Второе пришествие

Рассказы и сказки

Геннадий Иванович Дмитриев

© Геннадий Иванович Дмитриев, 2021

ISBN 978-5-0053-8977-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сказка о прекрасной принцессе, злом драконе и бедном рыцаре

Слушайте все, кто хочет услышать, слушайте и не говорите потом, что не слышали. Слушайте сказку о прекрасной принцессе, злом драконе и бедном влюбленном рыцаре. Слышите? Звучит грустная музыка, а вам больше нравятся сказки с хорошим концом? Не печальтесь, всё кончится хорошо, злой дракон будет побежден и влюбленный рыцарь женится на принцессе. Итак, слушайте, и не говорите потом, что не слышали.

Было это давным-давно, в каком-то королевстве, затерянном в глубине средних веков, когда жили на свете отважные рыцари, прекрасные принцессы и ужасные огнедышащие драконы. В замке короля, расположенном на высоком холме и окруженном глубоким рвом, жила прекрасная, юная принцесса, и как положено всем принцессам, конечно же, была влюблена. Влюблена она была в несчастного бедного рыцаря, который унаследовал от своего отца, разорившегося дворянина, лишь его долги, ржавые доспехи да старую хромую лошадь.

Принцесса сидела у окна и напевала грустную песню, когда в комнату вошел король.

— Ты поешь грустные песни, дочь моя? Неужели не весело в нашем королевстве? Разве есть поводы для того, чтоб грустить? Хочешь, я созову музыкантов, шутов и они будут веселить тебя всю ночь?

— О, нет, Ваше величество, мне не нужны шуты и музыканты, с ними мне будет ещё печальнее.

— Что? Тебе будет еще печальнее от весёлых песен? Да не влюблена ли ты?

— О да, Ваше величество, я влюблена. Я влюблена в бедного несчастного рыцаря.

— Что ты говоришь, дочь моя! Как? Твой возлюбленный беден? Я, конечно, как отец, всем сердцем желаю счастья своей дочери, но неужели ты будешь просить меня отдать за бедного, никому неизвестного рыцаря свою единственную дочь? Принцессу! Наследницу трона!

— Да, Ваше величество, я прошу!

— Боже мой! Да ты сама не знаешь, о чём ты просишь! Я ведь, прежде всего, король. Любовь, любовью, но замужество принцессы — это уже не любовь — это политика! Что скажут придворные? Что будут говорить обо мне другие короли? И кто со мной после этого будет считаться!? Нет-нет, об этом ты даже не проси!

— Но, Ваше величество, я прошу!

— Ну, может быть, этот рыцарь известен в свете? Может у него есть слава, подвиги, победы на турнирах? Это не тот ли рыцарь, что победил на прошлом турнире барона Штайгера?

— Нет-нет, Ваше величество — это не он. Он слишком молод, и не участвовал ещё в турнирах.

— Ну, тогда пусть победит на турнире, завоюет славу, тогда я смог бы ещё подумать об этой партии. Хочешь, я завтра же устрою турнир?

— Вряд ли ваши придворные допустят его к турниру, все рыцари будут смеяться над его убогими доспехами и хромой лошадью.

— Как? У него ещё и лошадь хромая? Ну, это уже слишком, дочь моя! Господи, и за что все эти несчастья на мою бедную королевскую голову? О, моё сердце, мои нервы! Ну, как все это вынести бедному, старому, больному королю!? Да в тысячу раз лучше хромой, но богатый маркиз де» Пью, чем молодой бедный рыцарь на хромой лошади!

— Но он благороден и честен, Ваше величество, не то, что этот ваш старый жулик маркиз де» Пью.

— Что ты такое говоришь?! Маркиз де» Пью — жулик?! Да, конечно он жулик, но ведь он богат! Благородство и честность, несомненно, прекрасные и редкие в наши времена качества, но и они не смогут соперничать с богатством и славой. Раз он честен и благороден, то пусть отправляется на войну! Пусть завоюет доблесть и славу на поле боя! Хотя, к сожалению, мы сейчас ни с кем не воюем, да и с Персидским шахом я недавно заключил мир. Но хочешь, ради твоего счастья я завтра же развяжу какую-нибудь войну, хочешь?

— Нет, не надо, Ваше величество, мое счастье не стоит гибели тысяч ни в чем неповинных людей.

— Боже, какие пустяки, ради твоего счастья я готов на всё! Хотя ладно, война может разорить меня, придумаю я, пожалуй, что-нибудь другое. Ведь я самый мудрый и самый справедливый на свете король, ты знаешь об этом, дочь моя? Знаешь?

— Да знаю Ваше величество, знаю, Вы каждый день мне об этом говорите.

— Так вот, слушай, что я придумал: я готов на все ради счастья своей дочери — и ты в этом сейчас убедишься! В тридевятом царстве, неизвестном государстве, за тридевять земель поселился злой семиглавый дракон. Каждый месяц он крадет самую прекрасную девушку, и никто не может победить его, весь народ находится в страшном унынии и печали; рождение дочери — это горе в семье, ведь придет час, и её придется отдать дракону. Если твой возлюбленный рыцарь одолеет дракона и освободит жителей несчастной страны, а в доказательство того привезет мне в мешке все семь драконьих голов, то я, так и быть, отдам тебя за него замуж.

— Но, Ваше величество, а если дракон погубит моего бедного рыцаря?

— Ну, погубит, так погубит. Значит такова его судьба, значит, он был не достоин тебя, тогда забудем о нем и всё. Ведь ты же знаешь, что я самый мудрый и справедливый на свете король, знаешь, дочь моя?

— Да знаю, Ваше величество, знаю!

— Ну, так вот, пусть завтра же… Нет, зачем завтра? Пусть сегодня же отправляется за тридевять земель на своей хромой лошади, и без драконьих голов не вздумает возвращаться!

— Ах! Так?! Тогда я еду с ним! За ним — хоть на край света!!! Я не оставлю моего бедного рыцаря на съедение дракону!

— На край света? Но это немного дальше, чем край света.

— Мне всё равно! Я еду с ним!

— Это невозможно, дочь моя. Ведь ты ему не жена, и даже не невеста. Как же ты можешь поехать с ним?

— Как всегда! В карете!

— Но рыцарь не поедет в карете, он поедет на своей хромой лошади. Вы что поедете на одной лошади вдвоем?

— Как? Ты мне не дашь карету?

— Конечно, не дам. Тебе понадобится не только карета, а ещё и лошади, кучер, слуги, и всё прочее, что положено принцессе при дальних путешествиях, ещё и целый отряд рыцарей для личной охраны. Понадобится?

— Понадобится, а как же иначе!

— Так вот, всего этого я предоставить тебе не могу. Финансовые возможности королевства ограничены, а это дополнительные расходы, причем немалые!

— Вы — тиран, Ваше величество! Сатрап! Деспот! Диктатор! И… как ещё там называет Вас народ?

— Но, откуда ты знаешь, как меня называет народ?

— Мне рассказывал об этом мой бедный рыцарь!

— У твоего бедного рыцаря слишком длинный язык. Надо бы его укоротить!

— Он всегда говорит правду! Не то, что твои придворные!

— Ну, что ты! Они тоже говорят правду, но правда бывает разная. Ведь то, что я самый мудрый и самый справедливый на свете король — это же правда!

— Конечно, правда, но…

— Никаких «но»! Я не желаю слушать, что говорит обо мне народ! Не желаю! И рыцарю твоему не советую повторять разные глупости, а то вместо драконьих голов, в мешке окажется его голова!

— Вы самый жестокий на свете король, Ваше величество!

— Да, я самый — самый! Во всем! И прекратим этот бесполезный спор! Или рыцарь сегодня же отправляется за тридевять земель, или ты выходишь замуж за маркиза де» Пью! И на свадьбу я подарю тебе голову этого бедного рыцаря!

— Ей! Гонцы! Отыщите этого рыцаря, и передайте ему мой королевский указ!

Когда королевские гонцы примчались к бедному рыцарю, он лежал на сеновале и мечтал о принцессе.

— Эй! Кто тот, рыцарь, который мечтает жениться на принцессе? — Воскликнул главный королевский гонец.

— Я! — Встрепенулся бедный рыцарь, скатившись с сеновала.

— Получите, и распишитесь! Вот Вам королевский указ!

По мере чтения королевского указа лицо рыцаря, которое уже засияло счастьем при упоминании о своей возлюбленной, принимало всё более и более мрачное выражение.

— Куда, куда посылает меня король? — спросил он.

— Но, тут же ясно написано: «за тридевять земель»! — ответил гонец.

— А, это простите, где?

— Не знаю, не знаю, любезнейший, я лично там никогда не был. Хотите, можете уточнить у его Величества, но если Вы сию же минуту не отправитесь в путь, то его Величество обещал отрубить Вам голову. Сам слышал.

Бедный рыцарь тяжело вздохнул, сел на свою хромую лошадь, и поскакал неведомо куда, за тридевять земель.

Три дня и три ночи скакал бедный рыцарь на своей хромой лошади, потом ещё три дня и ещё три ночи, и уж никто не помнит теперь, сколько времени прошло, пока добрался он до тридевятого царства, неизвестного государства. Заехал он в самый темный лес, на самую глухую лесную поляну и стал дракона на битву звать.

— Эй, дракон, я рыцарь, прибыл за тридевять земель, чтобы сразиться с тобой, выходи на битву!

Три раза прокричал он свой боевой клич, однако, дракон так и не появлялся. Пригорюнился рыцарь — что делать, где искать дракона? Но в это время из кустов раздался тихий голос.

— Ну, что ты орёшь, что ты орёшь? Весь лес переполошил. Да здесь я, здесь, лежу себе в кустах отдыхаю.

Из-за кустов появился семиглавый дракон. Шесть голов его спали, тихо посапывая, и лишь седьмая, подавив зевок, помигивая глазами, смотрела на рыцаря.

— А, ты здесь, драконье отродие! Ну что ж, сразимся, померяемся силами в честном бою!

— Не шуми, — ответила драконья голова, — а то остальные головы разбудишь, видишь — спим мы, отдыхаем.

— Отдыхаем, говоришь?! А ну, буди свои остальные головы, а не то меч мой разбудит их! Сразимся в честном бою!

— Вот заладил: «сразимся», «сразимся». Да не хочу я сражаться, бедному животному даже отдохнуть не дают. Я, между прочим, в отпуске сейчас, мне поспать охота, на травке полежать, делать мне больше нечего, как с тобой сражаться. Отстань, не хочу.

— Как это не хочешь?

— А вот так, не хочу и все!

— А раз не хочешь, то я тебе сейчас все твои головы отсеку, мерзкое драконье отродие!

— Вот привязался, чертов рыцарь, и откуда ты взялся на мои семь несчастных голов? Ну, черт с тобой, давай сражаться, только не пожалеть бы тебе потом о своей глупости.

— Эй! Просыпайтесь! — обратилась седьмая голова к остальным — С нами тут сразиться хотят.

Недовольно ворча, выдыхая клубы дыма, зевая огненными пастями, нехотя просыпались драконьи головы. Они зашумели, загалдели, что-то говорили наперебой, чего понять было никак невозможно. Наконец они проснулись и удивленно уставились на рыцаря.

— Этот, что ли, — спросила третья голова, — собирается с нами сражаться?

— Этот, этот — подтвердила седьмая.

— Какой хиленький, маленький, и совсем-совсем глупый, — сказала четвертая голова.

— Прошу без оскорблений! — воскликнул обиженный рыцарь. — В бою посмотрим: кто чего стоит!

— Ладно, посмотрим, — ответила седьмая голова, и обращаясь к остальным, сказала:

— Внимание, ребята, взлетаем!

Поднялся рев и свист, дракон взлетел, набрал высоту и спикировал прямо на бедного рыцаря, отчаянно размахивавшего мечем. Дракон со свистом пронесся над рыцарем, опаляя его пламенем, и снова набрал высоту. Он делал заход за заходом, изрыгая клубы дыма и огня, а рыцарь отражал атаки мечом, стараясь отсечь ближайшую к нему голову.

Три дня и три ночи бились они ужасным смертным боем, все птицы разлетелись по окрестным лесам, все звери лесные попрятались в норы. Пламя, вырывающееся из пасти дракона, кровавым светом озаряло черное небо над лесом. Иногда ударом меча рыцарю удавалось отсечь одну из голов дракона, и она падала на землю, сгорая дотла, а на её месте тот час же вырастала новая голова. Наконец бедный рыцарь, измотанный битвой, истекая потом, изнывая от жары, устало присел на пенек. Дракон, также видимо изрядно утомленный, опустился на землю.

— Ну, что? Замучил я тебя, драконье отродие?! — с вызовом спросил рыцарь.

— Кто?! Ты меня замучил? — ответили головы все сразу. — Да это ещё не бой был, а так, можно сказать, разминка, шутка. — Разговор продолжала третья голова, пока остальные, выдыхая дым и пламя, успокаивались. — А если настоящего боя хочешь, то лучше подумай хорошенько, прежде чем его начинать. Да ты на себя погляди, выглядишь, доложу тебе, не лучшим образом. И одежонку твою я слегка подпалил, и доспехи подкоптил, так что для настоящей битвы ты сейчас никак не годишься. Давай лучше сядем, да поговорим спокойно, по-человечески, а к разговору и хорошая закуска и бутылочка вина кстати придется.

— Это чтобы я, благородный рыцарь, с тобой, драконом, по-человечески разговаривал?

— А почему бы и нет? Дракон он хоть и не человек, но человеческое обращение понимает, ты ко мне с ласковым словом, а не с мечом подойди, может до чего, и договоримся мирно. Садись, выпьем, закусим, о драконьих наших бедах поговорим, да и твои рыцарские проблемы обсудим.

Рыцарь, порядком утомленный битвой и проголодавшийся, согласился. Развернул дракон скатерть-самобранку, и появилось на ней закусок всяческих видимо-невидимо да бутылка вина.

Выпили они по стакану вина, потом по второму, потом по третьему, потом ещё и ещё, и завязался меж ними разговор. Пока остальные головы ещё продолжали пить и есть, пятая голова сказала:

— Вот раньше у нас драконов была жизнь, так это жизнь, а теперь совсем никакой жизни не стало. Как понаезжают рыцари со всего герцогства с мечами да с копьями, и давай меня донимать, а потом хвастают: кто больше голов у меня отсечет — хулиганье!

— Совсем невоспитанные! Безобразие! — загалдели остальные головы. — В детстве, небось, по котам да по воробьям из рогаток стреляли, а как подросли, за мечи да за копья взялись — нам, драконам, житья не дают, каждый норовит бедное животное обидеть. Вот и ты явился за тридевять земель, как будто своих рыцарей мало. И что вам за интерес со мной сражаться? Ты думаешь, победить я тебя не могу? Да мне стоит дыхнуть вполсилы — от тебя только кучка пепла останется, но жалко тебя, дурака, почем зря губить. Парень, я вижу, ты хороший: честный и благородный, а вот политическую ситуацию неправильно понимаешь!

— А тех рыцарей, что тебя донимают, ты губишь?

— Да я бы их всех гадов спалил! Уж шибко они мне надоели, да не могу — герцог не велит. Как-то, на одного дыхнул чуть сильнее — у него ожег третьей степени! А мне герцог потом выволочку устроил за то, что я его лучшего рыцаря на месяц из строя вывел. Пришлось ему все войны и турниры на целый месяц отменить, а знаешь ведь, турниры и войны для герцогов и королей — самое главное развлечение. Ну да бог с ними, с местными рыцарями, куда от них денешься, а вот тебе-то что надо? Зачем ты ко мне за тридевять земель явился?

— Я явился сюда, чтобы убить тебя!

— Ну это, положим, я уже понял, об этом я догадался, а вот зачем тебе это надо? Какая тебе польза — убить меня?

— Ты злой и кровожадный дракон! Каждый месяц ты воруешь самую красивую девушку герцогства — народу от тебя совсем житья не стало! Вот я и приехал, чтобы избавить народ этой несчастной страны от твоего ига.

— Ну, положим, тебе воевать со мной — только зверьё лесное смешить, а на погибель свою за три девять земель ехать и вовсе глупо. Да и что тебе до жителей нашей страны? В вашем королевстве своих забот, небось, хватает. Думаю, тут другой интерес у тебя имеется.

— Один у меня интерес — справедливость и демократия!

— Эээ… — «справедливость и демократия»! Где ты её видел, эту справедливость? У королей и у народа понятие о справедливости разное. А про нас, драконов, уж и говорить не приходится. Ну, разве справедливо бедному животному головы рубить? Или в вашем королевстве все по справедливости происходит? И с демократий там полный порядок? И ты за тридевять земель приехал, чтобы тут, у нас за справедливость и демократию бороться? А в остальном мире уже везде порядок навел? Все королевства уже объехал на своей хромой лошади? Раз приехал сюда, за тридевять земель, значит — не всё так просто! Есть у тебя какой-то личный интерес, только ты мне сказать о нем не хочешь. А коли сказать не хочешь — то как я тебе помочь смогу?

— Да, пожалуй ты прав, есть у меня интерес, расскажу я тебе о своём горе.

— Ну вот, это уже лучше, расскажи, а я послушаю нам, драконам, ничто человеческое не чуждо.

— Дело в том, что я влюблён!

— Влюблён?! Ну и что? Неужели это повод для того, чтобы бедное животное жизни лишать?

— Но я влюблен в принцессу!

— Ты — в принцессу? Ну, насмешил! Высоко хватил! Да ты посмотри на себя-то! Ну, кто отдаст принцессу за рыцаря, у которого все достоинства: пустой карман да хромая лошадь? Брось глупости. Хочешь, я тебе такую девушку украду, что самая прекрасная принцесса рядом с ней болотной жабой покажется? Ну, какой от принцессы толк? Ни состряпать, ни постирать, ни в замке убрать — ни на что это принцессы не способны, только одни капризы от них да неприятности.

— Глупый ты дракон, своим драконьим сердцем понять меня ты не сможешь, я не просто влюблен, я жить без неё не могу! Если не видать мне принцессы, то уж лучше умереть, тогда сожги меня своим огнём, а то ведь жжет любовь в груди посильнее, чем твое пламя!

— Ну-ну, так сразу и умереть — это уж чего проще, да вот толку то от этого никакого. Ну, умрешь ты, а принцесса твоя выйдет замуж за другого — и все дела.

— Король обещал выдать за меня принцессу, если я избавлю народ от твоего ига, а в доказательство принесу ему все семь твоих драконьих голов.

— Король обещал! И что, ты ему поверил? Да ведь он же тебя на верную гибель послал. Убить меня никак не возможно, чтоб убить меня, надобно одним ударом отсечь все семь голов, иначе отрубленная голова тут же сгорает, а на её месте вырастает новая, да ты и сам видел.

— Видел.

— А я в бою никогда не держу все головы в одной плоскости — не дурак же я! Так что, король твой обещание своё выполнять не думает, знает, что сгинешь ты в чужих краях. Я уж этих королей, герцогов, маркизов повидал на своём веку, и скажу тебе, как другу: все они — такая сволочь. Тираны, диктаторы, палачи, сатрапы: одним словом — эксплуататоры трудового народа.

— Ну а ты-то чем лучше? Воруешь девушек, весь народ держишь в страхе и печали — по всему миру дурная слава о тебе идёт.

— Вот и я говорю: парень ты видно хороший, да политической ситуации не понимаешь. Нешто я для себя их ворую? Ну, сам посуди, стал бы я, дракон, при своей-то драконьей жизни ещё и с бабами связываться? Толку, говорю тебе, от них никакого, а неприятностей с ними — не дай бог каждому. Голова-то у них одна, да такая маленькая, а уж сколько глупостей в этой головке: знал бы ты — никогда бы ни на ком не женился. Воровать их заставляет меня герцог де» Гир.

— А зачем же герцогу столько девушек, не мусульманин же он?

— Да вот в том то и дело, что не мусульманин. Он этих девушек продает в гарем турецкому султану, а султан за это поставляет ему храбрых воинов — мамлюков, которые завоёвывают для герцога новые земли.

— А не можешь ты не воровать девушек?

— Нет, — вздохнул дракон, — никак не могу. Дело в том, что я заколдован, а заколдовал меня злой волшебник Альбукар. Я должен выполнять все желания того, кому я принадлежу, даже если эти желания мне страх как противны! А Альбукар проиграл меня в карты герцогу де» Гиру, так что обречен я теперь выполнять все его желания, приказы и капризы — и ничего сделать с этим уже невозможно.

— Послушай, дракон, а расколдовать тебя можно?

— Расколдовать-то можно, но для этого нужно убить злого волшебника Альбукара.

— Ну, так я пойду — и убью его!

— Кто, ты? Да ты и меня победить не можешь, где уж тебе тягаться с волшебником Альбукаром. Он и сражаться с тобой не станет, а просто превратит тебя в какую-нибудь непотребную тварь, в таракана, например, или того хуже — в комара. И будешь ты летать по белу свету и слыть кровопийцей, а когда-нибудь прилетишь к своей принцессе, сядешь ей на нос, а она тебя — хлоп! И нет больше бедного рыцаря.

— Что же мне делать?

— Тут есть только один путь. Вот если бы я принадлежал тебе — это было бы другое дело, мы и на принцессе бы тебя женили, и славу мировую обрели бы!

— Ну, как же мне тобой завладеть? Купить я тебя не могу: у меня денег нет — что тут можно придумать?

— Купить меня нельзя, да и герцог никогда не продаст. А вот что, если выиграть? Выиграть, пожалуй, можно!

— Как выиграть?

— Да очень просто — выиграть в карты! Ты в карты то играть умеешь?

— Да так, совсем немного.

— Ну, не беда: я тебя научу — уж я-то в этом деле толк понимаю, меня сам Альбукар карточным наукам обучал.

— Ну что ж, покажи мне свою науку, хотя я привык мечом добиваться цели, на поле брани, а не за карточным столом.

— И много ты добился «мечом на поле брани»? Не только мечом, а и умом работать надо! Так, что учись, пока я согласен.

— Так и быть — учи, раз другого выхода нет. — Ответил рыцарь.

Дракон откуда-то вынул колоду карт, и все головы одновременно стали что-то наперебой рассказывать рыцарю.

— Погодите! — воскликнул он. — Не все сразу! Я так ничего не пойму!

— Помолчите! Я говорить буду! — Сказала пятая голова.- А вы, если что не так, подсказывайте, но только по очереди!

И принялся дракон учить рыцаря всем хитростям и премудростям карточных игр. Рыцарь оказался способным учеником и быстро овладел всем тем, чему учил его дракон. Прошло совсем немного времени, по сказочным понятиям, когда дракон заявил рыцарю:

— Ну всё, теперь ты готов — можешь идти и играть в карты, хоть с герцогом, хоть с самим дьяволом. Но учти, махлевать ты не должен, признаются результаты только честной игры.

— А зачем же ты учил меня всем махинациям?

— Это чтобы ты всё знал и следил за герцогом, за этой шельмой глаз да глаз нужен — у него ведь пять тузов в колоде. Никто ещё не смог его обыграть.

— Ну а если я буду махлевать, кто об этом узнает?

— Я узнаю. Ведь я заколдован. Заколдован на честную игру, и все махинации нутром своим драконьим чувствую, даже если далеко буду от тебя. При нечестной игре заклятие не снимется.

— А если герцог откажется играть со мной в карты?

— Не откажется. Никогда в жизни он не откажется. Он страсть как обожает карты, но с ним давно уже никто не играет.

— Почему же так?

— Да все очень просто. Единственная ставка в игре, которую признает герцог — это голова соперника, а кому охота за шестерку бубей голову свою под топор подставлять — вот никто с ним и не играет.

— Ах ты, гнусное животное! Да что ж ты мне раньше то не сказал? Это как же так, самому свою голову на карту ставить? Сам ведь говоришь, что обыграть его невозможно, что же ты меня на верную смерть посылаешь?

— А что же ты хотел? И на принцессе жениться, и престол королевский в приданое получить — и при этом ещё и жизнью не рисковать? Ведь сам говорил — «жить без неё не могу», сам ко мне на смертный бой явился, а теперь что?

— Так ведь я же в честном бою, мечем, счастье своё добыть хотел!

— А я говорил тебе, что не только мечем, а иногда и головой действовать надо! А не хочешь: так езжай обратно — дело твоё, стало быть, и решение за тобой.

— Да, я, конечно, пойду к герцогу, прости меня, змей, это так минутная слабость.

— Ну, иди-иди. Удачи тебе, бедный рыцарь. — Ответил дракон, и стал подробно объяснять рыцарю, как проехать к замку герцога. При этом каждая голова по-своему рассказывала, как и куда следует ехать, так что бедный рыцарь, несмотря на подробное объяснение, остался в полном неведении относительно дороги к замку.

— Сколько общаюсь с тобой, никак не привыкну к твоим объяснениям. Ты можешь мне одной головой рассказать дорогу?

— Одна голова — хорошо, а семь — лучше! — загалдели головы.

— Лучше! Но только если все они в согласии находятся, а то не поймешь вас, куда мне ехать: направо, а потом налево, или сначала налево, а потом направо!

— Дорог много, — сказала четвертая голова, каждая голова хочет попроще объяснить, вот и получается черт знает что. Послушай лучше меня.

И четвертая голова указала рыцарю, может быть не самый близкий, но самый верный путь.

Сел рыцарь на свою хромую лошадь, и поехал к герцогу де» Гиру. Приблизился он к самому дворцу, слез с лошади и постучал в ворота. Долго ждал ответа бедный рыцарь, пока, наконец, ни появился стражник.

— Кто такой, куда, по какому делу? — спросил тот.

— Я рыцарь, прибыл за тридевять земель, желаю видеть герцога де» Гира.

— Сожалею, но герцог сегодня не принимает, приходите завтра после двенадцати. А Вы по какому, интересуюсь, делу: по государственному, по личному, или по коммерческому?

— Да, скорее всего, по личному.

— А по личным делам герцог десять лет назад уже принимал, а сейчас не принимает вообще.

— Ну, это не совсем обычное дело.

— А у герцога все дела необычные.

— Дело в том, что я хотел бы сыграть с герцогом в карты.

— В карты? А господину рыцарю известны условия игры?

— Да, известны.

— И, несмотря на все Вы хотите играть?

— Да, хочу.

— Я бы Вам не советовал, но если хотите, так что ж, герцог, пожалуй, примет Вас. Пойду, доложу, а Вы пока подождите.

Стражник ушёл, и рыцарь остался один, где-то в глубине души надеясь на то, что герцог, всё-таки не примет его. Но надежды не оправдались, через некоторое время стражник возвратился и сообщил:

— Я доложил, герцог примет Вас, он согласен сыграть с Вами на его условиях. Лошадь поставьте в конюшню, и подымайтесь вон по той лестнице, третий этаж, первая дверь направо. Желаю удачи, — сказал он, и тяжело вздохнул.

Когда рыцарь вошел в кабинет, все уже было готово для карточной игры. Герцог де» Гир сидел за столом и ждал.

— Рад Вас приветствовать, о, благородный рыцарь. Надеюсь, господин рыцарь знает, что ставкой в игре является его голова?

— Да, знаю.

— Что же Вы хотите с моей стороны? Могу поставить на карту самую прекрасную девушку герцогства, могу деньги, дворцы, лошадей, что пожелаете?

— Мне не нужно ни дворцов, ни денег, ни девушек, я хочу, чтобы Вы поставили на карту своего дракона.

— Что?! дракона?! Ну это уже слишком! Нет, дракона я не поставлю!

— Герцог, ну скажите, зачем Вам дракон, к чему вам это мерзкое животное?

— Ну, скажем, он дорог мне как сувенир.

— Да, ну тогда я не буду играть.

— Как не буду?! Как это не буду?! Вы только посмотрите на него, сам является ко мне во дворец, сам предлагает мне игру, сам, можно сказать, кладет под топор свою голову, а потом говорит: не буду — да где это видано? Нет уж, раз пришли — значит, будете играть!

— Буду, если Вы поставите на карту своего дракона, ведь я же ставлю свою голову.

— Ну, у Вас голова одна, а у дракона — семь! Не равные ставки, господин рыцарь!

— Конечно, у него — семь, а у меня-то одна голова! Одна единственная! И если я её потеряю, другую мне никто не подарит! Так что я, в случае проигрыша, теряю всё — а Вы только своего дракона, хоть и семиглавого!

— Ну ладно-ладно. Я бы мог Вашу голову и так отрубить, но это не доставит мне удовольствия, со мной уже никто не играет, истосковался я по карточным играм. Дракона, так дракона. Пусть будет по-вашему, и давайте начинать поскорее.

Герцог сдал карты, рыцарь посмотрел на свои карты — и похолодел. «Боже, какой я дурак, — подумал он, — поставить на карту свою жизнь!» Но деваться уже было некуда, и они начали игру.

Долго играли они, не один раз всходило и заходило солнце, не одну пару подсвечников меняли слуги на карточном столе. Рыцарь был внимателен и спокоен, он привлек все свои способности, вспомнил всё, чему учил его дракон, тщательно следил за игрой, и конечно же… проиграл.

— Ну вот и конец нашей игре, господин рыцарь, — сказал ему герцог — благодарю вас за интересную игру, смею Вас заверить, давненько я не получал такого удовольствия! Но игра — есть игра. Дракона Вы не выиграли, а вот голову свою проиграли, но согласитесь, игра была очень интересной, одно время я даже забеспокоился, был момент, когда перевес был на Вашей стороне, но увы — удача Вам изменила. Так что сейчас слуги проводят Вас в темницу, а потом, как мы и договаривались, Вам отрубят голову. Скажу Вам честно: мне будет искренне жаль — Вы очень интересный партнер, но я человек слова, и не могу его нарушать. Ах, если бы я мог — я бы с радостью сохранил Вам жизнь, но законы чести, карточный долг, впрочем, как игрок игрока Вы меня, конечно же, понимаете.

— И когда же мне отрубят голову?

— Может быть, сегодня, может быть, завтра, а может через неделю — когда захочу, тогда и отрубят, а Вы что, торопитесь? Право же не стоит, уж не беспокойтесь — за мной не пропадёт, раз сказал, что отрубят — значит, непременно отрубят.

— Эй, стража! Проводите рыцаря в темницу, да в самую лучшую камеру!

Рыцарь шёл впереди стражника, весь поникший и подавленный, а стражник недовольно бурчал:

— Говорил я Вам, господин рыцарь, не связывайтесь с герцогом, говорил, предупреждал — не послушались доброго совета!

— Помолчи, и так тошно, — ответил рыцарь.

— Вот сюда, — сказал стражник, открывая дверь темницы, как и велел герцог, самая лучшая камера, проходите.

Рыцарь вошёл. Тяжело лязгнули засовы на железной двери, и бедный, несчастный рыцарь оказался в темнице. Через узкое, забранное решёткой окно была видна дворцовая площадь. По ней сновали какие-то люди, тащили доски, бревна, и рыцарь понял, что они будут сооружать эшафот, видимо, герцог не намерен был надолго откладывать взыскание карточных долгов.

Ночь прошла в отчаянии и тревоге. Несчастный рыцарь думал о бедной принцессе, которая напрасно будет ждать его возвращения из дальних чужих краев. Он сгинет здесь, на чужбине, и никто не узнает о его судьбе, никто не придет к его могиле, никто не проронит на неё слезу, не положит букетик полевых цветов.

Наутро в темницу к рыцарю вошёл герцог с палачом.

— Приветствую Вас, храбрый рыцарь, я понимаю, как Вам не терпится вернуть мне карточный долг, но должен Вас огорчить, ещё не готов эшафот, так что придётся немного обождать, думаю, самое позднее — завтра, мы сможем произвести расчет.

Рыцарь молчал.

— Чем казнить будем, мечом или топором? — спросил палач.

— Можно мечом, а можно и топором — ответил герцог де» Гир, — это уж пусть господин рыцарь выбирает, его голова — стало быть, ему и решать. Что скажите, господин рыцарь? Как Вам будет угодно, я ведь, знаете, по натуре демократ.

— Как воин и рыцарь, я предпочёл бы погибнуть от меча.

— Вот-вот, видите, господин палач — вот это ответ достойный рыцаря и мужчины!

— Всё ясно, — ответил палач — значит, стало быть, топором.

Они ушли, вновь оставив рыцаря одного со своими мыслями, а мысли, доложу я вам, были скверными. Весь день ходил он из угла в угол своей темницы, а ночью прислонился к решетке окна и, незаметно для себя задремал. Проснулся он от того, что кто-то лизнул его в нос жестким шершавым языком. Несчастный рыцарь открыл глаза и увидел, как сквозь решетку пыталась протиснуться драконья голова.

— Привет, мой рыцарь — прошипела она — еле тебя разбудил, ну ты даешь, спишь в ночь перед казнью как младенец в колыбели.

— Ну вот, дракон, как видишь, я проиграл.

— Да что ты, бог с тобой! Как же ты проиграл, когда ты выиграл! Я ведь говорил, что признаю только честную игру, а герцог, шельма этакая — махлевал, у него лишний туз был в колоде, и как ты этого не заметил? Ну да ладно, все равно теперь я принадлежу тебе и готов выполнить любое твоё желание.

— Для начала вытащи меня отсюда.

— Ну, это проще простого, могу расплавить решетку огнём, это мне запросто, ну сущие пустяки, знаешь какую температуру я могут развить все мои семь голов? Больше тысячи градусов! Ни один металл не выдержит.

— Но тогда ведь и я сгорю вместе с этой решёткой.

— Да, пожалуй, сгоришь, как я сразу об этом не подумал? Значит, вытащить отсюда я тебя не смогу. Так что проси всё что угодно, но только не это, чего не могу, того уж никак не могу.

— Тогда иди прочь, болван. Какой мне толк от тебя, раз ты спасти меня не можешь!

— Ну почему же это не могу? Спасти могу, за этим сюда и пришел, а вот вытащить, никак не получится. Тут дело такое, подумать надо, у меня ведь семь голов, до чего одна не додумается, то какая-нибудь другая обязательно додумается.

— Ну, так думай скорее, а то у меня-то голова одна, и ту скоро отрубят по твоей милости!

— А я тебя предупреждал, внимательно надо было за картами следить, что на руках, что вышло, что осталось, тогда бы сообразил, когда лишняя карта появилась. Так вот, я придумал, что нам делать!

— Что?

— Ждать.

— Чего ждать?

— Ждать, когда тебе отрубят голову!

— О, дурьи твои семь драконьих голов! Выход он придумал, называется!

— Не гневайся, рыцарь — я пошутил. Шутки у меня такие.

— Дурацкие шутки!

— Шутки может и дурацкие, но ждать всё равно придется. Вот выведут тебя на эшафот, поднимет палач топор, тут я схвачу тебя и унесу, и всем объявлю, что герцог де» Гир мошенник, и в карты он никак не выиграл, а наоборот даже проиграл. Ты не беспокойся — я рядышком буду, вон там, на крыше дворца.

Наконец наступило утро. На площади собралась огромная толпа народу. Каждому хотелось увидеть того дурака, что сам подставил свою голову под топор, вызвавшись играть с герцогом в карты. Бедного рыцаря вывели на эшафот. Герцог выступил перед народом, объявив о проигранной рыцарем карточной игре, и о том, что благородный рыцарь, стремясь во что бы то ни стало поскорее вернуть карточный долг, готов сам положить голову на плаху. Рыцарь обозрел площадь, поднял взгляд на крышу дворца, но никого там не увидел. «Ну, всё — подумал рыцарь — злую шутку сыграл со мной дракон, последние секунды сидит моя голова на плечах».

Он положил свою голову на плаху. Всё похолодело внутри, мысли ушли, наступила пустота, в глазах потемнело, и он почувствовал, как палач поднимет топор. Но тут, какая-то сила подхватила его, рванула вверх и понесла, понесла, понесла. Он слышал громовой голос дракона, всеми головами одновременно объявивший о мошенничестве герцога, слышал дикий рев перепуганной толпы внизу под собой, слышал брань и ругательства, истекающие из уст благородного герцога, но всё это было как во сне.

Приходить в себя понемногу он только тогда, когда дракон принёс его в темный лес, на туже самую поляну, где состоялась их первая встреча.

Он ещё не осознавал того, что действительно избавился от смертельной опасности, он ходил в замешательстве по поляне, что-то искал, чего-то не хватало ему, что-то мучило его, не давало покоя; и он вдруг воскликнул:

— Лошадь! Лошадь моя где? Она же там, в конюшне у герцога осталась!

— Зачем тебе лошадь? Сам чуть головы не лишился — лошадь ему подавай! На кой черт тебе эта лошадь? На мне полетишь!

— Лошадь, лошадь — мне лошадь нужна! Какой я рыцарь без лошади?!

— Да вот она, твоя лошадь, — недовольно ответил дракон, — за той березой стоит, я ее ещё вчера у герцога из конюшни забрал.

Увидев лошадь, рыцарь облегченно вздохнул и успокоился, только сейчас он поверил, что всё худшее уже позади.

— Ну вот! Ну вот, мой рыцарь! Я же говорил, я же говорил, что всё кончится хорошо! Семь голов, мои мудрые семь голов — кое-что это всё-таки значит! Одна голова — хорошо, а семь ещё лучше — это у нас, драконов, поговорка такая. А вот сосед у меня был, трехглавый дракон, так тому, если о чём надо было подумать, так приходилось всё время на троих соображать. Горький пьяница был этот трехглавый дракон. А всё потому, что три головы, и никак эти головы между собой поладить не могли, потому и спился. Ну что такое три головы? Чушь какая-то. То ли дело — семь голов! Ну, всё, теперь я твой навеки веков! Всё, конец! Конец злым делам, теперь добрые дела начинаются! Да мы с тобой таких добрых дел наворочаем! Все драконьи головы говорили одновременно, перебивая друг друга, радуясь и ликую.

— Да, всё, конец. — Произнес рыцарь, но выражение лица его было мрачно. Однако дракон не обратил на это внимания, его несло.

— Нет, не зря, не зря я служил у волшебника Альбукара, кое-чему я всё-таки научился. Я могу видеть будущее, я вижу твоё будущее, рыцарь, и оно прекрасно! Ты женишься на принцессе, ты получишь в приданое королевский трон. Ты будешь самым благородным и справедливым королем в мире. И я буду постоянно с тобой, теперь мы одной веревочкой связаны. Куда ты — туда и я, нам никак теперь нельзя друг без друга. У вас с принцессой будут дети, а я буду воспитывать их, буду катать их на спине высоко над землей и учить их разным волшебным наукам.

— Да ты что, где же ты видел, чтобы драконы детей воспитывали? В какой сказке это было?

— Да что сказки, что сказки — кончились старые сказки, мы теперь новую, добрую сказку напишем!

— Ты что, дракон, серьезно думаешь, что король пустит тебя во дворец?

— А что? Жил же я во дворце и у Альбукара, и у де» Гира. Не переживай, не пропадем! Ведь, я теперь твой, твоё желание для меня — закон! Как скажешь. Не пустят во дворец? Так я могу и в сарае жить! Мне все равно где, лишь бы недалеко от тебя. Так, чтобы ты всегда знал, где меня найти, если понадоблюсь.

— Так ты правду говоришь, что выполнишь моё любое желание?

— Правду, правду, мой рыцарь, сущую правду.

— Даже если это желание тебе вовсе не понравится? — тон, каким произнес это рыцарь, заставил дракона насторожиться.

— Ну да, конечно, а что? Неужели опять баб воровать? А?

— Да нет, нет, ну что ты, зачем кого-то воровать, когда у меня есть невеста, любимая и единственная, которая ждет меня. А желание так, сущая безделица, пустяк.

— Ну, если безделица, пустяк, то тогда ничего, тогда конечно.

— Видишь, вон то бревно?

— Вижу, конечно, как не видеть, бревно — оно и есть бревно, сто лет уж здесь как лежит.

— Ну, вот и хорошо, что сто лет. Положи-ка, мой милый друг, на него свои головы, все семь сразу.

— А это ещё зачем?

— Ну, какая тебе разница зачем: таково моё желание — и всё, зачем тебе какие либо объяснения — просто я так хочу.

— Странное у тебя какое-то желание, и герцог, и Альбукар мне всегда объясняли свои желания, чтобы я мог их получше исполнить, и ничего не напутать.

— А что тут можно напутать? Клади головы на бревно — и всё. Вот такое моё желание, а если в твоих драконьих головах есть мозги, то может, и сам догадаешься зачем.

— Да догадаться-то нетрудно, чего ж тут догадываться, я уж давно догадался.

— А коли, догадался, так выполняй, хоть тебе, как я понимаю, это не нравится?

— А кому же понравится, когда голову хотят отрубить, да не одну, а все семь сразу?

— Правильно догадался. Мне нужно отрубить все твои головы одним ударом меча. И как я полагаю, не выполнить моё желание ты не можешь, волшебных чар с тебя никто не снимал?

— Да конечно, но зачем ты хочешь меня убить? Ты ведь и так женишься на принцессе. Ведь я же спас тебя, я унёс тебя прямо с эшафота! Я и о лошади твоей позаботился! Я буду вечно, вечно служить тебе!

— Я понимаю, ты спас меня, потому что должен был это сделать, не было у тебя другого выхода. Ведь я выиграл тебя у герцога, ты заколдован — вот ты и спас меня, а вечных слуг мне не надо.

— Заколдован? Может быть, я действительно заколдован, но мне показалось, что я впервые за свою долгую драконью жизнь встретил человека, которому можно верить, потому я и спас тебя. Я от всего своего драконьего сердца желаю тебе добра и счастья.

— А коли желаешь мне добра, так клади свои головы на бревно, и не задерживай меня — мне ещё за тридевять земель скакать на хромой лошади.

Заплакал дракон, да делать нечего. Положил он свои головы на бревно. А рыцарь достал свой меч, размахнулся и одним ударом срубил все семь голов.

Он постоял, подождал пока черная драконья кровь стечёт на землю, потом сложил головы дракона в мешок, и поскакал к принцессе.

Геннадий Дмитриев Одесса — 1998

Старик и дракон

В некотором царстве, в некотором государстве, в давние-давние времена жил-был старик-крестьянин. Жил он один, совсем один, и была у него лошадь, такая же старая, как и он. Вместе они ходили в поле, пахали, сеяли, собирали урожай, возили зерно на мельницу, продавали муку, пекли хлеб, с того и жили.

И вот однажды, пришли к старику царские стражники и забрали у него за долги лошадь. Совсем опечалился старик. Как прожить крестьянину без лошади? Хоть голодной смертью помирай. И пошел старик в лес, ягод да грибов поискать. Шёл он, шёл, пока не забрёл в самую глухую чащу. Видит — поляна, а на поляне яйцо лежит, да такое большое, каких он в жизни не видывал, а вокруг никого — ни зверя, ни птицы. «Может, птица какая дивная его обронила? — подумал старик. — Возьму-ка я его домой, пожарю себе яичницу». Но только он это подумал, как возник перед ним старичок-лесовичок, и говорит:

Не трогай яйцо, старик, триста лет оно здесь лежало, пускай себе и дальше лежит, а возьмешь яйцо — большая беда будет!

Сказал он это, да исчез, как в воздухе растворился. Не на шутку перепугался старик, посмотрел, огляделся, да и подумал — «Да какая же может быть беда хуже голодной смерти?» Взял он яйцо, и понес домой.

Только собрался он пожарить яичнику, разбил яйцо, как вдруг, вылупился из него невиданный доселе зверь, дракон семиглавый, и стал расти не по дням, не по часам, а по минутам. Вот подрос дракон, и говорит старику человеческим голосом:

Спасибо тебе, старик, что помог мне на свет появиться, триста лет я в этом яйце лежал. Ты мне теперь заместо отца родного! Век тебе благодарен буду! А сейчас накорми меня.

Чем же я тебя кормить буду? — взмолился старик, — сам голодной смертью помираю! Была у меня лошадь, в хозяйстве мне помогала, но забрали её за долги царские стражники. А как крестьянину без лошади прожить? Как в поле работать? Вон, соседи все уже свои поля вспахали, скоро сеять начнут, а у меня бурьян в поле, да шиш в кармане!

Это ли беда, — ответил дракон, — а чем я хуже лошади? Запрягай меня в плуг, да поехали поле пахать!

Что ты, что ты! — замахал руками старик. — Да где ж это видано, чтоб на драконах поле пахали?! Увидят соседи, — со свету меня сживут!

Не увидят, — отвечал ему дракон, — мы ночью пахать будем!

Ночью темно, какая работа по ночам?

Не беда, что темно, дракон-то я огнедышащий, как дыхну всеми семью головами, — светло будет как днем!

На том и порешили. По ночам ходили в поле работать, а днём отдыхали, старик в доме, а дракон в сарае. Так вспахали они поле, засеяли, а к сроку собрали богатый, не виданный доселе урожай.

Опечалился старик, загрустил.

— Что ты, старче, опечален, — спрашивает его дракон, — или урожай не хорош, или беда какая приключилась?

— И урожай хорош, и беды нет, — отвечал ему старик, — да вот незадача, зерно-то нужно на мельницу свезти, потом муку продать, а везти-то не на чем, нет у меня больше лошади.

— Это не беда, — говорит ему дракон, — грузи на меня мешки, я мигом на мельницу слетаю, и обратно муку привезу, и на базар тебя отвезу, муку продавать.

— Да, что ты говоришь такое! — сказал старик, — мельник тебя увидит — насмерть перепугается!

— Не увидит, мы ночью на мельницу полетим, я домой вернусь, а ты мельнику скажешь, мол, крестьяне мимо ехали, меня с мешками по пути подвезли.

Так отвезли они зерно на мельницу, потом муку на базар, продали, выручили деньжат, и зажили безбедно. Тут бы им жить-поживать, добра наживать, да позавидовали старику соседи-мужики. «Ишь ты! — сказали мужики. — Старик-то не пашет, не сеет, а в поле урожай да в доме достаток!». И решили они за стариком проследить. Укрылись у межи его поля, дождались ночи, и видят диво дивное — выезжает в поле дракон, в плуг запряженный, и пашет, а все семь драконьих голов огнем дышат, и светло в поле, как днем. Крепко удивились мужики, да стали думу думать — как старика со свету сжить, и самим завладеть зверем невиданным. Думали они, думали, да и решили написать донос Великому инквизитору, что дескать, старик с нечистой силой общается, и от того государству большая беда грозит, но о драконе в доносе том ничего не сказали.

На следующий день явились к старику стражники, и увезли его в темницу, стали смертными муками мучить, на дыбе корячить, каленым железом жечь, чтобы рассказал старик, какая-такая нечистая сила в дружбе с ним состоит? Но молчит старик, не выдает дракона, только стонет да кряхтит. А дракон, как ночь наступила, стал старика на работу звать, но нет нигде его, и в доме свечи не горят, и понял он, что беда приключилась. Стал он над землей летать, искать старика, но так нигде его и не нашел. Спрашивал зверей лесных, да птиц небесных — может, видел кто из них, может, ведает, какая беда со стариком приключилась? И птицы небесные рассказали ему, что забрали старика инквизиторские стражники, смертными муками мучают в темнице мрачной. Опечалился дракон, да делать нечего, ничем не может он старику помочь, который стал ему заместо отца родного.

А Великий инквизитор, между тем, отправил стражников к мужикам, что донос на старика написали, чтобы доставили их на допрос. Крепко перепугались мужики, что будут их смертной мукой мучить, да про дракона всё-то и рассказали. Отпустил их Великий инквизитор, чтобы показали, где дракон прячется от глаза людского. И решил он сам лично к дракону идти. Крепко захотелось ему завладеть зверем невиданным, обладать силою великой, какой сам царь не имеет.

Сел в карету, взял лучших стражников, да и отправился туда, где жил старик. Нашел сарай, где дракон днем от глаза людского хоронился, вошёл и говорит:

— Ну, здравствуй, зверь невиданный, чудо семиглавое, откуда ты взялся в государстве нашем, али какую смуту замышляешь против государя-императора? Отвечай мне, Великому инквизитору, отчего от глаз людских прячешься?

— Вылупился я из яйца, что старик из лесу принёс. Он, старик этот, теперь мне заместо отца родного. Ничего худого мы не делали, поле пахали, да хлеб сеяли. Да пропал старик, видно беда какая с ним приключилась, вот и сижу тут, горюю.

— Старик твой у меня в темнице сидит, соседи на него донос написали, отпустил бы я его, да молчит он, ничего про тебя не рассказывает, оттого и думаю, что недоброе дело вы замыслили. Чем докажешь, что это не так? Силища у тебя не мерянная, куда ты ее направишь?

Опустил дракон все семь голов, да вздохнул тяжко. Нечем ему правоту свою доказать.

— Так вот, — продолжал Великий инквизитор, — если хочешь доказать, что ничего худого против государя-императора не задумал, и ежели старика своего желаешь из беды вызволить, то иди ко мне на государеву службу, и старик твой при тебе будет.

Опечалился дракон, да делать нечего, хоть не было у него желания на службу государеву наниматься, но нет другого способа старика из беды вызволить. И стал он служить Великому инквизитору, и старик при нём, вроде конюха на конюшне. Жили они в темном подземелье, на людях не показывались, не хотел Великий инквизитор, чтобы знал кто, что он великой силой обладает, зверем невиданным, драконом семиглавым. Но знали о драконе мужики, что донос написали. Вызвал Великий инквизитор к себе старика, и говорит:

— Передай дракону первое задание, задание государственной важности. Те мужики, что донос на тебя написали, через которых ты смертные муки терпел, для государства большую опасность представляют. Пусть полетит дракон сегодня ночью, и спалит их огнём, и жён их, и детей их, и скот их, и посевы их пусть вытопчет.

Хоть и не по душе было старику задание, крестьян-соседей своих смерти предавать, да делать нечего, приказы на государевой службе выполнять положено. Передал он задание дракону, и как смеркалось, полетел тот приказ Великого инквизитора исполнять. Только озарил поля своим пламенем дракон, как взмолились мужики:

— Не губи ты нас, драконушка! Не со зла мы на старика донос написали, а по глупости своей, да по жадности крестьянской. Вон, жены наши плачут, да дети малые! Ты ведь сам как-никак, а крестьянский сын!

Сжалился дракон над неразумными мужиками, да и говорит:

— Уходите отсюда, забирайте жён и детей своих, и прячьтесь в лесу, а я скажу, что не нашёл вас.

Как вернулся дракон, и доложил Великому инквизитору, мол, не нашёл крестьян, что донос на старика написали, не поверил ему Великий инквизитор, но промолчал. Дракон, хоть и на службе у него, да силой великой обладает, а с силой спорить даже Великому инквизитору невмочь, тут хитростью брать надо. А слух о драконе, между тем, через тех мужиков, что пожалел дракон, дошел до самого царя. Вызывает царь Великого инквизитора ответ держать: как это так, он Великий инквизитор, по должности своей от ведьм и колдунов охранять государство обязанный, с нечистой силой общается? Смекнул Великий инквизитор, что дело худо, не сносить ему головы, да и задумал смуту в государстве учинить, и самому власть взять. Вызвал он к себе старика, и спрашивает:

— А скажи мне, старик, хорошо ли при царской власти народу живётся?

Вздохнул старик, почесал бороду, да и говорит:

— Тяжко простому крестьянину при царской власти жить, еле-еле концы с концами сводить приходится.

— А отчего ж вы, крестьяне, — говорит Великий инквизитор, — царскую власть терпите? Что ж царя не сбросите, и сами своей властью жить не начнете?

— Да разве можно, против царя? — испугался мужик.

— С такой силой, как у нас, драконом семиглавым, огнедышащим, и против царя пойти можно.

И учинили они в государстве смуту великую, пошли мужики против царя, и дракон семиглавый с ними. Как увидел это царь, то собрал свою свиту и подался за тридевять земель. Взяли мужики власть, да Великого инквизитора над собой поставили. Жили они хорошо ли, плохо ли, да не долго Великий инквизитор правил. Стар он был, да вскоре и помер, то ли сам, то ли завистливые люди помогли, но не стало Великого инквизитора. Собрались мужики, и стали думу думать, как дальше жить, кого над собой поставить? И захотели они свободы и демократии. Что такое демократия, что это за слово заморское, толком никто не знал, но очень уж этой демократии захотелось, и стали мужики власть демократическую выбирать. Но никто из них в управлении государством не смыслил, лишь дракон, что при Великом инквизиторе был, ближе всего к управлению государственному стоял. И решили мужики выбрать дракона семиглавого в правительство. Все ж семь голов лучше, чем одна, да и дракон, хоть и чудище невиданное, но силой великой обладает, да и как-никак, всё же крестьянский сын, и мужиков, стало быть, в обиду не даст.

И стали мужики землю пахать да хлеб сеять, а дракон семиглавый законы демократические принимать, да государством управлять. Дали старику лошадь, да землю выделили, которая при власти Великого инквизитора в общей собственности числилась. Да вот беда, денег нет у старика, чтобы пшеницы на семена купить, засевать поле нечем. И решил он обратиться к дракону за помощью, как-никак, а тот старика за отца родного считал. Пришёл старик к нему, и говорит:

— Помоги мне, старику, семян на посев приобрести, а то с голоду помру, если поле не засею.

А дракон ему и отвечает:

— Денег я тебе дать не могу, поскольку я не просто дракон, а правительство всенародно избранное, и деньги это народные, а потому возьми у меня кредит под проценты, засеешь поле, соберешь урожай, тогда долг и отдашь, и проценты оплатишь.

Подумал мужик, почесал бороду, слишком много отдавать придется, процент не малый правительство учредило, да делать нечего, пришлось кредит брать. Купил он семян, засеял поле, да выдался год неурожайный, и долги отдавать, и проценты оплачивать нечем. Тогда пришли к старику государственные стражники, и забрали у него за долги лошадь.

Совсем опечалился старик. Как прожить крестьянину без лошади? Хоть голодной смертью помирай. И пошёл старик в лес ягод да грибов поискать. Шёл он, шёл, пока не забрел в самую глухую чащу. Видит — поляна, а на поляне яйцо лежит, да такое большое, каких он в жизни не видывал, а вокруг никого, ни зверя, ни птицы. «Может, птица какая дивная его обронила? — подумал старик. — Возьму-ка я его домой, пожарю себе яичницу». Но только он это подумал, как, возник перед ним старичок-лесовичок, и говорит:

Не трогай яйцо, старик, триста лет оно здесь лежало, пускай себе и дальше лежит, а возьмешь яйцо — большая беда будет!

Сказал он это, да исчез, как в воздухе растворился. Не на шутку перепугался старик, посмотрел, огляделся, да и подумал — «Была у нас царская власть, была инквизиция, а вот теперь демократия. Да какая же может быть беда, хуже нынешней?» Взял он яйцо, и понёс домой.

Геннадий Дмитриев Одесса — 1998

Легенда о докторе Фаусте

Фауст Зиновьевич Розенфельд был доктором физико-математических наук, профессором и занимал должность заведующего кафедрой в Одесском университете. Судьба его складывалась благополучно. Будучи ещё студентом, он проявил незаурядные способности и был приглашен в аспирантуру. Успешная защита кандидатской, а позже докторской диссертации позволили ему стать профессором и возглавить кафедру ядерной физики. Долгое время Фауст Зиновьевич был не женат. Он полностью посвятил себя науке, и все житейские проблемы были для него, если не на последнем, то, по крайней мере, не на первом, и даже не на втором месте. Однако, когда ему было около пятидесяти, его молодая аспирантка, Маргарита Петровна, хоть и не обладавшая особыми талантами в области физики, но имевшая приятную наружность и практичный ум, сумела внушить профессору те чувства, которые испытать в молодости ему не довелось. Кончилось тем, что Фауст Зиновьевич помог ей написать кандидатскую диссертацию, получить место преподавателя на его кафедре, в результате чего она стала его женой. Со временем стареющий профессор начал замечать, что молодая супруга, образно говоря, наставляет ему рога, однако поделать с этим он ничего не мог, да и не хотел, поскольку после кратковременного любовного восторга наука вновь заняла для него первое место, а та степень внимания и мимолетные ласки, которыми ублажала его Маргарита Петровна, вполне его удовлетворяли.

Возможно, так бы он и прожил до глубокой старости, если бы не известные события августа 1991 года, когда коренные изменения в развалившемся обществе не обошли стороной и науку. Молодое независимое государство, в которое превратилась часть территории бывшего Союза, не нашло средств для финансирования науки и образования и, переименовав институты в университеты и академии, на этом успокоилось, решив, что для науки сделано и так слишком много. Большинство научно-исследовательских работ было закрыто, особенно в области исследований ядерной физики, поскольку новое правительство отказалось от ядерного оружия, а в ядерной энергетике видело только зло, грозившее новой Чернобыльской катастрофой. Зарплата профессорско-преподавательскому составу стала выплачиваться крайне нерегулярно, а порой вообще не выплачивалась, несмотря на то, что большинство студентов были переведены на контрактный вид обучения, то есть за деньги. Для Фауста Зиновьевича Розенфельда настали чёрные дни.

Его молодая жена, не выдержав тяжких испытаний, оставила обедневшего профессора на произвол судьбы и ушла к молодому, преуспевающему бизнесмену, получив вновь всё необходимое для беззаботной жизни. Фауст Зиновьевич остался один, без средств к существованию, без любимой науки, без жены.

Взяток профессор брать не умел. Он был очень несовременен. Он почему-то считал, что знания нельзя приобрести за деньги, как модный костюм. Его студенты никак не могли уразуметь, почему, имея достаточно денег, нельзя получить желаемую оценку по физике, как по многим другим предметам. Он, как и другие его коллеги, пытался подрабатывать подготовкой абитуриентов к поступлению в ВУЗ. Однако, поступающим нужна была не подготовка, а связи, которые позволяли бы, заплатив определенную сумму и засвидетельствовав факт своего присутствия на экзамене, поступить в университет. Профессор же, в силу своей старомодности, обеспечить этот вид услуг не мог, да и конкурс на физфак был незначителен. Престижными ныне считались юридические и экономические факультеты, преобразованные в академии, институты и колледжи. Всё население страны ринулось в частный бизнес, начиная от бывших секретарей обкомов и горкомов, отъявленных бандитов, владеющих крупными торговыми фирмами, кончая старушками, торгующими спичками и сигаретами на углу. Тайны ядерной физики перестали будоражить умы современной молодежи.

Однажды утром, в мае, тринадцатого числа Фауст Зиновьевич сидел за своим рабочим столом на кафедре и читал рекламное приложение к газете «Вечерняя Одесса», в надежде найти что-либо в качестве приработка к своему нищенскому, крайне нерегулярно выплачиваемому жалованию. И, вдруг, на последней странице, в нижнем углу он прочёл:

«Продам душу дьяволу.

Доктор Фауст.»

Профессора прошиб холодный пот. Ноги стали ватными, руки дрожали. Он, конечно, не раз говорил про себя: «Душу дьяволу бы продал, только бы не влачить это жалкое, нищенское существование!» Но чтобы так, по объявлению в газете… Возможно, подумал он, это объявление не имеет к нему никакого отношения, но в университете его никто иначе не называл, как «доктор Фауст». Прозвище не имело никакого иронического подтекста, звали его действительно Фауст, и он был доктором физико-математических наук. Может быть, ему просто почудилось, он ещё раз поднёс газету к глазам. Из нижнего угла страницы на него таращилось объявление:

«Продам душу дьяволу.

Доктор Фауст.»

Что это, что? Неуместная шутка кого-либо из коллег или он сам в порыве отчаянья дал это объявление? Ответа он не находил. А что, если кто-то ещё на кафедре читает эту газету? Читает и смотрит на него с ехидной усмешкой? Он обвёл взглядом помещение кафедры. Все занимались своей работой, никому до него не было дела. Он накрыл газету страницей своей научной статьи, полез в карман за сигаретой, но вовремя вспомнил, что в помещении кафедры у них не курят, сил, выйти в коридор у него не было. Он снял листок с газеты и снова прочел:

«Продам душу дьяволу.

Доктор Фауст.»

В глазах стало темно, сознание помутилось, он покачнулся и уронил голову на стол.

Очнулся профессор поздно вечером, дома в своей постели. Наверное, сотрудники, увидев, что с ним случился обморок, привезли его домой и уложили в постель, — подумал он. Рядом, на тумбочке, лежала злополучная газета с объявлением. «Боже мой! Они видели газету и это объявление, они всё знают! Боже мой, какой кошмар! Что обо мне подумали?! Как я теперь появлюсь в университете?!» Он достал сигарету и закурил. Руки его дрожали. Он встал, потом сел, потом опять встал. В голове не было ни одной мысли, которая могла бы объяснить суть происходящего. В дверь позвонили.

С трудом овладев собой, профессор пошел открывать. На пороге стоял молодой человек в строгом элегантном костюме, на нем были очки в золочёной оправе.

— Фауст Зиновьевич Розенфельд? — спросил незнакомец.

— Да, это я, — ответил профессор.

— Значит, я не ошибся, именно Вы мне и нужны.

— Да, но, собственно, по какому делу?

— Я по объявлению. Незнакомец держал в руках ту же газету с тем же злополучным объявлением.

— Входите, но я, извините, совершенно ничего не понимаю, я не давал никакого объявления.

— Это уже не имеет никакого значения, главное, что я Вас нашёл.

— Но кто Вы такой, простите?

— Меня зовут Михаил Ефимович. Я представляю определенные круги частного капитала.

— И чем же я обязан вашим визитом?

— Я же сказал, я пришел к Вам по объявлению в газете. Вот, — он поднёс к глазам профессора газету со злополучным объявлением. — Разве не Вы давали это объявление?

— Не знаю… Я… Я не помню… Что? Что? Что Вам от меня нужно? — от невнятного бормотания голос профессора вознесся до истерического крика.

— Да, успокойтесь, стоит ли так нервничать? Сейчас многие готовы продать душу дьяволу, лишь бы обеспечить себе достойную жизнь.

— Кто Вы? Сам сатана? Учтите, я атеист! Ни в Бога, ни в чёрта я не верю! И к этому глупому объявлению не имею никакого отношения! Это чья-то неуместная шутка, не больше!

— Да, что Вы, профессор, какой же я сатана? Я, знаете ли, тоже не верю во всякую чертовщину, но объявление Ваше вызвало интерес. Не каждый день встретишь такое в газете!

— Ну, и что? Какого чёрта Вы явились ко мне? Хотите поиздеваться над бедным, старым профессором?

— Успокойтесь, Фауст Зиновьевич, у меня и мысли не было издеваться над Вами. Есть деловое предложение. Вы выполняете для нас определённую работу, а мы Вам обеспечиваем безбедную жизнь до конца ваших дней.

Фауст Зиновьевич задумался, он вдруг вспомнил, до конца его дней осталось не так уж много.

— Но при чем же тогда это объявление в газете о продаже души?

— Дело в том, что ту работу, которую мы Вам предлагаем, может выполнить лишь человек, внутренне уже готовый к тому, что бы продать душу дьяволу.

— Что же Вы хотите мне предложить? Обокрасть Национальный банк, убить президента?

— Ну, что Вы, профессор, кому же может прийти в голову мысль предложить подобное специалисту в области ядерной физики? Для этого есть другие люди.

— Что же тогда Вы хотите?

— Мы хотим, что бы Вы сделали для нас ядерную бомбу.

— Что, ядерную бомбу? Да в своем ли Вы уме? Вы хоть представляете себе, что такое разработка ядерного оружия? На эти проблемы работал весь военно-промышленный комплекс бывшего Советского Союза! Вы что, хотите сделать атомную бомбу в домашних условиях? Наше государство, между прочим, объявило о безъядерном статусе!

— Государству, возможно, ядерное оружие и ни к чему, а мы от него не отказывались, потом, если потребуется, то на Вас будет работать военно-промышленный комплекс всего мира, у Вас будет всё — лаборатория, оборудование, штат квалифицированных специалистов, а Вы говорите: «Создать бомбу в домашних условиях»!

— Но кто Вы, кого же Вы представляете?

— Я же Вам говорил, определённые круги частного капитала.

— Зачем же Вам бомба, Вы что, собираетесь развязать войну?

— Бог с Вами, профессор, ну кто Вам сказал, что мы собираемся развязывать войну?

— Тогда зачем же Вам так необходимо ядерное оружие?

— Ядерное оружие — это сила, а сила дает власть и деньги, многие страны владеют ядерным оружием, однако никто из них не развяжет ядерную войну, это скорее сдерживающий фактор, а не средство агрессии. Но это должно Вас меньше всего интересовать, Вы делаете — мы платим, а остальное — это уж забота политиков.

— А если я откажусь от вашего предложения?

— Тогда мы найдем другого специалиста, а Вы потеряете возможность заработать приличную сумму денег, ведь других вариантов, насколько я понимаю, у вас нет?

— Деньги мне конечно нужны, но что бы так взять да и продать душу дьяволу.

— Ну, раз Вы не желаете продавать душу дьяволу, то у Вас остается только один выход — это отдать Богу душу. Ведь Вы уже три дня ничего не ели, у Вас осталась последняя сигарета, а зарплаты в ближайшее время не предвидится. Да и что Вы зацепились за это выражение: «продать душу дьяволу»? Во-первых, это всего лишь образное понятие, во-вторых, когда Вы участвовали в разработке ядерного оружия для бывшего СССР, Вы не думали о том, что продаёте душу. Вам говорили, что это нужно, и Вы делали, хоть и отлично знали, что бомба не разбирает, кто прав, кто виноват, она убивает. Вы знали, что удар будет нанесён не только по войскам, а в первую очередь по промышленным центрам, что гибнуть будет мирное население, однако Вас это не смущало.

— Тогда заказ на разработку я получал официально, от своего законного правительства, всё это было на законном основании! А сейчас является ко мне неизвестно кто, неизвестно кого представляет, и предлагает мне делать ядерную бомбу! Это что, по-вашему, не должно меня смущать?

— А Вас не смущало то, что Ваше законное правительство пришло к власти, так сказать, не совсем законным образом? В семнадцатом году большевики не победили на выборах, а взяли власть путем вооруженного восстания, это Вас не смущало? Сегодня мы стоим за спиной у власти, а завтра сами станем этой властью, и, заметьте, это произойдет не насильственным способом, а вполне законным парламентским путем!

— Вот тогда и занимайтесь разработкой ядерного оружия, а пока делать этого Вы не имеете права!

— Тогда будет уже поздно, всё это будет завтра, а бомба нам нужна сейчас. У нас нет времени на пустые разговоры и соблюдение формальностей. Ваше нынешнее правительство, ваши бездарные демократы развалили всё: и производство, и науку, и армию, а Вы, нищий, голодный, брошенный этим правительством на произвол судьбы, фактически преданный им, стоите и рассуждаете о законности! Нет, не законность Вас волнует теперь, как и раньше, Вами движет страх. Страх за то, что Ваше действие или бездействие, противоречащее воле правительства, будет жестоко наказано! Если бы Вы отказались делать бомбу для правительства Союза, Вы бы лишились всего: звания, должности, ученой степени, работы, свободы, наконец. И Вы делали всё, что Вам приказывали, делали молча, вопреки Вашей совести! Да впрочем, и совесть Ваша молчала, она была полностью подчинена существующей идеологии! Вам говорили, что ни Бога, ни дьявола нет, и Вы верили, Вы не боялись продать душу дьяволу, потому, что Вас убедили в том, что дьявол — это бабушкины сказки, что души нет. Сейчас к власти пришли другие, Вам говорят, что Бог есть, и Вы верите. Вы верите не тому, что у Вас в душе, не той истине, до которой Вы додумались сами, а той, которую навязывает Вам официальная идеология, и вовсе не важно, какая это идеология: коммунистическая, христианская, мусульманская или фашистская.

Если завтра Вам прикажут заниматься разработкой ядерного оружия и не заплатят при этом ни гроша, Вы все равно будете делать то, что Вам приказывают, и вас не будут мучить сомнения. Вы будете убеждать себя, что это необходимо для блага Родины, и Вам в голову не придет то, что эта Родина уже продала свой народ, и как последняя проститутка, отдается за гроши финансовым воротилам Запада.

Знаете в чем Ваша беда? Не лично Ваша, а всех законопослушных граждан этой, с позволения сказать, страны?

В том, что Вы не можете принимать решения, которые не укладываются в привычные рамки. Вам легче умереть с голоду, чем принять нестандартное решение, потому что за своё решение самому надо и отвечать, а Вы привыкли прятаться за спины других. Если прикажут, Вы будете убивать, стрелять, вешать, но совесть Ваша будет при этом оставаться чистой, поскольку решение было принято за Вас, следовательно, и ответ держать не Вам, а тем, которых Вы будете презирать точно так же, как Вы их боготворили, когда они были у власти.

Незнакомец умолк. Профессор не отвечал, он полез за сигаретой и с удивлением обнаружил, что гость был прав, сигарета действительно была последней. Он взял спички прикурил, сделал глубокую затяжку и выдохнул дым в потолок. Руки его больше не дрожали, он был спокоен, он уже принял решение.

— Я согласен с Вашим предложением, я буду делать бомбу.

— Ну, вот, так-то лучше. Теперь садитесь за стол и пишите.

— Мы должны заключить с Вами договор?

— Нет, никакого договора не надо, достаточно Вашего слова.

— Почему Вы так уверенны, что моего слова достаточно? Если я, вдруг, передумаю?

— Прежде чем обратиться к Вам, я наводил справки, и я знаю, что данное раз обещание Вы никогда не нарушали, поэтому никакой бюрократии не требуется, достаточно Вашего слова, поэтому садитесь и пишите.

— Что же в таком случае писать?

— Составьте мне список всего, что Вам необходимо, не забудьте при этом указать штат сотрудников и их квалификацию.

— Учтите, что список будет достаточно длинным.

— Это не важно, главное, чтобы он был полным.

Профессор сел за стол и начал писать. Писал он долго, спокойно и задумчиво. Наконец список был готов. Михаил Ефимович внимательно просмотрел его, сделал на полях какие-то заметки и спросил.

— Вы уверены, что ничего не забыли?

— Я уверен, можете не беспокоиться.

— Ну, что ж, когда всё будет готово, я Вас найду, а пока живите спокойно, работайте и ни о чём не беспокойтесь, надеюсь, Вас не нужно предупреждать о том, чтобы Вы нигде не упоминали о нашем разговоре?

— Естественно.

— Вот и хорошо, я не сомневался, что мы найдем общий язык, а пока примите небольшой аванс, думаю, этого должно хватить до нашей следующей встречи.

Незнакомец исчез также неожиданно, как появился. Фауст Зиновьевич некоторое время сидел неподвижно.

— Может все это сон? — спрашивал он себя.

— Такого не может быть, потому что не может быть никогда, это сон, не более чем просто кошмарный сон. Профессор встал, прошёлся по комнате, хотел закурить, но сигарет больше не было. Скорее всего, это был только сон, но пачка денег реальная, настоящая лежала на тумбочке. Странный посетитель оставил деньги, а профессор даже не удосужился их пересчитать. Он взял пачку в руки, распечатал. Это были доллары, по сто долларов каждая купюра. Сколько их в пачке? Впрочем, какая разница? Всё равно это много, очень много. И, вдруг, глядя на эти деньги, он почувствовал острый приступ голода, он вспомнил, что не ел уже три дня, а может быть и больше.

— Нужно пойти купить что-нибудь поесть, — подумал профессор и сунул в карман стодолларовую купюру. Он взял сумку и пошёл в магазин. Шёл он медленно, как в тумане. Он боялся всего и всех. Боялся бредущей по улице толпы, боялся летящих на бешеной скорости машин, боялся постового милиционера на углу, ему казалось, что стоит только подойти к пункту обмена валюты, как его схватят за руку и потребуют объяснений — откуда у него, три месяца не получавшего жалование, могут быть такие деньги? Ему казалось, что все прохожие смотрят на него и показывают пальцем: «Смотрите, смотрите — вот он, тот, кто продал душу дьяволу!» Но никто не обращал на него внимания, все шли мимо, озабоченные своими проблемами, до него никому не было дела.

Он подошёл к обменному пункту, достал сто долларов и протянул их девушке-оператору. Та молча приняла валюту, проверила её подлинность на аппарате, так же молча отсчитала ему положенную сумму в гривнах и выдала корешок квитанции. Происхождение купюры, ровным счетом, никого не интересовало. Профессор, сам не свой от радости, рванулся в универсам. Он покупал все: колбасу, пельмени, хлеб, вермишель, овощи, фрукты, заморские сигареты. Закончил покупки Фауст Зиновьевич бутылкой коньяка.

Придя домой, профессор разложил покупки на столе и задумался. «Что же это я наделал? — подумал он. — Неужели я и вправду продал душу дьяволу? Боже мой, какой кошмар, какой кошмар — согласиться разрабатывать ядерное оружие для каких-то авантюристов! Может быть, я сплю?» Профессор ущипнул себя за ухо. Нет, он не спал. Вероятно, он бы ещё долго терзал себя угрызениями совести, если бы не вспомнил про лежащую на столе колбасу. Он отрезал ломоть хлеба, намазал его маслом, сверху положил колбасу и начал есть. Затем он налил рюмку коньяка и выпил, выпил залпом, на одном дыхании, как пьют самогонку или не разведённый спирт. Профессор поморщился, крякнул и закусил. По утомленному телу разлилось приятное тепло, в голове посветлело, мрачные мысли ушли куда-то на задний план. Он выпил ещё и ещё, потом снова пил, ел и снова пил, пока бутылка не опустела на две трети. Насытившись и слегка захмелев, профессор понял, что всё происходящее не так ужасно, как казалось ему час назад.

— Ну, подумаешь, разработать атомную бомбу! Что я раньше никогда бомбы не делал? Мне приказывали, и я делал, и сейчас сделаю! Они рвутся к власти? Ну и пусть! Чем они хуже нынешних? Может хоть порядок наведут. Упрячут в тюрьмы бандитов, всех заставят работать. Заводы, фабрики заработают, начнут людям зарплату платить, кончится нищенская жизнь. И тогда все узнают, что у истоков новой власти стоял он, Фауст Зиновьевич Розенфельд! И он не прятался за спины других! Он брал ответственность на себя, и он способен отвечать за свои решения!

Профессор стукнул кулаком по столу, от чего кусочек колбасы, лежавший на краю тарелки, взлетел в воздух и, описав мертвую петлю, приземлился в пепельницу. Он осторожно вытащил пальцами из пепельницы кусочек колбасы, сдул с неё пепел, понюхал и выбросил в мусорное ведро. Так, успокоив свою совесть коньяком и обильной закуской, Фауст Зиновьевич уснул.

Время шло, деньги, оставленные в качестве аванса, подходили к концу, а незнакомец все не появлялся. Профессор уже начал подумывать, что всё это, всего-навсего чья-то неуместная шутка, но понимал, что такими деньгами не шутят. Однако, со временем, всё это необыкновенное происшествие стало забываться. Профессор думал о нем всё реже и реже и, наконец, решил, что, возможно, больше никто к нему никогда не придет.

Появился таинственный посетитель так же неожиданно, как и первый раз. Прямо с порога он сообщил профессору, что всё готово, и можно, наконец, приступать к работе. При этих словах Фауст Зиновьевич ощутил омерзительный, липких холодок в животе, ладони его стали влажными, лоб покрылся испариной, ноги подкашивались. Со всей очевидностью до него дошло, что он и впрямь продал душу дьяволу. Но деньги, полученные в качестве аванса, были растрачены, обратного пути уже не было.

— Что с Вами, профессор? — спросил Михаил Ефимович, — может Вы передумали?

— Нет, нет, я не передумал, — ответил он, услышав едва уловимые нотки угрозы в голове незнакомца, — но я, я…

— Вы просто боитесь? Боитесь ответственности за столь смелое Ваше решение? Ну-ну, успокойтесь, мы же обо все уже говорили, лучше скажите, когда Вы сможете осмотреть лабораторию?

— Как можно раньше, — ответил Фауст Зиновьевич, тяжесть в душе, преследовавшая его последнее время, внезапно прошла, им овладело желание работать.

— Тогда собирайтесь, поедем прямо сейчас, — предложил Михаил Ефимович. Профессор быстро собрался, и они вышли на улицу, где их ждал автомобиль. Раньше ему не приходилось видеть подобные машины, он хотел справиться о марке автомобиля, но постеснялся. Фауст Зиновьевич уселся сзади на роскошное сидение, машина тронулась. На дворе были сумерки, фонари на улицах, как всегда, не горели и, сквозь затемненные стекла, он с трудом мог ориентироваться в маршруте движения.

Примерно минут через сорок они добрались до места. Дом, в котором должна была находиться лаборатория, выглядел заброшенным, запустелым с темными, местами выбитыми стеклами и обвалившейся штукатуркой, обнажавшей смесь кирпича и ракушечника, из которого было сложено это ветхое строение. Михаил Ефимович улыбнулся, перехватив удивленный взгляд профессора.

— Пусть Вас не смущает внешний вид этого здания, всё, что нам потребуется, находится под землёй.

Скрипучая дверь, пропустив профессора и его спутника, захлопнулась, и они очутились в темном помещении.

— Черт побери, где же здесь выключатель? — проворчал Михаил Ефимович.

Он пошарил по стене, наконец, раздался мягкий щелчок, помещение озарилось матовым, неизвестно откуда льющимся светом. Помещение оказалось лифтом, который доставил их в лабораторию.

Всё было оборудовано по последнему слову техники, профессор ходил, осматривал приборы, не скрывая своего восхищения. К работе он приступил немедленно.

Так и началась его двойная жизнь. До обеда он читал лекции в университете, а потом шёл на угол улиц Щепкина и Преображенской, где ждал его всё тот же автомобиль, марку которого он так и не успел выяснить.

Работал профессор увлеченно, с полной отдачей сил, за что получал приличное денежное вознаграждение. Он приобрел былую уверенность в себе. К своим коллегам, месяцами не получающим жалования, он относился снисходительно, с презрением смотрел на бомжей, копающихся в мусорных контейнерах, и равнодушно проходил мимо старушек, торгующих сигаретами на углу, и нищих в подземных переходах. Былые его сомнения и угрызения совести исчезли, не оставив и следа, он чувствовал себя причастным к большому, важному делу, и от того сознавал всю свою значительность и незаменимость. На кафедре его невзлюбили. Все заметили перемену, которая произошла с Фаустом Зиновьевичем. Он носил дорогие костюмы, курил дорогие сигареты, стал важным, недоступным и необщительным. Друзей у него и раньше было немного, а теперь не стало совсем. Его ненавидели и боялись. Одни говорили, что профессор продал душу дьяволу, другие утверждали, что он получил наследство от родственников за границей, третьи, доказывали, что он занимается бизнесом, но что произошло с ним на самом деле, не знал никто.

Работа подходила к концу. Однажды вечером Михаил Ефимович предложил отметить окончание важного этапа работы. Стол накрыли тут же, в лаборатории. Выпив несколько рюмок французского коньяка и отметив достигнутые успехи, Михаил Ефимович сказал:

— А теперь, Фауст Зиновьевич, я попрошу Вас до следующей недели подготовить нашу малютку к испытаниям.

— Как к испытаниям? Ведь Вы же говорили, что не будете применять ядерное оружие!

— Применять и испытывать — это совершенно разные вещи. Любое оружие необходимо испытывать, тем более, ядерное. Можете Вы назвать хотя бы одно государство, которое, владея ядерным оружием, не производило бы его испытаний?

— Но ведь это безумие! Проводить испытания ядерного оружия в густонаселенной стране. Ведь у нас нет ни пустынь, ни бескрайних просторов севера, ни, наконец, необитаемых островов в океане! Где же Вы собираетесь проводить испытания?

— Не беспокойтесь, Фауст Зиновьевич, мы проведём испытания в нейтральных водах, вдали от чьих-либо берегов, так что ни одно государство не пострадает.

— Но для этого потребуются средства доставки.

— Средства доставки есть. Нам не понадобятся ни ракеты, ни авиация, для доставки бомбы мы нашли более оригинальное решение. На следующей неделе в круиз отправляется теплоход. Мы погрузим нашу малютку в трюм, а когда судно будет на достаточно безопасном расстоянии от берегов, с помощью средств дистанционного управления дадим команду на подрыв.

— Но ведь на теплоходе будут люди!

— Конечно, будут, не отправится же он в круиз пустым!

— Но они же все погибнут! Это же тысячи ни в чем не повинных людей!

— Ну, насчет тысяч Вы преувеличиваете, там будут всего 856 пассажиров, а на счёт ни в чем не повинных Вы ошибаетесь. Там будут главари мафиозных кланов, бандиты, бизнесмены, разжиревшие на валютных махинациях, так называемые «новые русские» и им подобные. Все они давно заработали высшую меру, вот мы и приведем приговор в исполнение. Поверьте, мир только выиграет от того, несколько сотен негодяев распылятся на атомы в одно мгновение. Да и что, собственно Вам, человеку, продавшему душу дьяволу, до гибели каких-то сотен людей?

— А экипаж? Капитан, офицеры, матросы? За что они должны гибнуть?

— В любом деле существуют издержки, без этого невозможно, в каждой войне гибнет мирное население, так что, не стоит обращать на это внимание. Ну, погибнут, ну так что же? Моряки, они и есть моряки, профессия их сопряжена с риском, они могут утонуть, разбиться о скалы, попасть в руки пиратов, пострадать от террористов, за это им платят, так что бросьте, профессор.

— Но, это же безумие! Настоящее безумие!

— Вы считаете, что это безумие? Вся наша жизнь это одно сплошное безумие! А то, что на шахтах каждую неделю происходят аварии с гибелью людей, это не безумие? То, что экономика страны рушится, народ голодает, массы людей доведены до нищенского существования, это не безумие? Мы хотим навести порядок в стране, и одно безумие можно остановить только другим, ещё большим безумием! Оружие, которое лежит в подвалах мертвым грузом, никому не нужно. Испытание бомбы должно заставить задуматься тех, кто стоит у власти, они должны знать, что есть другая, скрытая власть, гораздо более могущественная! Так, что хотите или нет, а готовить бомбу к испытаниям придётся.

Фауст Зиновьевич похолодел, он, наконец, понял всю серьезность происходящего, вдруг пришло в голову, что он так и не знает фамилии своего благодетеля. «Михаил Ефимович, а дальше?» — подумал он. Вспомнился рассказ Куприна, персонаж по имени Мефодий Исаевич Тоффель — Мефистофель. «Что, если фамилия Михаила Ефимовича совместно с именем и отчеством тоже означает это роковое имя? Впрочем, какая разница? Я ведь так и не знаю, кто он такой?»

— Кто Вы? — в отчаянии вскрикнул он. — Как Ваша фамилия? Кого Вы представляете, наконец? Кто дал Вам право распоряжаться судьбами людей?

— Успокойтесь, Фауст Зиновьевич, моя фамилия Вам ничего не скажет. Не стоит искать мистику там, где её нет. Хотите знать, кого я представляю? Я представляю тех, кто правит этим миром, тех, чьи имена не появляются на страницах прессы, чьи лица не мелькают на экранах телевизоров, тех, кто никогда не баллотируется в президенты, не развязывает войн, и не устраивает революций. Но ни войны, ни революции, ни выборы не происходят без их ведома.

Вы никогда не задумывались о том, почему происходят теракты? Что такое международный терроризм? Отчаяние безумных маньяков? Нет, дорогой мой профессор, нет! Терроризм — это одно из средств управления миром. Думаете, что бомбу в метро или в аэропорту взрывают, чтобы убить несколько десятков случайных людей? Ведь в СССР не было терроризма, потому, что не было гласности. Что толку в гибели нескольких человек, если об этом не узнает весь мир? Терроризм воздействует на психику масс сильнее любых убеждений. Люди в любой стране чувствуют себя в постоянной опасности, они не доверяют своему правительству, которое не в состоянии их защитить. Но всё это ерунда по сравнению с ядерным оружием в руках террористов. Если в стране, где правительство отказалось от ядерного оружия, кто-то может создать и применить ядерный фугас, то уже никто, даже сильные мира сего, не будут чувствовать себя в безопасности. Для того, чтобы убить президента, не нужно подкладывать мину под его лимузин. Достаточно взорвать ядерный фугас с центре столицы. И не помогут ни спецслужбы, ни личная охрана. Все противоракетные системы обороны беспомощны против террориста с ядерным оружием. Угроза ядерного терроризма вызовет панический страх у всех слоев населения. Люди сами откажутся от свободы и демократии, сами потребуют жесткой и сильной власти. Только новый порядок, и не в одной стране, а во всем мире, способен обеспечить безопасность людей.

— Так, вот как обстоит дело? Нет, я не буду готовить бомбу к испытаниям! Я ученый, а не убийца, не палач, не террорист!

— А как же Оппенгеймер? Он ведь тоже был только ученым, между тем, на Хиросиму и Нагасаки сбросили именно им созданные бомбы.

— Я не Оппенгеймер, я, Фауст Зиновьевич Розенфельд! И мне нет никакого дела то того, что он чувствовал, когда его бомба обрушилась на головы мирных жителей! Я не буду участвовать в испытаниях!

— Вы это серьёзно?

— Вполне серьёзно!

— Ну, что же. В принципе, мы можем обойтись и без Вас, жаль, что солидную премию за подготовку бомбы к испытаниям получите не Вы, а Ваши ассистенты, хотя, смею Вас уверить. Вы её заслужили.

— Никаких испытаний не будет! Не будет. Вы слышите!

— Интересно, как Вы этому сможете помешать?

— А вот так!

Профессор поднялся, схватил стул, и, занеся его высоко над головой, нанес сокрушающий удар по дорогостоящему оборудованию. Раздался звон разбитого стекла, приборы жалобно взвизгнули и рассыпались. Он уже занёс стул для второго удара, но тут в руке Михаила Ефимовича блеснул пистолет.

Выстрела профессор не слышал, он лишь ощутил жгучую боль в груди. Он выронил стул, покачнулся и медленно опустился на пол…

Очнулся Фауст Зиновьевич оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Проснитесь, профессор, проснитесь! Что с Вами? Вы кричали во сне! Профессор поднял голову и осмотрелся. Он уснул прямо на кафедре за своим рабочим столом.

— Боже мой, какой позор, — подумал он.

— Вам что, приснился страшный сон? — Над ним стоял молодой человек элегантно одетый, на нем были очки в золочёной оправе.

— Да, мне приснился страшный сон, конечно, — это был сон, боже, какой кошмарный сон! Перед ним на столе лежала все та же газета. Профессор схватил газету и стал лихорадочно искать объявление.

— Что Вы ищете, профессор? — спросил молодой человек.

— Объявление, здесь было объявление, здесь на последней странице в нижнем углу!

— Какое объявление?

— О том, что я, что я, — он понизил голос до шепота, — словом, что я продаю душу дьяволу!

— Бог с Вами, профессор, никакого объявления нет!

Фауст Зиновьевич ещё раз внимательно просмотрел газету. Никакого объявления не было.

— Так, что, всё это мне приснилось? — с трудом выдавил он из себя.

— Конечно! Успокойтесь, всё это был только сон, просто сон и больше ничего!

— Извините, а кто Вы, собственно, такой? Я что-то не встречал Вас прежде на нашем факультете, — спросил профессор, хотя лицо молодого человека показалось ему удивительно знакомым.

— Не беспокойтесь, всё в порядке. Я, доцент, меня зовут Михаил Ефимович, Ваш новый ассистент. Могу Вас поздравить, специально для Вас утвердили новую тему научных исследований, открыто финансирование, причем на весьма значительную сумму. Так, что нищенское существование Ваше кончается. Вас ждет интересная работа и хорошее жалование, так что за работу! Вперёд, профессор!

Геннадий Дмитриев Одесса -1998

Необычное происшествие в одном южном городе

Второе пришествие

Произошло это событие в одном южном городе, не будем говорить в каком, чтобы не обижать другие города, хотя произойти это могло где угодно. Однажды утром, накануне Пасхи, в страстную пятницу, в городе появился молодой человек с длинными до плеч, чёрными волосами. Одет он был в потёртые джинсы и потрёпанную рубашку. Откуда он взялся, никто не помнил, приехал ли поездом, или электричкой, а возможно, и автобусом. Внимание на него обратили лишь у подземного перехода на Привокзальной площади.

Молодой человек остановился возле нищего, мужчины неопределённого возраста с искалеченной ногой. Нищий сидел на краю тротуара, нога его, неестественно вывернутая, покрытая язвами была выставлена вперед. «Подайте, Христа ради, несчастному калеке на пропитание» — монотонным голосом гундосил нищий. Лицо выражало боль, страдание и усталость. Молодой человек подошёл к нему, протянул правую руку и сказал: «Прощаются тебе грехи твои, встань и ходи!»

Искалеченная нога нищего на глазах преобразилась. Язвы исчезли, она приняла нормальное положение. Нищий вскочил, судорожными движениями ощупал ногу, и изумленно посмотрел на молодого человека, который уже повернулся, чтобы уйти. Но, неожиданно для всех, нищий схватил костыль и стал яростно наносить удары по голове человека, только что излечившего его.

— Ах, ты, сволочь! Скотина! Ты что наделал?! Чем я теперь буду зарабатывать себе на жизнь? Благодетель хренов, ублюдок недоношенный!

Молодой человек, явно ошарашенный таким поведением исцелённого, молча сносил брань и побои. Собралась толпа. На шум подошёл человек средних лет, аккуратно одетый, и спросил:

— Что случилось, об чём скандалим? Нищий мгновенно угомонился.

— Я исцелил этого несчастного, — ответил молодой человек, — а он набросился на меня.

— Ты, исцелил? А кто тебя об этом просил? Вы посмотрите, какой целитель нашелся! Ты что, мне весь бизнес хочешь испортить? Да, я тебя сейчас самого калекой сделаю! Лечи себе где хочешь, а на моей территории появляться не смей! Здесь мне платят за право работать, слышишь, Склифасовский? Мне! Катись отсюда к чёртовой матери! Сделай так, чтоб тебя искали, и горе тебе, если я тебя найду!

Молодой человек рад был бы уйти, но толпа охватила их плотным кольцом. Перед ними возник, неизвестно откуда появившийся милиционер.

— В чём дело, граждане? Почему порядок нарушаем?

— Этот молодой человек, — ответил руководитель нищей братии, — без всякой причины стал избивать несчастного калеку, разберитесь с ним, товарищ сержант!

— Да, я же …, — попытался возразить молодой человек, но слова сказать ему не дали. Сержант схватил его за руку, ловким движением вывернул её за спину, и подгоняя пинками, повёл в отделение. В районном отделении милиции было полно народу. За столом дежурного сидел капитан.

— О, опять Петренко бомжа притащил! — сказал он. — Кто такой, откуда? Документики извольте!

Молодой человек молчал. Он явно не понимал хода происходящих событий. Его поставили лицом к стене и обыскали. Ни документов, ни денег при нём не было.

— Ну, докладывай, Петренко, что случилось? — сказал капитан.

— Этот бомж избил нищего возле подземного перехода, — сказал, доставивший молодого человека сержант.

— Так, — сказал капитан. — Значит, нищих избиваем?

— Я не избивал его, я его исцелил, а он набросился на меня с костылями.

— Исцелил, говоришь, — с издёвкой произнес капитан. — Да кто ты такой? Ты что, врач, экстрасенс? Что ты тут чушь несёшь?

— Не знаю, о чем ты говоришь, но я исцелил этого несчастного.

— Хватит шлангом прикидываться, кто ты такой и откуда ты взялся?

— Я Иисус Христос, — ответил молодой человек.

— Что? Иисус Христос? А может ты ещё и Дева Мария? Ты что, в натуре, с дурки сбежал? Посмотри, Петренко, у нас нет в розыске клиентов из дурдома?

— Да, вроде бы не было.

— Тогда всыпьте ему как положено, пока не вспомнит, кто он такой и где живет, а то дурика он тут перед нами ломает! Мы тебе сейчас быстро дурь из башки выбьем!

Трое дюжих милиционеров принялись избивать молодого человека, назвавшегося Иисусом Христом. Работали они усердно, зло. Лица их раскраснелись, на лбах выступил пот. Молодой человек молча, без стонов сносил побои.

— Ну, хватит, — сказал капитан. — А то совсем парня ухойдохаете, нам не хватало только ещё с трупом возиться! Что, вспомнил, как тебя зовут?

— Истинно говорю Вам, я Иисус Христос, распятый в Иерусалиме на Голгофе.

— Тебе что, ещё мало? Так сейчас добавим! За этим дело не станет!

— Не бейте меня, отпустите, я ведь не сделал ничего дурного.

— Чёрт с тобой, проваливай! — ответил капитан. — И чтоб больше я тебя здесь не видел! Второй раз попадешься, так легко не отделаешься, получишь пятнадцать суток за хулиганство, тогда будешь знать, как над властями издеваться! Ребята, выведите его отсюда к чёртовой матери!

Молодого человека вытолкнули на улицу, и он снова очутился в толпе. Он медленно побрел по тротуару, стараясь держаться в тени платанов, подальше от палящего солнца. Лицо его в кровоподтеках и ссадинах невыносимо болело, ноги едва держали, ужасно хотелось пить. Медленной, нетвёрдой походной он подошёл к воротам церкви. Нищие просили милостыню, но увидев изувеченное лицо молодого человека, замолкли, он тихо вошёл в храм.

Народу в храме было не много, кто-то ставил свечку, кто-то молился. Внимания на него не обращали. Один из прихожан с тяжёлым золотым крестом на груди, поставил свечу перед распятием, и стал молить Господа о своих нуждах. Молодой человек прислушался.

— Молю тебя, Господи, не оставь меня в беде, сделай так, чтоб все мои конкуренты посдыхали, чтоб налоговая инспекция меня не трогала, чтоб удалась моя сделка с «Трансинвестбанком», Господи Иисусе, помоги!

Молодой человек, услыхав эту молитву, распрямился, поднял руку и громким, возмущенным голосом произнес:

— Люди! Что творите, что делаете? О чём Господа своего молите? О смерти врагов ваших да о богатстве презренном! Сказано в Святом писании: «Возлюби врага своего как самого себя!» Помните, что легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в Царство небесное! О душе своей думайте, о прощении Бога молите!

Среди прихожан начался глухой ропот, постепенно переходящий в устойчивый гул. Все с осуждением поглядывали на непрошеного проповедника. На шум прихожан вышел священник. Он подошел к молодому человеку и осторожно взял его за рукав.

— Успокойтесь, молодой человек, здесь храм Божий а не базар, что Вы себе позволяете?

— Я говорю этим людям прописные библейские истины, а они возмущаются!

— Говорить библейские истины в храме Божьем имеет право только священник. Только он может проповедовать, а Вы лучше помолитесь Господу нашему Иисусу Христу.

— Но я тоже имею право проповедовать в храме Божьем, ведь я и есть Иисус Христос.

— Не богохульствуйте, сын мой, тяжкий грех называть себя святым именем, господь наш Иисус Христос был распят врагами веры святой, воскрес и теперь находится на небесах.

— А Вы не допускаете, что он может снова вернуться на землю?

— В Святом писании сказано о втором пришествии, но никто не может знать, когда он придёт, но сказано и о лжепророках, так что успокойтесь, не берите грех на душу.

— Грех на душу берут те, кто не принимает Сына Божьего, вторично пришедшего к людям.

— Чем доказать Вы можете, что Вы тот, кем называетесь?

— Посмотрите на руки и ноги мои, даже Фома Неверующий уверовал, узрев раны мои, а Вы видите и не верите!

— Ах, сын мой, раны на руках и ногах ещё не доказательство святости, у многих есть раны и увечья, грешно спекулировать на недугах своих.

— Но я исцелил калеку и это все видели.

— Сейчас многие экстрасенсы занимаются лечением, но то лечение то не от Бога, а от дьявола.

— Сейчас сюда принесут отпевать мёртвого и я у всех на глазах его воскрешу, такое не под силу ни одному земному лекарю или экстрасенсу, как Вы их называете.

— Перестаньте, уйдите отсюда, Вы не сможете никого воскресить, посмотрите на себя, Вам самому нужен врач.

И тут в церковь внесли покойника. За ним последовала процессия, состоящая из безутешной вдовы, скорбящего сына, родственников и друзей. Кто-то из родственников подошел к священнику.

— Как имя новопреставленного? — спросил тот.

— Лазарь Соломонович Иваненко, — ответил родственник. У священника что-то ёкнуло внутри. «Лазарь! — подумал он. — Неужели этот молодой человек и впрямь Иисус Христос?»

Он увидел, как молодой человек уверенно продвигается к гробу. Священник пытался протиснуться к покойнику первым, но толпа родственников оттеснила его и он опоздал. С ужасом наблюдал он всё, происходящее. Молодой человек простёр руки над покойным, поднял глаза к небу и сказал:

— Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня, говорю это для народа, стоящего здесь, чтобы поверили, что Ты послал меня!

Затем он громким голосом произнёс:

— Лазарь! Иди вон!

Уверенный громкий, звенящий голос, взгляд, положение головы, рук — всё говорило священнику — перед ним действительно Иисус Христос. Но то, что произошло потом, привело в полное замешательство всех. Покойник приподнялся в гробу и сел. Осмотрев недоуменным взором окружающее пространство, он встал из гроба. Безутешная вдова, только что горько рыдавшая над покойным, набросилась с проклятиями на Христа:

— Сволочь! Ты что наделал? Он же завещал мне всё своё состояние! Я уже всем распорядилась, и что же это теперь? Ну кто тебя просил его воскрешать! Сколько денег на одни похороны ушло! А поминки, продукты, гости? Куда же это всё? Что коту под хвост? Чертов Лазарь, сволочь, даже помереть по-человечески не можешь! А ты, идиот, — обратилась она к Иисусу. — Кто тебя сюда звал? Тебя что просили его воскрешать? И где ты только взялся на мою голову!

Сын покойного, а ныне воскрешённого Лазаря тряс указательным пальцем перед носом священника:

— Что это у Вас тут в церкви творится?! Я Вам деньги платил за то, чтобы Вы отпевали моего отца, а не воскрешали! Я буду жаловаться Вашему начальству! Вам эти фокусы боком выйдут! Сейчас же уложите его обратно в гроб или возвращайте деньги! Вы мне прекратите этот опиум для народа! Я этого так не оставлю!

Храм Божий превратился в сумасшедший дом. Толпа ревела, гудела, возмущалась, и только воскресший Лазарь стоял посреди церкви и удивленно лупал глазами, не понимая ровным счётом ничего из происходящего. Если он умер, то где он: в раю или в аду; а если нет, то почему все родственники и друзья так возмущены тем, что он жив?

С бранью и проклятиями толпа во главе с безутешной вдовой вывалила из храма. Вслед за ними вышел и Лазарь, до которого уже никому не было дела. И только опустевший гроб так и остался стоять посреди церкви. Но потом кто-то вспомнил, что гроб из красного дерева, и стоит довольно дорого, за ним вернулись. Священник и Иисус Христос остались одни.

— Видишь, чего ты добился? — спросил священник. Народ привык молиться распятому Богу, и ему не нужен Бог живой, воскрешающий мертвых. Так, что прошу тебя, сотвори второе чудо, вознесись на небо.

— И это говоришь мне ты, священник? Служитель господа? Неужели и ты гонишь меня?

— Да, пойми же ты, наконец, что не нужен народу Бог, который ходит по земле. Бог должен быть там, на небе, или на иконе!

— Кому ты служишь, священник? — спросил Иисус.

— Как кому? — недоумевая ответил священник вопросом на вопрос.

— Ты служишь дьяволу, — ответил Христос. Вчера ты освятил публичный дом, заведение разврата.

— Да что ты! Это было вполне приличное богоугодное заведение!

— Это только на вывеске, а фактически это настоящий публичный дом, ты это знал и получил деньги за свою работу!

— За всякую работу положено платить деньги, а эти деньги пойдут на благоустройство храма, в услужение Господу.

— Господу не нужны деньги, полученные от дьявола!

— Послушай, может ты и вправду Иисус Христос, но поскольку ты живёшь на земле, тебе ведь тоже нужны деньги, на, возьми часть этих денег, и забудем обо всем этом, а? Да нет, возьми, пожалуй, все деньги, только уходи отсюда, — священник протянул молодому человеку пачку долларов.

— Отойди сатана, не искушай Господа своего! Ты так ничего и не понял! А мне, пожалуй и впрямь, не место в храме, где властвует дьявол!

С этими словами молодой человек вышел.

Он шёл по улице уверенной, твердой походкой, он уже не старался укрыться от палящих лучей солнца. «Церковники, фарисеи, саддукеи, — думал он, — они по-прежнему отвергают меня, они не верят мене, и не важно какую веру они исповедуют, они служат власть имущим, золоту, богатству, а не Богу! Исповедуя христианство, они не живут по заповедям моим, им нужен идол, а не живой Бог. Нужно идти к народу, только народ поверит мне, только с ним я буду говорить!»

Так, рассуждая о вере и бытии, он дошёл до Приморского бульвара. На бульваре прогуливались толпы людей, внизу открывалась живописная картина морского порта, был прекрасный летний день. Возле памятника поэту собралась кучка народу, какая-то женщина, видимо экскурсовод, что-то рассказывала. Иисус подошёл и начал говорить:

— Слушайте меня, люди! Я есть альфа и омега, первый и последний. Именем Отца, пославшего меня, говорю я с вами. Что творите, что делаете, люди, о чем Бога вашего молите? Вы думали, что смертью своею на кресте Христос искупил грехи ваши? Вам прощены грехи, что творили вы, не имея Завета нового. Теперь вы имеете Новый завет, но не живете по нему. «Око за око — зуб за зуб» — вот ваш закон! А говорил я вам: «Возлюбите врагов своих, как самих себя, не противьтесь злу, если вас ударят по одной щеке, подставьте другую». А вы что делаете? Вы мстите врагам вашим, не ведая, что множите зло на земле. Насилие порождает насилие, даже если оно во имя добра. Зло порождает зло и не может породить добра. Неужели напрасна была смерть моя на кресте, и напрасно приняты муки во спасение ваше?

Люди слушали, толпа вокруг него росла. «Кто это?» — спрашивали они друг друга и кто-нибудь отвечал: «Да псих какой-то!» Но прохожие останавливались и слушали. Слушали просто так, из любопытства, никто из них не верил, что этот проповедующий молодой человек действительно Иисус Христос, мало ли всяческих сектантов да религиозных фанатиков проповедуют на улице.

Городской голова сидел в кабинете, окна которого выходили на Приморский бульвар. Внимание его привлекла толпа на площади перед городской думой. «Что это там за несанкционированный митинг?» — подумал он и набрал номер телефона начальника Управления Внутренних дел.

— Ало, Петрович, тут у меня на площади перед горсоветом собрался митинг. А ну-ка, быстренько разберись с этим делом и доложи, что за митинг и кто разрешил!

Через некоторое время в кабинете раздался телефонный звонок. Мэр поднял трубку.

— Да, слушаю, а, это ты, Петрович. Ну что там такое?

— Какой-то псих утверждает, что он Иисус Христос, собрал толпу и читает проповедь.

— Какой ещё псих? От какой религиозной организации, она зарегистрирована? Митинг разрешён?

— Не знаю.

— А что ты вообще знаешь! — крикнул мэр и бросил трубку.

Через несколько минут снова позвонили.

— Ну, что выяснил? — спросил городской голова.

— Да, выяснил, никакая религиозная община митингов не проводит, это какой-то самозванец, что с ним делать?

— Как что делать? Не знаешь, что делать — действуй по закону. Нарушителя порядка арестовать и допросить! И потом мне доложишь.

Под вой сирен и мигание проблесковых маячков на площадь ворвались три милицейские машины. Машины остановились полукольцом вокруг толпы, и из них выскочили вооруженные автоматами люди. Толпа мгновенно начала таять, и вскоре все слушатели рассеялись. На площади у памятника поэту остался только один проповедник. На него навалились, хоть он и не оказывал сопротивления. Скрутили, надели наручники, втолкнули в машину и увезли.

Мэр посмотрел в окно и успокоился. Теперь всё в порядке, можно приняться за работу. Он вынул из стола документы, разложил их, долгим взглядом смотрел на них, не открывая, потом снова собрал и сунул обратно в стол. Работать не хотелось, настроение было окончательно испорчено. Почему-то не выходил из головы этот чёртов проповедник, называвший себя Иисусом Христом. Он снова набрал номер телефона начальника управления внутренних дел.

— Петрович, ну что там с этим?

— С кем? — не понял Петрович.

— С кем, с кем — с Римским папой! Да, с проповедником этим, которого ты арестовал!

— Пока не знаю, допрашивают.

— Не знаю, не знаю! Ты когда-нибудь, хоть что-нибудь знаешь? А по должности тебе всё знать положено! Или тебе погоны жмут, звёзды на плечи давят? Так ты скажи, можно и облегчить тяжесть на твоих плечах!

Городской голова с остервенением швырнул трубку и проворчал: «Идиот!» Он встал из-за стола, прошелся по кабинету, закурил. Настроение было испорчено. Этот неизвестный проповедник почему-то никак не давал ему покоя. Мало ли всяких религиозных фанатиков в городе? Почему именно этот так его взволновал? Мэр чувствовал — что-то здесь не так. Чутьё подсказывало — всё это может плохо кончиться. А чутьё его никогда не обманывало. Наконец снова зазвонил телефон. Мэр поднял трубку. Звонил начальник управления внутренних дел.

— Ну, что, разобрался? — спросил мэр.

— Этот идиот утверждает, что он ни кто иной, как Иисус Христос, распятый в Иерусалиме на Голгофе, и воскресший на Пасху.

— Ну, это я уже слышал, вы в дурдом звонили, не их клиент?

— Звонили, у них такого нет, все секты обзвонили, никто за это на себя ответственность не берет.

— Так врежьте ему как положено, бейте пока не вспомнит кто он такой и откуда!

— Да уже били, а он долдонит одно как попугай: «Иисус Христос», и всё тут!

— Ну и чёрт с ним, хоть Иисус, хоть папа Римский, оформляй уголовное дело за организацию несанкционированного митинга. На нары! В зону! Там из него быстро дурь выбьют!

— Да, тут не всё так просто.

— Что ещё?

— Звонил священник, весь перепуганный, голос дрожит, у них в церкви ЧП.

— Какое ещё ЧП может быть в церкви?

— Этот проповедник, который называет себя Иисусом Христом, прямо в церкви, во время отпевания воскресил покойника!

— Какого покойника? Ты что мне сказки рассказываешь? Что, вчера нажрался, а сегодня опохмелиться не успел?

— Да, какие сказки! Ко мне только что родственники этого покойника приходили, на священника жалобу накатали. Так что, всё в натуре, без всяких сказок!

— Слушай, Петрович, что за дела творятся в нашем городе? Какой-то идиот проповедует, воскрешает покойников, а ты порядок навести не можешь? Давай его ко мне и немедленно!

Иисуса Христа привели в кабинет городского головы в сопровождении начальника управления внутренних дел и двух конвоиров. Вид его был ужасен, всё тело было в ссадинах и кровоподтеках, он еле держался на ногах.

— Ну, вы блин даёте! — сказал мэр. — Совсем изувечили парня!

— Да, ребята малость перестарались, — ответил Петрович.

— Ничего себе малость! Да вы из него котлету сделали! Как мы теперь его суду представим?

— До суда отойдет, доктора заштопают.

— Мясник ты, Петрович, ты что у Мюллера в гестапо учился?

— А ты что скажешь? — обратился мэр к арестованному. — Поведай нам, грешным, кто ты такой и откуда взялся на наши головы?

— Я Иисус, а послал меня Отец мой небесный.

— Ну, если ты Иисус, то я Понтий Пилат! Вот отправлю тебя в зону за организацию несанкционированного митинга, тогда может быть вспомнишь, кто ты какой!

— Понтий Пилат не находил во мне вины, но саддукеи требовали предать меня смерти, и он выполнил их волю.

— Понтий Пилат, может, и не находил в тебе вины, а я найду! Государство у нас демократическое, и только суд может признать человека виновным или оправдать. А если я решил, что ты виновен, то суд непременно это и признает, уж можешь не сомневаться!

— Но я не сделал ничего дурного, я учил людей заветам Господа нашего, Отца небесного, пославшего меня.

— А чем же ты докажешь, что ты действительно Иисус Христос?

— Я воскресил Лазаря.

— Ну, это, положим, мы уже слышали, у нас Кашпировский и не такие чудеса проделывает, а между тем, Христом себя не считает, потому как знает своё место, а ты молодой человек явно заврался. Чем ещё можешь доказать своё божественное происхождение?

Городской голова вспомнил всё, что он когда-то читал об Иисусе Христе, начиная от Нового завета и кончая Булгаковским произведением «Мастер и Маргарита». У мэра раскалывалась от боли голова, вчера состоялся банкет по поводу юбилея владельца крупной совместной фирмы, и мэр малость перебрал, а теперь с самого утра его мучило тяжёлое похмелье.

— Если ты Иисус Христос, то скажи, каким недугом я страдаю и излечи меня.

— Недуг твой не от болезни тела, а от болезни духа, от распутства твоего, брось пить и голова болеть не будет.

— Вот, сволочь! Он ещё и издевается! Ну, я научу тебя как с мэром города разговаривать! Уберите его к чёртовой матери!

Христа увели.

— Хрен с ним, Петрович, — сказал городской голова. — Оформляй уголовное дело за организацию несанкционированного митинга.

— Может не спешить с этим?

— Это еще почему?

— Может, со священником посоветуемся, это всё-таки больше по его части, а то он весь такой перепуганный, аж жуть!

— Ну, звони ему, пусть сюда приедет.

Начальник Управления внутренних дел связался со священником и передал ему приглашение мэра. Ждать долго не пришлось, батюшка приехал немедленно. Он был взволнован, растрепан, лицо бледнее простыни, руки дрожали.

— Э, батюшка, — сказал мэр. — Да ты, видать, совсем сдрейфил!

— Хотел бы я на вас посмотреть, если бы на ваших глазах мертвец встал их гроба и пошёл.

— Слушайте, давайте выпьем, а то голова трещит, а я не могу такие серьёзные дела с больной головой решать, — предложил мэр. — Петрович, достань у меня там бутылочку коньяка. Что, отче? Пропустишь рюмочку?

— Не откажусь.

— Ну, хоть в этом ты со мной никогда не споришь.

— Да как я могу с Вами спорить, разве я когда…

— Да, ладно тебе. Наливай, Петрович.

Петрович достал бутылку, налил каждому по рюмке, все выпили по одной, потом ещё по одной, в головах посветлело.

— Хороший коньячок, — заметил мэр, — мне намедни из Франции прислали. Ну, так что будем делать с этим Иисусом Христом?

— Мэр предлагает уголовное дело на него оформить и в суд, — сказал начальник управления внутренних дел священнику.

— Что вы, что вы, — замахал руками священник, — какой суд? До суда дело никак нельзя доводить!

— А чего ты боишься? Как я скажу, так суд и решит, признают его виновным и дело с концом.

— А если он на суде докажет, что он действительно Иисус Христос? Представляете, что тогда будет!

— Как он это докажет? Мария Дэви Христос тоже пыталась что-то доказать, и что? Одним Христом в зоне меньше, одним больше. Получит срок как миленький!

— А если нет? Тогда что? Вы что хотите скандала на всю державу? Вы только представьте, что в церковном мире будет твориться! Это же настоящий конец света!

— Слушайте, давайте отправим его в дурдом! Раз он псих, пусть доктора им занимаются, им-то такое не впервой. Есть там у них и Наполеоны, и Энштейны, будет ещё и Иисус Христос! Они его навсегда упрячут. Даже его Отец небесный там его не достанет.

— А, что, это мысль! — поддержал мэра начальник управления внутренних дел.

— Нет, нет, в дурдом его нельзя! — возразил священник.

— Ну, батюшка, тебе не угодишь, и то тебе не так, и это тебе не так. Чем же это дурдом для него не подходит?

— Психиатрическая больница, это всё-таки медицинское учреждение, там больные люди лежат.

— Не бойся, не только больные, здоровые тоже! — заметил Петрович.

— А если он этих больных станет лечить? Ведь какой тогда скандал поднимется! Вы хоть последствия себе представляете?

— Так, что же с ним делать, в конце, концов? Извиниться и выпустить, пусть себе проповедует, калек исцеляет, покойников воскрешает, а мы будем смотреть на все эти дела и радоваться, так что ли?

— Нет, конечно, от него необходимо каким-то образом избавиться, но так, что бы раз и навсегда.

— Ты, что, батюшка, отправить его к Отцу его небесному предлагаешь? Дескать, Господи Боже, возьми обратно своего сыночка, он нам здесь и на фиг не нужен! А как же заповедь твоя: «Не убий»?

— А, что — это мысль! — крякнул начальник управления внутренних дел.

— А, ведь верно, Петрович, пожалуй, наш батюшка прав, замочим его, да и дело с концом. Как говорится: «Нет человека, и нет проблем!». Как, Петрович, справишься с такой задачей?

— А куда ж деваться? Справимся, конечно.

— Только смотри мне! Что б всё чисто, ни трупа, ни следов, ни свидетелей!

— Не извольте беспокоиться!

— «Не извольте беспокоиться, не извольте беспокоиться!» — Знаю я твоих костоломов. Сам, лично за ними проследишь! А то, если дров наломаете, я с тебя голову сниму! Понял?

— Понял.

— Ну, тогда наливай, выпьем за успех нашего дела. Не хотелось, конечно. Чисто по-человечески жаль этого психа, но что поделаешь, должны же мы в городе порядок обеспечивать, на то нам и власть дана.

— Всякая власть от Бога, — сказал священник.

— Какой ты умный, батюшка, не зря тебя в семинарии учили, — ответил мэр.

— А раз власть от Бога, — подхватил Петрович, — то все дела её Богу угодны.

— Ты только посмотри, какие мудрецы собрались! Ну, давайте выпьем: «Будьмо» или, как говорят на святой Иерусалимской земле: «Ле хаим!»

Христа отвели в подвал, где трое разогретых водкой головорезов снова принялись его избивать. Били спокойно, не спеша. Когда он терял сознание, поливали водой, выпивали ещё, пока он приходил в себя, и опять били.

— Ну, что? — обратился к Христу тот, кто был у них за старшего. — Вспомнил кто ты такой?

— Я, Иисус Христос, почему вы мне не верите? — ответил Иисус.

— Считай, что уже поверили, раз ты Христос, то сейчас мы тебя распнем! Вовик, сбегай наверх, так в зале строители доски оставили, крест соорудим.

Тот, которого назвали Вовиком, пошёл наверх и притащил две доски:

— Такие подойдут?

— Жидковаты малость, но за неимением лучшего и эти сойдут.

Из досок сколотили крест и положили его на пол.

— А ну, ребята, тащите этого Христа на крест, сейчас мы его сюда гвоздями пришпандерим! Сделаем из тебя распятие и будем молиться, а ты нам грехи наши отпускать будешь!

Все дружно рассмеялись.

Истерзанное тело водрузили на импровизированный крест, Вовик взял в руки молоток и гвозди. Но тело сползло с креста.

— Слышь, а он с креста падает! Рыжий, дай веревку, надо бы руки привязать.

— Ну, Вовик, ты даешь! Ты, что у древних римлян палачом работал?

— Да нет, — ответил Вовик, — в кино видел.

Руки Иисуса привязали к перекладине креста и Вовик стал прибивать ладони и ступни гвоздями к дереву. Христос тихо стонал. Когда эта работа была закончена, крест подняли и прислонили к стене. Рыжий стал перед распятым Христом на колени и с ехидным завыванием произнёс:

— Господи Иисусе, прости нам грехи наши!

Все трое расхохотались. Христос поднял глаза к потолку и сказал:

— Прости им, Господи, не ведают ведь, что творят.

— Ну, скотина, — сказал старший, — ведь подыхает уже, а всё под Христа косит! Да нам прощение твое до задницы, нам сам полковник грехи отпускает.

— В зелёненьких индульгенциях! — добавил Вовик.

Все снова рассмеялись.

— Давайте выпьем, ребята, а он пусть повисит маленько.

Рыжий разлил водку по стаканам и они выпили.

— А давайте ему нальём, — предложил Вовик, — положено ведь перед смертью! Рыжий, налей.

Рыжий налил стакан водки, Вовик взял его и поднес Иисусу ко рту. Иисус отвернулся.

— Ты посмотри, да он отказывается! Что выпить с нами не желаешь? А ну-ка, Рыжий, разожми ему зубы, мы сейчас в глотку ему этот стакан зальем!

Рыжий расцепил зубы Христу штык-ножом, и Вовик вылил стакан водки в рот распятого.

— Ну как, полегчало?

— Господи, господи, — произнес Иисус, — почему ты оставил меня!

Голова его упала на грудь, тело обмякло.

— Все, сдох, кажись, — сказал старший.

— Да нет, рановато ещё, — ответил Рыжий. — Вовик, пощекочи-ка ему ребрышки!

Вовик взял штык-нож и воткнул его Иисусу по ребро. Полилась вода и кровь.

— Сдох видать, даже не дернулся. Пусть повисит до ночи, потом мы определим его на вечный покой.

Как стемнело, тело сняли с креста, зашили в мешок и отвезли за город в каменоломни. Так тело бросили в старый, заброшенный штрек и завалили камнями.

— Всё, — сказал старший. — Две тысячи лет лежать будет, никто не найдет.

На третьи сутки после этого события в городе появился человек со следами от гвоздей на руках и ногах. Он ходил по базарам, показывал всем свои раны и утверждал, что он воскресший Иисус Христос. Одни поносили его нецензурной бранью, другие смеялись, третьи из сострадания предлагали стакан вина, но в то, что он воскресший Иисус Христос, никто не верил. Через сорок дней он куда-то исчез, и больше о нём никто никогда не вспомнил.

Геннадий Дмитриев Одесса — 1998

Вечность

Алексей Иванович сидел у окна и смотрел на умирающую осень. Мелкий холодный дождь бил по стеклам, капельки воды стекали медленно, извиваясь, словно огибая невидимые препятствия. Жёлтый лист прилип к стеклу в верхнем правом углу окна, он дрожал на ветру, и никак не хотел улетать, словно цепляясь за последнюю надежду. Никто не хотел умирать: ни осень, ни этот жёлтый, оторвавшийся от ветки лист, прилипший к стеклу, ни Алексей Иванович. Его сегодня выписали из больницы. Ещё стоял в памяти запах лекарств, ещё звучал в ушах последний разговор с врачом. Хирург-онколог, Валентин Николаевич, глядя сквозь стекла очков на Алексея Ивановича, сказал:

— Вы взрослый, мужественный человек, и я не хочу Вас обманывать. В операции, о которой шла речь вначале, я не вижу смысла. Всё, что могли, мы сделали, Вы прошли курс лечения, остальное зависит от Вашего организма.

— Доктор, скажите, сколько мне осталось?

— Ну, я не Господь Бог, я только врач. Я же сказал, всё зависит от Вашего организма.

— И всё-таки, доктор, — настаивал Алексей Иванович, — ведь Вы сказали, что не хотите меня обманывать, так сколько? Месяц? Два?

— Не более трех. Но бывает всякое, были случаи, когда больные, совершенно безнадёжные с точки зрения медицины выздоравливали, медицина объяснить этого не может, но надежда всегда есть.

— Спасибо, доктор, спасибо за откровенность.

Жил Алексей Иванович один, жена его умерла от рака три года назад, детей у них не было, и он вернулся из больницы в свою пустую, холодную квартиру доживать остаток недолгих дней. Осень догорала, во дворах сжигали умершее лето, дым тлеющих листьев низко стелился над землей. «Три месяца, — думал Алексей Иванович, — сейчас конец ноября, значит в феврале, или в начале марта. Жаль, что не увижу, как оживает природа, как цветут деревья, как появляются зелёные листья. Ничего этого для меня уже не будет. Никогда. А жаль».

Вот и жизнь прошла. Как-то незаметно. И теперь казалось ему, что вся жизнь состояла из сплошных неудач и ошибок. Всю жизнь он занимался не тем, чем хотел, делал это не потому, что ему нравилось, а потому, что так было нужно. Нужно? Кому? Кто сейчас вспомнит скромного инженера, проработавшего всю жизнь в заурядном НИИ? Никто из бывших сотрудников не посетил его в больнице, никто не вспомнил о нем. Его забыли сразу, как только он вышел на пенсию, сразу после банкета, на котором говорили в его адрес красивые слова, зачитывали поздравления в стихах, и тут же на следующий день забыли. Если бы можно было начать всё с начала, поступить в другой ВУЗ, заняться другой работой, найти себя. Но поздно, уже ничего нельзя изменить, осталось всего три месяца.

Он знал, что умрёт. Все когда-нибудь умирают, но никогда не думал, что произойдет это именно так, в полном одиночестве, в пустой квартире. Он сжал руку в кулак, и услышал хруст. Это хрустела зажатая в кулаке газета, которую он вынул из почтового ящика. Вынул машинально, по привычке. Новости, происходящие в мире, перестали интересовать его. Какая разница, что случилось в мире сегодня, что случится завтра или через три месяца? Алексей Иванович развернул газету и стал читать, читал всё подряд, чтобы хоть на время отвлечься от мрачных мыслей. Внимание его привлекло объявление, какой-то экстрасенс утверждал, что может избавить от любой, даже неизлечимой, болезни. Приводились имена и фамилии пациентов, от которых отказалась официальная медицина, а он, этот экстрасенс, вылечил.

«Шарлатан, наверняка шарлатан, — подумал Алексей Иванович, — сколько их развелось!» Он вспомнил, как возмущался Валентин Николаевич тем, что больные, не веря официальной медицине, обращаются к экстрасенсам, и приходят к онкологу уже тогда, когда оперировать поздно. Нет, он не обращался к нетрадиционной медицине, он сразу же пошёл на прием к врачу, как только почувствовал себя плохо, он понимал, что означают эти недомогания, помнил, как три года назад умирала его жена. Но было уже поздно. Слишком поздно. Он снова взглянул на объявление, ещё раз внимательно прочёл. Такие объявления он видел и прежде, почти в каждой газете и никогда не придавал им значения. Но то было раньше, а сейчас? Угасшая надежда вновь затеплилась слабым огоньком. А что, если…? Он ещё раз прочитал объявление, вот и адрес этого «целителя», недалеко, за городом, всего пять остановок электрички. Какое-то глухое, забитое село. «Нет, не поеду, глупости это всё, — пронеслось в голове. — А может не глупости? Какая разница? Всё равно другого выхода нет. Поеду, сегодня же. Нет, сегодня уже поздно, поеду завтра».

За окном темнело, низкие тяжёлые облака нависли над городом так, что, казалось, стало тяжело дышать. Алексей Иванович встал, задернул шторы, нажал клавишу выключателя. И сразу же комната наполнилась мягким электрическим светом, повеяло теплом и уютом, словно не было за окном умирающей осени, мелкого холодного дождя, висящих над городом облаков, ноющего в беспросветной тоске ветра. И казалось, будто этот уют сможет защитить его от того, неизбежного, что должно произойти через три месяца, как защищает он его от этой безысходной умирающей осени за окном. Но он знал — нет, не сможет, не защитит. Через три месяца представитель ЖЕКа опечатает дверь его квартиры, и потом, через полгода, в неё вселится кто-то совершенно чужой, не имеющий никакого отношения к Алексею Ивановичу.

Алексей Иванович выключил свет, лег в постель и попытался уснуть. Но сна не было. За окном внизу по улице проносились машины, и блики от света фар бродили по потолку, рождая какие-то неясные призраки теней, жившие своей жизнью, возникающие из ничего и исчезающие, уходящие в вечное ничто. Только под утро он задремал, и когда тусклый утренний свет пробился сквозь шторы, открыл глаза и лежал так долго, глядя в потолок. Потом встал, сварил кофе. Он пил кофе маленькими глотками и курил, курил сигарету за сигаретой. Год назад он бросил курить, но теперь, узнав, что надежды на излечение нет, он, подходя к дому, купил пачку сигарет в том самом ларьке, в котором покупал их всегда, в той, прошлой жизни. «Нет надежды? — подумал он. — Почему же нет?» Он снова открыл газету, прочел статью, ещё несколько раз повторил про себя адрес. Оделся, сунул газету в карман и вышел из дому.

Осенняя сырость сразу же охватила его, забралась в рукава, под воротник пальто. Укрывшись от неё в автобусе, следующем в сторону вокзала, он сел на свободное кресло, но на следующей остановке встал, уступая место женщине, которая казалась явно моложе его. Он не пользовался правом бесплатного проезда для пенсионеров и уступал место дамам, несмотря на то, что они выглядели моложе его. Это было нечто большее, чем привычка — это был протест против наступающей старости и немощи. Он вышел у вокзала, купил билет на электричку, вошёл в вагон. Доехав до станции, указанной в объявлении, сошёл на перрон и спросил первого встречного, как пройти в село, название которого было упомянуто в газете.

— Так Вы к Радомиру? — спросили его. Оказалось, что экстрасенса, точнее, деревенского знахаря Радомира здесь знали все. И никого не удивило, что он, Алексей Иванович, тоже обратился к нему за помощью. Ему подробно объяснили дорогу и описали, как выглядит хата целителя. Без труда найдя жилище знахаря, он увидел у хаты ещё пять человек, ожидающих приема. Дождавшись своей очереди, Алексей Иванович вошёл.

Радомир, крепкий невысокий мужик с окладистой бородой, в вышитой рубашке, с оберегом на лбу в виде ленты, схватывающей длинные до плеч волосы, молча указал ему на стул. Несколько минут он смотрел Алексею Ивановичу в глаза спокойным уверенным взглядом, потом провёл ладонью перед ним сверху вниз и стал говорить. Он полностью подтвердил диагноз Валентина Николаевича и даже срок, отпущенный ему. Да, три месяца, не больше.

— Вы сможете вылечить меня? — с надеждой в голосе спросил Алексей Иванович.

— Нет, — ответил знахарь, — слишком поздно. Если бы Вы не тратили время на официальную медицину, я бы ещё мог Вам помочь. Но Вы прошли курс химиотерапии, Вы убили способность организма к сопротивлению, я уже ничего не смогу сделать.

— Ну, вот, — поникшим голосом сказал Алексей Иванович, — я так и думал. Вы не рекомендуете тратить время на официальную медицину, а официальная медицина не рекомендует тратить время на Вас, экстрасенсов и колдунов. Прощайте.

Он поднялся, и повернулся, чтобы уйти, но знахарь удержал его.

— Подождите, я ещё не всё сказал. Только прошу, отнеситесь серьезно к моим словам. Садитесь и слушайте.

Алексей Иванович сел, и Радомир продолжал:

— Избавить Ваш организм от болезни и оставить его в том виде, в котором он существует сейчас — невозможно. Я не лечу людей, я только активизирую скрытые возможности организма, человек сам побеждает болезнь. Но после химиотерапии все способности организма к борьбе подавлены. Со временем они восстановятся, но времени у Вас нет. Я знаю, как избавить человека от смерти, вернуть молодость, и дать вечную жизнь. Ваше тело будет другим, таким, каким оно было лет сорок назад, и Вы не умрёте никогда.

— Неужели это возможно? Каким образом?

— Молитвами и снадобьем. Да, это возможно, но не каждый готов к этому, даже перед лицом смерти.

— Почему? Разве кто-нибудь откажется жить вечно?

— А Вы представляете, что это такое, вечная жизнь? Продлить жизнь не на двадцать, не на тридцать, и даже не на сто или триста лет, а жить вечно?

— Честно, говоря, нет.

— Так вот, хорошо подумайте, прежде, чем согласитесь.

— Я согласен, — не раздумывая ответил Алексей Иванович.

— Не торопитесь с ответом, пройдите в ту комнату, и хорошо подумайте, я приму остальных, потом вернусь к Вам.

Алексей Иванович ушёл в другую комнату, присел на диван. Он слышал все разговоры знахаря и пациентов, и чем дольше слушал, тем яснее понимал — он хочет жить вечно.

Когда приём был окончен, Радомир вошёл в комнату, и, посмотрев внимательно на Алексея Ивановича, сказал:

— Я знаю, Вы готовы, но учтите, — потом уже ничего нельзя будет изменить. Вы не сможете умереть, никогда. Не пожалеете?

— Нет, не пожалею. Скажите, сколько это будет стоить?

— Я не беру денег, наживаться на горе людей безнравственно.

— Но так поступают тысячи целителей, в том числе и официальная медицина.

— Только не мы, потомственные волхвы. Боги не разрешают нам использовать свою силу для обогащения. Всё, что я делаю, я делаю по воле Богов, у них я буду просить для Вас жизни вечной. Но знайте, — Вы уже никогда не сможете умереть, ни болезнь, ни несчастный случай не оборвет вашу жизнь, даже сами, по своей воле не сможете уйти. Над Вами будет вечный оберег. Подумайте, возврата назад не будет.

— Я уже подумал, я согласен.

— Тяжкий крест берете на себя, но воля Ваша, ложитесь на диван, закройте глаза и слушайте, я буду молиться за Вас.

Алексей Иванович лег, и Радомир начал читать молитву. Содержания молитвы Алексей Иванович не понимал, он лишь слышал монотонное рокотание голоса знахаря, и необычное тепло наполняло всё его тело, глаза закрылись, он находился между явью и сном.

Окончив читать молитву, Радомир протянул Алексею Ивановичу бутылку с прозрачной, чуть отдающей синевой, жидкостью.

— Эту настойку пейте по столовой ложке три раза в день перед едой. Через неделю я жду Вас, потребуется пять сеансов. Настойка подготовит Ваш организм к изменениям, а по молитвам моим Боги создадут для Вас вечный оберег в нави.

С каждым сеансом у Радомира Алексей Иванович чувствовал себя всё лучше и лучше, болезнь отступала, начали разглаживаться морщины на лице, седые волосы приобретали прежний цвет, уныние в душе сменилось радостью и восторгом. Он думал о том, что снова сможет устроиться на работу в свой НИИ. Но когда, по окончании курса лечения, он сравнил своё отражение в зеркале с фотографией в паспорте, то понял, что с устройством на работу возникнут проблемы. И не только с устройством на работу, проблемы возникнут везде, где потребуется предъявить документ, удостоверяющий личность. Обращаться в органы милиции для замены документов было бессмысленно, любой чиновник будет убеждён в том, что молодой человек просто выкрал документы у старика, завладел его квартирой, и теперь желает устроить жизнь под его именем. Мечты поступить в другой ВУЗ и начать новую жизнь тоже обернулись прахом.

Устроиться на работу он смог только туда, где не требовалось оформление документов, работал грузчиком на базаре, подсобным рабочим на мелких стройках, мойщиком машин. О квалифицированной работе не могло быть и речи. Все его знакомые и приятели, с которыми он общался ранее, его не узнавали, а со временем и вовсе отошли в мир иной. У молодых людей, возраст которых соответствовал нынешнему состоянию организма Алексея Ивановича, были свои интересы, свои взгляды на жизнь, и они, несмотря на внешний вид Алексея Ивановича, видели в нем старика, да и ему современные молодые люди не были интересны. Наступило одиночество. Проходили годы, десятилетия, люди старели и умирали, и только он оставался прежним, и всегда был один. Сперва он верил, что всё изменится, скоро, очень скоро, начнётся настоящая жизнь, но годы шли, и ничего не менялось. Жизнь его была серой, мрачной и безрадостной.

Алексей Иванович сидел у окна и смотрел на умирающую осень. Мелкий холодный дождь бил по стеклам, капельки воды стекали медленно, извиваясь, словно огибая невидимые препятствия. Желтый лист прилип к стеклу в верхнем правом углу окна, он дрожал на ветру, и никак не хотел улетать, словно цепляясь за последнюю надежду. «Скоро и эта осень умрёт, всё обретёт покой, — подумал Алексей Иванович, — только мне никогда не видать покоя, мне вечно маяться на этой земле». Ему захотелось закрыть глаза и провалиться в небытие, уснуть навсегда, обрести покой. Жизнь была бессмысленной и пустой, он был один, один в толпе вечно спешащих, бегущих куда-то людей со своими радостями и печалями. И не было рядом никого, кто бы мог понять его, с кем можно было хотя бы поговорить. Последние десять лет он не мог спать ночами, просто лежал и смотрел и потолок. Страшная, невыносимая тоска поселилась в его душе. Кто? Кто сможет помочь ему? Вот умер день, сгорев в тусклом пламени заката, прошла ночь под заунывное завывание ветра, и тусклый утренний свет пробился сквозь шторы. Нужно вставать, что-то делать, куда-то идти, но ничего не хочется.

Алексей Иванович поднялся, прошёл на кухню, сварил кофе. Он, как всегда, пил по утрам кофе и курил, курить он так и не бросил. Беречь здоровье было ни к чему, впереди была вечность, и при этой мысли его охватывала неудержимая тоска. Он оделся и вышел на улицу. Вот и автобус, идущий в сторону вокзала. Алексей Иванович вошёл, сел на свободное сидение, и когда на следующей остановке вошла старушка, он и не подумал уступить ей место, сколько бы ей ни было лет, он был на много старше. Со всех сторон послышалось недовольное ворчание пассажиров о том, что молодежь совсем обнаглела, и не уважает стариков. Это он-то молодежь?! Алексей Иванович усмехнулся, и всё-таки уступил место престарелой даме. Пассажиры расценили его усмешку по-своему, и возмущение новой волной прокатилось по автобусу. Алексей Иванович не отвечал, ему было всё равно, что думают о нём пассажиры.

Он вышел у вокзала и сел в электричку. Доехав до знакомой станции, вышел, и уверенной походкой направился в село. Та самая дорога, то самое село, ничего не изменилось. Вот и дом старого волхва, и очередь людей, как и прежде ожидающих приёма.

— Вы к Радомиру? — спросил он.

На него посмотрели недоумённо, явно не понимая вопроса, наконец, один старик ответил:

— Радомир давно умер. Здесь принимает его внук, Волховарн.

Подошла очередь Алексея Ивановича, и он вошёл в хату. Этот молодой знахарь был похож на своего деда: такая же окладистая борода, такая же расшитая славянскими узорами рубаха, такая же лента-оберег, стягивающая волосы. Казалось, и Волховарн узнал его, узнал, хотя ни разу не видел.

— Я знал, что когда-нибудь Вы придёте, я ждал Вас.

— Вы знаете, кто я? — спросил Алексей Иванович удивлённо.

— Да, знаю. Мой дед Радомир дал Вам вечную молодость. Вы единственный человек, который согласился на это. Больше этого он никогда не делал. Боги запретили. Радмир не знал, если бы знал, он бы предупредил Вас. Но я знаю. Ничего не дается даром, за всё надо платить. Бессмертие вашего тела оплачено дорогой ценой — бессмертием души. Ваше тело не умрет никогда, но душа Ваша умирает. Я знаю, это приносит Вам невыносимые муки, но скоро это пройдет. Ваша душа умрёт, и Вы не будете страдать.

— Моя душа умрёт? Умрёт при живом теле?

— Да, за всё надо платить. Не может быть одновременно бессмертны и тело и душа, что-то должно умереть.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Ничего.

Алексей Иванович вышел на улицу, и медленно, не торопясь, побрёл в сторону станции. Позади, далеко позади осталась жизнь, а впереди была только вечность, вечность тела, но без души.

Геннадий Дмитриев Одесса — 2011

Жрец

Черные, тяжёлые тучи низко плыли над истерзанной землёй, грязные космы их опускались вниз и казалось, что тучи ползут, цепляясь за кроны сосен, за крыши домов, противясь тому, кто гонит их, гонит, куда, зачем? По грязной, раскисшей дороге шли люди, шли молча, понуро, как и эти, ползущие по небу облака. По бокам всадники с кнутами и мечами, криками и ударами кнутов подгоняют они отстающих. Вот кто-то пытался бежать, его догнали и ударили мечом, люди шли дальше, а тот, кто не хотел брести в безликой толпе, остался лежать в крови на чёрной, мокрой земле.

Ведамир смотрел на этих людей, большинство из которых не понимали, куда и зачем их гонят. Их гнали к реке, крестить, чтобы омывшись в водах, они навсегда забыли своих прежних, родных Богов, которым молились деды и прадеды, и поклонились новому Богу, чужому, страшному, распятому на кресте. Воеводы врывались в избы, вытаскивали мужиков, баб и детей, гнали к реке, а тех, кто отказывался принимать нового Бога, запирали в избе и сжигали живьём. Чёрный дым и смрад поднимался к облакам, смешивался с ними, застилал небо и падал на землю чёрным дождем.

Ведамир был волхвом, жрецом Велеса, и когда идол Велеса, повергли, избили плетьми, изрубили топорами и бросили в огонь, по щекам Ведамира катились слезы, он ждал, что разверзнется земля и поглотит тех, кто хотел отнять у народа память веков, отнять ту жизнь, которой жили предки. Но не разверзлась, не поглотила, а только глухо охнула, когда рухнул подрубленный топором идол. Ведамир спешил к реке, туда, где князь в своем шатре наблюдал, как заморские священнослужители крестили людей, загнанных в реку. Седые волосы волхва, стянутые лентой на лбу, растрепались, развеваясь по ветру, седая борода встопорщилась, глаза горели гневом и проклятием.

Он не мог понять, как князья, которые должны были вести народ за собой, дорогой, указанной родными Богами, Богов этих предали и ввергли в смуту великую землю русскую. Как волхвы, которые никогда не были подвластны воле княжеской, и лишь небесную волю утверждали на земле, благословляя князей волею Богов и на мир и на дела ратные, допустили это предательство? И как жить теперь ему, волхву, жрецу Бога поверженного, а, может, и не жить вовсе?

Он шёл, обгоняя пеших и всадников, он спешил увидеть князя, поставившего себя выше всех Богов, и тех, которых он предал, и того, которого он принес взамен. Разве волен человек ниспровергать одних Богов и возвеличивать других? Разве человеческая это воля, выбирать Богов, как выбирают князей? Разверзнутся небеса, и поразят молнией Перуна того, кто поставил себя выше Бога! Но не разверзлись, не поразили, а лишь заплакали, проливая слезы дождя на проклятую, грешную землю.

Увидеть князя, для чего? Посмотреть ему в глаза, но что он надеется увидеть в них, в этих глазах, властителя без чести и совести?

Шатер князя стоял у самой реки, князь, окруженный дружиной, скрестив руки на груди, стоял у шатра и смотрел, как чужеземные жрецы нового Бога в золочёных одеждах распевали молитвы на непонятном языке, осеняя крестом и воду, и людей, загнанных в реку, и тёмные, плачущие дождем облака, и чёрную, раскисшую землю. Ведамир подошел к шатру, но дружинник, вооруженный мечом, преградил ему путь.

— Князь! — крикнул Ведамир, но князь не оборачивался, он продолжал стоять в той же позе, скрестив руки на груди.

— Князь! — повторил Ведамир. — Это я, Ведамир, волхв, жрец Велеса, поверженного тобой! Это я, ведающий прошлое настоящее и будущее, пророк яви, нави и прави, обернись, князь, посмотри мне в глаза!

— Чего ты хочешь, жрец? — ответил князь, повернувшись, он смотрел на Ведамира, всё так же скрестив руки на груди. — Разве ты не видишь? Твои обряды не нужны здесь, иди к своим Богам, к Богам, которые не смогли защитить себя! Разве могут они помочь тебе, если и себе помочь не сумели?

Дружинники засмеялись.

— Уходи, жрец, — продолжал князь, — не мешай вершить таинство великое, крещение народа моего в веру новую, истинную.

— Подойди ко мне, князь, я хочу посмотреть в твои глаза, я предреку, что ждет отныне землю русскую, и если не ужаснешься ты злодейству своему, то продолжай, верши то, что начал!

Князь прошел через шатер и вышел к волхву, держа руки под плащом. Злая ухмылка скривила его рот.

— Хочешь посмотреть мне в глаза, жрец? Смотри! Хочешь предречь долю земли русской? Предрекай! Я слушаю тебя, но можешь ли предречь свою долю? Что станет с тобой? О том ведаешь?

— Смута великая пойдет по Руси! — воскликнул Ведамир. — Чужеземные племена придут с Востока, топтать и жечь будут землю русскую, и не будет с этой поры ни покоя ни радости на нашей земле, кровь, горе и слезы идут вслед за тобой! Стон и плач будет вместо песен и плясок, тысячу лет во мраке и беде Русь лежать будет, и люди многие до скотов унизятся, и восстанут друг против друга. Но вернутся родные Боги! И страшен их лик будет! Буря великая пройдет по Руси и очистит землю святую от предателей веры родной! И каждый перед предками ответ держать будет за дела свои! Ведаешь ли ты, княже, что творишь, во что Русь святую ввергаешь?

— Я ведаю, — ответил князь, — а ведаешь ли ты долю свою? Ответь, что будет с тобой, жрец?

— Что будет? — ответил волхв. — Чудо великое, воссоединюсь я с Богами нашими, и с ними вместе судить тебя буду, когда час придёт.

— Нет, не ведаешь ты доли своей, жрец! — воскликнул князь и, вынув топор из-под полы плаща, поднял его на волхва. — Вот доля твоя!

С этими словами он опустил топор на голову Ведамира. Ведамир не двинулся с места, он смотрел в глаза князя, и во взгляде его не увидел князь ни страха, ни испуга, ни недоумения. Взгляд волхва был светел и спокоен, и князь с ужасом понял, что знал Ведамир свой смертный час, знал, что душа его соединится с Богами родными, знал, что жизнь со смертью не кончается, и каждый ответит перед Богами за дела свои. Понял князь, что и его час придет, и страшен будет суд.

Жрец упал наземь, открытые глаза его спокойно смотрели в небо, и тут поднялся ветер, он сорвал шапку с головы князя, растрепал волосы его, захлопал полами плаща, столб пыли поднялся, крутясь, затмевая всё вокруг. В чёрных тучах блеснула молния, грянул гром. Ветер стих так же внезапно, как и начался, и когда князь посмотрел на то место, где лежал убитый им волхв, то с ужасом увидел, — тела не было.

Геннадий Дмитриев Одесса — 2013

Попутчик

Ночь, пронизанная дождём, летела навстречу. Фары вырывали пространство из тьмы: тёмная лента дороги, мокрые обочины, деревья с чёрными, облетевшими ветвями — всё это возникало из бездны и, промелькнув, снова исчезало во тьме. Стеклоочистители размазывали мелкие капли дождя по стеклу, иногда проносились встречные машины, обдавая стекло светом, водой и грязью. Только ветер свистел за окном, да ворчал мотор, подвывая осенней непогоде. Вдруг машину начало дергать, двигатель то захлебывался, то вновь взвывал; стало ясно — так долго не проехать. Я остановил машину на грязной мокрой обочине и открыл капот, либо что-то случилось с подачей топлива, либо с зажиганием. Пока я проверял искру и подачу бензина, ко мне подошел человек, взявшийся неизвестно откуда, он словно возник из тьмы, по крайней мере, когда я останавливался, никого поблизости не было.

— Не подвезете до города? — спросил незнакомец.

— Подвез бы, да с мотором что-то случилось, — раздраженно ответил я.

— Свечи поменяйте, у Вас ведь есть запасные, — спокойно сказал он.

Я был убежден, что свечи тут ни при чем, но, поскольку неисправности не обнаружил, то решил воспользоваться советом незнакомца, у меня, действительно, был комплект запасных свечей. Странно, но этот, возникший из бездны ночи человек, предложивший, видимо, первое, что пришло в голову, оказался прав. Двигатель завелся сразу, работал он ровно на всех оборотах, без сбоев. Я поблагодарил незнакомца за совет, пригласил в машину, и мы поехали дальше. Не зная, о чём говорить с человеком, который волею случая навязался в попутчики, я молчал, молчал и незнакомец, и, чтобы как-то разрядить создавшуюся немую напряженность, я включил радио. Политический обозреватель рассуждал о предстоящих выборах.

— Опять выборы, — мрачно сказал я, так, чтобы завязать разговор, — сколько ни выбираем, а ничего не меняется.

— А ничего и не изменится, — спокойно ответил попутчик.

Я удивленно взглянул на него, и он, перехватив мой взгляд, продолжал:

— Люди уже сделали свой выбор две тысячи лет назад. Своей собственной свободе они предпочли вождя, они выбрали Варавву, и отвергли Христа.

— Люди не поверили Христу, — ответил я, — потому и отвергли.

— Нет, вы ошибаетесь, люди поверили, они осыпали его путь розами, они преклонялись перед ним, а он не хотел преклонения, он хотел свободы для людей, вот они и выбрали Варавву.

— Я не знаю, почему люди выбрали Варавву, ведь он был разбойником, но мне кажется, что если бы Христос вновь появился среди нас, то толпа бы опять кричала: «Распни его, распни!».

— Вы не совсем правильно толкуете события тех времен. Варавва не был разбойником, он был вождём.

— Я знаю только то, что написано в Евангелие.

— Было два Евангелие, одно от Вараввы, другое от Христа. После переписчики объединили их, смешав учение пророка с призывами вождя, но имеющий понимание, поймет. И Христа и Варавву звали Иисусом, Варавва — не имя, Бар Авва — сын божий. Так именовали наследников престола. И Христос и Варавва были из царского рода, рода Давида, но род Вараввы происходит от царя Соломона, сына Давида и Вирсавии, а Христос ведёт свой род он Нафана, второго сына Вирсавии. Если читать внимательно Евангелие от Матфея и от Луки, то можно понять, что Матфей пишет о рождении Иисуса Вараввы, а Лука о рождении Иисуса Христа.

— В Евангелиях есть разночтения, но о рождении Вараввы нигде не говорится.

— В Евангелии от Матфея сказано: «И ты, Вифлеем, земля Иудина, ничем не меньше воеводств Иудиных, ибо из тебя произойдет Вождь, Который упасёт народ Мой, Израиля». Понимаете? Именно о вожде идет речь, и вождем этим был Варавва, родился он на двенадцать лет раньше Христа, в последний год царствования Ирода. А у Луки говорится о том, что родится пророк: «Ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь». Чувствуете разницу между вождем и спасителем? Спаситель призван нести свет истины, а вождь возглавит восстание и поведет народ за собой. Поклониться вождю, будущему царю, явились волхвы, а к спасителю пришли простые пастухи. Это претенденту на трон, Варавве, пришлось скрываться от гнева Ирода, увидевшего угрозу своему владычеству, а Христа-младенца никто не преследовал.

Помните слова: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир пришёл Я принести, но меч, ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. И враги человеку — домашние его»? Слова эти были сказаны не Христом, так говорил Варавва, он призывал к восстанию, к гражданской войне, и она произошла, если помните историю.

— Но Евангелия приписывает эти слова Христу! Почему Вы решили, что они принадлежат Варавве?

— Потому, что я знаю. Ни Христос, ни Варавва не писали ничего, они говорили, это потом люди записывали их слова, но не было никакого целостного повествования, были лишь отдельные записи. Века спустя их систематизировали и объединили, создав Евангелие, но никто не мог точно сказать, кому какие слова принадлежат.

— А Вы? Вы знаете точно?

— Знаю. Христу приписывают призыв к вооружению народа, но зачем пророку вооружать народ мечами, если он пришел вооружить людей истиной? Истина сильнее меча. А Варавва призывал вооружаться, он готовил народ к восстанию: «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч; ибо сказываю вам, что должно исполниться на Мне и сему написанному: и к злодеям причтён. Ибо то, что о Мне, приходит к концу». Это слова Вараввы, а не Христа, как утверждает Евангелие от Луки. Его, действительно, причислили к злодеям, таковым считают его и до сих пор, но не был он злодеем, он был вождём, он призывал народ к восстанию против римлян, и люди пошли за ним, и победили бы, если бы Понтий Пилат не казнил Варавву.

— Но ведь Варавву отпустили! Казнили Христа! Так утверждает Евангелие!

— Пилат не мог отпустить Варавву, он знал, кто он такой, знал, что если отпустит его, то скоро придется иметь дело с восставшим народом. Избежать восстания не удалось, возглавил его Шимон Бер Гиора, но среди восставших не было единства, потому, что не было во главе народа Вараввы, и римляне подавили восстание.

— А как же вопль толпы: «Отпусти нам Варавву»? И рассказ о том, что Понтий Пилат подчинился требованию народа?

— Понтий Пилат не спрашивал совета у народа, то была притча, Христос всегда народу притчами говорил, он описывал ситуацию и предлагал варианты решения, и рассказывал то, что из этого вышло. И самая главная притча Христа — притча о выборе. Именно эта притча описана в Евангелие, о не реальные события, потому и в Коране сказано, что не распяли Христа, народу это только привиделось. Эта притча была разыграна, как театральное действо, и народ выбрал Варавву.

— Я ничего не понимаю!

— Чтобы понять, надо знать, что предлагал народу Христос, и в чем разница между ним и Вараввой. Христос предлагал людям свободу, не ту свободу, которую добывают мечом в бою, идя за вождём, а ту великую свободу духа, в которой нет вождей, где все равны, ибо все знают истину. Он говорил: «Не сотвори себе кумира», ибо преклоняясь перед кумиром, человек теряет свободу, которая дарована ему. Но свобода — это ответственность за свои поступки, уже нельзя сказать, что так потребовал вождь, что закон, писанный людьми, так велит, — для свободного человека есть только один закон — закон совести. Люди были готовы поклониться Христу, но не поклонения хотел он, он хотел для людей свободы. Тогда и предложил он народу выбор, выбор между свободой, истинной свободой духа, и поклонением пред вождем, которого олицетворял Варавва, и люди выбрали Варавву.

Попутчик замолк, молчал и я, только ветер свистел, мерно рокотал мотор, да летела навстречу, вырванная светом фар из ночи, дорога. Впереди возникли огни города, площадка автобусной остановки под тусклым фонарем на столбе.

— Остановите, я здесь выйду, — попросил попутчик.

Я остановил машину, свет фонаря проникал в кабину, освещая фигуру незнакомца. Я обернулся и посмотрел на него. Лицо попутчика казалось мне удивительно знакомым, но я никак не мог вспомнить, где я мог видеть его? Незнакомец поблагодарил меня и вышел, я хотел спросить его, окликнуть, но он словно растворился в ночной темноте. И тут я понял, где я видел это лицо. У меня на ветровом стекле, в нижнем левом углу была прикреплена икона — изображение созданное художником на основе Туринской плащаницы. Я включил свет в салоне, и вгляделся в икону — с неё смотрел на меня мой таинственный попутчик.

Геннадий Дмитриев Одесса — 2012

Теорема Коши

С севера тяжёлые снеговые тучи ползли на город, вот-вот начнётся снегопад. «Если снег пойдёт — будут пробки, — подумал я, — можно и на поезд опоздать». Хотя я никогда не опаздывал на поезд, и времени было ещё достаточно, мной овладело нервное состояние, вызванное скорее некоторой неуверенностью в себе, чем возможным ухудшением погоды. Мне предстояла поездка в МГУ на симпозиум, где я должен был выступить с докладом; представлять свои исследования на таком уровне мне ещё не приходилось, да и тема… Скромному кандидату наук из провинции противопоставлять свои работы столичным докторам и академикам было, по меньшей мере, неразумно, вряд ли мне удастся изменить сложившиеся убеждения, и тогда… Впрочем, лучше не думать о том, что тогда, раз уж решился, то отступать некуда.

Я выехал на вокзал заранее, опасаясь возможной непогоды, которая, в сочетании с часом «пик», может привести к тому, что автобус вместо 15 минут будет ползти более часа, как это нередко бывает в нашем городе. Но опасения мои не оправдались, автобус добрался до вокзала за своё обычное время, и у меня в запасе оказалось ещё почти два часа до отправления поезда. Тучи обходили город стороной, и на западе появилась тонкая полоска чистого, окрашенного в цвета заката неба.

Ждать на вокзале, слоняясь по залам ожидания и буфетам, было скучно и утомительно, и я решил зайти в церковь, которая располагалась недалеко, на улице, упирающейся в привокзальную площадь. Я считал себя человеком верующим, но установленные обряды не соблюдал; не любил я посещать церковь по праздникам, когда там было полно народу, да и к людям, неукоснительно соблюдающим всю внешнюю религиозную атрибутику, относился скептически. Регулярно посещая церковь, соблюдая все церковные праздники, в обыденной жизни они часто вели себя далеко не так, как учил Иисус Христос, имя которого упоминалось ими по каждому случаю; многие из них были поражены самым тяжким грехом, гордыней, выпячивая внешние стороны своей религиозности, и пряча пороки глубоко на дне души.

Мне нравилось заходить в храм в те часы, когда он был почти пуст, и можно было спокойно постоять в тишине, собраться с мыслями, ощутить величие и силу благодати, исходящей от Бога; а ещё я любил беседовать с отцом Владимиром, с которым чувствовал себя легко и спокойно. Вот и сейчас я подумал, что неплохо было бы получить благословение отца Владимира перед ответственным докладом.

В храме было тихо и малолюдно, немногие посетители ставили свечи, осеняя себя крестным знамением, вполголоса шептали молитвы, не нарушая того величественного спокойствия, которое бывает в храме в вечерние часы. Я спросил женщину, торгующую свечами и прочей церковной утварью, могу ли я видеть отца Владимира? Она молча кивнула, отошла, и вскоре отец Владимир в чёрной рясе с медным крестом на груди вышел ко мне навстречу.

— Здравствуйте, отец Владимир, — тихо приветствовал я его.

— О! Здравствуй! — воскликнул он. — Давно не видел тебя, что привело в храм? Просто помолиться или есть вопросы ко мне?

— Есть, хочу просить Вашего благословения перед поездкой в Москву, еду на симпозиум с докладом.

— О чем доклад? — поинтересовался отец Владимир.

— О непрерывности функции Вальсингама[1], считается, что в пограничном слое, в условиях возмущений, функция имеет разрыв первого рода, мне удалось доказать, что разрыва нет, и функция остаётся непрерывной.

— Я дам тебе благословение, я и сам думал об этом, функции, описывающие реальные процессы, всегда непрерывны, даже в условиях возмущений.

Отец Владимир, в миру Владимир Михайлович Горанский, кандидат физико-математических наук, бывший доцент кафедры механико-математического факультета Новороссийского университета, преподавал нам математический анализ, и был любимым преподавателем всех студентов. Лекции он читал по-особому, так, что даже самые ленивые слушатели, ловили его каждое слово, затаив дыхание. Но особо отличалась его система приёма экзаменов и зачётов.

Вечные проблемы студентов на экзаменах, вызывающие трепет, страх и надежду: различные виды шпаргалок, от миниатюрных, спрятанных, как у фокусника, в манжетах рукавов, до «стандартных», написанных на листах формата А4, конспекты, скрытые под полами широкого пиджака, и даже учебники, заткнутые за пояс, прикрытые рубашкой на выпуск — всё это на экзамене у Владимира Михайловича было не актуально. Он не препятствовал тому, чтобы студенты списывали. Выслушав ответ по билету, Владимир Михайлович откладывал в сторону билет, и спрашивал:

— Ну-с, молодой человек, какие вопросы возникли у Вас по этой теме?

Вопреки сложившейся традиции, вопросы задавал не экзаменатор, а студент, и по тому, какие вопросы у него возникли, Владимир Михайлович определял, насколько глубоко усвоена данная тема. Иногда, несмотря на блестящий ответ по билету, студент получал «неуд», а тот, кто на вопросы экзаменационного билета отвечал неуверенно, получал оценку положительную, даже отличную. При этом никто не обижался, все понимали, что оценка заслужена, и никакие отговорки на предвзятое или необъективное отношение преподавателя к студенту не работали.

Когда Владимир Михайлович, приступая к чтению курса лекций, заявил о своём методе оценки знаний студентов, мы, честно говоря, расслабились, считая, это поблажкой, но скоро поняли, что ошибались, оказалось, что сформулировать грамотно вопрос гораздо сложнее, чем ответить на вопрос преподавателя, для этого необходимо глубокое понимание сути, и простая зубрежка, на которой выезжали усидчивые, но не очень способные, уже не спасала.

Горанский учил нас проникать в суть вещей, искать свои пути доказательства теорем, но главное, не только найти свой путь доказательства, а умение сформулировать новое, ещё никем не определённое, никем не доказанное утверждение. Только при таком подходе к материалу можно было сформулировать вопрос, вопрос, на основе которого могла состояться беседа преподавателя со студентом. Экзамен иногда затягивался до глубокой ночи.

Владимир Михайлович был руководителем моей дипломной работы, которая называлась так: «Метод сингулярных возмущений в пограничном слое», и когда я уже поступил в аспирантуру и надеялся, что он станет моим научным руководителем, доцент Гаранский, неожиданно для всех, оставил свою научную карьеру и ушел в религию. Нам, воспитанным в духе материализма и атеизма, поступок его был непонятен, он вызвал шок среди студентов, аспирантов и преподавателей. Многие считали, что у доцента просто «поехала крыша», что он «тронулся» на почве математики, что, в общем-то, с математиками иногда происходило, иные решили, что он поддался буржуазной пропаганде и предал идеи материализма, но были и такие, кого поступок Владимира Михайловича заставил серьёзно задуматься о смысле жизни.

В поисках ответа я принялся за изучение Ветхого и Нового заветов, но чем дальше углублялся я в чтение Священного писания, тем больше возникало вопросов, ответов на которые я не находил. Я изучал религию наших предков, быт и верования древних славян, но ответ нашёлся совершенно в иной области.

Кроме работы на кафедре, каждый преподаватель вел НИР, научно-исследовательскую работу, я занимался проблемами разработки автоматизированных систем управления на принципах искусственного интеллекта. Хотя в те времена термин «искусственный интеллект» и не пользовался большой популярностью в научных кругах, мы получили заказ на эту работу от военного ведомства. Работая над темой, я пришёл к крамольному для того времени выводу о том, что ключевое понятие марксистско-ленинской философии, «основной вопрос»: что первично, материя или сознание, не имеет никакого смысла.

Мы моделировали интеллектуальную деятельность человека в процессе управления, то есть, сознание, а философское определение сознания нам ничего, в сущности, не давало. Если с определением материи, как объективной реальности, ещё более-менее что-то было понятно, то определение сознания, как свойства высокоорганизованной материи, нам не говорило ни о чём. Возникали лишь вопросы, на которые ответа наша философия дать не могла, если материя высокоорганизованная, то кто же её все-таки организовал? Процесс организации, то есть, создание определенной структуры из неструктурированной материи — процесс управляемый, возможно, конечно, и самоуправление, самоорганизация материи, но на основе чего? Процессы эти могут основываться на программном управлении, мы научились создавать программы, способные к самоорганизации, к самообучению, накоплению статистики, и затем, на основе её, принятия того возможного варианта решения, который обеспечивает наибольшую вероятность успеха.

Я приходил к выводу, что большинство процессов в нашем, реальном мире, развивается на основе программного управления, даже клетки нашего организма отличаются друг от друга не только структурой, но и программным обеспечением, клетки печени, например, работают по своей программе, а клетки сердца — по своей. А если существует программа, то должен существовать и программист. Так я пришёл к идее Бога.

Управление, как структурное, так и бесструктурное, управление, реализуемое программным способом, предполагает, в первую очередь, определение цели, постановку задачи, чего материя сама, находясь на нулевом уровне развития, сделать не способна. Кроме того, постановка вопроса: «что первично?», предлагает нам, при любом решении его, представление о мире, как о двоичной системе, состоящей из двух основ — материи и сознания. Построить же автоматизированную систему управления на этой основе оказалось попросту невозможно.

Для этого необходимо, по крайней мере, три основных компоненты: техническое обеспечение, информационное и программное, или, говоря современным языком, материя, информация и мера. Наши предки, славяне, ещё до принятия христианства, были очень неглупыми людьми, и понимали, что мир не двоичен, а троичен, состоящий из трех основ: яви, нави и прави — мира материального, мира духов или информационного мира, и мира Богов, мира правил и законов, по которым течёт наша жизнь. В христианстве тоже существует понятие троичности: Бог-отец, Бог-сын и Бог-дух святой, но что означает эта троица, никто объяснить не может, это догмат, который не подлежит объяснению, и требует только веры в него, веры слепой, безоговорочной.

Меня, как научного работника, такая слепая, безоговорочная вера не устраивала, я искал доказательства. И нашёл их не в Писании, а в той работе, которой я занимался. Я понимал Бога, как наивысший уровень управления в этом мире, в мире, где все процессы управляемы. Но мыслями этими я не мог поделиться ни с кем — для научных кругов это было неприемлемо, для религиозных — выглядело ересью, и лишь отец Владимир мог выслушать меня, только с ним я мог говорить на подобные темы.

— Так вот, — сказал отец Владимир, — мы пытаемся описать те процессы, которые происходят в реальной жизни, с помощью математических выражений, математика возникла именно из этих требований — познать закономерности жизни, но со временем, отдельные отрасли математики стали существовать, как бы, сами по себе и развиваться по своим законам. Часто открытия в области математики, теоремы и следствия из них, никак не связывались с процессами, происходящими в жизни, а ведь именно такая связь приводит к парадоксальным результатам.

— Ну, открытия математиков широко применяются в физике, невозможно себе представить теоретическую физику без современных математических выкладок. Взять, например, работы Коши, все они, в основном, имели своё начало в физике, — возразил я.

— Да, но никто не пытался связать законы математики с вопросами жизни и смерти, свойство непрерывности, определение которой в полной мере сформулировал Коши, говорит о многом. Ведь между моментом прошлого и моментом текущим — бесконечность, бесконечность между нулем и единицей. Если бесконечность натурального ряда ещё как-то можно себе представить, то понятие бесконечно малых величин невозможно без понятия Бога.

Если жизнь наша описывается непрерывной функцией, то она не прерывается со смертью, а лишь меняет область значений, из области положительных она уходит в отрицательную область. Согласно утверждению Коши, если непрерывная функция меняет знак, то она переходит через нулевую точку, а если функция периодична, то может переходить через эту точку несколько раз.

Функция нашей жизни непрерывна и периодична — от рождения она возрастает, достигает максимума, где-то лет в тридцать, затем убывает, вплоть до нуля, — значит, если она переходит в область отрицательных значений, что соответствует смерти, то непременно будет возврат и в положительную область. Это подтверждает идею реинкарнации.

— Но христианство отвергает эту идею, — возразил я.

— Зато идея реинкарнации существует в других религиях, да и христианских апокрифах о ней упоминается.

— Но ведь Вы служите христианской церкви, и должны основываться на её догматах.

— Я не церкви служу, — возразил отец Владимир, слегка усмехнувшись, — догматы установлены не Богом, — людьми, а люди могут и заблуждаться, или намеренно вводить в заблуждение тех, кто им доверился.

— Да, Вы служите Богу, но…

— Нет-нет, я служу не Богу, я служу людям, которые ищут путь к Богу, а Богу не нужно ни служение, ни жертвы, ни обряды. Богу нужно, чтобы все люди на Земле жили в русле промысла его, — вот что ему нужно.

— Но церковь утверждает, что пути господни неисповедимы, и промысел его нам неведом.

— Мне часто приходят на ум стихи поэта, имени которого я не знаю:

И промысел Его

Неясен потому,

Что вера есть в Него,

Но веры нет Ему.[2]

Не вера в Бога нужна, какой толк в том, что ты признаёшь Его существование, но помыслы и дела твои скорее в русле промысла сатаны, чем Бога? Верить нужно Богу, а значит жить по его законам, они просты, они одинаковы во всех религиях, Бог ведёт человека по жизни, если тот умеет услышать то, что говорит ему Он, говорит языком ситуаций, в которые попадает человек в результате своих поступков, языком знамений, которым предки наши предавали немалое значение. Мы защищаем себя от среды, от природы, различными техническими придумками, мы разучились понимать язык Природы, отошли от Бога, надеясь, что наука и техника заменят нам его. Я пытаюсь объяснить это людям, которые приходят ко мне, и если мне удалось хоть одного человека убедить в этом, значит, я не зря живу на этой Земле.

В храме было тихо и спокойно, ровно горели свечи, лики святых смотрели на меня с потемневших от времени икон, и казалось, нет в мире ни войн, ни голода, ни нищеты, ни зависти, ни злости, ни гордыни — всех тех бед и пороков, что сотворили люди, забыв кто они и для чего живут.

Геннадий Дмитриев Одесса — 2015

Коридор

Я иду длинным, бесконечным, замкнутым коридором, иду в толпе, таких же, как и я, безликих людей. Нам говорят, что мы свободны, но я не могу сделать шаг ни влево, ни вправо, и не могу повернуть назад — это коридор. Я не могу остановиться и отдохнуть — толпа, идущая сзади, сомнет и растопчет меня, и никто не подаст руки — это коридор. У меня есть работа в своей нише, каждый раз я вхожу туда, и делаю свою работу. Там, в моей нише, лежат кубики, желтые и синие, я складываю их по порядку — синие впереди желтых, складываю, и иду дальше. Я не вижу смысла в этой работе, но за неё я получаю еду и питье, и не нужно искать смысл ни в чем, в том числе и в работе — это коридор. Здесь у каждого своя ниша, что делают другие в своих нишах, я не знаю. Об этом не принято говорить — это коридор. Есть ниши для богатых и для бедных. Говорят, что любой может занять богатую нишу, но я никогда не смогу вытеснить богатого из его ниши, скорее из моей ниши вытеснят меня. Богатые всегда идут впереди — это коридор. Я не могу пройти мимо своей ниши, и не сделать свою работу, иначе её займут другие, идущие за мной, тогда я останусь без еды и питья, и умру — это коридор.

Здесь есть женщины, я могу выбрать любую из них, и любая из них может выбрать меня, но я не могу создать семью, здесь нет ни любви, ни дружбы, ни привязанностей, здесь нет ни родных, ни друзей. Любовь, дружба, привязанность, родственные отношения — всё это покушение на свободу личности, а свобода личности — главное достоинство коридора. Здесь никто никому ничего не должен, здесь каждый сам за себя — это коридор.

И ещё, мы можем и должны молиться, в нише для молитвы стоит священник, это его ниша, там висят иконы с изображением бога. Его можно просить о чём угодно, всё равно ничего не исполнится. Священник благословляет молящихся — это его работа, за неё он получает еду и питье. Пройти мимо ниши нельзя, это неприлично, во-первых, пройдя мимо, ты нарушишь порядок движения, и окажешься впереди того, кто выше рангом, а это нарушение закона, за это наказывают; а во-вторых, ты не получишь благословения священника, это плохо, не знаю, почему, но это очень плохо, не получить благословения. Все делают вид, что верят в бога, которого никто никогда не видел, потому, что сомнение — это грех, и никто не должен узнать, что ты сомневаешься.

Я не знаю, кто и когда его построил, этот коридор, говорят, что мы сами построили его. Мы перестраивали нашу жизнь, разрушая всё, что создали наши отцы и деды, и из обломков прошлой жизни построили коридор. Нам говорили, что мы строим светлую, счастливую и свободную жизнь, а построили мрачное подземелье, где не бывает никогда дневного света, только искусственное освещение, и мы не знаем, что сейчас на Земле, ночь или день.

Я не знаю, кто управляет коридором, кто установил такой порядок, хотя на каждом шагу висят плакаты, гласящие: «Коридором управляешь ты». Это перед тем, как настанет время выбирать очередного вождя. Это просто — ты заходишь в нишу для выборов, где лежит множество шаров: желтых, синих, оранжевых, зеленых — выбираешь понравившийся тебе цвет и бросаешь в корзину. Каких шаров окажется больше — тот кандидат и победил. Но мы не знаем их, наших вождей, мы никогда их не видели. Только на экранах телевизоров, которых здесь понавешено в изобилии, появляется победивший на выборах кандидат, и кричит толпе: «Мы едины, мы свободны!», и вся толпа восторженными голосами повторяет: «Мы едины, мы свободны!». Хотя о каком единстве можно говорить в коридоре, где каждый сам за себя, где нет ни любви, ни дружбы? И о какой свободе может идти речь, где путь каждого определен раз и навсегда, где нельзя ни вправо, ни влево, ни назад — только вперед, по кругу? Но говорить так нельзя, и думать так недопустимо, те, кто управляют коридором, умеют читать мысли каждого. Неправильно думать нельзя, иначе тебя лишат еды и питья, и ты умрешь — это коридор.

«Мы едины, мы свободны», шаг за шагом эту мысль вбивают нам в головы, вытесняя все другие мысли. В коридоре больше ни о чём думать нельзя, и говорить больше ни о чём нельзя, можно только вспоминать, как плохо мы жили, когда не было коридора. «Мы, едины, мы, свободны, мы, едины, мы, свободны» — слышится в каждом шаге безликой толпы. И с каждым шагом всё меньше и меньше других мыслей остается в наших головах. Но одна мысль не дает мне покоя: «Как выбраться отсюда, из этого коридора?» Думать об этом нельзя, но я думаю, наверное, многие из нас думают о том же, но говорить об этом нельзя. Да и бесполезно это — отсюда просто нет выхода. Каждый раз я прохожу мимо одной двери, у неё стоит охранник, иногда он открывает дверь, и чья-то тень скрывается за ней, потом снова запирает её на ключ. Может это и есть выход? А вдруг охранник когда-нибудь забудет её запереть? Но он не может забыть — это его работа. Я гоню от себя эту мысль, чтобы её не прочли те, кто управляет коридором, но она снова, и снова возникает в моей голове: «Вдруг охранник забудет запереть дверь». Каждый раз, когда я захожу в нишу для молитвы, я прошу бога, чтобы охранник когда-то забыл запереть эту дверь.

То ли бог услышал мои молитвы, толи охранник просто устал от монотонной работы, но однажды он действительно забыл запереть дверь. Только один шаг отделял меня от этой двери, и я сделал этот шаг, шаг в сторону, я проник за дверь и очутился вне коридора. Это был обычный, старый, добрый мир, где светило солнце, пели птицы, где люди смеялись, шутили и пели, где никто не боялся ни мыслей, ни слов. Где царила любовь, где была дружба, привязанность, где не утратили значение слова: совесть, достоинство, честь, долг перед Родиной. Там, в этом мире были мои друзья, была та, которую я любил. Но я недолго наслаждался своей свободой, вскоре ко мне подошёл человек, и я сразу узнал его — это был человек коридора. Я узнал его по пустым, бесцветным глазам, какие бывают только у людей коридора.

— Я знаю, кого ты ищешь. Она актриса, ведь так? — сказал он с иронической ухмылкой на лице. — Хочешь увидеть её?

Я молчал, да я хотел увидеть её, но людям коридора не принято говорить правду. И ещё, я испугался за неё, как он, человек коридора, узнал о ней? Наверное, я думал о ней слишком часто там, в коридоре, а те, кто управляет коридором, умеют читать мысли.

— Знаю, хочешь, — сказал человек коридора, и лицо его расплылось в недоброй улыбке.

«Что ему надо от неё?» — подумал я.

— Ты увидишь её, — продолжал он, — но не на сцене, где ты привык ее видеть, а там, в коридоре.

— Как? — испугался я. — Вы заберете её в коридор? Вы не смеете! Она мне никто, она даже не знает о том, что я её люблю! Не трогайте её!

— Что, испугался? Да, мы заберем её, если ты не вернёшься. Каждый человек мечтает о счастье очутиться в коридоре, только коридор дает истинную свободу. В мире, где есть любовь и дружба, не может быть свободы, в этом мире человек зависит от того, кого любит, и тот, кого любишь ты, зависит от тебя. И любовь и дружба — это ответственность, а это уже несвобода. Думаешь, в любви, в дружбе, в долге перед Родиной сила общества? Нет, в этом его слабость! В мире, где общественное выше личного, не может быть истинной свободы. В этом мире люди готовы пожертвовать собой ради других, и выбор твой зависит не от тебя. Разве это свобода? Забудь о ней, и можешь оставаться здесь, мы не принуждаем тебя вернуться. Ведь ты не хочешь возвращаться в коридор?

— Не хочу.

— Так оставайся здесь. Не думай о ней. Какое тебе дело до того, что с ней случится? Думай о себе, поступай так, как хочешь ты. Что тебе до других?

— Но я не могу, я люблю её, и не хочу, чтобы она страдала из-за меня.

— А почему ты решил, что она будет страдать? В коридоре нет страданий, там, где нет добра и зла, страданий не может быть. И почему ты решил, что мы заберем ее силой? Она — человек творчества, актриса, а творческие люди всегда стремились к свободе. Именно их усилиями построен наш коридор. Кто больше всех кричал: «Свободу, свободу!»? Они — поэты, писатели и актеры. Это они хотели свободы. А свобода может быть только там, где нет ни любви, ни дружбы, где нет совести, наконец. Ибо совесть твоя определят твой выбор, а не твои желания. Какая же здесь свобода?

— Оставьте её, я вернусь, я сделал свой выбор.

Я снова иду длинным, бесконечным, замкнутым коридором, иду в толпе, таких же, как и я, безликих людей. Иду коридором, из которого нет выхода, нет, и не будет, пока мы остаемся безликой толпой, повторяющей истины вслед за авторитетными вождями с телеэкранов, пока каждый из нас сам за себя.

Геннадий Дмитриев Одесса — 2012

Примечания

1

В математике нет такой функции, Вальсингам — герой трагедии А.С.Пушкина «Пир во время чумы».

2

Автор строк неизвестен, но строки эти часто цитируются.

Content

Второе пришествие
Рассказы и сказки
Геннадий Иванович Дмитриев

Сказка о прекрасной принцессе, злом драконе и бедном рыцаре

Старик и дракон

Легенда о докторе Фаусте

Необычное происшествие в одном южном городе Второе пришествие

Вечность

Жрец

Попутчик

Теорема Коши

Коридор

Примечания