уже мог все объяснить не хуже меня. Во-вторых, это было слишком похоже на сцену из чисто литературного детектива. Но комиссар настоял на том, чтобы именно я взяла на себя роль главного сыщика, и мне пришлось сыграть эту роль до конца. Читателю же я могу предложить выбор: или читать мое объяснение, или попробовать все представить самостоятельно все факты мною уже были изложены.

Я постараюсь излагать события в том порядке, в каком они происходили, не слишком отвлекаясь на рассуждения, но иногда мне все же придется к ним прибегать, чтобы было понятно место каждого факта в логической цепочке, которую мы постепенно выстроили из, казалось бы, совершенно невероятных и нелепых событий.

Писатель Лайош Бердски был когда-то весьма популярен в Америке, на фоне интереса к бурно развивавшемуся в пятидесятые годы прошлого столетия интересу к фантастике, книгам, повествующим о полетах к дальним звездным мирам. Но все когда-то проходит. Интерес к такого рода сюжетам постепенно угас, ему на смену пришли другие идеи и другие произведения. Да и сам Бердски уже увлекся другим делом и даже переехал жить в другую страну. Но вдруг более чем через полвека фантастика опять стала привлекать многочисленных читателей. И Бердски захотелось вернуть себе былую литературную славу, да и подзаработать на гонорарах тоже, видимо, казалось не лишним. Он обращается к знакомому литературному агенту Бобу Ломбарди, который не очень охотно, но все же берется за это дело. Боб честно и профессионально начинает работу с автором. Есть соответствующие приемы и технологии, которые позволяют даже в таком, почти безнадежном, случае получать некоторый результат. Но писатель Лайош Бердски, был не так уж прост, он был склонен к авантюрам и обладал буйным воображением.

– Скажите, Боб, он ведь не очень был доволен вашей работой, – обратилась я к литературному агенту, – не говорил ли он вам, что вы работаете очень скучно, что неспособны на риск или что-то в этом роде?

– Да, он постоянно подталкивал меня к каким-то странным затеям, – согласился Боб.

Однако, профессиональный литагент не хочет участвовать в сомнительных мероприятиях. Тогда Бердски находит себе другого союзника, в лице своего племянника. Я думаю, что сейчас неважно, какие именно обязанности он возложил на него. Но пообещал он своему партнеру в этом рискованном деле наверняка именно то, чего тот хотел больше всего на свете, – достаточно денег, чтобы тот мог обеспечить себе свободу и комфортное существование.

Освободиться от осточертевшей ему опеки двух любивших его женщин Фред мечтал давно. Но он нуждался в их деньгах. Он привык к обеспеченной и беззаботной жизни, а сам не умел и не хотел зарабатывать на такую жизнь.

Сразу ли он разработал стратегию этого замысловатого преступления или план вызревал постепенно, я не знаю, да это и не так важно. Скорее всего, сначала Солмана вполне устроило предложение дяди. Но потом, когда план начал осуществляться, что-то произошло. Возможно, предложенная сумма не устроила, а возможно, и несколько изменились сами обстоятельства. Бердски, например, мог предложить деньги, но только не свободу, поскольку вовсе не собирался из-за племянника ссориться с собственной женой, которая никогда не поддержала бы идею развода с Жаклин. Он мог ввести для Фреда дополнительное условие: сохранение брака. Однако Фред не только любил деньги и обеспеченную жизнь. Как всякий безвольный человек он мечтал иметь над кем-нибудь хоть какую-то власть. Вот тут в его мечтах и появляется юная и восторженная героиня, готовая безоговорочно признать его сколь угодно великой личностью, и он весьма наивно, кстати, полагал, что так будет всегда.

Все началось с того, что Боб, с которым Солман подружился еще тогда, когда изображал из себя секретаря своего дяди, однажды предложил ему съездить вместе с ним на выходные в Стерленд. Фред в шутку стал ухаживать за юной сестричкой приятеля. Но он заметил, что его шутливые ухаживания находят отклик в душе девушки. Возможно, он и сам увлекся. У него созрела сумасшедшая мысль, что хорошо бы сбежать от своей диктаторши-супруги и жениться на этой милой девочке. Но как обойтись без денег? Вот тут ему в голову и пришла мысль, которую, возможно, спровоцировала затеянная его дядей мистификация. А почему бы не превратить свою потенциальную невесту в богатую наследницу? В общем, не нужны были ему уже только деньги, равной по цене стала свобода.

Фред понимал, что смерть писателя не принесет ему ни гроша, но это значит, что никому не придет в голову его подозревать. Он даже не стал слишком уж заботиться о своем алиби.

Солман рассчитывал, что никто и никогда не вычислит его мотив, а без мотива не будут особо копать в этом направлении. От Натали ему нужно было избавиться вовремя, до того как она успеет стать полноправной наследницей своего мужа. Тогда он, естественно, подставляет приятеля, но это вполне соответствует его плану.

Я допускаю, что на этом этапе, Фред еще не думал об убийстве друга, рассчитывая что-то получить от дяди или, точнее, опосредованно через его завещание и смерть Натали. Но тут разбогатевший Боб решает написать завещание, после шутливого разговора кто бы мог подумать? И даже соглашается, что лучше все завещать именно сестре. Теперь уже Солман готов на все. Да и в некоторых деталях ему просто везет. Тут мне пришлось задать еще пару вопросов присутствующим.

– Скажите, Жаклин, – обратилась я к жене Фреда, – за последнее время в вашей семье никто не умирал от тяжелого онкологического заболевания?

– Да, действительно такое несчастье было. Моя бабушка умерла два с половиной месяца назад от рака желудка.

– Я думаю, что ваш муж навещал ее в последние дни ее жизни, там он мог раздобыть морфин.

– Но это было еще до инопланетной истории, – напомнила мне Николь.

– Нет, – объяснила я свою догадку, – тогда он украл морфин не для Боба. Как и всякий подкаблучник, он не раз в своих мыслях убивал Жаклин. В реальной жизни на подобное убийство он не решился, понимая, что в этом случае, ему вряд ли повезет отвертеться, ведь тут и мотив и возможность…

– Но как этот морфин мог оказаться в моей сахарнице? – спросил тут же Ломбарди.

– Я думала над этим. А теперь вспомните, не мог ли Фред оказаться рядом, когда вы покупали сахар? Не пригласил ли он вас после этого к себе, например?

– Точно, – вдруг вспомнил Боб, – был такой случай, я ему и про свою диету тогда рассказал.

Теперь стало понятно, что, скорее всего, Фред подменил пакет с сахаром, который купил Ломбарди, на такой же пакет, в который он добавил морфин. Но это он счел недостаточным, и еще поработал с тормозами машины приятеля. Он это, скорее всего, умел, раз был хорошим водителем. Но это уже предстоит выяснить следствию.

А в случае гибели Ломбарди многое просто невозможно было бы выяснить. Фред верил в неуязвимость своего плана.

Сначала он, судя по всему, с удовольствием включился в игру с инопланетянами. Идея дала превосходный результат, счет дяди и счет Боба пополнились значительными суммами. Убийство тетки, кроме всего прочего, вполне могло оказаться и вынужденным шагом. Натали умна, она могла о чем-то догадаться. Ее смерть могла увеличить сумму предполагаемого наследства Луизы и избавить убийцу писателя от одной из опасностей. Здесь Солман совсем был спокоен: он ведь знал текст завещания. Знал и о дополнительном распоряжении Лайоша Бердски. Но тут вмешалась судьба. Натали осталась жива. Так что, о ее деньгах пока пришлось забыть.

Тем не менее, и теперь Луиза могла получить солидное состояние, нужно было всего лишь устроить несчастный случай для ее брата. По иронии судьбы именно мне дважды удалось вмешаться в план убийцы, что спасло две человеческие жизни. Думаю, это неплохой результат.

Маленькое послесловие от Дэвида Сомса.

Соображения Мэриэл были подтверждены следствием и показаниями убийцы. Фред Солман был осужден. Книги Лайоша Бердски до сих пор пользуются спросом, а имя его по-прежнему окружено ореолом таинственности. Боб Ломбарди, насколько мне известно, собирается вскоре покончить со своей холостой жизнью, а его сестра Луиза намерена стать адвокатом.

Вот так и закончилась эта странная история.

И еще: наша газета выпуталась из своих финансовых проблем, а я получил хорошую прибавку к жалованью.

Ольга Бэйс, Леонид Шифман

Игра в детектив,

Или верите ли вы в реинкарнацию?

Генри и Николь закончили свой проект для фирмы «Кроунфарм» чуть раньше, чем это было предусмотрено договором. Генри сразу уехал домой, а Николь решила свои выходные дни провести в Сент-Ривере. Я себе тоже решила сделать двухдневный отпуск. Один день мы с Николь посвятили достопримечательностям нашей столицы, а вечером нас пригласил к себе в гости Эрик Катлер.

Инесс, жена комиссара, приготовила такой ужин, после которого мы могли устроить себе не только разгрузочный день, но и разгрузочную неделю. Я вдруг поняла, что вкусная еда вполне может радовать душу, а не только заполнять желудок. Но когда мы отошли от стола, я была уверена, что не захочу уже есть никогда.

После этого пиршества было не так легко думать, и, тем не менее, мы затеяли увлекательную игру, требующую именно активности наших мыслительных процессов. Получилось это стихийно. Мы вспомнили только что законченное дело, затем разговор перекинулся на те расследования, которыми время от времени занимались наши американские друзья. Вспомнили и о нашей с Николь литературной деятельности. А потом Николь предложила мне и комиссару попробовать разобраться еще в одной совсем уж странной загадке. Как сказала Николь, расследовать им с Генри пришлось событие двадцатилетней давности, да еще и связанное с таким странным понятием как реинкарнация.

Мы с комиссаром приняли вызов. Все устроились в гостиной в удобных мягких креслах вокруг старомодного круглого стола. Мне почему-то подумалось, что за таким столом удобно было бы провести спиритический сеанс. Возможно, эта мысль пришла не только мне в голову. Поэтому рассказ моей американской подруги мы воспринимали с полным доверием: не только к рассказчице, но и к ее герою.

Мисс Марпл всегда права

– К нам однажды обратился молодой человек по имени Фил, – начала Николь описание своей загадки, – он был очень молод, на вид ему было не больше двадцати, и так смущался, что не мог толком объяснить, зачем к нам пришел. Когда Генри, который терпеть не может неточности в изложении фактов, предложил ему начать с начала и рассказать все по порядку, Фил заявил, что он толком не может определить, что считать в его истории началом. Мне стало жаль нашего юного гостя, и я решила прийти ему на помощь:«Вы не волнуйтесь, расскажите немного о себе», – предложила ему я. Но моя просьба осталась без внимания. Возникла пауза, Генри уже проявлял признаки нетерпения.

«Скажите, вы верите в реинкарнацию, переселение душ?» – наконец выдавил из себя посетитель.

«Нет», – решительно заявил Генри.

«В это так трудно поверить, хотя это сейчас модная тема. Но, вот, если б со мной случилось что-нибудь в этом духе, я бы, скорее всего, поверила», – заявила я, чтобы хоть как-то смягчить категоричность Генри.

«Со мной случилось», – вздохнул Фил и посмотрел на меня с благодарностью.

А вот Генри был явно не в восторге от начала разговора и заявил весьма решительно, что во всю эту чушь не верит, но хотел бы, наконец, услышать, что на самом деле произошло, из-за чего все эти волнения и сомнения.

– Я, пожалуй, с ним солидарен в этом вопросе, – заметил Эрик Катлер.

– Мужчины часто категоричны, – усмехнулась я.

– Ну, все это, – продолжила свой рассказ Николь, – я должна была вам изложить, чтобы вы представили, в каких обстоятельствах мы неожиданно столкнулись с загадкой одновременно и криминальной, и почти мистической. Ну, а теперь я попробую рассказать все, что случилось по порядку, так как мы это услышали. Когда Филу было лет восемь, родители взяли его с собой в Джонсвилль, что в получасе езды от их дома. У тети отца Фила был юбилей, шестьдесят лет, кажется. Это была его первая поездка в этот небольшой городок. В дороге его укачало, и когда машина въехала в черту города, мальчику стало совсем плохо. Мать просила его потерпеть, так как они уже почти добрались до места. Он же стал канючить, чтобы они остановили их автомобиль около озера. Мать Фила начала доказывать, что это не имеет смысла, но осеклась на полуслове. Ведь озера еще не было видно, и он не мог знать о его существовании. Родители стали расспрашивать мальчика, но он ничего не мог им объяснить, он просто ЗНАЛ, что им предстоит проезжать небольшое озеро. А дальше – больше. Когда они добрались до тетушки, Фил им едва не испортил весь праздник. Его мать решила, что ему, чтобы успокоить желудок, надо выпить воды. Она наполнила стакан и подала его малышу. Тот взял стакан в руки, но вдруг что-то случилось у него с головой, все пошло кругом и перед глазами возникли какие-то неясные образы. Он дико заорал, чем в усмерть перепугал всю родню, и без чувств грохнулся на пол, разумеется, расплескав воду вокруг себя, – Николь немного передохнула, или задумалась, и затем продолжила: – Это был первый случай его странного поведения. С тех пор он приходил в дикое возбуждение всякий раз, когда слышал бульканье наливаемой в стакан воды. Родители думали, что это какие-то возрастные страхи, и они пройдут со временем, но время шло, а ситуация только усугублялась. Тогда они стали таскать мальчишку по врачам, впрочем, и это ничего не дало. В конце концов, кто-то посоветовал матери Фила обратиться в частную клинику доктора Эдмондс в Бостоне. Потребовалось лишь несколько сеансов, чтобы доктор Эдмондс ввела мальчика в нужное состояние. Это состояние, или этот процесс, точно я не знаю, называют регрессией. Пациенту говорят, что он отпрвится в свою прошлую жизнь, в тот момент, когда возникла мучающая его проблема. Так ли это на самом деле? Никто пока, насколько я поняла, сказать не может. Филу сказали то же, что говорят и другим пациентам, и он вспомнил, что когда-то жил в Джонсвилле. Но происходило это в его предыдущей жизни. Доктор Эдмонс вела мальчика из сеанса в сеанс по его так называемой прошлой жизни. Постепенно они добрались и до случая со стаканом. Он, то есть тот ОН, которым Фил был в предыдущем рождении, был отравлен. Ему подсыпали яд в воду, которой он запивал таблетку снотворного... Этим и объяснялись все его детские страхи. Доктор Эдмондс сказала, что теперь, когда он знает, в чем дело, мальчик должен перестать паниковать при виде стакана. Доктор оказалась права: страхи прошли, и лишь иногда Фил вспоминал обо всем этом, как о каком-то необыкновенном приключении в своем далеком детстве.

– Да, как я понимаю, вот и преступление, но существовало ли оно на самом деле? – спросила я, понимая, что это еще не вся информация, и есть еще кое-какие подробности.

В таком виде это дело не стало бы интересовать Генри Тамона. Николь продолжила свое повествование и невольно подтвердила то, о чем я подумала.

– Генри, конечно, скептически отнесся к рассказу молодого человека. Он заявил, что доктор Эдмонс – великолепный психолог, но это не имеет отношения к сути загадки, связанной с убийством, которое, возможно, существовало только в воображении нервного ребенка. Однако, он тут же предположил, что дело, видимо, этим не закончилось.

– Я тоже предполагаю, что если бы больше ничего не произошло, Фил вряд ли стал бы вас с шефом беспокоить. Кроме того, не думаю, что в таком возрасте ребенок способен вообразить подобное убийство. Выстрел, нож – это я еще допускаю, но чтобы восьмилетний мальчик представил себе яд в стакане с водой в момент запивания таблеток? Не думаю… – высказала я свое первое предположение. Впрочем, оно еще не относилось к процессу разгадывания загадки. Да и не было пока понятно, в чем же состояла проблема.

– Да, – подтвердила Николь, – эти события составляли лишь предысторию. За несколько месяцев до того дня, когда Фил обратился к нам, он неожиданно стал все время возвращаться к мысли о том, что убийство все же имело место. Было неплохо бы понять, почему эти события вдруг вошли в его судьбу, да еще в столь раннем возрасте. В общем, он уже не мог не думать об этом происшествии, но доктор Эдмонс тут уже не могла ему помочь.

– Странно, что эта мысль не приходила ему в голову раньше, – прокомментировал сказанное комиссар.

– Он, видимо, задумался над тем, кто его убил в той жизни, именно потому, что никак не мог понять, можно ли верить в переселение душ? – добавила я свою догадку. Впрочем, ничего особенного в этом не было. Этими сомнениями болела и я сама, да и сейчас я все еще ничего не могу утверждать наверняка.

– Да, – согласилась моя подруга и со мной, и с комиссаром, – вы угадали.

– И что же молодой человек стал делать? – спросил Эрик Катлер.

– Он стал искать сам факт убийства, понимая, что, скорее всего, оно произошло, если произошло вообще, именно в Джонсвилле, – продолжила свой рассказ Николь, – и об этом в этом маленьком городке должны были, как минимум, сообщать в прессе. В городской библиотеке Джонсвилля Фил пролистал подшивки местных газет (их всего-то две), начиная с даты своего рождения, ретроспективно. Довольно быстро он нашел то, что искал. Похоже было на то, что таким образом был убит его собственный дед, которого также звали Фил Гибсон. Ожидая от Генри, который просто не переносит ничего мистического, какой-нибудь бестактности, я поспешила заявить, что не считаю это случайным совпадением, и мистер Гибсон правильно оценил мою реплику, о чем свидетельствовала его благодарная улыбка. Я заявила также о том, что где-то читала, будто переселение души очень часто происходит в родственников. Тем самым мне удалось не дать Генри излить свой скепсис, а Фил продолжил свой рассказ. Сопоставив даты и факты, он получил такую картину происшедших событий. Фил Гибсон-младший, то есть, он сам, родился через год с небольшим после смерти своего деда, и его назвали в честь умершего Фила Гибсона-старшего. О смерти деда в газетных публикациях говорилось не так уж много. Писали, что яд, которым отравился мистер Гибсон был обнаружен в стакане с водой, которой он запивал таблетку. Хотя большая часть жидкости вытекла из стакана, а сам стакан разбился, на осколках оказалось достаточно капель, чтобы получить материал для исследования. Писали также, что подозрения пали на обоих сыновей покойного: только они находились в момент случившегося в доме, но никаких улик против них не было найдено, так что полиция закрыла дело, остановившись на версии самоубийства. Но, как вы, видимо, догадались, нашего клиента эта версия не устроила. Он хотел знать правду. Именно поэтому он и обратился к нам. Несмотря на свое скептическое отношение к реинкарнациям, Генри наконец-то оживился. «Замечательная ситуация: жертва и свидетель в одном лице!» – воскликнул он.

– Загадка любопытная, но замечательной мне эта ситуация не кажется, – возразила я.

– Да, – согласилась со мной моя подруга, – на самом деле, для Фила эта ситуация была ужасной. Он объяснил нам, что и без того у него всегда были тяжелые взаимоотношения с отцом, что-то подспудно раздражало в нем Фила. Они вообще никогда не понимали друг друга. Если выяснится, что отец повинен в смерти деда, то это, по крайней мере, все как-то сможет объяснить. Ну, а если окажется, что это не так, то, возможно, Фил сможет изменить в дальнейшем характер отношений с отцом. Этот аргумент молодой человек привел нам, скорее всего, для большей убедительности.

– Сомнительный тезис, – не удержалась я от комментария, – но понять его желание – знать правду, можно.

– Генри тоже выразил сочувствие мистеру Гибсону, но заявил, что едва ли мы сможем быть ему чем-то полезны. Даже, если он вспомнил бы, кто убил его деда, ни один суд не принял бы его показания, в расчет. Это было понятно не только нам, но и самому Филу. Он не строил иллюзий в этом отношении. И, тем не менее, ему было необходимо во всем этом разобраться, это было нужно ему самому, ведь в дело замешаны были его отец и его дядя, о чем Фил нам и сказал в ответ на слова моего шефа.

– Но ведь в семье, наверняка, были те, кто помнил то трагическое событие, было бы неплохо начать с попытки выяснить что-нибудь именно у этих людей, – заметила я.

– Вот и я предложила нашему предполагаемому клиенту сначала поговорить с кем-нибудь из родственников, – согласилась со мной Николь, – на что молодой человек ответил, что он предполагал поговорить с тетушкой, сестрой деда. Она, несмотря на свой преклонный возраст, сохраняла трезвый ум и твердую память. Но он вынужден был признаться, что ему не хотелось бы правду услышать от нее. Он боялся узнать нечто очень страшное о своей семье от близкого человека, надеюсь, что и вам это сейчас понятно так же, как тогда было понятно мне. Хотя, с другой стороны, он был совершенно уверен, что ему-то как раз никто ничего и не скажет. Он бы предпочел, чтобы все осталось, как есть, но чтобы только знать, что же на самом деле произошло тогда с ним, то есть с его дедом. Он не задумывался над тем, что станет делать с этим знанием, но без него уже просто не мог спокойно жить. Поэтому он и хотел, чтобы расследование этих странных и трагических обстоятельств провели мы.

– Ну, я догадываюсь, что вы взялись за это дело, – отметила я, – иначе мы бы его сейчас не обсуждали.

– Да, Генри очень неохотно пообещал подумать над этим, – подтвердила Николь, – и я на него в этот момент ужасно злилась. Мне был очень симпатичен этот молодой человек, а его история казалась увлекательной и загадочной.

– Предполагаю, что, несмотря на это, мистер Гибсон был доволен вашим разговором, – усмехнулся комиссар, – в полиции с ним вряд ли стали бы обсуждать подобные истории.

– Так оно и было, – не стала спорить с Эриком Катлером Николь. – Когда Фил ушел, я, чтобы не накинуться на Генри, так уж была на него зла, отправилась на кухню и занялась кофе. В каком-то женском журнале прочитала, что суета на кухне успокаивает нервы не хуже вязания. Как ни странно, не врут. Я успокоилась еще до того, как кофеварка многообещающе зашипела. Когда мы заняли свои любимые места и взяли в руки чашки, я поинтересовалась у Генри, что побудило его изменить первоначальное решение, я была уверена, что за это дело он не станет браться. «Вы помните роман Агаты Кристи “Спящий убийца”?» – неожиданно спросил Генри. Даже не подозревала, что мой шеф так хорошо знаком с детективной литературой. Я ответила, что название мне знакомо, но в чем суть, не припомню. У меня не было уверенности, что я читала этот роман. «Парочка молодоженов взялась за расследование убийства, происшедшего пятнадцать лет назад, свидетельницей которому стала героиня романа, когда ей было три года. Их игра в сыщики повлекла за собой еще одно убийство...» – напомнил мне Генри. Кстати, а ты читала этот роман, – спросила Николь меня.

– Да, – ответила я, – Очень хороший детектив. Героиня сама чуть не погибает, ее спасает вездесущая мисс Марпл.

– Да-да, именно так! Так вот, Генри полагал, что мисс Марпл была абсолютно права, когда всячески отговаривала доморощенных детективов от их опасного предприятия, хотя никто ее об этом не спрашивал. Ведь понятно, что убийца за годы, прошедшие со дня преступления, успел почувствовать себя в безопасности, а тут приходит некто, и все начинается вновь. Но нужно признать, что мы, в данном случае, находились куда в более выгодном положении, чем мисс Марпл: молодой человек сам просил нас ему помочь. Ясно, что если бы мы ему отказали, он занялся бы этим делом самостоятельно, а в нужный момент мисс Марпл рядом могло и не оказаться. Так что, взявшись за это дело, как утверждал Генри, мы, прежде всего, уберегли его от риска. Не хотелось, чтобы сюжет «Спящего убийцы» повторился... Но вы теперь знаете все, что на момент начала расследования знали мы. Я готова отвечать на ваши вопросы, разумеется, если эти ответы были получены нами во время следствия.

– Любопытная загадка, попробуем сначала логически связать те факты, которые мы уже знаем, – начала я свои рассуждения, поскольку комиссар молчал. – Насколько я поняла это из твоего рассказа, дед вашего клиента умер от яда. Хотя официальное следствие остановилось на версии самоубийства, были, очевидно, сомнения на этот счет, так?

– Да, – подтвердила Николь.

– Я так думаю, что имело смысл взглянуть на газетные материалы, – продолжила я свои рассуждения, – в которых шла речь об этом происшествии, чтобы понять, почему возникла версия о самоубийстве и почему она показалась сомнительной. Кроме того, из обстоятельств этого дела нам известно только то, что в момент отравления сыновья покойного были в одном с ним доме. Но, судя по всему, ничего особенного в этом факте нельзя было усмотреть. Разбитый стакан тоже должен был восприниматься как естественное следствие того, что произошло. В комнате мистер Гибсон был один. Скорее всего, это было в спальне, раз речь шла о снотворном. Так как возникла версия убийства?

– Чтобы ответить на этот вопрос, нам не нужно было читать газеты, – объяснила Николь, – Генри поговорил с инспектором Майлсом, и мы просто смогли просмотреть в полицейском архиве материалы расследования того старого дела. По поручению Генри я отправилась в Джонсвилль. Вместе со мной поехал и Фил.

– Фил? – удивилась я.

– Инспектор Майлс обо всем договорился, – разъяснила Николь, – но Филу нужно было для этого написать формальное прошение, которое и завизировал инспектор. Поэтому Фил и должен былменя сопровождать, но я ничего не имела против. Мы провели в архиве около трех часов, особых открытий не сделали. Показания сыновей в общем и целом совпадали. Младший, Рэй, по просьбе отца отправился на кухню, приготовил для него стакан воды и уже собирался отнести его отцу, когда в кухню вошел старший, Ян, он же отец нашего Фила, попросил брата посмотреть его телевизор, у которого «поплыла» картинка. В просьбе не было ничего удивительного, так как Рэй разбирался в электронике намного лучше брата. Но, Рэй сказал, что должен сначала отнести отцу воду. Тогда Ян предложил отнести воду вместо него, чтобы Рэй мог пока заняться телевизором. Так они и сделали. Так что отравить отца мог любой из них. Разумеется, они оба отметали подозрения на свой счет, а у полиции не было никаких улик. К тому же, версия самоубийства выглядела вполне правдоподобной, использованный для этого яд много лет работавший в больнице Фил Гибсон мог легко достать. Правда, никто из родственников не смог выдвинуть какую-нибудь приемлемую причину для самоубийства. Два года назад Фил овдовел: безжалостная болезнь за несколько месяцев свела в могилу его любимую жену. Но ведь уже прошло два года, и, казалось, душевной травме полагалось начать заживать. Утром тело обнаружила служанка, которая работала в доме лишь три часа в день. В обычный час она понесла мистеру Гибсону утренний кофе в постель... Никаких записок обнаружено не было. Завещание покойного было формальным. Трое главных наследников: два сына и дочь Каролина наследовали в равных долях. Вот, пожалуй, и все. На следующий день я доложила обо всем Генри.

– Да, я понимаю полицию, версия самоубийства самая простая, – задумчиво протянул комиссар Катлер.

– Мы сейчас догадываемся, что эта версия была ошибочна, – поскольку это нам уже практически подсказала ты, – размышляла я вслух, – но есть и еще один любопытный момент. Каким снотворным пользовался покойный мистер Гибсон? Ведь в деле это должно было быть указано.

– Да, – подтвердила Николь, – это был веронал.

– Таблетки веронала были обнаружены?

– Конечно.

– Если бы дед вашего клиента хотел уйти из жизни добровольно, – продолжила я свои рассуждения, – он мог бы воспользоваться и своим снотворным, просто превысив дозу. При этом его смерть была бы не такой болезненной. Зачем ему понадобилось использовать какой-то другой яд? Кроме того, почему в этом случае он послал своего сына за стаканом воды, разве он не понимал, в какое положение он может его поставить? О том, что под подозрением окажутся оба его сына он, естественно, не знал, но зачем же было так подставлять младшего?

– Вот это, коллега и есть достойный аргумент, – похвалил меня комиссар, – Не верю я во все эти штуки с внетелесными путешествиями и переселениями душ. Скорее всего, речь идет о банальном совпадении.

– Ну уж слишком много совпадений, – возразила Николь, впрочем, не так уж уверенно.

– Итак, – продолжила я, – мы исходим из того, что мистера Гибсона убили. Что мы знаем о мотивах этого преступления?

– Мотивом могли быть деньги, – включился комиссар, – тогда подозреваемых трое. Это наследники. Ян, Рэй и Каролина. Но Каролина была в момент отравления отца далеко от места преступления. Остается выбрать между двумя братьями.

– Верно, – подхватила я мысль комиссара, – теперь вернемся к тому, что произошло в доме тем вечером. Воду наливал Рэй, казалось бы, именно он и мог добавить яд. Тогда он это сделал до того, как на кухню зашел Ян. Если Ян этого не делал, то он точно должен был знать, что это сделал его брат. Разве Рэй этого не понимал? Почему он был уверен, что брат будет молчать? А если бы Ян вообще не зашел на кухню, или не предложил свои услуги? Тогда Рэй оказался бы единственным подозреваемым. И не так просто было бы ему выкрутиться. Не думаю, что младший из братьев был настолько глуп, чтобы поставить себя в такое положение.

– Любопытный ход мыслей, коллега, – прокомментировал мои рассуждения Эрик Катлер. – Действительно, для Рэя этот план выглядел очень глупо. Постоянно находясь в доме отца, он наверняка мог бы найти и более удачный момент.

– Разумеется, он мог рассуждать и по-другому, но у нас выбор между двумя подозреваемыми, – заметила я, – поэтому мы просто должны решить, кто из них более подходит на роль убийцы в данных обстоятельствах. Мы ведь не можем предпринять свои собственные следственные действия.

– Разумеется, – согласилась Николь, – ну и как ты оценишь шансы другого брата?

– Да, – продолжила я, – посмотрим, в какой ситуации у нас был второй брат. Когда Яну понадобилась помощь Рэя, – кстати, неполадки в своем телевизоре он легко мог устроить и сам, – он искал его именно на кухне. Очевидно, он предполагал его там застать. В таких семьях часто преобладает привычный распорядок чередующихся событий. Ситуация не была из ряда вон выходящей, иначе в полицейском расследовании обратили бы внимание на это. Я только хочу сказать, что Ян вполне мог себе представить, что все будет именно так. Он оказался в более выгодном положении, чем Рэй, поскольку в любом случае в подозреваемые он мог попасть только на пару с братом. Даже, если бы младший брат и догадался, он ничего не мог доказать, ведь воду наливал он. Его обвинения в адрес Яна могли бы восприниматься как попытка переложить на брата ответственность.

– Итак, каково будет ваше решение? – спросила Николь. – Кто из братьев был убийцей?

– Ян, – уверенно заявила я, слава богу, это было не в реальном суде.

– Согласен, – поддержал меня комиссар.

– Ну, – улыбнулась Николь, – мне остается рассказать, как и к какому решению пришли мы. Мы решили начать с того, что не захотел делать Фил, то есть, поговорить с его престарелой родственницей. Мы договорились с Генри, что я позвоню Глории Денвер, урожденной Гибсон, и представлюсь сотрудницей больницы, в которой когда-то работал Фил Гибсон-старший. Я скажу, что пишу книгу по истории больницы (а речь шла об одной из старейших американских больниц) и интересуюсь биографией Фила Гибсона, некогда одного из ведущих урологов. Так я и сделала. Старушечий, но очень бодрый голос предложил мне заехать в любое удобное для меня время, и мы договорились на следующий день. Миссис Денвер, вдова полковника Герберта Денвера, много лет назад трагически погибшего на военных маневрах, действительно оказалась очень бодрой и ухоженной старушкой. Уж не знаю почему, но мне вспомнилась мисс Марпл. Старушка с явным удовольствием рассказала мне историю жизни своего любимого младшего брата Фила, показала кучу семейных фотографий, только на это ушло не менее часа. Но вот, наконец, от истории жизни мы подошли к истории смерти. Я все время проявляла интерес, что-то спрашивала, уточняла, в общем миссис Денвер нашла во мне благодарную слушательницу, какую, вероятно, давно не встречала. Смерть Фила она переживала так же тяжело, как и гибель своего дорогого Герберта. У брата, как рассказывала миссис Денвер, были сплошные неприятности в семье. Сначала умерла бедняжка Глория. Да, жену Фила Гибсона-старшего звали так же, как и эту милую старушку. Моя собеседница вспомнила, что Фил как-то пошутил, дескать, он не мог смириться, что после замужества сестры исчезла Глория Гибсон, и потому взял в жены девушку с тем же именем... На эти слова я заметила, что, видимо, Фил Гибсон очень любил не только свою жену, но и сестру. Она согласилась с этой моей мыслью. Старушка рассказала мне, что незадолго до своей смерти он пришел к ней и сказал, что хочет переделать завещание. Он очень плохо уживался со своими сыновьями. Пока еще была жива Глория, им вдвоем как-то удавалось держать их в узде. А после ее ухода они стали куролесить направо и налево. Наркотики, юбки, казино, сами знаете, чем занимается иногда молодежь, если нет ума пойти учиться. Короче говоря, он хотел сократить долю сыновей в завещании в пользу Каролины, а часть хотел оставить сестре. Но Глории удалось уговорить его не упоминать ее в своем завещании, так как Герберт, ее покойный муж, оставил ей вполне приличные деньги, да к тому же она получала пенсию за него. Я решила, что пришло время повести разговор в нужном направлении, и спросила, правда ли, что Фил Гибсон покончил жизнь самоубийством.

«Ох, не верю я в это, – решительно заявила Глория. – Полиции так проще было. Я ее понимаю, кругом столько преступлений, со всеми разве успеешь разобраться, а тут еще дело тонкое, семейное...» Я тут же вполне оправданно проявила интерес.

«И кто же мог?» – спросила я. Вот тут она мне и выложила собственную версию этих событий, предупредив, что никогда еще вслух она не говорила об этом. Она считала, что оба его сына могли убить отца ради денег. А если они узнали про планы изменения завещания, так и подавно! Я предположила, что, возможно, сыновья мистера Гибсона сговорились между собой, но старушка твердо заявила о невозможности подобной версии. «Они ненавидели друг друга и ни за что не смогли бы договориться, – уверенно заявила она, – Я это не допускаю. Но убить мог любой. Это сейчас один из них, старший, остепенился, даже семьей обзавелся, сына в честь отца назвал. Вот, посмотрите – так на деда похож!» Она показала мне две фотографии и, должна признаться, сходство действительно было разительным. Я согласно закивала головой. Кстати, – вдруг прервав свой рассказ, обратилась ко мне Николь, – ты тоже считаешь, что братья не могли просто договориться?

– На сто процентов бы не поручилась, – ответила я, – но все же считаю это маловероятным. И не потому, что они между собой плохо ладили, а потому, что, скорее всего, они друг другу не доверяли. Да и зачем тому, кто это задумал, нужны были такие дополнительные сложности? А что, вы с Генри допускали такую возможность?

– Да нет, Генри рассуждал примерно в том же направлении, хотя и признавал, что преступная логика иногда столь неожиданна, что нормальному человеку трудно бывает ее понять. Так или иначе, но миссис Денвер, похоже, была того же мнения, она рассказала мне среди прочего и то, что Каролина тоже не поверила в версию официального следствия и собиралась провести свое собственное расследование. Но добрая старушка считала, что Каролине эта задача оказалась не по зубам. Поэтому все осталось так, как было после окончания полицейского расследования. На тот момент, когда мы разговаривали с миссис Денвер, Каролины уже шесть лет как не было среди живых. Она умерла от болезни сердца совсем еще молодой.

– А у Каролины была семья, дети? – спросила я.

– Да, после нее осталась дочь, ей уже было тогда двадцать шесть, пора было, как считала Глория Денвер, о замужестве думать, а она вся, по словам старушки, в юриспруденции погрязла, на адвоката училась. Муж Каролины был бабником, бросил семью, когда Еве не было и пяти. Девушка чувствовала себя одиноко после смерти матери. Она часто навещала Глорию Денвер и была с ней очень дружна. Я тогда подумала, что может быть Еве что-нибудь известно о расследовании, которое собиралась провести Каролина, и я попросила у миссис Денвер ее телефон. Старушка дала мне номер телефона Евы, обещала предупредить ее. На прощание попросила принести ей книгу, когда та будет готова. Я почувствовала, что начинаю краснеть, быстро попрощалась и исчезла с глаз долой. Артистка из меня не получится, впрочем, не поверите, никогда и не мечтала ею стать.

– Не думаю, – опять пустилась я в рассуждения, – что Каролина стала бы посвящать в свое расследование дочь, но после нее могли остаться какие-то материалы этого расследования. И что по поводу твоего визита к пожилой даме сказал Генри?

– Он внимательно выслушал мой доклад и сказал, что Рэй и Ян совсем не глупые ребята. Им удалось скрыть от полиции свою междоусобицу. Попытайся кто-то из них свалить вину на брата, подозрение, прежде всего, пало бы на него самого. Ведь вполне возможно, что у убийцы был двойной замысел, не просто убить отца, но и при случае подставить брата, чтобы вычеркнуть его из списка наследников. Но убийца не повел себя прямолинейно, вероятно, это было бы слишком рискованно, так что, в конце концов, он смирился с дележом на троих... Впрочем, это была на тот момент лишь правдоподобная версия.

– Как я понимаю, – включился в разговор комиссар, – вы встретились с Евой?

– Да, несомненно. Чтобы встретиться с ней мне снова пришлось ехать в Джонсвилль, к тому же в воскресенье. Другого времени у нее просто не было. Но беседа с Евой дала неожиданно много. Ева ничего не знала по интересующему меня вопросу, но вспомнила, что за несколько дней до смерти, а Каролина умирала в больнице, она просила дочь съездить к ее адвокату, забрать какой-то пакет и сжечь его. Это было необычайно важно для нее. На пакете было написано, что он подлежит вскрытию только после ее смерти. Ева дала слово, что не вскроет пакет и обязательно сожжет его. Так она и поступила. Я еле дождалась понедельника, чтобы рассказать все Генри.

– И что, по-твоему, могло быть в этом пакете? – спросила я.

– На тот момент я этого не знала и думала, что никогда уже не узнаю, – ответила Николь.

– Значит, – подвел итог комиссар, – она не сделала то, что обещала своей матери? Не сожгла пакет?

– Как на это посмотреть… – мы удивленно переглянулись, а Николь продолжила: – Сразу она его не сожгла, а потом нашла выход, то есть, сообразила, как заполучить содержимое пакета, формально выполнив последнюю волю умирающей.

– Это как же? – дружным дуэтом воскликнули мы с комиссаром.

– Дело в том, – объяснила моя подруга, – что она не давала своей матери слово, что этот пакет не вскроет кто-то другой, она клялась, что не станет этого делать сама. Поэтому вскрыть пакет она попросила девушку, которая периодически помогала ей по хозяйству. Она ей сказала, что открыть этот конверт нужно срочно, а она как раз нанесла лак на ногти. Дело житейское. Сам конверт она послушно сожгла, а вот содержимое оставила и, конечно, прочитала.

– Ну, так и что в этом пакете было? Это сделал Ян? – не сдержал своего любопытства Эрик Катлер.

– Миссис Денвер, полагаю, ошиблась, – предположила я, – когда заявила, что Каролина не справилась с расследованием. Скорее дело обстояло с точностью до наоборот. Она довела его до конца и выяснила, кто убийца. Но была вынуждена хранить все в тайне, так как понимала, что убийца уже не остановится ни перед чем. Этот пакет хранил ей жизнь. Перед смертью она решила его уничтожить, чтобы не бросать тень на семью, или что-нибудь в этом роде.

– Нет, – возразила Николь, – настоящих доказательств вины одного из братьев Каролина не обнаружила, так же как и полицейский детектив, который вел расследование обстоятельств смерти Фила Гибсона. Но в вещах своего старшего брата она нашла бумажный пакет с белым порошком. Она предположила, что это тот самый яд, которым был отравлен отец. Но отнести этот пакетик в полицию она не захотела, хотя и не оставила его в распоряжении Яна, боясь, что тот совершит еще одно злодеяние. Это было и лишение его инструмента убийства, и предупреждение, что кто-то в курсе его дел. Как вы понимаете, предупреждение сработало.

– Но почему Ева не обратилась в полицию, – удивилась я, – ведь в ее руках фактически оказалась улика, изобличающая преступника.

– Я тоже задала ей этот вопрос, – улыбнулась Николь, – она ответила, что в письме матери не было ничего, что бы на самом деле изобличало ее старшего брата. Пакетик с ядом и сообщение о том, что яд был найден в ящике для белья в комнате Яна Гибсона? Это было бы уликой, если бы все это было найдено вовремя. А в тот момент? Ян мог просто заявить, что яд ему подложили, или он нашел его в вещах брата, хотел заявить в полицию, но пакетик пропал, да и еще море всяких утверждений, которые тогда уже невозможно было бы опровергнуть. Уверенность Каролины была связана с поведением брата, но ее мнение вряд ли могло бы убедить суд. Спустя несколько дней после разговора с Евой нам нанес визит Фил. Мы рассказали ему то, что нам удалось выяснить, и посоветовали ему повидаться с кузиной, что он и сделал, – завершила свой рассказ об этих событиях Николь.

– Получается, что преступник не всегда бывает наказан, – грустно заметила я.

– Ну, не знаю, – вдруг возразил мне комиссар, – что на самом деле хуже: суд человеческий или суд Божий.

Николь посмотрела удивленно, очевидно, не ожидая таких слов от комиссара Катлера. Но я-то давно знаю, что Эрик Катлер, пусть и не религиозен, но неисправимый романтик. Впрочем, это уж точно не следовало бы исправлять, даже, если бы такое было возможно.

– Однако, если мы примем тот факт, что убийцей был именно Ян, то остается еще одна тайна, – заметила я, – мне трудно рационально объяснить то, что молодой Фил Гибсон назвал реинкарнацией. Либо нужно принять как нечто доказанное существование этого явления, либо найти объяснение тому, что рассказал молодой человек, не привлекая такого понятия. Но я этого сделать не могу. А вы, комиссар?

– А можно попробовать мне объяснить высокому собранию свою точку зрения на эту загадку? – неожиданно включилась в наш разговор Инесс.

– Конечно, – воскликнули мы все почти одновременно.

– Так вот, можно, конечно, поверить в реинкарнацию, почему бы и нет? Но, в данном случае, как мне кажется, вполне можно обойтись и без нее. Давайте вспомним, как ведут себя взрослые в присутствии маленьких детей. Часто они их просто не замечают, особенно, если ребенок послушный и умеет сам себя занять. Теперь представьте, что маленький Фил мог гостить в доме бабушки Глории, например, именно тогда, когда там была Каролина. Учтите, что я имею в виду, не восьмилетнего Фила, в этом возрасте он уже все должен был бы запомнить, да и взрослые бы не стали при нем обсуждать события связанные с убийством деда. Нет, мальчику на тот момент могло еще не исполниться и трех лет. В этом случае, его присутствие вряд ли принимали в расчет, считая, что ребенок все равно ничего еще не способен понять. Каролина в это время еще наверняка была озабочена событиями, связанными со смертью отца, возможно, именно в этот момент она рассказала Глории о своих подозрениях. Слова: смерть, убийство, стакан воды, таблетка, яд – скорее всего, могли звучать, и связывались они с именем Фил. Для малыша это было только его имя, он был слишком мал, чтобы понимать, что существует множество людей, которых зовут так же. Он не очень понимал, а вернее, понимал по-своему, что значит слово смерть; время такими маленькими детьми тоже воспринимается совсем не так как взрослыми. Отсюда мы получаем эффект чужих воспоминаний в собственной памяти. Такой информационный сор есть в сознании каждого человека, но если это не включается в какую-то цепь реальных событий, возникшую позднее, мы просто на эти воспоминания не обращаем внимания. Но для мальчика толчком к таким ощущениям памяти, настолько ярким, что это даже вызвало зрительные образы, послужила поездка в Джонсвилль, возможно, были и еще какие-то детали, которые взрослый Фил просто не помнил. Непонятая, но усвоенная негативная информация пугала ребенка, а психолог просто вытащила на поверхность эти факты в виде образов. Событие для мальчика не стало менее трагичным, но перестало быть непонятным, отсюда и исчезновение страхов. Что касается озера, то он мог тоже о нем слышать, связать свое представление о нем с уже тревожившими его зрительными образами и получить «воспоминания», которых на самом деле не было.

– Не знаю, кто тут прав, но версия моей жены меня вполне устраивает, а с реинкарнацией пусть еще разберется наука, – подвел итог комиссар Катлер.

Ольга Бэйс, Леонид Шифман

Ожидание, боль инадежда

Предисловие от Мэриэл Адамс

Свою нынешнюю профессию я выбирала сознательно, и пока у меня нет ни желания, ни намерения ее сменить. Но иногда я испытываю нечто вроде сомнения, своим ли делом я занимаюсь? Мне интересно? Да! Но есть ли от меня существенная польза на этом пути? Когда меня начинают одолевать такие мысли, мне нужен относительно объективный способ исследования своих возможностей и способностей. Ну, как, например спортсмену нужны соревнования, для того, чтобы понять, в какой он форме, и каких способен достичь результатов. Я тогда начинаю думать, что неплохо бы устраивать конкурсы частных детективов, где бы они могли проверить свой уровень профессиональной подготовки, да и поучиться друг у друга приобретенным навыкам. Тут у каждого свой путь и свои достижения. Но иногда пути людей, занимающихся частным сыском, пересекаются просто по воле случая. И тогда их дружба приносит любопытные плоды. Вот так было и в наших отношениях с моими американскими друзьями и коллегами.

Сейчас я хочу рассказать об очень необычном деле. Это одно из немногих пока в нашей практике дел, которые мы расследовали вместе с моей подругой Николь Федона и ее шефом. Вся эта история произошла в Америке, поэтому подробно о ней будет рассказывать именно Николь. Я же выполняла в этом расследовании только роль консультанта и заинтересованного наблюдателя. Поэтому лишь позволю себе дополнить ее рассказ некоторыми своими рассуждениями и комментариями, возможно, они будут небезынтересны внимательному читателю, любителю запутанных историй. Пусть они помогут ему, угадать тот самый финал, к которому мы шли путем поиска, основанного на рассуждениях и, увы, иногда ошибках и заблуждениях. Итак, я предоставляю слово Николь.

Глава 1. РУТ

– Николь, что там у вас случилось? Судя по грохоту и звону, обещанный кофе я получу нескоро! – услышала я ворчание своего шефа.

– Ничего страшного Генри, – прокричала я из кухни, закончив телефонный разговор и собирая осколки разбившейся чашки, – одной чашкой стало меньше. Как говаривала моя покойная бабушка, жаль, конечно, мой любимый сервиз, но кто сказал, что я не смогу полюбить другой?

Через несколько минут я вернулась в кабинет с двумя чашками кофе.

– Это все из-за моего адвоката..., – попыталась оправдаться я, а заодно и отвлечь Генри от мыслей о моей неуклюжести.

– Какого еще адвоката? – непонимающе спросил Генри.

– Вы уже забыли. Это тот самый, с кем я познакомилась в ресторане в день моего рождения. Он с тех пор иногда вспоминает обо мне, звонит, куда-нибудь приглашает. Вот и сейчас позвонил в неподходящий момент, я как раз наливала кофе. Приглашал, кстати, на вернисаж Джозефа Ламберта, посвященный первой годовщине его смерти. Почти полное собрание его работ, включая картины из частных коллекций.

– Ламберт... Не припомню это имя, впрочем, в живописи я ничего не смыслю.

– Он был достаточно известен при жизни, ну а смерть, как это часто случается с художниками, добавила ему популярности. Несомненно, он входит в американскую топ-десятку. К тому же его творчество еще недостаточно оценено. Так, по крайней мере, считает мой адвокат. Я же не сильно жалую абстрактную живопись, хотя Ламберт скорее использовал ее как фон.

Вот почему для отвлекающего маневра я выбрала именно эту тему? Почему именно в этот день и час мой не слишком настойчивый поклонник вспомнил обо мне и пригласил меня именно на эту выставку? Эти мысли возникли у меня не в тот момент, а значительно позднее, когда этот вернисаж и этот художник надолго стали нашей проблемой и нашей головной болью.

– Понятно. Когда вы идете на вернисаж? – как бы между прочим спросил меня шеф.

– О чем вы говорите, Генри? Разумеется, не раньше, чем мы сдадим проект, – как можно убедительней ответила я.

– Спасибо, Николь, я ждал от вас именно этого ответа. Давайте продолжим. На чем мы остановились?

Но вникнуть в программу нам не удалось. Звонок в дверь прервал наши занятия. На пороге стояла миловидная девушка лет двадцати двух. Скромно, но со вкусом одетая, ни грамма косметики на лице, она с первого взгляда вызывала расположение к себе. Тот случай, когда скромность и вправду украшает. Глядя на ее слегка воспаленные глаза, я подумала, что она не спала эту ночь или проплакала весь день. Как выяснилось чуть позже, оба предположения оказались верными. Я усадила девушку в кресло для посетителей и принесла ей воды, так как от кофе она отказалась.

– Меня зовут Рут Корио, – представилась наша гостья, – Я работала у художника Джозефа Ламберта. Вам известно это имя?

– Конечно, мне о нем много рассказывали, – важно сказал Генри, а я с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Не хватало еще, чтобы он начал рассуждать о его творчестве.

– Это хорошо, – сказала Рут. – Тогда вам должно быть известно, что он скоропостижно скончался год назад.

– Да, мы в курсе, – прервала молчание я, так как девушка умолкла и достала из кармашка, искусно вшитого в широкий пояс ее юбки, носовой платок.

– Вчера я была на его вернисаже, – приведя себя в порядок и тяжело вздохнув, продолжила рассказ Рут, – и была потрясена, увидев там три картины, которые, я уверена, Джозеф не писал.

– Не писал? Но позвольте, это его персональный вернисаж, как я понимаю, посвященный годовщине смерти, – воскликнул Генри.

Пальцы его рук исполнили чечетку на столе, чуть не смахнув на пол чашку. Две чашки в день – явный перебор. По этому танцу я определила степень нетерпения моего шефа.

– Да, именно так. Но эти картины не его, – твердо повторила Рут.

– Почему вы так решили? – спросила я.

– Я знаю все картины, написанные Джозефом за время моей работы у него. Я приходила к нему два раза в неделю, убирала дом, готовила еду, стирала... В его мастерской я лишь подметала, Джозеф очень боялся, что я нечаянно поврежу его картины. Он очень любил рассказывать о картинах, над которыми работал. Именно благодаря ему, я стала интересоваться живописью. Он был всегда так добр ко мне... – Рут снова умолкла. Ее лицо покрыл легкий румянец.

– Скажите, ваши отношения с художником оставались только деловыми? – неожиданно, даже для себя самой, спросила я.

Но Рут правильно поняла мой неосторожный вопрос и покраснела еще больше. Однако ответила.

– Не совсем... Можно сказать, что мы были друзьями. Даже больше, но не подумайте ничего плохого. Он действительно несколько раз предлагал мне выйти за него замуж. Но, мне кажется, скорее в шутку, просто под настроение, ну, бывали у него такие минуты. Не уверена, что дело кончилось бы браком, даже если бы я вдруг согласилась.

– А вы могли согласиться? – поинтересовалась я.

– Нет, так или иначе, у меня были совсем другие планы, я изучаю медицину в университете, меня интересует профессиональная карьера. И разница в возрасте тоже играла некоторую роль, хотя именно это меня бы вряд ли остановило. Короче говоря, наши отношения были дружескими. У него не было ни жены, ни детей, и он любил меня скорее, как дочь...

– От чего он умер? – поинтересовался Генри.

– Официальная версия – инсульт, но ему было чуть за пятьдесят, и он никогда не болел. Мне его смерть совсем не казалась естественной. Но следствие пришло к такому выводу. Никаких следов борьбы! Даже не было причин предполагать, что в его квартире в тот день кто-то побывал до меня. Именно я обнаружила его мертвым и вызвала полицию.

– Вам что-нибудь известно о его завещании? – Генри не мог не задать этот вопрос.

– Джозеф его не оставил. Все случилось так внезапно. Но он был совершенно одинок. По-моему, до сих пор не нашли никаких наследников.

– Так вы утверждаете, что три картины на вернисаже не его? – Генри вернулся к главной теме разговора.

– Понимаете, там указан год написания, позапрошлый год – последний год жизни Джозефа. Я не могла не видеть этих картин. Кроме того, мне трудно это выразить, я не специалист, но они производят несколько странное впечатление, хотя, несомненно, это стиль Джозефа.

– Может, это и подделка, но почему это вас так взволновало? – слишком прямолинейно спросил Генри.

– Не знаю даже... Мне почему-то показалось, что это может иметь отношение к его смерти. Сегодня утром я обратилась в полицию, но они не стали меня слушать, кто я такая, чтобы утверждать, что картины не его? И какая связь со смертью художника? Почему полиция должна этим заниматься? Они и направили меня к вам.

– Что?! – вырвалось одновременно у нас с Генри.

– Я их спросила: к кому же мне тогда обратиться, и один из них, желая, видимо, послать меня подальше и побыстрее, посоветовал поговорить с Генри Тамоном. Я нашла ваш адрес в справочнике.

– Неисповедимы пути Господни. Иногда и в полиции дают дельные советы, – Генри не смог сдержать свой сарказм. – Моя вера в отсутствие чудес поколеблена! – с деланным пафосом произнес он.

Тишина длилась минуту. Генри нарушил ее первым.

– Итак, вы пришли к нам по совету полиции. Какую помощь вы бы хотели получить от нас?

Рут задумалась. Я решила помочь ей:

– Мы бы могли попытаться разобраться с этими тремя картинами, а затем, кто знает, может, это и вправду как-то связано со смертью Ламберта.

Рут кивнула, а потом, сообразив, что Генри ее не видит, выразила свое согласие вслух:

– Да, я была бы так вам благодарна! – я очень пожалела, что мой шеф не видит этих глаз, в которых блестели слезы, но так ясно читалась внезапно зародившаяся надежда.

– Хорошо, – подтвердил мои слова Генри. – Мы попробуем что-нибудь для вас сделать, но, разумеется, обещать ничего не можем.

– Да, – быстро согласилась Рут. Ничего другого она и не хотела.

– Николь, кажется, вы собирались посетить этот вернисаж? – сразу же спросил меня мой шеф..

– Да, Генри, – ответила я, уже догадываясь о дальнейшем развитии этого разговора.

– Если вас будет сопровождать Рут, ваш адвокат не обидится? – задал Генри именно тот вопрос, которого я уже ждала, – впрочем, что вам мешает сходить туда дважды?

– Надеюсь, что не обидится. Мы с ним найдем, куда пойти и без вернисажа.

– А вас, мисс Корио, не затруднит показать Николь эти злополучные картины? – обратился Генри к девушке.

– С удовольствием, мистер Тамон, – с готовностью ответила она.

– Надеюсь, теперь вы не откажетесь от чашечки кофе? – обратилась я к Рут и получила согласие, подкрепленное милой улыбкой, по-видимому, впервые появившейся сегодня на ее лице.

Немного рассуждений от Мэриэл Адамс

Николь мне позвонила вовсе не потому, что они с Генри зашли в тупик и надеялись на мою помощь. Просто ситуация была очень необычной. Так врач звонит коллеге, если сталкивается с любопытным течением болезни, или историк, который наткнулся на необычный артефакт, сообщает о нем другу-историку.

История спорных картин известного художника, рассказанная Николь, меня очень заинтересовала. Конечно, бывает, что владельцы частных коллекций представляют на выставках вместо оригиналов хорошо выполненные копии своих картин. Но, как правило, специалистам это удается установить еще до открытия выставки. Как бы замечательно ни была сделана копия, она все равно будет отличаться от оригинала, даже, если ее будет выполнять сам художник. При этом, разумеется, существует фотокопия оригинала, о которой всегда позаботится автор полотна, именно для того, чтобы избежать хождения подделок. Но здесь ситуация, похоже, была уникальной. Поскольку картины были написаны художником, если они были им написаны, в последний год его жизни, то в каталогах, скорее всего, они еще не числились, наличие фотокопий тоже вызывает сомнение, хотя, я бы проверила этот факт. Экспертиза, по-видимому, опиралась на особенности стиля, на почерк художника. Разумеется, эти три картины, как и все остальные, прошли тщательную проверку. Стиль – это все же понятие достаточно субъективное. Его можно, при определенных условиях, имитировать. Но почерк художника индивидуален, как отпечатки пальцев, мазок, построение линейных форм, работа с цветом… – все это практически невозможно подделать. Не знаю, ведала ли обо всем этом Рут. Скорее всего – нет. Иначе здравый смысл заставил бы ее отступить. Ведь картины проверяли специалисты, а кто она? Невежественная, по сравнению с ними, любительница, не столько живописи вообще, сколько конкретного художника, которого она знала лично. Если бы она опиралась на доводы своих или заимствованных теорий, основанных на интеллектуальном исследовании каких-то, только ей одной известных фактов, я бы очень усомнилась в ее правоте. Сомневалась я, конечно, и в этом конкретном случае, но значительно меньше, поскольку наивная Рут опиралась не на логику и факты, а на свои ощущения и интуицию. Она настолько доверяла своим подсознательным впечатлениям, что не побоялась бросить вызов специалистам и представителям власти, обратившись в полицию.

Впрочем, как мне казалось, в этом случае полиция явно была не на высоте. Я сейчас говорю не о картинах, а о расследовании обстоятельств смерти художника. Инсульт со смертельным исходом в таком возрасте, к сожалению, не редкость, но все ли было тщательно проверено? Странно, что Ламберт даже не позвонил никому, когда ему стало плохо. Подозрительно это. Впрочем, не мешало бы посмотреть материалы дела, возможно, я не права. Просто подробности этого расследования, возможно, не стали разглашать. Поэтому и возникло такое впечатление. Однако вернемся к повествованию Николь.

Глава 2. КАРТИНЫ

Я не знаток живописи и даже не любитель. Посещение художественных выставок и вернисажей случается в моей жизни не так уж часто и, как правило, не по моей инициативе.

Однако картины Джозефа Ламберта произвели на меня впечатление. Пока я переходила от одного произведения к другому, у меня появилось странное ощущение присутствия в чьих-то беспорядочно чередующихся мыслях и переживаниях. Тот, кто был на этой выставке, я уверена, меня поймет. Интересно, как специалисты определяют стиль этого художника. Попытаюсь объяснить то, что я видела, для тех, кто не знаком с творчеством Ламберта. Сначала, как мне кажется, художник наносил на полотно незамысловатую абстракцию, а потом на ее фоне изображал очень простой предмет – один или несколько. Изображал с фотографической точностью, не опуская ни одной, даже самой незначительной детали. Картина получала название, и происходило чудо, иначе это не назовешь. Для меня, например, совершенно ясно, что именно так выглядит тоска: на фоне сине-черно-серых ломаных линий, беспорядочно разбросанных по полотну, стеклянная пепельница, чистая, без единого окурка, нераспечатанная пачка сигарет и навсегда замолчавший телефон (сама не знаю, почему я так решила). Эту картину Ламберта я видела раньше на какой-то выставке современной живописи.

* * *

Я пришла в галерею чуть раньше условленного времени. Хотела попробовать сама догадаться, о каких картинах говорила Рут. Но моя попытка оказалась неудачной. Впрочем, с моей стороны это было крайне самонадеянно. Все полотна прошли тщательную экспертизу, прежде чем их здесь разместили. Это ведь была не музейная выставка, картины собирались из разных мест. Вход на вернисаж стоил недешево, поэтому организаторы могли себе позволить убедиться, что в их распоряжение предоставлены именно подлинники.

Рут опоздала на пару минут.

Она уверенно повела меня к месту, где находились интересующие нас картины. Они висели рядом, так как принадлежали одной частной коллекции, да и выполнены были в одинаковой цветовой гамме, поэтому такое их расположение выглядело разумным. Попробую их описать.

Представьте себе: выходящие откуда-то из центра и разбегающиеся по полотну вытянутые по вертикали концентрические овалы светло-голубого и стального цветов. Цвет и толщина линий чередовались так, что создавали впечатление вытянутых кругов на воде.

В центре этой абстракции был изображен обыкновенный старый стул с потрескавшейся спинкой и выцветшей обивкой на сидении. Композиция называлась «Ожидание».

Вторая композиция выглядела так: фон представлял собой просто размазанные по полотну серые, голубые и лиловые бледные пятна, которые почему-то хотелось назвать бликами. В центре – чашка с остывшим кофе и упаковка каких-то таблеток. Одна таблетка лежала рядом с чашкой. Все это называлось «Боль».

И третья картина изображала лист бумаги, на котором были выведены несколько слов неразборчивым почерком, рядом лежали ручка и чистый конверт. Фон был серовато-лиловым в центре, к краям постепенно темнел, переходя в темно-фиолетовую рамку. Картина называлась «Надежда».

– Пожалуй, я бы ничем не выделила эти картины из прочих, – заметила я.

– Да, они такие же, как писал мистер Ламберт, – согласилась Рут, – но я не могу понять, где и когда он мог их написать.

– Но ведь вы не все время присутствовали в его мастерской. У вас были выходные дни, возможно, вы болели, ездили к родственникам или на отдых…

– Все это так, но я не понимаю, почему он мне их не показал, по какой причине он решил спрятать их от меня? В них нет ничего особенного.

– Тут вы не правы, милая мисс, – мы обернулись на голос и увидели высокого симпатичного мужчину лет сорока пяти, – я считаю эти полотна несомненным украшением коллекции.

– Я думаю, что у каждого из посетителей будет на этот счет свое мнение, – дипломатично возразила я. – А вы их видели раньше?

– Конечно, ведь они принадлежат мне.

– Вы их купили после смерти Ламберта? – пожалуй, излишне нервно спросила Рут.

– Нет, что вы! Он подарил мне картины еще при жизни, – спокойно ответил наш неожиданный собеседник.

– Подарил? – одновременно удивились мы.

– Что вас удивляет? Разве Джозеф не был способен на такой поступок?

Я не знала, на что был способен умерший художник, поэтому посмотрела на Рут. Вслед за мной на девушку обратил свой взор и наш собеседник. Рут смутилась и ответила, как мне показалось, не очень уверенно.

– Джозеф был очень добрым и щедрым человеком, но он с трудом расставался со своими полотнами. Если бы не было необходимости, мне кажется, он не продал бы ни одной картины.

– Нам, видимо, пора представиться друг другу, – улыбнулся незнакомец, – меня зовут Морис Лорьен.

– Николь Уоллис, – не задумываясь (да простит меня истинная Николь Уоллис, моя одноклассница), я назвала себя и по-мужски протянула руку для рукопожатия, но Лорьен ловко повернул мою кисть ладонью вниз и легко коснулся ее губами.

Так же изящно и старомодно он принял к сведению имя Рут.

– Вы хотите знать, как картины оказались у меня? Тогда вы позволите вас пригласить? На первом этаже есть уютное кафе, где можно отведать чудесный терамису с кокосовым ликером, я уже проверил!

Разумеется, мы бы согласились и без всякого терамису.

Кафе и вправду оказалось уютным, а терамису бесподобным. Пожалуй, теперь я буду посещать вернисажи почаще!

– Три-четыре года назад Джозеф задумал перестроить свой дом, – начал свой рассказ Лорьен. – Знаете, в жизни каждого человека наступает период, когда ему хочется что-нибудь в ней изменить, хорошо, если не все. Что было менять одинокому человеку средних лет, художнику? Я бы выбрал любовницу, но Джозефа женщины, по-видимому, не слишком привлекали. И он решил поменять жилище. Куда-то переезжать ему не хотелось – ведь это дом его предков, дом, где он родился. И тогда он решил перестроить его. С этого началось наше знакомство. Забыл упомянуть, что я архитектор. Кто-то посоветовал Джозефу обратиться ко мне, и я перепланировал его дом. Когда работы были закончены, Джозеф был в восторге. Он сказал, что я воплотил в жизнь его мечты лучше, чем они виделись ему. И тогда, в знак благодарности, он решил подарить мне картину, причем по моему выбору. Я и прежде видел его работы, и они большей частью нравились мне. Больше часа я рассматривал картины, пока, наконец, не остановился на «Тоске».

– Я тоже выбрала бы ее, – призналась я.

– Рад, что наши вкусы совпадают. Но Джозеф заявил, что с этой картиной он не расстанется ни при каких обстоятельствах. Это связано с какими-то личными переживаниями, о которых он не стал распространяться. Понятно, что настаивать я не мог. И тогда он сделал предложение, от которого невозможно было отказаться. Он пообещал написать для меня три картины в той же манере! Свое слово он сдержал. И мне кажется, что они ничуть не хуже «Тоски», как вы считаете?

– Да, наверно, – согласилась я, а Рут промолчала.

– Кстати, вы тоже были знакомы с Джозефом?

– Я работала у него, помогала по хозяйству, – после некоторых колебаний ответила Рут.

Последовала пауза – Лорьен положил в рот полную ложку терамису. Спустя минуту он продолжил:

– Не помню, чтобы встречал вас у него. Не может быть, чтобы я не обратил внимание на столь очаровательную девушку.

– Видите ли, это не было моей постоянной работой, я убирала у него два раза в неделю. Вас я тоже не встречала, хотя переделку дома помню прекрасно.

– Понятно... – произнес Лорьен, и мне послышались в его голосе нотки облегчения.

Решение пришло мгновенно, едва ли бы я отважилась на эту провокацию в стиле Генри после маломальского обдумывания.

– Скажите, мистер Лорьен, вы бы могли убить человека? – спросила я.

– Запросто! Только вот не могу решить, с кого из вас начать. А почему вы спрашиваете? – также без раздумий и с легкой улыбкой, видимой призванной показать, что это всего лишь ответная шутка, ответил Лорьен.

Что ж, нормальная реакция нормального человека.

– Да просто так, я всех об этом спрашиваю, – выглядела я, конечно, полной идиоткой....

– А-а-а... – легко удовлетворился моим ответом Лорьен. – В наше время не лишняя предосторожность. Что ж, милые барышни, с вами хорошо, но работа не ждет. Вот мои визитные карточки. Если когда-нибудь захотите посмотреть на меня или на картины, милости прошу.

Мы попрощались с Лорьеном и вернулись в выставочный зал.

– Что вы скажете, Рут? По-моему все прояснилось. Возможно, Джозеф не хотел, чтобы знали, что он пишет картины для кого-то, и потому он вам их не показывал.

– Не думаю... – с сомнением в голосе задумчиво произнесла Рут, казалось, что ее вдруг посетила какая-то неожиданная мысль, – он вполне мог доверить мне эту тайну, если бы считал это тайной.

– Но, может быть, он думал иначе? – сказала я и тут же пожалела: моя собеседница наградила меня колючим взглядом.

– Кстати, вот вам еще одна версия, – продолжила я, так как Рут молчала. – Джозеф мог написать эти картины дома у Лорьена.

– Мог... Это возможно, но очень странно. Однако все это не главное. Понимаете, Николь, я не хотела вам об этом говорить, думала, может, вы сами заметите. Эти картины не такие... Как вам объяснить? Вот у людей, хоть кое-кто в этом сомневается, есть душа, энергетическое поле. Вы не можете его потрогать, но всегда чувствуете. То же самое можно сказать о картинах. Какая душа, какое там энергетическое поле может быть у холста с красками? Конечно. Скорее всего, речь идет о влиянии живописи на наше энергетическое поле, а мы лишь условно говорим об энергетике картин. Не важно. Важно то, что у этих трех картин другая энергетика, причем намного ниже. Я чувствую это. Поэтому Лорьен не убедил меня.

– То есть, вы считаете, что стоит продолжить исследование или, если угодно, расследование? – опять уточнила я, хотя ответ был очевиден.

– Да, Николь.

– Может, вы и правы, – пришлось согласиться мне, – в конце концов, у Лорьена была возможность убить Джозефа. Ведь у него мог остаться ключ, да и Джозеф, вероятно, впустил бы его в дом. Мотив? Похищение картин!

– Николь! Если картины писались для Лорьена, зачем ему убивать? А если нет, то почему я о них ничего не знала? – неожиданно, но справедливо заметила Рут.

– Да, вы правы, – не могла я не признать логики ее замечаний, – эта версия никуда не годится. Я отправлюсь сейчас в офис и все расскажу Генри. Послушаем, что он скажет. Вас подвезти?

Комментарии Мэриэл Адамс

Итак, в деле появился новый персонаж, Морис Лорьен. И любопытные подробности, которые, например, свидетельствуют о том, что фотокопий картин не было, а, если они и были, то их сделал именно Лорьен и именно с тех картин, которые представлены на выставке. Так что, они, в любом случае, будут лишь подтверждать подлинность этих работ. Да и задача несколько изменилась, не так ли? Теперь понятно, кто мог бы изготовить подделки, если это именно подделки. Понятен в этом случае и мотив убийства художника, если это было убийство. Но есть два очень существенных вопроса, на которые мы пока не в состоянии были ответить. То, что картины были написаны в стиле Ламберта, было признано даже девушкой, которая больше всех сомневалась в их подлинности. А вот почерк художника? Как быть с ним? Специалисты признали именно почерк Джозефа Ламберта. Кто же смог изготовить такие копии? Кто смог не только подражать стилю Ламберта, что, по-моему, не так уж сложно, поскольку у стиля есть приметы, по которым его легко отделить от всего остального потока современной живописи. Наиболее интересной в творчестве этого художника была не техника исполнения, а литературно-философский смысл интерпретации понятий, чем и занимался в своих работах Джозеф Ламберт. Смотрите, что нужно было, чтобы имитировать стиль: придумать абстрактный фон и на этом фоне как можно точнее воспроизвести какой-нибудь предмет. Но чудо создаваемое Ламбертом проявлялось только тогда, когда полученное изображение сочеталось с названием, со словом. Тогда это сочетание вызывало у зрителя, а точнее созерцателя, определенные ассоциации. Картины требовали активного сопереживания, соавторства того, кто на них смотрел. Гениальность Ламберта – это не гениальность художника, это мастерство художника и несомненный литературный талант, тонкое понимание эмоционально-психологического мира людей. Почему я поверила Рут, а не специалистам? В этих трех картинах формально присутствовал тот же стиль, но… Они были более логичны, чем, например картина «Тоска», они скорее опирались на абстракции, рожденные разумом, чем на ассоциации, рожденные сердцем. Но, повторяю, формальные признаки стиля были очевидны. А для того, чтобы понимать то, что удалось понять этой милой девушке, мало было разбираться в живописи, нужно было быть еще и поэтом, психологом, философом, или просто человеком, любившим художника Джозефа Ламберта.

Значит, теперь остается вопрос подражания почерку художника. Мы имеем весьма интересное сочетание в одном лице неизвестного копииста – мастерство в подражании письму художника и неумение понять суть его замысла. Впрочем, это только мое мнение, возможно, вы, дорогой читатель, со мной и не согласитесь.

Теперь вернемся к роли господина Лорьена. Является ли он сам тем копиистом, который изготовил картины? Но тогда он, как минимум, должен обладать навыками живописца, Картины все же выполнены уверенной рукой мастера. Значит не плохо бы выяснить, обучался ли Морис Лорьен живописи? Где? Насколько успешно? Он – архитектор, значит, задатки художника у него должны быть. Способность к тонкому различению формы и цвета нужна не только художнику, но и хорошему архитектору.

Второй вопрос – это возможность вызвать у человека состояние, которое врачи диагностируют как инсульт на фоне гипертонического криза. То, что Ламберт никогда не жаловался на свое состояние здоровья, еще не значит, что оно у него было идеальным. Он мог не обращаться к врачам, приписывая свое недомогание усталости, или скверному настроению, разве с вами такого не случалось?

Но у Ламберта был наверняка семейный врач, к которому он, время от времени, все же обращался. Неплохо было бы поговорить с ним.

Нужно вообще поговорить с каким-нибудь врачом, чтобы выяснить, существует ли препарат, лекарство, при помощи которого можно вызвать микроинсульт, или хотя бы резкий скачок давления.

Но вернемся к событиям, которые происходили вокруг картин и людей, этими картинами заинтересовавшихся.

Глава 3. НЕОЖИДАННЫЙ ИЗЪЯН

– Как вы думаете, Лорьен говорит правду? – спросила я у Генри, когда рассказала ему обо всем, что произошло на вернисаже.

– У меня пока недостаточно информации, чтобы судить об этом, а как вы сами считаете? Вы ведь с ним говорили, какое он произвел на вас впечатление?

– Мое отношение к нему вряд ли можно назвать объективным.

– А я и не жду от вас объективности. Меня интересует ваше мнение, а не объективная характеристика, в которую я бы все равно не поверил. Я уверен, что человек – это совокупность мнений о нем. Так что вы можете сказать? Он вам понравился?

– Должен был понравиться. – начала объяснять я не столько для своего шефа, сколько для себя, – внешность его достаточно привлекательна. Держался он свободно, но без излишней раскованности. Его версия была логична. Хотя проверить ее мы вряд ли сможем. Но почему-то я больше склонна верить Рут, хоть и не чувствую никакой энергетики ни в этих картинах, ни в других.

– Не чувствуете?

– Нет, Генри, – вздохнула я, – видимо, искусство живописи не способно меня настолько пронять.

– Что ж, не обратиться ли нам к специалисту? – задал Генри вопрос, ответ на который был очевиден.

– К художнику? Искусствоведу? – уточнила я, чтобы не дать ему надолго замолчать в привычной своей задумчивости.

– К криминалисту, – услышала я неожиданный вариант ответа.

– Но все картины прошли тщательную экспертизу, что еще можно определить? Да и кто захочет этим заниматься? – удивилась я и подкрепила свое удивление соответствующей интонацией.

– Есть у меня на примете такой человек, – усмехнулся Генри, – не уверен, что с большим желанием, но на просьбу мою он, скорее всего, откликнется. Вы помните Патрика Горвица?

– Еще бы! Он все еще работает в полиции?

– Не совсем в полиции, – поправил меня шеф, – он, как я уже сказал, эксперт-криминалист. В молодости он хотел посвятить жизнь живописи и действительно, говорят, неплохо рисовал, хотя его увлечение искусством осталось всего лишь увлечением, а профессией стала довольно странная наука. Он автор нескольких замечательных изобретений, которые помогли и полицейским, и историкам, и искусствоведам решать их загадки. Возможно, его методы помогут и нам разобраться с тайной этих подозрительных картин, конечно, если эта тайна действительно существует.

– Я его хорошо помню, и еще помню, что он – ваш должник, а значит, мы действительно можем рассчитывать на его помощь.

– Я бы еще добавил, что он – мой друг, а какие счеты между друзьями? – добавил Генри с улыбкой и взялся за телефон.

Патрик Горвиц появился в нашем офисе через пару часов. Генри не стал в телефонном разговоре вдаваться в подробности, поэтому его друг был заинтригован, и вопросы посыпались, едва он переступил порог.

– Что произошло, Генри? Откуда интерес к моим юношеским увлечениям? И при чем тут моя коллекция картин?

– Погоди, – остановил его мой шеф. – Сейчас я все тебе объясню, а ты, надеюсь, не откажешь нам в помощи, на которую мы рассчитываем.

– Сделаю все, что в моих силах.

– Тогда скажи, что ты знаешь о Джозефе Ламберте, нет ли в твоей коллекции его картин?

– Ламберт был талантлив, но его картин у меня нет. Он внезапно умер в прошлом году, я не успел приобрести ни одного его полотна, а сейчас это мне уже вряд ли по карману, – в последних словах Патрика Горвица явно прозвучало сожаление.

– Ты был на его посмертном вернисаже? – продолжил свои вопросы Генри.

– Конечно. Замечательная и необычная экспозиция.

– Николь, напомните мне названия картин, которые нас интересуют.

– «Ожидание», «Боль» и «Надежда», – сразу ответила я.

– Да, совершенно верно, – продолжил Генри, – именно эти картины ты должен посмотреть еще раз и не только как любитель живописи, но и как эксперт.

– Ты подозреваешь, что это подделки? Это несерьезно. Такого просто не бывает.

– Может, ты и прав, но я тебя попрошу сделать все, что только доступно экспертизе. Возможно, ты ничего и не обнаружишь, но все же…

– Но кто мне разрешит взять картины на проверку, или есть постановление? – заинтересовался наш гость технической стороной проблемы.

– Нет, расследование частное, полиция не захотела этим заниматься, – вынужден был признать мой шеф.

– Думаю, у тебя есть достаточно серьезные основания… – начал рассуждать Горвиц.

– Если только здравый смысл и интуицию можно считать таковыми, – остановил его Генри.

– Как, по-твоему, я могу взять полотна на экспертизу? Попросить их владельца?

– Этого уж точно не стоит делать. А разве ты не хотел бы приобрести картины Ламберта?

– Ты представляешь, сколько они теперь стоят? К тому же, ты подозреваешь, что с ними что-то не так.

– Я мог бы, пожалуй, вложить в это свою долю. Уверен, что потом картины можно будет продать и даже заработать на разнице, – этих слов я уж точно не ожидала услышать.

– А если это действительно подделки? – попытался внести ясность Патрик.

– Их уже тщательно проверяли, – спокойно возразил Генри, – представляешь, какой это уровень?! Плюс хвост сплетен и легенд, который потянется за подделками. Думаю, что они смогут подняться в цене выше подлинников.

– Что ж, давай, попробуем, – все же неуверенно, как мне показалось, закончил разговор Патрик Горвиц.

* * *

Через неделю мистер Горвиц позвонил нам и сообщил, что ему удалось купить две из трех нужных нам картин. Третью картину, ту, что называлась «Надежда», владелец продать отказался.

– Но, понимаешь, – говорил он, уже находясь в нашем кабинете, – самое странное, что именно в этой картине я просто визуально, без всяких приборов обнаружил изъян.

– Изъян?

– На листе бумаги, который изображен в центре картины, есть небольшое, словно грязное, пятнышко. Более того, оно имеет правильную форму и представляет собой, по-видимому, насколько это можно разглядеть через лупу, квадрат со стороной чуть больше миллиметра, причем не нарисованный на листе бумаги, а как бы нанесенный на холст, то есть, я хочу сказать, его стороны параллельны раме.

– Может, так и задумано было художником? – высказала я свое предположение.

– Что вы, Николь, картина ведь называется «Надежда»! – решительно отмел мое предположение Патрик.

– Теперь мы будем с нетерпением ждать результатов твоей экспертизы! – возбужденно сказал Генри.

Мэриэл Адамс продолжает комментировать события

Когда мне позвонила взволнованная Николь и сообщила о том, что обнаружил Патрик Горвиц, я была удивлена не меньше ее.

– Но, послушай, сказала я, неужели это пятнышко не видели те эксперты, которые проверяли работы на подлинность?

– Я тоже его не видела, – ответила мне Николь, – это всего лишь крошечное затемнение. Если бы не его форма…

– Но специалисты рассматривали картину! Наверняка, они это делали хорошо вооруженным глазом! – не могла я успокоиться.

– Да, но они ведь не рассматривают под микроскопом, или что там у них применяется, всю картину, они берут фрагмент, который и исследуют на принадлежность кисти определенного художника. Если часть картины, причем выбранная произвольным образом, принадлежит кисти Ламберта, то почему они должны думать что остальное писал не он? Видимо в исследовательское поле попал фрагмент, не включающий этот изъян.

– Очевидно так. Но что за странная метка. Может, Ламберт сделал ее специально? – предложила я свою версию, впрочем, сама я в нее не верила.

– Может, и так, если картину таки писал именно он, – тоже не слишком уверенно согласилась Николь.

– Но если это написано не Ламбертом, то непонятно вдвойне! – заметила я, – человек тщательно изготовил потрясающе точную подделку, которую не смогли разоблачить даже профессиональные эксперты, и тут же допустил такую оплошность! А форма? У него квадрат со сторонами, параллельными раме, случайно получился? А если и не случайно, то какой в этом всем смысл?

– Во всей этой истории вообще со смыслом туговато, тебе не кажется? – задала не требующий ответа вопрос моя американская подруга.

– Трудно с этим не согласиться. Но, как я понимаю, господин Горвиц собирается проверить две другие картины. Остается подождать результатов его экспертизы. О его возможностях я знаю. Однажды самой пришлось к нему обращаться. Впрочем, это была экспертиза документа.

– Да, будем ждать, – согласилась Николь.

На этом наш разговор закончился, но я никак не могла выбросить из головы эту странность. Я понимала, что этот крохотный квадратик играет очень важную роль во всем деле о картинах художника Ламберта. Возможно, и в разгадке тайны его смерти. И как Горвиц его заметил? Скорее всего, он стал внимательно рассматривать именно ту картину, которую Лорьен отказался продать. Интуитивно он понимал, что это неспроста. Объяснения, которые предлагал владелец картины, его не убедили, впрочем, они никого не могли бы убедить, особенно, если уже было подозрение, что с этими картинами что-то не так. Патрик Горвиц опытный эксперт-криминалист, он стал рассматривать все полотно, не как художественное произведение, а как объект экспертизы. Да, пожалуй, именно в этом дело. Все остальные видели предмет, в целом. Эксперты-искусствоведы действовали привычными методами, не отделяя эти картины от других. У них не было повода искать какие-то особенности именно этих полотен, да еще и в определенных местах. Перед Горвицем стояла задача более узкая, он был ограничен всего тремя картинами, а Лорьен сузил эту проблему до одной «Надежды».

Глава 4. ВЕРСИЯ

После выходных, которые мы провели в офисе возле компьютера – сроки сдачи проекта стремительно приближались, – Патрик появился без предупреждения. Вид у него был слегка озабоченный.

– Знаешь, Генри, плакали наши денежки, – смысл этой фразы был далеко не оптимистическим, но по Горвицу нельзя было сказать, что он очень огорчен, скорее возбужден.

– В чем дело, Патрик? Картины сгорели? – спокойно спросил мой шеф.

– Картины не сгорели, но я уже не рад, что позволил втянуть себя в эту затею, – и опять мне показалось, что высказанное сожаление, скорее заключено в смысле слов, чем в чувствах произнесшего эти слова эксперта.

– Да не томи, говори, что случилось, – сказал Генри именно то, что от него ожидалось.

– У них у всех есть изъян, более того, тот же изъян, того же размера и на том же самом месте. Серый, а на темном фоне он черный, квадратик присутствует и в «Ожидании», и в «Боли».

Мы с Генри молчали, пытаясь осознать, что стоит за этими таинственными квадратиками.

– Может это какой-нибудь масонский символ? – спросил, наконец, Генри. – Или намек на квадрат Палевича?

– Малевича, – поправил друга Патрик. – Я думал об этом, но мне не удалось найти такой символ. Кроме того, если в «Надежде» он на виду, то различить его в других картинах на глаз невозможно: черный квадратик находится на очень темном фоне. Мне потребовалось серьезно потрудиться, чтобы обнаружить их.

– Я бы на твоем месте начал экспертизу с того, что проверил: нет ли этих квадратиков на наших картинах.

– Что-то я не припомню, чтобы ты давал мне такой совет раньше.

– Просто не подумал, что ты нуждаешься в советах. Ладно, это была шутка. Лучше давай подумаем, что все это значит.

– Может это знак, чтобы отличить подлинник от подделки? – предположила я.

– Да, истории известны такие случаи, но зачем, скажите, дорогая Николь, ставить такую метку на видном месте, как это проделано в «Надежде»?

– Уговорили, – вынуждена была признать я.

– Но не могу не думать о том, что здесь присутствует некая закономерность, – задумчиво произнес Патрик.

– Очень важно, что ты это сказал, – так же задумчиво ответил ему Генри.

– Если бы метка существовала только в «Надежде», можно было решить, что это досадная случайность. Хотя квадратик очень маленький, профессиональный художник должен был обратить на него внимание, тем более, что для его удаления было достаточно одного мазка. Но Джозеф Ламберт его не сделал. К тому же, три картины, а это уже цикл. Как будто сбой программы.

– Цикл... Сбой программы, говоришь... – Генри начал качать головой с максимальной амплитудой. Я знала, что ключ от загадки уже в его руках, и с нетерпением ждала, что он скажет.

– Я что-нибудь не то сказал? – спросил Патрик, но не был удостоен ответа. Генри ушел в себя. Я сделала Патрику знак помолчать.

Игра в молчанку закончилась через несколько минут поражением Генри.

– Пожалуй, эта версия не противоречива. Темный квадрат на том же месте на трех разных картинах, может, и вправду является ничем иным, как ошибкой программы.

– Какой еще программы, Генри? Это я так, образно выразился. – удивился Горвиц.

– Есть же станки с программным управлением, почему бы не представить себе такой станок, где вместо фрезы действует кисть? Управляет таким станком, разумеется, программа. Программу пишут программисты, а им, как известно, свойственно ошибаться. Вот эта программа в силу некоей ошибки закрашивает небольшое квадратное поле более темной краской на каждой картине. Что скажешь, Патрик?

– Я ничего не слышал о таких приспособлениях, но почему бы и нет? Если их еще не существует, то их следовало бы придумать. Поле деятельности для них бы нашлось. Но это, я полагаю, должно быть сверхточное и недешевое устройство, к тому же написать такую программу, вероятно, необычайно сложно.

– Что касается программы, то ты, конечно, прав, – задумчиво произнес Горвиц, -тут надо создать специальный язык программирования. Несомненно, это трудная задача, но интересная. А, главное, вполне реальная. А вот что ты скажешь по поводу версии?

– Разумеется, эта версия объясняет природу возникновения темного квадрата. Интересно, выходит, Малевич как бы предвосхитил наступление компьютерной эры....

– Скорее он предвосхитил закат искусства, – вставила я.

– Я с удовольствием с вами поспорю на эту тему, но как-нибудь в другой раз. А сейчас я, наверно, пойду, – вздохнул Патрик Горвиц.

– Спасибо, Патрик, ты нам очень помог. А деньги мы не потеряли, ведь это раритет – первые произведения компьютерного искусства! Жаль, что не удалось купить и «Надежду»...

– Посмотрим, посмотрим, Генри! Это еще неплохо бы доказать, – усмехнулся наш гость.

После ухода Патрика я приготовила кофе, и мы принялись обсуждать компьютерную версию Генри.

– Николь, позвоните, пожалуйста, Рут. На всякий случай давайте убедимся, что Ламберт никогда не держал мышку в руках. Художник и компьютер, это несовместимо, но давайте проверим. Если я прав, то все указывает на Лорьена.

Размышления Мэриэл Адамс

Да, такую версию, пожалуй, вот так сразу мог выдать именно программист. Не то, чтобы она не могла прийти в голову человеку далекому от программирования и современных компьютерных технологий, но подумать в этом направлении…

Впрочем, в этой гипотезе еще оставалось слишком много странного, почти фантастического. Теоретически изобрести такую машину и такую программу можно, но Генри сам признал, что это непросто. Для этого нужно быть гениальным программистом, при этом, хорошо разбираться в живописи, знать тонкости исследования живописных полотен на подлинность. Иными словами, нужно четко представлять те параметры, по которым определяется стиль и почерк конкретного художника, нужно найти способы измерения, сравнения и задания этих параметров. Это только то, что представила я своим дилетантским взглядом. Нет, эта задача не казалась мне такой уж простой. Но другое объяснение просто не приходило в голову. Действительно слишком подозрительная закономерность, слишком точно на каждом полотне был воспроизведен один и тот же дефект. Даже если бы он был придуман художником, то, как Ламберту удалось добиться такой точности?

Но это были не единственные вопросы. Допустим, кто-то изобрел такую машину. Но кто? Сам Ламберт? Лорьен? Или кто-то еще? Если изобретателем был Джозеф Ламберт, для этого он должен был заняться еще и программированием. Впрочем, у него мог быть помощник – программист. Тогда можно понять и повод для его убийства. Программист помогает Ламберту создать машину, после чего они вместе проверяют ее работу написанием этих трех картин. Затем, программист понимает, что на этом можно неплохо заработать. Но тогда художника уж точно нужно убрать. Во-первых, он может разоблачить машинного копииста, во-вторых, со смертью Ламберта его картины сразу поднимутся в цене. Но в эту гипотезу не вписывается версия Лорьена. Зачем ему говорить, что картины были ему подарены, если он их купил? Возможно, сам Лорьен и был этим программистом? Эта версия значительно лучше. Но нужно бы узнать, насколько Морис Лорьен владел программированием. Кроме того, картина убийства пока тоже не ясна. Лорьен мог прийти к художнику, если они были знакомы. Он мог влить в его пищу, или питье что-то, что привело его к смерти, но неужели, полиция не проверила возможность факта отравления? Впрочем, тогда, год назад, не было ни у кого мотива. В доме ничего не пропало, все картины, которые не были проданы художником, по свидетельству Рут были на месте. А об этих трех «лишних» тогда даже речи не было. И яд, если это все же был именно яд, мог быть не из тех, что легко обнаружить в крови, особенно, если не подозревать о том, что этот яд может в ней быть, как и было бы в этом случае. Да и сейчас, если бы не Рут. Вот тут я подумала о том, что Рут действительно подняла на поверхность всю эту ситуацию. Именно она заставила всех присмотреться не только к подозрительным картинам, но и к обстоятельствам, которые привели эти картины на вернисаж. Рут была опасна для человека задумавшего и совершившего это необычное преступление. Я вдруг почувствовала какую-то тревогу. Я попробовала рассуждать так, как должен был бы рассуждать изготовитель фальшивых картин. Наверняка, он следил за ними на выставке. Он мог заметить Рут еще тогда, когда она обнаружила эти картины, она могла выдать свое отношение к ним. Обычные посетители выставки вряд ли обратили на девушку внимание, а вот тот, кто наблюдал за своими полотнами, мог проследить за ней и увидеть, что она была в полиции, мог он проследить и ее путь до офиса Генри Тамона.

Я схватилась за телефон и набрала номер Николь.

Но здесь имеет смысл опять перейти к ее рассказу, поскольку события вокруг Рут и без моего звонка приобрели весьма зловещий характер..

Глава 5. СТРАННОЕ СОВПАДЕНИЕ

Домашний телефон Рут не отвечал. Не отвечал и мобильный. И это уже было, по меньшей мере, странно. Я забеспокоилась.

– Я, пожалуй, поеду и проверю, как там наша клиентка, – обратилась я к Генри, отключившись от безответно гудевшего телефона.

– И хорошо сделаете, – мне это показалось, или в голосе шефа действительно зазвучали тревожные нотки?

Рут жила в большом многоэтажном доме на улице Трумэна. Она снимала квартиру на пятом этаже. Дверь в подъезд оказалась открытой, лифт был в порядке, и я, ни с кем не встретившись, вскоре оказалась у нужной двери. Я нажала на кнопку звонка несколько раз, но мне никто не открыл. Однако, я не могла отделаться от чувства, что в квартире кто-то есть. Если вы спросите у меня, почему, то я вам не отвечу, тем не менее, я стояла под дверью и не уходила… В это время из соседней квартиры вышла женщина, немолодая, но очень симпатичная.

– Вы пришли к Рут? – спросила она.

– Да, но, похоже, ее нет дома, – мне показалось, что женщина ждет от меня какого-то еще объяснения, – я не смогла к ней дозвониться, и меня это беспокоит…

– Вы думаете …

– Я ничего не могу утверждать, – не дала я ей высказать никаких предположений, – но лучше бы убедиться, что ее действительно нет дома.

– Нет ничего проще, у меня есть ключ от ее квартиры, иногда, когда она ездит к маме, я поливаю ее цветы и кормлю рыбок, – сказала соседка Рут и пошла за ключом.

Какое счастье, что у людей есть комнатные растения и аквариумы. Интуиция меня не обманула, и, к счастью, мы успели вовремя, Рут была без сознания, но жива. Я тут же вызвала неотложку, помощь врачей не опоздала.

Диагноз оказался неожиданным.

Конечно, его я узнала только на следующий день, когда смогла навестить Рут в больнице.

Она была еще очень слаба, но в сознании. По мнению медиков, девушка перенесла микроинсульт на фоне гипертонического криза. Рут никогда не страдала нестабильностью артериального давления, поэтому все это было очень странным. Но от подобных неожиданностей не застрахован никто. Обращаться в полицию не было никаких оснований. Да это и действительно вполне могло быть банальным совпадением. Тем более, что я не представляла себе, каким образом Лорьен, именно его я сейчас подозревала, мог вызвать у Рут повышение давления.

Кстати, Рут сказала, что художник плохо разбирался в компьютерах, совсем не знал никакого программирования и никогда не стремился восполнить этот пробел в своем образовании.

…Шеф слушал мои рассуждения молча, но мне показалось, что у него уже была своя версия этого события, так как он попросил меня соединить его с инспектором Майлсом, не дослушав все, что я хотела ему сказать.

– Скажите, инспектор, – спросил Генри после обычного обмена приветствиями и любезностями, – вы помните, год назад скоропостижно скончался художник Джозеф Ламберт? Да, я понимаю, никакого криминала… Но насколько возможно сейчас посмотреть заключение медицинской экспертизы? Нет, это связано не с Ламбертом, просто, если хотите, одна любопытная загадка, спасибо, буду вам очень признателен.

– У вас появилась идея? – спросила я, хотя на откровенный ответ не рассчитывала.

– Хотелось бы убедиться, что происшествие с Рут не имеет отношения к тому, что случилось год назад с Ламбертом. У меня к вам просьба, Николь. Инспектор обещал скопировать для меня кое-какие документы, не могли бы вы за ними съездить?

– Конечно, шеф, без проблем, – ответила я, понимая, что именно в этих бумагах Генри рассчитывает найти что-то важное, ответ, как минимум, на один из вопросов.

Но мне не пришлось ехать в полицию. Инспектор Майлз не смог сдержать своего любопытства. Он сам привез копию медицинского заключения о смерти Джозефа Ламберта. Конечно, он рассчитывал на нашу откровенность, но я не была уверена, что Генри готов поделиться информацией. Однако я ошиблась.

– Видите ли, инспектор, я не очень верю в случайные совпадения, – заявил мой шеф, когда я прочитала ему документ. – Год назад в результате гипертонического криза умер художник, у которого время от времени наводила порядок девушка по имени Рут. Она не только помогала Ламберту по хозяйству, она была ему другом. Недавно эта девушка обратилась к нам, так как у нее вызвали сомнение три картины, выставленные на вернисаже художника. Она утверждает, что Джозеф Ламберт этих картин не писал, хотя они написаны в его стиле, а искусствоведческая экспертиза установила, что и его рукой

– Она обращалась в полицию? – наконец, подал голос Майлз.

– Обращалась, но ее заявление никто не принял всерьез. Возможно, юная мисс и не права, но странно – почему именно после того, как мы занялись этим расследованием, у здоровой молодой девушки случился гипертонический криз?

– Как я понимаю, мистер Тамон, вы подозреваете, что смерть художника и болезнь девушки связаны между собой и являются следствием не естественных причин, а отравлением каким-нибудь лекарством или иным препаратом?

– Пожалуй, что так, инспектор, – откровенно признал мой шеф.

– Но зачем? Впрочем, если картины и вправду ненастоящие, то повод очевиден. Но ведь была серьезная проверка всех произведений, или вы допускаете такой уровень подделки?

– Человеку сделать это невозможно, но… Давайте сначала все проверим и сведем концы с концами.

– Очень надеюсь, что вы действительно во всем разберетесь. У вас уже есть версия?

– По правде говоря, есть, но фантастическая! Николь, вы сегодня нанесете еще один визит в больницу?

– Обязательно.

– Пусть Рут расскажет вам обо всем, что с ней произошло за последние сутки перед ее неожиданной болезнью. Пусть перечислит все, что ела и пила. И соедините меня с доктором Штайнером.

Я позвонила доктору, хотя прекрасно понимала, что не здоровье сейчас беспокоит шефа. Я догадывалась, какие вопросы будут заданы, и мне самой не терпелось услышать ответы.

– Здравствуйте, доктор, рад вас слышать, – Генри сделал такую длинную паузу, словно ответная фраза доктора была более распространенной, чем обычно. – Нет, речь не о моем здоровье. У меня вопрос из области фармакологии… Нет, с Николь тоже все в порядке… Да весьма любопытный случай… Я понимаю, но мы с вами не первый год знаем друг друга. Да, уверяю вас…. Нет, это исключено… Договорились. Скажите, существует ли препарат, применяемый внутрь: таблетки, порошки, капли, микстура… Этот препарат должен вызывать резкий скачок артериального давления. Что-то вроде действия адреналина… Как вы сказали? Его невозможно просто купить в аптеке?... Спасибо, доктор. Не волнуйтесь… Да, вы нам очень помогли.

– Что он сказал? – это выпалила не я, а мое любопытство.

– Есть такой препарат – артерон. Он назначается при редком заболевании сердца: у больного наблюдается склонность к внезапным обморокам, которые могут привести к остановке сердца. Таким пациентам выписывают артерон, и они принимают его раз в неделю всего по пять-десять капель, обязательно в присутствии врача. Препарат не выдается на руки – вот что важно.

– Да, но если Лорьен не страдал этим заболеванием, то откуда он знал о лекарстве? Он ведь не врач. А если даже и знал, то как его достал? Украл?

– На эти вопросы можно ответить по-разному. Но мне кажется, что самый правдоподобный вариант следующий: Лорьен – заметьте, я вовсе не утверждаю, что именно он причастен к смерти художника и покушению на жизнь Рут, но принимаю это в качестве рабочей гипотезы, – скорее всего, болен этой редкой болезнью и лечится именно этим лекарством. Его врач знает и наблюдает его как пациента много лет. Лорьен возглавляет крупную и процветающую фирму, его работа связана с частыми поездками. Поэтому он убедил своего доктора, что сможет и сам принимать эти капли, соблюдая все необходимые условия.

– Может, вы и правы, шеф, но как мы сможем это проверить? – задала я отнюдь не праздный вопрос.

– Об этом я собираюсь подумать. А пока предлагаю вам, Николь навестить Рут и постараться сделать так, чтобы она все вспомнила.

…Рут выглядела значительно лучше, чем накануне. Даже улыбалась.

– Здравствуйте, мисс Федона, мне так неудобно, что я причиняю вам столько хлопот.

– Меня зовут Николь, и перестань комплексовать. Расскажи, как это с тобой приключилось?

– Даже не знаю, что сказать. Со мной никогда не было ничего подобного.

– От болезни никто не застрахован. Но, может быть, что-то тебя сильно расстроило?

– Меня огорчает история с картинами, мне это очень неприятно, но не настолько…

– Понимаю, не настолько, чтобы падать в обморок. Может, ты принимала какие-нибудь таблетки? – спросила я на всякий случай, хотя была почти уверена в отрицательном ответе.

– Нет, это уж точно! – прозвучал решительный и вполне ожидаемый ответ.

– Слишком крепкие напитки… – продолжила я свои предположения.

– Ну, что вы! Я не пью ничего крепче легкого тоника, да и то очень редко. Во всяком случае, уже не помню, когда… – опять ничем не удивила меня моя собеседница.

– Расскажи все, что с тобой произошло накануне твоей болезни, включая подробное описание всего, что ты ела или пила, – наконец, предложила я.

– Вы думаете, меня отравили? – удивилась Рут, – это невозможно. Ну хорошо, я попробую… Завтракаю я всегда очень рано, мне нужно быть на работе к десяти, но встаю я в шесть. Принимаю душ, готовлю себе кофе и тосты, иногда добавляю фруктовый салат. В тот день как раз я приготовила себе бананы со сливками. Понимаю, что это лишние калории, но изредка…

– Вся прелесть диеты в том, что иногда позволяешь себе ее игнорировать, – заметила я, чтобы поддержать разговор.

– Да, – улыбнулась Рут. – На работе все было как обычно. В перерыв мы с Ирен, это моя подруга, как всегда, обедали в кафе «Канзас», это в том же здании, где находится наш офис.

– Кстати, где ты работаешь? – странно, что мы раньше не задали этот вопрос, ведь понятно же, что уборка в доме художника была для нашей клиентки лишь эпизодическим заработком.

– Я разве не говорила? В турфирме «Аладдин».

– После обеда ты себя чувствовала нормально?

– Да.

– В этот день не было особо придирчивых клиентов или конфликтов с начальством?

– Нет, ничего такого… – Рут задумалась, но так ничего особенного, видимо, не вспомнила.

– После работы ты заходила куда-нибудь? – стала помогать я ей наводящими вопросами.

– Да, в супермаркет рядом с домом. Кстати, там я встретила мистера Лорьена! – воскликнула Рут почти радостно.

– Вот как? Он тоже тебя узнал?

– Конечно. Он был очень любезен, даже угостил меня своей любимой шоколадкой, я стараюсь не есть такие сладости, но было неудобно, он купил ее для меня…

– Купил там, в супермаркете?

– Да, одну для себя и одну для меня.

– Что это был за шоколад?

– «Шерри», действительно очень вкусно: мягкий сливочный шоколад, а внутри каждой подушечки вишенка в сиропе.

– Это была большая плитка? Они ведь бывают трех видов, насколько я помню.

– Нет, самая маленькая.

– Что было потом?

– Я пришла домой, отнесла покупки на кухню, затем у меня разболелась голова, я хотела взять таблетку аспирина, но вынуждена была сесть в кресло… Очнулась в больнице.

– Значит, эта шоколадка – последнее, что ты ела?

– Но не думаете же вы…

– Это, конечно, маловероятно, хотя странное совпадение!

Версия Мэриэл Адамс

Опять Лорьен! Впрочем, если бы, не дай Бог, Николь опоздала, кто бы знал, что Рут встретилась с Лорьеном в супермаркете? А даже, если бы совершенно случайно кто-то и зафиксировал бы этот факт, то что бы это дало? Ведь супермаркет – это не ресторан и не кафе, как там можно кого-то напичкать лекарством? Но и вправду, как это удалось Лорьену? Понятно, что начинить шоколад у всех на глазах он не мог. Но мог подготовить отравленную плитку заранее. Заменить ее в корзинке Рут сущий пустяк. Но откуда он знал, что встретит ее там? Понятно, что он за нею следил. Остается предположить, что он знал, что именно в этом магазине и примерно в это время Рут всегда делает покупки.

Я была почти уверена, что все сходится именно на Лорьене. Но для того, чтобы доказать его причастность к убийству Джозефа Ламберта и к покушению на Рут, нужно было еще потрудиться и раздобыть улики. Нужно было доказать, что у него была возможность сделать копии картин. Поскольку человеку это точно не под силу, то необходимо доказать, что у него есть изобретение, о котором говорил Генри. Но он может утверждать в этом случае, что изобретение не принадлежит ему, например. Что тогда? Нужно доказать, что он способен был написать такую программу, которая была нужна для работы подобного устройства. Но и это было бы лишь косвенной уликой. При наличии хорошего адвоката, у Мориса Лорьена был бы реальный шанс выкрутиться. Неплохо бы выяснить, имел ли он возможность заполучить артерон в нужном для убийства количестве.

Я позвонила Николь и высказала ей свои версии и свои сомнения. Оказалось, что они с Генри рассуждали примерно так же.

– Послушай, – вдруг подумала я вслух, – Лорьен ведь архитектор, значит, он владеет специальными компьютерными программами, но где-то же он этому обучался? А что если выяснить, где именно, и попытаться там получить какие-то факты о его отношении к программированию?

– Это замечательная идея! – подхватила мою мысль Николь, – но нужно подумать, где и как мне добыть эту информацию.

– И еще, нужно бы узнать о здоровье Лорьена, а вдруг…

– Об этом мы уже думали, но ни один врач не даст эту информацию. А полиции пока нечего предъявить ему. Придется собирать факты по осколкам, но я уже просто лично заинтересована в том, чтобы вывести этого мерзавца на чистую воду.

– А ведь для тебя это может оказаться действительно важно, не менее важно, чем для Рут.

– Что ты имеешь в виду?

– Неужели ты не понимаешь, что вы обе сейчас представляете для него угрозу. Надеюсь, что он еще пока не понял, что для него опасен и твой шеф. Впрочем, не думаю, что он в ближайшее время решится на какие-нибудь серьезные действия. Он ведь не идиот.

Дальше события развивались неожиданно и очень драматично. Но пусть продолжит свой рассказ Николь.

Глава 6. НЕОСПОРИМАЯ УЛИКА

Когда я рассказала Генри о своем разговоре с Рут, мне показалось, что он не разделяет моего мнения о том, что все еще больше запуталось.

– Конечно, странно, что за час до приступа она встретила именно Лорьена, – пыталась рассуждать я, – и не менее странно, что именно он угостил ее шоколадкой, в которой, по крайней мере, теоретически, могло быть вещество, вызывающее резкое повышение давления. Но не мог же он незаметно начинить шоколад лекарством на глазах у всех?

– То, что вы говорите, верно, если исходить из предположения, что Рут и Лорьен в магазине встретились случайно, а если мы представим, что встреча была спланирована, и шоколад был отравлен заблаговременно?

– Но откуда он мог знать…

– Вы сами отметили, что за покупками Рут зашла по пути с работы, и, я думаю, что так она поступала часто. Не так уж сложно заменить шоколадку, тем более, что вряд ли кто-нибудь следил за руками Лорьена.

– Это все только предположения, ничего невозможно доказать. У нас нет даже косвенных улик против Лорьена. Может, нам стоит воспользоваться советом Мэриэл? – осторожно спросила я, понимая, что на серьезное расследование у нас просто нет времени. Мы не могли срывать график работы собственной фирмы.

– Что же посоветовала нам мисс Адамс? – поинтересовался Генри.

– Ну, она не то, чтобы именно нам что-то советовала, просто высказывала свое мнение по поводу возможных действий.

– Ну и что это за действия?

– Например, неплохо бы выяснить, где Лорьен изучал компьютерные технологии своего дела. Ведь сегодня архитектор разрабатывает свои проекты на мониторе, а не на бумаге. Но когда Лорьен учился в университете, еще не было толкового программного обеспечения в этой сфере, следовательно, позднее он должен был где-то обучаться именно работе со своими профессиональными компьютерными программами. Где? Возможно, там мы узнали бы кое-что интересное.

– Это очень хорошая мысль. Вопрос только в том, кто нам может сообщить эту информацию? Есть еще предложения?

– Да, Мэриэл считает, и я не думаю, что вы станете возражать, что самым важным фактом в этом деле является возможность у Лорьена, или кого-то еще совершить покушением на Рут. Да, подготовить шоколадку, начиненную артероном, а затем подсунуть ее Рут Лорьен мог. Но был ли у него артерон? Мог ли быть?

– Разумеется, и это верно, но опять же, кто нам может предоставить такую информацию?

– Не знаю. Да и сроки сдачи нашего проекта неумолимо приближаются…

– Проекты, конечно, нужно сдавать в срок, – с налетом некоторой назидательности начал рассуждать Генри, – но мы уже влезли в это дело, и события показали, что противник у нас серьезный и готовый на все. Я думаю, что пришло время серьезно поговорить с инспектором Майлзом. Без его помощи нам не обойтись. Мы должны раскрыть ему все наши версии, включая самые фантастические.

По просьбе Генри я позвонила инспектору.

– С удовольствием воспользуюсь возможностью встретиться и пообщаться с вами и с вашим шефом, – ответил инспектор Майлз на мое предложение зайти к нам в гости для серьезного разговора.

Я уверена, что он понял, о чем пойдет речь, и на тот момент уже серьезно заинтересовался той загадкой, которую мы пытались разгадать.

Чтобы сделать полицейского инспектора нашим союзником, нам пришлось рассказать ему абсолютно все, включая тот факт, что две из спорных картин стали собственностью Генри и его друга Патрика Горвица.

– Это упрощает нашу задачу, – заявил Майлз, выслушав наш подробный рассказ, причем говорила, в основном, я, Генри же лишь направлял мою временами излишне импульсивную речь своими очень точными замечаниями.

– Объясните, – попросил мой шеф, хотя я не думаю, что он не понял, скорее, боялся, что я не совсем ухватила смысл реплики инспектора.

– Изъян в купленных вами картинах уже является фактом, это позволяет вам и Горивицу сомневаться в их подлинности, но вы заплатили как за подлинники, не так ли?

– Разумеется, – подтвердил Генри.

– Следовательно, вы можете подать жалобу в полицию, понятно, приложив к нему акт об экспертизе, проведенной Патриком Горвицем. Его авторитет в области криминалистики достаточно велик. Это дает нам возможность открыть дело и допросить господина Лорьена, а также получить разрешение на допрос в ходе расследования его лечащего врача, например, а также еще нескольких врачей практикующих лечение артероном, если потребуется.

– Что ж, идея хороша. – ответил на это предложение мой патрон, – но это ведь займет уйму времени, Лорьен успел к этому подготовиться, ведь наверняка видел, как Патрик рассматривал «Надежду» и, думаю, что он уже знает его профессию. Разумеется, все это я говорю, исходя из предположения, что наша версия верна. Ведь даже, если выяснится, что он неплохой программист и принимает артерон, это еще не повод привлекать его к ответственности за убийство и покушение.

– Вынужден с вами согласиться, мистер Тамон. Но что предлагаете вы?

– Николь, – вдруг обратился ко мне Генри, – а ведь, если наши подозрения верны, то в опасности может оказаться и ваша жизнь, Лорьен не может не понимать, что и вы сделали свой шаг в сторону его тайны.

– Господи, Генри! Я ведь назвалась не своим именем! Нужно немедленно позвонить Николь Уоллис!

– Вы воспользовались именем вашей подруги? Очень неосторожно! – в голосе Генри сочетались тревога и упрек. Я заволновалась еще больше.

– Надеюсь, не случится ничего плохого, я просто не подумала… – продолжала я говорить, набирая полузабытый номер.

Мне ответил бодрый голос.

– Рада тебя слышать, тезка. Как твои дела? Уж не решила ли ты пригласить меня на свою свадьбу?

– Слава Богу, нет, – я вздохнула с понятным облегчением, – ты даже не представляешь, как я рада, что слышу тебя.

– Очень приятно, но не очень понятно, – в ее голосе я почувствовала усмешку, вполне уместную, если учесть, когда я ей звонила в последний раз.

– Мне нужно с тобой срочно поговорить, но не по телефону. Ты сейчас свободна? – спросила я.

– Сейчас – да, хотя вечер у меня, возможно, занят, – эти слова навели меня на догадку, которой я впоследствии поделилась с Генри и инспектором.

– Помнишь маленькое кафе возле старого театра? – спросила я свою собеседницу.

– Спрашиваешь! – голос моей школьной подруги по-прежнему был веселым, можно даже сказать, радостным. Но я понимала, что забавляет ее не только наш разговор.

– Давай встретимся там через час, подходит? – предложила я Николь Уоллис.

– Вполне, – легко согласилась она.

Генри и инспектор внимательно слушали мой разговор. Я же объяснила им ситуацию, дополнив то, что они слышали, тем, что слышала только я.

– Если наш премудрый Лорьен не затеял очередную пакость, я уйду из полиции в ближайший монастырь, – сразу заявил инспектор Майлз, как только я все рассказала.

– Неужели вы думаете, что он опять использует артерон? – искренне удивилась я, – он не может не понимать, что это уже точно вызовет подозрение.

– Я тоже думаю, что здесь он придумает что-то другое, в конце концов, у него было время на раздумье, да и ядов, к сожалению, хватает, – задумчиво произнес Генри. – Нужно приготовиться и к другим неожиданностям. Но зато у нас есть шанс заполучить неоспоримые улики, которые помогут разобраться в этом деле до конца.

* * *

…Николь слегка опоздала, а я приехала чуть раньше; поэтому ко времени нашей встречи я успела съесть мороженое и выпить кофе.

– Извини, – начала разговор моя бывшая одноклассница, устраиваясь за столиком напротив меня, – такие пробки на дорогах, что трудно рассчитать время.

– Не страшно, – отмахнулась я от ее объяснений.

– Меня распирает любопытство, сегодня день неожиданных звонков.

– А что, кто-то еще тебе звонил?

– Представь себе, очень приятный мужской голос утверждал, что однажды меня угощали терамису, но оно было не того качества, которое делает этот итальянский десерт неповторимым. Мне предложили отведать его еще раз и обещали, что этот вкус я не забуду никогда.

– Не сомневаюсь, – невольно вырвалось у меня.

– Постой, он называл меня по имени, но и ты ведь Николь! Кажется, начинаю кое-что понимать. Ты, как бывало в школьные годы, назвалась моим именем?

– Извини, – отрицать очевидное было бессмысленно, да это и не входило в мои планы.

– Ну, что ты… – засмеялась Николь. – Это забавно. Жаль только, что терамису, судя по всему, для меня отменяется. Кстати, я никогда не пробовала этот десерт, хотя и слышала о нем. Стараюсь не пробовать вкусности, которые ведут к ухудшению фигуры.

– Не стоит жалеть, поверь мне, – философски заметила я, разумеется, думая вовсе не о терамису

– Это так невкусно?

– Терамису – классический итальянский десерт с большим количеством сладкого сыра маскарпоне и небольшим количеством бисквита, пропитанного кофейным ликёром.. Но если тебе хочется его попробовать, лучше это сделать в другой компании.

– Ты говоришь загадками. Я понимаю, что на свидание, скорее всего, пойдешь ты, но не стоит все так усложнять.

Я понимала значение намеков моей собеседницы, но сейчас было не время для долгих объяснений, да и развитие событий должно было все продемонстрировать так, что слова были ни к чему.

– Поверь, у тебя нет повода жалеть о несостоявшемся приключении, – только и сказала я.

– Ты хочешь, чтобы я умерла от любопытства?! – воскликнула мисс Уоллис.

– Конечно, нет! Хочешь пойти к месту свидания и увидеть, что произойдет? – после некоторого колебания предложила я.

– Ты меня интригуешь все больше! Это возможно?

– Почему нет? Лорьен тебя никогда не видел. Вы договорились встретиться в ресторане, там он, скорее всего, заказал столик?

– Да, в «Риголетто», а откуда ты знаешь?

– Если бы он точно не указал столик, тебе пришлось бы признаться, что он ошибся, ведь ты его никогда не видела.

– Именно так. Ты всегда была умной.

– Осталось только сказать мне, как найти столик, и сообщить время встречи.

– В восемь вечера. А столик найти просто: он третий в ряду мест «Для двоих», знаешь, там есть такие почти отгороженные от основного зала уютные местечки, столики, за которыми могут сидеть только пары.

– Отлично. Сцена неплохо подготовлена. Постарайся занять место в общем зале так, чтобы видеть нас с Лорьеном.

– Можешь не сомневаться.

Тревоги и сомнения Мэриэл Адамс

Николь позвонила мне и коротко рассказала о той ловушке, которую они приготовили для Лорьена. Она спешила в ресторан, поэтому не могла разговаривать со мной слишком долго.

– Но зачем ему так рисковать? – удивилась я, – Ведь он не может не понимать, что, если с тобой что-нибудь случится, подозрение обязательно падет на него.

– Видишь ли, он, по-видимому, считает, что связать все эти события будет весьма сложно, и он, между прочим, прав. Особенно, если в этот раз, как я подозреваю, будет использован не артерон. Меня и Рут он считает возмутителями спокойствия. О дефектах купленных картин он не знает. Не знает, скорее всего, и об участии в каком-либо расследовании моего шефа. Поэтому не видит пока опасности с этой стороны, но то, что «Надежда» уже под подозрением он догадывается, или может догадываться. Поэтому ему необходимо избавиться от нас. Всю остальную линию защиты он наверняка продумал. Он подозревает, что у Рут есть какие-то более серьезные поводы подозревать его в убийстве Джозефа Ламберта. Это для него самая реальная опасность, а не картины. Он не верит ни в какие чувства. Он уверен, что Рут располагает фактами, но по каким-то причинам, не предъявила эти факты полиции, он думает, что информацией она поделилась только со мной, считая нас просто подругами.

– Возможно, ты и права, видимо он просто собирается избавиться от двух назойливых девиц, возомнивших себя сыщиками. Но ведь с Рут все в порядке? -на всякий случай поинтересовалась я.

– Да, но она еще в больнице, – поняла по-своему мой вопрос Николь, – ее охраняют, о состоянии ее здоровья информируют далеко не каждого. Боюсь, что в отношении Рут у мистера Лорьена еще предусмотрены какие-то действия.

– Очень прошу тебя, Николь, будь внимательна, ты ведь толком не знаешь, что задумал этот Лорьен.

– Я буду очень внимательна, – успокоила меня моя подруга, – но кроме этого там будет полиция, американская полиция умеет работать, поверь мне и не беспокойся.

На этом наш разговор закончился, но волнения мои не улеглись до тех пор, пока Николь не позвонила мне и не рассказала финал этой истории, который печальным оказался, слава Богу, только для господина Мориса Лорьена.

Впрочем, мой рассказ на этом не закончится, во всяком случае, для тех, кому понравилась наша детективная игра, кто готов и дальше в ней принимать активное участие, используя свое воображение и получая удовольствие от разгадывания вместе с нами любопытных загадок, которые нам порой подбрасывает жизнь.

Но, давайте дадим слово Николь и узнаем, что же происходило в ресторане «Риголетто»

Глава 7. ТЕРАМИСУ

Когда я появилась в ресторане, Лорьен меня уже ждал. Жаль, что он оказался негодяем и психом. Без учета этих недостатков он был великолепен. Мы с удовольствием говорили о всяких интересных вещах, такого собеседника у меня не было давно, и, пока не наступил роковой момент, мы прекрасно проводили время. После этого вечера мне придется устроить себе пару разгрузочных дней, но все было так вкусно! Перед десертом, что было вполне естественно, я извинилась и вышла на несколько минут. Терамису только что принесли.

Я не могла отказать себе в удовольствии проследить за действиями Лорьена, спрятавшись за одной из колонн. Лорьен протянул руку, словно за бумажной салфеткой, но задержал ее над одной из тарелок. Потом он расставил тарелки так, как ему было нужно. Именно в этот момент к нему подошли полицейские. Изображать возмущение он не стал, правильно оценив ситуацию.

Когда его увели, я подсела к Николь Уолисс, и мы заказали терамису.

Понятно, что в злополучном десерте эксперты обнаружили не артерон. Как мы и предполагали. Использовать еще раз это лекарство было рискованно по двум причинам: во-первых, потому, что еще один гипертонический криз у человека, так или иначе связанного, если не с художником Ламбертом, то с его творчеством, пусть даже так опосредовано, как это было в моем случае, могло все же вызвать подозрение, в том числе, и у полиции. Во-вторых, действие артерона начиналось слишком быстро, у Лорьена не могло быть гарантии, что он успеет покинуть ресторан к этому моменту. Это, конечно, скорее психологическая причина, но для Лорьена это могло быть серьезным основанием, чтобы отказаться от повторения прошлых сценариев. Впрочем, это мое суждение абсолютно субъективно.

Отравить меня Морис Лорьен решил солидной порцией синтетического наркотика, действие которого замедляло небольшое количество алкоголя. Недомогание у меня могло случиться еще в ресторане, но роковая развязка наступила бы через несколько часов. Так утверждают врачи, и я очень рада, что не получила в этом смысле собственного опыта.

Однако тот факт, что подозреваемый был пойман с поличным, давал возможность полиции начать серьезное расследование.

Прежде всего, провести обыск на его квартире.

Глава 8. ИЗОБРЕТЕНИЕ ЛОРЬЕНА

В ходе этого обыска было обнаружено гениальное изобретение Мориса Лорьена – устройство, при помощи которого, пользуясь специальной компьютерной программой, можно написать картину за любого художника. Если бы не досадная ошибка в этой программе, установить подделку было бы невозможно, когда речь шла о современном художнике. В ходе следствия выяснилось, что Лорьен был очень талантливым, возможно, даже гениальным программистом. Еще несколько лет назад он предложил своей фирме программу, при помощи которой можно было имитировать стиль и профессиональный почерк великих архитекторов. Но его идею, хоть и оценили как достижение, использовать все же не стали. Его партнеры сочли это не совсем этичным. Видимо тогда Лорьен и решил попробовать с живописью. Что было для него важнее – заработать деньги на своем изобретении или доказать миру свою гениальность? Думаю, что скорее второе. Ради выполнения задуманного он с легкостью приговорил к смерти трех людей, но мог бы при необходимости этим не ограничиться, я уверена.

В ходе следствия выяснилось, что Морис Лорьен действительно страдал болезнью сердца и принимал артерон. Как и предполагал Генри, он уговорил своего лечащего врача дать ему на руки это лекарство. Через пару месяцев он пришел к доктору и сказал, что нечаянно разбил пузырек, и даже показал осколки. Таким образом, он получил дополнительное количество артерона. Адрес Рут он узнал у знакомого художника, который изредка общался с Ламбертом и знал о его дружбе с девушкой. Телефон Николь нетрудно было найти по ее имени в телефонной книге, фамилия распространенная, но не в сочетании с именем Николь. Хотя он мог еще воспользоваться и тем, что я неосторожно в нашем первом разговоре упомянула и название школы, в которой мы с Николь Уоллис учились.

Ошибся Генри лишь в одном: вернуть деньги, потраченные на картины, он не смог. Но ни он, ни Патрик особо по этому поводу не переживают, полагая, что все еще впереди. А пока «Ожидание» очень даже неплохо смотрится над нашим компьютером.

Послесловие к делу о трех картинах от Мэриэл Адамс

Суд направил Мориса Лорьена на экспертизу к психоаналитику. Заключение, естественно не зачитывалось публично, но приговор в результате оказался более мягким, чем ожидалось.

Мы еще не раз в своих разговорах по телефону возвращались к этому странному делу. Оно было интересным не своей запутанностью и сложностью, а, скорее, тем, что для его решения понадобилось умение посмотреть на вещи взглядом не столько сыщика, сколько человека с воображением. Мы не раз возвращались к мысли о том, что развитие именно воображения необходимо не только писателю, но и детективу. Не любая загадка может быть решена чисто аналитически.

Однажды мы заговорили о том, что неплохо бы хоть один раз попробовать создать для себя воображаемое пространство, в котором можно было бы проверить этот тезис. Тогда мне и пришла идея пригласить Николь в гости. Что я тут же и осуществила. Мы договорились, что она приедет ко мне в ближайшее Рождество.

Рождество в Тотридже

Я не причисляю себя к атеистам, но и никогда не была религиозным человеком. Однако, некоторые праздники, имеющие именно религиозные корни, очень люблю. Например, Рождество. Особенно мне нравится Рождество по-американски. Очень добрый семейный праздник, поднимающий в душе все самое светлое и прекрасное.

В нем столько романтики и столько надежды.

Ну, и еще мне нравится, что даже вечно озабоченные своими проектами мои друзья и коллеги Генри Тамон и Николь в Рождество обязательно устраивают себе небольшой отпуск.

На это Рождество я пригласила Николь отдохнуть вместе со мной в Тотридже. Мы договорились, что собственно рождественский вечер мы будем праздновать в дружеской компании, пригласив ее адвоката и Дэвида, но вот вечер накануне проведем вдвоем. Никаких специальных заранее продуманных планов у нас не было. Однако, я задолго до этих дней через фирму «Эдем» сняла в Тотридже симпатичный маленький домик в очень живописном месте. Мое главное условие состояло в том, чтобы в этом домике был камин, и чтобы возле этого камина стояли два больших удобных кресла. Все и было именно так, как я хотела.

В назначенный день у меня появилось великолепное чувство предвкушения редкого удовольствия дружеского, по-настоящему дружеского общения. Я приехала с самого утра, на такси, Дэвида беспокоить не стала, мы договорились, что он появится на следующий день.

До приезда Николь мне привезли елку и целую коробку украшений. Еще дома в виртуальном супермаркете я заказала хорошее вино из подвалов Азари, фрукты и бисквиты. Это на вечер. На обед нас пригласили в дом нынешнего директора «Эдема» Этим филиалом сейчас руководил менеджер, родиной которого был город Денвер в США. Мы были знакомы с Диком Клайдом в связи с одним, уже подзабытым всеми, расследованием. Однажды он приглашал меня в гости, не в Денвер, а здесь в Тотридже, но он так рассказывал о городе своего детства, что я заочно влюбилась в этот небольшой американский городок, где зимой, насколько я поняла, было очень холодно, и долго лежал белый снег. Снег я видела, но нечасто и только в горных районах, где если он и держался неким покровом, то не более нескольких часов. Он рассказывал о высоких величественных соснах и елях, и мне так хотелось как-нибудь съездить в это волшебное место. Елочки у нас в Сент-Ривере выращивали только в специальных питомниках для тех, кто праздновал Рождество по-американски и Новый год по-русски. Побывать в настоящем хвойном лесу, да еще зимой, мне очень хотелось, но пока эта мечта еще не осуществилась.

И все же мне удалось создать некое уютное пространство, для того, чтобы в нем достойно принять свою единственную подругу и почти коллегу.

Когда Николь появилась на пороге нашего временного жилища, в камине потрескивал огонь, елочка блистала мишурой и сверкающими шарами, и так пахло, что хотелось одновременно и плакать и смеяться, и безоговорочно верилось, что сегодня обязательно произойдет чудо.

– Как здорово! – Воскликнула моя гостья, по достоинству оценив мои старания.

– Рада, что тебе понравилось, – ответила я, едва сдерживая в своем голосе горделивые нотки.

До обеда у Клайдов у нас еще было достаточно времени, чтобы обменяться нехитрыми новостями и привести себя в такой вид, который создавал бы у нас чувство собственной значимости и неповторимости.

Клайды были нам искренне рады, как мне показалось, особенно они были рады Николь. Все же она их соотечественница, американский патриотизм мне хорошо знаком, и иногда он становится объектом для нашего дружеского подшучивания. Госпожа Клайд великолепно готовила, прекрасный домашний обед, которым нас угостили, заставил полностью забыть о диете.

В свой коттедж мы вернулись в прекрасном настроении. А впереди еще был вечер, и мы предвкушали его необычность и даже какую-то таинственность.

Конечно, переодевшись в джинсы и легкие куртки, мы еще побродили по Тотриджу, ведь Николь здесь была впервые, и мне хотелось, чтобы этот городок ей понравился.

Когда стемнело, мы вернулись к нашему камину. Скоро в нем уже потрескивали поленья. Мы зажгли приготовленные мною для этого вечера свечи в тяжелых старинных бронзовых подсвечниках, которые великолепно смотрелись на каминной полке. Я нашла эти подсвечники в антикварном магазине в старой части Сент-Ривера и была сейчас очень довольна собой, поскольку все эти детали одна за другой уводили нас из пространства обыденности в мир воображения.

Между нашими креслами стоял маленький чайный столик, на нем я поставила два высоких узких бокала, до половины наполнив их ароматным рубиновым вином. Бисквиты я выложила на большое старинное, очень красивое блюдо их тонкого белого фарфора. Блюдо было окантовано золотистой кружевной вязью, которая сейчас поблескивала в мерцающем свете живого огня, исходившего от свечей и пламени, причудливо плясавшего за каминной решеткой.

Какое-то время, устроившись в своих креслах, мы просто наслаждались атмосферой, запахами, вкусом старого выдержанного вина. Потом я подумала, что именно мне как хозяйке и человеку, сотворившему все эти декорации, нужно начать играть, сцену за сценой, того увлекательного спектакля, который был бы всего этого достоин.

– Мне вспомнился сейчас один роман Агаты Кристи, – начала я произносить свою первую реплику, – он начинается с того, что два пожилых джентльмена сидят в креслах перед камином и разгадывают всякие загадки связанные с преступлениями, поскольку один из этих джентльменов бывший полицейский комиссар.

– Ну, мы с тобой не пожилые джентльмены, – начала мне подыгрывать Николь, – и среди нас нет отставного комиссара, но каждый из нас хранит в своей памяти по нескольку историй, связанных с преступлениями, так почему бы и нам не поиграть в эту увлекательную игру?

– Именно это я и хотела сказать, – улыбнулась я, – и предлагаю тебе начать с загадки из вашей с Генри практики. Наверняка, для тебя не проблема – вспомнить какую-нибудь подходящую историю.

– Да, ты права, – согласилась Николь, – например, я никогда тебе не рассказывала о самом первом нашем криминальном деле. Тогда инспектор Майлз обратился к моему шефу почти официально. Кстати, речь опять пойдет о художнике и его непонятной смерти.

– Внимательно тебя слушаю.

Таинственная смерть художника Мигеля Мендеса.

– Все началось с телефонного разговора, – начала свой рассказ Николь.

Я постаралась включить воображение и не только впитать информацию, но и почувствовать себя на месте событий. Вот как все было:

– Здравствуйте, это офис Генри Тамона? Меня зовут Кристофер Майлс, инспектор полиции», – услышала Николь незнакомый голос.

– Очень приятно, мистер Майлс», – ответила она.

– Мистер Тамон сможет принять меня в ближайшее время? – поинтересовался инспектор

– Секундочку..., да, завтра в десять утра, вас устроит, мистер Майлс? – спросила Николь.

– Отлично! А вас зовут Николь Федона?

– Как вы догадались, мистер Майлс, ведь я забыла представиться?

– Ваш клиент Кроулз Делл весьма лестно отзывался о вас... До завтра, мисс Федона, – закончил разговор инспектор.

– Повесив трубку, Николь несколько секунд провела в задумчивости, никак не ожидала она даже того, что Делл запомнит ее имя, а уж похвал... Из оцепенения Николь вывел ее шеф Генри, догадавшийся, что объявился двоюродный брат Кроулза, Генри издавал звуки, которые, как заметила Николь, в другом исполнении, возможно, были бы названы напеванием чего-то вроде марша. Было ясно, что гостя он ждет с нетерпением.

– А мне казалось, что твой шеф не так уж заинтересован в этих загадках, – не удержалась я от реплики, но тут же опять обратилась в слух.

– Полиция как всегда немного опоздала, – продолжила свой рассказ Николь, попросту проигнорировав мою последнюю реплику, – и мистеру Майлсу пришлось извиняться, но Генри был искренне рад долгожданному гостю.

«Как хорошо, что ваша компания не является детективным агентством, иначе мы бы не смогли к вам обратиться, мистер Тамон! – начал беседу Майлс, усаживаясь поудобнее с чашечкой кофе в руках. – Собственно, нам нужны лишь услуги аналитика, который бы помог вывести дело из тупика, взглянув на него со стороны», – На последних словах инспектор, уловив свою бестактность, немного запнулся и виновато посмотрел на Николь, как бы прося помощи. Та кивнула ему в знак поддержки. Генри никогда не обижался на подобные вещи, относясь к людям снисходительно...

«Так давайте же перейдем к делу», – предложил он.

«О’кей. Вероятно, вы слышали о загадочной смерти Мигеля Мендеса, известного художника?» – спросил инспектор, – Николь невольно входила в роль и в звучании ее голоса я вдруг услышала чужие интонации.

«О да, конечно! Помнится, его тело было найдено в бассейне в саду его виллы», – возбужденно проговорил Генри

– Мигель Мендес – один из немногих художников, добившийся если не славы, то большой известности еще при жизни, – перешла Николь к непосредственному изложению фактов. Хотя ему было семьдесят четыре года, и почти всю свою жизнь он занимался живописью, он продал очень мало своих работ. Он никогда не нуждался в деньгах, поэтому торговаться с ним было бесполезно. Большинство же коллекционеров и любителей облизывались, но не могли позволить себе выложить требуемую сумму. Поэтому его картины хранились, в основном, в его частном доме и в галерее Государственного Музея Искусств. Существует мнение, что смерть художника, как минимум, удваивает стоимость его картин. Возможно, не стоит называть точные цифры, но у этой легенды явно есть свои резоны... Правда в данном деле это не имеет большого значения. Ни в одних руках не находилось на тот момент более двух картин... Это мы тогда точно выяснили. «У Мендеса есть наследники?» – спросил инспектора Генри. «Нет. Абсолютно никого. Все картины и дом завещаны музею, а денежные накопления поделены между несколькими благотворительными фондами», – ответил ему Майлз. Короче говоря, никто в его смерти особо заинтересован не был... Но в газетах высказывались серьезные сомнения по поводу естественности причин его смерти. И, действительно, его смерть выглядела странно, хотя никаких следов борьбы или насилия обнаружено не было. Труп был найден плавающим в бассейне лицом вниз, правая рука мертвой хваткой сжимала кисточку, которую с трудом удалось высвободить. Экономка, работавшая у Мендеса, рассказала, что в летний сезон художник всегда работал в саду около бассейна, делая частые перерывы для купания. Он, кстати, неплохо плавал. Врачи полностью отмели версию, что Мендес упал в бассейн в результате какого-то приступа или внезапной потери сознания. Остается предположить, что Мендесу помогли утонуть. К тому же мы обнаружили следы человека, ведущие к живой изгороди на дальней стороне сада, отделяющей владения Мендеса от дороги, на которой след терялся. Вероятно, человек продолжил свой путь на машине... Тело обнаружила экономка, единственная прислуга в доме, более двадцати лет проработавшая у Мендеса. У нее же удалось выяснить, что последнее время в доме не было посторонних лиц, кроме садовника, который раз в месяц приводит в порядок сад. «У садовника не было проблем с зарплатой?» – спросил Генри, он явно вспомнил фирму, где мы вместе работали. Однако инспектор решительно отмел это предположение: «Нет, нет. Он получал зарплату в фирме «Райские сады», объяснил он нам, – у этой фирмы был заключен договор с Мендесом, так что никаких финансовых контактов у него с садовником не должно было быть. Никаких жалоб на садовника от Мендеса не поступало. Кроме того, у садовника есть алиби. Убийство произошло предположительно утром от десяти до десяти с половиной. В это время садовник работал у миссис Оллсон, которая клянется, что никогда не спускает глаз с приглашаемых работников, так как «в наше время никому верить нельзя ни на доллар, ни на минуту». Версия ограбления тоже не проходит, абсолютно ничего не пропало».

«Загадочная история, что и говорить. Мне бы хотелось побывать на месте происшествия, это возможно, инспектор?» – вдруг заявил мой шеф, на что Майлз предложил отправиться туда сразу.

На какое-то время Николь замолчала и задумалась, выглядела она непривычно серьезно, я поняла, что сейчас она мысленно переживает те давние события и это, в свою очередь, усилило мое впечатление от ее рассказа.

– Я стараюсь рассказать тебе все почти в лицах, – Николь словно услышала мои мысли и решила ответить на них, – для того, чтобы ты представила не только само преступление, но и то, как все это воспринималось теми, кто так или иначе был вовлечен в его расследование. Мистер Майлс доставил нас к дому Мендеса. Я взяла Генри под руку, так как он, полностью полагаясь на меня, переставал пользоваться палочкой. Экономка впустила нас в дом. Внутри дом был столь же аккуратным, сколь и снаружи, экономка ела свой хлеб не зря. Я надеялась уже в салоне увидеть картины Мендеса, но их здесь не оказалось. Инспектор по-свойски провел нас в сад. Сад был ухоженный и просторный. Магнолии, пальмы, кустарник... Поражало обилие цветов. Запах стоял необыкновенный!.. Бассейн находился метрах в ста пятидесяти от дома, примерно посередине участка. Все это я живописала Генри. «Вот здесь находилось рабочее место Мендеса, а здесь экономка нашла его мертвым», – рассказывал инспектор, а я для Генри добавляла привязки к местности. Генри поинтересовался, виден ли бассейн из дома и с дороги. Мы быстро убедились, что бассейн надежно прикрыт зеленью. Единственное место, откуда можно было видеть, что делается в бассейне и рядом с ним, были верхние этажи и крыша многоэтажного дома, находящегося метрах в четырехстах отсюда.

Николь замолчала, из чего я заключила, что теперь моя очередь вступить в игру. Очевидно, все необходимое мне уже было сказано. Мне сообщили все факты, которые были нужны, чтобы ответить на вопросы: кто? Как? И зачем?

– Обычно для разгадывания преступлений, связанных с убийством, – начала я рассуждать, – я сначала пытаюсь понять мотив. Но неплохо бы было убедиться, что это было именно убийство. Почему полиция пришла к такому заключению? Ведь, насколько я понимаю, Мендес любил плавать и прекрасно держался на воде. Допустим, его толкнули в воду, ну и что? Разве он не смог бы справиться с такой ситуацией? Если бы его оглушили перед тем, как столкнуть в воду, он мог бы утонуть, но при вскрытии это должны были обнаружить, не так ли?

– Да, и это было обнаружено, – усмехнулась Николь, – вот видишь, твоя логика помогает мне вспомнить то, что я забыла сказать. Вскрытие показало, что художника действительно оглушили, но не твердым предметом, а чем-то вроде мешочка, наполненного сыпучим материалом, например, обычным песком. Поэтому силы удара вполне хватило, чтобы оглушить старика, но не была травмирована голова, очевидно, убийца надеялся, что, возможно, пройдет версия несчастного случая.

– Вот теперь ясно, что это было именно убийство, Вернемся к мотиву. Зачем и кому могла понадобиться смерть художника? Наследники? Их попросту не было, да и они не стали бы действовать по этому сценарию. Второй возможный мотив – ограбление. Но в доме ничего не было украдено.Даже его довольно дорогие картины все были на месте. А кто мог это подтвердить абсолютно точно, кто знал все его картины?

– За творчеством этого художника следило очень много людей, он был очень известным и, как иногда говорят, модным. С каждой его картины, едва она была закончена, делали фотокопию. Эти фотокопии попадали сразу в соответствующие каталоги. Ну, и, разумеется, сотрудники музея тоже стремились знать, над чем работает художник, какие работы были им уже закончены, какие и кому проданы.

– Понятно. А ты видела ту картину, над которой он работал в момент своей преждевременной смерти?

– Да, я ее видела, на этом настоял Генри, вот, как это было, – продолжила Николь открывать мне те факты, которые постепенно добывали и они с патроном, – Генри погрузился в размышления, а мы с Майлсом не решались их прервать. После паузы в несколько минут Генри оживился и начал вращать головой в разные стороны. Этот хорошо знакомое мне упражнение явно указывало на зарождение идеи...

«Скажите, Николь, вам приходилось видеть картины Мендеса?» – наконец спросил он меня. Я ответила, что видела, но это было очень давно, а поскольку я не такой уж знаток живописи, то своих впечатлений от творчества Мендеса я не помню.

«Не хотели бы вы взглянуть еще на его работы?» – опять спросил меня Генри.

Никаких возражений против этой идеи у меня не было. Тогда мой шеф обратился к инспектору с такими словами: «Инспектор, насколько я понимаю, Мендеса утопили во время работы. Нельзя ли мисс Федона взглянуть на его последнюю картину?» Майлз ответил, что нет ничего проще, поскольку эта картина находилась еще в доме. Мы вошли внутрь, прошли по коридору, навстречу нам вышла пожилая женщина, типичная экономка: среднего роста, худая, в строгом черном платье, волосы гладко причесаны и стянуты на затылке замысловатым узлом. Майлс попросил женщину принести подрамник с последней работой ее покойного хозяина, и она, не говоря ни слова, выполнила эту просьбу.

– Значит, ты эту картину видела? – решила уточнить я.

– Да, я ее очень внимательно рассмотрела. – ответила Николь.

– Ну, и что ты можешь о ней сказать?

– Большого восторга я не испытала, впрочем, я не специалист. Насколько я помню, дикая природа – основная тема произведений Мендеса. На полотне были изображены горы, бурный ручей... Но все это скорее не слишком удачный эскиз...

– Значит, картина не была закончена, а потому и не представляла особого интереса для возможного грабителя?

– Ну, я же сказала, что я не специалист.

– А что по этому поводу думали специалисты?

– Серьезной экспертизы этого полотна на тот момент еще не производили, поскольку музей еще не вступил в права наследования, не истек срок, который дается для того, чтобы гипотетические наследники имели возможность обжаловать завещание.

– Собственно говоря, для почитателей таланта Мендеса даже незаконченное его полотно могло оказаться ценной реликвией, но такие почитатели не стали бы убивать своего кумира, да еще таким способом. Тем не менее, только эта картина может быть единственным разумным мотивом для подобного преступления, если исключить такие экзотические мотивы, как ревность, или зависть. Да, художник был весьма благополучен, но назвать его счастливчиком, или баловнем судьбы вряд ли были основания. Есть еще один, не менее экзотический мотив – месть, но, судя по тому, что я сама знаю о судьбе этого художника, и, исходя из того, что об этом ни слова не упомянул ваш инспектор Майлз, не стоит рассматривать подобную версию всерьез, я права?

– Совершенно!

– Тогда мне придется вернуться к этой картине, поскольку, если бы я была грабителем, то именно ее я и попыталась бы украсть. Оставим пока за скобками тот факт, что эта картина осталась на своем подрамнике, мы потом найдем ему объяснение, пока я попробую найти ответы на другие вопросы. Попробуем понять, где можно найти этого грабителя. Для того, чтобы покушаться на эту картину, нужно, как минимум знать о ее существовании и представлять, насколько она готова. Кроме того, грабитель должен был бы хоть минимально представлять, что он будет с ней делать потом.

– Логично, – заметила Николь.

Я почувствовала, что у нее уже появился некоторый азарт. Она включилась в игру и, видимо, мысленно сопоставляла мои рассуждения с тем, как проходило некогда реальное расследование.

– Допустим, грабитель принадлежал близкому, или не очень окружению художника. Тогда он вполне мог знать, что Мендес приступил к работе над новой картиной, то есть, мог знать, когда эта работа началась. А можно ли было узнать, сколько времени затрачивал Мигель Мендес на работу над каждым своим полотном?

– Это заинтересовало и Генри, – удовлетворенно заметила моя подруга, – он спросил об этом экономку Мендеса. Она утверждала, что от недели до пары месяцев, что это зависело от того, насколько часто в период работы над картиной художника посещало вдохновение.

– А насколько хорошо эта дама была об этом осведомлена? – решила уточнить я.

– Она сказала, что о вдохновении она мало, что может сказать, ее обычно на этот счет просвещал хозяин, но она точно знает, сколько времени у него уходило на каждую картину, прежде всего, потому, что именно ей приходилось натягивать новый холст на подрамник, когда он заканчивал работу.

– Понятно, – я задумалась, – но между неделей и парой месяцев все же большая разница, поэтому, для того, чтобы точно не попасть впросак, нужно было все же наблюдать за его работой изо дня в день и поймать тот момент, когда картина уже будет представлять какой-то интерес для потенциальных покупателей. За его работой постоянно наблюдали, как я поняла два человека: экономка и садовник. Больше никто периодически по дому не ходил? Возможно, кто-то помогал убирать в доме, или готовить еду?

– Нет, Мендес достаточно хорошо платил этим двоим, чтобы в его доме не мелькали лишние люди, возможно, изредка, перед большими праздниками…

– Нет, это не тот случай, – продолжила я свои рассуждения. У садовника, как я помню, алиби. Экономка? Как думаешь, Николь, способна эта дама стукнуть по голове своего хозяина и столкнуть его в бассейн? Ради картины?

– Не думаю, что она это могла сделать даже просто физически, она не выглядела такой уж крепкой. Да и ростом была пониже Мендеса. Кроме того, она получала постоянное и вполне приличное жалование, а картину еще нужно было продать, ей бы это было очень нелегко.

– Я тоже так думаю, – вздохнула я, – причем самым весомым я считаю твой последний аргумент. Значит, был еще кто-то, кто все же мог наблюдать за творческим процессом Мигеля Мендеса. По-моему ты упоминала, что художника могли видеть жильцы какого-то дома?

– Да, это верхние этажи многоэтажного дома, расположенного неподалеку от дома Мендеса, ну еще крыша, или чердак этого дома.

– Пожалуй, я поискала бы убийцу именно там – высказала я первую версию.

– И как бы ты его искала, дом довольно большой, а на крышу мог бы пробраться и кто-нибудь посторонний, – возразила мне Николь.

– Чтобы понять, кто это мог быть и как его легче найти в большом многоквартирном доме, нужно вернуться к способу похищения. Скорее всего, та картина, которую ты видела в доме Мендеса, не была его картиной, ведь у экономки наверняка уже довольно слабое зрение?

– Наверное, мне тоже так показалось, впрочем, ты же ее не видела, откуда…

– Я всего лишь предположила. Возраст у нее уже преклонный, так? – Николь кивнула в знак согласия, – с возрастом зрение, чаще всего, не улучшается. Некоторые пожилые люди, особенно женщины, стесняются носить очки, но видят при этом все же недостаточно хорошо. Это я к тому, что замену картины она могла и не заметить. Но ты обратила внимание, что это полотно вряд ли достойно быть признанным шедевром талантливого художника. Скорее всего, настоящую картину унес убийца. А оставил вместо нее мазню собственного производства. Попросить кого-нибудь другого это нарисовать он вряд ли решился бы, иначе ему пришлось бы пойти на еще одно убийство.

– Одно очко в твою копилку, улыбнулась Николь, ну а как его найти? Этого хитрого грабителя и убийцу ты можешь предложить?

– Попробую. Будем считать, что мы установили, что он живет в том многоквартирном доме. Насчет крыши я очень сомневаюсь. Ведь туда пришлось бы проникать несколько раз, это трудно было бы делать всякий раз незаметно, если не жить в этом доме. Просто я рассмотрела бы не только верхние этажи на этот случай. Дальше работа полиции состояла бы в том, чтобы в первую очередь исключить тех, кто точно не мог этого сделать, я думаю, что круг подозреваемых значительно бы сузился. Дальше неплохо бы выяснить, не занимался ли кто-нибудь из живущих в этом доме живописью, ведь эту мазню все же нужно было нанести на холст, а для этого нужны некоторые навыки. Рисовать он, конечно, мог и не дома, но ему все равно пришлось бы купить краски, кисти, подрамник. И это тоже зацепка для полиции. Если честно, не думаю, что, зная все это, полиция долго бы искала преступника, не такой уж он хитрец, как ему, видимо, казалось.

– Здорово! – воскликнула моя подруга, – Генри тоже пришел к тому же выводу но немного другим путем, что, в общем-то, и понятно.

– Расскажи, – попросила я.

Расследование Генри Тамона,

описанное Николь и записанное мною практически дословно

– Николь, у вас есть какие-нибудь мысли? – спросил меня мой шеф.

– Меня несколько удивила последняя работа покойного..., – больше сказать мне было нечего... – неуверенно ответила я.

– А скажите, Николь, как бы вы поступили, если бы хотели украсть какую-нибудь картину Мендеса? – продолжал допытываться Генри.

– Ну и вопрос... Я думаю..., я думаю, что проще всего это было сделать с картиной, над которой Мендес работал... Ведь все остальные наверняка охраняются с сигнализацией...

– А как бы вы поступили, если бы хотели скрыть факт кражи?

– Ну, не знаю... Может бы, поменяла холст на подрамнике...

– Но это ведь долгая процедура, сначала снять холст, потом натянуть другой... А рядом плавает труп...

– О, господи... Это обязательно?

– Скорее всего, да, по крайней мере, так произошло.

– Тогда... Тогда заменю холст вместе с подрамником!

– Николь, скажите, где вы были и что делали в день убийства между десятью и половиной одиннадцатого утра?

– Я?

– Вы, Николь! К счастью, у вас есть алиби, вы ведь были со мной...Вы бы могли стать опасной преступницей.

– Генри, вы как всегда преувеличиваете мои способности и заслуги. Вы и вправду думаете, что это ограбление?

– Это единственная правдоподобная версия. На всякий случай я хочу переговорить с садовником. Возможно, он видел картину незадолго до убийства художника и сможет опознать холст. Впрочем, если он будет утверждать, что это именно та картина, то я сильно заподозрю в нем сообщника!

– Не лучше ли обратиться к искусствоведам?

– Несомненно, Николь, но это займет как минимум несколько дней, и... этим уже будет заниматься полиция. Ведь наша задача лишь дать новое направление следствию...

Утром позвонил садовник. Как и предположил Генри, он видел картину за неделю до убийства. Кроме гор и ручья там был еще водопад! Версия Генри стала еще весомей, и он решил, что инспектора надо пригласить немедленно, ведь убийца гуляет на свободе...

Инспектор пообещал прибыть через час, но уже через сорок минут был у нас...

– Мистер Майлс, я полагаю, что это убийство в целях ограбления.

– Но ничего же не было похищено!

– Было, дорогой Майлс, было... Водопад, например.

– Простите?

– Со слов садовника на картине был изображен водопад. Убийца подменил подрамник с холстом. Холст, который хранится в доме – любительская подделка! Впрочем, для верности закажите экспертизу в Музее Искусств. Кроме того, если позволите, вот небольшой план поимки преступника. Скорее всего, он имеет какое-то отношение к жильцам того многоэтажного дома. А чтобы определить поточнее, попробуйте обойти магазины для художников, их не так много, все-таки подрамники покупают не каждый день. Возможно, продавец запомнил покупателя, и вы сможете сделать фоторобот. Ну а затем покажите его привратнику той многоэтажки.

Когда инспектор ушел, я спросила Генри, неужели он думает что человек, чтобы приобрести картину, может пойти на убийство художника?

– Понимаете, Николь, нормальный человек не станет ни убивать, ни красть. Поэтому точно можно сказать, что речь идет о человеке с отклонениями. Почему мы должны предполагать, что они незначительны?

– Насколько я понимаю, Генри, эта версия пришла вам в голову еще до того, как вы заинтересовались холстом. Не так ли?

– Вы совершенно правы, Николь. Ход моих мыслей был примерно таков. Чудес не бывает. Людей просто так не убивают. Тем более, с дороги художника было не видно, то есть никто не мог, проходя, заинтересоваться его работой, зайти посмотреть, получить шок от увиденного и, в состоянии аффекта, утопить автора? Убийство было предумышленным. Большинство преступлений направлены на овладение чужим имуществом. Что можно украсть у художника? Картину! Вот я ею и заинтересовался.

* * *

Через три дня Майлс снова появился у нас в офисе. Букет роз для меня, бутылка дорогого коньяка для Генри. Что же касается убийцы, о его задержании мы узнали еще из утренних газет. Им оказался молодой человек, два раза в неделю навещавший свою тетушку, одиноко проживавшую в том самом многоэтажном доме. Убийца во всем сознался. Как-то раз, забавляясь с тетушкиной подзорной трубой, он увидел художника за работой и даже смог разглядеть некоторые детали картины. Справившись о нем и выяснив, что речь идет об очень дорогом художнике, молодой человек задумал и осуществил столь дерзкий план. Он рассчитывал, что ему удастся замести следы. Картину же надеялся сбыть коллекционерам, когда страсти поулягутся.

– Если бы не вы, мистер Тамон... – произнес инспектор, чем доставил большое удовольствие, прежде всего, мне. Не уверена, что и Генри услышал эту фразу.

* * *

Когда я выслушала рассказ Николь, я поняла, одну интересную вещь. Именно Генри Тамон использовал для решения этой загадки воображение, как основной инструмент. Его логика лишь помогала ему анализировать и проверять те версии, которые предлагало его воображение и отсекать все лишнее и несущественное. Его слепота не мешала ему чувствовать то, что другие видели, но она обостряла его умение видеть то, что может оказаться недоступным взору зрячего. Мне вот не хватило воображения представить себе как садовник, работая в саду, время от времени бросал взгляд на художника. Действительно, ведь ему приходилось часто заниматься чем-то довольно скучным, и созерцание работы Мендеса несколько разнообразило эти занятия. Возможно, он специально и не рассматривал картину, над которой работал художник, но, когда его спросили, он легко воспроизвел в памяти то, что видел не один раз. Еще я поняла, что в условиях реального расследования я, возможно, не так быстро догадалась бы, что картину подменили, впрочем, скорее всего, проблема была в том, что полиция сразу отказалась от версии убийства ради ограбления, иначе, подмена была бы разоблачена в первый же день. Стоило только на это неоконченное полотно взглянуть кому-то, кто был знаком с творчеством Мендеса. Но все внимание было поглощено поиском других мотивов. Николь уже знала разгадку, поэтому невольно подсказала мне своей пренебрежительной интонацией, что картина, которую она видела в доме Мигеля Мендеса, была всего лишь фальшивкой. Дальше мне было уже легче понять, что произошло.

Письмо

Игра нас необыкновенно увлекла. Время бежало незаметно, и нам совсем не хотелось спать. Как я и ожидала, мне тоже пришлось выступить в роли рассказчика и невольного экзаменатора.

– А теперь твоя очередь загадать мне загадку, – заявила Николь, – впрочем, это не совсем то же самое, ведь я не детектив и даже не аналитик, коим себя считает Генри, но все равно хочу попробовать себя в этой роли. Мне очень понравилась наша игра.

– Хорошо, – согласилась я, – мне как раз вспомнился случай из моей практики, любопытный и не совсем стандартный.

– Там тоже было убийство? – спросила меня моя подруга и в данный момент, можно сказать, коллега.

– Поверь мне, – уклонилась я от прямого ответа, – история выглядела достаточно нелепо, чтобы представить ее тебе в качестве детективной загадки.

– Ты меня заинтриговала, и я хочу услышать о том, что же случилось!

Ты знаешь, кто такая Анна Крамм, – я сделала паузу, ожидая реакцию на это очень известное имя, – или в Америке не слишком интересуются нашими знаменитостями?

– Нет, почему же... Я, конечно, почти не читаю ваших газет, но у меня есть друзья журналисты... – дала понять моя подруга, что кое-что припоминает.

– Понимаю... Значит, ты слышала о ней и Стиве Кроуне? – высказала я предположение и оказалась права.

– Ты хочешь спросить, знаю ли я, что она жена Стива Кроуна? – уточнила Николь.

– Тогда, когда это все случилось, она была еще его невестой, – усмехнулась я, – а женой могла так и не стать, если бы мне не удалось распутать странную загадку одного глупого письма, однако поставившего бедную Анну в ужасно нелепое положение. Ведь, если бы не это письмо, она попросту могла бы обратиться в полицию.

– Письмо? – удивилась Николь.

– Именно письмо! – решительно подтвердила я, – оно поставило госпожу Крамм в совершенно идиотское положение!

– Расскажи-ка мне все сначала и по порядку, а то ты говоришь сплошными загадками, впрочем, ты умеешь закручивать интригу, – то ли упрекнула, то ли похвалила меня подруга.

– В чем и вся прелесть нашей игры, разве не так? – улыбнулась я, и продолжила свой рассказ, уже более четко излагая факты, – Анна пришла ко мне тогда, когда уже не очень была уверена в том, что станет женой господина Кроуна.

– Они передумали? Или, быть может, он отказался от своего слова? – не удержалась от вопросов Николь.

– Ну, что касается ее, то до этого момента она вовсе не собиралась вносить никакие изменения в свои планы, а вот что произошло с ее женихом, она хотела бы знать, собственно, за этим она ко мне и пришла, – объяснила я.

– Так, это уже становится интересным, рассказывай дальше, – в нашей игре появился азарт, причем и у меня и моей подруги.

– Итак, Анна мне рассказала, что накануне вечером ее Стив должен был заехать за ней, чтобы отправится на небольшую вечеринку в доме его брата. Она ждала Кроуна до полуночи, но он так и не появился. Телефон его не отвечал. Анна позвонила туда, куда они собирались, там Стива тоже не было. До самого утра девушка предпринимала попытки выяснить самостоятельно, что же произошло. У нее был знакомый полицейский, он тогда уже был на пенсии, но иногда... не подумай ничего плохого, он просто дружил с отцом Анны, когда тот был жив. Господин Крамм тоже был полицейским. Вот этот человек, используя свои дружеские связи, и пытался ей помочь. Все, что им удалось выяснить: Стив выехал из своего гаража примерно в восемь часов вечера...на спортивном автомобиле, который он действительно предпочитал, когда отправлялся за город. Вот и все. Куда он поехал? Где находился в тот момент? На эти вопросы они рано утром еще не знали ответа.

– А что случилось утром? – в голосе Николь я почувствовала некоторое напряжение.

– Потом пришло это письмо... – объяснила я

– По почте? – это был уже вполне деловой вопрос.

– Да, обычной почтой, и это тоже странно! – воскликнула я, чтобы усилить впечатление от закручиваемой мною интриги.

– Почему это-то странно? – удивилась Николь.

– Ну... Иногда они писали друг другу, но... пользовались электронной почтой.

– Понимаю. А...? Впрочем, я сначала хотела бы знать, что было в этом письме, и лучше бы увидеть его.

– Да, разумеется, но сейчас у меня его, к сожалению, нет. Письмо было действительно интересным, впрочем, я ожидала, что будет нечто в этом роде... Не стану утверждать, что запомнила его наизусть, но, думаю, что не слишком ошибусь, излагая сейчас тебе его содержание. Оно было примерно таким:

Дорогая Анна.

Я знаю, что мне нет прощения, но все же прошу тебя понять меня и простить. Ты ведь знаешь, что, когда мы познакомились, мое сердце было не вполне свободно. Но я надеялся, что время и мое отношение к тебе помогут мне залечить мою сердечную рану. Еще пару дней назад я считал, что все получилось, как задумывалось. Мне было хорошо с тобой, я совсем забыл о прежней боли, но вчера я увидел ее, ты ведь знаешь, о ком я пишу?

Я понял, что бесполезно обманывать себя. Ты заслуживаешь настоящего счастья и настоящей любви. Я проведу несколько дней на острове Канти, а ты за это время сможешь убедить всех, что это ты разорвала нашу помолвку. Я легко смогу тебе подыграть. Ты ведь сделаешь это для меня? Да и для себя тоже. Есть еще один деликатный момент. Мы ведь сохраним наши дружеские отношения? Я понимаю, что ты не захочешь взять у меня ничего, но я тебя очень прошу! Я вложил небольшую сумму на твой счет, считай это подарком твоей сестре на ее шестнадцатилетие.

Прости меня.

Стив Кроун.

Я пересказала, таким образом, содержание письма и посмотрела на Николь. Она задумалась, я видела, что она уже мысленно перебирает версии.

– Теперь я тебя, пожалуй, понимаю... Действительно, обратись девушка в полицию, кто бы стал ее заявление рассматривать всерьез после такого письма?

– Да, она мне сразу заявила, что это письмо – грубая подделка! Что она не верит ни одному слову из этой фальшивки! Но что ей скажут в полиции? Не показать это письмо она не могла, если бы подавала заявление об исчезновении своего жениха Кроуна. Имя Стива на конверте... Как минимум, почтальон мог об этом вспомнить.

– А как тебе самой показалось это письмо? – поинтересовалась Николь.

– Я тоже считала, что это произведение эпистолярной литературы принадлежит кому угодно, но только не Кроуну. Я его немного знала, его брат был моим клиентом, когда я еще занималась адвокатской работой. Нет, этот стиль дешевого романа никак не сочетался с весьма прагматичным характером режиссера Стива Кроуна.

– Конверт был обычным? – вдруг спросила Николь.

– Ну, да. А что? – не поняла я ход ее мыслей.

– Ну, у Кроуна наверное были какие-нибудь свои именные конверты, для деловой и личной переписки. В Америке…

– Возможно, какие-то особые конверты у него и были, но вряд ли отсутствие такого конверта как-то бы повлияло на действия полиции. А мы и без этого не сомневались, что письмо поддельное. Непонятно было только, зачем это было нужно и кому?

– Так эта Анна… Как ее? А! Вспомнила! Крамм! Она хотела, чтобы ты нашла ее жениха?

– Или хотя бы доказала, что все написанное в этом жутком письме – наглая и глупая ложь!

– Я думаю, что одно с другим связано, – заметила Николь.

– Наверное, – согласилась с ней я.

– А деньги действительно были вложены на ее счет? Она проверила?

– Да, они там были, но и тут возникли вопросы: номер счета узнать, было не проблемой, но зачем было делать анонимный вклад, если потом писать о нем в письме? Да и сумма вызывала сомнение... Ей не нужны были эти деньги, но она предполагала все же, что их отношения можно было бы оценить и подороже.

– Слушай, – Николь на несколько мгновений задумалась, затем продолжила, – а она знала, кто эта женщина? Та, о которой говорилось в письме.

– Она, конечно, догадывалась, о ком шла речь. Точнее, даже знала. Кроун рассказывал ей. Эта история давно стала чем-то вроде любимой сказки, которую вспоминаешь, можешь даже иногда цитировать, но перечитывать не решаешься, чтобы не нарушить прелесть воспоминаний. Понимаешь, о чем я?

– Если честно, то не очень. Она назвала тебе имя?

– Конечно, ведь оно известно было очень многим. Это была актриса Лиззи Лакт. Думаю, что и ты о ней кое-что слышала.

– Ну, понятно слышала. Она и у нас на экранах мелькает довольно часто. Но ей уже за сорок! – удивилась Николь.

– Да, но и Стив Кроун – не мальчик, они с Лиззи были знакомы с детства, – ответила я.

– Мужчина может себе позволить не думать о возрасте гораздо дольше, чем женщина, – философски заметила моя собеседница и опять задумалась.

– Их отношения к тому времени носили чисто дружеский характер, – продолжила я свой рассказ, – они редко видели друг друга, но иногда обменивались письмами. Лиззи любила своего мужа, она была прекрасной матерью трех очаровательных дочерей, и было очень странно, что вдруг всплыли отношения, каких никогда и не было, по сути.

– Тогда об этом не стоит и говорить, -согласилась Николь, – но все же не мешало бы ей задать пару вопросов, надеюсь ты это устроила?

– Да, но мне нужно было это сделать так, чтобы не привлечь внимание никогда не дремлющей прессы?

– Лиззи жила в Сент-Ривере?

– Нет. В Мервике. В общем, я попросила Анну Крамм оставить мне номер ее телефона и никому пока ни о чем не говорить. Еще попросила, чтобы она посоветовала своему другу полицейскому пока тоже воздержаться от активных действий. Наверняка тот, кто написал это письмо, мог наблюдать за ней и ее друзьями.

– А что и вправду следили? – почему-то этот факт вызвал у Николь удивление.

– Да, – подтвердила я, – за ней следили, она это заметила и приняла соответствующие меры, когда она вышла из дома, но она пошла к своему дантисту, перенесла визит на другое время, затем вышла через запасной выход на соседнюю улицу. Там зашла в кафе, убедилась, что за ней уже никто не наблюдает, и на такси приехала ко мне.

– Надо же! Действительно столько нелепостей! И что ты ей еще посоветовала? Ведь это не все?

– Сначала я задала ей глупейший вопрос, есть ли у нее знакомые журналисты?

– Почему глупейший? – не поняла Николь.

– Потому что я прекрасно знала, что она работала раньше в газете. И до недавнего времени Анна была фотокорреспондентом.

– А зачем тебе вообще это было нужно?

– Я хотела, чтобы тот, кого так интересовали ее перемещения, увидел, как она входит в здание, где расположена редакция той газеты, в которой она работала.

– Я поняла твою мысль, и она ему подыграла?

– Или ей. Почему ты думаешь, что за ней следил именно он?

– А что это была женщина?

– Нет, точно она этого не могла сказать, Анна никого конкретного не видела, просто ей показалось, что кто-то за ней идет.

– Да… Что же ты делала дальше? Отправилась в Мэрвик? Или на остров Канти?

– Возможно, я бы и отправилась в Мэрвик, чтобы поговорить там с Лиззи Лакт, но меня наставил на путь истинный Ари..

– Ари? Это твой секретарь?

– Да. Он был ужасно занят своими бумагами, но стоило мне упомянуть имя киноактрисы, и он уже полностью забыл обо всем, кроме этого имени. Он поклонник киноискусства, и знает столько об актерах и актрисах, сколько не знает ни один журналист, пишущий о кино. Я знала, как оторвать моего секретаря от его папок. Ари тут же впорхнул в мой кабинет. Он уже догадался, почему меня интересует Лиззи Лакт, раз в моем кабинете только что была невеста Стива Кроуна. Он тут же высказал предположение, что Анна подозревает своего жениха в связи с бывшей подругой детства. Вот Ари мне и сообщил, что Лиззи в тот период времени как раз находилась в Сент-Ривере.

– Вот как? И об этом сообщали газеты? – догадалась Николь, она уже поняла, что только в этом случае, Ари мог об этом знать, а я – нет.

– И газеты тоже, – подтвердила я, – но главное – это телевидение. Она там собиралась в это время вести новый женский конкурс.

– А ты что, и телевизор не смотришь? – удивилась Николь.

– Смотрю, только не эти дурацкие женские конкурсы. Я спросила тогда у моего секретаря, как он считает, как Лиззи отнесется к визиту частного детектива?

«К визиту журналиста, во всяком случае, она отнесется лучше, публика ее подзабыла, это может отразиться на ее новой телевизионной карьере» – ответил мне он.

– Ага, понятно, тебе тут помог Дэвид?

– Ну, вот, ты получаешь свое первое очко в разгадывании этой загадки, – улыбнулась я.

– Это было не так уж сложно, – усмехнулась моя подруга.

– Да, я позвонила Дэвиду и попросила его встретиться с госпожой Лакт под видом интервью, ну и задать ей в числе прочих вопросов несколько тех, которые интересовали лично меня.

– Постой, теперь я попробую догадаться, что это были за вопросы, не говори! Я хочу заработать настоящие очки!

Я не стала торопить Николь, а пока она думала, я встала, подбросила в камин еще пару поленьев, потом пошла на кухню и приготовила нам по чашечке кофе. Принесла чашки с ароматным напитком в комнату, и поставила на столик. Запах кофе смешался с запахом хвои и запахом, не знаю, как его точно назвать, поэтому просто назову запахом камина. От этого ощущение уюта и тепла стало каким-то особенно острым, почти щемящим. Затем я опять забралась в кресло, а Николь, наконец, высказала свои предположения.

– Если исходить из того, что в письме написана полная чушь, а это ты мне дала понять уже достаточно точно, то было важно узнать, не получала ли Лиззи Лакт каких-нибудь писем от своего друга детства, так?

– Ну... Я подумала не о письмах, но можно считать, что ты права, поскольку, я не уточняла, что именно я хочу знать, просто попросила Дэвида навести разговор на ее отношения с Кроуном и послушать, что она об этом расскажет сама.

– Он не удивился? – догадалась о реакции моего друга Николь

– Еще как! «Вот уж кто точно не может быть замешан ни в какую скандальную или криминальную историю», – заявил мне он.

– И что ты ему сказала в ответ? Как объяснила свой интерес?

– Я сказала, что мне нужна совсем невинная информация, а он сделал бы о ней репортаж, ведь ей так нужна была реклама. Вот Ари, мол, говорит, что публика ее подзабыла... Но мои слова еще больше удивили Дэвида. Он даже спросил, не собираюсь ли ты сменить профессию? И стоит ли начинать с Лиззи? Но, в конце концов, согласился сделать это для меня под обещание, что я ему все объясню, когда дело будет закончено.

После разговора с Дэвидом я на всякий случай заказала билет на самолет до острова Канти. Меня мучил вопрос, заметили Кроуна в аэропорту? Но опрашивать персонал в данных обстоятельствах не стоило. Что-то мне очень не нравилось в этой истории. Письмо, конечно, было грубой фальшивкой, но для Анны оно создавало двусмысленную и неприятную ситуацию. Даже если бы выяснилось, что это писал не Кроун, а еще нужно доказать полиции необходимость экспертизы, положение девушки, которая в то время стала довольно популярной жертвой индустрии сенсаций, все равно было бы не из приятных. Кому это было нужно? Зачем? И куда подевался Стив Кроун?

Дэвид мне позвонил вечером. Ему удалось кое-что узнать, но он не был уверен устроит ли меня эта информация, я ведь ему толком ничего не объяснила. Просто пообещала обо всем рассказать потом, когда закончу это расследование. Его разбирало любопытство, но он держался мужественно.

– Ну, и как? Ему удалось сообщить тебе что-то действительно важное? – перебила Николь поток моих рассуждений, скорее уводящих в сторону от решения проблемы, чем помогающих ее понять.

– Он сказал, что не так просто было навести ее на этот разговор, она хотела говорить только о своей новой работе на телевидении, но ему все же удалось повести беседу в нужном направлении...

– Мэриэл, что ты тянешь! Говори по существу... – не выдержала Николь моих наводящих маневров.

– Я и говорю по существу, – попробовала оправдаться я, – Вот, что выяснил Дэвид: Кроун действительно был у Лиззи накануне, но вел себя как-то странно, словно чувствовал за собой какую-то вину, что ли. Она толком и не поняла, чего он хотел.

Я замолчала, но Николь явно не удовлетворила столь скупая информация. Впрочем, я от Дэвида тогда получила только это относящееся к делу сообщение

– Это все? – разочарованно протянула моя собеседница.

– Да, улов был невелик. Но этот факт все же подтверждал, что никаких серьезных отношений между госпожой Лакт и Стивом Кроуном не могло быть, да и не намечалось. Благодаря этим сведениям я приняла очень важное решение.

– Постой, попробую угадать, какое! – прервала мои откровения Николь, – Ты решила отправиться на остров Канти! Я права?

– Права! Конечно, я поняла, что Стив Кроун, если я правильно угадала главный мотив, должен был быть именно там! А ты была когда-нибудь на острове Канти?

– Один раз. Роскошное место! Но о каком мотиве ты говоришь? Стой! Сама догадаюсь!

Я опять дала подумать моей подруге, а пока привела в порядок свечи, наш разговор длился уже достаточно долго, и некоторые из них уже почти догорели.

– Ты, видимо, подумала тогда, что кто-то просто хотел разрушить отношения Кроуна и Анны. Так?

– Ну, просто на тот момент я не видела никаких других мотивов, которые бы укладывались и цепочку известных фактов и в пределы здравого смысла.

– Пожалуй, я бы на твоем месте думала так же. Но кому так мешали эти отношения? Может, какой-то безумной поклоннице пришло в голову отбить известного режиссера у невесты, которая, если и была известна тогда широкой публике, то только благодаря своему жениху, я угадала?

– Только то, что я было, подумала так же. Но сразу скажу, что все оказалось гораздо сложнее, хотя и значительно понятнее, с точки зрения здравого смысла.

– Ты сказала Дэвиду, что собираешься на остров?

– Конечно, он даже мне предложил сопровождать меня туда, но мне-то нужно было, чтобы все считали, что я улетела в Мервик. Я сказала Дэвиду, что не буду на него в обиде, если об этом узнает как можно больше людей. Он ничего не понял и даже слегка обиделся на меня, Но я заверила его, что буду ему очень признательна, если он в это время присмотрит за Лиззи Лакт, я постаралась убедить его, что это очень важно.

– Ты что, ее подозревала? – искренне удивилась Николь.

– Нет, конечно, но мне было важно, чтобы Дэвид не вздумал увязаться за мной, ни явно, ни тайно. Вообще, если ты думаешь, что у меня уже была на этот момент хоть какая-то приемлемая версия, то ты сильно переоцениваешь мои способности. Какие-то смутные предположения, возможно, зарождались, но не более того.

– Могу только тебе сказать, что я тоже пока мало, что понимаю в этой, на первый взгляд, совершенно не криминальной истории, рассказывай дальше, все же попробую набрать еще пару-тройку очков на счет моей догадливости, как минимум, – улыбнулась Николь и обратилась в слух.

Ну, а я продолжила свой рассказ, с удовольствием вспоминая поездку на этот волшебный остров.

– В этом великолепном уголке планеты я оказалась впервые. Море, солнце, небольшие белые домики, утопающие в зелени тропических растений. Да, на это стоит взглянуть, тем более, если учесть, сколько это стоит.

– Место, действительно, потрясающее, но отдых там можно позволить себе нечасто, – согласилась со мной Николь.

– Вот именно, – продолжила я свой рассказ и свои рассуждения, – я не без труда нашла себе место в маленькой уютной гостинице почти в центре острова, а значит не так близко к морю, как этого хотят отдыхающие.

– Это все, видимо, происходило далеко не в мертвый сезон? – уточнила моя подруга.

– Да, – подтвердила я.

– Вот теперь я попробую угадать, как и что ты делала на этом острове, хорошо?

– Конечно, уверена, что это у тебя получится.

– Я думаю, что ты должна была попытаться найти на этом острове Кроуна. Наверняка, его должны были каким-то образом заманить на Канти, раз уж остров был упомянут в письме. Ведь никакой гарантии, что Анна не обратится все же в полицию, не было. Так ты рассуждала?

– Примерно.

– И если бы полиция приняла ее заявление, то обязательно проверила бы отели этого острова. Обнаружив режиссера в списке постояльцев одного их отелей, полиция бы не стала ни в чем больше разбираться, предоставив самим бывшим влюбленным решать свои проблемы самостоятельно. Да, Анне в этом случае пришлось бы нелегко. Даже, если бы злой умысел со временем раскрылся, их отношения могли и не выдержать подобного испытания. Какая она была умница, что обратилась к тебе! – подвела итог своим рассуждениям Николь.

– Верно, – согласилась я, – ну и как бы ты, не имея тех возможностей, которые были у полиции, искала Кроуна на острове Канти?

– По-моему, единственным способом было – обойти все классные отели, если, конечно, ты не имела информации о том, что он – любитель небольших стилизованных гостиниц, или семейных пансионатов. Но сколько бы это заняло времени! Ты, наверняка, придумала что другое! Так?

– Еще одно очко тебе за эту догадку! Нужно было выработать какой-то реальный план своих поисков. Хорошо, что остров небольшой. На нем не более десятка высококлассных отелей, а только там, как мне казалось, можно было обнаружить Кроуна. Самое простое решение состояло в том, чтобы обойти все эти отели и под разными предлогами расспросить тех, кто в них живет и работает. Возможно, таким образом, я и получила бы нужную информацию, но за какое время? Нет, мне бы желательно придумать что-нибудь более эффективное. И я придумала! Это, конечно, могло и не сработать, но что-то заставляло меня поступить именно так.

– Как? – поторопила меня в моих рассуждениях Николь.

– Я попросила горничную дать мне список всех гостиниц острова с почтовыми адресами. Их оказалось 14. Мне пришлось написать 14 писем одного и того же содержания. А дальше нужно было только подождать...

– Здорово! Письмо ты адресовала Кроуну, а написала ему о том, что его ищет его невеста, так? – легко догадалась моя собеседница.

– Конечно! Ведь администратор любого отеля, я в этом нисколько не сомневалась, уж точно прекрасно знает, в каком номере у него поселился известный режиссер.Но несколько писем вернулось с пометкой, что такой в отеле не проживает, и я уже стала сомневаться в результатах своих действий, когда в мой номер вошел тот, вокруг которого и завертелась вся эта нелепая история.

– Сам Кроун? Собственно этого ты и добивалась. Ну, и как он реагировал, увидев в номере вместо своей невесты тебя?

– Он смотрел на меня удивленно и сердито, как человек, терпение которого уже на исходе.

«Кто вы такая? И где Анна? – почти прокричал он, – Что в конце концов происходит?»

– Ну и что ты ему ответила? – Николь в этот момент уже из активного игрока превратилась в благодарного и заинтересованного слушателя.

– Я сказала ему, что Анна в Сент-Ривере, а я частный детектив, и меня наняла именно его невеста, чтобы отыскать неожиданно исчезнувшего своего жениха.

– Он разумеется ничего не понял и жутко возмутился. Я угадала? —

– Да, это надо было видеть, – усмехнулась я, – мне ничего не оставалась, как рассказать ему, что Анна получила от него весьма странное письмо... Ну и понятно я это письмо ему тут же предъявила.

«Но я этого не писал!» – воскликнул Кроун. Я ему объяснила, что именно потому, что его невеста прекрасно понимала – это письмо грубая и наглая фальшивка, она и обратилась ко мне.

– Но как он-то оказался на этом острове? – не удержалась от вопроса Николь, хотя вполне могла бы и догадаться.

– Он тоже получил письмо, которое заставило его поступить таким образом. Это наверняка была подделка. Кроун тут же признал, что оказался глупее Анны! «Но зачем?» – воскликнул он и посмотрел на меня.

– И ты ответила на его вопрос? – спросила Николь.

– На этот вопрос у меня пока не было ответа, я всего лишь высказала предположение, что кто-то очень хотел расстроить их брак. И тут у него вырвалась реплика, которая меня сначала озадачила, а потом все поставило на места в моей до этого момента со скрипом работавшей голове.

– Что он сказал?

– « Чушь! Кому это нужно? Разве что Лиззи действительно...» – вот такие слова у него вырвались, и мне пришлось вернуть его в колею здравого смысла, – госпожа Лакт была очень удивлена... Ей показалось, что, когда вы посетили ее в отеле Сент-Ривера, то вели себя несколько необычно.

– Но ты мне не говорила, что он ее посещал в отеле Сент-Ривера, – возмутилась Николь.

– А я об этом не знала точно, просто вдруг нашло озарение, что нечто подобное могло быть. Как ни странно, я попала в точку! И он объяснил мне, что накануне ему позвонила одна из дочерей Лиззи Лакт и сказала, что мама очень страдает и она, ее дочь, разумеется, умоляет Стива Кроуна поговорить со своей бывшей возлюбленной, но ни в коем случае не говорить об этом звонке. Он чувствовал себя полным идиотом! Они ведь с Лиззи, по его словам, всегда были просто друзьями. Когда журналисты придумали их роман, они особо не возражали, так как это помогало и его и ее карьере.

– А откуда он мог знать, что разговаривал именно с дочерью Лиззи Лакт? – с сомнением произнесла Николь.

– Она так назвалась, у него не было причин ей не верить, – пояснила я.

– Как все произошло, я теперь понимаю, но зачем?

– Чтобы понять это, я должна была задать Кроуну несколько вопросов, довольно бестактных, как мне казалось, о чем я ему и сказала. « Бестактных?» – удивился он, но тут же согласился ответить на любые вопросы, если это нужно, чтобы узнать правду.

– Что это были за вопросы?

– Я тебе расскажу, но сначала попробуй и сама догадаться. Кроме романтического, какой еще мог быть мотив?

– Самый распространенный мотив – это деньги!

– Согласна. Ну и о каких деньгах тут могла идти речь? Продолжила я вести мысль Николь в нужном направлении.

– Если бы о деньгах самого Кроуна, то его бы скорее убили, чем сослали на этот остров, так? – взялась рассуждать Николь, и весьма логично.

– Я тоже так думала, – призналась я, ведь трудно было с этим не согласиться.

– Может, деньги его семьи? – предположила Николь.

– Правильное направление! – еще раз согласилась я.

– Думаю, что что-то связанное с условиями завещания одного из богатых родственников, я не угадала?

– Его отец Эрни Кроун! – подсказала я.

– О! – не удержалась от возгласа Николь. – Он очень богат, ему ведь принадлежит знаменитая фирма «Кроунфарм»? – спросила она, хотя и сама понимала, что этот вопрос лишний, – тогда, возможно, дело в условиях завещания отца?

– Ну, можно сказать, эту часть загадки ты разгадала, – заключила я, – поэтому я расскажу тебе о том, что мне рассказал по моей просьбе сам Стив Кроун. У Эрни Кроуна двое сыновей: Стив и Ник. Оба они вполне обеспеченные люди, к тому же, так уж получилось, ни один из них не имеет отношения к тому, что делает отец. Поэтому большую часть своего богатства он завещал в то время тому, у кого будет старший по возрасту сын. Но у Ника Кроуна не было никакого сына, да и вообще не было детей, хотя недавно он женился, кажется, это был уже его третий брак

– Но и у Стива, как я понимаю, на тот момент детей не было? – уточнила Николь.

– Да, – подтвердила я, – и у Стива тоже не было детей, к тому же, жениться ему только предстояло.

– А что было бы, если бы ни у кого из них так и не было сына?

– Я спросила об этом у Кроуна, он ответил, что его это никогда не интересовало. Он вообще не интересовался этим наследством. Ему было вполне достаточно своих собственных денег. При этом, сообразив, на что я намекаю, он решительно отвел мои подозрения насчет его брата.

– Денег никогда не бывает много, – заметила Николь, а потом вдруг спросила, – а почерк в том письме, что он получил, был похож на почерк Анны?

– А откуда он мог знать ее почерк, я же тебе уже говорила, что они всегда пользовались электронной почтой, – напомнила я.

– Как же он поверил в это письмо? – удивилась Николь.

– Он и сам недоумевал, как мог на это клюнуть, ведь так хорошо вроде знал свою будущую жену.

– Но кто это сделал? – пока не очень получается сообразить, я пожалуй готова сдаться, – улыбнулась моя подруга.

– Не торопись, – остановила я ее, – подумай, кто кроме самого Ника, раз уж мы понимаем, что его это так же мало интересовало, как и его брата, мог быть заинтересован в получении этого наследства?

– Разве что его жена, – догадалась Николь, – но почему бы ей просто не поторопиться с рождением сына, впрочем, могла быть и дочь, но шансы в сущности у обоих братьев и их жен были одинаковыми.

– Вот именно – пятьдесят на пятьдесят, а если ей хотелось увеличить именно свои шансы?

– Да, если бы Стив не женился…

– Вот и я так же подумала тогда и была почти уверена, что смогу это выяснить, если мы сразу же вылетим в Сент-Ривер.

– Уже почти все ясно, кроме незначительных мелочей, о которых, я надеюсь, ты мне сейчас расскажешь, – довольно произнесла Николь, – кстати, что заставило его примчаться сюда?

– Анна якобы написала, что не может ему доверять до конца, только клятва на этом острове сможет ее убедить, ты ведь знаешь легенду о девушке на утесе?

– Знаю только, что такая легенда есть, я ведь была на Канти только один раз и только три дня, не успела все выяснить о достопримечательностях этого острова. А ты эту легенду знаешь?

– Узнала ее совершенно случайно. Мне рассказал ее однажды редактор «Интерньюс», начальник Дэвида.

– Расскажи, – попросила Николь, – хотя вряд ли эта легенда имеет отношение к наследству Кроуна.

– Нет, не имеет. Но у нас есть время. И я тебе ее расскажу, чтобы было понятно, на какой крючок удалось поймать режиссера. Когда-то на острове жили в основном люди, которых кормило море. Моряки, рыбаки, искатели жемчуга, – вот из кого состояло население Канти. Мужчины ходили в море, а женщины ждали их возвращения. Однако не всегда и не всем удавалось дождаться. Вдовы моряков тоже не были редкостью на этом острове. Легенда же рассказывает о девушке по имени Мария. Она, как и было ей суждено, полюбила моряка. Ушел моряк в плаванье, да и не вернулся. Осталась Мария ни вдовой, ни суженой. Однако красивая она была девушка, прошло время, и стали ее сватать те, кому повезло больше, чем ее жениху. Только верная своему слову невеста моряка не захотела поверить в гибель любимого. Каждый день приходила она утес и смотрела вдаль, ожидая возвращения корабля, на котором ушел и не вернулся тот, без кого она не мыслила своей жизни. В селении девушку прозвали блаженной Марией. Однажды и она не вернулась со своего утеса. Никто не ведает о ее судьбе. Но иногда в полночь можно услышать ее песню возле той скалы, да разглядеть стройную девичью фигурку на самой высокой точке острова Канти. Это место там зовется утесом блаженной Марии. Существует поверье, что тот, кто принесет клятву верности на этом месте, останется верным своей любви навсегда. Об этом, видимо и писалось в письме, отправленном Кроуну от имени Анны.

– Ну, теперь понятно, так что там еще было в этом письме, а то мы отвлеклись, – вернулась Николь к нашему расследованию.

– Анна в этом письме написала, что вылетает сюда первым же рейсом, и, если Стив ее любит, то последует за ней. Конечно, в тот момент, когда он мне все это рассказывал, он уже прекрасно понимал, что это писала не Анна... Он даже спросил у меня, не хочется ли мне от души посмеяться над ним.

– И что ты ему ответила?

– Я ему ответила правду, мне не было смешно, я жгуче завидовала сейчас его невесте, впрочем, при этом была рада за нее. Кажется, такую зависть называют белой.

– Кажется, – усмехнулась Николь, – теперь уже расскажи, чем все это закончилось.

– Хорошо, хотя теперь у меня уже нет шансов тебя удивить, – улыбнулась я и продолжила свой рассказ, – Мы прилетели в Сент-Ривер вечером того же дня. Я позвонила Дэвиду и сказала, что наблюдение за Лиззи Лакт можно отменить. «Так ты уже во всем разобралась?» – сразу спросил он. «Почти, – ответила я, – но кое-что нужно будет еще уточнить, только это уже завтра. Надеюсь, завтра же вечером все рассказать тебе» «А почему не сегодня?» – спросил мой друг, в его голосе прозвучали разочарование и улыбка одновременно. Он все прекрасно понимал, но таковы были наши традиции, своеобразная игра, которая предваряла те замечательные вечера, когда Дэвид приходил ко мне, и мы обсуждали очередную мою победу. Не буду сейчас упоминать поражения.

– Да уж, – согласилась Николь, – давай считать, что никаких поражений не было.

– Вот именно, слушай дальше, собственно уже почти все понятно.

– Так это все затеяла действительно жена Ника? – опередила Николь мои заключительные пояснения.

– Конечно, только в этом мне обязательно нужно было убедиться. И только после некоторых несложных действий я пригласила в свою контору Анну и Стива Кроуна, предоставив им возможность не выносить за пределы семьи это скандальное происшествие. Я выяснила все, что было нужно, чтобы ответить на главные вопросы: кто и зачем. В семье Кроунов все знали о содержании завещания главы семейства, но это имело значение только для молодой жены Ника Алисы Кроун. Ей очень хотелось, чтобы именно ее муж стал наследником. Однако так сложились обстоятельства, что Алиса совсем незадолго перед этим перенесла операцию, после которой не могла рожать в течение трех ближайших лет. А тут брат ее мужа тоже надумал жениться на молодой и здоровой женщине. Она решила любой ценой расстроить этот брак, хотя бы на время. Замысел был абсолютно абсурдным, но вполне мог сработать, если бы Анна была другим человеком, ведь Алиса примеряла эту ситуацию на себя. Она надеялась, что оскорбленная невеста разорвет помолвку, а прибывший с Канти Стив узнает все из газет, гордость не позволит ему искать встречи с бывшей невестой для объяснения.

– Так нечестно, ты не рассказала о доказательствах, – справедливо возмутилась Николь.

– А их у меня и не было. Я просто пошла к Алисе и сказала ей, что все знаю, я пообещала ей что никто, кроме членов ее семьи об этой истории не узнает, что это не попадет в газеты, и она призналась. Ведь она понимала, что доказать ее причастность, как минимум, к вложенному чеку, было бы очень просто, если бы Анна и Стив решили обратиться в полицию.

– Ты рассказала потом все своему Дэвиду? Ведь ты дала слово Алисе Кроун.

– Конечно, спрашиваешь! Но Дэвиду я дала слово раньше, а Алису я предупредила о том, что будет еще один хранитель ее тайны. Впрочем, ее это не слишком волновало. Она больше боялась семейных разборок.

– Ну и как он, твой Дэвид, воспринял эту историю? – очень заинтересовано спросила моя подруга.

– «Почему завещание? Я бы подумал о коварной сопернице» – вот что он мне сказал, – с улыбкой произнесла я, вспоминая разочарование своего друга.

– Я так же подумала, – грустно произнесла Николь, – жаль, что это были всего лишь деньги! Романтика уходит из нашей жизни... – Затем, чуть подумав, она воскликнула, – Но он все же примчался на остров!

Рождественский вечер

На следующий день, вернее вечер, у камина нас было четверо.

Мы с Николь весь день готовились к этому событию. Мы сделали все, чтобы приехавшие мужчины ощутили тепло и уют этого временного пространства, чтобы рядом с собой они увидели самых прекрасных женщин в мире. Ну, хотя бы на этот вечер…

Знаете, какое удовольствие получает женщина от приготовлений к празднику? Особенно, если рядом будет тот, кто должен и может оценить ее усилия.

Как тщательно мы выбирали наши праздничные наряды, сколько сил и эмоций нам стоило приведение в порядок наших причесок! С каким самозабвением мы экспериментировали с макияжем… Зато мы, наконец, почувствовали себя самыми неотразимыми женщинами на этой планете. Впрочем, если честно, некоторое сомнение на этот счет у меня было.

Мужчины тоже оказались на высоте, в машине у Дэвида была просто гора подарков. Сам он был облачен в новый светло-серый костюм, а непривычно яркий голубой цвет его рубашки так здорово оттенял его темно-серые глаза, что они казались синими и, как сказала бы какая-нибудь поэтесса, бездонными.

Максимилиана Нуара, так зовут адвоката, друга Николь, между прочим, необыкновенно обаятельного и симпатичного, Дэвид встретил по нашему поручению в аэропорту. Так что, половина подарков была от него.

Мы с Николь тоже не остались в долгу. Я совершенно не знала, что принято дарить в Рождество и что нужно готовить для праздничного стола, поэтому просто подчинялась командам моей американской подруги. А командовала она с откровенным удовольствием. Господи, я никогда не уделяла столько внимания уюту в доме и вкусностям на столе. Я к вечеру почувствовала себя ужасно усталой. Впрочем, такая усталость доставляет удовольствие, поскольку служит доказательством нашей несомненной полезности в эти праздничные дни. Да и вечер был незабываемый.

Максимилиан привез с собой гитару. У него был очень приятный баритон, которым он великолепно исполнил несколько красивых и грустных романсов. К своему удивлению, я узнала, что и Дэвид очень неплохо поет и даже знает несколько гитарных аккордов, чтобы себе подыграть.

А Николь оказалась изумительной рассказчицей таинственных и чуть жутковатых рождественских историй.

Жаль, что у меня не было ни одного из перечисленных выше талантов.

Хотя в моей памяти было много таинственных историй, но они никак не были связаны с Рождеством.

Я всегда буду вспоминать этот вечер с теплым чувством. Я была счастлива и очень благодарна своим американским друзьям и моему милому Дэвиду за это Рождество.

Леонид Шифман

Все начинается в Париже

Несравненный Мэтью Паркер, мелодии моего детства! Где вы?

Все начинается в Париже...

В ушах звучал мягкий баритон, ударник наполнял двухсекундную паузу, а затем саксофон, устремляясь к звездам и торжествуя, повествовал восхитительную историю любви...

Трудно поверить, но эта печальная, даже трагическая история началась в Париже. Но прекрасный город, несмотря на инфляцию, по-прежнему стоящий обедни, в этом не повинен: начало выглядело счастливым и ничто не предвещало столь ужасный конец. Ведь я была первый раз в Европе, первый раз в Париже и мне в первый раз сделали предложение! Но не будем забегать вперед.

Генри давно собирался отправиться с семьей отдохнуть на море. В конце октября, когда в наших краях люди уже кутаются в пальто и шарфы и не встретишь человека без зонтика в руках, на пляжах Калифорнии еще можно насладиться морем и солнцем на полную катушку.

Недавно мы закончили большой проект, и работы не было никакой. Генри постановил, что мне необходимо тоже отдохнуть и отправил в отпуск и меня, чему я вовсе не сопротивлялась. Максимилиан, узнав про мое вынужденное безделье, заявил, что с удовольствием присоединится к нему. Мы решили отправиться на две недели в Париж, сняли недорогой номер в «Галилео» около Триумфальной арки и наслаждались жизнью!

Столько уже написано о красотах Парижа, что мне просто нечего добавить, да и не стоит. Это место на Земле, где, как справедливо считается, каждый должен побывать хотя бы раз в жизни!

Мы бродили по осеннему городу, каждый день меняя маршрут, пили кофе в многочисленных бистро, любовались ночной панорамой с высоты Монмартра и, можете в этом не сомневаться, не мог не наступить момент, когда мы поднялись на Эйфелеву башню.

Я не могла поступить иначе!

Максимилиан сделал предложение, от которого невозможно было отказаться.

Когда мы, отстояв несколько положенных очередей, наконец, взобрались на верхнюю смотровую площадку Эйфелевой башни, Макс изящным движением вперед и вбок закинул левую ногу на поручни. Думаю, что он посвятил тренировкам недели две. Ему оставалось лишь перенести центр тяжести, чтобы полететь вниз. Я бросилась к нему, решив, что от высоты у Макса помутилось сознание, но он выставил руки и заставил меня остановиться в моем порыве.

И тут, не обращая внимания на окруживших нас толпу зевак, он сделал мне предложение.

Уже после, когда мы благополучно спустились вниз, я поинтересовалась, что бы он сделал, если бы я отказалась выйти за него замуж.

– Если ты передумала, то пойдем наверх! – тихо произнес Макс и потянул меня за руку. Я решила не рисковать.

Не думаю, что Макс – идеальная пара для меня. Он, безусловно, хороший парень, но немножко зануда. Наверное, профессия адвоката накладывает отпечаток на характер. Его слишком много для меня. Мне даже пришлось искать спасение, и я нашла его в литературном творчестве, легко убедив Макса в том, что вдохновение приходит из тишины и одиночества. Прибегнув к этой уловке, я получила возможность хоть несколько часов в день побыть одной.

Надо отдать должное такту Макса: каждое утро он находил повод исчезнуть на пару часов, оставляя меня наедине с режущим глаза своей белизной листом бумаги.

Я загнала себя в ловушку. Тишины и одиночества оказалось недостаточно. Вдохновение задерживалось, а ведь должна же я хоть что-нибудь предъявить Максу! Но писать было решительно не о чем: все наши с Генри интересные расследования уже воплотились в повести и рассказы, писать семейную сагу или роман у меня элементарно не хватит терпения, как не хватает их читать. Остаются путевые заметки? Ну, нет...

Пару дней я рисовала веселые рожицы на салфетках, горкой сложенных на тумбочке. Рожицы становились все грустнее и грустнее. Я мяла салфетки и швыряла их в корзину. Когда мне надоело это занятие, я принялась гипнотизировать лист бумаги. Я сверлила его взглядом, ожидая, что на нем проявятся таинственные письмена и подскажут хотя бы первую фразу, но все безуспешно. Я краснела, бледнела, зеленела, но упрямый лист издевался надо мной, оставаясь белым, как рабовладелец. Он и был им. Я оказалась его рабой и искала спасение каждое утро.

Я молилась всем богам подряд. Будда с улыбкой поглядывал на мои страдания и учил меня принимать жизнь, как она есть. Я завидовала Шиве: будь у меня столько рук, я бы настрочила рассказ за один день, но где взять тему? Я молила Иисуса ниспослать мне благодать или подкинуть хороший сюжет. Я обращалась к грозному богу Авраама, Ицхака, Израиля и Максимилиана, но он лишь хмурил брови... Я не решилась просить аллаха, ведь он так любит придираться к словам.

На четвертый день я металась по номеру в поисках выхода. В коридоре уже бряцала ведрами уборщица. Мне на глаза попалась американская газета, которую Макс купил накануне. Я машинально листала ее, пока не нарвалась на небольшую заметку, в двух словах сообщавшую о самоубийстве известного поэта Джека Блэка.

Я попыталась вспомнить что-нибудь из его творчества. В голове крутилось лишь:

Венец Природы и конец Природы,

Светопреставленье и его Творец.

Но я не была уверена, что это его.

Я решила не думать о грустном. И тут меня озарило. А что если... Почему бы не попробовать? Ведь до сих пор я описывала реальные события и переделки, в которые попадала. Но почему бы что-нибудь не придумать самой?

Я снова уселась за стол. Мозг, соскучившийся по интеллектуальной деятельности, вскипал. Я взяла ручку и принялась лихорадочно набрасывать план рассказа. Через двадцать минут бесконечных чирканий мусорная корзина переполнилась – я строчила как М-16.

Наконец, я остановилась на каком-то варианте и решила перечитать написанное. Я не узнавала свой почерк, ведь столько времени я писала только на компьютере!

Вернулся Макс. Он купил мой любимый сыр «пармезан» и хлеб с орехами. Он честно заработал поцелуй. Макс взглянул на мусорную корзину и пообещал завтра купить еще бумаги.

– Не стоит, Макс. У меня уже есть план, так что много бумаги не потребуется!

Макс захотел ознакомиться с планом, но я сказала, что мне на этом этапе адвокат не нужен. Он злился, настаивал, умирал от любопытства, но я осталась тверда, как «пармезан». В конце концов, он удовлетворился обещанием, что станет первым читателем.

Я закончила рассказ за два дня до нашего возвращения в Америку и прочитала вслух Максимилиану.

Вот текст рассказа.

Николь Мария Федона

Серийное самоубийство

Крис Смайлс не любил самоубийств. Возглавляя отдел полиции по особо серьезным преступлениям, старший инспектор любил жизнь и всегда, под стать своей фамилии, улыбался. Самоубийцы раздражали его. По классификации убийц, составленной Смайлсом за годы долгой и безупречной службы, они относились к убийцам, не нашедшим подходящей жертвы, и он презирал их. Инспектор находил естественным и вполне оправданным, что самоубийствами занимается именно его отдел.

Как-то он попробовал мысленно совершить самоубийство, и у него ничего не вышло. Он закрывал глаза, представляя себя готовящимся свести счеты с жизнью, но никак не мог отважиться на заключительный аккорд: не мог шагнуть в разверзшуюся перед ним бездну, не мог нажать на спусковой крючок приставленного к виску пистолета, не мог завести мотор машины, запершись в гараже... Всякий раз, когда наступал решающий момент, глаза сами собой раскрывались, и видение, как утренний туман, растворялось без остатка.

Инспектор Смайлс иногда был готов убить кого угодно, только не себя. С тех пор он считал самоубийц психически больными людьми. После того, как минувшей зимой в Кэшвилле два поэта покончили с собой, он рассуждал об этом не иначе, как об эпидемии самоубийств.

Будучи демократом до костей мозга (его собственное выражение), Смайлс считал, что убийца должен быть найден и наказан вне зависимости от того, кто его жертва. Поэтому каждое дело, закрытое с грифом «самоубийство», он рассматривал как свое личное поражение: ведь убийце удалось ускользнуть от правосудия.

На рабочем столе инспектора Смайлса лежали две увесистые книги, и кто-нибудь посторонний, случайно оказавшийся в кабинете (если такое можно предположить), с неизбежностью решил бы, что инспектор увлекается поэзией. В действительности же он любил лишь Уильяма Блейка и был убежден, что другие поэты не имеют права на существование. По крайней мере – на деньги налогоплательщиков. Ознакомившись с творчеством Джека Блэка и Брайана Нордвестера, он остался при своем мнении.

Мало того, что поэты покончили с собой, так они еще, видите ли, устроили поэтический турнир. Каждый из них оставил предсмертную записку в виде классического японского хокку, точнее в виде пародии на него. Инспектору пришлось убить вечер, чтобы хоть немного разобраться в тонкостях этого жанра.

Смайлс пришел к выводу, что использование хокку в предсмертной записке не является стилистически оправданным. Другое дело, если бы они сделали себе харакири или что-нибудь еще в таком духе. О других видах древнего искусства самостоятельного ухода из жизни инспектор не слышал, но не сомневался в их существовании. А то Джек Блэк переел снотворного, а Нордвестер – отравился бытовым газом.

Первопроходец и законодатель моды Джек Блэк оставил следующее послание:

Gloria mundi

В неумеренных дозах

Невыносима.

Невольно возникает ассоциация между мирской славой и таблетками снотворного. Вряд ли автор рассчитывал на подобный эффект. Кроме того, к его психическому расстройству следует добавить манию величия. Едва ли кто за пределами Кэшвилла знал имя Джека Блэка и не путал его с каким-нибудь игроком в бейсбол.

Серийный самоубийца Брайан Нордвестер оказался более скромным:

Уйти из жизни,

Чтобы достичь признанья

Иль кануть в Лету.

Его, по крайней мере, посещали сомнения в собственной гениальности.

Смайлс считал это хокку более удачным. Оно не только объясняло уход из жизни Нордвестера, но и являлось своеобразным ответом Блэку. Нордвестер не без оснований полагал, что Блэка ожидает забвение, но Смайлс не сомневался, что в ту же реку угодит и сам Нордвестер.

Брайан Нордвестер покончил с собой, когда Смайлс уже почти смирился с тем, что наказать убийцу Джека Блэка не удастся: судя по всему, он уже преспокойно лежит на кладбище и как раз в могиле поэта.

В свои сорок семь Крис Смайлс умел проигрывать. Опытный детектив, он понимал, что не имеет права тратить оплаченное налогоплательщиком время на удовлетворение собственных амбиций. А свободного времени, которое допустимо употребить для этой цели, у него не было. К счастью, не было и амбиций.

Джек Блэк покончил с собой и точка. Брайан Нордвестер, скорее всего, тоже. Версия несчастного случая – неосторожного обращения с газовой плитой – не выдерживала никакой критики. В нее трудно было поверить: ведь включенными оказались все четыре конфорки, и на них не стояло кастрюли с супом, дерзкий побег которого и мог послужить причиной трагедии.

В деле Нордвестера у Смайлса неожиданно появилась союзница – старшая сестра поэта. Она не допускала мысли, что ее брат ушел из жизни по собственному желанию, ведь он так любил жизнь и, учитывая его заскорузлую приверженность к порядку, не мог этого сделать, не закончив поэму, заказанную ему журналом «Виктория».

Инспектор Смайлс всей душой был на стороне сестры поэта, но факты упрямством превосходили даже самого инспектора. Труп Брайана Нордвестера был обнаружен в запертой изнутри квартире на втором этаже старого трехэтажного дома, не знавшего ремонта со времен Великой Депрессии, чуть после семи вечера, когда практически все жильцы дома собрались у своих убогих очагов.

В полицию позвонила семейная пара с первого этажа, когда запах газа дополз до их квартиры. Полицейские прибыли как раз, когда соседи с помощью топоров разворотили дверь в квартиру поэта и уже собирались проникнуть внутрь. Эту обязанность взвалил на себя лейтенант Джим Хопкинс, скользкий тип и самый щуплый в прибывшей команде.

Лейтенант упаковал нос в носовой платок и аккуратно проскользнул в образовавшуюся дыру, стараясь не зацепиться за торчащие со всех сторон щепы. Газовая плита находилась в десятке футов от двери. Прежде всего Джим перекрыл вентиль на трубе, подводящей газ, а затем распахнул настежь окно на кухне, разумеется, обратив внимание, что шпингалет закреплен.

Кухня ничем не отделялась от гостиной, в центре которой располагался небольшой обеденный стол на четыре персоны. На его краю одиноко, как маяк, стояла почти опорожненная бутылка из-под джина, а рядом в глубоком кресле сидел поэт. Его голова, чуть запрокинувшись, покоилась на спинке кресла. Теплый плед укрывал Нордвестера почти до самого подбородка, упрятанного в высокий воротник свитера ручной вязки из неокрашенной шерсти. Казалось, что поэт спит. Он и вправду спал вечным сном...

Джим бросился в дальний конец гостиной и с трудом раздвинул створки французского окна, чтобы устроить сквозняк. Для этого ему пришлось повозиться с крючком запорного устройства, а затем приложить немалые усилия, чтобы сдвинуть створки с места. Судя по всему, их уже много лет не пытались раздвинуть.

Теперь следовало заняться поэтом. К этому времени Уилсон и Бирн, скомандовав жильцам покинуть здание, обнаружили... ключ, вставленный в замочную скважину, и открыли входную дверь. Уилсон, как две капли крови похожий на Мухаммеда Али в лучшие годы, схватил Нордвестера под мышки, оставив своим коллегам лишь по ноге. Немного потоптавшись у выхода из квартиры, полицейские вынесли бездыханное тело поэта на улицу, где уже парковалась карета «Скорой помощи».

Джим Хопкинс надышался газом, чертыхался и проклинал Нордвестера. Бирн нудно допрашивал жильцов, не остался ли в квартире еще кто, но соседи уверяли, что Нордвестер жил один.

Все же Бирн решил проверить и с согласия лейтенанта поднялся в квартиру поэта. Через пару минут он вернулся ни с чем и присел на корточки, чтобы прийти в себя. Он склонил голову к земле, словно обнаружил след, оставленный убийцей.

Пасшийся поблизости и бивший копытом об землю конь, завидев действия Бирна, от удивления разинул пасть, прекратил бить землю копытом и, привстав на задние ноги, замер памятником самому себе.

Из дверей расположенного футах в шестидесяти от места происшествия японского ресторанчика вышла тоненькая девушка с подносом и, мелкими шажками приблизившись к полицейским, бесцеремонно угостила их зеленым чаем.

Уилсон читал собравшейся толпе лекцию о приемах взлома дверей. Жильцы, несмотря на собачий холод, внимательно слушали лектора и обещали в следующий раз высадить дверь по всем правилам искусства.

Хопкинс решил отложить осмотр места происшествия минут на двадцать, пока газ не выветрится из квартиры.

Ребятам из «Скорой» надоело колдовать над телом Нордвестера, упорно не желавшего дышать, и они, как эстафетную палочку, передали его в умелые руки судебного эксперта.

Наконец подъехали газовщики, размотали длинные змееподобные шланги, врубили компрессор и, оглушая всю округу, принялись продувать помещения первого этажа и подвал. В квартиру Нордвестера лейтенант их не пустил.

Бирн пришел в себя и достал сигарету, но, поймав взгляд командира, быстро спрятал ее в карман. Хопкинс подождал, пока Уилсон допьет остывший чай, кивнул ему и Бирну и отправился в дом.

Осмотр места происшествия не занял много времени. Около кресла, в котором расстался с жизнью поэт, на старом, изъеденном молью, ковре лежал на боку граненый стакан, а возле него слегка подмоченный джином лист обычной писчей бумаги с двумя поперечными сгибами. Хопкинс аккуратно поднял его и прочитал отпечатанные на принтере три строчки. Он вспомнил свой первый визит к Джеку Блэку...

Спальня поэта выглядела скромной, как девушка. Двуспальная кровать темного дерева хорошо рифмовалась с трюмо и платяным шкафом. Порядку, царящему здесь, могла позавидовать любая дама. В ее оправдание следует сказать, что на трюмо поэта не было толпы разноцветных баночек, скляночек и тюбиков с красивыми именами.

Скромным казался и кабинет Нордвестера. Дешевый письменный стол у окна, продавленный диван без подушек у стены и примыкающий к нему торцом книжный шкаф, а точнее просто шкаф, приспособленный для хранения книг. В центре стола расположился тонкий экран, соединенный черным проводом со стоящим под столом корпусом компьютера с чемоданной ручкой сверху. Справа от экрана на небольшом деревянном помосте, как на троне, восседал пузатый принтер. Клавиатура пряталась на выдвижной полке под столешницей. На левой части стола громоздилась пирамида книг, на вершине которой красовался Новый Оксфордский словарь английского языка, а у подножия пирамиды сиротливо белел еще неиспользованный длинный почтовый конверт, придавленный блюдцем с крошками бисквита. Аккуратность поэта не распространялась на кабинет.

В правом углу стола стояла сошедшая с фламандского натюрморта большая фарфоровая тарелка для фруктов, но традиционные яблоки и виноград заменяли шариковые ручки, заточенные цветные карандаши, ластики, скрепки и прочяя канцелярская снедь.

Хопкинс напряг нейроны – он обладал фотографической памятью. Снимок кабинета поэта занял достойное место в его базе данных. Чтобы не терять время, лейтенант позвонил в компьютерный отдел: ему хотелось убедиться, что хокку отпечатано на принтере Нордвестера.

Уилсон и Бирн усердно, но столь же безуспешно, ползали по гостиной и кухне в поисках каких-либо следов и улик.

– Ничего, – коротко доложил Уилсон, когда лейтенант вернулся в гостиную.

Хопкинс убедился, что окна в кабинете, спальне, ванной и даже в туалете заперты изнутри и велел своим парням сматывать удочки.

– Шеф будет недоволен, – ни к кому конкретно не обращаясь, проворчал Хопкинс, спускаясь по лестнице.

Уилсон и Бирн дружно кивнули. Они редко соглашались друг с другом, но почти всегда – с Хопкинсом.

– Он еще не смирился с самоубийством Джека Блэка, – подал голос Бирн.

– Не будь я Патрик Уилсон, если и это не самоубийство, лейтенант.

– Кстати, Уилсон, останешься здесь, пока не опечатают квартиру.

* * *

Крис Смайлс, слушая доклад лейтенанта Хопкинса, восемь раз помянул всуе черта, три раза дьявола и два раза имя президента Соединенных Штатов. Он хотел послать Джима Хопкинса ко всем чертям, но передумал, сообразив, что тогда некому будет работать. В конце концов, лейтенант был ни в чем не виноват.

Судебная экспертиза установила, что смерть Нордвестера наступила в результате прекращения дыхания в связи с отравлением бытовым газом на фоне зашкаливающего уровня алкоголя в крови.

Хьюз из компьютерного отдела дал девяносто девять и девять десятых процента за то, что предсмертная записка не была отпечатана на принтере, покоящемся на столе поэта. Смайлс принял их и стал требовать еще одну десятую процента. Но ее Хьюз оставил себе на случай, вдруг дефекты картриджа появились уже после распечатки текста.

Странно. Сей факт вываливался из шеренги точно новобранец.

Если бы речь шла о статистике, подобным фактом бы просто пренебрегли. Пренебречь чем-либо старший инспектор отдела по особо серьезным преступлениям не имел права. Но что с этим новобранцем делать? Мало ли из каких соображений поэт отпечатал свою прощальную записку на чужом принтере. Ведь только его отпечатки пальцев имеются на ней. Может, у него есть литературные «рабы»? Может, он кому-то заказал хокку? Смайлс горько усмехнулся своим мыслям.

Нанести визит сестре покойного Смайлс решил сам. Хопкинс слишком молод для такого щекотливого дела.

Смайлса поразило семейное сходство поэта с сестрой: даже волосяной покров на верхней губе миссис Глории Гувер напоминал ухоженные редкие усики поэта. Беседа с ней вызвала у Смайлса противоречивые чувства: с одной стороны Глория Гувер, в девичестве Нордвестер, пыталась убедить инспектора, что ее брат не мог покончить с собой, не мог и все, не в его это привычках, а с другой стороны миссис Глория Гувер являлась главной наследницей своего холостого и бездетного брата, что почти автоматически делало ее первой подозреваемой, если предположить, что речь идет об убийстве. Инспектор с трудом удержался, чтобы не посвятить многословную сестру поэта в эти тонкости своего ремесла.

Наследство представляло собой небольшую квартирку в непрестижном районе Кэшвилла и все. Но для Глории Гувер, вдовы со стажем, посвятившей свою жизнь единственному сыну Бруно, изучавшему американскую литературу в Университете Кэшвилла, оно могло представлять безусловную ценность. Смайлс подумал и о Бруно Гувере. Молодой человек мог рассчитывать заполучить квартиру поэта. Более того, это могло быть его голубой мечтой!

Миссис Гувер отвергла любые предположения о наличии у Нордвестера врагов: более безобидного человека, чем ее брат не существовало. Он даже не писал эпиграмм.

Утешить Глорию инспектору было нечем: он принял решение поставить папку «Брайан Нордвестер» рядом с папкой «Джек Блэк».

Но Глория Гувер проявила характер и решила найти утешение у частного детектива, пожертвовав ради этого последними остатками своих сбережений. На следующий день она сидела в кабинете Оле Никольсена, то есть, в моем.

Оле Никольсен, еще молодой, высокий, статный, владел аккуратной кубинской бородкой и конторой по частному сыску. Он посещал парикмахера два-три раза в неделю, так как воображал, что манипуляции режущего предмета возле горла хорошо стимулируют его интуицию.

Брадобрей знал, что произнеси он хоть слово о погоде или открой рот без санкции Никольсена, он потерял бы клиента в ту же секунду. Он умел ценить постоянных клиентов и по воскресеньям ставил свечку богине Флоре, покровительнице всей растительности на Земле, по необразованности почитая ее, словно каноническую святую.

Глория Гувер по достоинству оценила светло-курчавую бороду Оле Никольсена, но не решилась отпустить комплимент по этому поводу. Хозяин кабинета был похож на киноактера, исполняющего роль частного детектива, но позабывшего прихватить неизменные аксессуары: никаких зонтиков, скрипок, курительных трубок, необъятных животов... Глория безуспешно пыталась вспомнить имя этого артиста.

Никольсен позволил миссис Гувер выговориться и пообещал взяться за ее дело, хотя все свидетельствует о самоубийстве ее брата. Шансов было мало, но беседа с таким джентльменом, как Оле Никольсен, позволила Глории Гувер покинуть контору частного детектива окрыленной.

Оле Никольсен поддерживал тесные отношения с Крисом Смайлсом, старшим инспектором полиции. Это не было дружбой двух людей с близкими взглядами. Скорее их отношения походили на деловые, хотя и абсолютно доверительные. Инспектор Смайлс щедро делился с Никольсеном информацией, зато имел возможность просить его о некоторых услугах, ведь действия полиции порой сильно ограничены. Хоть и не всегда законно, они помогали друг другу, но эта взаимопомощь всегда шла на благо общества.

Так что Генриэтта, секретарша Никольсена, еще до окончания рабочего дня положила шефу на стол копии всех документов по делу Брайана Нордвестера. Детектив пробежал глазами бумаги, вздохнул и позвал Генриэтту. Он любил обсуждать с ней дела, и это сильно льстило ее самолюбию.

– Генриэтта, две порции горячего шоколада и побольше кремовых трубочек!

У Никольсена было две слабости: женщины и пирожные. Но на женщин у него никогда не хватало времени. На Генриэтте лежало табу: служебный роман исключался, как оксюморон. К тому же, ее длинный нос и налезающие друг на друга зубы способствовали воздержанности Оле. Улыбка секретарши била Никольсена мелкой дрожью. Он отыгрывался на пирожных.

Генриэтта давилась шоколадом. Она любила босса, а не шоколад. От пирожных она отказалась: никакая, даже самая пылкая страсть, не смогла бы заставить ее нарушить диету.

Никольсен знал о чувствах секретарши и потому обращался с ней нарочито грубо. Он ввел ее в курс дела и велел подумать.

– Насколько я понимаю, речь идет о проблеме запертой комнаты, – подумав, сказала Генриэтта и обдала босса томным взглядом. Она с детства «глотала» все детективное чтиво, попадавшееся под руку. – Это началось на улице Морг...

– Насколько я понимаю, речь идет о самоубийстве, – перебил ее Никольсен, – но нашей клиентке хотелось бы думать, что это убийство. Тогда можно будет наказать убийцу.

– Так давайте предположим, что это убийство.

– И что?

– Когда речь идет о запертой комнате, главное понять, как было совершено преступление. В литературе описано несколько способов...

– Не увлекайся, Генриэтта. При чем тут литература? Впрочем, речь идет о поэте...

– Мы знаем, что Нордвестер был убит бытовым газом.

– Допустим. Но вопрос, как убийце удалось включить газ и выйти из квартиры?

– Запросто, босс, – в глазах Генриэтты что-то засверкало, заблестело и заиграло, – ведь смерть от отравления газом не наступает мгновенно. Нордвестер мог выпустить убийцу из квартиры, запереть дверь, усесться в кресло и умереть.

– Ты помнишь, что поэт был в стельку пьян?

– У него было время напиться и после ухода гостя.

– Хорошо, но неужели он не почувствовал запаха газа?

– Есть болезни, при которых у человека постоянно заложен нос и он не ощущает запахов. Гайморит, например.

– Неплохо, Генри, неплохо... Ну-ка соедини меня с Глорией Гувер.

Генриэтта обожала, когда босс сокращал ее имя. Она считала это очень сексуальным. Если бы он назвал ее Ге, она бросилась бы ему на шею и задушила в объятиях.

Миссис Гувер заверила Никольсена, что кроме радикулита, ее брат ничем не страдал. Правда, был страшным мерзляком и обогревался газом. Ей не удалось убедить его, что электричество дешевле. На пятидесятилетие она подарила ему электрообогреватель, но «невыносимый Брайан» спрятал его в кладовку.

– Твоя версия красива, но не годится, Генри. Что еще?

– Я бы не была столь категоричной, босс, но ваше дело... К ручкам регуляторов можно было привязать ниточки, а концы их вывести под дверью или через замочную скважину.

– Ты уже фантазируешь, Генри!

– Этот способ описан в литературе: орудие убийства находится внутри запертой комнаты, а убийца снаружи. Он дергает за ниточки, ручки поворачиваются, газ начинает поступать, а ниточки вытягиваются наружу...

– Ну еще с одной конфоркой, могу представить, но включены были все четыре! К тому же существуют регуляторы полусферической формы, на них никакие ниточки не сработают!

– Мне кажется, мистер Никольсен, что нам следует побывать на месте... преступления!

– Позвони Смайлсу и договорись. Чем раньше, тем лучше.

* * *

– Холодно, сэр, – приветствовал Никольсена уже поджидавший его Бирн. На Генриэтту он даже не взглянул, но той от этого было ни холодно ни жарко.

Дыру в двери заколотили досками; лестничная площадка все еще была усыпана щепками.

Осматривать в квартире было нечего.

– Нордвестер сидел в этом кресле. – Бирн указал рукой, хотя в зале находилось лишь одно кресло. – А около него лежала предсмертная записка.

Но Никольсена больше интересовала газовая плита, возле которой уже крутилась Генриэтта.

– Вы были правы, босс. За эти финтифлюшки ничего толком не зацепишь!

Никольсен застыл на месте, уставившись в плиту.

Генриэтта выдержала паузу и помахала над плитой ладошкой.

– Знаешь, Ге... – детектив осекся. Он никогда не узнает, как близко был от гибели в эту секунду. Его спасло присутствие Бирна. Генриэтта шумно задышала. – Кажется... – Никольсен вновь не договорил и направился к выходу. Секретарша засеменила следом.

Не обращая внимания на кустарник с сухими потемневшими листьями, пачкающий его пальто и брюки, Никольсен обошел угол дома. Задрав голову, он отыскал кухонное окно, возле которого стояла плита. Из отверстия рядом с окном выходил наружу тонкий резиновый шланг, по которому газ поступал в квартиру. Он был закрашен под цвет дома и несколько раз перехвачен крепежными воротиками. Рядом тянулся шланг с третьего этажа, а ниже к ним присоединялся точно такой же шланг из квартиры первого этажа. На земле стояли три пары газовых баллонов.

Никольсен, взглянул на них, улыбнулся своим мыслям, кивнул ничего не понимавшей Генриэтте и направился в сторону своей «мазды».

Генриэтта пригубила горячий шоколад и ждала объяснений.

– Понимаешь, Генри... Эта плита так похожа на ту, что была у нас, когда мы жили в Сан-Диего... Мне было тогда лет двенадцать. Мы с мамой и бабушкой занимали квартиру на втором этаже в небольшом четырехквартирном доме. В соседней квартире жил бандит, по крайней мере мне он казался мафиози: огромная туша с втянутой в плечи головой... Я боялся его. Как-то раз у нас кончился газ. Мама очень удивилась: она переключила баллон лишь неделю назад. Она послала меня вниз посмотреть, что с баллоном. Может, кто перекрыл вентиль.

Я спустился и по маркировке установил, что это не наш баллон. А наш переехал к соседу. Не долго думая, я в поте лица вернул наш баллон на место, а пустой откатил к соседу.

Поднявшись наверх, я рассказал обо всем маме. Но через два часа газ опять кончился. Сосед снова укатил наш баллон, но на этот раз примотал его к трубе цепью и повесил замок.

Я предложил пожаловаться в полицию, но мама с бабушкой и слышать ничего такого не хотели: нам тут еще жить. Черт с ним, с этим баллоном, в конце концов, дело ломаного цента не стоит.

Ночью мне не спалось, и я стал придумывать способ мести. Идея оказалась простой. Надо перекрыть вентиль в соседском баллоне. Когда потребуется газ, ему придется спуститься вниз и отомкнуть вентиль. Я же должен неусыпно следить за баллоном из укрытия. Когда сосед вернется домой, то он скорее всего включит газ. Я собирался подождать на всякий случай минуты три, затем снова перекрыть вентиль, подождать секунд двадцать, пока догорит газ и огонь в конфорке погаснет, а затем снова открыть вентиль!

Эта идея мне очень понравилась, и я несколько дней носился с нею. Но потом я вовремя понял, что это может привести к взрыву, который разнесет весь дом. А это уже не входило в мои планы. А затем сосед куда-то исчез – я надеялся, что угодил в тюрьму.

– Это гениально, босс! И просто, как все гениальное! Но... какое это имеет отношение к нашему случаю?

– Сестра Нордвестера сказала, что он обогревался газом. Он зажег четыре конфорки и решил заодно погреться изнутри, для чего ему служил джин. Убийца, если он знал о привычках поэта, мог в нужный момент проделать несложные манипуляции с вентилем...

– Браво, босс! Пожалуй, ничего другого не могло и быть. Но кто сделал это?

– Тот, кто знал его привычки.

– А кто... Глория Гувер? Ее сын?

– Это возможно. Но я бы не стал относить к подозреваемым Глорию.

– Конечно, ее никто сюда не гнал. Бруно? Может, стоит навестить Глорию и поговорить с ее сыном?

– А может пусть Смайлс допрашивает его? У нас нет права.

– Мы поговорим, ну а если потребуется...

– Уговорила, Генри. Позвони Глории.

Бруно оказался дома. Оказывается, узнав от матери о визите детектива, он решил пропустить лекции.

– Скажите, Бруно, где Вы были в тот вечер, когда скончался ваш дядюшка?

– О, вы подозреваете меня! – жгучий брюнет с серьгой в ухе и наглыми глазками, на взгляд Никольсена, никак не походил на студента университета. – Конечно, я должен был догадаться! Я впервые имею дело с сыщиком, может мне стоит пригласить адвоката?

– Я частный детектив, и вы можете просто не отвечать на мои вопросы. Так что, беспокоить адвоката нет нужды. Но он вам действительно может пригодиться, если откажетесь отвечать. Я вам гарантирую повестку из полиции.

– Убедили. Это случилось в пятницу, я был дома и смотрел баскетбол. К сожалению, эти ребята были так увлечены игрой, что едва ли смогут подтвердить мои слова.

– Ваша мать тоже была дома?

– Да, но ее слово не имеет значения, ведь я ее сын, не так ли?

– Как вам сказать... Возможно.

– Так что у меня слабое алиби, кажется, так это называется?

– Возможно... Скажите, Бруно, вы часто навещали своего дядю?

– Нет, но раз в неделю он обедал у нас.

– А когда вы были у него последний раз?

– Примерно месяц назад. Ему срочно потребовалась какая-то книга, и мама попросила отнести ее. После занятий я заскочил к нему.

– Он читал лекции в университете. Может, кто-то из студентов посещал его?

– Я не знаю, не думаю... Кстати, последний раз, когда я ходил к дяде, со мной увязался Томас.

– Это кто еще?

– Томас Макграф. Он учился с нами на первом курсе, а потом... заболел. Точно не знаю, но ребята болтали о шизофрении. Я встретил его по дороге, и он от нечего делать увязался со мной.

– Я бы хотел поговорить с ним. У вас есть его телефон?

– Нет, но я могу отвести вас к нему. Он живет неподалеку.

Томас оказался дома и при виде Никольсена побежал в спальню переодевать пижаму. Когда он появился в зале, Никольсена чуть не вывернуло наизнанку: Томас облился с головы до ног каким-то жутким лосьоном, произведенным из выделений скунса. Детектива спас Бруно, по-хозяйски распахнув окно.

– Томас, будьте любезны, расскажите о своем посещении Брайана Нордвестера.

– Я никогда не был у него.

– Но ваш друг утверждает, что месяц назад он был у него вместе с вами.

– А, конечно. Но мы пробыли у него ровно две минуты. Дядя Бруно был хорошо под градусом. Бруно вручил ему какой-то сверток, и мы сразу ушли.

– Скажите, Нордвестер был очень тепло одет?

Томас замялся. Вопрос смутил его.

– Не помню. Кажется, на нем был халат. А что?

– А вы что скажете, Бруно?

– Я уже не помню в чем был дядя, но было не очень холодно, ведь дядя уже включил плиту. Так он поступал каждый вечер.

– А вы, Томас, обратили внимание на плиту?

– Нет. Не помню.

– Скажите, Томас, как вы думаете, кто бы мог убить Нордвестера?

– Убить? Но я читал, что это самоубийство!

– Скорее всего, да. Но если предположить...

– Я знаю! – Глаза Томаса вдруг сделались огромными и совершенно безумными, и Никольсен пожалел, что связался с ним.

– Успокойся, Томас, – как можно спокойнее сказал Бруно.

– Я знаю! Зайдите на форум филологического факультета Университета. Там многие угрожали ему. Я думаю, что они могли... – Он задыхался, и Бруно принес ему стакан воды.

Когда Томас пришел в себя, Никольсен уточнил, что речь идет об Интернете, и покинул Томаса, оставив его на попечение Бруно.

– Хотите, босс, я займусь Интернетом? – возбудилась Генриэтта, получив в качестве десерта к горячему шоколаду отчет Никольсена.

– Хочу.

Ради Никольсена Генриэтта отважилась бы на любые подвиги, так что просидеть ночь в Интернете для нее было сущим пустяком. Никольсен откровенно эксплуатировал чувства секретарши.

К своему великому ужасу она обнаружила десятки жаждущих крови Брайана Нордвестера, которым, видите ли, не нравятся стихи поэта, не нравится его галстук, не нравятся усики... Генриэтте тоже не нравились стихи Нордвестера, но она поступала как и большинство законопослушных граждан и: просто не читала их. Как известно, посетители форумов в Интернете, пользуясь анонимностью, не стесняются в высказываниях, но все это не более, чем болтовня. Помимо факультетского форума Генриэтта побывала на форуме сайта любителей творчества Нордвестера. Та же картина даже там. Искать убийцу среди толпы мелющих языком болтунов? Тут и десяток Никольсенов не управятся!

Генриэтте нравился Дерек Вулф. Ведь он воспевал неразделенную любовь... Девушка отправилась на форум поклонников Вулфа. А там... Эти козлы просто достали...

В удар кулаком по столу Генриэтта вложила всю свою злость. Его приняла на себя ни в чем неповинная мышь, развалившись на кучу осколков. Кровь выступила из порезов. Генриэтта сунула руку под кран на кухне. Поток холодной воды не только остановил кровотечение, но и утихомирил не в меру разбушевавшуюся девушку.

Генриэтта заменила мышку. Еще раз, уже более хладнокровно перечитав проклятия, адресованные Дереку Вулфу, она зарегистрировалась под вымышленным именем на факультетском форуме и поместила пост: «Награда тому, кто подскажет лучший способ изничтожить эту мразь по имени Дерек Вулф!»

Довольная собой, Генриэтта отправилась спать.

На следующий день, наблюдая воспаленными глазами, как босс поглощает пирожные, она рассказала ему о результатах своих ночных изысканий, не забыв упомянуть об обещанной ею награде.

Никольсен сидел, словно проглотил пять эклеров подряд.

– Зачем ты это сделала, Генриэтта?

– Я подумала: а вдруг откликнется убийца Нордвестера. Ведь если кто предложит придуманный вами способ убийства, он и есть тот, кто нам нужен.

– Хммм... Любопытно, Генри... Ты серьезно полагаешь, что убийца клюнет на такую приманку? Ни один нормальный человек не попадется в такую ловушку!

– Вот именно, босс, вот именно! Неужели вы полагаете, что убивший Нордвестера нормален? К сожалению, сумасшедших в Интернете слишком много.

– Ну и ты уже проверила свою мышеловку?

– Нет, я проспала на работу. Сейчас взгляну.

Через пару минут Генриэтта трубным голосом возвестила о своей удаче. Некий Хоббит Второй обещал верный способ, при этом все будет выглядеть как самоубийство. Он хочет пять тысяч баксов и просит адрес электронной почты для дальнейших переговоров. Никольсен проглотил еще пять эклеров.

– Серьезный парень, – выдавил из себя сыщик, придя в себя. – Но так быстро! Я просто потрясен! Если это он, я дам тебе двухнедельный отпуск за счет фирмы в Панаме или Коста-Рике, или ты предпочитаешь наличными?

– Вы очень щедры, босс, но этот хоббит еще на свободе. Давайте лучше обсудим, как мы его зацапаем.

– Ну это уже дело полиции.

– Конечно, но лишь в самом финале и по нашей прямой наводке.

– Мне кажется, Генри, что у тебя уже созрел план.

– Да, босс.

– Я приготовлю тебе горячий шоколад.

– Нет! Но я не откажусь от чашечки чая из ваших рук, – странным голосом заявила Генриэтта.

План Генриэтты состоял в следующем: она доводит дело до свидания с хоббитом в каком-нибудь ресторане по его усмотрению, на которое отправляется без всякого прикрытия (чтобы все было естественно, да и нужды в нем нет), заказав еду, отлучается в дамскую комнату, демонстративно оставив на столе мобильник и поручив хоббиту сторожить сумочку. Разумеется, у нее припасен еще один телефон, по которому она сообщает о месте пребывания. В ресторан прибывают переодетые полицейские. Если в процессе переговоров с хоббитом выяснится, что это он, Генриэтта снова отправляется в туалет, а в это время хоббита арестовывают. Если это не он, то полицейские прекрасно проведут вечер в ресторане.

Никольсен одобрил план Генриэтты, внеся лишь одну поправку: отойдя от столика на три шага она должна вернуться и все-таки прихватить сумочку с собой. Ведь в ней косметичка... и пять тысяч баксов. Кстати, обязательно надо поторговаться!

Итак, Генриэтта, выторговав лишь полтыщи, договорилась о свидании с Хоббитом Вторым, а Никольсен договорился с инспектором Смайлсом. Все шло как по маслу. Но...

Хоббит не пришел на свидание. Генриэтта прождала его полтора часа и замерзла так, что проглотила бы даже несколько чашек горячего шоколада, даже с пирожными. Вечером она отправила хоббиту гневное письмо, но ответа не последовало.

Утром Генриэтта пришла на работу в пасмурном настроении, опоздав на час. Чтобы отдалить встречу с боссом, она отправилась на работу пешком. К своему удивлению она обнаружила Никольсена сияющим как медный унитаз.

– Вы выиграли десяток миллионов в лотерею?

– Нет.

– Получили огромное наследство?

– Нет.

– Наверное, Николь Кидман согласилась выйти за вас!?

Никольсен расхохотался.

– Нет, Генри, все проще. Я разоблачил убийцу!

– То есть?..

– Томас Макграф арестован и во всем признался.

– Мммм... Так вот почему хоббит не пришел на свидание...

– Наоборот. Он арестован, потому что хоббит не пришел на свидание.

– Вы меня запутали, босс. Окончательно.

– Хоббит так быстро отреагировал на твой пост, что мне показалось, что он ожидал его. Объявись он через неделю, мне бы не пришло в голову даже думать на эту тему. Но кто мог ожидать подобный пост? Лишь тот, кто подсказал нам идею поискать в Интернете. Он хотел отправить нас по ложному пути и следил, насколько он в этом преуспел. Когда ты вчера позвонила и сообщила мне, что хоббит оказался невоспитанным и заставил даму прождать полтора часа на холоде, у меня не осталось сомнений. С инспектором мы договорились еще раньше, так как я предвидел, что хоббит не придет. Его арестовали вчера вечером, а сегодня утром, когда Смайлс заявил ему, что полиции известно все и начал потихоньку рассказывать о том, как он это сделал, Томас стал вопить, что этого не может быть, полиция просто не могла об этом догадаться. Он потратил целый месяц, чтобы придумать, как это сделать. Перерыл кучу книг, не вылезал из университетской библиотеки. В конце концов, он нашел подсказку у... Джона Диксона Карра! Тот, рассуждая о проблеме запертой комнаты, писал о некоем гипотетическом газе, вызывающем у жертвы приступ безумия, при котором она крушит все вокруг себя и кончает самоубийством. Слово «газ» оказалось ключевым...

– Да-да. Я читала. Это называется «Лекция о запертой комнате».

– Ты просто ходячая энциклопедия, Генри! Бедный Томас, он зря целый месяц дышал библиотечной пылью – он мог просто обратиться к тебе! Побывав у Нордвестера дома, он ухватил главное: поэт обогревается газом и пьет как сапожник…

– Босс, а зачем он его убил?

– Он не мог не убить.

– Вы сегодня очень-очень загадочный, мистер Никольсен!

– Ну он же ненормальный и не любил стихов Нордвестера!

– Просто психопат. Знаете, что я думаю? Не говорите никому, что вы изобрели этот метод убийства еще двадцать лет назад! Пусть думает, что это его патент! Может ему от этого будет легче.

– И что это ты так сегодня печешься об убийцах?

– И еще, босс. Проверьте принтер Томаса. Я уверена, что он отпечатал хокку на нем, а накануне убийства положил в конверте в почтовый ящик поэта. Если это так, то полиция легко могла обойтись без наших услуг...

– Надеюсь, ты не хочешь поссорить меня с инспектором Смайлсом?

* * *

Здесь я должна сделать маленькое пояснение. Я сочла нужным изменить в рассказе имена Блэка Джека и Дерека Вулфа и, разумеется, в нем не было никаких упоминаний о Брайане Нордвестере. Но здесь, приводя рассказ в описании этой грустной истории, я вернула поэтам их истинные имена. Это сделано с единственной целью: не запутать читателя.

Во время чтения я внимательно наблюдала за выражением лица Макса, изредка бросая в его сторону изучающие взгляды. Но Максимилиан – крутой профессионал: он ничем не выдал свое отношение к рассказу. Он опорожнил полуторалитровую бутылку пепси с таким постным выражением лица, будто заслушал вердикт судьи, в содержании которого не сомневался.

Я еле выдержала паузу, но все-таки вынуждена была спросить:

– И как тебе?

И только тогда Макс оживился.

– Ты гений!

– Это само собой, Макс. Я спросила про рассказ.

– А рассказ – гениальный!

– Макс, если бы ты сказал, что я – так себе, а рассказ гениальный, я бы, может, еще и поверила... А так... Мне действительно нужно знать твое мнение.

– Ну хорошо, хорошо... Ты собираешься ознакомить с рассказом и Генри с Майлсом?

– Само собой разумеется.

– Ты полагаешь, что им понравится, как ты их тут изобразила?

– У Генри превосходное чувство юмора, я бы сказала даже, чувство моего юмора. За него я спокойна.

– Не скажи, Николь! Редкому мужчине понравится, когда его превращают в женщину. Я не говорю об извращенцах.

– Всего лишь в женщину, Макс. Не в крокодила же... – с нежностью в голосе произнесла я, опасаясь, что дело кончится ссорой.

– А что ты сделала из инспектора Майлса? – не унимался Макс.

– Ничего плохого я о Смайлсе не написала. Он вообще похож на Майлса не более, чем один инспектор полиции похож на другого. Если он будет против, я назову его как-нибудь иначе и дело с концом. Забудь на секундочку, что ты адвокат. Они защитят себя сами. Лучше выскажи свое мнение о рассказе, – приперла я к стенке Макса, сделав ударение на слове «свое».

– А эта идея с плитой? С тобой на самом деле произошло нечто подобное?

– Да. Я действительно придумала это при схожих обстоятельствах.

– Николь, ты и вправду хочешь иметь собственное дело, заниматься частным сыском? А ты знаешь, что для этого нужна лицензия?

– Черт возьми, Макс, это очень интересная тема, но давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз!

Я знала, что Максимилиан недружен с чертом, и его упоминание действовало безотказно как английская соль.

– Очень хороший рассказ, – скороговоркой выпалил Макс, почувствовав, что я способна расторгнуть помолвку, – но, если ты позволишь, несколько замечаний.

– Сделай одолжение!

– У меня впечатление, что чего-то не хватает в конце. Он как бы не закончен.

– Почему? Совершено преступление. Преступник разоблачен и арестован. Что еще надо?

– Не знаю, ты же у нас писатель. А у меня впечатление читателя.

– Хммм. Я подумаю, может, вставлю в конце еще пару предложений. Но я слышала, что сейчас в моде открытый конец, то есть, понимай, как хочешь.

– И все-таки, Николь, подумай, – не отставал Макс.

– Хорошо. Я закончу так: «В ладони полицейского зашебуршилась белая крыса с ярко-розовыми глазками».

Макса как ветром сдуло со стула. Он принялся метаться по номеру.

– Что случилось, Макс? Ты боишься крыс?

– Я с тобой говорю серьезно, а ты...

– Ну Макс... Я всего лишь процитировала последнюю фразу рассказа «Долгий путь домой». – Я взяла в руки сборник рассказов Брэдбери, прихваченный в путешествие благодаря своему карманному формату. – Вот, полюбуйся! – Я раскрыла книжку в нужном месте и протянула Максу. Он осторожно взял ее в руки. Она не превратилась в белую крысу с ярко-розовыми глазками.

Макс заглянул в книгу и, успокоенный классиком, плюхнулся на стул.

– Ладно, оставь как есть, – смилостивился мой жених. – Из двух зол выбирают меньшее. Пойдем дальше. У тебя там перепутаны лица.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не очень понял, от чьего лица ведется повествование. От автора или от Никольсена? Ты вроде как пишешь от первого лица, а потом вдруг говоришь, что кабинет Никольсена на самом деле твой.

– Ну да, я просто хотела таким способом сообщить читателю, что Никольсен – это я.

– Но это запутывает.

– Макс, это же не постановление суда, а художественный текст...

– Это не освобождает тебя...

– От ответственности! – успела вставить я.

– От соблюдения определенных законов повествования, – невозмутимо завершил фразу привыкший к помехам и шуму в зале Макс.

Я снова взяла в руки книжку, порылась в ней немного и ткнула пальцем. Но Макс поверил мне на слово.

– Quod licet Jovi non licet bovi...

– Твой довод принят, Макс, я подумаю. Что-нибудь еще?

Макс достал из кармана расческу и принялся водить ею по краю стола. Пытка какофонией.

– Прекрати, Макс!

Он как ни в чем не бывало спрятал расческу в карман, и я сразу подобрела.

– Расследование у тебя какое-то банальное...

Теперь пришла моя очередь вскочить, но я вовремя спохватилась.

– Другим оно и не может быть, Макс. Есть определенный набор действий, которые сыщик должен произвести. Иногда ему хватает нескольких из них, чтобы сработала его интуиция. Конечно, Шерлок Холмс мог ограничиться только логическими рассуждениями, но что я тебе рассказываю! Ты не хуже меня знаешь, что это не имеет никакого отношения к реальности. Если хочешь знать, то оригинальным должно быть преступление, точнее загадка, ведь настоящий детектив может обойтись и без него.

Макс плеснул пепси в мой стакан и примирительно сказал:

– Да, преступление у тебя и впрямь оригинальное.

– Сама придумала!

– А что там лошадь делает?

– Какая лошадь?

– Ну, конь.

– Пасется. А что?

– Откуда конь в городе?

– Ну, Макс... Бедный квартал, окраина города, пустыри, куры, козы... Почему не быть и коню? Ты уже придираешься.

* * *

Я сдержала слово и обдумала замечания Макса, но решила оставить все как есть – пусть поработает редактор. Правда, кое-какие мелочи я исправила. Так на смену опилкам пришли щепки, а защелка шпингалета превратилась в шпингалет. В этом я с удовольствием уступила Максу.

Попрощаться с Парижем не удалось: весь день лил сильный дождь, не позволив нам высунуть нос на улицу. Казалось, Париж оплакивает наш отъезд, и мы пообещали, что расстанемся не надолго.

На следующий день выглянуло солнце, и мы с удовольствием любовались утренним городом сквозь боковые окна такси, уносящего нас в аэропорт.

Мне досталось место возле иллюминатора, и я смогла с высоты птичьего полета бросить прощальный взгляд на Париж. Вот тогда-то в моей голове и зазвучал саксофон, и из самых глубин детства вырвался на свободу баритон Мэтью Паркера: «Все начинается в Париже...».

Что начинается?

Что за вопрос? Конечно, начинается новая жизнь, ведь я согласилась выйти за Макса! Но, как выяснилось далее, блистательный Мэтью Паркер имел в виду кое-что иное. Но не будем забегать вперед!

* * *

Генри выглядел хорошо отдохнувшим и даже загоревшим. Я хотела сделать ему комплимент, но в последний момент решила, что это окажется бестактным с моей стороны – ведь он не может ответить мне тем же!

Нас ждало радостное известие: одна весьма серьезная фирма остановила свой выбор на нас. Осталось согласовать детали, подписать договор и крупный проект обеспечит нас работой на пару лет. Более того, Генри придется расширить штат, приняв на работу двух-трех программистов и, конечно же, давно вожделенную мною секретаршу. Мы, наконец, сможем с уверенностью смотреть в будущее!

Я красочно описала Генри свою поездку в Париж. Он поздравил меня с помолвкой, заявив, что давно ожидал этого сообщения! Мне не захотелось вдаваться в подробности сделанного мне предложения и, чтобы отвлечь Генри, я похвасталась написанным рассказом.

– Так почитайте же, все равно после отпуска ничем не хочется заниматься. – От нетерпения Генри замотал головой.

– Но вы должны дать мне слово, что не обидитесь.

– Что? Я уже обиделся! С каких это пор вы делаете мне подобные предупреждения?

– Я делаю это первый раз, Генри, а почему – вы поймете по ходу чтения.

– Ладно, обещаю. Только приготовьте мне кофе и побольше корицы, пожалуйста!

Себе я тоже бухнула корицы от души.

Сделав глоток, я приступила к чтению. Генри хохотал, услышав имена частного детектива и его секретарши. Мой расчет на его чувство юмора полностью оправдался.

– Вы закончили? – поинтересовался Генри, когда я умолкла. – Как-то все резко оборвалось.

Меня смутило единство Генри и Макса в этом вопросе.

– Вот и Макс мне об этом говорил... Может, я что и придумаю.

– Конечно, придумаете! У вас это всегда неплохо получалось! Еще меня смущает мотив этого Макграфа. Все-таки решиться убить человека не так уж просто. Даже для душевнобольного.

– Несомненно, Генри. Но посмотрите статистику. Сколько убийств происходит только потому, что люди, например, не поделили парковку. Уж на что глупая причина, а убийцы вполне вменяемые люди. А сколько вообще беспричинных убийств? Кому-то захотелось пострелять, он выходит на улицу и открывает огонь по случайным прохожим! Не проходит недели без подобного случая. Так что ж удивляться, если какой-то шизофреник во время обострения болезни решил разделаться с поэтом, стихи которого не любил. Конечно, это кажется бредом нормальному человеку, но реальность именно такова!

– Пожалуй, мне придется согласиться с вами, Николь. Тем более, что наблюдается тенденция к увеличению подобных преступлений. Куда мы катимся? Может все наше общество психически ненормально?

– Возможно, а причинами тому пропаганда насилия в кино и по телевидению, увеличивающаяся пропасть между бедными и богатыми, неправильно выбранные жизненные ценности и приоритеты, – разоткровенничалась я.

– Вы рассуждаете в точности как Джек Томпсон.

– Так он же прав! Я видеоигры запретила бы вообще. От них вреда куда больше, чем пользы!

– Что-то мы с вами увлеклись философией, мистер Никольсен, и совсем забыли про нашего барашка. А рассказ мне понравился. Но я надеюсь, что вы не покинете меня? Впрочем, место вашей секретарши мне обеспечено!

– Да, Генриэтта, то есть, нет. Конечно, я вас не брошу. Ну, разве что на короткий срок...

– Как? Уже? – Генри так завращал головой, что я испугалась.

– Да нет, это я просто так сказала... – успокоила я его. – Но, надеюсь, когда-нибудь...

– Ффууу... Мне полегчало. Обязательно согласуйте со мной!

– Не забывайте, Генри, что я собираюсь замуж за адвоката.

– Черт! Хорошо, что вы напомнили, а то я уже подыскивал статью для вашего увольнения...

Мы посмеялись, а затем Генри спросил:

– А что вы собираетесь сделать с рассказом?

– Еще не думала, но, наверное, отправлю в «Калейдоскоп» – они ведь уже опубликовали несколько моих рассказов.

– Конечно, они вас уже знают, так что процесс пойдет быстрее.

– Мне еще надо показать рассказ инспектору Майлсу.

– Вы считаете это необходимым? Во-первых, вы используете другое имя, все-таки Крис Смайлс это не Кристофер Майлс. Во-вторых, вы не пишете о нем ничего плохого, Крис Смайлс вполне положительный герой. В-третьих, инспектор Майлс прочтет ваш рассказ не ранее как выйдет на пенсию. И вообще, если вы полагаете, что рассказ может не понравиться Майлсу, то просто дайте инспектору другое имя!

– Пожалуй, я так и поступлю, – согласилась я, но последующие напряженные суетливые будни заставили меня забыть об этом.

* * *

Рассказом я распорядилась иначе. «Калейдоскоп» никуда не убежит. Журнал «Теннесси» выглядел куда респектабельнее, да и гонорары повыше. Я собиралась штурмовать новые рубежи и покорять заснеженные вершины! Я не собиралась останавливаться на достигнутом и почивать на лаврах.

Ответ из «Теннесси» пришел через час. Вежливый, стандартный, даже, возможно, автоматический. Они подтвердили получение моего электронного письма и просили набраться терпения.

Первую неделю ожидания я проверяла свой почтовый ящик по нескольку раз в час, хотя прекрасно понимала, что раньше, чем через несколько недель, рассчитывать не на что.

Генри подписал договор с фирмой «Маттел» и загрузил меня работой так, что спустя три недели я забыла про свой рассказ вообще. Звонок из редакции «Теннесси» застал меня врасплох.

Сладкоголосая сирена убедилась, что имеет дело со мной, и торжественно сообщила:

– Мисс Федона, ваш рассказ принят и выйдет в ближайшем номере!

– Вы говорите про «Серийное самоубийство»? – растерялась я.

– Конечно, разве вы посылали нам что-нибудь еще?

– Нет.

– А знаете, кого вам надо благодарить?

– Вас? – Почему чушь всегда лезет в голову первой?

– Ну что вы... При чем тут я? Барри Экдаха!

– Барри Экдаха? Автора «Тихого убийства» и «Убий дальнего своего»? Но...

– Да-да, и еще нескольких замечательных рассказов, напечатанных нашим журналом. Мы отправили ему ваш рассказ на экспертизу и, я скажу вам по секрету, еще никогда не получали такого отзыва. Экдах назвал ваш рассказ маленьким шедевром и рекомендовал дать в печать как можно скорее.

– Мистер Экдах сильно преувеличивает... – с трудом выдавила я. Меня бросило в жар, и я покрылась краской. Хорошо, что Генри, внимательно слушавший наш разговор, не мог этого видеть. В чашке оставался уже остывший недопитый кофе. Двумя глотками я опустошила ее.

– Конечно, он внес с десяток мелких правок, против которых, надеюсь, вы не станете возражать. Они действительно мелкие. И нам бы не хотелось задерживать публикацию вашего рассказа.

Я предпочитаю править текст сама, но авторитет Барри Экдаха, нежелание ставить палки в колеса редакции и моя занятость на работе не оставили мне выбора.

– Да, я согласна...

– И еще, – решила прикончить меня сирена. – Но только не выдавайте меня! Главред проверяет возможность увеличить ваш гонорар в полтора раза, если вы подпишете договор на еще двенадцать рассказов. Алло, вы со мной?

– Да, я вам очень благодарна за звонок. Я бы хотела... Мне бы хотелось поблагодарить мистера Экдаха лично.

– Это не положено, но, думаю, что в вашем случае мы можем сделать исключение. Запишите телефон Барри Экдаха.

По моим фразам Генри без труда собрал пазл, но ему хотелось знать и детали. С трудом сдерживая себя, чтобы не захлебнуться от радости, я пересказала ему мнение Барри Экдаха о моем рассказе.

– Если бы эту оценку дал кто-нибудь другой, а не Барри Экдах, я бы не поверил. Китти прочитала все его рассказы и была в восторге. А моя жена знает в этом толк. Один рассказ она прочитала мне вслух. Преступник случайно обнаруживает труп и начинает фабриковать улики против своего знакомого, которому он хочет насолить.

– Да, я читала. «Утерянный труп» называется. Великолепный рассказ. Мне очень понравилась идея.

– Так что, если Экдах сказал, что ваш рассказ – маленький шедевр, то похвала эта – большая.

– О, не сомневаюсь. Если мне удастся набраться наглости, я позвоню ему и попытаюсь встретиться и поблагодарить лично.

– Я думаю, ему будет приятно.

– Вы правда так считаете? Я немного стесняюсь.

– Вы позволите ему сыграть роль мэтра и покровителя. Это повысит его самооценку лучше любых гонораров. Тем более, вы ему действительно очень обязаны.

– Хорошо, Генри. Надеюсь под этим соусом один раз уйти с работы вовремя...

– Начинается... Шучу-шучу. Ладно, но только один раз.

* * *

– Усаживайтесь в это кресло, здесь вам будет удобно, – пообещал Барри Экдах.

У него не нашлось времени принять мое приглашение пообедать в ресторане, но он пригласил меня на ленч к себе домой.

Он занимал просторную квартиру в респектабельной части города. На стене в гостиной висели две картины, выполненные в импрессионистской манере.

– Это копии картин Клода Моне, которыми владели мои предки, но, к сожалению, мой дед вынужден был их продать в годы Великой Депрессии, – с гордостью объяснил Экдах, проследив за моим взглядом. – Сами знаете, какие были времена. Увы, мне не под силу выкупить оригиналы, но копии я смог себе позволить.

Не верилось, что этому подтянутому мужчине в модных очках и безукоризненно сидящем деловом костюме под шестьдесят. Седина коснулась только висков, а морщины украшали лишь высокий лоб писателя. Я позволила ему курить, и он с наслаждением выпускал клубы дыма из весьма обгрызенной трубки.

Горничная принесла аперитив.

– Чилийское. Очень хорошо для начала, – со знанием дела рекомендовал Экдах.

Я не смогла отказаться, хотя понимала, что мне не удастся скрыть этот факт от Генри. По части распознавания запахов ему нет равных.

Мы чокнулись, и я стала расхваливать рассказы Экдаха. Чувствовалось, что это доставляет ему удовольствие.

Звякнул колокольчик. Барри Экдах поднялся и пригласил меня в столовую.

Мы сидели друг против друга, как два шахматиста, как давно не видевшие друг друга отец и дочь. Обстановка была семейной, и я подумала, что гожусь писателю в дочери.

На смену великолепному фасолевому супу была подана толстощекая рыба, напоминавшая одного из наших клиентов. Казалось, стоит вонзить в нее вилку, как она лопнет от самодовольства. Но я рискнула. Я никогда не ела ничего вкуснее. Белые ломтики таяли во рту, и я утратила всякую связь с реальностью.

– Это мушт, – не дожидаясь моего вопроса, представил рыбу Экдах.

Через десять минут у меня на тарелке красовался аккуратный рыбий скелет.

Покончив с муштом, мы приступили к десерту: горка шариков мороженого с вишенкой на вершине.

Положив вишенку в рот, я решила, что пришло время для благодарностей.

– Мистер Экдах, я очень благодарна вам за вашу рецензию.

– Но ваш рассказ действительно мне очень понравился. Редко случается, когда после прочтения детективного рассказа хочется его перечитать. А там есть над чем подумать. Например, ваша мысль о том, что человек, склонный к самоубийству, с легкостью поднимет руку и на другого.

– Простите, что вы имеете в виду? – Я напряженно пыталась вспомнить, где я об этом писала...

– Ну, как же, Николь. Недаром же Смайлс причислял самоубийц к разряду убийц-неудачников. Это тема для серьезного разговора, но, понятно, неуместного в рамках небольшого детективного рассказа.

– Да, конечно, – мне не хотелось огорчать писателя сообщением, что он читает между строк.

– Мне кажется, вы внесли ценный вклад в проблему запертой комнаты. – Я покрылась румянцем. Писатель продолжил: – Вы разрешили ее с легкостью, которой могли бы позавидовать сам Эдгар По и несравненная бабушка Агата.

– Вы преувеличиваете... – я попыталась прервать список столь известных и любимых имен.

– Нисколько, Николь, нисколько! Но чтобы вы не слишком зазнавались, я укажу на некоторые недостатки. Так, например, полагаю, что четырех конфорок недостаточно, чтобы прогревать квартиру. В своих замечаниях я предложил добавить духовку.

– Вы правы, мистер Экдах.

– И теперь самое главное. Я даже был немного шокирован, особенно после того, как прочитал ваш «Пуримшпиль».

– Вы прочитали мою повесть?

– Да, но об этом после. Вы рисковали жизнями жильцов дома. Неужели ваш поэт не понимал, к каким последствиям для них может привести избранный им способ самоубийства. Ведь дом мог взлететь на воздух со всеми его обитателями... Понятно, что плита была устаревшей конструкции, и отсутствовали датчики, способные отключить газ при охлаждении конфорки. Но ведь он мог воспользоваться таймером, встроенным в плиту, черт побери!

Меня снова бросило в краску.

– Но... Это же было убийство...

– Видите ли, если таймер не был установлен, то Смайлсу не следовало бы торопиться сдавать дело в архив. Очень подозрительно, что таймер не был установлен.

– Да, это надо изменить. Поэт установил таймер, но он не сработал.

– Именно этот выход я и предложил редакции. Ведь иначе уже на этом этапе версию о самоубийстве пришлось бы отставить. Трудно ожидать от убийцы проблесков человеколюбия.

– Я согласилась с тем, что редактор исправит текст согласно вашим замечаниям, но я еще не получила результаты его работы. Возможно, я увижу их лишь в журнале.

– Скорее всего. Но не расстраивайтесь, это все пустяки, издержки, неизбежные ошибки... Теперь немногие писатели работают в этом жанре. Считается, что классики все сказали, но, полагаю, вы согласитесь, что мне удалось, если не опровергнуть, то, по крайней мере, серьезно поколебать это ошибочное мнение. И я счастлив, что не одинок. Я очень рад, что вы тоже работаете в этом жанре. Сейчас царит путаница в умах: детективом называют все что угодно. На днях мне на глаза попался список, составленный Британской Независимой Ассоциацией торговцев детективной литературой. Вы не поверите, в него попал роман Джека Финнея «Меж двух времен»! Блестящий роман, что не говори. Но при чем тут детектив? Да, острый захватывающий сюжет, загадка и герой, пытающийся эту загадку разрешить. Но ведь все это присуще и фантастической литературе, к которой, безусловно, относится данный роман. А детектив в классическом понимании этого слова представляет собой, прежде всего, игру с читателем, причем игру на равных. Ох, простите, что это я... Читаю вам лекцию... да вы же все это без меня знаете! ...Да, ваш рассказ. Возможно, я немножко завысил его оценку, но прошу считать это авансом.

– Я буду стараться и, надеюсь, оправдаю его! – Я посмотрела на часы. Генри меня убьет.

Уже прощаясь, Барри Экдах вспомнил:

– Да, по поводу «Пуримшпиля». Знаете, ваши метафоры чересчур нарочиты. Что это такое: «сонный как артерия»? А завтра, извините за выражение, вы напишете: «задний как проход»?

Можно испытывать одновременно шок и гнев? Можно! Не знаю, что нашло на меня. Подействовало чилийское, что ли, или мушт ударил в голову? Я, словно наседка, кинулась защищать своих цыплят.

– Я благодарна вам за вашу прямоту, мистер Экдах, за ваши слова, прямые как кишка! – Выплеснув свои чувства на писателя, я выскочила за дверь.

По дороге в офис я подостыла и даже нашла в себе силы позвонить Барри Экдаху и извиниться. Он великодушно простил мне эту выходку.

* * *

«Маттел» серьезный заказчик, но любящий за свои деньги попить чужой кровушки. Техническое задание менялось чуть ли не по нескольку раз в неделю. Генри без конца «висел» на телефоне, тратя на согласования треть своего времени. Я же наблюдала за его мучениями со стороны: Генри предпочел поручить мне конкретную работу по дизайну проекта. Учитывая особенности заказчика, от меня требовалось сделать его как можно более пластичным, позволяющим легко вносить всевозможные изменения.

Задание было трудным, но интересным. Не могло быть и речи о расширении штатов до начала финансирования проекта заказчиком. Мы работали по тринадцать-четырнадцать часов в день с одним выходным. Если не Китти, не было бы и этого единственного дня отдыха, но она пригрозила Генри разводом.

Макс тоже пытался внести свою лепту, цитировал без конца параграфы трудового законодательства и подначивал меня к восстанию против Генри. Адвокат не в состоянии понять душу программиста. А кто может? Только другой программист? Ну, разве, еще поэт. Чтобы прекратить наезды Макса на Генри, я сказала ему, что работаю семь часов в день, а в остальное время получаю удовольствие от занятий искусством программирования.

Искусство требует жертв, и мне пришлось пожертвовать Максу свой единственный выходной. К счастью, жертва оказалась не серьезной.

По воскресеньям мы выезжали в Уайтфилдс, расположенный на пути к Кларксвиллу, полдня катались на лыжах, дышали сухим морозным воздухом, болтали о пустяках, строили планы, а затем обедали и оттаивали у Бреда Дугласа, друга Макса еще со школьной скамьи, в компании с ним и его подружками, которые исправно менялись каждое воскресенье не повторяясь. Я обратила внимание Макса на этот, с моей точки зрения, прискорбный факт.

– Не понимаю, почему бы Бреду не остановиться на ком-нибудь одной, ведь все женщины одинаковы, – изрекла я что-то в этом духе.

Что же ответил мне мой жених?

– Да, дорогая, все женщины одинаковы, и следовательно, идеально взаимозаменяемы.

Мужская логика, что тут возразишь... Все-таки Макс классный адвокат!

* * *

Работая в таком темпе, теряешь счет времени. Твое внутреннее время течет куда медленнее внешнего, словно ты летишь к звездам со скоростью света. Звонок из «Теннесси» снова застал меня врасплох. Знакомый голос поинтересовался, куда выслать авторский номер журнала. Я попросила прислать еще десять в счет гонорара, и через час курьер вручил мне сверток.

Я развернула его, дрожа от нетерпения. Запах свежей типографской краски опьянил меня. Я взяла в руки лежащий сверху журнал и стала гладить его, как ласкают маленьких детей, его глянцевую обложку с великолепной фотографией Вирджинского водопада возле Спарты.

Генри разговаривал по телефону, и я не могла похвастаться боссу немедленно. Мне вспомнился герой повести Рэя Брэдбери «Смерть – дело одинокое», который, продав очередной рассказ, высовывался из окна и во всю глотку извещал об этом событии спящий город. Я рассмеялась, представив себя на его месте.

Открыв журнал, я быстро нашла свой рассказ и ахнула: его предворяло небольшое предисловие Барри Экдаха. Речь шла не больше не меньше, чем о восходящей звезде на небосклоне американского детектива... Хоть я и понимала, что это сильное преувеличение, но было приятно. Я возгордилась сверх всякой меры.

Наконец, Генри закончил болтать с «Маттелем», и я вручила ему журнал для Китти, зачитав предисловие Экдаха.

– Это делает честь нашей фирме! У вас не найдется лишнего экземпляра, чтобы послать в «Маттел»?

– Вы уверены, что это стоит сделать? А что, если им не понравится?

– Не беспокойтесь, Николь, едва ли они станут читать ваш рассказ, а вот предисловие удостоят вниманием несомненно!

Холодный душ пришелся весьма кстати. Хорошо, что Генри не видел, как густо я покраснела.

Не стану утверждать, что теория вероятности ошибочна, но она имеет свои границы применения. Да, она безотказно действует на подбрасываемую вверх монетку, вынуждая ее приземляться согласно своим законам то решкой вверх, то орлом.. Еще обучаясь в колледже, я лично не поленилась и подкинула полтинник тысячу раз. Результат не превзошел все ожидания, а оказался строго равным им. Разумеется, я не ожидала, что у меня в кармане образуются пятьсот баксов, хотя это не показалось бы мне лишним...

А вот с неприятностями дело обстоит совсем не так, как с монеткой. Они с неотвратимостью следуют одна за другой, как верблюжий караван пересекает бескрайнюю пустыню. Верблюдам наплевать на теорию вероятности.

Не прошло и трех месяцев работы над проектом «Маттела», как моя мечта о секретарше, подающей нам кофе, развеялась вместе с надеждами Генри на лучшие времена. «Маттел» отказался от наших услуг, найдя подрядчика подешевле. Надо отдать ему должное: все наши труды были оплачены как полагается, так что нельзя сказать, что мы даром потеряли время. Но осадок остался.

Настроение оставалось плохим недолго. Через два дня оно стало ужасным: я сидела за рулем, когда радио сообщило, что Брайан Нордвестер покончил с собой. От неожиданности я не остановилась на красный свет и чудом проскочила под носом у грузовика, не успевшего, к счастью, набрать скорость.

До офиса оставалось четыре светофора, но я предпочла остановить машину в первом попавшемся месте и минут десять приводила свои чувства в порядок.

Боже мой, что скажет Генри, и так считающий, что я притягиваю преступления. А теперь я предсказала смерть поэту, к тому же самоубийство. Слишком много совпадений.

– Слишком много совпадений, – сказал Генри. – А вы знаете, что он покончил жизнь, напустив в квартиру бытового газу?

– Не может быть... – Я без сил рухнула в кресло.

Генри поднялся, прихватил в углу трость и, изредка сверяясь ею по стенке, уверенно прошествовал на кухню. Через пять минут он появился с чашкой кофе и направился в мою сторону. Я выскочила из-за стола и вцепилась в чашку.

– Извините, я не смог найти корицу.

– Ну что вы, Генри. Спасибо. Сегодня вместо корицы лучше подошел бы черный перец.

Я сделала пару глотков. Мне стало совсем плохо. Неведомо откуда взявшийся вихрь закружил мое сознание и утащил за собой ввысь. Я успела кинуть прощальный взгляд на себя, сидящую за рабочим столом и опустившую голову на скрещенные руки. Мне стало жаль себя: расставаться не хотелось. Но тут меня понесло дальше, выше и выше. А впереди уже ждал свет. Конечно, это туннель, где-то я читала об этом. Силы небесные, значит я умираю. Но испугаться я не успела: я предстала перед излучающим свет и покой старцем с улыбающимся лицом доктора Моуди. Он щелкнул пальцами, и я кадр за кадром просмотрела сериал, поставленный анонимным режиссером, по всему, что успела написать в столь быстро истекшей жизни. Актеры играли классно. Генри, Макс, инспектор Майлс – все как в жизни. Идентичность экранизации была идеальной. Только одна серия не удалась, последняя. Звук пропадал, мутные пятна на экране, исцарапанная пленка... Персонажи двигались как в эпоху немого кино. Просто жуть...

– Не торопись, детка, – ласково произнес доктор Моуди, протирая носовым платком запотевшие очки, – твое время еще не пришло...

Снова меня подхватила неведомая сила, и я очнулась на рабочем месте. Шея затекла, и мне пришлось размять ее не менее затекшими пальцами. Кофе не успел остыть. Значит, мое путешествие на тот свет заняло не более двух минут! Но... Я читала у Моуди, что вновь прибывшим душам демонстрируют фрагменты их жизни, а мне показали кино, снятое по моим повестям и рассказам! Не надо быть Фрейдом, чтобы правильно истолковать символику происшедшего: я умерла как писатель! Впрочем, нет. Светоносное существо сообщило, что мое время еще не настало, а значит, мне дозволяется писать. Но я должна сделать выводы и впредь быть десятикратно осторожней.

Я с трудом соображала, руки дрожали. Я выпила еще две чашки кофе, прежде чем пришла в себя. Я не стала рассказывать Генри о своем необыкновенном видении: он бы мне все равно не поверил. А на психоаналитика жалко денег.

– Я никогда, слышите, Генри, не буду ничего сочинять. Никаких Никольсенов и Смайлсов. Только то, что реально происходит с нами.

– Успокойтесь, Николь. Сейчас не подходящий момент для принятия каких-либо решений.

– Клянусь! – Я сняла с полки самый толстый и потертый том из трехтомника Дональда Кнута «Искусство программирования» и возложила на него руку. – Клянусь! Клянусь!

– Чтобы вам не пришлось жалеть!

Тихий вкрадчивый голос Генри успокоил меня окончательно, и во мне проснулась жажда деятельности.

– Но надо что-то делать! Я должна поговорить с инспектором Майлсом. Вдруг, это убийство и кто-то воспользовался моим способом?

– Позвоните ему. Я уверен, что он найдет время принять вас.

* * *

– Садитесь! – скомандовал инспектор Майлс, не глядя на меня.

Я села на краешек стула для посетителей, словно двоечница на разборке у директора школы.

Инспектор молчал. Я окинула бездумным взглядом кабинет, пока не остановилась на массивном ореховом столе инспектора.

– Ищете книги Блэка и Нордвестера? У меня их нет. Есть только вот это. – Он достал из стола запечатанный полиэтиленовый пакет и швырнул на стол передо мной. Я узнала обложку «Теннесси» с водопадом...

Теперь ясно, почему Майлс так разгневан.

– Простите меня, инспектор! Я должна была показать вам рассказ прежде, чем послать в редакцию.

– Вы еще издеваетесь надо мной! – Майлс чуть ли не кричал. – Что вы себе позволяете? Хватит того, что этот журнал обнаружили на столе Нордвестера раскрытым на вашем творении. Или вы хотели, чтобы и я покончил с собой? Но у меня нет причин для этого и склонности к суициду тоже нет! Ведь это требует отклонений в психике. Но сколько людей их имеют? Сколько в стране шизофреников вам известно? Им нужен только толчок. Им может послужить все что угодно, а талантливо написанный рассказ... извините... – Он снял трубку зазвонившего телефона.

В трубке говорили, а инспектор молча слушал и смотрел на меня. Его темные глаза чуть округлились. Он бросил трубку на рычаг, так и не произнеся ни слова. Он молчал и смотрел на меня. Муха села на рукав моей блузки, но я не решилась пошевелиться, чтобы отогнать ее. Молчание длилось еще долго. Первым «моргнул» инспектор:

– Дерек Вулф покончил с собой.

Я бы многое отдала, чтобы это была дурацкая пьеса, а не жизнь. В театре бы сейчас просто опустили занавес. Всем все ясно. Можно забрать пальто и идти домой.

Два Вирджинских водопада хлынули из моих глаз, сметая все на своем пути. Синяя тушь размазалась по щекам, придав мне особенно жалкий вид. Инспектор сжалился надо мной и отпустил домой.

Не помню, как добралась до дома. Мне было худо. Позвонила Максу. Он, все бросив, примчался спасать меня. Я испачкала тушью его жилетку.

– Дело писателя – писать. О последствиях должен был позаботиться издатель, на то у него имеется штат редакторов. Основная доля ответственности лежит на нем.

– Я не об этом, Макс. Есть еще совесть...

– Да, существует совесть, суд совести, но этот суд обходится без адвокатов.

Он развел руками. К сожалению, Макс оставался адвокатом двадцать четыре часа в сутки.

Макс настоял, чтобы я приняла снотворное.

Я проснулась ночью. Тишина. Мягкий слабый свет заботливо оставленного Максом ночника искривлял пространство спальни, приближая освещенные предметы. Настенные часы показывали полтретьего. Макс мирно посапывал, положив руки поверх одеяла. Я погасила ночник. Попробовала снова уснуть, но безуспешно.

Постепенно, как изображения на фотобумаге, опущенной в кювету с проявителем, в памяти всплывали события последних дней. Смерть Брайана Нордвестера, а теперь и Дерека Вулфа.

Нордвестер точно на моей совести. Я представила себе, как он дочитывает «Серийное самоубийство», откладывает в сторону журнал, ухмыляется, подходит к плите и выпускает газ на свободу... Нет, это глупо. Этого не может быть. А почему не может быть? Когда-то Гете написал «Страдания молодого Вертера», оканчивающиеся самоубийством главного героя. Это привело к волне самоубийств, прокатившейся по всей Европе. Но, кажется, Экдах окончательно задурил мне голову... Одно дело властитель дум Вольфганг Гете, а другое дело я, скромный автор скромных детективных историй... К тому же я писала об убийстве, замаскированном под самоубийство. А следовательно... Я должна еще раз поговорить с инспектором Майлсом! К тому же не мешает выяснить, что произошло с Дереком Вулфом.

– Конечно, должна, – согласился с моими доводами Макс, когда утром я поделилась с ним своими ночными терзаниями. – Сделаешь это в понедельник.

– А какой день сегодня?

Макс внимательно посмотрел на меня. Я пыталась найти ответ сама, но у меня ничего не получалось, я утратила чувство времени.

– Не волнуйся, детка, это побочное действие снотворного. Все пройдет. Сегодня суббота. Мы постараемся хорошо отдохнуть за выходные, а в понедельник ты уже будешь в хорошей форме и нанесешь визит Майлсу.

Субботу мы посвятили шопингу: я накупила всякой ерунды, а Макс подарил мне сногсшибательный свитер из шерсти ангорской кошки. Я вспомнила одного из героев Переса-Реверте, влюбившегося в девушку, только потому, что она носила такой свитер. А когда они расстались, он скучал по свитеру, а не по девушке.

Я рассмеялась, но не рассказала Максу причину: он мог обидеться.

А в воскресенье я уже щеголяла в новом свитере, нежась в мягком голубом ворсе и издавая звуки, похожие на мурлыканье. Мы прогуливались по Национальному Парку, катались на финских санях и дышали свежим воздухом.

* * *

Я решила появиться у Майлса в начале рабочего дня без предупреждения. Он уже был на месте и согласился принять меня, но просил подождать минут пятнадцать.

Я позвонила Генри и, не сообщая причины, сказала, что буду позже.

Минут через двадцать секретарша пригласила меня в кабинет Майлса.

Сегодня Майлс был вежлив, поднялся из-за стола, приветствуя меня. И я чувствовала себя иначе.

– Скажите, инспектор, вы рассматриваете версию убийства Нордвестера? – с места в карьер пустилась я.

– Дорогая Николь, давайте говорить прямо, вы предполагаете, что Нордвестера убили вашим способом?

Я замешкалась.

– Я вовсе не претендую на лавры первооткрывателя. Я просто хотела обратить ваше внимание на то, что если уж мы говорим о влиянии моего рассказа, то, скорее всего, оно проявилось бы в этом, а не в самоубийстве. Я просто не представляю себе, как здоровый человек может прочитать этот рассказ и тут же покончить с собой.

– Уж поверьте моему опыту, Николь, большинство самоубийств осуществляют именно здоровые люди. Конечно, это не происходит по наитию, они тщательно готовятся к этому шагу. Но какой-нибудь поэтической натуре достаточно капли, чтобы привести смертоносный механизм в действие. К тому же Нордвестер был пьян, в точности как в вашем рассказе.

– Я не знала этой детали...

– Полагаю, что вы не знали еще кое-чего. – Майлс протянул мне лист бумаги. – Этот файл был на экране компьютера Нордвестера.

Я взяла лист и прочитала:

Если остался

Стих, не написанный мной,

Значит, воскресну!

– Боже мой, это же хокку...

– Вот именно, дорогая мисс. Конечно, Нордвестер мог следовать Джеку Блэку, а не герою вашего рассказа, но мы помним, что журнал лежал на его столе.

– Но вам не кажется, что и хокку, и журнал могли быть лишь попыткой увести следствие в сторону?

– Вы рассуждаете в точности, как ваш босс Генри Тамон, – с улыбкой произнес инспектор. – Он тоже во всем и всегда видит подвохи. Скажу вам честно, Николь: мы рассматриваем и версию убийства, но пока нет никаких зацепок. Мы не нашли никаких следов у газовых баллонов, так что едва ли предполагаемый убийца воспользовался вашей подсказкой.

– Это не слишком успокаивает меня.

– Мы уже достаточно давно знакомы с вами, поэтому я позволю себе небольшое служебное нарушение. Но это, что называется, не для прессы. У нас есть серьезные предположения, что Дерек Вулф был убит. Более того, у нас есть описание внешности предполагаемого убийцы.

– Расскажите же, инспектор!

Я умирала от нетерпения, но инспектор решил меня помучить.

– Хотите кофе? Или, может, чай?

– Нет, нет, ничего не хочу!

– А я, пожалуй, чего-нибудь выпью.

Мстительность не украшает мужчину. Женщину тоже, но ей это простительней.

– Мы сразу заподозрили неладное. На столе у Дерека Вулфа обнаружили хокку.

– Простите, а отчего он умер?

– А вы не знаете? Все тот же бытовой газ.

– И он был пьян?

– Нет. Но принял снотворное, правда, небольшую дозу.

– Вы обнаружили чьи-то следы, отпечатки?

– Нет, чистая работа.

– Но тогда...

– Я предполагал, что вы отреагируете на слово «хокку».

– Этим уже не удивишь.

– Вы так считаете, Николь? Тогда прочтите это. – Инспектор порылся в бумагах и извлек нужный лист.

Я прочитала:

Уйти из жизни,

Чтобы достичь признанья

Иль кануть в Лету.

– Но это же...

– Вот именно, Николь. Это хокку Нордвестера из вашего рассказа.

– Да... И что из этого следует?

Инспектор Майлс с удивлением взглянул на меня и после паузы ответил:

– Не хотите ли вы, дорогая мисс, предположить, что столь известный поэт, как Дерек Вулф, занимался плагиатом?

– Нет, что вы.

– А отсюда следует, что ему подсунули это хокку.

– Логично, инспектор.

– Но это мелочи. После того, как стало известно о смерти поэта, с нами связался отставной капитан торгового флота Уолтер Кронфилд. Когда-то Кронфилд командовал танкером, а теперь после паралича ног прикован к инвалидной коляске. Его любимое и единственное занятие: сидеть у окна со своим морским биноклем и следить за происходящим на улице. По счастливой случайности он живет напротив дома Дерека Вулфа. Капитан обладает факсимильной памятью. Он обратил внимание на человека, вошедшего в дом Вулфа в примерное время смерти поэта и белый «седан», которым этот человек воспользовался. К сожалению, он смог разглядеть лишь последние две цифры номера машины, но зато исчерпывающе описал самого человека. Надеюсь, что мы найдем его в ближайшие часы.

Я пожелала инспектору удачи, и он пообещал через несколько дней связаться со мной.

* * *

– Я уже говорил, что инспектор полиции на восемьдесят процентов состоит из удачи. Остальное – мундир. Инспектор Майлс раскрыл убийство Дерека Вулфа играючи и с непременной улыбкой на лице, – сказал Генри, когда я рассказала ему о своих визитах к полицию.

– Улыбки на его лице я не заметила, Генри.

– Это из-за Нордвестера. Когда Майлс разберется и с ним, он будет похож на Чеширского кота.

– В этом деле пока нет новостей.

– Будут, Николь, будут. Я твердо верю в мундир и удачу инспектора Майлса.

Инспектор позвонил через день.

Благодаря отставному капитану полиция быстро арестовала Зигфрида Берга. Сначала по номеру и марке машины был вычислен некий Вернер, владелец машины. Увидев фоторобот, сделанный по описанию капитана, он тут же назвал Берга, своего дальнего родственника, упросившего дать ему на часок машину. Этот недоучившийся бывший студент университета страдал сильными психическими отклонениями. Ему не понравились стихи Дерека Вулфа, и он поспорил с кем-то в Интернете, что прикончит поэта. Прикинувшись работающим над диссертацией, посвященной творчеству Вулфа, он уговорил поэта посвятить ему двадцать минут для короткого интервью и фотографирования. Он подсыпал снотворного в чай и, когда поэт уснул, распечатал на принтере хокку и открыл все конфорки.

– Он внимательно прочитал ваш рассказ: не забыл установить таймер, – не преминул подчеркнуть мои заслуги инспектор.

– Поздравляю, инспектор!

– Дорогая мисс, кажется, вы хотели нам помочь?

– Располагайте мною, инспектор.

– Наш специалист по компьютерам сейчас в отпуске, а нам хотелось бы проверить информацию Берга о том, что в Интернете орудует целая банда потенциальных убийц.

– В Интернете орудуют не убийцы, а болтуны!

– Уверен в этом. Но еще сохранились люди, держащие свое слово. Правда, они страдают шизофренией.

– Вы правы, инспектор.

– Генриэтта, помнится, хорошо справилась с заданием Никольсена. Надеюсь, у вас тоже получится.

– Все что в моих силах, инспектор.

– Как вы понимаете, Николь, нас интересуют не только поклонники Дерека Вулфа, но и Брайана Нордвестера.

– Хорошо, инспектор.

Молчание. Долгое молчание. Десять секунд. Двадцать...

– Инспектор?

– Да.

Снова молчание. Десять...

– Инспектор... Неужели вы думаете... И Джек Блэк?

– Вы умница, Николь. И Джек Блэк. Почему бы и нет? Даже если Дебора вернется досрочно из отпуска, я не смогу поручить ей Блэка.

* * *

– Ну, в смерти Джека Блэка вы точно не виноваты, – счел нужным успокоить меня присутствовавший при разговоре Генри.

– Да, разве что задним числом, – я тяжело вздохнула. – Кошки скребут на душе.

– Я понимаю вас, Николь. Может вам стоит поговорить с Барри Экдахом?

– Я тоже склоняюсь к этой мысли. Возможно, с ним подобное случалось.

У Экдаха не нашлось времени, чтобы встретиться со мной: его жена попала в больницу, но против короткого телефонного разговора он не возражал.

– Кто-то из критиков писал, что каждый автор заслуживает участи своих героев, – сказал Барри, – но это не распространяется на нас, детективистов. Ведь нам постоянно приходится посылать своих героев на смерть. Но обратите внимание, Николь. Вашего Нордвестера отравили газом. Он был пьян и спал. Смерть во сне – какая смерть сравнится с ней по легкости? Вам незачем винить себя в смерти Вулфа и Нордвестера. Я уверен, что их судьба была предрешена. Вне зависимости от того, речь идет об убийстве или самоубийстве. Самое большее, что вы сделали – это подсказали способ. Но ваш способ как раз гуманен! Если бы этот полоумный Берг стукнул поэта молотком по голове, вам бы стало легче?

– Вряд ли.

– Правда, можно взглянуть на проблему с другой стороны. Я написал более десятка рассказов, большая часть из которых была опубликована. Ни разу никто не воспользовался предложенными мною способами убийства, так как я особое внимание уделил разоблачению преступников. У меня процесс разоблачения выстроен строго логически. Преступник обречен. Никаких случайностей. У вас же разоблачение произошло почти случайно: благодаря детским воспоминаниям Никольсена. Это могло вызвать интерес у преступников. Если, конечно, допустить, что они ищут подсказки в литературе.

Не скажу, что разговор с Барри Экдахом успокоил меня совсем, но от философствования есть по крайней мере одна польза: оно отвлекает от страданий.

Вечером, оказавшись дома и перекусив на скорую руку бутербродами, я уселась за компьютер. Весь день я размышляла о задании инспектора Майлса. Когда в рассказе я написала о десятках жаждущих смерти Брайана Нордвестера, я просто ткнула пальцем в небо. Я писала рассказ во время нашего путешествия в Париж, и у меня не было под рукой Интернета. Ни Макс, ни Генри, ни Барри Экдах не обратили внимание на это место в рассказе, а я просто забыла залезть в Интернет и посмотреть, как обстоят дела на самом деле.

Я ткнула пальцем в небо, но попала в точку. Я без труда нашла форум, где Берг поклялся извести Дерека Вулфа. Он во всем признался и теперь и вправду сотрудничал со следствием. У Берга нашлось с десяток единомышленников.

Я просмотрела еще десятки постов и комментариев к ним. Дискуссия ничем не напоминала академическую. Какой-то идиотский жаргон, междометия, поток омерзительных оскорблений как в адрес оппонентов, так и в адрес поэта.

На форумах поклонников Джека Блэка и Брайана Нордвестера царила та же удручающая атмосфера. И эти люди считают себя ценителями поэзии? Им необходимо поучиться вежливости у английских футбольных болельщиков!

У Блэка и Нордвестера недоброжелателей было не меньше, чем у Вулфа. Но принимать всерьез их угрозы не стоило. Все-таки Берг был психом.

Я выключила компьютер и первым делом отправилась в душ, чтобы смыть с себя всю эту грязь. Наслаждаясь струями горячей воды, ласкавшими мое тело, я рассуждала о бесполезности проделанной мною работы. Да, я выписала информацию о людях, открыто угрожавших поэтам. Но никто не указывал своих истинных имен и адресов. Едва ли удастся добраться до кого-нибудь из них. Да и в любом случае – все это обычный треп.

Макс покорно ждал меня. Он согревал для меня постель, а заодно рылся в своих юридических талмудах.

Я рассказала ему о своих изысканиях.

– Я об этом уже слышал, – сказал Макс. – Уже было несколько обращений в суд по поводу оскорблений и клеветы в Интернете, и даже в нескольких случаях ответчик понес заслуженное наказание. Но главной проблемой является анонимность участников дискуссий в Интернете. Я слышал, что группа демократов готовит проект закона, который потребует полной идентификации для участников различных форумов и чатов. Как видишь, детка, мы не стоим на месте.

– Это разумно, но боюсь, что защитники прав человека поднимут вой.

– Не сомневайся. Поднимут еще какой! Но кроме шумовых эффектов они ни на что не способны. На них уже не обращают внимание, как на все привычное.

– Когда-то считалось вежливым представиться прежде, чем вступить в дискуссию.

– Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Я не уверена, что Макс именно так закончил фразу – меня сморил сон... Я провалилась во владения Морфея всерьез и надолго. Утром меня растолкал Макс, но я еле встала и двигалась как муха в варенье.

Придя на работу, я застала мирно беседующих Генри и инспектора Майлса. Майлс хотел знать о результатах моего исследования. Он сгорел от нетерпения и теперь тихо тлел. Я пришла ему на помощь.

– Берг действительно поклялся уничтожить Дерека Вулфа. Я побывала на нескольких сайтах и форумах. Столько грязи, агрессии... Люди пытаются самоутвердиться за счет других. Но все это болтовня. Только недоумки или психи могут превратить эти слова в дела.

– Мы имеем дело и с тем и с другим в одном лице.

– Не думаю, что речь идет о коллективном психозе. Чего это вдруг все бросились убивать поэтов?

– Я думал об этом... И даже задал Бергу прямой вопрос: «А не ты ли, голубчик, убил и Нордвестера?» Он был возмущен до глубины души. Он, видите ли, фанат Брайана Нордвестера и скорее бы убил любого, кто поднял руку на великого поэта. Он даже просил нас поймать убийцу Нордвестера как можно быстрее.

– Он считает, что Нордвестера убили?

– Да. Но какое имеет значение, что считает он? У нас нет никаких зацепок. Все выглядит пока так. Джек Блэк кончает с собой. Вы, Николь, под впечатлением смерти Блэка пишете и публикуете рассказ. Далее происходит самоубийство Нордвестера, пусть даже в кавычках. – Майлс для наглядности раскинул руки, растопырив по два пальца. – У него на столе был обнаружен номер журнала «Теннесси», раскрытый на вашем рассказе. Затем сумасшедший отравляет газом жизнь Дереку Вулфу. Идею убийства Берг позаимствовал все в том же рассказе.

– Если кто-то воспользовался для убийства способом, почерпнутым из книг, его следует судить дважды: за совершенное преступление и... за плагиат! – подал голос Генри. – Не помню, кому принадлежит эта фраза...

– Не важно кому, важно, что хорошо сказано! – одобрил инспектор. – Вы видите, дорогая мисс, единственное, что связывает эти три события, три смерти поэтов – ваш рассказ.

Я раскрыла рот, чтобы возразить, ведь за смерть Джека Блэка я ответственности не несла, но инспектор предупредительно вскинул руку и продолжил:

– Я все понимаю, Николь... У нас к вам есть маленькая просьба... – инспектор понизил голос, чуть ли не до шепота. – Сегодня я должен закрыть дело Нордвестера и передать его в архив. Но меня, как и вас, мучает ощущение, что кавычки, эти смешные черточки по бокам, отброшены нами незаслуженно. – Инспектор раскрыл портфель и достал стопку бумаг, пару десятков листов. – Здесь копии почти всех материалов. Только между нами, конечно. Вы понимаете, что я нарушаю... Но случай тут особый. Повозитесь с этим делом, может, найдете за что зацепиться. С Генри я уже договорился. Если это предприятие увенчается успехом, вероятно, мы сможем компенсировать вам ваши труды. Нет возражений?

Я кивнула и принялась за изучение бумаг. Я так увлеклась, что не заметила ухода инспектора, а ему, наверное, не захотелось отвлекать меня..

Меня потрясла посмертная фотография Нордвестера с легкой улыбкой на лице. Так выглядит мирно спящий человек, которому снятся добрые сны. Но понимание того, что он вовсе не спит, превращало лицо этого еще не старого человека в маску... Смерть прервала его сон. Но кто же его убил? Или это все-таки самоубийство? Что ж, я буду рассуждать как Смайлс. Это окажется самоубийством, только если я не найду убийцу.

Никаких улик, следов, отпечатков... Не за что ухватиться. Но кому понадобилось убивать Нордвестера? Версию с сумасшедшим ненавистником оставим пока в стороне. Наследство? Так... Нет... Бездетный. Развелся тринадцать лет назад. Есть старший брат, но они почти не общались. Все очень скромное состояние оставлено университетской библиотеке.

Круг знакомств. Поэт вел уединенный образ жизни, даже с соседями не общался. Они давно привыкли к необщительности поэта и оставили его в покое. Миссис Персон, убиравшая квартиру раз в неделю. Она обнаружила труп на следующее утро после смерти поэта. Ничего интересного. Эмиль Тотах. Сценарист. Работал с Нордвестером над каким-то кинопроектом. Бывал у Нордвестера примерно раз в месяц. В основном общался по Интернету. Исключительно деловые отношения. Проект в завершающей стадии. Интересно, может Тотах выгадывает от смерти соавтора? Надо встретиться с продюсером, решила я.

Издатели. Тут я немного оживилась, но напрасно. Никаких взаимных претензий, совершенно ровные отношения с редакторами. Никаких взаимных долгов.

Что ж, не густо. Я решила, что стоит познакомиться с кинопроектом Брайана Нордвестера.

* * *

Очень вежливо, но настойчиво охранник потребовал открыть сумочку. Я выполнила его указание, и он с удовольствием погрузил свой нос в ее чрево. Видимо, аромат «Бруно Банани» не пришелся ему по вкусу, и он поинтересовался, нет ли у меня с собой оружия.

– Но меня не предупредили, что здесь так опасно, – попробовала оправдаться я. Охранник тупо уставился на меня. – Надеюсь, вы не станете меня досматривать? – Такая реакция оказалась ему понятней, и он пропустил меня.

Я вошла в холл и тут же уткнулась в стол, за которым сидела хищно улыбающаяся дама средних лет. Мне показалось, что у нее слишком много зубов, но я не успела их пересчитать – дама оказалась на удивление любезной.

– Мисс Николь Федона, не так ли? Мистер Бортес ожидает вас, поднимитесь на второй этаж, выйдете из лифта, вторая дверь справа.

Я направилась к лифту, на который указала зубатая дама. По пути меня чуть не сбили с ног: народу в холле было не слишком много, но люди носились взад-вперед как пожарники, иногда перебрасываясь малозначащими фразами, но при этом все вышколено улыбались.

Директор киностудии «Ретростайл» и вправду ждал меня в своем кабинете. Высокий, стройный, немного за сорок. Синий твидовый костюм удачно подчеркивал спортивность его фигуры. Но вопреки обычаям делового мира на нем не было галстука. Мне пришло в голову, что он хочет подчеркнуть, что киностудия для него прежде всего искусство, а лишь затем коммерция.

Бортес вышел из-за стола и пожал мне руку, с интересом заглядывая мне в глаза. Я пожалела, что не взяла с собой Максимилиана.

– Что вы предпочитаете, кофе, чай, что-нибудь покрепче?

Я остановилась на чае с лимоном, хотя мне хотелось кофе, но я не доверяю посторонним заваривать его для себя.

Когда секретарша принесла нам чайник и тарелку с нарезанным лимоном, мы уселись за стол, и мистер Бортес поухаживал за мной.

– Насколько я помню, мисс Федона, вы хотели поговорить о сценарии фильма «Последняя весна профессора Шима». Его писали для нас Брайан Нордвестер и Эмиль Тотах, – размешивая сахарный песок в чае, приступил к делу Бортес.

– Да, мне бы хотелось знать подробнее об этом проекте.

– Превосходно, но сначала я бы хотел, разумеется, вкратце познакомить вас с нашей концепцией, если вы не возражаете.

– Я вся во внимании, мистер Бортес.

Бортес подул на свою чашку и сделал два больших глотка.

– Мы существуем еще только четыре года, поэтому рано подводить итоги, но думаю, что не ошибусь, если скажу, что нам удалось найти свою нишу в этом безумном-безумном-безумном мире кино. Мы находим тропинки к сердцам наших зрителей с помощью ностальгического кино. Наши фильмы внешне очень похожи на фильмы пятидесятилетней давности, хотя мы используем современную технику съемки. Просто мы полностью отказались от всевозможных спецэффектов. Мы сделали ставку на оригинальные, если так можно выразиться, даже элитарные психологические сценарии и подбор актеров. Экономя миллионы и миллионы на всяких там лазерах и пиротехнике, мы можем позволить себе пригласить любого актера, которого режиссер сочтет подходящим. Конечно, наши фильмы не идут в больших залах, но зато держатся на экранах долго. Так или иначе, мы вполне сводим концы с концами и даже завязываем их в бантик. Можно было ожидать, что нашими основными зрителями станут люди пенсионного возраста, это нам и предрекали многочисленные скептики. Но должен сказать, что они ошиблись. Молодежь, пресыщенная компьютерными играми, уже не ищет подобных развлечений в кино. Им интересны тайны, интриги, любовь, эротика. Все это есть в наших фильмах, и мы приглашаем зрителя попереживать вместе с нашими героями и подумать о своей жизни. У наших фильмов не бывает счастливых концов, но они подразумеваются. Мы хотим сказать нашим зрителям, что какова бы ни была жизнь, она продолжается, и все в ней можно изменить. Будьте сильными и сделайте это!

Бортес явно вошел во вкус, и я пожалела, что плохо подготовилась к визиту: даже не поинтересовалась фильмами, которые уже выпустил «Ретростайл». Мне не хотелось выдавать свою неосведомленность, поэтому я удержалась от ряда напрашивающихся вопросов.

– Очень интересно, мистер Бортес. Расскажите, пожалуйста, как вы начали работать с Брайаном Нордвестером и Эмилем Тотахом?

– С Брайаном Нордвестером я познакомился два года назад на обеде у губернатора, который он раз в два года дает для деятелей искусства или богемы, если угодно. Это было мое первое приглашение, и я чувствовал себя весьма польщенным. Мы тогда уже поставили три фильма, и Брайан Нордвестер оказался их большим поклонником. Он специально подошел ко мне, чтобы выразить свою благодарность. Он сказал, что у него есть интересная идея для сценария, и я пригласил его как-нибудь зайти к нам в студию. Я сделал это из вежливости, совсем не предполагая, что он воспользуется приглашением. Но уже через неделю Брайан Нордвестер сидел на том месте, где сидите сейчас вы.

У меня по коже пробежали мурашки, и я незаметно ущипнула себя за руку, чтобы избавиться от нехорошего чувства и детских страхов.

– Мне понравилось, что Брайан Нордвестер не побоялся выложить все карты на стол, а то, знаете, приходят к нам с идеями многие, но начинают юлить и недоговаривать, опасаясь, что мы, образно говоря, украдем их идею. В итоге у нас ничего с ними не получается. Идея Нордвестера мне понравилась сразу, и я спросил его, не возьмется ли он за сценарий. Он честно признался, что если бы мог, то пришел бы ко мне с готовым сценарием. Но в соавторстве с кем-либо он, пожалуй, взялся бы за это. У него нет проблем с романтикой, но вот разработать интригу он не берется. Я обещал подумать. А тут как раз стали... Мы в то время сотрудничали с Эмилем Тотахом. Нордвестер не возражал против этой кандидатуры. Мы быстро договорились обо всех деталях, заключили, как положено, договор и даже выплатили соавторам аванс. Совершенно ясно, что они рьяно принялись за сценарий... Увы, дописать его они не успели, хотя, полагаю, две трети пути уже пройдены. Мы сейчас ведем переговоры с Эмилем Тотахом, чтобы как-то довести дело до конца. У нас был составлен план, и до ухода из жизни Брайана Нордвестера все сроки скрупулезно выдерживались.

– А не было каких-то конфликтов между соавторами? – довольно прямолинейно спросила я, чем удивила Бортеса.

– Без конфликтов не бывает соавторства, они и двигают все дело. Единство и борьба противоположностей. Но, насколько мне известно, не было ничего личного, они никогда не переходили границы.

– А как вы думаете, что могло послужить причиной самоубийства Нордвестера?

– Мне известно лишь, что в последнее время он стал несколько злоупотреблять алкоголем. Может речь идет о каком-то нелепом и внезапном порыве... Кто знает?

– Скажите, а размер гонорара Эмиля Тотаха изменится со смертью Нордвестера?

Бортес изумленно вскинул тонкие брови.

– Очень несущественно и только при условии, что он доведет проект до конца. Вы полагаете...

– Нет-нет. Просто мне важно знать все детали.

Я поблагодарила Бортеса, получила приглашение пообедать вместе, пообещала как-нибудь в другой раз (вдруг, он мне еще понадобится?) и отправилась в офис, где меня, вне всякого сомнения, ждал Генри.

– Я заждался вас, Николь!

– Что случилось?

– Ничего. Мне просто хочется поделиться с вами впечатлениями. Вчера Китти прочитала мне несколько рассказов Барри Экдаха. Они и вправду великолепны. Но больно уж он кровожаден. Как будто бы, кроме убийств, других преступлений не существует. И убийства все такие изощренные. Чего стоит, например, убийство шахматиста в рассказе «Дебют Рети». Вы не читали этот рассказ?

– Нет, не припомню.

– В шахматах есть такой дебют. Белые начинают партию ходом правофлангового коня. Не важно. Важно, что шахматист всегда начинал партию дебютом Рети, и убийца знал об этом. Ему удалось подменить коня на фигуру с заусенцами, обработанными ядом, приготовленным по какому-то древнему индейскому рецепту. От действия яда у человека происходит разрыв сердца.

– Насколько я разбираюсь в шахматах, игроки почти всегда выводят коней. Почему так важно, чтобы это случилось на первом ходу?

– Яд действует лишь через несколько часов. А убийце было важно, чтобы смерть наступила в турнирном зале на глазах у многих свидетелей. С другой стороны яд быстро испаряется, и его действие ослабевает. Кстати, благодаря этому свойству, его трудно распознать.

– И чем дело кончилось?

– Черные избрали вариант, в котором они в ранней стадии партии поменяли своего слона на отравленного коня. В итоге, игравший черными также прикоснулся к коню, но действие яда уже ослабло, так что для него это кончилось лишь кратковременным обмороком. На это и обратил внимание длинноносый Тимоти Купер, сыщик Экдаха. Так что яд искали и нашли. А тогда в поле зрения и попал убийца. Ведь он был известным специалистом по индейским рукописям.

– Да. Барри Экдах рассказывал мне, что он всегда тщательно прорабатывает разоблачение убийцы.

– Совершенно верно. Таковы все его рассказы. Сначала изощренное убийство, а затем Тимоти Купер последовательно шаг за шагом распутывает клубок преступления.

– Экдах считает, что таким образом он страхуется на случай, если кто-то захочет воспользоваться описанным методом.

– И правильно делает. Но стопроцентной гарантии не существует. Ведь можно попытаться усовершенствовать его методы.

Дав Генри выговориться (у него редко возникает потребность в этом), я рассказала ему о визите в киностудию.

– Вам надо бы встретиться с Эмилем Тотахом, – порекомендовал Генри.

– Именно это я и собираюсь проделать.

Я разыскала в бумагах инспектора номер домашнего телефона Тотаха и набрала его.

Вежливый сухой голос поинтересовался, с кем имеет честь. Я представилась, сказала, что веду частное расследование, и попросила о встрече. На другом конце провода стояла тишина. Мне даже пришлось удостовериться, что мой собеседник еще со мной. Он предложил мне встретиться завтра в кафе на Джонсон-стрит.

– Странный тип, – сказала я Генри, положив трубку на рычаг. – И голос его кого-то мне напоминает.

После работы я поехала в зал торжеств «Рио», около которого меня поджидал Макс. Мы были приглашены на тридцатилетие его друга.

Мне вовсе не хотелось расслабляться. Да и времени было жалко. Я уговорила Макса, что мы заглянем в «Рио» только, чтобы поздравить именинника, а затем уединимся в каком-нибудь кафе.

Мы нашли уютное кафе с приглушенной музыкой (какая удача!) и заказали кофе с тирамису. Я рассказала Максу о посещении киностудии и телефонном разговоре с Эмилем Тотахом. Макс неожиданно расхохотался.

– А знаешь, детка, Экдах на иврите означает «пистолет», а Тотах – «пушка»! Как тебе это нравится?

– Макс! Теперь я вспомнила... Голос Тотаха похож на голос... Барри Экдаха!

– Завтра тебе предстоит маскарад. Не забудь одеться Ксантиппой и прихватить скалку!

– Прекрати, Макс. Лучше не напоминай! Еще один пуримшпиль я не переживу.

* * *

Встреча с Тотахом была назначена на полдвенадцатого, так что утром я поехала на работу.

Последние дни выдались теплыми, снег подтаял, сплошное месиво на дорогах заставляло двигаться осторожно. Я не разгонялась более двадцати миль в час. Редкие пешеходы, спасаясь от цунами, поднимаемых мчавшимися машинами, жались к стенам домов.

День не предвещал ничего хорошего, подумала я и усмехнулась. Надо будет вспомнить об этой мысли вечером, когда сегодняшний день бесследно канет в череде себе подобных. Бесследно ли?

Несмотря на свою осторожность, я приехала раньше Генри. Наверное, сегодня в такую погоду есть проблемы с такси.

Генри приехал в хорошем настроении. Еще не успев снять пальто, он попросил кофе с двойной порцией корицы.

– Знаете, что сказал мне вчера Макс? – начала я, выполнив заказ Генри.

– Наверное, Максимилиан признался вам в любви, – предположил мой босс.

– Он сделал это давно, Генри.

– Как? Что же это за жених такой? Ну хоть до свадьбы мог бы свои признания повторять каждый день!

– Он бы так и делал, если б допускал, что я могу передумать.

– Кажется, он излишне самоуверен. Так что же он вам такое сказал? Я умираю от любопытства!

– Он сказал, что Экдах на иврите означает «пистолет», а Тотах – «пушка»! Как вам это нравится?

– Вы решили взять их на вооружение?

– А как вам нравится то, что голос Тотаха очень похож на голос Экдаха? Я сразу заметила, что он мне кого-то напоминает, но сообразила кого, только после подсказки Макса.

– То есть вы предполагаете, что это один и тот же человек? – конец фразы Генри произнес почти шепотом и энергично замотал головой. Как всегда в такие моменты я старалась не дышать... – Знаете, это кое-что мне объясняет. Только вы уж на меня не обижайтесь!

– И не подумаю!

– А когда подумаете, тоже не обижайтесь! Уж слишком Экдах хвалил ваш рассказ.

– Ну, это я, слава богу, понимаю.

– Действительно, слава богу. Но вот для чего он это делал?

– Просто льстил молодой женщине. Все мужчины таковы.

– Это слишком банальное объяснение. К тому же он слишком вас хвалил, – Генри сделал ударение на «слишком». – Я предполагаю... Конечно, речь идет лишь о гипотезе. Мы еще даже не уверены, что Экдах и Тотах – одно лицо. Но если это так, то выходит, что Экдах имеет отношение к смерти Нордвестера. Ведь Тотах дал свидетельские показания полиции. Учитывая обстоятельства смерти поэта, можно предположить, что за блестящей рекомендацией Экдаха скрыта некая цель.

– Вы хотите сказать, что он хотел побыстрее опубликовать мой рассказ, чтобы его прочитал Нордвестер?

– Не знаю, Николь. У нас слишком мало информации, чтобы делать столь категоричные выводы. Я просто указываю на возможную связь событий.

– Мы встречаемся сегодня днем. Надеюсь, что после этого информации у нас станет больше.

– Я настаиваю, и не смейте возражать! Я сейчас позвоню Майлсу и попрошу, чтобы полиция вас подстраховала.

– Думаю, что это излишне, но раз уж вы так настаиваете... Только ради вашего спокойствия.

– И еще, Николь. Вы же знаете мое пристрастие к провокациям. Но только очень-очень осторожно, очень-очень прошу вас. Дайте ему понять, что вы разгадали его... пуримшпиль!

– Ох, Генри, и вы туда же...

– Куда я?

– Вы еще, как Макс, напомните мне не забыть прихватить скалку!

– Представляю вас со скалкой против пистолета и пушки!

– Нет-нет! Мне-то маскарад ни к чему.

– Ладно, отставим шутки. Действуйте по обстановке, но будьте осторожны!

* * *

В небольшом полупустом кафе на Джонсон-стрит меня поджидал седой джентльмен с шевелюрой, как у Альберта Эйнштейна, и в солнцезащитных очках. Как раз по погоде, – подумала я. Он поднялся из-за стола, увидев, как я вошла в кафе.

– Эмиль Тотах, – назвал себя старик.

– Николь Мария Федона, – официально представилась я, пожимая его крепкую руку. – Здравствуйте, мистер Барри Экдах!

Я как ни в чем не бывало, уселась за стол. Экдах-Тотах замешкался, но тоже сел. К нам подскочил чрезмерно расторопный официант и принял заказ. Это дало Экдаху-Тотаху с десяток секунд, чтобы выбрать линию поведения. Он снял очки и стянул с головы парик.

– Ну раз уж вы меня разоблачили... – с усмешкой сказал Экдах.

Хлопнула входная дверь, и в кафе ввалились, громко переговариваясь, двое полицейских. Не обращая внимания на окружающих, они уселись через столик от нас. Полицейские увлеченно обсуждали последние баскетбольные новости. Кажется, вчера наша команда разгромила Миннесоту.

Я мысленно выругалась: неужели Майлс не мог прислать парней в штатском? С другой стороны, почему бы полицейским не зайти перекусить в кафе? Все очень натурально, к тому же пусть мой многоствольный собеседник помнит, что полиция всегда рядом.

– Как вы догадались, что это я? – спросил Экдах, не обращая никакого внимания на производимый полицейскими шум.

– Мой жених Максимилиан Нуар немного знает иврит.

– Понятно. Он сложил два и два и получил результат.

– Вы его не знаете, мистер Экдах, – рассмеялась я. – Он не только сложил два и два, но и перемножил их, а затем возвел в степень! Обратите внимание, что во всех случаях получается один и тот же результат.

– У вашего жениха блестящие математические способности!

– Да, он ведь у меня адвокат. А затем я вспомнила, на кого голосом похож Эмиль Тотах!

– Да, все очень просто. И вы, конечно, хотите знать, почему у меня два имени?

Я кивнула.

– В Мексике говорят: есть бабочки, и есть бабочки. Все, что я пишу для кино, я подписываю как Эмиль Тотах. Ведь он начал писать сценарии, когда карьера Барри Экдаха пошла в гору. Я опасался, что любая неудача в качестве сценариста может повредить карьере писателя. Вот и появился на свет Эмиль Тотах. К сожалению, у меня не хватило фантазии, чтобы придумать какую-нибудь испанскую или исландскую фамилию типа Хьяртарссон...

– Ну, хорошо. У меня есть несколько вопросов к Эмилю Тотаху, если не возражаете.

– Для этого я здесь.

– Вы часто бывали дома у Нордвестера?

– Мы успешно взаимодействовали в Интернете, но изредка я бывал у него, когда по каким-либо делам оказывался поблизости. Все-таки очно общаться легче. Тем более, что у нас иногда возникали споры. Нордвестер пытался чрезмерно романтизировать отношения людей. Он судил о них по себе. Но кто из нас не без греха?

– Эти ваши споры...

– Я понимаю смысл вашего вопроса. Споры – это не совсем подходящее слово. Скорее, разногласия. Причем, творческие разногласия. Мы всегда приходили к общему знаменателю, находили компромисс. Это было не столь уж сложно. Порой мы отпускали героев, и они начинали жить собственной жизнью. Именно они, в конце концов, расставляли точки над «i». Ничего личного. Не могу сказать, что мы стали друзьями, но вполне корректные рабочие отношения нам удалось установить. Иначе мы вряд ли смогли чем-нибудь порадовать киностудию.

– Каковы ваши планы? Вы собираетесь закончить сценарий самостоятельно?

– Да. Мы прошли с Брайаном большую часть пути. Думаю, мне по силам довести дело до конца в одиночку. Это мой долг перед Брайаном. Вы позволите, я закурю?

Я только сейчас заметила, что полицейские угомонились и поглощены поглощением омлетов. Тихо пела Патрисия Каас. Экдах откинулся на спинку стула и с наслаждением раскуривал сигарету, стараясь пускать дым в сторону.

– Когда вы в последний раз были у Нордвестера?

– За три дня до его смерти. Это должно быть отмечено в протоколе моего допроса.

– Скажите, мистер Экдах, журнал с моим рассказом... Не вы ли его принесли Нордвестеру?

– Я его не приносил Нордвестеру. Просто, он был у меня с собой. Я сказал Нордвестеру, что в нем есть чудесный рассказ Николь Федона, и он захотел его прочитать. Разумеется, если бы я знал, к чему это приведет, я бы так не поступил. Но кто же мог знать, что это так нелепо кончится, – и он тяжело вздохнул.

Затрезвонил мой мобильник. Экдах подозрительно покосился на него. Я ответила.

– Николь, все в порядке?

– Да, Генри.

– Звонил Майлс, его ребята не могут вас найти.

– В верхнем правом ящике.

– Я понимаю, вы не можете говорить...

– Да. Я скоро приеду, – пообещала я и отключила мобильник.

Я помолчала, пытаясь сообразить, что же происходит. Экдах продолжил:

– Как я вам уже говорил, вам не стоит винить себя в смерти Нордвестера. Не думаю, что это следует делать и мне. Но если уж признать за нами вину, то моя доля куда значительней. Ведь по сути одним движением руки я мог предотвратить его смерть...

Мы помолчали с полминуты.

– У вас есть какие-нибудь соображения, почему вдруг Нордвестер покончил с собой?

– Не знаю... Последнее время он много пил. Его трудно назвать алкоголиком, но он продвигался в этом направлении. По просьбе Бортеса я несколько раз затрагивал эту болезненную тему в разговорах с Нордвестером, но он только злился и говорил, что алкоголь приносит ему вдохновение. Возможно, что всему виной его пьянство.

– А враги? Может, у него были враги? – я ухватилась за последнюю соломинку.

– Может, но мне об этом ничего не известно. Про друзей тоже ничего не знаю. Нордвестер был очень скрытен. Даже о том, что у него есть старший брат, я узнал только после его смерти. Вот так. – Экдах отвлекся на сигарету. – О сумасшедших и психах мы с вами, кажется, уже говорили.

– Я вам благодарна за то, что нашли время побеседовать со мной. Но мне пора. Мой босс ждет меня.

Мой «допрос» увял на корню. Кофе остыл, я лишь пару раз пригубила его. Экдах настоял на том, что он джентльмен, и заплатил за меня. Полицейские пили чай и изучали газету. Тихо пела Патрисия Каас.

* * *

– Слава богу, Николь, мы тут все переволновались.

– Мы сидели с Экдахом в кафе, а рядом пристроилась пара развязных полицейских. Они вели себя очень естественно: басили на весь зал, мешали разговаривать, пока им не заткнули рот омлетами... Я полагала, что это люди Майлса.

– Ну это просто счастье... Оказалось, что в Нэшвилле три Джонсон-стрит! Представляете? Они названы в честь трех разных Джонсонов! Ну ладно... Как прошла ваша встреча? Вы, кажется, упоминули Экдаха?

– Да, я взяла быка за рога и сразу же назвала его Барри Экдахом. В ответ он сбросил парик и темные очки.

– Замечательно! – Генри просиял от удовольствия. – И как он объяснил свой маскарад?

– Довольно убедительно: не хотел смешивать карьеру киносценариста с карьерой писателя.

– Да, это логично. Что-нибудь новое по делу?

– Он был у Нордвестера за три дня до его смерти. По просьбе поэта оставил ему журнал с моим рассказом. Говорит, что Нордвестер увидел у него журнал, и он сказал, что в нем есть очень хороший рассказ. Нордвестер захотел прочитать. Он считает, что это самоубийство, и причиной ему пьянство поэта. Вот, пожалуй, и все.

– Не густо.

– Вел он себя спокойно, никакого беспокойства не выказывал.

– И что теперь?

– Хочу поговорить с Робертом Нордвестером, старшим братом поэта. Он владеет сетью химчисток в городе.

– Разумеется, это надо сделать.

– Полиции он не рассказал ничего интересного. Он не поддерживал связи с братом и не интересовался его делами.

– М-да... Что может быть дальше друг от друга, чем бизнес и поэзия.

От разговора с Генри меня отвлек телефонный звонок.

– Как дела, детка?

У меня уже не было сил пересказывать все Максу.

– Макс, давай попозже, я только вернулась...

– Хорошо. Я просто хотел сказать тебе, что у меня для тебя есть сюрприз. Вечером я заеду к тебе и все расскажу.

– Вот и чудесно, Макс. Я жду тебя вечером.

Вечером Макс принес мой любимый рулет с маком, и мы пили чай, пока с тарелки не исчезла последняя крошка. За чаем я рассказала Максу все подробности о встрече с Экдахом. Макс очень смеялся, когда услышал историю с полицейскими.

– Прав твой Генри: полиция держится на везении!

– Не думаю, что присутствие полицейских спасло мне жизнь. Экдах вел себя достаточно спокойно и уверенно. Но, Макс, кажется, ты обещал сюрприз или имелся в виду рулет с маком?

– Нет, дорогая, кое-что повкуснее!

– Ничего вкуснее пирогов с маком еще не придумали!

– Как мало тебе надо для счастья! Ладно, не буду тебя больше мучить. Экдах – это псевдоним!

– Вау! Это действительно сюрприз!

– Я сразу заподозрил это, когда мы предположили, что Тотах и Экдах один и тот же человек. Я облазил весь Интернет, сделал кое-какие запросы по линии госдепа. Нет никаких данных о Барри Экдахе, датированных ранее шестилетней давности. К сожалению, у меня нет возможности узнать больше. Для этого нужно судебное решение. Но мы можем предположить, что Экдах появился на свет лишь шесть лет назад, сменив фамилию.

– Но что нам это может дать?

– Это зависит от фамилии, которую Экдах носил ранее. Все-таки не каждый человек меняет фамилию.

– По-моему, ты слишком подозрителен, Макс. Многие писатели выбирают себе красивые имена, чтобы украсить ими обложки своих книг.

– Я ничего не утверждаю, Николь, но мне это показалось интересным. Я на твоем месте попросил бы Майлса выяснить настоящую фамилию Экдаха. Но это уже твои дела, поступай, как знаешь!

Макс надулся и отвернулся к стенке. Он ужасно смешной, когда сердится, становится похожим на петуха, у которого увели курицу.

– Не сердись, Макс! Завтра утром я позвоню инспектору Майлсу и попрошу его обо всем! А теперь... теперь поцелуй меня!

Инспектор Майлс потратил лишь полтора часа, чтобы выянить, что Барри Экдах раньше был Беном Полонски. Родился в 1953 году в Нэшвилле в семье эмигрантов из Польши Мозеса и Кристы Полонски. Окончил филологический факультет Университета Нэшвилла. Степень доктора получил в Сорбонне. Жил во Франции до 2000 года. Затем вернулся в Теннесси и поменял имя и фамилию на Барри Экдах. Женат.

Очень интересно, но что это дает? Зачем он сменил фамилию? По мне так Бен Полонски звучит лучше, чем Барри Экдах. Может... может есть еще что-то? Он от кого-то скрывался? Почему смена фамилии совпала с возвращением в Штаты?

Столько вопросов – это уже хорошо! Значит, есть чем заняться и есть еще шансы докопаться до истины! Я уже встречалась с Барри Экдахом и Эмилем Тотахом. Теперь мне предстоит встреча с Беном Полонски! Но сначала – Роберт Нордвестер.

Ни за что бы не поверила, что Роберт и Брайан родные братья: они отличались, как... бизнес и поэзия! Роберт – высокий, стройный, сухощавый, подтянутый, лет шестидесяти пяти, аккуратно одет, одежда только что из химчистки, прекрасно смотрится в своем офисе. Он очень вежливо дал мне понять, что у меня не более пятнадцати минут.

Все-таки я решила не начинать с главного вопроса: пусть Роберт Нордвестер немного разговорится. Он почти слово в слово повторил то, что уже рассказал раньше следователю. И тогда я задала вопрос, который не мог задать ни один следователь:

– Вам говорит что-нибудь имя Бен Полонски?

Роберт Нордвестер поднялся и вышел из-за стола. Заложив руки за спину, он принялся расхаживать взад-вперед передо мной, словно дикий зверь в клетке. При этом он бубнил себе под нос, как мантру: «Бен Полонски... Бен Полонски... Бен Полонски...»

Потом хлопнул себя по лбу и уселся на свое место.

– Я вспомнил одного... Вероятно, именно его вы имели в виду. Этот парень учился в школе, а затем в университете вместе с Брайаном. Одно время они были лучшими друзьями, а затем, что-то случилось, – мистер Нордвестер стал немного запинаться, вновь силясь вспомнить, – кажется, женщина... Короче говоря, они стали врагами. Вот, пожалуй, и все, что я могу вспомнить о Бене Полонски. Жаль, что нет в живых наших родителей: мама, наверняка, рассказала бы вам побольше.

– Спасибо, мистер Нордвестер! Я вам очень благодарна!

Еще бы, ведь теперь нашелся мотив! Теперь у нас с Беном Полонски предстоит интересная беседа.

* * *

– Дело действительно принимает интересный оборот! – согласился со мной Генри. – И серьезный! Вам не кажется, что пора передать эстафету Майлсу?

– Это почему? – я почувствовала себя охотничьей собакой, взявшей след. – Я бы хотела поговорить с Беном Полонски. Мне это сделать легче. В неформальной беседе, возможно, он будет откровеннее.

– Тут вы правы. Но может быть стоит сначала выяснить суть вражды Нордвестера и Полонски? Разыскать однокашников, расспросить их?

– На это уйдет уйма времени. Почему бы сначала не узнать версию Бена Полонски, а тогда уже решать, что делать дальше?

– В любом случае мы должны согласовать это с инспектором Майлсом. Даже если он одобрит встречу, на этот раз вас следует охранять куда бдительнее, чем на встрече с Тотахом, – усмехнулся Генри.

Я не ожидала, что инспектор Майлс так быстро согласится. Возможно, я позвонила не вовремя и отвлекла его от более серьезных дел.

Я позвонила Экдаху и попросила о новой встрече, сказала, что появились новые обстоятельства, и я хотела бы задать еще несколько вопросов Эмилю Тотаху. Экдах был не очень доволен, что-то ворчал, говорил, что все рассказал... Я обещала не задержать его больше, чем на четверть часа. В конце концов, он вспомнил, что он джентльмен, и не пристало ему отказывать даме, к тому же столь настырной. Итак, завтра в том же месте и в то же время.

Я в подробностях описала инспектору Майлсу район, где находится нужная Джонсон-стрит. Уж теперь его ребята не перепутают.

Наш столик оказался незанятым, но я пришла раньше Экдаха. Сегодня в кафе было больше народу, чем в прошлый раз. Люди сидели группами по два-три человека. Тихо пела Патрисия Каас. Я инстинктивно поискала глазами переодетых полицейских, но ни на ком не остановила выбор. Это не придало мне уверенности. Хотя, с другой стороны, это свидетельствует о профессионализме.

Я нервничала как никогда.

Он опоздал минут на пять и еще минут пять извинялся за это.

Мне страшно хотелось есть, но я понимала, что не смогу проглотить ни крошки. Я ограничилась кофе – не сидеть же за пустым столом. Экдах тоже заказал кофе, но к нему еще булочку с маком. У меня просто текли слюнки.

– По телефону я сказала, что хочу задать пару вопросов Эмилю Тотаху. Надеюсь, вы простите мне маленькую ложь. На самом деле у меня есть пара вопросов для Бена Полонски.

Кусок булочки с маком застрял в дыхательном горле у моего собеседника. Он с трудом прокашлялся.

– Вы превосходный детектив, мисс Федона. Вам надо поменять профессию, – сказал Экдах, придя в себя. – Или это ваш жених снова упражнялся в возведении во вторую степень?

– Без него не обошлось, – не стала вдаваться в подробности я. – Скажите, что на этот раз? Зачем вы поменяли фамилию?

– По тем же соображениям, Николь. Я много лет жил во Франции, занимался переводами. Сначала с французского на английским, а затем попробовал наоборот. Я преуспевал как переводчик, хорошо зарабатывал. Но в какой-то момент решил попробовать писать самому. Шесть лет назад я решил опубликовать кое-что из написанного и взял псевдоним Барри Экдах. Как раз в это время мы с Жаклин приняли решение перебраться в Штаты и решили первым делом поменять фамилию. Да, Жаклин это моя жена. Вот и все.

Я обратила внимание на руки Экдаха. Сегодня он чрезмерно жестикулировал ими. Мой сюрприз явно взволновал его.

– Да вы ешьте, – сказала я как можно спокойнее, но давая понять собеседнику, что от меня не укрылось его состояние.

Экдах как будто бы и не слышал моих слов. Он сверлил глазами свою чашку. Чувствовалось, что в нем происходит какая-то внутренняя борьба. Не зная, чью сторону принять, я решила не мешать ему.

Экдах молчал. Тихо пела Патрисия Каас. Я решила послушать еще одну песню, а затем задать следующий вопрос. Если, конечно, Экдах не подаст признаков жизни раньше.

Патрисия закончила очередную песню, и я прервала молчание:

– Скажите, что у вас за конфликт был с Нордвестером в молодости?

Хорошо, что у Экдаха ничего не было во рту. Мой вопрос вывел его из ступора. Он стал как-то больше, раздулся, сильно побагровел. Я схватила за рукав пробегавшего мимо официанта. Бедняга чуть не обрушил содержимое подноса нам на стол.

– Пожалуйста, принесите стакан воды! – попросила я.

Но вода не потребовалась. Экдах взял себя в руки, ослабил узел галстука и откинулся на спинку стула. Я дала ему время прийти в себя. На этот раз молчание нарушил он.

– Вы время даром не теряли... Ваш жених...

– Нет-нет, – прервала я Экдаха, – это Роберт Нордвестер.

– А-а-а... Старший братишка, значит. Что ж, вы слишком много знаете.

Я вся сжалась от напряжения. Как пишут в романах, к горлу у меня подкатил ком. Но угрозы в голосе Экдаха я не услышала. Скорее горечь.

– Раз уж вы докопались и до этого, то у меня нет выбора: я должен вам все рассказать.

Он снова умолк, и я решила не дать ему времени передумать.

– Я вас внимательно слушаю.

– Прежде всего, я хочу сделать признание, – Экдах сделал драматическую паузу, затем достал из лежащей на столе пачки сигарету, помусолил ее в руках, засунул обратно и достал из кармана трубку. – Я не убивал Брайана Нордвестера. Чувствуйте себя свободнее, – он вяло улыбнулся и закурил.

После этих слов мне действительно стало легче. Беседа и вправду получилась интересной. Киносценарии Тотаха должны идти нарасхват. Как-нибудь потом я поищу фильмы по его сценариям. Мастер!

– Итак, – продолжил Полонски-Экдах-Тотах, – эта история началась очень давно, когда вас, Николь, еще не было на этом свете. Я постараюсь изложить ее по возможности кратко.

В школе мы сидели за одной партой, вместе прогуливали ее, вместе ходили на танцы, даже нашими первыми девушками стали близняшки. Потом вместе поступили в Университет Нэшвилла, мы оба увлекались литературой. На третий год обучения у меня появилась девушка. Ее звали Джуди. Она изучала право. За ней бегали ребята со всего университета, и все завидовали мне. Завидовал мне и Брайан. Но я этого не замечал, полагая, что могу положиться на друга. Но нельзя полагаться на мужчину, если речь идет о женщине, тем более о такой женщине, как Джуди. Она была просто богиней.

Короче говоря, в один не слишком-то прекрасный день я застал Брайана с Джуди. Банальная история... Я решительно порвал с ними обоими, даже не стал пачкаться об морду Брайана, а надо было бы ее как следует разукрасить.

Но через три дня ко мне заглянула Хельга, подружка Джуди, и сказала, что Джуди ждет от меня ребенка.

Можете себе представить, что творилось со мной. Я не знал, как мне быть, как поступить. Разумеется, я не мог не подумать, что это вовсе не мой ребенок. Я искал решения, но никак не мог ни к чему прийти.

Так прошло три недели, я почти забросил учебу. Я встретил Хельгу в университетской столовой. Она сказала, что Джуди по настоянию Брайана сделала аборт. Я пришел в ярость. Если бы в ту минуту мне под руку попался Брайан, я бы разодрал его на части.

Через пару дней я пришел в себя, но затаил на Брайана смертельную обиду. Да, теперь она стала смертельной. Интересно, что Джуди я простил довольно быстро. Впрочем, возможно, это кажется мне сейчас, задним числом. Дело в том, что любовь Брайана и Джуди продолжалась недолго. Джуди поехала в Калифорнию на свадьбу сестры и не вернулась. Как потом выяснилось, она утонула, купаясь в Тихом океане.

Я вернулся к учебе и смог наверстать упущенное. Я окончил университет и решил продолжить образование во Франции. Мне всегда нравился французский язык, и в детстве я даже жалел, что не родился во Франции. Я поступил в Сорбонну и окончил ее. О своей жизни во Франции я уже рассказывал вам. Там я встретил Жаклин, и мы поженились. Жаклин делала карьеру модельера, и мы решили не спешить с рождением детей. Но время летело быстро. Жаклин приближалась к сорока, и нам следовало поторопиться с детьми. Впрочем, речь уже шла хотя бы об одном ребенке.

И тут я угодил в автокатастрофу. Зазевался и выскочил на перекресток на красный свет. Машину отправили на переплавку, а я отделался несколькими ушибами. Но... Я больше не могу иметь детей. Для меня это была трагедия. Волей-неволей я возвращался мыслями в прошлое. Я представлял себе Брайана Нордвестера, убивающего моего ребенка. То еще зрелище. Моя ненависть всплыла из небытия с новой силой. Столько лет я не вспоминал о Нордвестере, а теперь вновь был готов растерзать его.

И я решил отомстить.

Я уговорил Жаклин перебраться в Штаты и сменить фамилию. Я начал вынашивать планы мести. Я разрабатывал различные способы убийства, но они не удовлетворяли меня. Но... Когда я отвергал очередной способ, я усаживался за стол и писал детективный рассказ. Так родились все мои рассказы. Они имели успех. Чуть позже я начал писать киносценарии.

Мне сопутствовала удача: мистер Бортес предложил мне поработать над сценарием по идее Брайана Нордвестера совместно с ее автором. Конечно, я принял приглашение. Спустя столько лет Брайан не мог меня узнать, к тому же я уже не был Беном Полонски. Теперь свершить задуманное мне стало легче и труднее. Легче, так как я в любой момент мог заявиться к Нордвестеру, но труднее, так как я неизбежно попадал в круг подозреваемых. Я продолжал свои поиски, но безуспешно.

И тут из «Теннесси» мне прислали ваш рассказ. Скажу прямо: я не был от него в большом восторге, уж очень он сырой. Но идея отравления бытовым газом мне понравилась. Я решил, что смогу имитировать самоубийство Нордвестера, и ваш рассказ, будучи тиражированным, сможет мне помочь. Так оно и вышло. Правда, по-видимому, это стоило жизни Дереку Вулфу, но предусмотреть это было не в моих силах. Зато полиция приняла все за чистую монету. Обнаружили журнал с вашим рассказом, а я и вправду оставил его на прочтение Нордвестеру, и он его прочитал! Так вот, обнаружили журнал, нашли хокку, а следов возле баллона с газом никаких. Значит, поэт прочитал ваш рассказ, впечатлился и покончил с собой. Мне удалось не оставить следов, а ключем от квартиры Нордвестера я запасся заранее.

– Так вы убили Нордвестера? – не утерпела я.

– Секунду, барышня. Я же уже сказал, что не убивал его. Наберитесь терпения!

– Извините.

– Скажу вам честно: мне не пришлось его убивать. Он уже был сильно навеселе, когда я пришел к нему. Прежде, чем исполнить задуманное, мне хотелось помучить его совесть. Я выложил карты на стол. Все-таки совесть у него была. Поэтому я простил его. Он хорошо прочитал ваш рассказ. Он сделал все сам. Закрыл форточки, установил таймер, пустил газ... Затем уселся в кресло и опустошил бутылку. Мне оставалось только подойти к компьютеру, а он был включен, открыть текстовый файл, напечатать хокку и убраться, заперев дверь на ключ. Еще раз говорю: он сам казнил себя, поступил как мужчина, и я простил его.

Я сидела, боясь пошевелиться. Мне хотелось поверить Экдаху, я сочувствовала ему, но кто знает, что случилось у них на самом деле. Но я выполнила свою миссию, что я могу еще? Пусть дальше разбирается полиция.

Молчание затянулось, мне захотелось его прервать, и тут я задала вопрос, который ни один следователь никогда не задаст ни одному подозреваемому:

– Вам действительно не понравился мой рассказ?

Экдах обалдело смотрел на меня.

– Я такого не говорил. Я сказал, что он сырой. Но если с ним как следует повозиться, то вполне можно сделать что-нибудь приличное. Если повезет, и у вас возникнет желание, мы бы могли вместе посидеть над ним.

Я ничего не ответила. Я уже думала, что делать дальше. Экдах подозвал официанта. Я пыталась заплатить хотя бы за себя, но Экдах не позволил мне и эту малость.

* * *

В офисе меня ждали Генри, Макс и инспектор Майлс. Им не терпелось узнать, чем кончилась моя встреча с Экдахом. Я решила немного разрядиться.

– Ему, видите ли, не понравился мой рассказ. Сырой очень. Сам он недожаренный!

– Что с вами, Николь? – забеспокоился Генри. – Что вы там обсуждали?

– Как что? Мистер Барри Экдах предложил мне принять участие в его мастер-классе, а я вот неблагодарная, думаю, стоит ли соглашаться... Вдруг в середине занятий инспектор Майлс упечет Экдаха в тюрьму.

– Дорогая мисс, пожалуйста, успокойтесь. Хотите, я приготовлю вам кофе? Расслабьтесь... – всполошился инспектор.

– А я что делаю? – засмеялась я. Мне действительно стало легче, глядя на перепуганные лица мужчин. Я выпила воды, принесенной Максом, и решила прекратить спектакль. – Барри Экдах невиновен. По крайней мере, он сам так считает.

– Решение суда окончательное или его можно обжаловать? – спросил Макс.

– Подожди, Макс. Давайте я расскажу все по порядку.

– Версия Экдаха выглядит логичной. Мы можем проверить все, кроме того, что действительно произошло в квартире поэта. Мы можем разыскать эту Хельгу или других однокашников Полонски, но вряд ли Экдах все это выдумал. Я еще подумаю, но мне кажется, нет смысла извлекать дело Нордвестера из архива. Что скажете, мистер Нуар?

– Человек хотел убить, готовил преступление, но не сделал ничего в этом направлении. Я имею в виду ничего выходящего за рамки закона. С другой стороны имело место непредотвращение самоубийства. Попытка осудить... э-э-э... Артура Уайта в 1979 году в штате Кентукки, который бездействовал в аналогичной ситуации, не увенчалась успехом. Он был оправдан жюри. Нет закона о непредотвращении самоубийства, но если бы даже был, то в нашем конкретном случае подсудимому грозило бы лишь условное осуждение. Так что, инспектор Майлс, я поддерживаю ваше решение.

– Спасибо, мистер Нуар. А вы как думаете, Генри?

– Да, я тоже не вижу, что можно предъявить Барри Экдаху.

– Ну, а вас, дорогая мисс, я не спрашиваю, ведь вам хочется довести до конца мастер-класс у Барри Экдаха!

Конечно. Сама напросилась. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Вечером, когда мы остались наедине с Максом, я спросила:

– Скажи, Макс, только честно, тебе тоже не понравился мой рассказ?

– Ты уверена, что хочешь знать честный ответ?

– Уверена.

– И не будешь жалеть?

– Не буду.

– И не будешь швырять в меня чем-нибудь тяжелым?

– Прекрати, Макс. Просто скажи, что не понравился.

– Ладно, Николь, Я должен сказать тебе всю правду.

– Ну же!

– Мне твой рассказ очень понравился. И я тебе все забываю сказать, что еще больше он понравился моей маме!

– Рада слышать. У меня будет замечательная свекровь!

Да, нам скоро предстоит свадьба. Я настояла, чтобы она была скромной. Ведь это событие, достойно венчающее историю, так красиво и экстравагантно начавшуюся в Париже предложением Макса, и которая навсегда переплетена для меня с другой историей, грустной историей, описанной на страницах этой повести...

Ольга Бэйс

Ожерелье Ребекки

Помочь Арону Шнайдеру меня попросил друг моего отца Эли Шонер. Я не видела этого человека уже, пожалуй, лет десять, и вдруг он позвонил. О моей детективной практике Шонер прочитал в какой-то газете. Так вот, он мне сразу сказал, что история удивительная, но я даже не представляла, насколько.

Возраст у моего предполагаемого клиента был наверняка весьма почтенный, но, тем не менее, выглядел господин Шнайдер очень импозантно. Невысокий, худощавый, абсолютно седой, одет со старомодной тщательностью. Он больше был похож на профессора, чем на хозяина ювелирного магазина. Но, как выяснилось, свой бизнес он получил в наследство от отца, а тот, в свою очередь, от своего отца, и так четыре поколения Шнайдеров торговали драгоценностями.

– Я вас внимательно слушаю, – привычно начала я разговор с предполагаемым клиентом.

Мне показалось, что мой посетитель все еще сомневался, стоит ли именно мне доверять свое дело.

– Извините меня за мою, быть может, излишнюю щепетильность, – наконец, заговорил он, – но я хотел бы быть уверенным, по крайней мере, в том, что вся эта история не попадет в газеты. Вы понимаете, что мой бизнес строится на обслуживании весьма респектабельной публики.

– Я это прекрасно понимаю, но, кроме своего слова, не могу дать вам никаких других гарантий.

– О, этого вполне достаточно, мне вас рекомендовал человек, которого я знаю много лет и глубоко уважаю.

Он улыбнулся и продолжил уже более уверенно.

– Я живу за мостом на Старой набережной, знаете, небольшой двухэтажный дом. Там на первом этаже магазин, а на втором, собственно, моя квартира. Со мной живет еще младший сын, но его сейчас нет дома, он в свадебном путешествии, пять лет назад он овдовел, и вот решил жениться во второй раз, извините, это, пожалуй, к делу отношения не имеет. Я просто хотел сказать, что уже несколько дней я в квартире абсолютно один. Это случилось позавчера, ночью. Ложусь я спать по-стариковски рано, но сплю чутко. Было уже за полночь, когда раздался звон разбиваемого стекла, а затем сработала сигнализация, так как разбили витрину моего магазина.

– Что-нибудь было похищено с витрины? – вырвался у меня вопрос, который вызвал улыбку у господина Шнайдера.

– Ну, что можно украсть с витрины? Там только дешевые поделки, все ценное на ночь убирается в сейф.

– Тогда зачем было...

– Разумеется, вовсе не для того, чтобы что-нибудь украсть, это было бы слишком глупо. Полиция была на месте уже через пять минут, этого времени явно недостаточно, чтобы открыть сейф, даже при наличии ключей.

– Но ведь у вас все же что-то пропало?

– В том-то и дело, что нет!

– Тогда что же привело вас ко мне?

– Не торопитесь, сейчас я все объясню. Полиция, конечно, тоже сразу поинтересовалась, не пропало ли что-нибудь, я не стал даже проверять, а просто объяснил им, что это невозможно. Они составили протокол для страхового агентства и сообщили в участок, что, по-видимому, имела место просто хулиганская выходка. Мне пришлось дожидаться рабочих, которые прибыли через полчаса, чтобы восстановить витрину. Я прошелся по торговому залу и тут заметил посторонний предмет. Вот этот.

Он поставил на мой стол небольшой, обтянутый коричневой кожей, явно очень старый сундучок.

– Что это?

– Это очень симпатичная дамская шкатулочка, такие были в моде лет двести назад, – ответил мой собеседник. Но самое интересное внутри, – с этими словами он открыл странный сундучок, и я потеряла дар речи.

Шкатулка была наполнена драгоценностями. Я догадывалась, что это не подделки, хотя не слишком в этом разбираюсь. Старый ювелир подтвердил, что моя догадка соответствует истине.

– Стоимость этой коллекции, даже если пренебречь художественной и исторической ценностью этих изделий, составляет сумму, раз в десять превышающую стоимость того, что сейчас хранится в моем сейфе!

– Но это же полный абсурд! Разбить витрину ювелирного магазина, чтобы подбросить его владельцу целое состояние?!

– Вот именно! Я понимаю, что мне следовало бы отправиться в полицию, эти драгоценности наверняка имеют хозяина. И я бы обязательно так и поступил, если бы не это ожерелье. Посмотрите на него внимательно. Достаточно увидеть его один раз, чтобы помнить всю жизнь.

Он достал из шкатулки жемчужное ожерелье. Я, конечно, не настолько хорошо знаю цену подобным вещам, чтобы хранить их вид в памяти долгие годы, но это украшение действительно было очень красивым. Крупные с розовым отливом жемчужины чередовались в нем с маленькими бриллиантами, что создавало удивительный эффект нежности и сияния.

– Да, очень красиво, но, как я понимаю, дело не только в этом?

– Вы правильно меня поняли, но чтобы продолжить этот разговор, я бы хотел вам кое-что показать, не здесь, а в своем доме, если вы не против.

– Нет, я не против.

– Тогда едем? – произнося эти слова, Шнайдер встал, показывая мне свою готовность не тратить время на пустые разговоры.

Дом, в котором находился магазин Шнайдера и его квартира, был очень старый, но в превосходном состоянии, что говорило об успешности бизнеса его хозяина. Внутри здание было явно реконструировано и модернизировано. Создавалось очень необычное и интересное сочетание старого и нового. Мы поднялись на второй этаж и попали в темноватый коридор, стены которого были увешаны портретами, как в аристократическом замке. Хозяин щелкнул выключателем, и ровный ненавязчивый свет наполнил это своеобразное пространство.

Шнайдер остановился перед одним из портретов и позвал меня, так как я замешкалась в начале этой любопытной галереи.

– Посмотрите на это полотно, работа Энрико Ризотти, но сейчас, разумеется, не это главное. Это мать моей прабабушки Ребекка Крайс. Портрет написан почти двести лет назад. Вы ничего не видите интересного? – он смотрел на меня, ожидая, очевидно, определенного эффекта. Я вгляделась в изображение и, наконец, поняла, что должна была заметить.

– У нее на шее ожерелье из вашей шкатулки!

– Вот видите, и вы узнали его, хотя изображение все же не передает всех достоинств этой изумительной вещи!

– Но это значит, что найденные вами при таких странных обстоятельствах драгоценности, возможно, некогда принадлежали вашей семье!

– Да, но я не стал бы так уж радоваться этому факту, я хочу знать, что за этим стоит. Видите ли, прекрасные камушки иногда связаны с событиями страшными и отвратительными. Но в любом случае, история этих жемчугов и бриллиантов принадлежит далекому прошлому, и мне бы не хотелось, чтобы она ожила и повлияла на нашу сегодняшнюю жизнь. Вы меня понимаете?

– Думаю, что да. Что ж, это достойная загадка, которую я постараюсь разгадать, и если это связано с преступлением давно минувших дней, я обещаю вам не тревожить понапрасну тени ваших предков, но если...

– Можете не продолжать. Это мне понятно. Я не собираюсь покрывать ныне живущих преступников, к тому же я уверен, что они не имеют ничего общего с моей семьей.

– Но, тем не менее, это все же как-то связано с событиями из прошлого ваших близких. Что вы знаете об этой женщине? Кстати, если художник не приукрасил действительность, она была очень хороша.

– О ней я знаю только то, что она вышла замуж за ремесленника и торговца вопреки воле своих родных, но когда очередная война стала причиной разорения семьи, из которой она вышла, ее родители нашли приют в доме своего нежеланного зятя. Ручаться за достоверность этих сведений я не могу. Знаете, в каждой большой семье есть свои легенды, весьма романтизирующие действительные события. У моего старшего сына, он живет в Корнеле, есть несколько любопытных писем, написанных в разное время разными людьми, как-то связанными с нашей семьей. В молодости он хотел стать писателем и собирал материалы для какого-то, по-моему, исторического романа. Если хотите, я попрошу его прислать вам копии этих документов. Правда, не представляю, как это может вам пригодиться.

– Я тоже пока не представляю, но все же хотелось бы на них взглянуть.

– Хорошо, сегодня же ему позвоню, он может вам все это выслать по электронной почте, если вы мне сообщите адрес.

* * *

Копии нескольких десятков писем и дневника, принадлежащего Эстер Джойс, ставшей в последствии женой сына той самой женщины, портрет которой я видела в доме моего клиента, я получила в тот же день. Это был целый архив, повествующий заинтересованному исследователю много любопытных фактов из прошлого не только Шнайдеров, но и других людей, чьи жизненные пути в разное время пересеклись с этой семьей. Некоторые страницы повествовали о событиях, весьма драматических и даже трагических.

Изучение этих документов заняло немало времени, но кое-что интересное мне удалось найти. В одном из писем Ребекки к мужу упоминалось о пропаже шкатулки с драгоценностями в день, когда война настолько приблизилась к их дому, что они были вынуждены искать спасение в более безопасном месте. Дальше эти же события были описаны на страницах дневника Эстер. Думаю, что стоит привести здесь одну выдержку из этого очень важного документа.

«...Почему люди не могут договориться, не прибегая к помощи оружия? Нет ничего страшнее войны. Нам было так хорошо в нашем милом доме, у нас было все, что составляет простое человеческое счастье. И вот теперь мы должны спасаться бегством. Мои родители уговорили меня присоединиться к семье моего жениха. Мужчины уходят воевать, а на нашей горькой повозке собирается очень странная компания: госпожа Шнайдер и ее родители, некогда отказавшиеся от родной дочери. Еще с нами незамужняя сестра господина Шнайдера Берта, которую я очень полюбила за то короткое время, что объединило наши судьбы.

Мы покидаем дом в спешке. Сегодня утром госпожа Ребекка очень расстроилась, так как не смогла найти свою шкатулку с драгоценностями. Наверное, это очень большие деньги, но больше всего огорчает мою будущую свекровь (если на то будет воля Творца), что в этой самой шкатулке было ожерелье, подаренное ей мужем в день их свадьбы. Но и это не все, хотя, возможно, это просто мои фантазии, меня настораживает одно странное событие. В этот злополучный день в доме был только один посторонний человек, брат госпожи Ребекки, Рональд...»

Итак, первый, кого заподозрили в похищении шкатулки, был Рональд Крайс. Впрочем, прямого намека в дневнике нет, но чувствуется, что писавшая это женщина была чем-то озадачена, хотя из записей в дневнике я не могла точно определить эпизод, послуживший поводом для ее подозрений. Жаль, что, судя по всему, сохранились не все страницы этого дневника, хотя для романа материала, на мой взгляд, было более чем достаточно.

Фамилия Крайс не принадлежит к категории редких, но сочетание Рональд Крайс показалось мне знакомым, появилось смутное чувство, что где-то я слышала об этом человеке, причем совсем недавно.

Попросить помощи у Дэвида мне было неудобно из-за моего обещания клиенту, но я подумала, что задать вопрос, не посвящая его в курс дела, было вполне возможно. Нужно только взять телефон и набрать нужный номер.

– Привет, Дэвид! Ты не можешь помочь моей перегревшейся памяти? – начала я разговор с прямого вопроса.

– Привет, если ты скажешь, что тебя волнует, с удовольствием попытаюсь пополнить твою базу данных...

– Тебе говорит о чем-нибудь имя Рональд Крайс?

– Конечно, я ведь, в отличие от некоторых детективов, не могу себе позволить не читать газеты, как минимум ту, в которой тружусь.

– Так кто он такой? – нетерпеливо перебила я его рассуждения.

– После недавней кончины своего отца он стал одним из самых богатых холостяков нашей страны, уж не решила ли ты потягаться с немаленькой кучкой претенденток на вакантное пока место его супруги?

– С этим можно повременить. Сейчас меня интересует род его деятельности. Надеюсь, ты об этом осведомлен?

– Ну, разумеется. Он является генеральным директором судостроительной компании «Интеркрайс», теперь и ее владельцем, практически. А что, собственно, он тебя вдруг заинтересовал? Или опять вселенские тайны?

– Да нет, похоже, он совсем не тот, кто мне нужен. Ладно, спасибо за помощь.

– Да не за что, судя по всему.

Я отключилась от связи и задумалась.

Да нынешний Рональд Крайс, несомненно, весьма далек от ювелирного магазинчика Арона Шнайдера, если не является его клиентом. Но мысль об этом странном совпадении имен не давала мне покоя. Все же не мешало бы проверить. Но как? Я решила сначала кое-что уточнить у Шнайдера, и отправилась в его магазин, так как не сомневалась, что застану его там.

Нам не сразу удалось поговорить: у прилавка было несколько покупателей, и мой клиент был очень занят. Впрочем, время подходило к вечеру, и я решила подождать. Через час, который я провела с большой пользой, пробежавшись по нескольким ближайшим лавчонкам, я застала ювелира за процессом завершения его рабочего дня. Он уже собирался закрывать дверь, когда увидел меня.

– Вы хотите осмотреть помещение? – спросил он.

– Разве только посмотреть на то место, где вы нашли шкатулку.

– Шкатулка стояла вот здесь прямо под внутренней стенкой витрины.

– Значит, ее поставили, скорее всего, прямо с улицы, не заходя...

– Конечно.

– Но почему ее не заметили полицейские?

– Я сразу сказал им, что у меня вне сейфа нет ничего ценного, поэтому они не стали осматривать магазин изнутри, а с улицы шкатулку не было видно.

– Среди ваших клиентов есть человек по имени Рональд Крайс?

– Среди постоянных – нет, но недавно этот человек заказал у меня подарок для своей невесты. Я понимаю ход ваших мыслей. У женщины, портрет которой я вам показывал, как вы, видимо, выяснили, был брат с таким именем, возможно, это и не простое совпадение. Двести лет назад, как и теперь, Крайсы строили корабли, правда, тогда, по большей части, они прямо принимали участие в производстве. Они не так уж отличались от ремесленников, к которым причисляли своего зятя. Война совсем их разорила. Родители Ребекки так и не дожили до конца этого жуткого времени. Рональд, тот Рональд, воевал. Он, я думаю, приходил в дом к сестре, чтобы проститься с родителями. Но после войны связь между семьями, насколько я знаю, полностью прервалась. Возможно, нынешний Рональд Крайс – потомок того, но вряд ли это может быть связано с нашей загадкой. Не думаете же вы, что это он разбил ночью витрину моего магазина, чтобы подложить шкатулку? Даже если его предок и имел отношение к краже двухвековой давности, не вижу ни одной причины, по которой этот богатый и очень занятой человек стал бы это делать.

– Вы правы, но все же очень хотелось бы с ним побеседовать, только, как к нему попасть? Можно попросить назначить встречу по телефону, но вот покажется ли ему достаточно важным повод для встречи? Да, лучше бы сделать это как-нибудь по-другому.

– Нет ничего проще. Я уже сказал, что он заказал у меня для подарка что-нибудь оригинальное, как он сам выразился. Я подобрал несколько вещей, заслуживающих его внимания, их должна была доставить в дом к нему одна из двух моих продавщиц, – он улыбнулся, – не хотите сделать это вместо нее?

– С удовольствием, если вы мне доверяете.

– Вас отвезет туда мой шофер завтра в десять утра, как мы договорились с покупателем.

– Отлично.

* * *

Меня провел в кабинет Крайса молодой человек, которого почему-то очень хотелось назвать неприметным. О его хозяине этого сказать было нельзя. Дело вовсе не в привлекательной внешности, было в нем что-то такое, мимо чего нельзя пройти. Взгляд, манера говорить, мимолетная улыбка и загадочная грусть, затаившаяся в его серых глазах, – все это вместе производило сильное впечатление. Естественно, он не посмотрел на меня, хотя привычно встал, когда я зашла в его кабинет. Я передала ему футляры с украшениями, он разложил их на столе, открыл и стал рассматривать. Я понимала, что нужно начать разговор, хотя и не очень представляла, как это лучше сделать.

– Господин Крайс, не могли бы вы ответить мне на несколько вопросов? – четко и громко произнесла я.

– Что? – он не смог скрыть своего удивления.

– Меня зовут Мэриэл Адамс, частный детектив, – призналась я.

– Вы из полиции?

– Нет, я же сказала, что я – частный детектив, мой клиент – Арон Шнайдер.

– Ах, вот в чем дело!

Я думала, что он сейчас выставит меня за дверь, но он вдруг рассмеялся и сказал:

– Если вы здесь, то вы – хороший детектив! Как вам удалось найти связь между мной и тем, что произошло в магазине Шнайдера?

– Я так понимаю, что вы готовы мне рассказать кое-что интересное об одной старой шкатулке с драгоценностями? – вместо ответа спросила я.

– Но вы не ответили на мой вопрос.

Я поняла, что лучше мне рассказать, как я шла к нашему разговору, ведь было уже понятно, что тайна готова раскрыться. Я рассказала ему все, хотя понимала, что моей заслуги здесь немного. Крайс слушал с большим интересом, а когда я закончила свой рассказ, он какое-то время молчал, словно возникшие неясности или сомнения одолевали его. Затем Рональд Крайс встал и подошел к небольшому шкафчику, расположенному в углу у самой двери его кабинета. Он вернулся к столу и протянул мне очень старый, необычного формата, пожелтевший от времени конверт, и произнес:

– Откройте этот конверт и прочитайте письмо. Оно написано очень давно, лет двести назад, стиль его несколько необычен, но смысл вам будет понятен.

Не без волнения я развернула этот документ и стала читать. Я не могу привести вам точное содержание прочитанного мною письма, оно было очень длинным, да и принадлежало оно не мне. Но история, изложенная в нем, многое сразу прояснила. Письмо было подписано Рональдом Крайсом старшим, или, может быть, точнее будет назвать его первым. Вот какова была история, начавшаяся почти два столетия назад и озадачившая нас сегодня:

Рональд Крайс, брат Ребекки, действительно побывал в доме мужа своей сестры в тот день, когда Шнайдеры покидали свой дом, а он отправлялся воевать. На душе у него было скверно. Он возненавидел не только эту войну, но и все вокруг. Он видел, как грузили на повозки вещи, много вещей. Его же семья была настолько разорена, что полностью зависела теперь от милости некогда не принятого ими зятя. Эта мысль вовсе не улучшала его настроения.

Он пришел сюда, чтобы попрощаться с родителями, так как не знал, доведется ли еще встретиться, с поля боя возвращаются не все. Понятно, что в этом доме он был впервые, кроме того, здесь была такая суматоха, что не к кому было обратиться за помощью, чтобы отыскать комнату, которую занимали его отец и мать. Он бродил по дому, предоставленный самому себе, и так оказался случайно в спальне сестры. Там на туалетном столике он увидел шкатулку, сделанную в виде сундучка. Он заглянул в эту шкатулку и увидел, что она полна драгоценностей. Он не был вором, но здесь не смог устоять. Он оправдывал себя несправедливостью судьбы, он убеждал себя, что возьмет это только на хранение, чтобы после войны вернуть сестре, что он напишет ей, где она будет спрятана, но так ничего и не сделал, хотя мог.

Рональд вернулся с войны живым. Ему удалось восстановить дело отца и даже стать богатым, но Ребекке он так и не написал.

Письмо, которое я читала, было, видимо, предсмертным. В нем он просил своего сына после его смерти отдать эту шкатулку ее законной владелице, или ее детям.

Теперь я знала, кто украл драгоценности госпожи Шнайдер тогда, но что произошло сейчас? И почему именно так? Единственный человек, который знал ответы на эти вопросы, был Рональд Крайс, сидящий сейчас напротив меня в своем кабинете.

– Но почему его сын не выполнил последнюю волю отца? – задала я свой первый вопрос.

– В письме не указано, где спрятана была эта шкатулка. Возможно, он хотел это сообщить на словах, да не успел.

– Как, в таком случае, она попала к вам?

– Это, наверное, проделки ее величества судьбы. Я купил один симпатичный, но очень старый дом, давно мечтал о таком. Мне позвонил знакомый маклер и сказал, что есть старый коттедж, и что он даже сумел выяснить, будто этот коттедж когда-то принадлежал нашей семье. Я ему не поверил, но дом мне очень понравился и я его купил. Когда в нем стали делать некоторые изменения в планировке, пришлось перенести одну внутреннюю стену. В ней оказался тайник...

– А это письмо?

– Я получил его от своего отца, а он от своего. Они все искали эти драгоценности, но нашел их только я.

– Но почему вы не отдали эту вещь, если уж решили это сделать, просто в руки Арону Шнайдеру?

– Во-первых, я вовсе не был уверен, что он возьмет у меня это неожиданное наследство без каких-нибудь юридических процедур, а зачем мне было ворошить эту старую историю? Да и газетчики могли пронюхать. Глупо, конечно, но я решил, что так будет лучше.

– Но вы ведь могли просто принести шкатулку с собой в магазин и оставить ее. Зачем было разбивать витрину?

– В этом магазине никогда не бывает много покупателей. Сделать это незаметно мне бы все равно не удалось.

– Но приехала полиция, если бы они обнаружили эти ценности, могли бы их конфисковать, для выяснения имени владельца.

– Тогда бы они обнаружили это имя на внутренней стороне крышки сундучка. Вы его не заметили, потому что не искали. Вам важнее было найти не владельца.

– Да, вы правы. Но неужели вы сами все это проделали?

– Конечно, нет. Но теперь вам вряд ли интересен непосредственный исполнитель. За разбитую витрину я могу заплатить. Не думал, что меня кто-нибудь сможет связать с этим происшествием, да еще так быстро.

– Увы, но мне тут нечем гордиться. Это не мое профессиональное мастерство тому причиной. Пожалуй, тут опять потрудилась ее величество судьба...

Примечания

1

На шестой планете альфы Центавра построили общество, схожее с описанным в романе “По образу и подобию”. Поэтому выбор, видимо, и пал на Бердски. Они хотят предложить землянам алгоритм для перехода к этому обществу».

Content

Ольга Бэйс, Леонид Шифман
Побег на Альфу Центавра

Ольга Бэйс, Леонид Шифман Грильяж в шоколаде

Лирический пролог, или история независимой женщины

Конкурентка из Америки

Забавный курьез из детективной практики (или остров, где сбываются мечты) Рассказ Николь от первого лица, написанный ею собственноручно

Сомнительный подарок

Неожиданный поворот

Звонок из Тотриджа

Версия комиссара Катлера

Бывшие партнеры Барри Элиота

Ресторан отеля «Аэртон»

Разговор с Эстер Карьоне

Письмо от Николь

Эффект Генри Тамона Врачебная ошибка

Эффект Тамона в действии

Невынесенный приговор

Несостоявшаяся карьера

Ольга Бэйс, Леонид Шифман Побег на Альфу Центавра

Предисловие

ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой Дэвид Сомс рассказывает, как он неожиданно для себя стал соавтором детективного романа.

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой свою версию событий излагает Мэриэл Адамс.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой рассказ продолжает Николь Федона, оказавшаяся в самой гуще событий.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой продолжает свой рассказ Мэриэл Адамс.

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой о своем расследовании рассказывает комиссар Катлер.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой мы возвращаемся к рассказу Мэриэл Адамс.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, в которой Генри Тамон забегает вперед. Рассказывает Николь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой опять рассказ продолжает комиссар Катлер.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой о наших сомнениях и заблуждениях рассказывает Мэриэл Адамс.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой свои воспоминания продолжает Мэриэл

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой о развитии событий рассказывает комиссар Катлер.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой все объясняет Мэриэл Адамс.

Ольга Бэйс, Леонид Шифман Игра в детектив, Или верите ли вы в реинкарнацию?

Мисс Марпл всегда права

Ольга Бэйс, Леонид Шифман Ожидание, боль инадежда

Предисловие от Мэриэл Адамс

Глава 1. РУТ

Глава 2. КАРТИНЫ

Глава 3. НЕОЖИДАННЫЙ ИЗЪЯН

Глава 4. ВЕРСИЯ

Глава 5. СТРАННОЕ СОВПАДЕНИЕ

Глава 6. НЕОСПОРИМАЯ УЛИКА

Глава 7. ТЕРАМИСУ

Глава 8. ИЗОБРЕТЕНИЕ ЛОРЬЕНА

Рождество в Тотридже

Таинственная смерть художника Мигеля Мендеса.

Расследование Генри Тамона, описанное Николь и записанное мною практически дословно

Письмо

Рождественский вечер

Леонид Шифман Все начинается в Париже

Ольга Бэйс Ожерелье Ребекки

Примечания