Светлана Демидова

Предать – значит любить

Глава 1

В милиции Юлии Александровне Кривицкой сказали: если она хочет забрать тело мужа, дело они прекращают. Самоубийство – это самоубийство. Расследовать в случае суицида особенно нечего. Если же она настаивает на расследовании, в ближайшее время получить тело на руки ей не удастся. Они так и сказали – получить тело на руки. Как спецодежду. Или посылку. Еще бы сказали – больше двух тел в одни руки не даем...

Когда Юля разговаривала с работниками милиции, слово «тело» у нее никак не ассоциировалось с собственным мужем. Будто бы это было какое-то другое тело. Как из курса физики. Отвлеченное. Тело как объект. То самое, которое погружается в жидкость и выталкивает воду, массой равную собственной. Или – движущееся в пространстве со скоростью, к примеру, близкой к скорости света...

С того самого момента, когда Юля узнала, что ее муж Родион мертв, она не проронила ни слезинки. Она не плакала и не тосковала, потому что осознать его смерть и поверить в нее не могла. Конечно, Родика уже давно не было дома, но он и раньше часто уезжал. В командировки. С некоторых пор у него была такая работа. Юля уже привыкла быть одна. Ей это даже нравилось, потому что возвращение мужа всегда было праздником для обоих. Сослуживицы Юли часто говорили, что собственные мужья надоели им хуже горькой редьки, а супруги Кривицкие из-за частых отъездов Родиона надоесть друг другу никак не могли.

К приезду мужа Юля всегда готовила царский ужин, покупала любимое вино. Накануне обязательно посещала косметический салон, где принимала все процедуры, какие мог выдержать ее кошелек. Она встречала Родика нарядно одетой, благоухающей и любящей. Каждая встреча была необыкновенной чувственной встряской, каждая ночь после праздничного ужина по силе чувств была для супругов похожа на первую брачную.

И вот теперь низкорослый, неприятно толстый капитан милиции по отношению к мужу Юли употреблял слово «тело». В значении – мертвец. Мертвец, холодный и недвижимый... А тело Родиона всегда было горячим и гибким. А его поцелуи... В общем, представить Родика мертвым Юля не могла. Да и случилось все как-то странно. Он пропал неделю назад. Вышел вечером в магазин за хлебом и хозяйственными мелочами и не вернулся. Через три дня по настоянию брата мужа Эдика Юля подала в розыск. Нашли тело – да... тело... – почти сразу. Родион Григорьевич Кривицкий повесился в одном из помещений заброшенного недостроенного универсама, который находился напротив дома, где они с Юлей жили. На шелковом оранжевом шнуре.

Этот самый шнур фигурировал в деле как доказательство самоубийства. Он был куплен Родионом в тот роковой вечер. Муж и в магазин отправился не столько за хлебом, сколько затем, чтобы купить шнур, который Юля накануне присмотрела и на который у нее не хватило денег. Все, что у нее было с собой, она истратила на продукты к ужину. Этот шнур должен был идеально подойти к старому абажуру, который Юля недавно привезла от родителей и хотела отреставрировать и повесить в кухне над столом. Они с Родиком месяц назад отделали кухню панелями нежного апельсинового цвета, и оранжевый абажур был очень стильной дизайнерской находкой. Юля собиралась очистить старый шелк от пыли, а на местах потертостей пришить бабочек с крыльями из коричневатого тюля. Вот вам и бабочки... вот вам и крылья из тюля...

После магазина Родик зачем-то отправился в недостроенный универсам. В то, что он планировал там удавиться, Юля поверить не могла. Во-первых, потому, что ее муж, Родион Кривицкий, был эстетом. Он любил все красивое. Развалины универсама были гнойной язвой их района, отвратительнейшим местом, в котором тусовались бомжи, устраивали разборки подростковые банды, справляли нужду все, кто шел мимо и кому именно в этот момент приспичивало. Родион несколько раз звонил в мэрию и требовал, чтобы власти наконец приняли меры и снесли это кошмарное сооружение.

Во-вторых, Родион был очень веселым и жизнерадостным человеком. Во всех, даже самых отвратительных, ударах судьбы он умудрялся находить особый, жизнеутверждающий смысл. У них с Юлей не было детей. Она страшно переживала по этому поводу, регулярно лила слезы и так же регулярно лечилась. Родик поддерживал ее абсолютно во всех начинаниях: от разнообразия и насыщенности половой жизни (насколько это было возможно при его частых отлучках) до выбора самых дорогих клиник и врачей. Кроме того, в особо интимные моменты он сладко нашептывал жене в ушко, что, если бы у них был ребенок, вряд ли они могли бы сейчас так бесстыдно валяться голяком на кровати и вытворять пируэты, которые и апологетам Камасутры не снились. Видимо, провидение дает им возможность от души насладиться друг другом, а потом, когда они почувствуют пресыщенность плотскими удовольствиями, наградит их желанным ребенком.

Юля смеялась сквозь слезы и говорила, что никогда не сможет им пресытиться, на что Родик отвечал примерно то же самое. После этого они сплетались в очередной изысканно запутанный клубок и были безмерно счастливы друг другом.

И вот теперь ей, Юле, пытаются доказать, что ее муж, балагур и весельчак Родион Кривицкий, в одночасье решил, что жизнь не удалась, и повесился в вонючей загаженной трущобе на изящном шелковом шнуре ослепительно-оранжевого цвета.

* * *

Когда от Юли потребовали опознать тело мужа, она опознала. То, что лежало на столе в морге, безусловно, напоминало Родиона. Да, напоминало, но и только. Юля не могла бы объяснить работникам органов, почему ЭТО – все же не Родик. Если бы она заявила им такое, скорее всего, была бы отправлена к психиатру. Для нее, Юли, Родион Кривицкий, несмотря на хладное ТЕЛО на столе, был по-прежнему жив, а менты пусть думают и делают что хотят. И пусть это тело наконец выдадут. И даже похоронят. А когда все наконец от нее отстанут, Юля станет спокойно ждать своего мужа из неуместно затянувшейся командировки. Ей не привыкать.

Всеми похоронно-траурными делами занимался брат Родиона – Эдик. Юля только поставила в нужных бумагах несколько подписей, оставаясь совершенно безучастной к процессу. Ее собственная мать несколько раз подступалась к ней с предложениями: «Ты поплачь, доченька, поплачь... легче будет...» – но слезы у Юли, довольно сентиментальной и слезливой по натуре, почему-то никак не образовывались. Ей вовсе не было трудно, тяжело или страшно. Ей было никак. Она мужественно ждала окончания всеобщей суеты вокруг нее, потому что суета мешала ей сосредоточиться на ожидании возвращения Родиона.

Дню похорон Юля даже обрадовалась: наконец-то все кончится! Она с особым тщанием оделась в черный костюм и повязала голову кружевным темно-серым шарфом – пусть все видят в ней безутешную вдову. Она даже отыскала среди летних вещей огромные солнцезащитные очки с темными стеклами – хотела скрывать от людей абсолютно сухие глаза.

Юлю начало как-то странно потряхивать в прощальном зале местного морга. То, что лежало в гробу, ее по-прежнему не интересовало. Защищенный темными очками взгляд неожиданно остановился на Эдуарде. Он стоял возле гроба брата с трупно-белым лицом. Возможно, черные стекла Юлиных очков преувеличивали его бледность, но брат мужа гораздо более походил на мертвеца, чем загримированный, а потому будто бы загорелый и даже вполне веселый покойник. Эдик вообще был очень похож на Родиона, что, конечно, вовсе не удивительно, поскольку они являлись близнецами. Юле начало казаться, что Эдик – и есть Родик, а в гроб зачем-то положили муляж, нагнали массовку и сейчас начнут снимать какой-то идиотский триллер про восстание из гроба. Не зря все-таки этот покойничек, которого выдают за Родика, так весел и гладок лицом. Сейчас придут в движение спрятанные в гробу механизмы, и гадкая кукла начнет подниматься со своих кружевных подушек.

А к Эдику так и льнет его жена Татьяна. Шепчет какие-то слова. Он на нее не обращает ровно никакого внимания. И правильно делает! У него есть своя жена! Она, Юлия! Эдик – это никакой не Эдик, а Родик! И пусть Татьяна не смеет к нему прижиматься! Но тогда делается непонятно, где же Эдик! Неужели в гробу? Нет, это невозможно! Где же, где же Эдик...

Сначала на кафель траурного зала для прощаний упали темные очки Юли. Потом она сама, надломившись в коленях, стала заваливаться прямо на гроб. Последнее, что отпечаталось в ее мозгу, были сложенные на груди руки покойника. Что-то в них было не так, но Юля не успела с этим разобраться, потому что сознание сначала заволокло сизым туманом, а потом молодую женщину целиком втянула в себя вязкая черная бездна, выдернув ее, как инородный элемент, из зала прощаний.

Очнулась Юля в автобусе, ей усиленно совали под нос ватку с нашатырем. Возможно, она не сразу сообразила бы, где находится, если бы не гроб, своими острыми краями тершийся ей о колени. Юля мигом все вспомнила. Ей хотелось еще раз вглядеться в Эдика, но спасительных темных очков на ней больше не было, а потому пришлось опустить глаза на ритмично раскачивающиеся кисти. И зачем только гробу эти идиотские кисти, как на знаменах...

Когда у могильной ямы опять сняли крышку гроба, Юля очередной раз поразилась свежему цвету лица того, кого все называли Родионом. Потом некстати вспомнила, что у покойника было что-то не так с руками. Она осторожно перевела на них взгляд, но сложенные на груди кисти уже прикрыли атласным покрывалом. Не отдергивать же!

Когда всем велели еще раз попрощаться с покойным, Юля вдруг развернулась и, с невесть откуда взявшейся силой растолкав родственников, сослуживцев Родиона, друзей, быстро прошла прочь от зева могилы и стоящего возле нее гроба к выходу с кладбища. На сегодня с нее хватит. Она и так на пределе возможностей. Ее догнала Татьяна, жена Эдика, попыталась вернуть. В конце концов, ей удалось уговорить Юлю не устраивать представлений. Юля не стала спорить с ней на предмет того, что представления устраивают другие, и послушно вернулась. О крышку гроба уже ударялись комья земли. Страшно закричала Юлина свекровь. Голос был до того леденящ, что перед глазами Юли опять поплыла кладбищенская земля. Поминки из ее памяти выпали вообще, потому что сознание с определенным интервалом заволакивалось мутным маревом, и поминающие наконец постановили уложить новоиспеченную вдову в постель и даже вызвать скорую.

* * *

Сослуживцы уговаривали Юлю выйти на работу сразу после похорон, чтобы не тосковать дома. Она же, вопреки просьбам и наставлениям, оформила очередной отпуск. Именно этот отпуск они собирались вместе с Родиком провести в Турции, но, когда муж наконец соизволит явиться домой, ни в какую Турцию они не поедут. Нет, ничего такого про возвращение Родиона Юля никому не говорила. Она была полностью в своем уме и не хотела, чтобы о ней составилось неправильное впечатление. Пусть все думают, что ей в кайф рыдать дома в одиночестве. Она рыдать не станет. Она будет ждать Родика и во время ожидания обдумывать, что же все-таки произошло. Юле виделась во всем случившемся какая-то чудовищная ошибка, это был специально срежиссированный кем-то спектакль. Главный герой был действительно мертв, от этого никуда не деться. Но что-то во всем было неправильно, начиная с того же оранжевого шнура...

* * *

Прошли положенные девять поминальных дней, потом сорок. Юля уже вышла на работу, с ней носились как с восставшей со смертного одра, но ничего существенного, что могло бы пролить свет на смерть Родиона, в голову так и не пришло. Согласившись наконец, со всеми, Юля начала называть мужа умершим, а себя вдовой. Она даже стала ездить на кладбище, где на свежем холмике пока стоял стандартный тяжелый крест с обсыпкой из каменного боя и фотографией Родиона на круглой керамической пластинке. Юля вглядывалась в лицо на керамике, но временная фотография была сделана некачественно, оказалась какой-то размытой, и молодой женщине каждый раз приходилось заново убеждать себя в том, что она сидит именно у могилы безвременно ушедшего мужа. Однажды ей даже удалось заплакать. Она посчитала это хорошим знаком. Может быть, вместе со слезами выльются из души физически ощущаемая изматывающая неопределенность, недоверие к окружающей жизни вообще. Она решила, что в следующий приход уберет все эти венки из искусственной хвои и целлулоидных роз, а вместе с ними траурные ленты и принесет живые цветы.

По пути с кладбища к дому Юля купила бутылку какого-то китайского сливового вина интенсивного фиолетового цвета. Девчонки из винного отдела посоветовали. Вино оказалось сладким и тягучим, как ликер. Родику понравилось бы. Он любил экзотические напитки. Любил... да, пора признаться себе, что Родик не вернется. Он умер. Умер.

Фиолетовое сливовое вино совершило в Юлином организме определенное действо, и она наконец заплакала. Сначала чуть всхлипнула, потом охнула, как бабы в кино над пришедшей с фронта похоронкой, а потом зарыдала так, что, наверное, слышно было соседям сверху, снизу и со всех сторон. Потом она оторвалась от стола, кое-как поднялась с кухонной табуретки и побрела в спальню. Там Юля рухнула на неуместно широкую супружескую кровать. Плакать в подушку было сподручнее. Она не заметила, как уснула.

Очнулась Юля от того, что почувствовала чье-то прикосновение. Открывать глаза не хотелось. Мало ли что приснится. Лучше подумать о чем-нибудь не таком смущающем. Например, о том, как ей придется завтра подписывать у начальства акты об окончании работ. Наверняка этот зануда, Николай Ильич, будет придираться к каждой букве. Впрочем, действие китайского сливового вина продолжалось. Юля удивилась, но ее все еще покачивало, будто на легких волнах. А уж если покачиваться – никак не с Николаем Ильичом...

– Юлюшка... – легким дыханием пронеслось рядом с ней.

Тело женщины напряглось. Именно с такой интонацией произносил ее имя Родик. Но его нет... Нет! Юля несколько дней назад твердо решила, что он умер.

– Я люблю тебя, Юлюшка! – услышала еще более отчетливо и в ужасе распахнула глаза. Над ней нависло лицо Родиона.

– Я, наверное, выпила целую бутылку... – вслух сказала Юля, глядя прямо в глаза того, кто представлялся Родионом.

– Да, и это хорошо, – прошептали знакомые губы. – Я всегда буду приходить к тебе, когда ты выпьешь немного вина.

Эти знакомые губы принялись ее целовать, нежно и невесомо, как бывает во сне. Юля не могла понять, страшно ей или хорошо, да и что там разберешь – в этом сне. Потом поцелуи ночного пришельца стали делаться все осязаемей и горячей.

– Родик, – охнула Юля и обняла склонившегося над ней мужчину за шею. – Я знала, что ты...

Он не дал ей договорить, потому что поцеловал в губы. А дальше уже вообще ничего не надо было говорить, поскольку гораздо лучше неистово прижиматься к любимому телу, отдаваться ласкам и поцелуям обожаемого мужа, ласкать его самой.

– Я не сомневалась, я всегда знала... – несколько раз начинала Юля, но Родион ни разу не дал ей договорить. И она наконец поняла, что ему все ясно без ее дурацких слов, а потому не надо тратить время на разговоры, надо целовать каждую клеточку любимого тела, надо распахнуть ему навстречу все свое естество и не думать ни о чем, кроме счастья их любви.

* * *

Утром Юля проснулась от звонка будильника и с трудом раскрыла глаза. Веки были тяжелыми и сильно припухли. Тут же вспомнилось китайское фиолетовое вино, молодая женщина сказала вслух:

– А не надо было так надираться! – Она тут же прихлопнула рот рукой. Родик же, наверное, еще спит. Как хорошо, что он опять с ней! Всем врагам назло!

Юля потянулась к подушке мужа и испуганно замерла, опершись на неудобно вывернутую руку. Рядом с ней никого не было. Подушка Родиона лежала ровным, пухлым, ничуть не примятым прямоугольником. Рука все же не выдержала, дрогнула, Юля упала носом прямо в центр подушки мужа. Она пахла чистым бельем. Тем самым новым порошком, который она купила совсем недавно, с белыми бабочками на желтой пачке... Но она должна была пахнуть Родиком! Он же был с нею этой ночью. Да что там подушка! И на простыне должны остаться следы, потому что они оба даже не ходили в ванную, чтобы не размыкать объятий, хотя раньше после любви всегда принимали вместе душ.

Юля откинула одеяло. Простыня была девственно чиста, даже почти не смята. Женщина осмотрела двуспальное одеяло. Пододеяльник тоже был чист, его перечеркивали хорошо заутюженные складки. Постельное белье почему-то не сохранило и следа ночного интима. Это было жестоко. Слишком жестоко! Юля готова была поклясться, что провела ночь с мужчиной! И не просто с мужчиной, с собственным мужем! Да, но кому нужны ее клятвы? Все считают ее мужа умершим. Умершим... Да она и сама уже как-то с этим смирилась... Неужели Родик ей приснился? Видимо, так... Она вчера выпила слишком много кошмарного вина... Китайского... А кто знает, что эти китайцы туда подмешивают? Может, оно вовсе и не сливовое, а с какой-то дурманной отравой...

Юля выбралась из постели и прошлепала босыми ногами на кухню. Бутылка так и стояла на столе, а рядом с ней – чайная чашка с отколовшейся ручкой, из которой она пила. Да, она вчера поленилась доставать фужер, пила из битой чашки, как какая-нибудь алкашка. Считается, что женщины спиваются быстрей мужчин. Юле теперь стало понятно почему. Если после возлияний к одиноким женщинам в постели приходят почти настоящие любимые мужчины, не грех и выпить... Она повертела в руках красивую темно-бордовую бутылку с нарисованными на этикетке смазливыми китаянками, держащими в руках ветки цветущей сливы. Якобы сливы... Потрясла бутылку над чашкой. Вытрясла пару капель. Неужели она выпила целую бутылку, ничем не закусывая? Похоже что так...

Юля покатала на дне чашки яркие фиолетовые капли и вдруг резким движением опрокинула ее надо ртом, выпятив вульгарным ковшиком нижнюю губу, чтобы ничего не упало мимо. Пряная капля обожгла рот и растаяла на языке. Теперь этот вкус всегда будет ассоциироваться с фантастически прекрасным сном, с любовью Родика...

Молодая женщина испугалась, что сейчас опять расплачется, веки и без того были будто ватные. Надо же идти на работу... Конечно, сослуживцы ее поймут – не так давно похоронила мужа и наконец прочувствовала всю горечь одиночества... Но горечи почему-то не было. И чувства одиночества тоже. Не было и слез. Лишь слегка пощипывало язык.

Делая чайные примочки на опухшие веки, Юля уже знала, что после работы пойдет в тот же самый магазин, купит точно такого же китайского вина и выпьет сразу целую бутылку без всякой закуски. Возможно, она сходит с ума, но все же хочет, чтобы этой ночью к ней снова пришел Родион.

Вино лезло в Юлю с трудом. Оно уже не казалось вкусным и пряным, как вчера, и слишком явно отдавало синтетическими отдушками. Но Юля героически выпила бутылку. Как лекарство. От одиночества. Как средство, приманивающее фантом любимого мужчины. Всплакнуть, как вчерашним вечером, не удалось. Да и до настоящего вечера было далеко. Всего семь часов. Спать не хотелось. Чувство опьянения почему-то задерживалось. Наверняка вино оказалось паленым. То, вчерашнее, было настоящим, а это... Бездарная подделка. Размешали в воде российское сливовое варенье и добавили немного спирта. С такой бурды любимый мужчина не приснится.

Юля хотела включить телевизор, чтобы как-то развеяться, но пропиликал звонок входной двери. Молодая женщина усмехнулась. Неужели после паленого пойла фантомы любимых приходят, как обычные люди, через дверь, предварительно деликатно позвонив?

Она поднялась с табуретки, ее повело в сторону. Вот, значит, на что подействовало вино: на координацию движений. С трудом перебирая ногами и держась за стенки, Юля доползла до двери. Она долго возилась с замком, но когда все-таки его открыла, вздрогнула так, что ударилась головой о косяк. Ее подхватили руки Родиона. Впрочем, нет. Сознание оставалось совершенно ясным. К ней пришел вовсе не обожаемый муж. Зачем-то явился его брат – Эдик.

– Ну, мать, ты и нарезалась. – Эдик осторожно повел Юлю в глубь квартиры. Поскольку первой на пути была кухня, он туда и свернул. Усадив вдову брата на мягкий кухонный диванчик, он взял в руки пустую бутылку сливового вина, повертел в руках и сказал:

– Зачем пьешь такую дрянь?

– Не твое дело, – огрызнулась Юля.

– Мое! Ты мне не чужая!

– Да пошел ты...

– Отчего так грубо? – Эдик присел перед Юлей на корточки.

Она ничего не ответила. Просто отвела глаза. Братья были очень похожи. Очень. Если бы они сами не стремились к тому, чтобы отличаться друг от друга, наверное, различить их не было бы вообще никакой возможности. У них все было одинаковым: жесты, походка, голоса, интонации.

– Лучше расскажи, как живешь, Юль? – спросил тот, кто был невыносимо похож на Родиона.

– Как видишь...

– Вижу, что сходишь с ума. Так ведь и спиться недолго. И часто ты прикладываешься? – Он обвел глазами кухню, выудил из-под стола другую пустую бутылку из-под сливового вина, сказал: – Это ж паленая бормотуха! Так и отравиться недолго!

– Плевать, – отозвалась она и наконец почувствовала, что глаза начала заволакивать мутная пелена. Она то, истончившись, прорывалась, и в это окошко был четко виден Эдик в ярко-красном джемпере, то делалась плотной и грязно-серой, глушила яркость его одежды, тогда Эдика вполне можно было принять за Родиона.

– Дурочка, – услышала она родной голос, но будто сквозь воду. А может, она и находилась в воде. Кто взялся бы точно сказать об этом? К ней подплыл кто-то очень нежный и ласковый и начал гладить ее по волосам, потом по плечам, потом расстегнул на ней блузку. Она не сопротивлялась. Китайское сливовое вино знало свое дело: оно опять привело к ней мужа. Да, это был никакой не Эдик. Уж она-то не могла ошибиться. Она помнила тело своего мужа наизусть. Да и откуда Эдику знать, что именно нужно Юле в момент интимной близости. Об этом знал только Родик, а значит, именно он опять пришел к ней во сне. Или это не сон? Собственно, какая разница? Ей хорошо. Она любима. Она сама любит этого мужчину так, что готова никогда не просыпаться. Она готова оказаться там, где он сейчас находится: в раю, в аду, в могиле, изъеденный червями. Ей все равно. И пока он здесь, с ней, надо пользоваться его близостью. Надо сделать так, чтобы он приходил к ней каждую ночь, чтобы был в каждом ее сне, тогда только можно будет примириться с нудными длинными днями, в которых его нет рядом.

И Юля шептала в ухо мужчине самые страстные слова из тех, которые знала, изобретала новые, которые вдруг приходили на ум. Она сплеталась с ним в немыслимые петли и узлы, позволяла делать с собой все, что хотелось ее гостю, и сама не чувствовала никакой неловкости от тех ласк, которые придумывала и дарила обнимавшему ее мужчине. Во сне можно все. Ей, у которой отняли мужа, только так и можно выжить.

Звонок будильника опять поднял Юлю с постели с тяжелой головой и заплывшими глазами. Она вспомнила свой сон и посмотрела на подушку Родика – просто так, чтобы убедиться, что ей снятся хорошие сны. Подушка была неприлично смята. Юля с ужасом откинула одеяло. Простыня была скручена чуть ли не винтом. На стуле, который стоял рядом с кроватью, белела записка, придавленная дешевой разовой зажигалкой. Юля взяла ее в руки. На ней было написано: «Ты была великолепна, Юлька! Я всегда знал, что Родьке повезло больше, чем мне. Надеюсь, мы еще встретимся. Только не пей больше эту бормотуху. Целую. Эдик».

Юля взвыла раненым зверем и рухнула обратно в постель. Ну конечно! Она вспомнила, как вчера пришел Эдик в ярко-красном джемпере. А дальше все исчезало в горячечном тумане... Она занималась с ним любовью. Какой ужас! Но зачем он приходил? Не за этим же! Да если бы она не напилась, он ничего от нее не получил бы!

* * *

...Юля познакомилась с братьями Кривицкими на банальной дискотеке в одном из молодежных клубов. Они подошли вдвоем, совершенно одинаковые лица, но очень по-разному одетые.

– Мы приглашаем вас на танец, – сказал тот, на котором была яркая пляжная рубаха с попугаями, зонтиками и девушками в бикини.

– Что, сразу оба? – спросила Юля и расхохоталась.

– Не-е-е... – очень серьезно ответил все тот же, «в попугаях и девушках». – Придется выбирать.

И Юля выбрала другого, того, на котором была обычная черная футболка без всяких прибамбасов. Не назло тому, в пляжной рубашке, а потому, что не любила ничего вычурного и нарочитого. Она сама была одета очень скромно: в обыкновенные синие джинсы и серо-голубую блузку.

– Вы специально так одеваетесь, чтобы вас с братом не путали? – спросила молодого человека.

– Честно говоря, мне все равно как одеваться, – ответил он. – Это Эдику хочется выделиться. Его злит, когда нас путают. А мне все равно.

– Странные вы с Эдиком. Чаще всего близнецам нравится, что их путают. Они даже стремятся к этому, чтобы можно было людей дурить: учителей, например, преподавателей... и... девушек тоже!

– Бывало, что и дурили, конечно, но нечасто. Действительно, я пару раз сдавал за Эдьку экзамены, а он за меня ходил к врачу, чтобы справку получить, но это так... ерунда. Мелочи. Эдик вообще недоволен тем, что мы родились близнецами. Ему хотелось бы являться яркой индивидуальностью, а тут я все время под ногами путаюсь.

– То есть вы не дружите?

– Нет, почему... Дружим. У нас и друзей-то мало, потому что... друг друга хватает... Но Эдик все время старается выделиться. Ну и что? Пусть! Меня это не смущает и не обижает. Кстати, меня Родионом зовут. А вас?

– Какое редкое имя! – удивилась Юля, так и забыв назвать себя.

– Это родители придумали... чтобы удобней к себе подзывать было: Эдик, Родик, идите сюда! Да и приятелям сподручней: Эдька да Родька...

– Тогда родители должны были бы назвать вас Сашкой да Пашкой или Мишкой и Гришкой. Чего-то вы недоговариваете!

Молодой человек рассмеялся:

– Вас не проведешь! В нашем роду мы, близнецы, не первые. Жили в свое время некие Эдуард и Родислав.

– То есть вы на самом деле Родислав?

– Нет, бабушка почему-то очень воспротивилась Родиславу, и вышел Родион, то есть я!

– А в просторечье вы, значит, Родик?

– Ну да! А вас-то как зовут?

– А меня простенько – Юля! – наконец назвала она себя.

– Ну... не так уж и простенько... Юлия! Юлия – это красиво!

Возможно, они еще долго говорили бы об именах, но музыка закончилась, и Родиону пришлось вывести девушку из круга танцующих. Следующий танец Юля была вынуждена пообещать его брату.

Эдик сразу взял быка за рога, то есть предложил встречаться.

– Вы мне очень понравились, – проникновенно закончил он, но Юля, сама не отдавая себе отчет, вдруг сказала:

– Представляете, я именно это уже пообещала Родику!

– Ого! Он для вас уже Родик! Наш пострел везде поспел!

Эдик старался говорить весело и непринужденно, но Юля чувствовала, как сильно он уязвлен.

Потом они долго встречались втроем. Юле казалось, что Эдик надеется на то, что она в конце концов увидит, как он выгодно отличается от брата, и все же выберет его. На самом деле они почти ничем не отличались, если не считать все той же одежды. Эдик носил рубашки, футболки, джемпера и куртки ярких, сочных расцветок, а Родик, как и большинство парней, предпочитал темные тона, лишь иногда позволял себе однотонные светлые рубашки. Братья даже постричься по-разному не могли. Оба были густоволосы и кудрявы. Длинные волосы Эдику не нравились, потому что вились бы девичьими кольцами, а короткие у обоих братьев стояли совершенно одинаковыми темными ежиками.

Братья Кривицкие и характерами были похожи: оба спокойные, уравновешенные, веселые и легкие в общении. Юля, наверное, замучилась бы с выбором, если бы не попугайские рубашки Эдика. Традиционные мужские цвета, которые предпочитал Родик, были ей как-то ближе, и только поэтому она осталась с ним. Сделать окончательный выбор ее все-таки заставили сами братья. Однажды после концерта популярной рок-группы, на который они ходили втроем, Кривицкие довели Юлю до ее подъезда, Эдик сказал:

– Ну все, Юлька, хорош! Дальше так продолжаться не может! Хоть ты мне в первый же день нашего знакомства сказала, что выбрала Родьку, я все же на что-то надеялся... В общем, если ты сейчас опять выберешь его, я уйду, а он останется. Ну... или наоборот... Говори свое последнее слово!

Юля растерялась. Они нравились ей оба. Братья являли собой одного человека, будто выпущенного в двух экземплярах.

– Ну не молчи же, – попросил девушку Эдик. – Ты давно уже должна была решить. Ну!

И Юля подала руку Родику. Тот тут же с силой сжал ее пальцы. Эдик кивнул, будто именно к этому и был готов, резко развернулся и неторопливо пошел к остановке маршруток.

– Он очень огорчился... – убитым голосом проговорила Юля.

– Да, – согласился Родик, – но не могли же мы все время быть втроем...

Он за руку притянул к себе девушку, заглянул в глаза, сказал:

– Выходи за меня замуж.

– Вот так... сразу? – поразилась Юля.

Ей казалось, что она еще не успела как следует влюбиться. Они прекраснейшим образом проводили время втроем, как хорошие друзья, и она почему-то забыла о том, что на самой первой дискотеке говорил ей Эдик. Юле хорошо было с ними обоими, и она ничего другого не желала. А тут вдруг перед ней остался один из братьев, с которым надо было обниматься, целоваться, выходить замуж...

– А чего тянуть? – задал справедливый вопрос Родик. – Мы знакомы уже полгода.

– Да... но надо бы закончить с учебой... Надо на что-то жить... Да и где? – Юля пыталась дать понять молодому человеку, что она не собирается выходить замуж вот так, с бухты-барахты.

– Это все ерунда! Я на последнем курсе. В армию нас с Эдькой не возьмут, ну... разве что на какие-нибудь сборы. У нас в институте военная кафедра, будем лейтенантами запаса.

– Но жить-то где? Не с Эдиком же под одной крышей? У нас дома вообще негде: друг у друга на головах сидим!

– Жилье – тоже не проблема, – весело отозвался Родик. – Наша бабуля имеет шикарную однокомнатную квартиру в центре. Она сказала, что отдаст ее тому, кто первым женится.

– А сама?

– А сама она живет у одного мужичка за городом. Давно. У них хозяйство: картошка-морковка... и даже кролики! Такие уморительные! Да и бабуля у нас... В общем, я тебя как-нибудь к ним свожу, сама все увидишь...

Юля поняла, что все ее доводы против скороспелой женитьбы разбиты вдребезги, и потому решилась спросить о самом, на ее взгляд, главном:

– А ты... любишь меня, Родик?

Родион вытащил из кармана связку ключей, покачал ее перед носом Юли и ответил:

– Поехали, ты все поймешь сама.

– Куда? – почему-то испугалась Юля.

– Это ключи от бабулиной квартиры.

– То есть ты был уверен, что они понадобятся именно тебе? – неприязненно спросила девушка.

– Да! Я был уверен! – ответил Родион, с силой обнял Юлию и прижался к ее губам.

Сначала Юля усиленно сопротивлялась, а потом как-то вдруг вся обмякла, обняла молодого человека за шею, и они целовались до вспухших губ и ломоты в затылках.

– Поедем... – еще раз шепнул Родион.

И они поехали.

Квартира в сталинском доме с колоннами и лепниной на фронтоне оказалась действительно шикарной. Комната была метров под тридцать, странная, абсолютно круглой формы кухня и такой большой коридор, что в нем, как показалось Юле, можно было выгородить еще одну комнату.

– И не жалко вашей бабушке отдавать такую квартирищу? – поинтересовалась Юля.

– С собой в могилу все равно не унесешь. – Родик потянул ее в комнату. Главным предметом мебели здесь была кровать, такая же крупная, широкая и основательная, как и все в квартире.

– Что, она так плоха?

– Нет-нет! Бабуля в полном уме и здравии, и пусть живет как можно дольше. Это я вообще... Ей не нужна квартира, ей за городом хорошо. По-моему, она счастлива среди кроликов, хотя, зная ее, трудно было такое предположить раньше... Но мы не о том...

Она со страхом посмотрела в глаза молодого человека. Он явно планировал задействовать эту кровать. От того, каким образом сейчас поведет себя Родион, зависит... А что же зависит? Да все! Если он бесцеремонно повалит ее на бледно-зеленое покрывало, она смело даст ему по физиономии, и они расстанутся навсегда.

Возможно, Родион хотел, чтобы она подбодрила его словом или каким-то особенным взглядом, но Юля смотрела в сторону и молчала. Пусть-ка себя проявит, а она еще подумает, не сменить ли его на Эдика. В конце концов, дурацкие рубашки с пальмами можно с парня снять.

– Юль... – позвал Родик, и она вынуждена была поднять на него глаза. Он как-то сразу смутился, отвел в сторону взгляд и сказал: – Ничего не будет против твоего желания... Я и правда влюбился в тебя, как только увидел. И заметь, я сначала предложил тебе выходить замуж и только потом привел сюда... Не бойся, тут все чистое. Бабуля каждую неделю приезжает убираться. Как она говорит, освежить дом. Она считает, что жилища ветшают и разрушаются, когда в них никто не живет, а потому надо поддерживать видимость присутствия...

Родион сказал именно то, что Юле хотелось бы услышать, а потому она прижалась к нему, спрятала лицо на груди молодого человека. Он поцеловал ее в самую макушку, потом легко поднял на руки и аккуратно положил сверху чистого бабулиного покрывала. Все, происшедшее после, было так нежно, трепетно и красиво, что Юля в перерывах между поцелуями шептала: «Да... да... я выйду за тебя замуж... я тоже люблю тебя, Родик...»

* * *

С той ночи, проведенной в сталинском доме, Юля с Родионом практически не расставались. Они как-то сразу переехали в бабулину квартиру, постепенно перевезли в нее вещи, обжились, и свадьба оказалась для них уже не таким важным делом. Они обошлись самой обычной регистрацией в местном ЗАГСе с минимальным количеством гостей и тихими посиделками с родственниками в круглой кухне.

Эдик старался не выказывать особой печали, несколько театрально радовался счастью брата и, чтобы никто ни в чем не сомневался, привел с собой девушку, с которой весь вечер просидел в обнимку.

Именно на свадьбе Юля впервые познакомилась с бабушкой братьев Кривицких, Екатериной Георгиевной. Глядя на нее, действительно трудно было предположить, что эта величественная особа заперла себя в деревне среди грядок морковки и клеток с кроликами. Екатерина Георгиевна была высокого роста, с царственной осанкой, изящными руками, чуть ли не каждый палец украшали перстни. Абсолютно седые, но не утратившие своей густоты и природной волнистости волосы она завернула в красивую раковину, заколола старинными костяными шпильками, которые, чуть выползая из прически, придавали ей некоторый небрежный шарм. Одета она была в элегантный костюм из некрашеного льна с кружевными прошивками.

Близнецы оказались гораздо более похожи лицом и статью на бабушку, чем на родителей. Братья серьезно возвышались над собственным отцом, волосы у них были кудрявыми в бабулю, носы – такими же прямыми и породистыми. Отец Родиона и Эдика, Григорий Сергеевич Кривицкий, очень мало походил на мать. Он был невысоким кругленьким мужичком с живыми карими глазами, короткопалыми руками и быстрой речью-скороговоркой. Маргарита Васильевна, его жена, тоже оказалась невысокой, но, в отличие от мужа, очень худенькой, с большими серыми глазами, которые сыновья унаследовали.

Гости – исключительно родственники, не считая свидетелей, посидели за свадебным столом недолго, потому что были решительно уведены из квартиры Екатериной Георгиевной. Казалось, она одна понимала, насколько молодоженам хочется остаться наедине.

После окончания института женился и Эдик. На той самой девушке, с которой обнимался на свадьбе у брата. Ее звали Татьяной, она родила Эдику двух девочек-погодок: Лерочку и Ладочку...

* * *

И вот теперь счастливый отец Лерочки и Ладочки наконец-то дорвался до постели вдовы собственного брата. Юля схватила записку, которая была уликой, разорвала ее в мелкие клочья и сожгла в чайном блюдце на кухне. Голова болела нестерпимо. Пожалуй, стоит попросить день за свой счет. Все равно работать в таком состоянии невозможно.

Юля достала таблетку анальгина, с трудом проглотила ее, выпила целый бокал воды и набрала номер начальника. Он, к счастью, в дне отдыха не отказал, и Юля в изнеможении рухнула на кухонный диванчик. Со сливовым вином надо завязывать. Мало того что здоровье ни к черту, тут еще и Эдик подвалил. А она прикинется, что ничего не помнит, что никакого секса не было и в помине. А что? Пусть докажет, что был!.. А записка?.. А где та записка?

Юля, морщась от головной боли, опять поднялась на ноги, смыла с блюдца пепел и поставила его в сушилку. Все! Главная улика уничтожена! Можно заодно и постельное белье сменить, чтобы даже запаха Эдика не осталось! В общем, она будет косить под дурочку: ничего не помню; ничего не было; да ты что – с ума сошел: чтобы мы с тобой... да никогда!

После того как вдобавок к анальгину Юля выпила две чашки горячего кофе, голова как-то враз прошла. И что теперь делать? Сидеть и размышлять, зачем она напилась до такого состояния, что улеглась в постель с Эдиком? Да разве кто-нибудь, кто не имел дела с близнецами, сможет ее понять? Для нее вчера Эдик был никаким не Эдиком, он был Родионом, которого она любила. Если честно, она готова напиться еще раз двести, только чтобы каждый раз после этого к ней ночью являлся муж. Ей, как выяснилось, для этого и тело Эдика не нужно. Она прекрасным образом обходилась без него. Тот сон был очень ярким и выпуклым. Все происходило, будто на самом деле... Стоп! Стоп! Стоп!

Юля напряженно выпрямилась на диванчике. Может быть, все и происходило на самом деле? Может быть, Эдик каким-то образом... А что? У них с Татьяной всегда были запасные ключи от этой квартиры... на всякий случай. Мало ли, вдруг ключи потеряют одновременно и Юля, и Родик... Нет... не может быть... Вот ведь вчера Эдик пришел, нормальным образом позвонив в дверь. Не прятался, не набрасывался на нее во сне. Да и как он мог объяснить своей Татьяне две ночные отлучки? А с чего она, Юля, взяла, что Эдик вообще ночевал в ее квартире? Он мог дождаться, пока она заснет, и свалить к Таньке, тем более что и ждать-то наверняка долго не пришлось, так сильно она была пьяна и измучена.

С другой стороны, настоящий Эдик оставил ей записку, а тот... виртуальный Родик... ей ничего не оставлял, даже смятой подушки... В общем, незачем себя терзать, надо просто больше не пить. Если сегодня опять заявится Эдик, она, Юля, уйдет в полную «несознанку»: ничего не было, и попробуй докажи обратное. А если что, может его и... сковородкой... У нее хорошая есть, старинная, чугунная... Она не посмотрит на то, что он до боли... до слез... похож на ее Родиона...

Размазывая самые настоящие слезы, Юля подошла к окну. Невдалеке высился красно-кирпичной громадой недостроенный торговый центр. Тот самый... где Родик... Теперь перед глазами будет вечное напоминание...

Этот магазин почему-то перестали строить десять лет назад. Здание перекупала то одна, то другая фирма. Каждый новый владелец с энтузиазмом начинал достраивать и перестраивать магазин, а потом почему-то продавал недострой следующему бизнесмену. В конце концов центр оказался брошенным на произвол судьбы. Фасад был готов. Во всяком случае, Юля не видела каких-то внешних недоделок. Не хватало только стекол в окнах. Многочисленные окна были необычными: небольшими и круглыми, как иллюминаторы. Видимо, именно они считались находкой архитектора. Юля не могла представить, как эти окна смотрелись бы изнутри здания. Снаружи, без стекол, они живо напоминали бы черные пятна на красной спине божьей коровки, если бы не выглядели так зловеще. Божья коровка – насекомое веселое, а густо чернеющие дыры окон пугали. Краснокирпичные стены покрывали белесые разводы. Мертвое здание мокло под дождями весной и осенью, а зимой промерзало насквозь. Сейчас, в конце августа, торговый центр казался просто грязным.

Юля выбрала одно из круглых окон и вгляделась в его черноту. Где-то там, в черном засасывающем мраке, ее муж расстался с жизнью... Нет... Она никак не может этого представить... Родик, веселый, жизнерадостный, абсолютно здоровый человек, мог умереть только от старости, что случилось бы очень нескоро. Или, например, в результате несчастного случая. Но чтобы так, по собственной воле... Нет!

Юля поежилась, кутаясь в халат, и вдруг поняла, что должна наконец посмотреть на то место, где ее любимый муж зачем-то свел счеты с жизнью. Она должна удостовериться... Или не удостовериться... Юля никак не могла определить, почему ее с такой силой потянуло в то страшное место. Может быть, хотелось увидеть то, что перед смертью видел Родион, и понять, почему он это сделал... Один раз в милиции ей пытались намекнуть: она была такой стервозной женой, что ее муж посчитал смерть лучшим выходом из создавшегося в семье положения.

– То есть вы полагаете, что я довела его до самоубийства? – прямо спросила она у милиционера.

– Мы можем только предполагать, – отозвался тот, пристально вглядываясь в Юлино лицо.

Она, подрагивая губами, еле смогла тогда выговорить:

– Как вы смеете... Я любила его...

Видимо, все, кого милиция опрашивала по делу о смерти Родиона Григорьевича Кривицкого, в один голос заявляли, что супруги любили друг друга и даже самая крупная ссора с Юлей не могла привести к таким трагическим последствиям. Во всяком случае, больше никаких вопросов, касающихся семейных неурядиц, Юле не задавали.

Она еще раз вгляделась в провалы окон брошенного здания – теперь вдруг они напомнили ей бойницы крепости – и окончательно поняла, что не успокоится, пока не осмотрит его изнутри. Может статься, она там ничего особенного не увидит, даже, скорее всего, именно так и будет, но она считала своим долгом побывать на том месте, где погиб ее муж.

Юля содрала с себя халат, натянула джинсы и футболку. Когда она шнуровала кроссовки, руки ее дрожали, никак не получалось с ходу попадать острыми носиками шнурков в дырочки. Руки дрожали вовсе не от страха. После смерти Родика ей бояться было вообще нечего, поскольку все остальное потеряло свой смысл. Руки тряслись от нетерпения. Юля не могла понять, почему она до сих пор не догадалась сходить в этот брошенный торговый центр и убедиться...

Молодая женщина замерла над зашнурованной кроссовкой. В чем же все-таки она хочет убедиться? Юля медленно распрямила спину, посмотрела на свое покрасневшее от прилива крови лицо в зеркало.

– Я обязательно что-нибудь там узнаю! – сказала она своему отражению. Слова прозвучали почти заклинанием.

Выйдя из подъезда, Юля с трудом сдерживала себя, чтобы не побежать. Понятно, не стоит привлекать к себе излишнее внимание. Она просто вышла прогуляться. Сейчас зайдет за дом и неторопливым шагом побредет по пустырю перед зловещим долгостроем. Так и не дождавшись конца стройки, городское садовое хозяйство решило устроить газоны на месте пустыря. С него уже вывезли строительный хлам, обрезки труб, битую плитку, кирпичи. Ближе к тротуару возле Юлиного дома бечевкой, привязанной к колышкам, успели разметить будущие пешеходные дорожки. Сняли слой земли, присыпали мелким гравием. Сегодня работы не велись, и Юля смело шагнула на одну из дорожек. Идти по шуршащим, разъезжающимся под ногами камешкам было неудобно. Она вспомнила, что в Японии дорожки перед синтоистскими храмами специально усыпают гравием. Юля читала, что при этом человеческий мозг сосредоточивается только на ходьбе, посторонние мысли исчезают, и хозяин мозга таким образом подготавливает душу к общению с божеством. Если с кем ей и придется общаться, так только с бомжами, населяющими заброшенный недострой. Это Юлю совершенно не пугало. Она подумала, что, если ее убьют, это будет даже хорошо. Жизнь потеряла всякий смысл, а потому она согласна ее закончить. Можно даже так, как Родик... Пусть... Она готова пойти его путем...

Когда размеченные дорожки закончились, идти стало легче, но ненамного. Передвижение по кочкам и рытвинам, поросшим пучками увядающей травы, тоже очень способствовало освобождению головы от посторонних мыслей. Если бы не собаки, которых местные жители выгуливали на пустыре, Юля подошла бы к недостроенному зданию с совершенно пустой головой. Собаки бежали за ней и жадно лаяли, не рискуя наброситься и вцепиться в лодыжку в присутствии хозяев. Юле не нравилось, что ее видят собачники. С другой стороны, если она сгинет в этом чертовом универсаме, найдутся свидетели, которые подскажут ментам, где ее искать. Что про нее подумают хозяева собак, Юлю совершенно не волновало.

Крыльцо универсама и широкий пандус уже начали разрушаться и осыпались целыми кусками и мелкой крошкой. Сквозь щели, образовавшиеся между ступенями, проросли трава, вездесущий репейник и какие-то мелкие синие цветочки. Вход был хорошо освещен солнцем, а потому не смог бы испугать никого. Она смело шагнула в проем. Двери навешены не были, а может, когда и были, но их давно унесли хозяйственные жители микрорайона для своих собственных, вероятнее всего дачных, нужд. В нос резко ударил густой запах мочи и фекалий. Молодая женщина сморщилась, постояла немного на пороге и пошла вперед. Она примерно представляла, куда направлялась, потому ничего неожиданного в миазмах для нее не было. Удивительным по-прежнему оставалось то, зачем сюда пошел Родион, всеми фибрами души ненавидевший гнусное здание. Если бы ему и впрямь захотелось повеситься, а в такое желание Юля продолжала не верить, он мог бы выбрать для этих целей место поприятнее, например чердак или подвал их собственного дома.

Глазам открылся большой высокий зал с толстыми квадратными колоннами, он, разумеется, должен был стать торговым. Несмотря на то что думать надо было о другом, Юля оценила ту самую находку архитектора, касающуюся множественных круглых окон, сквозь которые в здание столбами лился свет. Хотя... для чего эти световые столбы в магазине?

На полу зала были навалены горы мусора, гнутая ржавая арматура, битые кирпичи и стекло, мятые пивные жестянки, бутылки, рваные полиэтиленовые пакеты, контейнеры из-под продуктов, обрывки газет и прочая дрянь, которую приносят с собой люди.

Юля понимала, что идти ей надо куда-то на верхние этажи, а потому стоит поискать лестницу. Повертев головой, сразу увидела в нишах слева и справа начальные ступени лестниц и решительно повернула вправо.

Ступени тоже были страшно захламлены и загажены. Юля с трудом выбирала места, куда можно было поставить ногу в новой кроссовке. Зачем она их надела? Надо было надеть старые спортивные тапки.

Перед выходом на площадку второго этажа в лестничном пролете не хватало трех ступенек. Было совершенно непонятно, как конструкция держалась. Юля глянула сквозь образовавшийся пролом вниз и поняла, что, если вдруг сорвется, скорее всего, разобьется насмерть, рухнет прямо на груду битых кирпичей. Впрочем, можно было погибнуть еще эффектнее: пролететь мимо кирпичей и оказаться нанизанной на ржавый ребристый штырь, как кусок баранины на шампур. Штырь почти перпендикулярно торчал из бетонной глыбы непонятного назначения. Юля поежилась, представив последний полет вниз, и тут же начала соображать, как бы половчей перебраться через эту дырень на площадку второго этажа. Если уж она сюда пришла, не сдаваться же при первой трудности! Ясно, что никто не преподнесет ей на блюдечке правду о гибели мужа. За нее, эту правду, придется побороться и пострадать.

Молодая женщина обеими руками изо всех сил потрясла перила, чтобы проверить их на прочность. Перила стояли неколебимо, что Юле понравилось. Она поставила ногу в проем решетки и еще раз попыталась раскачать их ногой. Ничего не вышло, тогда она, не раздумывая, оттолкнулась от ступеньки, вставила в соседний проем вторую ногу и повисла над бездной. Теперь надо было начать передвигаться, осторожно переставляя ноги и перебирая руками верхнюю часть перил, которую совершенно напрасно покрыли пластиком. Хорошо, что на него осело приличное количество пыли и грязи, а потому он не слишком скользил под мгновенно вспотевшими от страха руками.

Когда Юля наконец выбралась на площадку второго этажа, у нее до такой степени дрожали руки и ноги, что она вынуждена была прислониться к пыльной стене. Она села бы прямо на пол, если бы он не был таким грязным. В висках стучало, губы пересохли. Юля облизнула их шершавым языком и поняла, что элементарно боится. Да, хорошо было храбриться дома в кухне. А здесь она чувствует себя совсем по-другому...

Юля огляделась. Через широкий дверной проем виден был такой же огромный, как на первом этаже, торговый зал. Ей явно надо было не туда. Она повернула голову, увидела проход в коридор, там, возможно, планировалось разместить кабинеты руководства или складские помещения. Туда пройти стоило.

Молодая женщина постояла еще немного у стены, собираясь с силами, но страх почему-то не отпускал ее. Коридор был довольно темен, но смрадом из него не тянуло. Или она, Юля, принюхалась и перестала замечать?

Все знали: недострой обитаем. Конечно же бомжи живут не в торговых залах. Наверняка они заняли отдельные апартаменты, которые здесь, безусловно, имеются. Юле показалось, что она слышит доносящиеся как раз из коридора шелестящие звуки. Страх накатил новой волной. И зачем она сюда пришла? Разве что-то можно узнать? Да кто ей скажет-то? Пока с ней не случилось ничего ужасного, побыстрей свалить отсюда подобру-поздорову? Пожалуй, она погорячилась с заявлением о том, что готова окончить жизнь в этой трущобе... Да... но она с таким трудом и такой опасностью для жизни перебралась через дыру в лестничном проеме, что глупо поворачивать назад... Ведь придется опять перелезать по решетке перил вниз, а ноги еще до сих пор подрагивают. А может, они дрожат от страха? Коридорчик-то темноват... Торговые залы полны льющегося в окна-иллюминаторы света, а здесь мрачно, гадко, мерзко.

Юля постояла в дверном проеме, помучилась сомнениями, а потом шагнула в темноватый туннель коридора. Идти было трудно, потому что пол был завален кирпичами, мотками проводов, досками. Иногда путь преграждали кучи строительного мусора, которые приходилось преодолевать, скользя кроссовками по мелким, противно хрустящим осколкам и вздымая тучи пыли. По мере продвижения вперед темнота вокруг Юли кромешной не становилась. Позади продолжал светлеть дверной проем, да из открывавшихся взору небольших помещений тоже лился свет. Комнатки были такими же захламленными, как все вокруг, и явно необитаемыми.

Когда путь преградила куча битого стекла, Юля остановилась, так как вспомнила, что ей сказали в милиции: пресловутый оранжевый шнур был привязан к какой-то трубе над потолком. Надо посмотреть, есть ли в этих помещениях трубы. Она отступила от стеклянной горы и заглянула в первый же дверной проем. Над потолком не было никаких труб. Юля подумала, что надо подняться на верхние этажи. Похоже, здесь ей делать нечего. Она и сама не знала, что ей даст лицезрение проходящих под потолком труб, но хотела увидеть именно их. Почему-то казалось, что она непременно наткнется на обрывок шнура, который сможет о многом рассказать. О чем? Юля не знала...

Она уже готова была повернуть назад, чтобы подняться на самый верхний этаж недостроенного магазина, когда услышала какие-то звуки в помещении, за кучей битого стекла. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Юля двинулась вперед. Осколки предательски разъезжались под ногами. Скользнув по крупному стеклянному огрызку, нога подвернулась. Юля кулем осела на кучу. Та отозвалась неприятным скрежетом. Руки ожгла острая боль. Юля громко взвизгнула, отдернула руки и поехала по куче вниз, обдирая об осколки стекла футболку, а заодно и спину. Подняться на ноги она не смогла, пока не выдернула из ладоней несколько впившихся в них острых стеклянных кусочков. Ладони кровоточили и саднили, спина зудела, но Юля посчитала это платой за знание, которое собиралась получить. За него стоило помучиться.

Опершись о стену израненными руками и громко ойкнув, Юля поднялась на ноги и начала с большой осторожностью перебираться через кучу. Глазам открылось маленькое помещение. Оно было явно обитаемым. Юля поняла это по наваленным в углу тряпкам и отвратительно кислому запаху, ударившему в нос. Да еще по ящикам, которые, без сомнения, служили столом. На них были расстелены грязные газеты. На газетах в каком-то особо отвратительном беспорядке валялись хлебные огрызки, рыбьи остовы, почерневшая банановая кожура и другие неопознанные отходы пиршеств. Посередине стояла стеклянная банка, полная окурков и пепла.

Шагнув в бомжовые покои, молодая женщина как раз собиралась оглядеться, когда кто-то ужасно вонючий заломил ей руки за спину и, обдав смрадом, спросил в самое ухо:

– И зачем ты, пташка, сюда залетела?

С трудом сдерживая рвотные спазмы, Юля ответила:

– Мне... надо... поговорить...

– Да ну? – изумился тот, кто так и не показывался из-за ее спины, но невыносимо смердел. – И с кем же ты хотела поговорить, красотуля?

Стараясь не дышать носом, «красотуля» не без труда произнесла:

– Хотя бы и с вами...

– Да ну?! – еще сильнее поразился ее невидимый собеседник, но хватку не ослабил. – Я всегда рад поговорить с хорошим человеком, тока сперва... – Он, отпустив руки, так сильно толкнул ее в спину, что Юля приземлилась на наваленную у стены груду удивительно зловонных тряпок. Она не успела опомниться, как сверху на нее напрыгнул патлатый мужик с лицом, которое показалось ей безглазым и безносым гнусно-фиолетовым блином. Рот у этого блина был. Мокрый и осклизлый. Этот гадкий рот мгновенно впился в ее губы, шершавые потные руки полезли под футболку.

Большего омерзения Юля не испытывала никогда в жизни. Ей даже не страшно было оттого, что ее собираются изнасиловать, как передергивало от отвращения и гадливости. Она пыталась сбросить с себя бомжа, но ничего не получалось – мерзкий мужичонка вцепился в нее клещом. Юля, кое-как освободив руки, сомкнула пальцы на его шее, но шея показалась ей неестественно тонкой и противно липкой. Она отдернула пальцы, в этот момент бомж оторвался от ее рта, чтобы удобнее было заняться «молнией» джинсов. Молодая женщина получила возможность подать голос и тут же сделала это.

– Помогите... – жалко прохрипела она, потому что отвратительный мужик довольно сильно давил локтем на грудную клетку.

Хрип был таким жалким, что бомж не обратил на него ни малейшего внимания. Его гораздо больше занимало то, что скрывали джинсы и до чего он очень хотел поскорее добраться. Юля, преодолевая отвращение, опять собралась вцепиться в горло мужику, как вдруг ей почудился слабый шум в коридоре и нечто, похожее на негромкий лай собаки. Конечно, собака вряд ли могла ее выручить, но вдруг вместе с ней идут какие-нибудь другие бомжи? Не все же они сволочи. В фильмах часто показывают, как в силу несчастливого стечения обстоятельств бомжами становятся очень приличные люди. Вдруг в общей компании окажется такой интеллигентный бомж? Юля постаралась поглубже вздохнуть, и из ее груди вырвалось почти душераздирающе:

– Помогите!!

Грязный мужик тотчас прихлопнул ее рот своей гадкой клешней, но крик явно успел произвести впечатление на тех, кто находился в коридоре. Юля слышала, как захрустел под ногами неизвестных строительный мусор. Лай собаки приближался. Бомжу это не понравилось.

– Ах ты, шалава! – выкрикнул он и отвесил Юле такую мощную оплеуху, что ее голова жалко мотнулась в сторону, в шее что-то хрустнуло, а на глазах выступили слезы.

Стараясь успеть урвать хоть что-нибудь, мужик, гнусно матерясь, запустил руку в Юлины джинсы и пытался спустить трусы. Юля мысленно поблагодарила себя за то, что с утра надела не легонькие стринги, а плотное хлопковое белье с высокой талией. Бомж пытался разорвать ткань, но она не поддавалась. Разъяренный неудачей мужик хотел обрушить на Юлю еще один удар и даже сложил для этого пальцы в приличный по размерам кулак, но совсем рядом раздались захлебывающийся лай собаки, а потом громкое:

– Взять, Джек!

Бедная Юля чуть не задохнулась, когда на спину бомжа запрыгнула приличная по размерам псина.

– Убери собаку... – прокряхтел бомж, которого с остервенением трепал пес.

– А ты отпусти женщину! – скомандовал хозяин собаки.

– Да я давно уже... – И бомж с трудом помахал руками.

– Фу, Джек! Фу! Нельзя!

Мужчина оттащил собаку. Струхнувший бомж продолжал лежать на Юле.

– У-уберит-те его... – прошептала она. Губы прыгали и никак не могли занять естественное положение.

Хозяин собаки, которого она еще не могла рассмотреть, нагнулся над ними и резко оторвал от нее бомжа. По тому, как болтались руки и ноги маргинального элемента, Юля поняла, что ее спаситель должен быть внушительных размеров. Она хотела подняться с вонючего ложа, но тело совсем не желало ей подчиняться. Во рту было горько и шершаво, к горлу подступала тошнота.

– Давайте руку, – услышала она голос, доносящийся до нее как сквозь вату.

Неимоверным усилием воли она удержала ускользающее сознание и протянула спасителю дрожащую руку. Тот, видимо, догадался, что таким простым способом Юлю не поднимешь, наклонился к ней и так же легко, как бомжа, поставил ее на ноги. Ноги не держали, дрожали и жалко подгибались.

– Идти сможете? – спросил мужчина.

– Н-не знаю... – пролепетала Юля и перевела на него взгляд. Лицо спасителя было обычным. Такие лица забываются через пять минут.

Юля еще раз напрягла волю и постаралась удержаться на ногах. В это время громко залаял Джек. Молодая женщина ахнула и опять безвольно повисла на руках хозяина собаки.

– Сидеть! – рявкнул мужчина, а Юля не поняла, кому он велел это делать: собаке или бомжу, который, возможно, хотел незаметно скрыться с места происшествия. Она протянула руку, оперлась о стену и тихо сказала:

– Я... я сейчас приду в норму... спасибо вам...

Мужчина убрал от нее руки и повернулся к бомжу, тот в напряженной позе замер у ящичного стола. Возле него сидела и нетерпеливо поводила головой большая собака, похожая на овчарку. Видимо, она ждала команды «Фас!», которая так и не последовала.

– Размазал бы тебя по стене, да и так руки неделю вонять будут! – сказал мужчина и брезгливо осмотрел ладони.

Бомж помалкивал и правильно делал, потому что Джек следил за каждым его движением.

Юля наконец разглядела двоих мужчин, находящихся перед ней. Бомж был патлат и грязен лицом, что никак не позволяло определить его возраст. Он был не стар, потому что в грязной гриве волос седых видно не было. Удивительно, но при таком пренебрежении к собственной персоне он был вполне прилично выбрит. Несмотря на довольно теплый день, мужик был одет в бесформенный толстый свитер и лоснящиеся от грязи стеганые штаны неопределенного цвета. Юлин спаситель оказался не очень высок ростом, с мощным тренированным торсом, под загорелой кожей рук, особенно яркой на фоне белой футболки, красиво перекатывались мускулы. Юля тут же окрестила молодого мужчину Бэтменом.

– Ну, может быть, пойдем отсюда? – обратился к ней Бэтмен. – А то от этой вони уже не знаешь, куда деваться...

Юля удивилась тому, что никакой вони не чувствует. Она вообще ничего не чувствовала. Она находилась в странном отрешенном состоянии, ей казалось, что она наблюдает за всем со стороны. Кивнув Бэтмену, она отлепилась от стены и попыталась сделать шаг. Ноги отвратительно пружинили, но держали. Не глядя на притихшего бомжа и очень осторожно переступая резиновыми ногами, Юля направилась к выходу из комнаты.

– А ты тут сиди, и чтоб мы тебя не слышали! – рявкнул Бэтмен за ее спиной. Бомж не произнес ни слова. Хозяин собаки сказал ему еще что-то, чего Юля не разобрала, потом громко позвал: – За мной, Джек!

Джек жалобно заскулил. Было ясно, ему не хочется вот так, за здорово живешь, оставлять добычу, но деваться было некуда. Хозяину надо подчиняться. Пес решил не грустить, ловко проскользнул вперед Юли и помчался по коридору, легко и весело перескакивая через кучи мусора.

– Он... не туда... – пролепетала Юля, рукой показывая хозяину собаки на тот конец коридора, откуда с большими трудностями добралась до бомжовых покоев.

– Почему не туда? – удивился Бэтмен. – Там же не пройти! Провал в лестнице!

– Да?! – в свою очередь удивилась Юля. Провал-то, конечно, был, но вот она – запросто смогла пройти, а отважные Бэтмены почему-то... Хотя... собаке, конечно, по решетке перил не перебраться. Она спросила: – А что, есть другой путь?

– Конечно! Этот коридор – кольцевой. Все здание опоясывает. С другой стороны и лестница нормальная. Так что – смело поворачивайте за Джеком. Он выведет.

После довольно длительного перехода по коридору, заваленному строительным мусором, и спуска по действительно сохранившейся в неприкосновенности лестнице Юля со своим спутником оказалась на крыльце здания. В момент, когда все приключения были уже позади, женщину вдруг покинули силы. Она опустилась на ступеньку крыльца, поднесла к лицу дрожащие руки и отшатнулась от собственных ладоней. Ладони мерзко пахли. Юля вся пахла самым отвратительным образом. Она будто находилась внутри вонючего облака, которое перемещалось вместе с ней, а потому от густого, исходящего от нее самой смрада было некуда деваться. Она с омерзением оглядела свою одежду: та была вымазана в строительной пыли, испещрена грязными полосами и пятнами, разодрана осколками стекла. Заныли руки и спина, исполосованные стеклом. Юля подняла на спасителя налившиеся слезами глаза и хотела еще раз поблагодарить, но губы опять перестали слушаться. Они как-то особенно отвратительно запрыгали, и вместо благодарности изнутри ее существа вырвались клокочущие рыдания. Стало страшно. Этот скользкий от грязи бомж вполне мог ее изнасиловать, а потом и убить, как Родика... а после завалить труп битыми кирпичами и стеклом в каком-нибудь из пустынных помещений недостроя. Когда б еще нашли! Да если бы и нашли, ей самой до этого уже не было бы никакого дела. И почему дома все это казалось совсем не страшным, а даже вполне естественным? Принять смерть, как муж, – это ли не естественное желание для жены?

Юля закрыла лицо вонючими руками. Ей было неловко перед Бэтменом. Остановить рыдания, которые сотрясали ее тело, она не могла. Юля рыдала не только из-за того, что с ней случилось. Она рыдала по мужу, который, возможно, вот так же, как она, попался на пути лихого человека... Родик не мог сам, не мог...

– Поплачьте. – Бэтмен опустился на ступеньку рядом с ней. – Пусть весь ужас выйдет из вас. Зачем вы только пошли в здание? Там такие личности обитают! Этот бомжара против них – ангел с крыльями!

Юля захлебнулась слезами, перестала рыдать и, откашлявшись, спросила:

– А вы откуда знаете?

– О чем?

– Ну... о личностях...

– Так это все знают. Опасное место. Чего вас туда потянуло? Я сразу понял, что вы даже не догадываетесь, в какую клоаку направились. Мы с Джеком подождали минут десять... вдруг вы вернетесь, а потом решили проверить, как у вас дела. Вовремя успели!

– Да... вовремя... – повторила за ним Юля и в очередном приступе омерзения передернула плечами. – Спасибо... если бы не вы...

– Да ладно... Вас проводить? Вы далеко живете?

– Нет. Во-он в том доме... – Юля показала рукой на свою девятиэтажку.

– Все равно. Вы такое потрясение испытали. Попробуйте встать... – предложил он и протянул ей руку.

Юля охотно оперлась на нее все еще подрагивающей ладонью и поднялась со ступенек. Бэтмен свистнул свою собаку, и они втроем направились к Юлиному дому. Возле подъезда спаситель спросил:

– До квартиры-то самостоятельно доберетесь?

– Конечно, – согласно кивнула Юля.

– И... больше не ходите туда – опасно.

Юля опять кивнула, а он, улыбнувшись, сказал:

– Кстати, меня зовут Андрей. А вас?

– Я Юля... – ответила она.

– Ну... всего вам хорошего, Юля! – Андрей улыбнулся еще шире, прощально махнул рукой и опять свистнул своего Джека, который в этот момент очень сосредоточенно гонял во дворе голубей.

Юля улыбнулась и открыла дверь подъезда.

Дома она прямо у порога содрала с себя одежду и упаковала в мешок для мусора. Потом залезла в ванну, включила воду погорячей и, несмотря на саднящие ранки на теле, с наслаждением в нее опустилась. Сейчас она смоет с себя ужас сегодняшнего дня, потом выбросит изгаженную одежду в мусоропровод и вычеркнет этот день из памяти. А Бэтмен? А что Бэтмен? Хорошо, конечно, что он вовремя оказался со своей собакой в нужном месте, но и его лучше забыть. Все забыть! Родика не вернешь, надо наконец смириться с этим. Пожалуй, стоит начать жизнь заново. В этой новой жизни не будет места кошмарным воспоминаниям!

Глава 2

Екатерина Рыбакова надела лучшее платье из шуршащего креп-жоржета. По его черному полю были прихотливо раскиданы небольшие букетики красных и лиловых цветов. Волосы Кати сами собой вились, а потому портить их модной химической завивкой нужды не было. Она подошла к зеркалу, еще раз расчесала короткие кудряшки и покусала губы, чтобы они стали ярче. В общем и целом она себе нравилась, если не считать носа. С точки зрения Кати, он был излишне длинен. Вот у ее подружки Лиды носик был маленький, аккуратненький, с весело задранным вверх кончиком. Катя очень хотела бы иметь такой нос, как у Лиды, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Девушка пальцем задрала кончик носа вверх, показалась себе при этом похожей на дурака Емелю из книжки, которую сегодня читала детям своей группы, рассмеялась и отпустила бедный нос на волю. На самом деле ей вовсе незачем менять нос на Лидкин, поскольку Герман любит ее с этим, длинным и неказистым. Сегодня он планировал представить ее собственным родителям и объявить, что они собираются пожениться. Исходя из этого она, Катя, – самая настоящая невеста!

Невеста Катя крутанулась перед зеркалом, и полупрозрачная креп-жоржетовая юбка развернулась вокруг нее настоящим солнцем, обнажив загорелые ноги в белых носочках. Она обязательно понравится родителям Геры! Катя не может не понравиться! Это ничего, что нос не слишком удачный! Вон у нее какие красивые карие глаза, пушистые волосы, легкая, стройная фигурка! Между прочим, некоторые папы, прежде чем забрать из группы домой детей, очень долго беседуют с ней о всякой ерунде и не очень-то спешат к своим женам. Нет, Катя не позволяет ничего такого – у нее есть Гера, но ей приятно, что на нее обращают внимание. Это говорит о том, что и родители Геры тоже сразу же проникнутся к ней симпатией.

Катя взглянула на часы, ойкнула, схватила общую с Лидой бархатную сумочку «для свиданий» и побежала в городской сад к гипсовой скульптуре партизана-героя, около которой в их городе Анисимове обычно назначали встречи влюбленные. Гера уже стоял у партизана и нетерпеливо поглядывал на наручные часы. Да, у ее Геры были часы! Ни у кого из Катиных знакомых молодых людей не было, а у него были. Он вообще многим очень выгодно отличался от других. Например, именем. Парней обычно как зовут? Сашкой, Сережкой или, в лучшем случае, Игорем. А Кривицкий был Германом, прямо как в каком-нибудь трофейном кинофильме. Зимой Гера носил не ватник, подпоясанный армейским ремнем, а красивое драповое пальто с аккуратным котиковым воротником. И шапку – папаху из того же котика. Очень красиво выглядело. Сейчас, в разгар лета, на Гере были удивительной голубизны шелковистая рубашка и светлые брюки с манжетами.

– А вот и я! – Катя выскочила из-за спины Германа и покружилась перед ним, как перед зеркалом в комнате общежития. Платье опять взметнулось вверх полупрозрачным креп-жоржетовым облаком, расправилось и образовало солнце. – Как тебе мое платье?

– Кать! Ну разве можно так! – возмутился Гера, потому что кроме загорелых ног девушки увидел еще и белые трусики.

Молодой человек обеими руками опустил шуршащую юбку, Катя, резко остановленная почти в полете, пошатнулась, и они вдвоем, не удержав равновесия, завалились под ноги партизану-герою на глазах у многочисленных граждан, гуляющих в парке по случаю яркого солнечного дня. Это было очень стыдно, а потому они, не сговариваясь, постарались побыстрей подняться. При этом Герман наступил ногой на Катин черный креп-жоржет и вырвал приличный кусок из подола платья. Катя жалобно охнула. Ее коленка и правый локоть были разбиты о бетонный постамент памятника и кровоточили, но это было сущим пустяком по сравнению с порчей нового платья. Уже без всякого смущения усевшись под ноги гипсовому партизану, девушка пыталась приладить выдранный кусок к подолу. Он, разумеется, прилаживаться не желал и жалко висел оторванным крылышком экзотической бабочки.

– Вот что ты наделал, Герка... – жалобно произнесла она. – Это же мое лучшее платье... Новое... Я его даже Лидке ни разу не давала надеть... И что теперь...

– Кать, встань... – Гера попытался поднять ее за руку. – Неудобно же... Что люди подумают?

– А что они подумают?! – уже довольно зло крикнула девушка. – Эти люди видели, как мы завалились! Они понимают, что ничего хорошего из этого выйти не может! Куда я теперь пойду в таком платье? Я никуда не пойду, так и знай!

– Кать, ну... нас же родители ждут!

– Я ни за что не покажусь твоим родителям в таком виде!

– Глупости, Катя! Посмотри, какие грязные у меня брючины на коленях! Что же, теперь так и жить в парке?!

– Не знаю... – прошептала Катя, губы ее скривились, она расплакалась. Ей казалось, что это падение – очень дурное предзнаменование. Раз сегодняшний день так бесславно начался, скорее всего, и продолжаться будет в том же духе. Она уже много раз за свою двадцатилетнюю жизнь убеждалась: если мероприятие не заладилось с самого начала, дальше пойдет вкривь и вкось. Взять хотя бы последний первомайский утренник в детском саду. С самого утра Вова Поляков у собственной бескозырки, в которой должен был изображать матросский танец, зачем-то оторвал бумажные ленточки, отчего сам очень разозлился и, тут же сориентировавшись, пообрывал ленточки у бескозырок своих товарищей по танцу. Товарищи взвыли ранеными медвежатами, и весь утренник был смят. Чтобы знакомство с родителями Геры не оказалось безнадежно проваленным мероприятием, его необходимо было перенести на какой-то другой, более благополучный.

– Гер, давай ты сегодня не будешь знакомить меня с родителями, а! – предложила Катя, наконец поднявшись. – Давай в другой раз...

– Да ты что! – возмутился Герман. – Там уже такой пир горой закатили! Дуся с утра пекла и жарила!

– Дуся? Это кто?

– Ну... домработница наша...

– Домработница?!! – удивилась Катя. – Вы эксплуатируете наемный труд?!

– Кать, это не совсем так... Дуся – наша дальняя родственница, она...

– Вы родственницу заставляете на себя работать?! – с жаром перебила жениха девушка.

– Ну почему надо обязательно рассматривать вопрос в такой плоскости?

– А в какой плоскости его надо рассматривать?!

– В такой, что Дуся вполне довольна своей жизнью и работой!

– А ты спрашивал? – продолжала возмущаться Катя. Дуся представилась ей изможденной чернокожей рабыней из «Хижины дяди Тома».

– А тут и спрашивать нечего! Я с ней каждый день встречаюсь, у нее всегда довольное лицо. Если хочешь знать, я ее в дурном настроении вообще никогда не видел!

– Ага! Вам сделай недовольное лицо, так вы...

– Что – мы? Ну! Договаривай! – Гера встал возле Кати в боевую стойку.

– Заэксплуатируете насмерть – вот что! – Девушка сдаваться не собиралась. – А потом...

– Все! Хватит рассуждать! – оборвал ее Герман. – Пошли к нам, познакомишься с Дусей и сразу переменишь свои взгляды!

– Пошли! – Катя тут же забыла про свое изувеченное платье. Ради свободы эксплуатируемых народов ей ничего не было жалко.

* * *

Квартира Кривицких произвела на нее такое же неизгладимое впечатление, как и наличие домработницы. Нет, конечно, девушка понимала, что семья Германа очень благополучна в материальном смысле, иначе откуда бы взяться котиковым воротникам, папахам, наручным часам. Гера рассказывал, что его отец – известный в городе хирург, главврач городской больницы. Но к чему женатым советским хирургам, пусть они трижды главврачи, домработница, она понять не могла.

Квартира женатого советского хирурга Кривицкого находилась на втором этаже двухэтажного старинного особнячка, расположенного на самом берегу речки Анисимовки. Катя редко бывала в этой стороне, поскольку жила совсем в другом месте города, там, где вокруг сталелитейного завода скучились неказистые постройки. Рядом с домом, в котором жили Кривицкие, стояло еще несколько подобных зданий, но их дом был самым внушительным, похожим на барскую усадьбу, рисунки которых Катя видела в книжках про старинную жизнь.

Начиналась квартира огромным коридором, который и коридором-то назвать было трудно. Если бы у этого помещения имелись окна, в нем вполне можно было бы жить вшестером, если койки поставить вдоль стен впритирку друг к другу, как в общежитии. Вместо коек коридор Кривицких был обставлен красивыми шкафами с деревянными резными загогулинами и облеплен зеркалами, в которых Катя мгновенно отразилась в своем рваном платье. Огорчиться вновь она не успела, потому что в коридор вплыла полная румяная женщина, которая умудрилась заполнить своей шумной персоной все немаленькое помещение.

– Геруля! Наконец-то! А мы заждались! Думаем, куда вы запропастились! – воскликнула она, всплеснув сдобными руками и быстро чмокнув Германа в щеку. После этого с удивительной для крупного тела грацией подлетела к Кате, схватила ее за руку и потащила в центр коридора, где с потолка свисала замысловатая люстра в таких же кренделях, что и мебель вокруг, только металлических. – Ну-ка, давай к свету! Ой, хороша! Хороша! А платье-то какое! Креповое, гляжу! А ну, покружись!

Катя, взбудораженная и завороженная энергичной особой, чуть крутанулась, а потом вспомнила про прореху, остановилась, потупила глаза и сказала:

– Мы с Герой нечаянно упали... платье порвалось... такая дырень...

– Дырень? Да-а-а... Жаль, конечно... Ну-ка, пошли ко мне! – решительно объявила особа. – Зашьем так, никто не заметит, что тут когда-то была дырень!

Катя повернула лицо к Гере, как бы спрашивая разрешения и одновременно подталкивая его к тому, чтобы он наконец познакомил ее с матерью. Герман, улыбаясь, сказал:

– Познакомься, Катя, это наша домработница – Дуся!

– Я тебе покажу домработницу! – притворно обиделась Дуся, отвесила Герману легкий подзатыльник, потом опять чмокнула его в щеку и потащила Катю за собой, приговаривая: – Пошли-пошли, Катюха! Сейчас поможем твоему горю! Не пропадать же такому платью! А ты, Геруль, иди пока брюки поменяй. Тоже изгваздался! Переодевайся – и в залу! Мы сейчас!

Дуся привела Катю в небольшую чистенькую комнатку, обставленную в привычном девушке стиле. Возле окна стояла кровать с никелированными шариками, в которые было очень интересно смотреться, потому что лицо становилось расплывшимся, выпуклым и уродливым. Кровать с кружевным подзором украшало снежно-белое пикейное покрывало, сверху которого горкой громоздились толстые мясистые подушки, высовывающие веселые ушки из-под вышитой яркими цветами накидки. На обычном деревянном столе стояла ваза из синего стекла, полная пышных георгинов. В углу пристроился зеркальный шкаф, точь-в-точь такой, какой был в комнате девичьего общежития. Над оттоманкой с уютными круглыми валиками висел тканый коврик с кистями, на коврике были изображены Иван-царевич с Василисой Прекрасной верхом на сером волке. Примерно так же была обставлена комната родителей Кати в коммунальной квартире. Ночью в проход между столом и шкафом ставились две раскладушки, на которых спали дети: Катя и ее младшая сестра Людмилка. Как только у Кати появилась возможность, она съехала от родителей в общежитие. Комната там тоже была на четверых, все девушки были примерно одного возраста, с одинаковыми желаниями и устремлениями, запросто могли проболтать несколько ночей подряд, а потом отсыпаться в выходной до полудня.

Дуся потребовала, чтобы Катя сняла платье, накинула ей на плечи цветастый халат, села с иголкой поближе к свету и спросила:

– А где вы с Герой-то познакомились?

– В парке. Мы с подружкой... Лидкой... гуляли... в общем... – начала, все еще сильно смущаясь, Катя. – А у киоска с газировкой за нами в очередь встали Гера с еще одним молодым человеком...

– Не с Костей?

– Нет. С Аликом. Пухлый такой. – Катя для наглядности надула щеки. – Он стал за Лидой ухаживать, но ей не понравился.

– Это почему ж?

– Ну... понимаете, Лидка тоже немножко полненькая... Она говорит: мне нельзя знакомиться с такими пухлыми молодыми людьми, а то дети очень толстыми получатся.

Катя замолчала. Ей показалось, что она сболтнула лишнее. Зачем про детей начала? Кто ее за язык дергал? Мало ли что Лидка сболтнет. Не всем же ее глупости пересказывать. Но Дуся весело засмеялась тоненьким, чуть визгливым смехом, совершенно не вяжущимся с ее мощной фигурой. Кате сразу захотелось еще что-нибудь рассказать Дусе, но та вдруг сама начала говорить:

– Ой! У меня тоже мужик толстый был, страсть! Вроде и кушать-то особенно нечего было, а мы с ним – прямо две горы! Как пойдем по деревне вдвоем, так всю улицу, бывало, и перегородим! Кошак не прошмыгнет! Только вот детишек у нас не было... Не судьба... да-а-а... А уж как Василий помер, мне так тоскливо одной в дому стало, что я избу продала да к Еленке и приехала. Так, мол, и так, говорю, прогонишь – удавлюсь, жить-то мне не для кого... А не прогонишь, стряпать вам буду, да и вообще... по хозяйству помогать. Мне ж не трудно, я вон какая сильная!

Дуся закончила шитье, откусила нитку и бросила платье Кате:

– Гляди, как хорошо вышло! Никто и не заметит! Одевайся!

Катя разгладила на коленке креп-жоржет. Дуся оказалась настоящей волшебницей. Шов был такой тонкий и так прихотливо проходил по цветочным букетикам, что надо было очень приглядываться, чтобы его заметить.

– Ну вы и мастерица, Дуся! – восхищенно похвалила работу Катя и, натягивая платье, спросила: – А Еленка – это кто?

– А Еленка – это моя двоюродная сестра, Герочкина мать. Для тебя, значит, Еленой Матвевной будет. Ты уж ее не серди. Она не любит, когда без Матвевны... А меня зови на «ты». Я так привыкла. Меня все всегда на «ты» звали, так что тоже – не обижай! Договорились?

– Договорились! – весело отозвалась Катя. Она уже забыла про то, что совсем недавно клеймила Кривицких эксплуататорами, а саму Дусю представляла замученной тяжкой неволей рабыней. Она радовалась, что все стало вдруг так хорошо: родители Геры оказались приличными людьми, да и платье – опять как новое! К тому же она подружилась с замечательной Дусей, а сейчас еще познакомится с родителями Геры, потом выйдет за него замуж, и все они будут жить в удивительном доме душа в душу!

– Ну что, пошли знакомиться с остальными? – все так же весело спросила Дуся.

– Пошли! – ответила абсолютно счастливая Катя.

Комната, в которую привела ее Дуся, сразу поразила девушку размерами и удивительным узорчатым полом, набранным из разных по размерам дощечек, начищенных почти до зеркального блеска. Нет, Катя, конечно, знала, что такое паркет. Более того, она лично натирала рыжей мастикой паркетный пол в родительской коммуналке. Но тот паркет был самым обычным, елочкой, а у Кривицких – походил на деревянный ковер. На него даже страшно было ступать.

– Проходи, проходи... не стесняйся... – Дуся легонько подтолкнула Катю в спину, и только тогда она заметила, что в пустой комнате за большим празднично накрытым столом сидит всего одна персона: то ли девочка, то ли женщина. Ей с одинаковым успехом можно было дать и десять лет, и все тридцать. У нее было неприятно вытянутое лошадиное лицо и реденькая челка, плохо закрывающая излишне высокий лоб. Катя еще раздумывала, кем бы она могла приходиться Гере, как он, неожиданно откуда-то вывернувшись, за руку повел ее в сторону от стола. В глубокой нише, на диване с гнутыми блестящими подлокотниками, сидели очень красивая женщина в темно-синем бархатном платье и крупный мужчина очень приятной наружности.

– Мама, папа! Вот моя Катя – познакомьтесь! – торжественно проговорил Герман и, обернувшись к ней, с таким же пафосом сказал: – Катя! Это мои родители: Елена Матвеевна и Виталий Эдуардович!

Катя растерялась. Она не знала, что ей теперь следует сделать: то ли подойти к родителям Геры поближе и каждому в отдельности протянуть руку лодочкой, то ли остаться стоять на месте. Положение спасла Елена Матвеевна. Она улыбнулась, очень грациозно поднялась с дивана и, положив легкую руку на плечо Кате, сказала:

– Очень приятно. Вот и познакомились. Пойдемте к столу.

Катя не была убеждена в ее искренности. Похоже, женщине не было очень приятно знакомиться с невестой сына, она говорила всего лишь то, что полагается произносить в таких случаях. Катя почувствовала, как рука Елены Матвеевны отделилась от ее плеча. Женщина быстрым жестом поправила свою высокую прическу и сказала:

– Славочка, позови сюда Котика.

Катя отчаянно завертела головой в поисках того, кого назвали Славочкой и с кем ее еще не познакомили, он, очевидно, должен был вынести в обеденный зал какого-то потрясающего кота и продемонстрировать ей как гостье. Но, кроме тех, с кем Катя уже была знакома, и странной особы за столом, никого в комнате не оказалось. Зато эта самая особа как-то странно отделилась от стола, и Катя увидела, что она сидит в инвалидной коляске и очень ловко управляет ею. Коляска подъехала к открытой двери и исчезла за ней.

– Это наша дочь, Славочка, сестра Германа, – бесцветным голосом сказала Елена Матвеевна. – У нее полиомиелит. Славочка инвалид, но она очень умная девочка.

Кате хотелось спросить, почему девочку зовут мальчиковым именем, но она постеснялась, да и девочка очень скоро вернулась обратно в комнату. Ее коляску катил высокий молодой человек. Когда он, оставив Славочку и приветливо улыбнувшись, подошел к ней, девушка приросла к узорному полу: перед ней стоял второй Герман, ничем не отличающийся от первого, если не считать того, что рубашка на нем была не голубой, а бежевой.

– Очень приятно, – сказал второй Герман, и Катя поняла, что так полагается говорить при знакомстве. А тот, кто был невыносимо похож на ее жениха, продолжал: – Вы, конечно, Катя, и Герка вам, разумеется, не сказал, что у него есть брат, ведь так?

Онемевшая Катя смогла только кивнуть.

– Неудивительно, – усмехнулся молодой человек и протянул Кате руку: – Будем знакомы: меня зовут Константин. Вы, наверное, уже слышали, что некоторые зовут меня Котиком, но, будьте так любезны, зовите Костей. Мне это будет куда приятней!

Катя опять жалко кивнула и оглянулась на Германа. Тот посматривал на них исподлобья недобрым взглядом, Катя поняла, что братья не ладят друг с другом. Когда она опять перевела взгляд на Константина, тот послал брату такой же лишенный тепла взгляд. Кате сразу стало неуютно в большом и, как ей теперь казалось, холодном помещении со скользкими блестящими полами и огромной люстрой, сверкающей многочисленными подвесками, похожими на осколки льда. Даже громкий голос Дуси, весело пригласившей всех к столу, показался фальшивым и неискренним. Ну и семейка! Женщины носят мужские имена, братья-близнецы не любят друг друга, сестра прислуживает сестре, а та из них, которую зовут Еленой Матвеевной, похожа на ходячий манекен в нарядном бархатном платье. Катя нашла глазами хирурга Кривицкого. Он показался ей усталым и измученным. Да-а-а... похоже, они с Герой выбрали не очень удачное время для объявления о своем решении пожениться.

Между тем все расселись по местам. Катю конечно же посадили рядом с Германом. Напротив села Елена Матвеевна со своим хирургом, рядом с Катей – Константин, около Германа – Славочка. Дуся предложила разлить в стаканы вишневого сока и, когда Елена Матвеевна величественно кивнула, принялась это делать, одновременно призывая всех накладывать на тарелки еду.

– Что тебе положить? – спросил Катю Герман.

Только тут девушка бросила взгляд на стол и очередной раз ужаснулась. Блюда, которые стояли перед ней, Катя никогда прежде не видела. Она, конечно, догадывалась, что в низких хрустальных вазочках находится черная икра, но как ее едят, совершенно себе не представляла. Рядом с икрой стояла более высокая посудина, в ней плавали блестящие зеленые шарики. А прямо напротив Катиной тарелки на большом блюде лежало нечто, похожее на студень, который мама варила по большим праздникам, но по форме напоминающее батон, нарезанный на толстые куски. Кусок, обращенный к Кате, настороженно приглядывался к ней желтыми зрачками разрезанного на части крутого яйца и как-то невесело улыбался подковкой странного белого мяса.

– Ну что же ты, Катюшка?! – подскочила Дуся. – Не стесняйся! Хочешь заливного? – И Дусин палец почти коснулся яичных глаз в студне.

– Н-нет! – поспешила заверить Катя и тут же увидела то, что могло ее спасти хоть на некоторое время. Обрадовавшись знакомой закуске, она попросила: – Вон там сыр... Я бы съела...

Константин тут же взял тарелочку с сыром и положил на край Катиной тарелки два тоненьких, полупрозрачных кусочка, девушка поняла, что зря обрадовалась. Сыр она дома ела тоже только по большим праздникам и в виде бутербродов. А как едят сыр без белого хлеба с маслом? Можно ли его взять в руку или надо резать ножом, который лежит справа от ее тарелки. Может, нож случайно положили возле нее и потом будут искать.

– Одним сыром сыта не будешь! – опять возникла над Катей Дуся. – Давай-ка я тебе положу салатика! Оливье называется!

Слова «оливье» девушка испугалась до сухости во рту, но Дуся шлепнула ей на тарелку несколько ложек вполне знакомого месива из мелко нарезанных продуктов с майонезом. Катя несколько успокоилась. У них в семье делали такой салат на Новый год, но никак его не называли – салат, да и все тут.

– Все! Достаточно! – очень громко прозвучало в тишине, которая вдруг повисла над столом.

Катя вздрогнула, а Дуся, как-то съежившись, торопливо ответила:

– Да-да! Все! Ухожу, Елена! Вы уж тут сами! Ну... а минут через сорок... я мигом...

И бывшая двоюродная сестра, а ныне всего лишь домработница, поспешила к выходу из парадной залы Кривицких. Катя огорчилась. Их с Герой осталось двое против четверых. Эти четверо казались ей настоящими врагами. Славочка слишком пристально ее разглядывала. От ее темных, почти черных глаз было некуда скрыться, а уж Константин...

Катя не успела дать определение взгляду Константина, потому что отец братьев и Славочки вдруг неожиданно весело сказал:

– Катя! Да перестаньте вы так бояться! Все хорошо! Вот мы сейчас выпьем за знакомство, и вы нам о себе что-нибудь расскажете, идет?

Девушка вымолвила жалкое «идет...» и даже осмелилась посмотреть в глаза Виталия Эдуардовича. Они, его глаза, оказались очень красивыми и... неожиданно добрыми. Кате почудилось, что ее обволакивает что-то теплое, мягко щекочущее и... освобождающее от тягостного стеснения. Она улыбнулась, а глава семейства уже доставал из блестящего металлического ведерочка бутылку, в которой девушка узнала шампанское. На прошлый, 1953 год отцу тоже повезло, он где-то достал шампанское. А у Кривицких – надо же!.. Летом – и шампанское! Прямо новогодняя сказка!

Холодное шипучее вино как-то сразу ударило Кате в голову, и она, стараясь глядеть в добрые глаза Гериного отца, как и обещала, стала рассказывать о себе:

– Ну что... я закончила Анисимовское педагогическое училище, сейчас работаю в детском садике... в средней группе... воспитательницей... Садик у нас хороший, заводской! Завод очень помогает... Игрушки покупают, подарки... Недавно кукольную мебель привезли! Вы не представляете, прямо как настоящая, только маленькая!

И дальше, направляемая вопросами Виталия Эдуардовича, Катя рассказывала и рассказывала о себе и о своей семье. Она добралась уже до бабушек с дедушками, а потом начала бы о соседях по коммуналке и подругах по общежитию, если бы Елена Матвеевна ее не перебила.

– А вы, Катя, в институт собираетесь поступать? – спросила она по-прежнему ледяным голосом.

– Мама! – почему-то укоризненно встрял Гера, но Катя совершенно не растерялась и спокойно ответила:

– Честно говоря, еще не думала об этом. Я только первый год работаю после окончания училища. Мне моя работа так нравится, что я пока не хотела бы ничего менять. А потом... Потом видно будет...

Кате налили еще шампанского, которое закружило ей голову окончательно, и все, сидящие за столом, перестали казаться врагами. Может, они и не были ими никогда? С незнакомыми людьми всегда сначала трудно. А потом она всегда со всеми находит общий язык, у нее хороший характер. Легкий. Все так говорят. Ее и Елена Матвеевна потом обязательно полюбит. У нее уже сейчас голос потеплел, да и Славочка, кажется, уже не так угрюма. А Костя – вообще славный малый и так похож на Геру, что просто не может быть недобрым человеком. Она, Катя, непременно заставит их подружиться.

После удивительно вкусного мяса с густой чесночной подливкой, которое расторопная Дуся подала на горячее, и еще одного бокала какого-то сладкого, душистого ягодного вина Катя уже искренне любила всех вокруг, заливисто смеялась шуткам Константина, открыто держалась за локоть Германа и чуть ли не перемигивалась со Славочкой, которая начала ей улыбаться.

К чаю Дуся поставила на стол такой огромный торт, каких Катя никогда в жизни не видела. Ее так зачаровали пышные кремовые розы, желтые и розовые, зеленые рифленые листочки и ореховая обсыпка, что она напрочь забыла о том, зачем пришла в этот дом. Она с неохотой оторвала взгляд от кремового великолепия, когда Герман вдруг встал и торжественно провозгласил:

– Мама, отец... ну и все остальные тоже... Я привел сюда Катю, потому что мы решили пожениться. Впрочем, думаю, вы об этом и так догадались, а потому очень хочется, чтобы вы сказали нам что-нибудь ободряющее...

Герман заметно волновался, и Катя, тут же забыв про торт, хотела вскочить, встать с женихом рядом, чтобы все поняли: с этих самых пор они с Герой всегда и во всем будут вместе, но Виталий Эдуардович взмахом руки посадил сына на место, а потом сказал:

– Конечно, мы поняли, что вы пришли не просто так, и...

– А как же институт? – перебила мужа Елена Матвеевна.

– Мне же остался всего один курс, мама! – резко ответил Герман. – Переведусь на вечернее отделение! Все так делают! Пойду на завод...

– На завод?! – Елена Матвеевна неожиданно зло расхохоталась. – Сын Виталия Кривицкого встанет к станку?

– При чем тут станок? – скривился Герман. – Меня возьмут мастером, я узнавал.

– Мастером?!!

– А ты думала, что после института меня сразу возьмут начальником цеха?

– Можно устроиться в инженерные службы! Папа договорился бы! Ты всегда спешишь!

– Я не спешу! Я все обдумал самым тщательным образом. Мы не будем сидеть у вас на шее. Я буду работать. Не перебирать бумажки, а заниматься настоящим мужским делом. Папа, ну скажи ей, что я прав!

– Конечно, ты прав, сынок! Мужчина обязан содержать семью и работать должен не там, куда его устроят родители, а в том месте, где он больше всего нужен, – ответил Виталий Эдуардович, и Катя готова была его расцеловать. Хорошо, что у главы семьи правильные взгляды.

– А где вы собираетесь жить? – раздался голос Константина.

Герман повернул к брату напряженное лицо:

– Я как раз хотел тебя попросить переехать в комнату Родислава.

– С чего бы это?

– С того, что ты пока один, а нас с Катей уже двое.

– А если я завтра тоже приведу невесту? – не сдавался брат.

– Ну... если приведешь, придется бросить жребий, кому где жить.

– Гера, вы с Катей можете переехать в мою комнату, – прозвучал чуть хрипловатый и довольно низкий голос, который, без сомнения, принадлежал Славочке. – А я могу перебраться в комнату Родислава.

– Да ты что, Славочка, тебе там с коляской будет не развернуться! – отмахнулся от сестры Герман. – Я думаю, Костя все же не будет понапрасну упрямиться.

– Ладно, упрямиться не буду, – согласился Константин и подмигнул Кате. – Но если что – и впрямь будем тянуть жребий.

* * *

– Почему ты никогда не рассказывал мне, что у тебя есть сестра и брат? – укоризненно спросила Катя, когда Герман провожал ее домой.

– Ты же все видела, – отозвался он. – Мне не хотелось тебя заранее пугать сестрой-инвалидом и братом, с которым у меня нет ничего общего, кроме... внешности.

– Но как же так получилось, Гера? – Катя наконец задала вопрос, который мучил ее больше всего. – Близнецы обычно очень дружат, а вы... Странно как-то...

– Не вижу ничего странного. Мы тоже дружили... до поры до времени... пока... в общем... не разошлись во взглядах...

– Не разошлись во взглядах? – удивленно переспросила Катя. – Разве можно из-за расхождения во взглядах перестать дружить, да еще с родным братом?!

– Кать! Мне не хотелось бы обсуждать наши с Костей проблемы... Сейчас тебе мои слова могут показаться наговором, а войдешь в нашу семью – сама составишь впечатление. Только прошу: будь с ним осторожна. Костя вовсе не так прост, как кажется.

– А Славочка? Почему у нее мужское имя? – Катя решила перевести разговор в другую плоскость.

– Почему мужское? – удивился Гера, а потом рассмеялся: – Ах да! Мы уже привыкли и не замечаем... На самом деле у нее женское имя – Ярослава. Она очень хорошая, наша Славочка... Ты с ней быстро подружишься.

– Я не поняла, сколько ей лет?

– Она на два года старше нас с Костей. От рождения такая... Родители решили завести второго здорового ребенка, а тут нате вам – появились близнецы!

– А Елена Матвеевна кем работает?

– Мама-то? Никем...

– Как это никем? – удивилась Катя. – Разве так можно?

– А почему нет? – опять рассмеялся Герман. – Отец очень неплохо зарабатывает, а мама всегда занималась нами с братом, Славочкой. Это сейчас мы выросли, и она от нас почти свободна, да и Дуся приехала. А раньше на маме была вся эта огромная квартира и обеды на шестерых. Домохозяйка – тоже работа не из легких.

– То есть вы с Костей в детский садик не ходили? – решила уточнить Катя.

– Не ходили. Нас мама воспитывала.

– Вот это зря! Детский сад – такое место, где...

– Катюш, я знаю про детский сад! Ты мне уже все уши прожужжала! Я мечтал бы уменьшиться в размерах и пойти к тебе в группу, чтобы самому все проверить, но... не получится...

Улыбаясь, Герман увлек девушку в темноту, за огромное раскидистое дерево, и обнял. Она с готовностью подставила губы. Молодые люди долго целовались, а потом, когда опять вышли на освещенный тротуар, Катя возобновила допрос:

– А этот... кажется... Родислав... он кто? Тоже имечко... ничего себе...

– Родислав – это родной брат папиного отца, то есть как бы двоюродный дед. Он умер года два назад, жил у нас, в небольшой комнатке, куда я и предложил переехать Косте.

– А-а-а... Вот почему ты сказал, что Елена Матвеевна варила еду на шестерых. Я думала, ты ошибся...

– Ха! Это я-то, великий математик, и ошибся!

– Говорят: и на старуху бывает проруха! – Катя рассмеялась, а потом опять принялась расспрашивать: – А дед? Ну... настоящий, не двоюродный?

– Погиб... война же была...

– Гер, а почему у вас в семье имена такие редкие... друг на друга похожие: Ярослава, Родислав?

– Ведется так... издавна. Наш род очень древний, а потому и имена даются родовые. Этот дом, кстати, весь когда-то принадлежал князьям Кривицким.

– Да ну? – Катя даже остановилась в состоянии не то восхищения, не то испуга. – Это что ж выходит? Выходит, что ты – князь?

– Наверное, уже нет.

– Как это нет, если ты Кривицкий?

– Дело в том, что род прерывался. Не всегда рождались мальчики, понимаешь? Кого-то когда-то усыновляли... В общем, все давно перепуталось.

– Как же тогда фамилия до вас дошла?

– Хотели сохранить – вот и сохранили, но вполне возможно, что княжеского в нас уже ничего нет.

– Жа-а-алко... – огорчилась Катя.

– А мне нет! Я хочу быть таким, как все!

– Ничего себе – такой, как все! Да никто из моих знакомых таких тортов, которые у вас подают к столу, в глаза не видел! Про вашу квартиру я вообще не говорю...

– Это совсем другое дело. Деньги отцу не в наследство достались. Он их честно заработал. Знаешь, какой он специалист?

– Какой?

– А такой, что к нему из областного центра приезжают, просят, чтобы именно он оперировал. Отец днюет и ночует в больнице. Мама все время ругается, что на нем ездят, а он не может никому отказать. Призвание у него такое – людей спасать.

– Но ведь и деньги неплохие платят за это призвание!

– За дело платят! И потом... я ему еще больше платил бы. Его чуть ли не каждую ночь из постели вытаскивают! У нас и дед был хирургом. Тот, который погиб. Он на фронте в полевых условиях оперировал... Разбомбили их медпункт...

Катя с уважением кивнула, а потом опять спросила:

– Как я понимаю, хирург – тоже родовая профессия Кривицких?

– Да, можно и так сказать.

– Тогда почему же ты на инженера пошел учиться?

– Ну... во-первых, у нас в Анисимове мединститута нет, ты же знаешь, но это, конечно, не главное. Во-вторых, я терпеть не могу всякие раны, кровь... Бр-р-р-р! А в-третьих, у нас Котик по стопам отца и деда пошел.

– Как? Ты же только что сказал, что мединститута у нас нет... – растерялась Катя.

– Костя учится в Москве. Сейчас у него каникулы.

– В самой Москве? – Катя устала удивляться.

– Да, живет там у родственников. Я еще и поэтому предложил ему перебраться в маленькую комнату, он все равно скоро уедет.

– А как ты думаешь, он, когда выучится, вернется в Анисимов или останется в столице? Я бы осталась!

– Думаю, что вернется. Тут такая практика! Он уже сейчас с отцом оперирует... ну... пока на подхвате... Я особенно не интересуюсь, но отец говорит, что из него выйдет толк.

– Странно все-таки, чего вы с ним не поделили, – начала Катя, но увидела, как у Германа неприязненно передернулось лицо, и поспешила сказать: – Ну ладно, ничего не говори. Я вижу, тебе это неприятно. Думаю, потом сама все пойму.

– Я тоже так думаю, – охотно согласился Герман и опять увлек Катю в тень густых кустов, которые окружали здание ее общежития.

Девушка обняла его за шею, и они, скрытые от посторонних глаз, опять принялись целоваться.

Свадьба Германа Кривицкого и Екатерины Рыбаковой была красивой и многолюдной. Катя пригласила всех своих подруг: и школьных, и из училища, и тех, которые жили с ней в одной комнате общежития, и воспитательниц из детского сада во главе с заведующей. Со стороны жениха тоже было много гостей: друзей и родственников.

Катя иногда ловила себя на том, что похожа на Золушку, неожиданно попавшую на королевский бал с помощью волшебства, а Герман оказался принцем, также неожиданно увлекшимся ею. В самом деле, еще весной этого года никто не смог бы даже предположить такого расклада: она, обыкновенная девчонка из заводской коммуналки, детсадовская воспиталка, попала в дом Кривицких, предки которых когда-то были самыми настоящими князьями. У нее сегодня и платье как у княгини: белое, пышное, расшитое серебристыми цветами. Елена Матвеевна сказала, что эта ткань называется парчой. На голове – веночек из белых роз, из-под веночка на плечи льется прозрачная фата.

Катя то и дело поглядывала на часы. Вдруг Виталий Эдуардович, как сказочный король, перевел их назад, чтобы гости потанцевали подольше, и тогда в полночь на Кате окажется даже не нарядное платье из черного креп-жоржета, а скромненький льняной костюмчик, в котором она ходила на работу в детский сад. Но время шло, перевалило за полночь, потом Катя отметила половину первого – крепко подвыпившие гости не хотели расходиться. В начале второго часа ночи король, то есть знаменитый на весь город хирург Кривицкий, объявил бал закрытым, поскольку новоиспеченных супругов ожидает первая брачная ночь, которую не стоит укорачивать. Гости очень плохо соображали, чего не стоит укорачивать и почему нельзя поесть, выпить и потанцевать еще, раз уж зачем-то позвали, а потому их приходилось насильно выпроваживать, выводить из квартиры под белы руки. За некоторыми особо почетными гостями приезжали машины, в них набивалось пассажиров вдвое больше положенного, таких же почетных, как они сами, и не очень почетных, а то и вовсе самых обыкновенных. Катиных подружек, например, повезла к дому машина главного инженера местного завода. Катя махала рукой вслед уезжавшим, посылала воздушные поцелуи, смеялась, но не забывала время от времени поглядывать на серебристую парчу платья. Она, к ее счастью, так и оставалась парчой и, похоже, не намерена была превращаться в лен рабочего костюмчика. Да! Теперь уже не было никаких сомнений в том, что она, Катя Рыбакова, не сказочная Золушка, а настоящая невеста Германа Кривицкого! Впрочем, почему невеста? С сегодняшнего дня она – жена Геры и на самом законном основании будет носить его княжескую фамилию.

* * *

Жизнь замужней дамы Кате очень нравилась. При ней осталось все хорошее, что у нее было раньше: обожаемые родители и сестра, верные подруги, любимая работа, а к этому прибавилось замечательное новое: богатый сытый дом, красивые дорогие вещи, развеселая добрячка Дуся, интеллигентный и обаятельный Виталий Эдуардович и великая книгочея и умница Славочка. Любимый Гера из жениха перешел в иное качество – страстный муж тоже очень нравился Кате.

Несколько огорчали Константин и Елена Матвеевна. Костя бросал на Катю двусмысленные липкие взгляды, она всегда старалась проскользнуть мимо него. Елена Матвеевна, напротив, не выказывала к невестке никакого интереса. После того как она помогла Кате выбрать свадебный наряд и пару раз чмокнула в щеку на торжестве, она почти не замечала девушку. Нет, она, конечно, здоровалась с ней и даже спрашивала: «Как дела?» – но Катя чувствовала, что ее дела Елену Матвеевну не интересуют. Поначалу она пыталась честно и подробно рассказывать, как они с Герой поживают, а потом научилась на равнодушный дежурный вопрос так же дежурно буркать: «Нормально» – и продолжать заниматься своим делом. Надо сказать, что дел по дому у нее было немного. Всем хозяйством заведовала Дуся и не допускала Катю ни к кухне, ни к стирке, ни к уборке. Она, большая и грузная, успевала везде и очень сердилась, если девушке вдруг взбредало в голову простирнуть Герины рубашки или приготовить утренний омлет.

Вынужденным бездельем Катя не тяготилась, потому что шесть дней была допоздна занята на работе: последних детей забирали домой из ее группы детского сада в седьмом часу вечера. А пока она добиралась до дома Кривицких, который находился далеко от центра города, подходила пора ужинать, а там уж и до сна было рукой подать. По воскресеньям Катя с Герой ездили гулять в городской парк, где когда-то познакомились, ходили в кино, в театр, в гости, принимали гостей у себя. В общем, жилось молодой жене Германа Кривицкого сытно и весело.

Когда уехал в Москву на учебу Константин, Катя наконец почувствовала себя в доме мужа совершенно свободной. Тому, что Елена Матвеевна ею не интересовалась, Катя даже радовалась: не надо было проводить время в компании свекрови и придумывать, о чем с ней поговорить.

Веселая и счастливая жизнь мужней жены Катерины Кривицкой продолжалась до того момента, пока не стало ясно, что она беременна. Однажды утром она не смогла не только съесть с любовью приготовленный Дусей завтрак, но даже не вынесла запаха свежесмолотого кофе.

– Катя, а ты не беременна? – с неудовольствием спросила свекровь, когда бледно-зеленая невестка вернулась к столу после того, как ее вырвало в туалете отвратительной горькой слизью.

– Я... я не знаю... – пролепетала Катя.

– Тут и знать нечего! Беременна! – заключила Елена Матвеевна. – Виталий, завтра же отведи ее к Пинкензону!

– К кому? – ужаснулась Катя.

Старший Кривицкий расхохотался, а потом с доброй улыбкой посмотрел на невестку и объяснил:

– Пинкензон Арон Маркович – замечательный гинеколог!

– Мужчина?!! – еще больше ужаснулась Катя.

– Мужчины – самые хорошие гинекологи!

– Почему?!

– Возможно, потому, что сами никогда не испытывали ничего подобного и не могут отмахнуться от пациентки, как доктор-женщина: мол, все мы через это прошли и не умерли. Сочувствия в мужчинах больше.

Кате не хотелось идти на прием к мужчине, даже и сочувствующему, а потому она жалко пропищала самый убийственный аргумент против посещения врача:

– Но я не могу завтра... Я работаю...

– Какая может быть работа с таким токсикозом, – без всякого вопроса в голосе заявил Виталий Эдуардович.

Катя хотела сказать, что очень даже может, что ей уже гораздо лучше, но тут ее опять замутило, и она вынуждена была срочно бежать в туалет. Позавтракать в тот день ей так и не пришлось. Единственным утешением тем тяжелым утром было то, что Гера очень обрадовался ее беременности.

– Катюшка! Неужели у нас будет ребенок?! – с восхищением сказал он, когда они из зала возвратились в свою комнату.

– Откуда мне знать, Гера... – ответила порядком струхнувшая и все еще очень бледная Катя.

– Ну... раз мама говорит... Она же знает признаки...

– Возможно, но я совсем не хочу идти к гинекологу-мужчине!

– Брось, Кать! Это ж для дела!

– И что, тебя совсем не смущает, что какой-то мужчина будет... ну ты понимаешь...

Герман подхватил жену на руки и закружил по комнате, приговаривая:

– Я все перетерплю, Катька, потому что безумно люблю тебя... и нашего ребенка!

– Но его же еще нет! – счастливо рассмеялась Катя. – Во мне, наверное, сидит пока какой-нибудь головастик!

– Ну и что?! Я очень люблю головастиков!!!

* * *

На работе Катя с испугом заметила, что дети, которых она так любила, вдруг стали ее раздражать. Они слишком шумели, их крики и визг сверлили ей лоб, болезненно отдавались где-то в затылке. Когда, на минутку отвлекшись от игры, ребятишки по привычке подходили, чтобы обнять любимую воспитательницу, Катя с ужасом поняла, что они все ужасающе пахнут. Кто-то чересчур сладко и приторно сдобно, другой – кисло, третий – плохо постиранным бельишком, четвертый – витаминами, которые, видимо, давали утром родители. Детсадовский завтрак, состоявший из пшенной каши и какао с булкой, Катя проглотила с трудом. Она вынуждена была себя заставить это съесть, потому что чувствовала – силы ее покидают. К тихому часу она так измучилась, что пошла к заведующей и отпросилась на завтрашнее утро к врачу. Анна Николаевна сразу все поняла и препятствий не чинила. А Катя уже готова была показаться не только гинекологу-мужчине, а самому страшному чудищу, только бы ее избавили от непроходящей тошноты и наступавших отовсюду резких запахов.

Гинеколог беременность подтвердил, но от токсикоза не избавил. Знаменитый Пинкензон, оказавшийся добродушным розовощеким толстяком, прописал какие-то пилюли, но они помогали только на пару часов, потом острые запахи наваливались на бедную Катю с новой тошнотворной силой. Ее выворачивало желчью. Она похудела, пожелтела, работу действительно пришлось оставить. Когда Катя десять раз пожалела, что забеременела, и мечтала чуть ли не об аборте, токсикоз вдруг отступил. Почти совсем, лишь иногда давал о себе знать легкой тошнотой. Она была на четвертом месяце, животик округлился только самую чуточку, и молодая женщина вдруг оказалась свободной и предоставленной самой себе. Привыкшая к активной, деятельной жизни Катя тоскливо слонялась по большой квартире. Иногда сидела в кухне с Дусей и болтала о всякой ерунде, пока та колдовала над обедом. Но однажды вдруг почувствовала, что мешает ей, путается под руками. Из кухни пришлось убраться. Она попыталась переместиться к Славочке, которая сначала достаточно любезно ее приняла и даже проговорила с ней часа два о том о сем. На четвертом посещении мужниной сестры Катя поняла, что ей ужасно скучно с умной, начитанной интеллектуалкой Славочкой. Она, Катя, знала другую, настоящую, не книжную жизнь и очень скучала по ней, по своим подругам, по детсадовским ребятишкам. Она пыталась успокоить себя тем, что скоро у нее появится собственный ребенок, который поглотит все ее свободное время без остатка. Катя этого очень хотела и ждала ребенка как избавления от вынужденного безделья. Никаких других чувств к тому, кто поселился в ее животе, она пока не испытывала.

Но прежде Катиного ребенка в квартире Кривицких появился Константин, приехал домой на студенческие каникулы. У него тоже была масса свободного времени, и он явно искал Катиного общества. Несколько раз молодая женщина вынуждена была сидеть с ним в зале и разговаривать, потому что уйти вроде бы не было повода, уход мог показаться оскорбительным. Хорошо было только то, что Костя любил говорить сам, а потому участие Кати в диалоге сводилось к репликам.

Однажды Костя вдруг заглянул в комнату Кати и Германа, когда она была одна.

– Можно? – спросил для порядка и тут же вошел без всякого разрешения.

Катя насторожилась. Константин сразу приступил к делу.

– Катя, ты не можешь не видеть, что нравишься мне, – сказал он.

Она вскочила с кресла, на котором сидела, и спряталась за его спинку, будто та могла ее защитить. А Костя продолжил:

– Да, нравишься. Я в Москве только о тебе и думал, представлял, как приеду домой, а тут ты...

– Костя! Я жена твоего брата! – попыталась остановить его Катя.

– Ты прекрасно знаешь, что мы с ним не ладим, а потому я не могу за него огорчаться!

– Зато я могу! Герман мой муж, я люблю его!

Константин обошел кресло и стал возле Кати, отрезав ей путь к выходу из комнаты. Позади нее был шкаф, с одного боку – окно, а с другого – спинка кресла.

– Кать, брось... Мы же с ним одинаковые... Какая тебе разница, Герка или я? – Говоря это, Костя приближался ближе и ближе.

Катя вжалась в шкаф, выставила вперед руки, которые тут же уперлись в его грудь. Костя схватил ее ладони и принялся целовать. Катя пыталась вырваться, но была словно в капкане. Она решила прибегнуть к последнему, как ей казалось, самому отрезвляющему аргументу:

– У меня ребенок будет! От Геры!

– Вот и отлично! – нехорошо усмехнулся Костя. – Значит, все обойдется без последствий!

– Что – обойдется?! – в состоянии полной истерики крикнула Катя.

– Ну ты же все понимаешь... Чего ломаешься?

Он с силой привлек невестку к себе, и она, ткнувшись носом в его рубашку, от которой пахло каким-то одеколоном, вдруг опять почувствовала дурноту.

– Отпусти... – прошипела она в ухо Константину, который сосредоточенно нацеловывал ее шею. – Иначе меня вырвет... Прошу тебя...

– Прямо уж так и вырвет? – усмехнулся он, посмотрел на Катю и тут же разжал руки. Медик по образованию, сообразил, что она не притворяется. – Токсикоз, что ли?

Катя, не отвечая, протиснулась мимо него и еле успела добежать до туалета. Когда вернулась в комнату, Константина там не было. Девушка втянула в себя воздух, но запаха его одеколона уловить не смогла. Она растерянно оглядела комнату. Кресло было придвинуто к самому окну, при всем желании она никак не смогла бы там поместиться, да еще вместе с Костей. Конечно, он мог придвинуть кресло к окну перед уходом из комнаты, но зачем ему это делать? Может быть, с ее воспаленным воображением беременной женщины все это ей только привиделось? А что? Последнее время она видит очень выпуклые, яркие сны, иногда вдруг застывает наяву, и ей представляются реальные картины с кучей мелких подробностей. Например, недавно ей привиделось, как они с Герой и новорожденным сыном (Катя была уверена, что у нее обязательно будет сын) гуляют в парке. Она запомнила даже одеяльце, в которое ребенок был завернут: голубое, шелковое, стеганое, в белом пододеяльнике, отделанном вышивкой ришелье. Может, и Костины поцелуи ей привиделись... Теперь, когда он дома на каникулах, они часто встречаются. Катя не могла не понять, что очень нравится ему. Вот воображение и подкинуло фантазию на актуальную тему.

События последующих дней, то есть полное отсутствие оных, утвердили Катю во мнении, что Костя вовсе и не заходил в их с Герой комнату и уж тем более не пытался ее целовать. Брат мужа смотрел на нее по-прежнему внимательно, но несколько отстраненно и холодно. Катя успокоилась. Почти. Осталась лишь легкая тревога, да и то она больше относилась к собственному организму, который из-за беременности иногда умудрялся выходить из-под контроля. Но однажды вдруг случилось такое, чего уже никак нельзя было списать на разбушевавшуюся фантазию. Все было очевидно, реально и отвратительно.

В тот день Кате с самого утра показалось, что в их комнате неприятно пахнет, о чем она сказала Гере. Тот, торопясь на работу, нежно поцеловал ее в щеку и ответил, что беременные женщины все преувеличивают. На самом деле это очень даже неплохо пахнут натуральной кожей его новые зимние ботинки. Герман посоветовал проветрить комнату и не зацикливаться на неприятном, тем более что кожаный запах он сейчас же унесет с собой на ногах, а вечером оставит обувь в прихожей, чтобы не раздражать обострившееся обоняние жены. Когда Гера ушел, Катя первым делом вынесла на кухню в помойный бачок коробку от новых башмаков Геры, чтобы ничего больше в комнате не пахло. Но запах не только не исчез, наоборот, он становился все гуще и отвратительней. Катя подумала, что под кровать залетела какая-нибудь пахучая бумага из обувной коробки, и решила отыскать ее во чтобы то ни стало. Она отогнула кружевной подзор, увидела кончик кожаного шнурка и обрадовалась. Сейчас она вынесет шнурки в коридор, уберет в шкафчик для обуви, тщательно вымоет руки.

Катя потянула за кончик, но вместо связанных бантиком шнурков ее взору предстала отвратительная дохлая крыса с раззявленной зубастой пастью. Катя в омерзении отдернула руку и так взвизгнула, что все, кто был дома, очень скоро оказались в их с Герой комнате.

– Что случилось?! – крикнула Дуся, которая, разумеется, принеслась первой.

Отвечать Кате нужды не было: страшная крыса с деревянно растопыренными лапами, оскаленными зубами и остекленевшими бусинками глаз лежала посередине комнаты и источала невыносимое зловоние. Дуся сняла с себя передник с нарядными оборочками, набросила его на крысу, сгребла все в неопрятную кучу и с этой добычей выбежала из комнаты так же быстро, как в нее влетела.

– Откуда в доме крысы? Как такое могло случиться? – истерично крикнула ей вслед Елена Матвеевна. Она зябко куталась в теплый ярко-малиновый халат и брезгливо поджимала губы.

– Мамочка, ничего удивительного нет, – раздался голос Славочки, которая не без труда перевалилась со своей коляской через порог комнаты молодоженов. – Дом старый, в подвале наверняка сырость и нечистоты. Честно говоря, я последнее время часто слышу какое-то подозрительное шуршание. И вот – пожалуйста – крысы!

– Не говори ерунды, Слава! – возмутилась Елена Матвеевна. – Никаких нечистот в подвале быть не может! Мусор вывозится вовремя! Дуся за всем следит.

– Дуся не может быть во всех местах одновременно! Я давно говорю, что ей в помощь надо нанять мужчину.

– Можно подумать, это так просто – нанять! Никому нынче не хочется ходить в слугах!

– Вовсе не обязательно называть его слугой. Можно, например, обозвать каким-нибудь оператором котельной. Там, в подвале, есть чем заняться рукастому мужчине. Вся система отопления наверняка нуждается в ремонте.

– Мама, не волнуйся! – вступил в разговор Костя, который тоже прибежал на душераздирающий Катин крик. – Я сегодня же спущусь в подвал и посмотрю, в каком состоянии находится котельная и... все остальное... Если там крысы, нужно вызывать этих... как их... которые их морят... дустом или еще чем...

Семейство Кривицких продолжало деловито обсуждать состояние старого дома и его подвалов, а бедная Катя, подобрав под себя ноги, сидела на кровати ни жива ни мертва. Ей казалось, что сладковатый запах разлагающейся крысиной тушки заполнил всю комнату. Она боролась с накатывающей волнами дурнотой, но спустить ноги боялась: вдруг в ее лодыжку вопьются острые зубы другой крысы, огромной и вполне живой, той самой, которая затаилась сейчас под кроватью и выжидает, когда Катя останется одна.

– Я б-боюсь... – пробормотала она, когда поняла, что Кривицкие собираются оставить ее одну.

– Да ерунда все это, Кать! – с улыбкой ответил Константин, жестом показал родственницам, что они могут отправляться восвояси, что те незамедлительно и сделали. – Возмутительницу спокойствия унесла бесстрашная Дуся, так что переживать тебе больше не о чем!

– Да-а-а... а вдруг там еще...

– Сейчас посмотрим! – Константин расхохотался, опустился на одно колено, заглянул под кровать и гаркнул во всю мощь: – А ну, выходи, крысиный король!!

Катя болезненно вздрогнула. Никто из-под кровати не показался.

– Вот видишь! – преувеличенно бодро проговорил Костя. – Там никого нет. Заплутала всего лишь одна несчастная особь.

– А почему она попала именно в нашу комнату, а не в кухню, например, где есть чем поживиться?!

– Ну... не знаю... В кухне Дуся так гремит своим инвентарем, что бедная крыса без оглядки рванула подальше, туда, куда понесли мерзкие когтистые лапы.

– Возможно, Дуся ее действительно испугала... – начала Катя, но не договорила, потому что вдруг поняла: эта крыса вовсе не заблудилась в комнатах квартиры Кривицких. Ее кто-то специально принес. Эта простая и очевидная мысль так удивила ее, что она застыла с раскрытым ртом.

– Кать! Какая-то дохлая крыса вовсе не стоит таких переживаний с твоей стороны, – сказал Константин – Помни о ребенке! Ему нужны исключительно положительные эмоции!

– Да-да... положительные... – повторила Катя без всякого выражения, а потом подняла на брата Германа глаза, полные ужаса, и сказала: – Костя, она же была дохлая... и, судя по запаху, уже довольно давно...

– И что? – не сразу понял Константин.

– А то, что она вовсе не случайно забежала. Ее кто-то где-то нашел... уже дохлую... и подкинул в комнату... Или поймал... убил... подождал, пока она начнет разлагаться, и сунул под кровать... Понимаешь?

Костя хмыкнул и задумался, показав тем самым, что мысль невестки не так уж глупа, а потом сказал:

– Вряд ли тот, кого ты хочешь обвинить, смог бы выдержать этот жуткий смрад, а уж специально убить – тем паче... Потому я все же придерживаюсь мнения, что крыса сама забежала... Ну, может быть, искала уголок, где бы ей отдать концы. Многие животные предчувствуют свою кончину и уходят от нор подальше.

– Что-то я не слышала о таком поведении крыс!

– А ты что, много о них знаешь?

– Ну... например, читала, что крысы первыми покидают корабли...

– Тогда бы целый выводок нашли на лестницах подъезда, если бы наш дом походил на тонущий корабль. Хотя...

Константин замолчал, потер ладонью щеку. Это «хотя» накрыло Катю новой волной ужаса.

– Что ты хотел сказать, Костя? – прошептала она.

– Да так... – уклонился он от ответа. – Как сказал бы некто Шекспир: «Прогнило что-то в Датском королевстве...» Кажется, так у него... или почти так... Но ты не бери в голову, это единичный случай! Таков самый лучший выход из создавшегося положения. – Константин так быстро вышел за дверь комнаты, что Катя ничего не успела у него спросить.

Почти весь день Катя просидела в кухне, отчаянно мешая Дусе готовить обед и сходя с ума от безделья и страха. Отправиться обратно в комнату она смогла только тогда, когда вернулся с работы Герман. Муж, как и все в доме, отнесся к происшествию несерьезно. Поцеловав Катю в висок, сказал, что в таких старинных домах, с огромными глубокими подвалами вполне могут водиться не только крысы, но и кроты и какие-нибудь землеройки. А то, что крыса оказалась дохлой, говорит о том, что она была старой и больной и очутилась в их комнате в поисках последнего пристанища. То есть Гера почти слово в слово повторил версию Кости. Кате ничего не оставалось делать, только принять ее для себя как единственно возможную. Положительный настрой – великое дело, а потому довольно скоро молодая женщина о неприятном инциденте забыла. В самом деле, например, в их общежитии жили не тужили такие мощные тараканы-прусаки, что, если бы повезло выловить всех, одновременно прыскавших по углам в момент включения света, из них можно было бы слепить парочку вполне упитанных крыс. Живя в общежитии, Катя не только не думала о тараканах, воспринимала их как неизбежное зло и обязательную принадлежность данного заведения. Так и крысы... Там тараканы, тут – крысы... Ничего особенного. Тем более что больше они ей не досаждали. И никто не досаждал. Когда закончились каникулы, Костя уехал в Москву, довольно сухо попрощавшись с Катей, и она окончательно уверилась в том, что он вовсе не покушался на ее честь и не предлагал себя взамен брата-близнеца.

Животик молодой беременной женщины постепенно округлялся, Елена Матвеевна вызвала на дом свою портниху Зиночку, которая сшила для Кати расклешенный сарафан из плотного коричневого бостона и несколько широких блуз: светло-бежевую с отложным круглым воротничком, ярко-цветастую, всю в фиолетово-желтых анютиных глазках и нарядную, с бантом, из мягкого розового крепдешина. Когда Катя появилась за обедом в бостоново-крепдешиновом великолепии, Дуся, не удержавшись, воскликнула:

– Ой, хороша, Катюха! До чего ж тебе идет быть беременной! Ты уж на одном не останавливайся...

– Надо сначала одного родить! – резко оборвала Елена Матвеевна и обратилась к Кате: – Что говорит доктор Пинкензон?

Катя счастливо улыбнулась, погладила живот и ответила:

– Арон Маркович говорит, что все у меня в порядке, анализы хорошие, ребеночек развивается нормально и скоро начнет вовсю толкаться ножками и ручками.

Будущей мамаше очень хотелось, чтобы все собравшиеся на обед разделили ее радость, но удовольствием от известия осветилось только лицо Дуси. Умильно прижав к груди руки, она завела глаза к потолку, будто представляя народившегося младенчика. Славочка осталась сидеть с непроницаемым лицом, Елена Матвеевна величественно кивнула, что можно было истолковать по-разному. Катя решила, что свекровь довольна хорошими анализами, а Дуся восприняла кивок в качестве сигнала к тому, чтобы разливать по тарелкам густые, наваристые щи.

Именно в тот момент, когда Катя доела первое блюдо и ждала Дусиных голубцов, внутри ее организма будто что-то сдвинулось с места и плавно повернулось. Она громко ойкнула и положила руки на живот. В одном месте явственно выпирал маленький бугорок.

– Это ножка! Честное слово, ножка! – крикнула Катя, обрадованная тем, что доктор Пинкензон ее не обманул, а значит, и в дальнейшем можно будет ему во всем доверять. – А теперь ушла... А вот опять... Толкается! Будто локотком! Славочка! Вот положи руку сюда! Ты обязательно почувствуешь!

И будущая мамаша подскочила к сидящей рядом Славочке, без всяких церемоний взяла за тонкую бледную руку и положила ее на бугорок живота. Славочка руку резко отдернула, но Катя не могла представить, что кому-то может быть неприятен ее ребенок, который пока еще скрывается в чреве, но уже очень скоро заявит о себе по-настоящему.

– Нет, ты потрогай, потрогай! – упорствовала она. – Ребеночек вертится у меня в животе! Это вот локоточек! Или пяточка!

Положение спасла Дуся, закрыв своим мощным телом Славочку, которой явно не доставляло удовольствия осязать пяточки и локотки.

Зато Виталий Эдуардович, неожиданно рано вернувшийся из больницы, с большим удовольствием потрогал Катин оживший живот и даже посоветовал невестке делать особую гимнастику, чтобы держать будущего внука или внучку в постоянном тонусе. Явившийся следом за отцом Герман даже потерял аппетит от известия, наскоро затолкав в себя Дусино жаркое, уединился с женой в спальне и около часа прижимался ухом к Катиному животу, с восторгом слушал доносящиеся из него слабые переливы и даже пытался разговаривать с ребенком. В этот вечер Катя заснула абсолютно счастливым человеком. Она не знала, что этот день и эта ночь будут последними по-настоящему счастливыми в ее жизни.

Глава 3

Юля старалась ездить на кладбище как можно реже. У могильного холма на нее накатывала такая тоска, что впору было окопаться рядышком с Родиком, накрепко прижаться спиной или боком к его еще не тронутому тлением гробу. Та установка на позитив, которую Юля дала себе после возвращения из разрушенного торгового центра, сходила на нет в юдоли печали и скорби. Молодая женщина собиралась начать новую жизнь, но делать это надо было явно не на кладбище. Хотя по всем правилам Юля должна была бы ходить в черных одеждах и посыпать голову пеплом, она отправилась в один из лучших в городе магазинов и решила купить себе что-нибудь празднично-яркое. А окружающие пусть думают что хотят. Ей больше нет до других никакого дела.

Пройдя сквозь крутящиеся двери в холл универмага, Юля сразу ступила на движущийся эскалатор, который вывез ее прямо к черному манекену, наряженному в ярко-оранжевый плащ. Аллегория была очевидна и однозначна: аспидно-черное вдовство, выглядывающее из одежки цвета того самого оранжевого шнура, который погубил ее мужа. Юля обошла недвижимую пластиковую дамочку кругом и поняла, что непременно купит себе именно этот плащ. Назло всему и всем. Лето идет к концу, и сквозь хмурые слякотные дни осени Юля будет нести себя навстречу новой жизни эдаким веселым апельсинчиком.

Продавец, молодой жизнерадостный парнишка, громогласно одобрил ее выбор и даже нацелил покупательницу на соседний отдел, где продавалась по-модному огромная лакированная сумка в тон плащу. Юля отстегнула от своей зарплаты еще одну кругленькую сумму, уложила в новую сумку новый плащ и отправилась домой.

Не успела Юля войти в квартиру, взорвался звонком телефонный аппарат. Молодая женщина вздрогнула, быстрым шагом прошла в комнату, но сразу снять трубку не смогла. Ей почему-то показалось, что звонит Родион. Юля застыла около надрывающегося телефона в надежде, что он сам собой замолчит, но тот униматься не собирался. Молодая женщина по-детски вздохнула, сняла трубку и пробормотала что-то маловразумительное: то ли «да», то ли «я»...

– Юля! Это я, Татьяна! – Из трубки на волю вырвался громкий и резкий голос жены Эдика. – Надеюсь, ты не забыла, что у Ладочки завтра день рождения? Ей уже семь! Она ждет не дождется, когда наконец наступит первое сентября, чтобы стать школьницей, как Лерочка! Тебе даже не надо особенно ломать голову над подарком. Девочка будет рада любому предмету, который пригодится в школе. Я специально не покупала пенал, чтобы ты могла отличиться! Их сейчас в магазинах видимо-невидимо! Покупай в розовых тонах, чтобы все было один к одному: такое гламурненькое, принцессочье! Девчонки это обожают! Договорились?!

– Тань... Что-то мне как-то не до праздников... – пробормотала Юля. – Нет... я, конечно, куплю пенал и еще... что-нибудь... ты не думай... И даже все принесу, но радоваться жизни у меня пока не получается... Зачем вам на празднике моя постная мина?!

– Вот это ты брось, Юлька! Живым – живое! Не языческие нынче времена, чтобы умирать вместе с мужем. Праздновать будем на даче. С шашлычками и все такое... Развеешься, встряхнешься, взбодришься. А народу будет немного! Только самые близкие! Друг Эдика Серега, с женой и пацаненком, моя подруга Ольга с дочкой... ну... родители Эдика да Екатерина Георгиевна. Даже без своего кроликовода! Все будут рады тебя видеть! Особенно девчонки! Они же тебя обожают! Так что даже не думай отказываться! Эдик за тобой заедет завтра, сразу после работы! Будь при параде! – И, не дав возможности Юле перевести дух, Татьяна отключилась, крикнув напоследок: – Ну все! Пока! Целую! Ждем!

Дни рождения дочерей Эдика все семейство Кривицких всегда праздновало бурно и пышно. Юля, не имевшая своих детей, любила племянниц и, как могла, баловала. Ладочка с Лерочкой платили ей такой же преданной любовью. Конечно же Юля не сможет огорчить ясноглазую хохотушку Ладочку. Завтра в обеденный перерыв она непременно забежит в соседний книжный магазин, купит там не только пенал, но еще каких-нибудь веселых тетрадочек, блокнотиков, закладок и прочих милых штучек, которые так любят все на свете маленькие девочки. Ладочка будет довольна. Юля даже представила, как девчушка повиснет у нее на шее и станет целовать в щеки влажным и наверняка липко-сладким от конфет ротиком и называть любименькой тетечкой Юленькой. Да, все это, конечно, будет очень приятно, если не считать того, что на дачу ее повезет Эдик. После того винно-сливового секса, который между ними случился, брат Родиона больше ни разу не приходил и даже не звонил. Это было Юле на руку. Она и сама не жаждала его видеть. Но как вести себя, когда они окажутся в машине вдвоем? Впрочем, она ведь уже решила, что сделает вид, будто между ними ничего не было или, в крайнем случае, что она ничего постыдного не помнит, а потому будет резко пресекать все его попытки к новому сближению. А может, он уже и сам не рад, что поддался искушению, переспал с Юлей, и потому будет вести себя предупредительно и корректно.

* * *

Хорошо, что новая оранжевая сумка оказалась такой огромной. В ней уместились и большая подарочная коробка разноцветного зефира, и заказанный трехэтажный пенал в розовых блестках, и блокноты с нарисованными на обложках принцессами, и точилки в виде собачек, кошечек и птичек, а также два веселых пушистых зайчика, чтобы и именинницу порадовать, и Лерочку не забыть. Поскольку небо было затянуто тучами и накрапывал мелкий дождик, Юля решила, что яркий оранжевый плащ на ней будет вполне уместен. Он явит собой дань дню рождения девочки, а траур будет соблюден тонким черным свитером и черными брюками. Со своими темно-русыми волосами она будет выглядеть почти как тот самый магазинный манекен, на котором она этот наряд приглядела. Возможно, ее новый имидж Эдику не понравится, и они доедут до дачи тихо и мирно, как родственники.

Когда брат мужа вошел в Юлину квартиру, она сразу поняла, что надеялась зря. Эдик моментально оценил ее новый прикид и даже выставил вперед большой палец левой руки.

– Классно выглядишь! – похвалил он ее и долгим взглядом посмотрел прямо в глаза, с явным значением.

Юля, как и собиралась, сделала вид, что никакого значения не поняла, схватила набитую сумку, сквозь зубы буркнула: «Поехали!» – и прошла к дверям. Эдик перехватил невестку за руку и явно собрался притянуть ее к себе. Юля неожиданно для себя самой влепила ему звонкую оплеуху, что оказалось верным тактическим ходом, поскольку Эдик даже не подумал возмутиться, а как-то сразу скукожился и пробормотал:

– Ну даешь... А чего я сделал-то?

В машине всю дорогу ехали молча. Эдик периодически бросал на Юлю тревожные взгляды и, казалось, хотел что-то сказать, но она упорно смотрела в окно, а потом вообще закрыла глаза и задремала.

На даче стоял дым коромыслом. По участку, украшенному разноцветными воздушными шарами, блескучими жатыми гирляндами из фольги и чуть ли не карнавальными масками, радостно носилась виновница торжества с сестрой и еще двумя маленькими гостями. Как и предполагала Юля, Ладочка тут же бросилась к ней на шею, и весь новый плащ мгновенно оказался захватан коричневыми от шоколада пальчиками. Татьяна стащила с невестки попорченную обновку и отправилась замывать липкие пятна, а девчонки уже копались в Юлиной сумке, выуживая подарки и лакомства. Сладкого они, видно, уже переели, а потому зефир на них не произвел ровным счетом никакого впечатления, зато с пеналом, под завязку наполненным карандашами, фломастерами, маркерами и разноцветными шариковыми ручками, вся детская компания тут же унеслась в дом, чтобы немедленно опробовать предметы в действии.

Женщины уже почти накрыли праздничный стол, Юля предложила свою помощь, но ей посоветовали отдохнуть с дороги в гамаке, повешенном между двумя березами. Юле, чуть вздремнувшей в дороге, отдыхать не хотелось, и она решила пройтись по участку, спуститься к озеру и посидеть там над водой на мостках. Она только успела спустить ноги вниз, около нее появился Эдик.

– Юля, тут такое дело... – начал он, но она резво вскочила на ноги, заткнула уши руками и прошипела:

– Заткнись!

Дома она намеревалась косить под дурочку, но здесь, на даче, поняла, что надо раз и навсегда поставить зарвавшегося Эдика на место. Она посмотрела в его глаза, невыносимо напоминавшие глаза мужа, и четко, чтобы он все и сразу понял правильно, произнесла:

– Ты взял меня обманом, когда я была несчастна и пьяна! Мне казалось, что я была не с тобой, а с любимым мужем! Так-то вот! Ты для меня всегда был пустым местом, а теперь я тебя просто ненавижу!

– Ты не все знаешь, а потому... – начал он, но Юля резко перебила:

– А я с некоторых пор и не жажду никаких дополнительных сведений! Пусти! – Она оттолкнула его с дороги и побежала по мосткам на берег.

Тут же она услышала крик Татьяны, которая требовала, чтобы Эдик немедленно шел к мангалу, потому что древесный уголь как раз дошел до нужной кондиции.

В результате к большому, врытому в землю столу Юля с Эдиком подошли вместе. Юля, как на острый сук, напоролась на чрезмерно пристальный взгляд Татьяны. Провинившейся перед невесткой Юля себя не чувствовала, а потому с самым невозмутимым лицом взяла нож и принялась без всяких просьб со стороны хозяйки дачи нарезать буханку круглого черного хлеба, которая будто специально дожидалась ее на расписной деревянной дощечке.

Дальше торжество покатилось обычным порядком. Пока Эдик колдовал над шашлыками, гости слегка приняли на грудь, поздравили счастливых родителей с днем рождения Ладочки, закусили салатами из свежих овощей и загомонили на разные голоса. Разговор крутился в основном вокруг одуряющего запаха, который уже начали источать шашлыки. Гости старались говорить не слишком развязно и громко, поскольку семья Кривицких официально находилась в состоянии траура. Но алкоголь делал свое дело, и скоро улыбками расцвели даже лица родителей погибшего Родика. Одна Екатерина Георгиевна улыбалась скупо, и глаза ее были печальны.

Конечно же каждый из присутствующих считал, что улыбается только детям, которые веселой стайкой вывалились из дачи, видимо устав рисовать, присоединились к взрослым и тут же полезли прямо ручонками в разнообразные миски и тарелки, которыми был густо уставлен стол.

Юля посадила рядом с собой Ладочку и с удовольствием занялась девочкой. Это давало ей возможность не участвовать в общих разговорах. Даже о шашлыках и разнообразных соусах к ним ей говорить не хотелось. Она как раз расспрашивала Ладочку, в каком платье она пойдет первый раз в первый класс, когда Эдик принялся раздавать шашлыки. Он нес их в обеих руках двумя румяными и дымными букетами. Каждый из гостей, к которому он подходил, брал один шампур, укладывал на тарелку и дежурно говорил, что одного будет, пожалуй, маловато. Эдик несколько раз сказал, что мяса навалом, что он сделает этих шашлыков видимо-невидимо и все наедятся до отвала. Гости хвалили предусмотрительность хозяина и с аппетитом, подогретым обильными возлияниями, вгрызались в сочное, истекающее жиром мясо.

К Юле Эдик подошел с последней порцией шашлыка и преподнес его ей, будто цветок. Она протянула руку за шампуром и тут же отдернула ее обратно, с ужасом уставившись на указательный палец правой руки Эдика, вытянутый вдоль витой ручки шампура. На загорелой коже нижней фаланги белел тоненький витой шрам. Это был отличительный знак... Родиона... Он однажды поранился острой кромкой стеклянной бутылки кетчупа, от которой вдруг отвалился кусок горлышка. Ранка оказалась очень глубокой, долго не заживала, даже слегка нагноилась, образовавшийся впоследствии шрам получился очень причудливой формы и даже под самым жарким солнцем всегда оставался голубовато-белым.

Юля решила, что ей опять мерещится Родик, потому что она выпила не только шампанского за рождение Ладочки, но еще и какого-то вина за ее удачу в школе, а также за счастливых родителей будущей ученицы. Ловя ртом воздух, словно издыхающая рыба, Юля подняла глаза на все еще стоящего около нее Эдика... или не Эдика... Тот уловил изменения в лице невестки, сам положил шампур ей на тарелку и быстро отошел к мангалу, поскольку гости, которые получили шашлыки первыми, уже требовали добавки.

Ладочка продолжала рассказывать любимой тетушке, какие у нее красивые складочки на новом синем платье и замечательный карманчик на груди, где золотыми нитками вышита эмблема школы, но Юля уже не могла слушать. Она вдруг вспомнила похороны и поняла, что не понравилось ей в руках покойника. На указательном пальце его правой руки, которая находилась сверху, не было этого извилистого шрама. Не было! Теперь эти руки прямо так и стояли перед Юлиным мысленным взором: гладкие, будто восковые, без всякого шрама. Вряд ли его стали бы специально замазывать... Какой в этом мог быть смысл?

И как же теперь быть со шрамом? Что же получается? Получается, что... Нет, этого не может быть... Это же жизнь, а не какой-нибудь кинематографический хоррор... Да и зачем Эдику притворяться Родиком? То есть нет... наоборот: Родику – Эдиком? Нет... все не то... Стоп... Она совершенно запуталась. Может быть, все-таки у Эдика нет на пальце никакого шрама, возможно, это как-то прихотливо свесилась с кусочка мяса отслоившаяся жировая полоска? Как бы незаметно оглядеть его руки еще раз, чтобы он ничего не заподозрил?

Продолжая разговор с племянницей, Юля отыскала глазами Эдика, который с большим усердием обмахивал свои шашлыки куском прокопченной дощечки. Конечно, издалека было совершенно невозможно рассмотреть его мельтешащие руки. Отведя взгляд от Эдика, Юля вдруг опять совершенно неожиданно натолкнулась на острый, изучающий взгляд Татьяны. Она показалась Юле абсолютно трезвой. У всех, сидящих за столом, лица прилично осоловели, а Татьяна выглядела свежей и очень сосредоточенной. Мало того, она вдруг выскочила из-за стола и принялась помогать мужу разносить готовые шашлыки. Таким образом, увидеть еще раз руки Эдика Юле не удалось. Но ни о чем другом она думать уже не могла. Она уверила себя в том, что шрам на пальце есть. Об этом знает Татьяна, именно потому бросилась на подмогу тому, кто является то ли Эдиком, то ли Родиком. Хотя... если этот человек – со шрамом, то, значит, сейчас, на этой даче, абсолютно живой и невредимый Родион Кривицкий зачем-то усердно разыгрывает роль мужа Татьяны и отца ее детей. При этом они оба: и Родион, и Татьяна – не могут не знать, что на городском кладбище, в могиле, на кресте которой значится «Кривицкий Родион Григорьевич», на самом деле лежит Эдуард. Знают и молчат? Но почему? И почему Родик, в любви которого Юля никогда не сомневалась, оказался вдруг возле Таньки? И что случилось с Эдиком? И при чем тут оранжевый шнур, на котором на самом деле никто не вешался?

Голова Юли пухла от вопросов, ответов она не находила. Хорошо, что Ладочке не понравился шашлык и она, схватив со стола огромную алую помидорину, спрыгнула со скамейки и побежала в дом. Ее сестра и маленькие гости мгновенно сделали то же самое.

– Ну вот и отлично! – обрадовался Сергей, старинный друг Эдика. – Без ребятни как-то посвободней! Наливай, Эдюха!

Юля вздрогнула. Неужели Сергей и впрямь не замечает подмены? И вообще – никто не замечает? Ни Ладочка с Лерочкой... Ни родители, ни Екатерина Георгиевна... Юля посмотрела в сторону бабушки братьев Кривицких. Она мгновенно повернула голову к невестке и как-то бодрячески улыбнулась. Ее улыбка Юле не понравилась. Жалкая. Хотя, возможно, Екатерина просто стареет. Не все же ей гордо носить свою породистую голову. Когда-то придется и согнуться, и губой дрогнуть. Не вечная, поди. Интересно, сколько ей лет? Впрочем, она, Юля, не о том думает. Сейчас нет ничего важнее вопроса: почему похоронили Эдика и выдали его за Родика? Может быть, об этом знают вообще все сидящие за праздничным столом, кроме нее, безмозглой дуры, все принимающей за чистую монету?

Юля пыталась несколько раз поймать взгляд Родика... или все же... Эдика, который давно оставил продолжающий слегка дымиться мангал и с аппетитом уписывал свою порцию шашлыка, сидючи под бочком у Татьяны. Эдик-Родик на взгляды не реагировал. Ел себе – и все. Даже головы от тарелки не поднимал. Зато Татьяна совершенно переменилась лицом. Стала какой-то синюшной и заострившейся, как давно и прочно болеющий человек. Юля заметила, что Ладочки-Лерочкина мамаша возле своей тарелки искрошила кусочек хлеба почти в труху. Хлебные крошки сыпались на траву, в которой радостно копошились воробьи.

Юле вдруг стало душно. К лицу прилила кровь, на висках выступила испарина. Она рванула высокий ворот свитера так, что где-то треснули нитки, глухим голосом объявила присутствующим:

– Я сейчас вернусь, – и, стараясь идти четким строевым шагом, отправилась к мосткам. Рядом с ними была устроена кабинка туалета. Пусть думают, что у нее живот схватило или еще что-нибудь в таком же роде...

Почти дойдя до озера, Юля услышала торопливые шаги и резко обернулась. Ее догоняла Татьяна. Юля остановилась, впилась глазами в приближающуюся невестку.

– Юль, я подумала, что тебе плохо, – фальшивым голосом начала Татьяна. Ее руки нервно скручивали в жгут белоснежный шарфик – нежное украшение синего нарядного платья.

– Да, мне плохо, Таня, и похоже, ты точно знаешь отчего!

– Ну... все знают... смерть мужа – это непросто пережить...

Юля в один прыжок подскочила к Татьяне, схватила ее за изрядно измочаленный шарфик, притянула к себе и прошипела в лицо:

– Ты ведь отлично знаешь, Танька, что мой муж жив-здоров и даже не похудел ни на грамм!

Юля думала, что Татьяна испугается ее словам, ужаснется тому, что она наконец-то обо всем догадалась, но невестка аккуратно высвободила шарф, сочувствующе погладила ее по плечу и тихо сказала:

– Я понимаю, как тебе тяжело, Юлечка! Хочешь, мы найдем самого лучшего врача и тебе станет легче?

– Врача?!! – Юля сатанински расхохоталась. – Это тебе нужен врач, если ты живешь с моим Родионом и не замечаешь этого!

Татьяна немного помолчала, будто подбирая нужные слова, а потом почему-то спросила:

– А ты сама-то замечала?

Юле показалось, что вопрос Татьяны прозвучал как-то не так. Она отнесла это насчет Татьяниного волнения и ответила:

– Сегодня, представь себе, взяла да заметила!

– Сегодня?!! – Татьяна даже пошатнулась на мостках, Юля вынуждена была удержать ее за плечи, чтобы та ненароком не рухнула в воду, холодную уже совсем по-осеннему. – Что значит «сегодня»?

– Сегодня и значит – сегодня! – Юле очень хотелось заплакать, но почему-то никак не получалось. Слезы всегда приносили облегчение, а нынешнее каменное напряжение за грудиной очень не нравилось и мешало. – Я могу доказать, что шашлыки жарил не твой Эдик, а мой Родик! Не зря я никак не могла поверить в смерть Родиона! Уж и на могильном кресте написали, что под ним покоится Родион Кривицкий, но я ни одной минуты этому по-настоящему не верила! А ты... Ты... – Юля окатила невестку презрительным взглядом, – посмела пригласить меня сюда, чтобы я удостоверилась, как хорошо вам живется с Родионом! Только почему?!! Родик всегда любил меня! Я это чувствовала! В чем же дело, Танька? Что случилось с Эдиком?! Я, как ни силюсь разобраться в этом кошмаре... никак не могу...

– Юль... Я понимаю, что у тебя от горя все в голове помутилось, но... С Эдиком все в порядке! Вон он... там... за столом... Ты же видела...

– Дура! Это не Эдик! Неужели ты и впрямь не видишь?!

Татьяна, лицо которой побелело почти до цвета шарфика, срывающимся голосом проговорила:

– Этого... не может быть...

– Нет, вы только посмотрите на эту аллегорию изумления! – Юля даже всплеснула руками и пребольно ударила себя по бокам. – Чего ж ты тогда за столом на меня пялилась и хлеб воробьям крошила?

– Да потому, что ты только что сказала чистую правду, только... не всю...

– Это в каком же смысле?!

– А в таком, что тебя любил не только Родик, но и... к моему несчастью, Эдик. Когда я увидела, как ты в него всматриваешься, подумала...

Татьяна замолчала, но Юля тут же ее подбодрила:

– Ну и?.. Что же ты такого ужасного могла подумать?!

– Я подумала, что если тебе вдруг захочется, чтобы Эдик... В общем, он даже не подумает сопротивляться...

– То есть ты решила, что я собралась увести у тебя мужа? – расхохоталась Юля. – Чтобы вместо почившего в бозе получить практически идентичный вариант?

– Ну да... примерно так я и подумала...

– Идиотка! Я повторяю тебе, Эдика давно нет в живых! В могилке он! Под крестом! А к тебе почему-то ушел мой Родик! А раз уж ушел, то... – Юля хотела сказать, что Родион теперь вряд ли вернется, раз по какой-то совершенно непонятной причине переметнулся к Татьяне, но вдруг вспомнила, что совсем недавно у нее был самый натуральный секс... неизвестно с кем... Она была уверена, что с Эдиком, а теперь получается... В общем, совершенно непонятно, что теперь получается.

Татьяна, лицо которой по цвету стало напоминать старый газетный лист, вдруг полоснула Юлю жестким взглядом и очень по-деловому потребовала:

– Так! Объясняй, с чего ты решила, что Эдик – это Родик.

Юля как раз успела рассказать про шрам на указательном пальце Родиона, когда к мосткам начали спускаться несколько хорошо подгулявших гостей.

– Э! Девчонки! Вы чего там затихарились?! – послышался совершенно пьяный голос Сергея. – Не утопли, часом?! А то мы уже...

– Чего несешь, дурак! – оборвала его жена. – У них еще траур, а ты, как кретин, опять намекаешь...

– А я че? Я просто беспокоюсь... Там, значит, уже чай наливают, а девки все в гальюне да гальюне... Мало ли что?

– Да идем мы, – отозвалась Татьяна и потянула Юлю к гостям. – Действительно, пора пить чай. Свекровь столько пирогов напекла – за неделю не съесть.

И Юле, так ни в чем и не разобравшейся, пришлось снова идти к столу, за которым опять восседали довольные смешливые дети, разливали чай и резали пироги. Первым делом Юля, конечно, отыскала глазами Родиона. В том, что это никакой не Эдик, а именно ее муж, она вдруг как-то одномоментно перестала сомневаться. Он бросил на нее невыразительный взгляд и продолжил о чем-то беседовать с родителями и бабкой.

Никакие пироги не лезли в рот ни Юле, ни Татьяне. Юля вдруг поняла, что Татьяна действительно не догадывалась, с кем имеет дело. Понять это было трудно. Вот она, Юля, знает любимое тело мужа до последней клеточки. Она вообще все про Родика знает. Она никогда не смогла бы дать такого маху, как Татьяна. Хотя... Все эти рассуждения не стоят нынче и выеденного яйца. Оказалось, что она совсем не знает собственного мужа, раз он сейчас не с ней, а с Татьяной и даже готов называться именем погибшего брата. А погибшего ли? Может, убиенного?

Юля с трудом досуществовала до конца праздника. Расцеловавшись с племянницами, резво забралась в машину Эдика-Родика вместе с его родителями. Она знала, что ее завезут домой первой, потому что Григорий Сергеевич и Маргарита Васильевна жили в районе, который находился гораздо дальше от шоссе, ведущего в город с дачи.

– Я завтра к тебе заеду часов в семь вечера, – шепнула Юле на прощание Татьяна.

Юля угрюмо кивнула. Она специально села на заднее сиденье, чтобы не находиться рядом с Родионом. Она даже принципиально не смотрела в зеркало на лобовом стекле, чтобы случайно не встретиться с ним взглядом. Но как ни старалась, в поле ее зрения все время попадала рука Родика с белеющим на фаланге указательного пальца извилистым шрамом. Если бы она не отворачивала голову, когда ехала на дачу, многое можно было бы прояснить...

С трудом улавливая смысл болтовни свекра со свекровью, Юля что-то отвечала им и понимала, что делает это не всегда впопад, но старшие Кривицкие не обижались. Григорий Сергеевич изрядно выпил и в конце концов, с трудом сцепляя одну нарождавшуюся фразу с другой, принялся обсуждать с сыном какой-то футбольный матч. Юля каждый раз вздрагивала, когда свекор называл Родиона Эдюхой. Маргарита Васильевна, чутко уловив ее конвульсии, обняла невестку за плечо, притянула к себе и шепнула в ухо:

– Что же делать, Юлечка... нам с тобой остается только терпеть... Ты молодая еще, найдешь свое счастье, а у меня вот другого сыночка уж не будет... Она смахнула слезинку и начала вдруг вспоминать, как покойный Родичек, когда был маленьким, очень смешно вместо звука «л» говорил «в», и у него получалось не «ложка», а «вожка», не «лодка», а «водка».

Юля молча слушала воспоминания Маргариты Васильевны и никак не могла понять, почему мать близнецов столько времени не может разобраться, кого похоронила – Родиона или Эдуарда. Неужели она так и не почувствовала подмены? Подозревать простую добрую женщину в сговоре с Родионом Юля была не в силах. Она чувствовала, что свекровь совершенно искренне принимает Родика за Эдика. В этом тоже была какая-то неправильность, ненормальность.

Маргарита Васильевна конечно же потребовала, чтобы Эдик проводил Юлечку до квартиры, а то «мало ли что», но Юля самым решительным образом отказалась. Закрывая дверцу машины, она все-таки встретилась взглядом с Родионом. При этом у нее чуть не подогнулись колени. Не было никакого сомнения в том, что мнимый Эдик не сомневался: Юля точно знает, кем он является на самом деле.

Кое-как открыв дверь квартиры дрожащими руками, Юля прямо с порога упала на пуфик, привалилась спиной к стене, закрыла глаза и задумалась. Как же так получилось, что ее муж, которого она любила больше всего в жизни, считала самым лучшим мужчиной на земле, вдруг оказался способен на такой по меньшей мере странный поступок? Что он такого ужасного натворил один или вместе с братом, если посчитал возможным жить в его личине? И почему все родственники так просто повелись на этот обман? Неужели Танька не понимала, что в ее доме поселился совсем другой человек? Конечно, братья были близнецами, а значит, были очень похожи, но ведь не во всем! Родик, например, не любил кофе, а Эдик, даже направляясь в гости к брату, брал с собой баночку любимого напитка, поскольку считал, что Родион с Юлей в кофе не секут, а потому, если и купят чего для гостей, непременно какую-нибудь бурду в красивой упаковке. Неужели в угоду созданной легенде Родик теперь каждый день пьет ненавистный кофе? Да что кофе! Танька, как жена, должна знать кучу мелких деталей, которые отличали одного близнеца от другого. Не может такого быть, чтобы она не заметила за Эдиком каких-нибудь странностей. Да и девчонки, Ладочка с Лерочкой! У них наверняка были с отцом какие-то свои, особые дочерние секреты. Как со всем этим справляется Родик?

Юля вдруг нервно выпрямилась и широко открыла глаза. Ведь у Родиона есть ключи от квартиры, и он «после своей смерти» уже бывал здесь. А вдруг придет снова? Конечно, с одной стороны, это будет хорошо, можно потребовать от него ответы на все мучающие вопросы. С другой стороны, Юле почему-то хотелось для начала переговорить с Татьяной. Невестка явно вспомнила что-то очень важное... Это надо обсудить до разговора с самим Родионом. А он ведь уже порывался что-то сказать Юле на даче, на мостках. Он проговорил что-то вроде «Ты не все знаешь...» – а она не захотела его слушать, поскольку думала, что он – Эдик и непременно заговорит об интиме. Вот ведь что!!! Она тоже думала, что он – Эдик, пока не увидела знакомого шрама на пальце! Значит, и она обманулась, как все! Да, обманулась, но ей ведь даже в страшном сне не могло присниться, что ее муж поменяется местами с собственным братом. Она ведь даже жизнью рисковала, когда хотела узнать о нем что-нибудь важное в жуткой трущобе недостроенного универсама! Но! Надо быть честной с собой: в смерть мужа она никогда не верила. Она вынуждена была согласиться со всеми, чтобы ее не считали сумасшедшей, и даже принять решение о соблюдении траура и регулярном посещении кладбища, хотя в глубине души всегда чувствовала, что муж жив. И вот сейчас, когда она убедилась в правильности своих чувств, радостно ей от этого не стало. Более того, Юля поняла, что ей завтра же надо сменить замки на дверях. Родион сможет сюда зайти только с ее разрешения. И хорошо бы, чтобы при этом в ее доме находился какой-нибудь мужчина. На всякий случай. Да, но где же на подобный случай найдешь мужчину, да еще в такие сжатые сроки? А Бэтмен? Да! Бэтмен, который ее однажды уже спас, мог бы пригодиться и в нынешних условиях. В конце концов, ему можно даже все рассказать. Незнакомым людям всегда легко рассказывать о собственных драмах. Вряд ли между ней, Юлей, и Родионом когда-нибудь восстановятся былые отношения. Им безусловный конец! Кирдык! А Бэтмен сможет что-нибудь посоветовать. Только вот где его найти, этого Бэтмена? Он, кажется, назвал свое имя, но оно почему-то никак не вспоминается... Какое-то очень простое имя... Артем, что ли? Да и лицо у этого Артема было уж очень невнятное. Среднестатистическое! Не человек, а натуральный милицейский фоторобот! Собака у него – и то была выразительней! Точно! По псу его и можно найти! Он же выгуливает своего Джека на пустыре перед недостроем, значит, именно там может быть обнаружен!

Юля обрадовалась, что хотя бы один вопрос как-то разрешился, и внимательно оглядела прихожую и часть видневшейся с пуфика кухни. Нельзя ли найти в этих помещениях что-нибудь эдакое, чтобы забаррикадировать входную дверь? Родик не должен переступить порога этой квартиры, пока она, Юля, к его приему как следует не подготовится!

Она встала с пуфика, когда решила, что некое современное изделие из прихожей, стилизованное под старинный комод, вполне подойдет для того, что она задумала. Юля чувствительно приложилась к нему собственным боком, но комод даже не подумал сдвинуться с насиженного места. Раздосадованная Юля пару раз пнула его в наказание ногой, но потом догадалась вытащить из него ящики. При этом она убедилась, что ящики забиты таким хламом, который не жалко и выбросить, а потому совершенно неясно, зачем они с Родионом вообще покупали этот комод. Видимо, для стиля, потому что ни для чего другого он явно раньше не был нужен. Неужели его предназначение как раз и состояло в том, чтобы в будущем перегородить вход в квартиру? А ведь Родион сам предложил его купить... Какой ужас! Все, что было связано с мужем, теперь казалось Юле кошмарным и вымороченным.

Без ящиков комод сдвинуться с места пожелал, но Юле все равно пришлось затратить на его перемещение определенные усилия. На новом линолеуме под мраморную плитку остались безобразные полосы, но Юля нисколько не огорчилась. У нее вся душа исполосована и изранена, а потому царапины на полу не имеют никакого значения. После того как в ящики вместо полиэтиленовых крышек и пакетов, мотков бечевок и прочей ерунды, которая так и осталась валяться на полу, были положены самые тяжелые книги из библиотеки, которую они любовно собирали с Родионом, Юля прошла в комнату, рухнула в джинсах и свитере на кровать прямо поверх покрывала. Прежде чем заснуть, вспомнила, что оставила на даче свой апельсиновый плащ, который находился на просушке после того, как Татьяна отстирала шоколадные отпечатки детских ладошек.

Утром Юля опоздала на работу, потому что минут пятнадцать потратила на то, чтобы привести в порядок старую куртку, которую надо было надеть вместо отсутствующего плаща, и еще целых сорок, чтобы отодвинуть от входной двери проклятый комод. Начальник, Николай Ильич Телятников, при ее появлении поджал губы, но не проронил ни слова. Похоже, жеваные джинсы и сильно помятая Юлина физиономия опять напомнили ему о безвременном вдовстве молодой подчиненной, и он счел возможным только тяжело вздохнуть ей вслед.

Юля скрылась за своим компьютером и подумала: если бы Телятников знал, что ее муж не только не умер, а, наоборот, выглядит живее всех живых, наверняка не только распек бы ее по первое число за такое серьезное опоздание, но еще и лишил бы премиальных на год вперед за обман коллектива, который от души скидывался на похороны.

Надо сказать, что, безотрывно пялясь в компьютер, Юля без конца сбивалась с мыслей о насущных проблемах своего учреждения на невеселые думы о Родионе и к концу рабочего дня выглядела еще более измочаленной. Когда она встала со своего рабочего места с коричнево-синими кругами под глазами, Николай Ильич сочувственно дернул подбородком и спросил, не нужна ли Юле помощь в деле подготовки той документации, которая привела ее сегодня в совершенно негодное состояние. Юля от помощи отказалась самым решительным образом и поспешила на остановку маршруток.

Войдя в квартиру, она пребольно ударилась коленкой о стоявший посреди прихожей комод, о котором за день как-то подзабыла, жалобно всхлипнула и пошла греть чайник, чтобы за ужином хоть как-то скоротать время до прихода Татьяны.

Татьяна не заставила себя долго ждать. Видимо, путаница в живых и мертвых братьях Кривицких очень сильно задела ее за живое, а потому она явилась к Юле даже раньше обещанных семи. Комод, стоящий посреди коридора, нисколько не удивил Татьяну, видимо, после неимоверного удивления, которое она испытала у себя на даче, ничто другое уже не могло произвести на нее особого впечатления. Она протянула Юле пакет и сказала:

– Тут плащ. Ты его забыла.

Юля бросила пакет на комод и спросила невестку чисто из гостеприимства:

– Чаю хочешь?

Татьяна нервно отмахнулась рукой, дескать, кому нынче до чая. Поскольку Юля и сама никак не могла допить до конца чашку, согласно кивнула, отставила ее в сторону и сразу перешла к делу:

– Вот скажи мне, Танька, как ты могла не заметить, что возле тебя трется другой человек? Ну не мог же Родион знать все тонкости вашей с Эдиком жизни! Неужели он ни разу ни в чем не прокололся?

Татьяна немного помолчала, потом зачем-то потянулась за только что отодвинутой хозяйской чашкой, с неприличным бульканьем допила из нее то, что в ней осталось, и сказала совершенную, с Юлиной точки зрения, ерунду:

– Понимаешь... тут такое дело, он не мог проколоться...

– То есть как это не мог?! – возмутилась Юля. – Прости, конечно, но не станешь же ты утверждать, что Родион даже в постели ничем не отличается от твоего мужа?

– Честно говоря, немного отличается...

– Ну так вот! Можно было бы и призадуматься, к чему бы вдруг его потянуло на разнообразие!

– Во-первых, разнообразие в таких делах бывает очень даже полезным... – деревянно проскрипела Татьяна, – но дело вовсе не в этом...

– А в чем?!

Татьяна задеревенела окончательно и голосом мальчика Буратино ответила:

– В том, что я к этому уже привыкла.

– К чему?! – удивилась Юля, которая, в отличие от невестки, способности удивляться еще не утратила.

– К разнообразию...

– То есть ты хочешь сказать, что покойный Эдик...

– В общем, так! – Татьяна перебила Юлю, резко рубанув рукой воздух. – Хватит ходить вокруг да около. Давай называть вещи своими именами! Ты удивляешься, почему я не смогла отличить Родиона от Эдуарда, а я не могу поверить, что ты за всю свою супружескую жизнь ни разу не заметила подмены!

– Это в каком смысле? – совершенно севшим голосом, ничуть не лучше буратиньего скрипа Татьяны, спросила Юля. Она вдруг поняла, что сейчас услышит нечто еще более кошмарное, чем то, что повергло ее в ужас на Танькиной даче. Ей уже хотелось отказаться от разговора и куда-нибудь спрятаться от новостей, которые, скорее всего, раздавят ее в окончательную лепешку. Если бы это было возможно, она с удовольствием забралась бы в какой-нибудь из ящиков пресловутого комода и закрылась бы изнутри на ключ. Но Татьяна не догадывалась о комоде, а потому, как всякий воспитанный человек, поспешила ответить на заданный вопрос:

– В прямом! Братья Кривицкие постоянно менялись женами, то есть нами. Я вообще не могу четко определиться, с кем я прожила больше: с Родионом или с Эдуардом.

– Это в каком же смысле? – опять повторила Юля, потому что Татьяна несла такую дичь, на которую ничем другим не ответишь.

– Вот только не надо прикидываться дебилкой! – взревела Татьяна. – Здесь, кроме нас с тобой, никого нет, а потому и стесняться некого.

Юля продолжала удивляться тому, что говорила невестка. Кроме того, логика подсказывала ей, что, если Татьяна не знает точно, с кем жила все эти годы, получается, что и она тоже... а этого никак не может быть, потому ей совершенно нечего стесняться. Она так и сказала:

– Я не стесняюсь...

– Ну и отлично, – устало отозвалась Татьяна и снова потянулась за чашкой, которая уже была пуста.

– Тебе налить? – опять спросила Юля, но невестка, странно проигнорировав вопрос, сказала:

– Нам с тобой, нормальным людям, не близнецам, их понять вообще невозможно! Они... будто один человек в двух экземплярах!

– Ну не до такой же степени, – начала Юля, которая величину этой степени уже не раз обдумывала.

– До такой! До полного абсурда! Я ведь еще на вашей с Родионом свадьбе поняла, что Эдик влюблен в тебя, а меня к сердцу прижимает, чтобы никто его в преступной любви к новоиспеченной жене брата не заподозрил. Ты, конечно, спросишь, чего я тогда от него не сбежала... А потому, что была влюблена! И еще потому, что понимала: ты навсегда занята. Кроме того, я уже тогда знала о привязанности братьев друг к другу, а потому догадалась, что Эдик никогда не устроит Родику подлянку, и насчет тебя я могу быть абсолютно спокойной. Главная моя задача в те времена заключалась в том, чтобы Эдик не сменил меня на какую-нибудь сексапильную блондинку или роковую брюнетку. Я лезла вон из кожи, что, как потом оказалось, было совершенно излишне.

Юля хотела опять спросить: «Это в каком же смысле?» – но подумала, что Татьяна обидится, и не спросила вообще ничего. Этот ход оказался тактически верным, так как без всяких просьб Юля услышала продолжение.

– Понимаешь, Эдику было все равно, с кем спать и на ком жениться, раз уж на тебе не получилось, – с большим надрывом сообщила Татьяна. – Я для него была заменителем, эрзацем... Я его любила, а потому была согласна и на это, а потом... потом... В общем, я даже не могла предположить, насколько братья друг для друга готовы на все...

После эдакого заявления вопрос «Это в каком же смысле?» все же вырвался у Юли сам собой, а ладони почему-то стали неприлично мокрыми. Она долго вытирала их о джинсы, чтобы не смотреть на Татьяну, которая явно подошла к кульминационному моменту повествования. И она действительно подошла.

– В общем, Юлька, однажды мне показалось, что с Эдиком что-то не так. Вроде и Эдик, и в то же время не он. В каких-то пустяках путается, элементарное забывает. Я даже спросила, все ли с ним в порядке, а он... – Татьяна замолчала и вдруг резко перешла на другое: – Налей-ка мне все-таки чаю...

– Обойдешься! – рявкнула Юля, которая уже все поняла и жаждала уже не столько дальнейшего рассказа, сколько определенных разъяснений. – Лучше говори, Танька, что тебе сказал Родион, когда ты поняла, что он – не Эдик!!

– Хорошо! – по-деловому согласилась Татьяна. – Он сказал, что не мог не уступить свою жену брату хоть на пару ночей, потому что тот дико страдает и он, Родион, совершенно не может этого переносить.

– Ну а ты что? – тоже по-деловому спросила Юля.

– А я сначала предложила ему «выйти вон», на что он мне ответил, что выйти, конечно, может, но кому от этого будет лучше: ему придется спать где-нибудь на вокзале, а мне – в простывшей постели.

– А ты?

– А я спросила: не смущает ли его то, что я чужая жена? Он ответил, что не смущает, потому что он пошел на это сознательно, чтобы помочь брату выйти из состояния депрессии, в которое тот впал. А поскольку они с Эдиком почти единое целое, чего не близнецам, конечно, не понять, выбор брата он в общем и целом одобряет, и я ему нисколько не противна.

– А ты? – однообразно продолжила Юля.

– А я спросила: не приходит ли ему в голову, что противно может быть мне? Он совершенно спокойно ответил, что мне противно быть не может, потому что анатомически они с братом совершенно одинаковые, а что я предпочитаю в постели, он у Эдика выспросил и готов это проделать, а потом поделиться с братом своими собственными находками.

– И ты, конечно, согласилась, гадина?! – в истерике, которая давно зрела в ее организме, выкрикнула Юля.

Татьяна соскочила с табуретки, на которой сидела, и крикнула не менее громко, чем Юля:

– Да! Согласилась! И ты бы согласилась, если бы твой муж все время косил глазом в другую сторону, а потом вдруг к тебе пришел другой, точно такой же, и предложил взамен себя! Я подумала: а вдруг этот меня полюбит?! Мы тогда просто поменяемся партнерами, и, главное, никто этого не заметит!

– Ты что, идиотка, Танька? Неужели ты и впрямь считала, что можно вот так запросто заменить одного человека на другого?

– Но ты же не заметила?! Или нагло врешь!

Юля сжалась в комок. Да, она никакой подмены не замечала. Может быть, просто потому, что не могла бы до этого додуматься? Или Эдик был хорошим актером... Или Родик так просветил его, что...

– Я не вру... – пробормотала она, – но ведь не может быть, чтобы подмены вообще никто не заметил... Кроме семьи и постели у них была другая жизнь! В социуме! Они же все-таки разные люди!

– И в чем же эта разность? У них все одинаковое: и внешность, и образование. И на работу они устроились в одну и ту же фирму. Ты разве не помнишь?! Это потом Родик поменял работу...

Юля в изнеможении закрыла лицо руками. Да, так оно и было! Неужели она действительно все время замужества жила с двоими братьями попеременно?! Ей уже ничего не хотелось слушать, но Татьяна продолжила:

– Только вот влюбиться в меня и Родион не смог. Они, видимо, генетически запрограммированы любить только одну женщину! Тебя, Юлька! А потому менялись. А я уже ничего не могла повернуть назад. Я не понимала, кого на самом деле любила: Родиона или Эдуарда! Но я любила и не хотела ради тебя отказываться от своей любви. Ну и пусть она у меня будет такая, нестандартная! Это лучше, чем ничего! Братья Кривицкие не собирались меня бросать. Я не выжила бы, если бы они меня бросили. Это они оба понимали, а потому все так и продолжалось, а потом выяснилось еще кое-что...

– Что?! Вы втроем сознательно водили меня за нос!! – Юля подняла на Татьяну совершенно запавшие глаза. – Что может быть хуже того, что ты мне тут так красиво расписываешь?!

– Выяснилось, что у братьев Кривицких есть одно очень существенное различие, – уже устало произнесла Татьяна.

– Ну! Не тяни!!

– Выяснилось, что Эдик бесплоден.

– То есть?

– Все элементарно, Юлька: от него просто не могут рождаться дети. Вот и все...

– То есть... Ладочка и Лерочка... – свистящим шепотом начала Юля.

– Вот именно: Ладочка и Лерочка – дочери Родиона.

Юля знала, что Татьяна должна была сегодня вечером принести ей какое-то абсолютно новое знание о братьях Кривицких, но никак не ожидала услышать именно такое. Получается, что она вообще жила где-то сбоку припеку. Родик рожал детей вместе с Танькой, а она зачем-то лечилась в бешено дорогих клиниках и на что-то надеялась... А Родику больше и не надо было детей. Они у него имелись.

– А я... – начала она страшным, замогильным голосом, но Татьяна ее прервала:

– А ты, Юлька, совершенно нормальная женщина и теперь, когда являешься официальной вдовой, по истечении траурных сроков можешь снова выйти замуж и рожать в свое удовольствие.

– Я?! Рожать?! Ты же знаешь...

– Юля! В дорогих клиниках продажные врачи!

– То есть...

– Да! Да! Да! Родик платил врачам, чтобы они... в общем, подтверждали твое бесплодие.

– Но почему...

– Потому что он полюбил своих дочерей и других уже не хотел! Вот почему!

– А тебя... Тебя он тоже... полюбил?

– Не думаю... – Татьяна тяжело качнула головой. – Просто привык. А девчонок очень любил... Впрочем, что это я... Любит. Да! Очень любит!

– То есть ты вчера дурила мне голову?! Да ты просто монстр, Танька!!

Татьяна прикрыла глаза и опять отрицательно покачала головой. Ее лицо, как и вчера на даче, было серым и мятым, словно газетная бумага. Она тяжело вздохнула и сказала:

– Нет... С тех пор, как Родион поменял работу, он последнее время жил с тобой. На службе Эдик не мог подменить его, и все резко усложнилось...

– Я все поняла!! – ужаснулась Юля. – Вы убрали Эдика, потому что он стал вам мешать!!!

– Дура! – отпрянула от нее Татьяна. – Братья любили друг друга... и я их, похоже, обоих... любила. Я была уверена, что мы похоронили Родиона. В последнее время я даже перестала заморачиваться тем, кто находится со мной в доме. Называла Эдиком, да и все! А уж после похорон... вообще ни в чем не сомневалась. Боялась только, что Эдик... да... я думала, что он Эдик... уйдет к тебе. Но ведь не сейчас, когда траур... У меня еще было время...

– Тогда ты должна была вчера спросить Родиона, что произошло с Эдиком?

– А я и спросила!

– И что?

– А то, что он впервые в жизни сказал: «Это не твоего ума дело!»

– И все?

– Нет! Он также сказал, что, если я еще хоть раз подниму этот вопрос, больше его не увижу.

– И ты опять со всем согласилась?

– Для него... согласилась. Пусть он так считает. Но... ты же видишь, я пришла к тебе, потому что мы с тобой сейчас в одной связке. Мы должны что-то сделать. Как-то во всем разобраться. Родик всегда любил тебя. Он понял, что ты его узнала. Может быть, захочет поговорить с тобой?

– Ну уж я-то обязательно с ним поговорю! – отозвалась Юля.

– Когда? – Татьяна была человеком дела и определенных сроков.

– Не знаю... Когда выйдет! Но встречусь с ним обязательно хотя бы для того, чтобы... плюнуть ему в лицо!

– Ну... это уж как получится, Юлька. Может, и не сможешь плюнуть-то... как я вчера ничего не смогла... – Татьяна поднялась с табуретки, сказала бесцветным, тусклым голосом: – Пошла я, в общем... Держи меня в курсе, пожалуйста, если что узнаешь. Все-таки Родион – отец моих детей... Надо что-то решать...

Юля не отозвалась. Она знала, что при любом раскладе событий никогда больше не сможет жить с Родионом. Даже если он поведает ей необыкновенно трагическую и во всем правдивую историю. Между ними все кончено. Навсегда. Простить его она не сможет. Ей нет дела до этой сакральной общности близнецов, которая позволяет им меняться женами. Она-то не близнец! А Танька пусть действует как хочет. Раз ей и раньше было все равно, с кем из Кривицких спать, пусть живет с Родионом. Но узнать, что случилось с Эдиком, все же нужно. Зачем? Юля не могла определиться с ответом на этот вопрос. Зачем-то надо – и все!

Юля так задумалась, что не заметила, как ушла Татьяна. Только когда за ней захлопнулась входная дверь, Юля сообразила, что опять одна, а новые замки так и не купила. Значит, придется опять мучиться с комодом! Она так просто Родиону теперь не сдастся! Не на ту напал! В общем, надо искать Бэтмена, пусть он для начала вставит в дверь парочку новых замков. Для любого мужчины это плевое дело. Да! Завтра она поднимется пораньше, чем всегда. Во-первых, для того, чтобы после возни с комодом не опоздать на работу, а во-вторых, чтобы найти Бэтмена с Джеком. Собак выгуливают рано. На этой вполне оптимистической в данных обстоятельствах мысли Юля решила прервать размышления и посмотреть телевизор. Чтобы хоть временно отвлечь собственное «я», которому хотелось вести бесконечные виртуальные разговоры с мужем, доказывая, насколько подло он поступил.

В телевизоре красивые молодые люди шутили так пошло, что Юля заткнула им рот, щелкнув кнопкой пульта, ничком повалилась на кровать и опять заснула от переизбытка впечатлений. В этот раз последним, о ком она подумала перед тем, как ее окончательно сморил сон, был ее начальник Телятников. Завтра ему опять придется с тоской во взоре смотреть на ее мятые джинсы...

Глава 4

На следующий же день после истории с крысой, проводив Геру на работу, Катя, по уже сложившейся у нее традиции, намеревалась достать из шкафа заветный сверточек, в котором находились чепчики и пинетки, которые она навязала будущему ребенку из розового и голубого ириса. Она почему-то была уверена, что у нее родится сын, и розовое вязала на всякий случай. Каждый раз Катя раскладывала по кровати маленькие кружевные вещички, с величайшим наслаждением представляя, как будет натягивать на маленькие ножки нарядные пинеточки.

Сверток с детскими вязаными вещицами лежал у нее на особой полке, где хранилось все, что являлось счастливым напоминанием об их с Германом свадьбе. В отдельных нарядных картонных коробках, которые выделила свекровь, у Кати хранились и Герин свадебный галстук, и его белая сорочка, и собственная прозрачная фата с веночком из искусственных розочек.

Катя руками разгладила складки на пикейном покрывале, чтобы чепчикам и пинеткам удобнее было улечься на их с Германом супружеской кровати и, предвкушая удовольствие, открыла шкаф. Сначала она решила, что вчера слишком небрежно положила сверток, он сам собой развернулся, и по полочке рассыпались яркие вещички. Потом увидела, что яркость чрезмерна и не имеет никакого отношения к ее вязанию. Катя сунула руки в шкаф, и вместо свертка с чепчиками и пинетками вытащила собственную фату, всю искромсанную и измазанную чем-то очень похожим на кровь. Бедную беременную женщину сковал такой ужас, что она не смогла даже крикнуть, как тогда, когда вытащила из-под кровати дохлую крысу. Оно и понятно: крыса, даже самая протухшая, всего лишь крыса, а фата... это нечто сакральное, предмет, имеющий особое символическое значение.

Держа на подрагивающих вытянутых руках поруганный символ ее любви к мужу, Катя могла только беззвучно открывать рот, не в силах издать даже самого сиплого звука. Но даже беззвучно надо было немедленно что-то предпринять, а потому, еле передвигая ноги, она вместе с фатой вышла из комнаты, чтобы найти хоть кого-нибудь в доме, кто мог бы дать ей какие-то разъяснения.

Как назло, дом Кривицких будто вымер. Дуся, видимо, отправилась на рынок, Славочка читала в своей комнате. Сначала Катя хотела завернуть именно к ней, но побоялась испугать кровавой тряпкой бедную инвалидку и завернула в коридорчик, ведущий в спальню старших Кривицких. Хоть Елена Матвеевна особой любви к невестке не испытывала, но к изгаженной фате наверняка не смогла бы остаться равнодушной. Все-таки фата, хоть и Катина, имела самое прямое отношение к ее сыну.

От ужаса и самых дурных предчувствий Катя забыла постучать в дверь. А поскольку обе ее руки были заняты, она просто толкнула ее ногой. Дверь (а их петли по всему дому хозяйственная Дуся регулярно смазывала каким-то особым маслом) бесшумно распахнулась, и Катя увидела такое, что собственная изуродованная фата показалась ей чем-то мелким и незначительным. Ее руки мгновенно утратили напряженную деревянность. Молодая женщина скомкала фату в безобразный комок, прижала к выпирающему животу и, вместо того чтобы бежать из этой комнаты подальше, продолжала смотреть, как обнаженная снежно-белая Елена Матвеевна предавалась плотской любви с человеком, который вовсе не являлся светилом местной хирургии, то есть ее собственным мужем Виталием Эдуардовичем Кривицким. Мужчина, в данный момент напряженно работавший с телом Катиной свекрови, был слегка сутул, прилично лысоват и имел на неприятно розовой спине россыпь желтых веснушек и каких-то гадких, стоящих дыбом волосков. Катя не видела его лица, но почему-то была уверена, что оно в сто раз хуже, чем у Виталия Эдуардовича. Она также никогда не видела обнаженной спины хирурга Кривицкого, но почему-то была убеждена, что на ней не было подобной противно желтеющей россыпи и гадкой редкой поросли. Ну а как можно отдаваться лысеющему мужчине, бедной Кате в ее годы даже в голову не могло прийти.

Между тем розовая спина «почувствовала», что за ней кто-то стоит, мужчина обернулся. С его лица еще не сошло выражение любовной горячки, и в Кате чуть было опять не проснулся угасший токсикоз. На глубоких залысинах мужчины блестели капли пота, щеки были красны и покрыты тонкими бордовыми прожилками, губы мокры и почему-то очень бледны.

– Что вам здесь нужно? – высоким голосом спросил мужчина, от изумления даже не попытавшись изменить положение тела или хоть как-то прикрыться.

– Кто здесь? – совершенно спокойно спросила Елена Матвеевна и бесцеремонно столкнула с себя мужчину, который нелепо завалился на бок.

Катя зажмурилась, но напрасно, потому что все то, на что ей не стоило бы смотреть, она уже видела.

– Что ты здесь делаешь? – все так же спокойно спросила свекровь, и Кате ничего не оставалось делать, как, не открывая глаз, пролепетать:

– Я случайно...

– Если ты еще раз сюда случайно забредешь... – начала Елена Матвеевна, и Катя сразу поняла, что ни в какую случайность она не верит. А свекровь между тем продолжала говорить спокойным, ровным голосом, будто они сидели с Катей одни, к примеру, в столовой: – Или, что еще хуже, нечаянно ляпнешь кому-нибудь о том, что здесь видела, имей в виду, я сделаю все, чтобы тебя в этом доме не было. С Германом попрощаешься навсегда.

В ужасе от нарисованных перспектив Катя раскрыла глаза и увидела, что Елена Матвеевна сидит на постели возле своего любовника, который завернулся в одеяло практически с головой, все такая же обнаженная, снежно-белая, с яркими сосками на крупной, красивой формы груди. Бедная Катя опять зажмурилась, попятилась к дверям и выбежала в коридор с закрытыми глазами. Ей казалось, что на внутренней поверхности век теперь навсегда отпечаталась Елена Матвеевна, спокойная, невозмутимая и очень красивая. Катя для пробы раскрыла глаза и снова зажмурила их. И точно: ей опять привиделась обнаженная свекровь. Неужели так будет всегда? И вообще, зачем все это? Зачем свекрови понадобился этот противный, гадкий мужчина, если у нее есть муж, да еще такой красавец, добряк и светило медицины, как Виталий Эдуардович? Ответить себе на этот вопрос Катя была не в силах.

Она открыла глаза, когда уперлась в дверь, ведущую в столовую. Катя хотела открыть ее и только в этот момент сообразила, что руки ее заняты собственной искромсанной и испачканной фатой. Именно в этот момент она и заплакала, понимая, что ее благополучию в этом доме пришел конец, потому что оно было временным, подаренным ей на несколько месяцев неблагополучным домом, где братья-близнецы ненавидят друг друга, свекровь изменяет мужу, откуда-то берутся дохлые крысы и кто-то из домашних ненавидит ее с такой силой, что изуродовал ни в чем не повинную фату.

Продолжая всхлипывать, Катя присела в столовой на тот самый диванчик, на котором сидели супруги Кривицкие, когда Герман первый раз привел ее знакомиться, и начала прикидывать, кто мог бы резать ее фату и пачкать чем-то отвратительным и очень похожим на кровь. Интеллигент и добряк Виталий Эдуардович с Германом сразу были исключены из числа подозреваемых. Исключать приходилось и Константина, который давно был в отъезде. Оставались женщины. И кто же из них? Дуся? Зачем это было делать Дусе, которая одна из всех домашних относилась к Кате по-дружески, если не сказать – по-матерински. Нет, Дуся на такое не пошла бы. Ей незачем желать зла Кате. Елена Матвеевна? Вот если бы изодранная фата нашлась завтра, тогда еще как-то можно было свалить все на свекровь, которая могла это сделать для устрашения: мол, донесешь кому-нибудь о том, что видела в супружеской спальне Кривицких, – с тобой будет то же самое, что случилось с этим куском тюля. Но фату Катя обнаружила до того, как... Да и вообще, трудно представить замедленную, меланхоличную и ко всему равнодушную Елену Матвеевну за таким странным делом, как раздирание фаты на части. Это надо было делать в экстазе, брызгая слюной от злости или ненависти к Кате. Но свекрови были недоступны такие сильные чувства, а в отношении к жене сына – тем более. Она не любила Катю. Но и ненависти от нее не исходило. Впрочем, откуда Кате знать, какой ее свекровь была на самом деле. Может быть, она просто носила на лице маску, чтобы никто ее ни в чем не заподозрил. Того, что она изменяет мужу, Катя тоже никак не могла ожидать, а вот поди ж ты... изменяет... Но как изменяет? Будто ее кто заставляет. Кате опять вспомнилась ее неподвижная фигура возле любовника, который даже под одеялом совершал какие-то явно лишние, суетливые движения. Елена Матвеевна была похожа на мраморную скульптуру. И глаза у нее были такими же пустыми, как у статуи. Она глядела на Катю совершенно равнодушно и угрожала. Может быть, она с таким же убийственным спокойствием резала ее фату? Но зачем? Легче было не допустить брака сына с Катей, чем изводить ее сейчас. А собственно, почему легче? Гера ее любит, они все равно поженились бы. Только вот жить пришлось бы, наверное, в общежитии. С другой стороны, откуда Кате знать, как поступил бы Герман, если бы родители не дали своего согласия на их брак.

Катя нервно поежилась. Получалось, что на самом деле она не очень-то хорошо знает собственного мужа. Оно и понятно. Года не прошло со дня их знакомства, а говорят, чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть... Но сомневаться в Гериной любви у Кати не было никаких оснований. Зато сомневаться в свекрови можно было сколько угодно. Поскольку она была спокойна во время разговора с Катей, могла очень хорошо разглядеть, что жена сына комкает в руках. Елена Матвеевна не сказала ничего. Хотя, может, и не узнала в мятой грязной тряпке бывшую фату. А может быть, под маской равнодушия – нервничала, и ей не было дела до того, что у Кати в руках. Главным было убедить невестку, чтобы та никому не рассказывала об увиденном в спальне. Кстати, почему любовники были так беспечны? Почему бы им не закрыться на ключ? Все двери квартиры Кривицких имели замочные скважины, а значит, и ключи. Вот они с Герой всегда запирались... Или Елена Матвеевна была уверена, что в это время никто в ее спальню не войдет?

Если подвести итог размышлениям, то выходило, что Елена Матвеевна вполне могла надругаться над фатой, но оставалось непонятным – зачем.

А может быть, фату изрезала Славочка? Катю пробрал мороз при этой мысли. Как можно заподозрить несчастную инвалидку в таком ужасном поступке? Ей-то зачем изводить Катю? Чем она ей мешает? Они почти не общаются с тех пор, как Катя почувствовала, что ей со Славочкой скучно. Уж лучше с Дусей болтать на кухне. Нет, совершенно невозможно представить, как эта великая книгочея Славочка своими прозрачными пальчиками рвет фату. Впрочем, почему пальчиками? Ткань явно резали ножницами. Но к чему это тихой, мирной Славочке, которая в самом начале их знакомства абсолютно бескорыстно предлагала им с Герой свою комнату? То есть как бы заботилась не только о брате, но и о Кате. Зачем же вдруг она начала бы устраивать жене брата гадости?

В общем, совершенно странное, бессмысленное и какое-то нелогичное преступление. Кроме того, оставался открытым вопрос: рассказывать ли о фате Герману? Или Дусе? Да и вообще – всем? Может быть, стоит после ужина сходить в комнату за фатой и предъявить ее всем сразу. Может быть, кто-то сразу выдаст себя? Может, кто-то о чем-то сразу догадается или хотя бы выдвинет предположение? Фата – не крыса, которая, возможно, сама по себе прибежала помирать под кровать молодоженов Кривицких.

Так и не приняв решения, Катя встала с диванчика, вышла в коридор, столкнулась с вернувшейся с рынка Дусей, красиво румяной с мороза. Поставив прямо на пол две полные продуктов корзинки, она развязывала пушистую оренбургскую шаль, когда увидела безобразный комок, который сжимала в руках Катя.

– Что это у тебя за гадость? – спросила, снимая черный котиковый полушубок.

И Катя решилась. Если не считать Германа, Дуся – единственный в доме человек, неравнодушный к ее судьбе. Может быть, она посоветует, как лучше поступить.

– Это моя фата, – пролепетала Катя и развернула то, что держала в руках.

– Батюшки! – воскликнула Дуся. – Где ты ее взяла?

– У себя в шкафу...

Ни слова больше не говоря, Дуся отобрала у Кати фату и пошла с ней в свою комнатку, к окну. Там долго вертела обезображенный кусок тюля в руках, прежде чем сказать:

– Бежать тебе надо из этого дома, девка.

– Как бежать? – с трудом вытолкнула из себя Катя. – Куда бежать? Зачем?

– Затем, что этот человек, судя по всему, не успокоится, пока не сживет тебя со света!

У Кати задергалось правое веко. Она прижала его пальцем и с присвистом, который, казалось, вырывался из самого живота, спросила:

– Кому понадобилось сживать меня со света? Зачем?

Вместо ответа, Дуся сказала:

– А ну, пошли к Елене!

– В смысле... к Елене Матвеевне?

– Конечно, к ней. Она у нас в доме одна Елена! – Дуся, зажав в руке фату, решительно пошла к выходу из комнаты.

– Нет!!! – истерично взвизгнула Катя.

Дуся, остановившись в дверях, посмотрела на нее с таким удивлением, что бедной Кате пришлось продолжить:

– К ней сейчас нельзя!! Она очень рассердится!!

Дуся зачем-то бросила взгляд на настенные часы и, чертыхнувшись, спросила:

– А ты откуда знаешь?

– Я... я очень испугалась, когда увидела фату... Я не знала, куда пойти. Тебя нет... Не к Славочке же мне было идти!

– И тебя понесло к Елене?

– Да... понесло... больше мне было некуда идти...

– Ну и ты, конечно, застала ее с этим козлом, Иваном Игнатьевичем?

– Ну... может быть, это был Иван Игнатьевич... не знаю... – прошептала Катя, а потом истерично выкрикнула: – Только почему бы им не запереться, Дуся?! Откуда же мне было знать, что Елена Матвеевна не одна!

– А зачем им запираться, когда весь дом знает, что по вторникам после завтрака у нее бывает этот Ванятка?

– Как весь дом знает? – ошалело спросила Катя.

– А так. Знают, и все. Конечно, считается, что он приходит лечить ее от мигреней, но... Хотя, может быть, это самый лучший способ борьбы с мигренью и есть, – усмехнулась Дуся.

– А мигрень... это что?

– Ну... что-то вроде затяжной головной боли.

– А таблетки какие-нибудь... например, пирамидон... ей не помогают? У меня мама всегда пьет пирамидон, когда у нее болит голова.

Дуся опять как-то нехорошо усмехнулась и ответила:

– Похоже, что Елене лучше пирамидону помогает сам Иван Игнатьевич.

Катя почувствовала, как к щекам приливает горячая кровь. Она схватилась ладонями за пылающие щеки и сказала:

– Не понимаю, как можно изменять Виталию Эдуардовичу даже и из-за мигрени?

– А вот так и можно! Скучает она.

– Кто?

– Елена. Ты уже довольно тут пожила, чтобы понять: Виталия дома почти не бывает. Он в больнице да в больнице... А Елене что прикажешь делать?

– Ну... не знаю... Может быть, работать пойти?

– Да она уже и забыла, как это – работать... Почитай, больше двадцати лет не работает, а тут вдруг взять и пойти! Да и вообще, жене хирурга Кривицкого работать не к лицу!

– Как это?

– Ну... не знаю... Некрасиво... Засмеют... Жена такого известного в городе человека, как Виталий, должна сидеть дома и... украшать его.

– Она украшает, – согласилась Катя. – Елена Матвеевна очень красивая.

– Ага! Но красота не мешает ей скучать.

Катя немного подумала, потом проговорила:

– Вот ты сказала, что все в доме знают про... ну... в общем, понятно про кого. А Виталий Эдуардович знает?

– Думаю, знает...

– И как же он терпит! Этот Иван Игнатьевич такой противный...

– Не нам с тобой, Катюха, обсуждать их проблемы, – перебила Дуся. – Откуда мне знать, почему он терпит. Может, сам уже разлюбил Елену, может, когда отсутствует, не всегда бывает в больнице. Может, и у него есть любовница...

Катя в ужасе покачала головой. Она даже не могла представить, чтобы такой порядочный человек, как отец Германа, мог иметь любовницу. Разве он умеет обманывать? Да у него на лице написано, что не умеет...

– В общем, так... – Дуся решила подвести итог разговору. – Мне сейчас надо обед сготовить. Я уж этим и займусь. А ты иди пока в свою комнату и ничего не бойся. Как только закончится у Елены это ее... лечение, мы с тобой с ней обязательно поговорим.

Катя вдруг вспомнила, что заявила Дуся, когда внимательно осмотрела фату перед окном, и сказала:

– Но ведь ты, мне кажется, сама все знаешь! Ты же сказала, что этот человек не успокоится, пока не изведет меня! Кто этот человек? Что ему от меня надо?!

– Я могу только догадываться, Катюшка, – ответила Дуся, – а потому надо обязательно поговорить с Еленой. Ты уж погоди в своей комнате, ладно?

– Думаешь, это все-таки сделала Елена?!

– Ну вот что! Иди в свою комнату! – уже довольно сердито проговорила Дуся. – И не мешай готовить обед. Сегодня у нас суп с пирожками будет. Я уж и тесто поставила. Должно, подошло. – Дуся с самым невозмутимым лицом отправилась на кухню.

Немного постояв в коридоре, Катя поняла, что выбора у нее нет, и поплелась к своей комнате.

* * *

За весь день поговорить с Еленой Матвеевной Кате с Дусей и не удалось. К обеду явились гости, две супружеские пары, которых Катя уже как-то видела у Кривицких. Ее удивляло только, что и Иван Игнатьевич, которого она имела счастье видеть в полном неглиже, совершенно невозмутимо уселся за стол вместе со всеми. Он не стеснялся даже Кати, очевидно, потому, что был уже в полном облачении: великолепном светлом костюме, скорее всего очень дорогом, белой рубашке в тонкую полоску и при галстуке. Конечно, его залысины никуда не делись, но лицо без жаркого румянца и остекленевших глаз уже не казалось отвратительным. Иван Игнатьевич был обыкновенным мужчиной лет сорока, галантным и обходительным. Он даже для Кати, с которой ему пришлось соседствовать, элегантно отодвинул стул, потом помог ей придвинуться к столу и без конца предлагал различные закуски. Кате же кусок в горло не шел. Она отказывалась, утверждая, что у нее особая диета. Иван Игнатьевич кивал, игриво посматривая на ее животик.

– Кстати, а где Славочка? – спросил он своим высоким голосом, накладывая себе в тарелку салат с маринованными грибами. – Она очень любит этот салатик. Мы с ней всегда подсаживаемся к нему поближе!

– Нездоровится Славочке, – томно отозвалась Елена Матвеевна. – Пусть девочка полежит, Дуся попозже отнесет ей и салатику, и своих фирменных пирожков.

– Хорошее дело! – радостно согласился Иван Игнатьевич и тут же затеял разговор о каком-то кинофильме.

Потом он начал в самых пышных выражениях говорить о мудрой политике Хрущева, внешней и внутренней. Иван Игнатьевич очень ловко манипулировал фактами и даже приводил цитаты из самых разных источников. Катя слушала плохо, потому что от высокого голоса любовника свекрови или, может быть, от излишнего напряжения у нее очень скоро заболела голова. Кроме того, ей было неловко сидеть с Иваном Игнатьевичем. Ее сознание услужливо рисовало его веснушчатую спину, поросшую редкими извивающимися волосками. Она, правда, теперь понимала, чем этот человек мог привлечь Елену Матвеевну. Своей громогласностью, умением говорить. Никто за столом не скучал, так или иначе втянутый в разговор. Даже Кате пришлось пару раз промямлить что-то, поскольку Иван Игнатьевич не обходил своим вниманием никого. А Катя никак не могла взять в толк, почему он ее совершенно не стыдится. Она ведь видела его голым, в весьма недвусмысленной позе. Он находится в доме мужа своей любовницы и при этом не чувствует никаких неудобств. Неужели ему все равно? Неужели всем все равно? И Елене Матвеевне, и гостям? Похоже, что те тоже знают, каким образом этот человек лечит мигрени хозяйки. Может быть, они вообще только и делают, что таким образом «лечат» друг друга?

Застолье окончательно опротивело Кате, и она, специально положив руки на свой выпуклый живот, попрощалась с гостями, поскольку ей, дескать, тоже пора отдохнуть. Уговаривать ее остаться никто даже не подумал. Более того, как только она вышла в коридор, столовую потряс взрыв хохота. Возможно, остроумный Иван Игнатьевич прошелся по Кате. Что бы он ни сказал о ней, ничто не могло бы оскорбить лично ее, потому что она была оскорблена совсем другим. Тем, что в дураках остается Виталий Эдуардович, добрый, совестливый человек, на деньги которого пирует вся эта шушера. Шушера?! А что? Как их еще можно назвать? Очень подходящее слово!

Гости развлекались в столовой зале долго. За окнами успело стемнеть. Катя слышала из своей комнаты смех, разговор, который после принятия больших количеств спиртного сделался чересчур громким. Гости спорили о чем-то, перебивали друг друга. Все голоса перекрывал высокий голос любовника свекрови. Потом зазвучала музыка, видимо, начались танцы.

Взмыленная Дуся заскочила к Кате, принесла чаю с пирожками и сказала:

– Вот! Тебе сохранила! И Герочке у меня припасено! Поешь-ка. А то эти... – она кивнула в сторону столовой, – сейчас все сожрут!

– А как же Виталий Эдуардович? – пискнула Катя.

– А он, милая, уже отзвонился, чтобы его, значит, ждали только глубокой ночью или утром. Привезли тяжелого больного, нужна срочная операция. Ну а без нашего Виталия, сама, поди, знаешь, в сложных случаях никак не обойтись!

Выпалив все это скороговоркой, Дуся умчалась на свой пост в кухне. Катя взялась за пирожки. Да, их ни с чьими не спутаешь. Даже у Катиной мамы не получалось такое мягкое, сдобное тесто. За чаем с пирожками Катя думала о том же. Почему замужняя дама, Елена Матвеевна, позволяет себе подобные гулянки? У нее замечательный муж, если бы Катя была на ее месте, непременно ждала бы его дома без всяких гостей. Это же стыдно – развлекаться, когда муж в операционной сражается за чью-то жизнь!

Когда вернулся с работы Герман, лицо его было серым и мрачным.

– Что случилось, Гера?! – испугалась Катя. Не хватало, чтобы у мужа начались какие-то неприятности.

– Да вот... гляжу... мама опять взялась за старое...

– За старое... – повторила за ним Катя.

– Да. Она давала нам слово, что в отсутствие отца в доме не будет никаких гостей. Держалась долго... Больше полугода, наверное... И тут опять...

– Гера, Дуся говорит, что ваша мама скучает дома одна. Виталий Эдуардович все работает, работает, а Елена Матвеевна все одна и одна. Ей же совершенно нечем заняться, если даже всю домашнюю работу взяла на себя Дуся, – почему-то вдруг начала защищать свекровь Катя. – Я бы тоже здесь от скуки с ума сошла, но я хоть жду ребенка, а она...

– Вот именно! Жди ребенка и не скучай! – улыбнулся Герман. – А когда тебе к врачу?

– Завтра. От доктора Пинкензона уже звонили, чтобы я не забыла, хотя я и так помню, – отозвалась Катя, и они вдвоем с Герой отправились на кухню, быстренько прошмыгнув мимо столовой, где продолжали гулять гости Елены Матвеевны.

Гости разошлись глубоко за полночь. Уставшему после работы Герману их пьяные выкрики ничуть не мешали, он спал подле Кати богатырским сном, а она все думала о том, что никогда не смогла бы изменить ему, даже если бы он работал так много, как его отец. Катя настолько любила своего Геру, что готова была бы терпеть годами его отсутствие. И как все же замечательно, что он не пошел учиться на врача! Как же хорошо, что он каждый вечер возвращается домой!

Засыпая, Катя вспомнила свою злосчастную фату. Если завтра они с Дусей опять не найдут возможности поговорить с Еленой Матвеевной, придется все рассказать Герману. Уж он этого так не оставит.

* * *

Утром следующего дня Катя вышла из дома вместе с мужем. Они даже отправились одним автобусом. Гере до заводской проходной надо было ехать всего две остановки, а Кате – почти до самого кольца, там находилась женская консультация. Чмокнув мужа в щеку, Катя уселась поудобней, поскольку ехать до консультации было еще долго. Но как только автобус отошел от остановки, она вдруг вспомнила, что забыла на столике в прихожей свою карту беременной женщины. Без нее ехать к Пинкензону было бессмысленно, он отправлял Катю на консультацию к эндокринологу, и этот самый эндокринолог сделал в карте соответствующую запись. Таким образом, необходимо было выйти на следующей остановке и поехать обратно за картой.

Дожидаясь автобуса на лютом морозе, она уговаривала себя не нервничать, потому что забытая карта – сущие пустяки по сравнению, к примеру, все с той же фатой. Карту она возьмет, вместо тонкой кофточки наденет свитер, чтобы зря не мерзнуть, и спокойно поедет в консультацию. Ребенку очень вредно, когда матери нервничают, а потому она ни за что не станет этого делать из-за всяких пустяков и даже выбросит из головы несчастную фату.

По сравнению с улицей в квартире было так тепло, что настроение Кати опять стало портиться. Еще бы! Ведь сейчас опять придется выходить на мороз, трястись в автобусе чуть ли не на самый конец города, а в доме так тепло и пахнет чем-то сдобным! Наверное, Дуся опять затеяла пироги или булочки. Катя еще раз вдохнула этот чудный запах и заставила себя собраться. Ей надо посетить врача, а после она приедет обратно и от души навернет пирожков, если, конечно, Пинкензон найдет ее вес нормальным.

Катя скинула в прихожей мутоновую шубку и первым делом зашла к Дусе на кухню.

– Ты? – Дуся всплеснула руками, с которых на пол посыпалась мука. – Катюха, чего случилось-то?

– Карту свою забыла, да и одеться надо бы потеплее: мороз – просто ужас какой! Сейчас свитер надену и опять уйду. А ты чего печешь-то?

– Плюшки, – ответила довольная Дуся, поскольку увидела, как у Кати плотоядно шевелятся ноздри.

– Это те, которые обсыпаны сахаром с корицей?!

– Они самые!!

– Ой, вот уж наемся, когда вернусь! – обрадовалась Катя.

– К твоему приходу как раз испекутся! А что касаемо фаты... – Дуся убрала улыбку с лица. – Так я все помню. Но Еленка пока спит после вчерашней попойки.

Катя кивнула и двинулась к собственной комнате. Ей сразу не понравилось, что дверь отперта. Катя сама перед уходом закрывала ее на ключ, при этом одна створка, как всегда в таких случаях, очень плотно прилегла к другой. Сейчас между ними была щелка. Очень узкая, но все-таки щелка. То, что в доме есть запасные ключи ко всем помещениям, было естественным делом. Но ни в какие ворота не лезло то, что в их с Герой комнату кто-то зачастил.

Катя почувствовала, как кожа покрылась пупырышками. Да что там кожа! Кате показалось, что от страха у нее каждый орган одет в гусиную кожу. И даже любимый ребенок скорчился внутри ее и наверняка весь позеленел от ужаса. Ох, как это неполезно ему, как неполезно! Конечно, можно позвать Дусю, прежде чем войти в комнату. С другой стороны, какая разница, увидит это она одна или вместе с Дусей. Пожалуй, никакой. Пожалуй, она уже готова к тому, что изрезанной и испоганенной будет вся ее одежда. Если именно это она и увидит, сама пойдет и разбудит спящую с перепоя красавицу Елену, собственную свекровь, и попросит с этим кошмаром как-то разобраться.

Катя вздохнула поглубже, резким движением открыла дверь, которая действительно оказалась не заперта, щелкнула выключателем. Нельзя сказать, что она совсем не ожидала увидеть того, кого увидела, поскольку допускала такой вариант. Не так уж много народу проживало в доме Кривицких. Но то, что этот человек делал, чуть не свело Катю с ума.

– Зачем... – Это было единственным, что смогла прошептать Катя.

Она подошла к кровати, на которой в полном беспорядке были раскиданы связанные для будущего ребенка, дорогие ее сердцу вещички. Впрочем, это были уже не вещички. Это были искромсанные розово-голубые комочки бывших пинеток и чепчиков. Маленькую кофточку, которую Катя уже почти связала в две нити, голубую и розовую, чтобы она подошла и девочке, и мальчику, Славочка как раз собиралась резать большими портновскими ножницами.

– Не смей! – крикнула Катя и вырвала из слабой руки Гериной сестры кофточку. Но Славочкины ножницы уже прошлись по ней. Один рукав был отрезан и валялся на полу. Катя прижала к себе крохотную изуродованную вещичку. Ей казалось, что надругались не над кофточкой, не над ней, Катей, а над ее маленьким ребенком. Да, он еще не родился, но уже живой! И Катя любит его всем сердцем! – Зачем ты это сделала?! – свистящим шепотом спросила Катя и посмотрела на сестру мужа таким кинжально-острым, разящим взглядом, какого никто еще никогда у нее не видел.

Под этим взглядом Славочка в некотором замешательстве откинулась на спинку своей коляски, но очень быстро справилась с собой. Она сузила бесцветные глаза, усмехнулась бледным, почти безгубым ртом и тихо сказала:

– Могла бы, кажется, и догадаться.

– Я догадалась, что ты меня ненавидишь. Наверняка и фата, и даже та вонючая крыса, которая оказалась под нашей с Герой кроватью, – твоих рук дело.

Славочка качнула головой. Надо лбом подпрыгнули тонкие прямые прядки.

– Да, моих рук, – сказала она и посмотрела на свои ладони, похожие на крылышки ощипанных куриц.

– Но почему? Зачем? Мне казалось, ты меня приняла с радостью. Мы даже общались с тобой несколько раз. Ты не можешь этого не помнить! – выкрикнула Катя.

– Потише! – предупредила ее Славочка. – Ты же не хочешь, чтобы сюда сейчас притащилась Дуся или, что еще хуже, моя маман?

Катя никак не могла сообразить, хочет она этого или не хочет, а потому промолчала. Славочка продолжила:

– Я прекрасно помню, как ты со мной общалась и как скоро я тебе надоела!

– Нет... не надоела... просто ты вся в своих книжках, а я...

– Вот именно! – теперь уже повысила голос Славочка, но он у нее, немощной инвалидки, звучал очень глухо. Катя поняла, что резать вязанную в две нитки кофточку ей было нелегко. Славочка бросила ножницы на кровать и продолжила: – Ты такая живая, быстрая, а я всего лишь книжный червь, который ничего не знает, кроме историй, записанных на бумаге, а они подчас очень далеки от жизни. Тебе было скучно со мной. Что я могла дать тебе, если у тебя куча подруг в том мире, в котором я не бываю!

– Ты хотела стать моей подругой?! – удивилась Катя и впервые посмотрела на Славочку под этим углом. Прикованная к своей коляске, она могла очень обрадоваться появлению в доме ровесницы. Может быть, даже строила какие-то планы, а она, Катя, быстро свела общение со Славочкой к минимуму, а потом просто вычеркнула ее из своей жизни. Зачем ей нужна какая-то Славочка, когда у нее есть муж, Герман, смешливая толстуха Дуся, родные и друзья за порогом квартиры Кривицких. Она, Катя, давно воспринимала Славочку как одушевленный элемент дома – и не более того. Пожалуй, она так же относилась бы к собаке, если бы та жила у Кривицких.

– Подругой?! Ну нет!! – очень твердо заявила Славочка и расхохоталась.

Катя вдруг подумала, что никогда не видела Герину сестру смеющейся. Возможно, она вообще никогда не смеялась, а потому и не научилась это делать. Больше всего ее смех походил на прерывистый лай маленькой собачонки. Отсмеявшись, Славочка сделалась серьезной, как всегда, и сказала:

– Я и сама была рада, когда ты перестала ко мне приходить! Мне было неприятно на тебя смотреть.

– Почему?..

– Да все потому же. Я против тебя... будто издыхающая между двумя рамами муха... Мумия...

Катя почувствовала, как у нее сжалось сердце. Она никогда не давала никаких определений Славочке, но теперь ясно увидела, насколько та права. Да, она похожа на муху, которая еле ползает, волоча задние лапки и все еще потирает передние: а вдруг удастся взлететь? Славочке, будто этой мухе, никогда не выбраться из-за своих «рам», из квартиры Кривицких. Она не взлетит никогда...

– Твои розовые щеки, яркие губы, глаза... – продолжила Славочка, – мне невыносимо на все это смотреть.

– Но, как я поняла, у вас часто бывают гости. Ты их тоже ненавидишь?

Блеклые глаза Славочки полыхнули недобрым огнем.

– Да, я их тоже ненавижу. Но наглые рожи гостей мне переносить легче, потому что они все-таки уходят... Ты же решила прописаться здесь навсегда!

– Но я ведь жена Германа! – проговорила совершенно сбитая с толку Катя. – Где же мне жить, как не рядом с мужем?!

– А зачем тебе понадобился именно Герман?! С таким же успехом ты могла бы выйти замуж за какого-нибудь слесаря Петю или шофера Васю. Ты же совершеннейшая простушка, Катька! Ты срубила сук не по себе! Тебе не место в доме Кривицких!

– Я... может быть, и простовата для Германа, – согласилась Катя, потому что и сама чувствовала это, – но он любит меня!

– А раньше, представь, он любил меня! – опять пролаяла Славочка. – Только он один! Косте на меня было всегда наплевать, великому хирургу Виталию Кривицкому некогда, Дуська меня побаивается. Один Гера любил. Он очень часто заходил ко мне, мы беседовали на разные темы, наши мнения всегда совпадали. Мы читали вслух друг другу такие книги, в которых ты, жалкая воспитательница, вообще ничего не поймешь! А еще Гера выносил меня на улицу. Да! Представь! Брал меня на руки и нес на скамейку под большой березой за домом. А потом нес назад, домой, опять на руках... Я прижималась к нему, и мне представлялось, что это мой законный муж несет меня, любимую жену, в нашу супружескую спальню!

Катя ужаснулась и промямлила:

– Но ты же не хочешь сказать, что между вами...

Славочка опять очень неприятно рассмеялась и ответила:

– Мне очень хотелось бы сказать, что между нами было все, что должно быть между мужем и женой, но врать не стану: ничего не было... Но вот если бы ты не вклинилась между нами, произошло бы! Мы очень подходим друг другу! Во всем!

– Славочка, но вы с Герой – брат и сестра! Какие же тут могут быть брачные отношения?! – изумилась Катя.

– Самые обычные! Во-первых, у меня не может быть детей из-за моей болезни, значит, инвалидов мы не наплодили бы. Во-вторых, мы с ним сводные брат и сестра, хотя родство все равно довольно близкое. У нас одна мать, а отцы разные.

– Как?

– А так! Разве ты еще не заметила, моя мамаша – натуральная шлюха! По понедельникам у нее Борис Семенович, якобы массажист, по вторникам – Иван Игнатьевич лечит ее мигрень... И так далее... Боюсь, что она сама точно не знает, от кого меня родила!

– То есть ты не приходишься дочерью Виталию Эдуардовичу?

– По бумагам являюсь дочерью, но на самом деле не имею к нему никакого отношения.

– Он удочерил тебя?

– Еще чего! Великий хирург даже не знает, что я не его дочь!

– А ты откуда узнала?

– От мамаши, разумеется! Как же я ее ненавижу! Если бы ты знала! Она однажды напилась более обыкновенного и пришла ко мне просить прощения. Я долго не могла понять, что она мелет своим заплетающимся языком, а когда поняла... честное слово, готова была ее задушить. Она путалась с каким-то уродом и родила уродку – меня! Одна радость: она у меня с тех самых пор в руках. Когда особо пристает с чем-то, я говорю ей, что поставлю великого хирурга в известность, что я вовсе не его дочь. И она сразу замолкает. А мне... мне лучше было бы совсем не рождаться, чем... рождаться такой. Я ведь уродина?! Ну скажи, скажи! Уродина ведь?!

– Я никогда об этом не думала, – ответила Катя. – Я приняла тебя такой, какая ты есть...

– Добренькая, да? А на что мне твоя доброта? Она меня на ноги не поставит! А Германа я люблю! Имей это в виду! И вовсе не сестринской любовью! Потому мне твоя фата поперек горла! У Германа не должно быть никакой жены, потому что ему предназначена я, а он – мне!

Катя смогла лишь слегка качнуть головой. Славочкины блеклые глазки сверкали каким-то безумным светом, носик заострился и побелел. Кате показалось, что ее сейчас хватит какой-нибудь удар. Она решила больше не разговаривать с золовкой, потому что та явно была не в себе. Она поняла: не стоит говорить ни про дохлую крысу, ни про изуродованные детские вещички. Все и так ясно. Славочкин бред ей больше не был интересен. Подрагивающими руками Катя начала собирать с кровати огрызки чепчиков и пинеток, комки розовых и голубых ниток. Ей очень хотелось заплакать, но она сдерживалась из последних сил. Ей не хотелось доставлять радости Славочке. Она надеялась, что та покинет ее комнату, так как уже все сказала, но от Гериной сестры оказалось не так-то просто отделаться.

– А ребеночка ты все равно не родишь, попомни мое слово! – бросила ей в спину Славочка, и после этого послышался легкий скрип инвалидной коляски. Герина сестра уезжала.

Катя резко развернулась от кровати и спросила:

– Это еще почему?!

– Потому что я этого не допущу! – ответила Славочка не поворачиваясь.

Как всегда тяжело, ее коляска перевалилась через порог, и сестра Германа покатила по коридору к своей комнате. Катя осталась стоять ни жива ни мертва. Славочка ей угрожала. А что это значило? Значило, что она готова сотворить что-то еще более гнусное, чем подброшенная зловонная крыса, изуродованная фата или изрезанные детские вещи. Кстати, каким образом Славочка раздобыла дохлую крысу, если не выходит из квартиры? Не означает ли это, что у нее есть сообщник?

Нет! Ничего у Славочки не выйдет! Доктор Пинкензон уверяет, что у нее, Кати, все хорошо, ребенок развивается нормально... Нормально? А зачем тогда посылал к эндокринологу? Может быть, он уже что-либо заподозрил? Может быть, Славочка начала подсыпать Кате какую-нибудь отраву в суп или питье?

Вспомнив Пинкензона, Катя посмотрела на часы. До конца его приема остался час. Она успеет! Она непременно успеет!

Катя проскользнула мимо кухни так, что ни одна половица не скрипнула. Она сначала обдумает все, что свалилось на ее бедную голову, только потом пойдет советоваться с Дусей. Герману лучше пока об этом не знать!

Глава 5

Когда будильник разбудил Юлю, она никак не могла сообразить, зачем поставила его на шесть утра. Она уже хотела передвинуть стрелку будильника на семь и улечься досыпать, когда вдруг все вспомнила: и то, что услышала вчера от Татьяны, и то, что сегодня утром собиралась встретиться с Бэтменом, когда он будет выгуливать своего Джека. Плохо, что она забыла имя Бэтмена. Ну да выкрутится как-нибудь... Станет обращаться к нему в безличной форме.

Юля натянула джинсы, скривилась от их вида. Жеваные, будто она прямо в них спала. Паленые, видно. Настоящая джинса так не мнется. Плащ, который она достала из пакета, тоже весь был в складках. Что ж, придется опять натягивать старую куртку. Впрочем, оно и хорошо. Собаки, которых выгуливают без поводков и намордников, могли бы ее разорвать на куски, ринувшись на ярко-апельсиновое пятно. Хотя, кто знает, может, собаки не различают цветов... Надо будет спросить у Бэтмена.

Утро было прохладным и сырым. Через несколько минут лицо Юли покрылось влагой, будто его облепило мокрой паутиной. Она попыталась стереть водяную маску рукой, но лицо опять сделалось мокрым. А что, если в такую отвратительную погоду хозяева собак из дому не выводят? Поговорка какая-то есть на эту тему... Нет, этого не может быть. Надо же животным справлять естественную нужду...

За домом на пустыре перед недостроем уже резвилась парочка собак. Две хозяйки тоскливо жались друг к другу. У одной из-под куртки виднелся цветастый халат, другая была в закрученных винтом на обеих ногах тренировочных штанах и, похоже, в мужниной куртке. В общем, явно с чужого плеча. Да, с собаками не забалуешь. Хочешь не хочешь, а выводить надо. Юля порадовалась тому, что у нее собаки нет, и осталась стоять у стены дома, откуда хорошо просматривался пустырь.

Через некоторое время к двум гоняющимся друг за другом собакам присоединились еще три. Хозяевами были мужчины, одетые куда приличней женщин. Бэтмена, похоже, среди них не было. Хотя... Юля как-то плохо его запомнила. Уж очень невыразительным он был человеком. Просто на редкость. Кроме того, что у него хорошо развита мускулатура, ничего в памяти Юли не отпечаталось. Но разве издалека увидишь, какая у человека в куртке мускулатура? Она пыталась определиться по собакам. Джек явно был овчаркой, но издалека, да в серой мороси, разобрать было трудно. Подойти, что ли, ближе...

Юля сделала несколько шагов, и ее чуть не сбила с ног овчарка, которая явно намеревалась лизнуть в лицо. Тут же до ее ушей донеслась команда:

– Джек, назад! Нельзя!

Собака резко отскочила от Юли, и она увидела выходящего из-за дома Бэтмена.

– Здравствуйте! – радостно проговорила Юля. – А Джек меня узнал!

– Я тоже, – улыбнулся хозяин собаки. – Вы Юля!

Юля закивала, пытаясь вспомнить имя молодого мужчины, но оно по-прежнему ускользало из памяти.

– Почему вы так рано гуляете, Юля? – спросил Бэтмен. – Да еще в такую погоду. Неужели снова решились на поход в эти развалины? И что они вас так манят к себе?

Юля молчала, раздумывая, сразу ему выложить все или говорить щадяще, то есть постепенно.

– Ну... мы с Джеком пойдем, пожалуй, – замявшись, сказал Бэтмен, и Юля очнулась.

– Нет, подождите! Я не собиралась в развалины... Нет... Видите ли, мне просто захотелось увидеть вас... с Джеком...

– Вот как? – удивился Бэтмен и тоже попытался стереть с лица морось. – Ну... вот они мы... Хотя Джек уже... – Он показал рукой в ту сторону, куда умчалась собака.

– Понимаете, мне сейчас на работу... – начала Юля, – да и вам, наверное, тоже...

– Ну... вообще-то... у меня тоже есть дела...

– Так вот... может быть, мы сможем встретиться после...

– После вашей работы?

– Ну да. Часиков, например, в семь... Или у вас... жена и все такое...

Бэтмен улыбнулся:

– Нет, жены у меня нет. А у вас муж...

Юля помотала головой. При слове «муж» она улыбаться не могла.

– Мужа у меня тоже... нет... То есть я... как бы... вдова...

Мужчина убрал с лица улыбку.

– Простите, я не знал.

– Конечно, откуда вам знать... Так как вы смотрите на семь часов? Например, у кафе «Эльф»... Там кофе хороший...

– Ну... что ж... Я готов... Давайте встретимся...

– Ну, я тогда побежала, а то на работу опоздаю... – Юля поежилась от неловкости и, не оглядываясь, умчалась прочь от Бэтмена.

Целый рабочий день Юля жалела о том, что не назначила свидание на восемь часов. Если маршрутка, на которой она обычно ездит домой, встанет в пробке, она не успеет переодеться, придется идти на встречу с Бэтменом в этих же мятых джинсах и старой курточке, у которой в нескольких местах распоролись когда-то украшавшие ее строчки.

Но все в этот вечер складывалось удачно: пробок не было, на крыльце Юле не встретилась Нина Кондратьевна с третьего этажа, которая цеплялась к каждому, кто проходил мимо, и забалтывала почти до смерти, и даже электричество не отключали. А потому Юля успела переодеться в юбку и тонкий свитер, апельсиновый плащ и даже подправить косметику. Когда она примчалась к «Эльфу», Бэтмен уже был на месте. Правда, она его не сразу узнала. Да и он ее тоже. Вечерние варианты Юли и Бэтмена резко отличались от утренних.

– Ой, это вы, Юля? – воскликнул мужчина в стильной темно-синей куртке и серебристо-серой рубашке, выглядывающей из-под нее.

– А это вы? Надо же! Я вас тоже не узнала! – отозвалась Юля и поняла, что Бэтмен не такой уж безликий. У него, конечно, самое обычное лицо, но довольно приятное и даже кого-то отчаянно напоминающее. Сейчас, когда с неба больше не сыпался мерзкий моросящий дождик, волосы его приподнялись и распушились. А глаза были почти такого же серого цвета, как рубашка. Стального, но почему-то не холодного. Странно... Она будто видела его раньше... и вовсе не в разрушенном торговом центре.

Когда они уселись за столик кафе, Юля посчитала, что должна первой начать разговор, раз уж сама его пригласила. Но конечно же нельзя просто так взять и вывалить на него свои проблемы. Начать надо с чего-то нейтрального – например, с его собаки.

– А у вас давно живет Джек? – спросила она, хотя это ее совсем не интересовало.

– Нет, он молодой пес. Ему всего три года.

– Надо же... а ведь и не подумаешь... особенно если с людьми сравнивать... – говорила Юля, а сама мучительно пыталась вспомнить вопрос, который пришел ей в голову утром. Что-то такое интересное про собак. Ах да... Вот же! Юля все-таки вспомнила и обрадовалась, что тема, которую они разовьют для начала, будет очень близка Бэтмену. Разговор о собаках их как-то сблизит, и ему уже не покажется странной и неуместной ее просьба. – Я сегодня утром, когда собиралась вас встретить, хотела надеть свой оранжевый плащ. Потом подумала, что собаки меня разорвут, ринутся, как быки, на красное, – начала Юля. – Могло такое случиться? Или собаки не различают цветов?

– Никто этого точно не знает, – ответил Бэтмен. – Я разные мнения на этот счет читал. Большинство склоняется к тому, что цвета они все-таки не различают. Зато одинаково хорошо видят и днем и ночью.

– Как кошки?

– Наверное. И еще надо всегда помнить, что движущиеся объекты собаки хорошо различают даже с дальнего расстояния, а потому от них не стоит убегать. Сразу включается инстинкт: бежит жертва – ее надо обязательно догнать.

Юля хотела еще что-нибудь спросить про собак, но Бэтмен начал говорить сам:

– Вот что, Юля. Я прекрасно понимаю, что вас совершенно не интересует ни мой Джек, ни собаки вообще. Кроме того, мне почему-то кажется, что вы не помните, как меня зовут. Верно?

– Ну... вообще-то да, почему-то не помню, – пришлось согласиться Юле.

– Придется представиться снова. Меня зовут Андреем. А вот что вы, Юля, от меня хотите, лучше сказать сразу. Я ведь чувствую, что ваш интерес ко мне вовсе не романтический. Похоже, у вас что-то случилось, и вы не знаете, к кому обратиться за помощью.

– Вы удивительно прозорливы, Андрей, – четко проговорила Юля. Ей почему-то стало жалко себя до слез. Она с трудом сдержалась, загнала слезы поглубже и сказала: – Мне нужно поменять на двери замки...

– И всего-то? – усмехнулся Бэтмен. – Для этого не надо было звать меня сюда. Вы вполне могли попросить об этом на пустыре. Вы же знали, что я не откажу.

– Знала? Нет. Откуда мне знать... Хотя да... Вряд ли вы отказали бы...

– Значит, вовсе не из-за замков мы с вами сейчас пьем кофе в этом милом местечке. Хотите, я вам помогу начать?

– Ну... попробуйте... – Юля растерялась. Неужели на ее лице так просто читаются все мысли?

– У вас умер муж... да?

Юля с жаром кивнула и даже хотела сказать, что может предъявить его могилу, но потом вдруг обмякла, уронила руки на стол и сказала:

– Нет, на самом деле он не умер... хотя все считают его умершим...

Андрей ничего не спросил, он только подался к Юле всем телом, и она поняла, что он будет слушать очень внимательно и заинтересованно.

Она рассказала ему все легко и свободно, как рассказывают незнакомому человеку в поезде. Ей надо было выговориться – и она выговорилась. А теперь Бэтмен по имени Андрей пусть сам решает, насколько он готов принять к сердцу ее рассказ. Если он спросит: «Ну а чего вы от меня-то хотите?» – она, Юля, встанет и уйдет. И ничего страшного не будет в том, что Андрей станет жить со знанием ее семейной тайны. Он никому об этом не расскажет. Да и кому это интересно? У них ведь нет общих знакомых. Рассказывая, Юля упорно смотрела в глубину своей уже пустой чашки. Закончив, головы так и не подняла. Пусть Андрей первым что-нибудь скажет. И он сказал:

– Сегодня замки не поменять. К сожалению, магазины уже закрыты. Но я предлагаю поехать к вам, чтобы я мог посмотреть на саму дверь, на старые замки. Тогда я буду знать, какие лучше покупать.

– И это все, что вы можете мне сказать? – потерянно произнесла Юля.

– Нет, не все... Я попытаюсь расспросить бомжей, которые населяют этот проклятый недострой. Может быть, они что-нибудь видели.

– Думаете, расскажут?

– Если видели, расскажут. Могут, конечно, денег попросить, но, скорее всего, потребуют бутылку и какую-нибудь закусь к ней. Думаю, это не слишком дорогая плата за такие важные сведения?

– Конечно нет! – поторопилась сказать Юля. – Я обязательно верну вам все деньги!

– Это какие же все? – опять усмехнулся Андрей.

– Ну... те, что вы заплатите бомжам, потом – за замки, за работу...

– А за участие?

Юля вскинула на него глаза. Их выражение она понять не смогла, а потому отвела свои.

– Шучу, – сказал он и протянул ей руку. – Поедемте смотреть ваши замки.

* * *

В Юлиной квартире Андрей сразу обратил внимание на стоящий посреди коридора комод и рассыпанные по всему полу книги вперемешку с тряпками, полиэтиленовыми крышками, мотками бечевок и прочей ерундой, ранее хранившейся в ящиках.

– Это у вас вместо новых замков? – спросил он.

Юля опять подивилась его прозорливости и лишь кивнула.

– Вы так его боитесь?

– Даже не знаю. Возможно, это не страх, а... брезгливость, что ли... омерзение даже... А еще осторожность... Я не хочу, чтобы он пришел тогда, когда я одна или просто не готова с ним разговаривать.

– Но он может прийти тогда, когда вы на работе, и дождаться вас здесь, в квартире. Например, завтра.

– Ну... вообще-то он тоже работает... И пока доберется... В общем, я успею комод придвинуть. А потом мы с вами поставим новые замки, верно?

Андрей посмотрел на нее с тем же странным выражением лица, которое она не смогла разгадать в кафе «Эльф», и сказал:

– Хотите, я вас встречу после работы, мы вместе зайдем в магазин, купим замки, а потом отправимся к вам? Даже если ваш... муж нас опередит, я все-таки буду рядом. Могу демонстративно менять замки, будто вызванный из какой-нибудь фирмы мастер.

– А почему вы решили, что он придет именно завтра? – почему-то испугалась Юля.

– Это ведь может произойти в любой день.

– Ну... вообще-то да...

– Так встретить вас с работы?

– Встречайте, – согласилась Юля.

– А сейчас давайте-ка я придвину комод поближе к дверям, чтобы вам сильно не напрягаться.

И, не дожидаясь Юлиного разрешения, Андрей одним движением подвинул несчастный комод к дверям, потом, протискиваясь в щель, на которую удалось открыть дверь, сказал:

– До завтра.

– До завтра, – ответила Юля, посмотрела в серые глаза Бэтмена и подумала, что ей очень не хочется оставаться одной. Но она резко захлопнула дверь, придвинула комод вплотную к дверям и вновь принялась заполнять его ящики книгами.

Весь следующий рабочий день Юля думала уже не о Родионе с Эдиком, а об Андрее. Когда она вчера всматривалась в его лицо, оно уже не казалось ей невзрачным. Она попыталась вспомнить, где его видела. Поскольку это ей так и не удалось, стала думать о другом. Почему он пошел на такие жертвы ради нее: и замки согласился поставить, и с работы встретить? Может быть, она ему понравилась? Или просто жалко стало женщину, попавшую в такую нетрадиционную ситуацию? А чего бы ей хотелось больше: чтобы он жалел ее или чтобы она ему нравилась?

Юля достала из ящика стола зеркало и всмотрелась в свое отражение. Нет, вряд ли она может сейчас кому-то понравиться. После всех этих событий у нее совершенно загнанное выражение лица. И глаза в темных кругах, и уголки губ сами собой опускаются вниз. Прямо несчастная кукла Пьеро...

Юля забросила зеркало подальше в стол и углубилась в расчеты.

За полчаса до конца рабочего дня она почувствовала, что нервничает. А чего бы ей, собственно говоря, нервничать? Когда приглашала Андрея в кафе, и то так не трепетала. Может быть, ее волнует, что он может не прийти? Нет. Он придет. Именно это волнует ее, что странно.

Андрей действительно пришел. Когда Юля увидела его из окна офиса небрежно сидящим на ограждении газона, ей почему-то захотелось остаться на рабочем месте. Пусть он ее подождет, подождет, да и уйдет восвояси. Он чужой человек, напрасно она перевалила проблемы со своей больной головы на его здоровую. Юля представила, как Андрей смотрит на часы, а потом уходит, и поняла, что этого не допустит. Она схватила свою сумку, в полном беспорядке покидала в ее нутро всяческие женские мелочи и почти кубарем скатилась с лестницы к выходу из здания.

Увидев ее, Андрей легко спрыгнул с ограждения и с улыбкой пошел навстречу. Юля поймала себя на том, что была бы рада, если бы он встречал ее каждый день.

– Ну что, предлагаю поехать в торговый центр у детской больницы. Там точно есть отдел с замками.

Юля кивнула, и они пошли к остановке маршрутных такси. Андрей вел себя так просто и естественно, что она в конце концов расслабилась, ей стало казаться, что они знакомы уже много-много лет. В торговом центре Юля проявила инициативу, отправила его к замкам, а сама осталась на первом этаже, где обосновался продуктовый магазин. Андрей сразу согласился. Они договорились, где встретятся, и Юля пошла покупать продукты. Надо же покормить мастера после работы.

Юля выбирала продукты так тщательно, будто собиралась устроить званый ужин. Поймав себя на этом, она чего-то вдруг устыдилась, неловким движением бросила обратно на полку упаковку с симпатичным кусочком красной рыбы. Упаковка тут же поехала вниз, увлекая за собой другие, не менее красивые кусочки в фольге и целлофане. Юля, охнув, попыталась поймать хоть что-нибудь, но только раскидала все упаковки.

– Женщина, вы что делаете?! – возмутилась работница магазина в форменном зеленом халатике и синей косынке.

Юля задумалась, не обращая никакого внимания на ворчание «синей косынки», собирающей разлетевшуюся по магазину деликатесную рыбу. Да, вот что она здесь делает? Похоже, хочет произвести впечатление на Андрея хотя бы ужином, раз уж лицо не в лучшей форме! А почему? Потому что он согласился поставить замки? Конечно нет! Он ведь согласился еще и к бомжам пойти... Неужели за это она, Юля, хочет заплатить ему красной рыбой и всем этим добром, которое уже заполнило почти всю корзинку? Нет... Она просто хочет его накормить, чтобы он сказал: «До чего же вкусно ты готовишь!» – как когда-то говаривал Родик... Хотя, как выяснилось, это вполне мог быть не Родик, а Эдик...

– Женщина, я уже третий раз вас спрашиваю, вы будете брать рыбу? – донеслось до Юли.

Она живо встрепенулась, сказала:

– Нет-нет, извините, – и устремилась к мясному отделу.

Пожалуй, без красной рыбы и впрямь можно обойтись. Она лучше купит хорошей свинины и приготовит ее по маминому рецепту. И быстро, и просто, и очень вкусно. И Андрей, отведав, непременно что-нибудь скажет, это будет сильно отличаться от того, что в сходных ситуациях говаривали братья Кривицкие. А вот если он скажет другое, тогда...

Юля оборвала свои мысли на этом слове. Лучше не предполагать, что будет тогда. Надо просто плыть по течению. И Юля поплыла для начала к кассе.

После того как замки были поставлены, Андрей, сильно смущаясь, все-таки сел за стол. Он действительно не слишком налегал на оливки, сервелат и деликатесный сыр, но свинину оценил сразу.

– У меня мама тоже очень вкусно делала мясо, – сказал он, и Юля обрадовалась, что он отреагировал на ее фирменное блюдо именно так, потому что появилась возможность спросить:

– А ваша жена?

– Я же говорил, что не женат...

– Я помню, но, может быть, вы были женаты... – Юля говорила это и понимала, что вопрос выдает ее с потрохами, но, если уж решилась плыть по течению, надо делать это со смаком.

– Да, я был женат... Конечно... Мне ведь уже далеко за тридцать. Но вспоминать об этом не люблю. Или вы хотите ответной откровенности за то, что рассказали о себе?

– Пожалуй, хочу...

– Собственно, и рассказывать-то особенно нечего. Моя бывшая жена очень не любила собак. Вот... и все... А вы... Как вы относитесь к собакам?

Юля поймала себя на том, что ей хотелось сказать: «Я их просто обожаю!» – но сказала правду:

– Я не знаю. У меня никогда не было собак. И ни у кого из моих знакомых тоже не было.

– Хорошо, что вы сказали именно так. Не стали ничего придумывать.

Юля вздрогнула. Похоже, он тоже тестировал ее этим вопросом, и она ответила нетрадиционно.

Она посмотрела ему в глаза. Он своих не отвел. Юля почувствовала, как к лицу приливает краска.

– М-может б-быть, вам положить еще мяса? – запинаясь, спросила она, потому что пауза затягивалась.

– Нет, спасибо... – Андрей покачал головой, но своих глаз от нее не отвел.

– Тогда ч-чаю?

– Можно...

Юля поднялась с места и пошла за чашкой, но Андрей схватил ее за руку и тоже поднялся. Они стояли друг против друга, и, похоже, оба хотели одного и того же – свободно плыть по течению сегодняшнего вечера. Или нет... Они плыли каждый по своей реке, и в этой точке, в Юлиной кухне, эти реки встретились и, похоже, вольются одна в другую.

Андрей чуть наклонился и прикоснулся своими губами к Юлиным. Она осторожно положила ему руки на плечи. Он все так же осторожно приблизил ее к себе. Юлины руки скользнули по его плечам, чтобы обнять покрепче. И когда они наконец слились в настоящем поцелуе, послышался скрежет ключей в замке входной двери. Юля отскочила от Андрея и свистящим шепотом произнесла:

– Это он...

– Да... На площадке нет света, он еще не понял, что замки другие... – отозвался Андрей.

– Он испортит замок, если будет совать в него неподходящий ключ?

– Нет. Я купил дорогие замки, качественные.

Именно в этот момент раздался звонок в дверь.

– Может, не открывать? – одними губами прошептала Юля.

– Лучше открыть. Я ведь здесь, с вами... или... с тобой?

– Да... ты... со мной...

Они обменялись многозначительными взглядами, и Андрей сказал:

– Думаю, будет лучше, если дверь открою я.

– Пожалуй, – согласилась Юля.

Глава 6

Когда Катя вернулась от доктора Пинкензона, ей уже не хотелось Дусиных плюшек. Нет, Арон Маркович не нашел в ее организме каких-то нарушений, даже вес был в норме. И ребенок продолжал развиваться нормально. Но Катя была напугана. Славочка дала ей понять, что на достигнутом не остановится. С Германом говорить об этом не стоило. Возможно, ему не понравится, что жена узнала о его двусмысленных отношениях с сестрой. А уж с Еленой Матвеевной, похоже, говорить об этом и вовсе было бесполезно. Оставалась одна Дуся. Скинув шубку и теплые бурки, Катя прошла на кухню.

– О! Вернулась! – обрадовалась Дуся. – Сейчас чаю тебе разогрею. Что говорит доктор?

– Доктор говорит, что все хорошо, а чаю я не хочу, – мрачно отозвалась Катя.

– А что так?

Не отвечая на вопрос, Катя задала свой:

– Когда ты говорила, что человек, изуродовавший мою фату, на этом не остановится, имела в виду Славочку?

Дуся внимательно оглядела Катю. Отвечать ей, видимо, не хотелось, а потому она спросила:

– А почему ты сейчас об этом вспомнила?

– Да потому, что она действительно не останавливается. Сегодня мне прямо так и сказала, что не допустит, чтобы мой ребенок родился.

Дуся охнула, всплеснула руками и тяжко осела на табурет.

– Дусечка, расскажи мне, пожалуйста, все, что знаешь, – попросила Катя и подсела к столу. – Понимаешь, сегодня Славочка изрезала в клочья чепчики и пинетки... Помнишь, я вязала? И даже ту кофточку, которую ты посоветовала мне вязать в две нитки. Я, когда приходила за картой, пошла в нашу с Герой комнату, чтобы надеть свитер потеплее, а она там... с ножницами... огромными такими... Как она их только удержать могла своими слабыми руками, не понимаю...

– Да что ж я тебе могу еще сказать, коли ты теперь и так все знаешь, – пробормотала Дуся, комкая в руках оборку передника.

– Скажи, почему ты хотела говорить с Еленой Матвеевной, если знала, что во всем виновата Славочка?

– Я надеялась, что Еленка как-то повлияет на дочь. Эту Славочку я как-то побаиваюсь. Никогда не поймешь, что у нее на уме.

Катя невесело рассмеялась и сказала:

– Представь, она точно знает, что ты ее боишься. Так мне и сказала. Да-а-а... Похоже, Славочка вертит в этом доме всеми...

– С чего ты взяла?

– С того! Странно, что ты, живя у Кривицких продолжительное время, так и не разобралась, кто тут главный.

– Ну не Славочка же... – растерялась Дуся.

– Именно она. Она твою сестрицу Елену держит в кулаке.

– Да ну! Это почему же?

И Катя рассказала все, что узнала от Славочки. Дуся помолчала немного, обдумывая услышанное, потом сказала:

– Про то, что Виталий не отец Славочки, я, конечно, не знала. Кто станет мне об этом рассказывать? Но я видела, что он ее любит, жалеет, балует... Вот хирургом нашим она точно вертит как хочет. А то, что у нее с Герочкой были теплые отношения, я, конечно, видела, потому сразу подумала, что фата – ее рук дело. Дружили они с Германом, а тут вдруг ты появилась, и все его внимание теперь одной тебе достается. Не всякая здоровая сестра эдакое выдержать может, а тут убогая...

– А Костя? Какие у него отношения со Славочкой?

– А никаких! Он с ней почти не общался.

– То есть Константин – единственный человек в доме, который никак не зависит от Славочки.

– Ну и я еще, – добавила Дуся, – я от нее тоже не завишу.

– Не думаю, – не согласилась Катя. – Славочка запросто может потребовать у матери, чтобы она отослала тебя обратно в деревню.

– А зачем ей это?

– Пока, видно, незачем. Но если вдруг понадобится, тебя моментально выставят из дома. Так что ты с ней будь все-таки осторожна.

– Да я уж и так...

– А еще мне, Дуся, непонятно, где она взяла крысу, если никогда не выходит из дома, – продолжила Катя.

– Вот это как раз сделать просто! Ее комната с балконом. Славочка часто там дышит воздухом. Могла любому мимо проходящему пацану пообещать заплатить, если он принесет ей дохлую крысу. А уж закинуть ее в какой-нибудь тряпке на балкон второго этажа – любому парню раз плюнуть.

– А вот ты говорила, что мне бежать из этого дома надо... Что ты конкретно имела в виду?

Дуся пожала полными плечами, ответила:

– Очень не понравилась мне изрезанная фата, да еще явно измазанная чем-то похожим на кровь. Намек вроде... на кровавую расправу. Да и вообще, нехорошо в этом доме, ой нехорошо. Вам бы с Герочкой съехать куда...

– Куда мы можем съехать, кроме общежития?

– По первости и общежитие подошло бы, а потом Герману вполне могут от завода квартиру дать. Встали бы на очередь, как все нормальные люди делают.

Катя пока решила не обсуждать вопрос с общежитием, потому что ее гораздо больше интересовал другой вопрос.

– Дусь, а почему ты считаешь, что в этом доме нехорошо? – спросила она.

– Так что ж хорошего, если хозяин старается бывать здесь как можно реже, жена путается с другими мужиками, дочка вон какие дела вытворяет, а братья-близнецы друг на друга врагами смотрят. Где это видано? Здесь, Катюха, поселилось зло. Ты вот говоришь, что Славочка меня выселить может, а мне порой самой хочется обратно в деревню. Да только дом-то свой я продала. Мне теперь тут до самой смерти жить. А вы с Герочкой молодые, вполне можете вырваться и устроить свою жизнь, как вам самим хочется.

– Кстати, Дуся, а ты не знаешь, что произошло между Герой и Костей? – поинтересовалась Катя.

Дуся покачала головой и ответила:

– Мне об этом не докладывают, Катюшка. А что сам-то Герочка говорит? Должен же он тебе, как жене, рассказать. Неужто так и не поделился?

– Поначалу говорил, что я сама в Косте разберусь, но я так ничего и не поняла. А когда Константин уехал, мне вообще не до него стало: беременность образовалась, а потом пошли эти... Славочкины выходки...

– А ты Герману рассказывала про это?

– Нет.

– А что же так?

– Сама не знаю... А сейчас, после рассказа Славочки о том, как они были дружны, мне тем более не хочется с ним на эту тему разговаривать.

– Ну и зря! Говорят же: муж да жена – одна сатана. Нельзя друг от дружки свои болячки утаивать. Так и привыкнете друг без друга обходиться. Нехорошо это, не по-людски.

– Может, ты и права, – задумчиво проговорила Катя.

– Конечно права! Еще как права! – зачастила Дуся. – Сегодня же с ним поговори.

И Катя действительно решилась поговорить с мужем о Славочке и обо всем, что за последнее время приключилось. По мере ее рассказа лицо Германа делалось все более растерянным. Когда Катя закончила, он самым решительным образом заявил:

– Этого не может быть!

– Гера! Я застала ее прямо на месте преступления с ножницами в руках! Она ни от чего не отказывалась: ни от крысы, ни от того, что изрезала фату и детские вещи! Сам-то подумай, какой смысл мне на нее наговаривать!

Герман нервно потер подбородок, потом прошелся по комнате взад-вперед и, наконец, изрек:

– Это я, кретин, во всем виноват! Я так в тебя влюбился, что почти перестал с ней общаться! Конечно, она оскорбилась, но я поговорю с сестрой! Попрошу у нее прощения... Вот увидишь, она все поймет правильно! Славочка – добрейшее существо! Она...

– Она сумасшедшая, Гера! – перебила его Катя. – Ты бы видел ее глаза, когда она со мной разговаривала!

– Нет... – Герман отмахнулся от Кати, как от назойливой мухи. – Ты просто ее не знаешь... Мы с ней с самого детства были очень дружны, а я ее, получается, предал. Она не смогла простить...

– Гера... Я не хотела тебе говорить, но, похоже, придется. Понимаешь, она утверждала, что любит тебя вовсе не сестринской любовью. Она замуж за тебя хотела, а ты на мне женился!

– Что за чушь ты несешь, Катерина?! Полный бред!

– Да, бред! – выкрикнула Катя. – Только бредит этим твоя сестра! Не веришь – пойди сам у нее спроси!

– И пойду! И спрошу! Вот прямо сейчас пойду и спрошу! – Герман выскочил из комнаты.

Катя в изнеможении растянулась на кровати, ласково поглаживая живот. Ей казалось, что ребенок волнуется вместе с ней, а потому его нужно как-то успокоить.

Конечно же ничего хорошего из разговора Германа со Славочкой не выйдет. Выйдет одно плохое. При этом возможны два варианта. Первый – Славочка действительно спятила, а потому никакими разговорами-уговорами нельзя помочь в принципе. И второй – она вполне вменяема, все делала в полном сознании, а потому действительно пойдет на все, чтобы получить желаемое и на этом пути устранить все препятствия. В любом случае ей, Кате, не поздоровится. Правда, Гера теперь в курсе и постарается ее защитить... Хотя как он ее защитит, когда целый день на работе? Дуся была права: в этом доме поселилось зло... самое настоящее зло...

Катя не заметила, как уснула. Сон был кошмарным. Главной героиней его была, разумеется, Славочка, которая встала с инвалидной коляски, поскольку больной только прикидывалась, и бегала по дому за Катей с огромными ножницами в руках.

– Катенька... Катюша... проснись... – услышала она как сквозь воду. Славочка со своими ножницами несколько поблекла, а потом растворилась вообще. Когда Катя открыла глаза, она увидела лицо склонившегося над ней Германа.

– Ну наконец-то проснулась, – сказал он и нежно коснулся ее щеки. – Ты кричала во сне. Тебе снилось что-то страшное?

Катя кивнула и, с трудом разомкнув крепко слипшиеся губы, сказала:

– Да, страшное... И ты точно знаешь, что именно.

Герман отстранился от жены, сел на кровати, некрасиво сгорбившись и запустив обе руки себе в волосы. Катя тут же поднялась вслед за мужем, обняла его за плечи и тревожным шепотом спросила:

– Что тебе сказала Славочка?

Герман убрал руки от головы и повернулся к Кате. Только тогда она увидела, какое несчастное у него лицо.

– Ты теперь мне веришь? – спросила она.

Он закивал, уставил в нее остановившийся взгляд. Кате захотелось, чтобы его голова перестала раскачиваться, она тряхнула его за плечи, попросила:

– Только не молчи, Гера. Что она тебе сказала? Дуся говорит, что муж и жена должны все знать друг о друге! И я думаю, она права.

– Понимаешь, я все еще не могу это... – Герман выразительно покрутил рукой у виска, – понять, осмыслить... Настоящий кошмар наяву... Славочка и в самом деле предлагала мне себя, свою любовь... в обмен на картины...

– На какие картины? – растерялась Катя.

– Чтобы понять, о чем я говорю, тебе надо услышать все по порядку. Я начну издалека. Ты поймешь, почему мы с Костей совсем разошлись... ну и о картинах узнаешь. В общем, тебе известно, что Костя последнее время жил в комнате нашего двоюродного деда – Родислава... Так, наверное, можно его назвать, раз он родной брат папиного отца. А папин отец – Эдуард – погиб на фронте...

– Да, я помню, ты мне рассказывал! Эдуард и Родислав были близнецами, как вы с Костей.

– Да, верно. Ну вот... А еще до войны оба брата – и Родислав, и Эдуард – отсидели... не помню точно... то ли по шесть, то ли по восемь лет за княжеское происхождение. У обоих, кстати, семьи распались... Эдуард, несмотря на это, когда освободился, принял новую власть, получил работу в одной из клиник. Ну а потом – война... И все. Жизнь его оборвалась. А Родислав... он ненавидел советскую власть всеми фибрами души. Горбатиться на нее, как он говорил, не хотел. А по образованию тоже был врачом, только не хирургом, а терапевтом. Поскольку совсем не работать было невозможно, он выбирал такие места, где особо утруждаться не приходилось. Чаще всего – ночным сторожем в каких-то конторах. Последнее время, правда, служил сторожем в местном музее. Стал вдруг интересоваться искусством, живописью. Свел знакомство с людьми, близкими к музейному делу, с антикварами. На стене в его комнате появились картины. А год назад у него случился сердечный приступ, потом очень скоро второй. Еле выкарабкался. Однажды пригласил нас с Костиком к себе в комнату. Костя как раз был дома на каникулах. И торжественно так... объявил, что третьего удара не перенесет, а потому хочет нам, своим внукам, кое-что завещать. Не на бумаге с гербовыми печатями, а так... на словах. Объяснил, в каком месте подвала нашего дома спрятал восемь картин известных художников. Уверял, что они очень дорого стоят, но предлагал сейчас не торопиться их продавать, поскольку со временем они будут стоить дороже и дороже.

– А где он их взял? – удивилась Катя.

– Мы, конечно, тоже задали такой вопрос. Он ответил, что купил, во что мы не очень-то поверили, поскольку... какие у ночного сторожа деньги?.. Но он больше ничего объяснять не захотел. Сказал, что планировал сам картины продать, но, видно, не судьба. И действительно, через несколько дней умер от обширнейшего инфаркта.

– И вы с Костей стали единственными обладателями его тайны?

– Вот именно. Мы, конечно, к моменту его смерти уже побывали в подвале. Картины действительно нашли. Я не разбираюсь в живописи, но фамилии двух художников говорят сами за себя: Коровин, Серов... Ну а остальных я никогда не слышал... Да и Костик тоже. Но дед знал точно, что картины ценные. После похорон я предложил Косте рассказать о картинах отцу и передать их в музей... ну... где дед работал сторожем... будто он так завещал... Костя наотрез отказался. Заявил, что четыре картины точно его, и он сам собирается ими распорядиться. А потом ему надо было ехать на учебу. Перед отъездом он попросил меня, чтобы я пока ничего отцу не говорил, потому что он, дескать, еще подумает, как быть с картинами, и о своем решении объявит в следующий свой приезд. Я согласился подождать.

– Ну и...

– Ну и вот... Он уехал, а я решил спуститься в подвал, переписать фамилии художников... чтобы узнать о них побольше... – Герман замолчал, посмотрел Кате в глаза, а потом закончил: – В общем, картин там уже не было.

– Неужели Костя?

– Больше некому.

– Но... ты его конечно же спрашивал о картинах?

– Разумеется.

– И что?

– Сказал, что продал их все сразу после того, как узнал о них от деда, потому что очень нужны были деньги.

– На что?

– Не знаю. Может, в столице долгов наделал. Со мной он объясняться не захотел.

– Но ведь четыре картины дед завещал тебе!

– Я ему об этом напомнил. А он сказал, что я все равно свою долю безвозмездно отдал бы музею, а так деньги на хорошее дело пошли. На какое хорошее, говорить наотрез отказался.

– И с тех пор вы враги?

– Не то чтобы враги, но... прежней близости нет. Кроме того, я перестал доверять ему. А его, похоже, это ничуть не волнует, поэтому сейчас между нами нет практически никаких отношений.

Герман замолчал, погрузился в воспоминания, но Катю волновали события более поздние, а потому она спросила:

– Гер, а какое все это имеет отношение к Славочке? Ты же от нее пришел и что-то про картины говорил.

– Ах да... – вспомнил Герман и помрачнел еще больше. – Ты оказалась права. У меня просто волосы дыбом встали от ее слов... Короче говоря, она предложила мне свою любовь за дедовы картины...

– Как? – не поняла Катя.

– Так! Я сплю с ней, а она за это говорит мне, где спрятаны картины.

Катю картины интересовали мало, она спросила о том, что ее беспокоило гораздо больше:

– Герочка, а как же можно с ней... Она же инвалид...

– Господи, откуда я знаю?! – вскипел Герман. – Я не собираюсь этого делать! Я просто в ужасе от ее предложений! Кроме того, я не понимаю, откуда взялись картины. Костя же утверждал, что продал их. Неужели не продал? Но почему? И где они?

– А что говорит Славочка?

– Ничего! Расскажет только в том случае, если я... ну... ты понимаешь...

– Понимаю... Но ты же можешь у Кости спросить. Напиши ему письмо!

– Ты представь только, сколько это письмо будет идти, а потом еще и Костино – ко мне! Славочка тут такого успеет наворотить!

– Может, позвонить можно? Заказать телефонный разговор с Москвой.

– У родственников, где живет Костик, нет телефона.

– Ну... можно заказать переговоры на телеграфе. Там такие кабинки...

– Да знаю я... Похоже, придется... Не уверен, можно ли заказать переговор с нашего телефона... Отцу поставили... В общем, выясню.

Молодые супруги немного помолчали, потом Катя опять спросила:

– Гер, а Славочка сказала тебе, что Виталий Эдуардович...

– Сказала, – буркнул Герман.

– Ты не знал?

– Конечно не знал...

Они опять помолчали. Потом Герман резко поднялся и сказал:

– Попробую заказать переговоры с Москвой с нашего телефона. Если не удастся – пойду на телеграф.

– А я? – растерялась Катя.

– А что ты?

– Я боюсь, Гера!

Герман обнял жену, нежно поцеловал в щеку и сказал:

– Ничего не бойся! Я с тобой! Славочка же не набросится на тебя с ножницами!

– Кто знает, что у нее на уме!

– Не бойся, Катя. Я видел, глаза у нее чуть ли не безумные, а потому обещал подумать над ее предложением.

Катя громко охнула. Герман прижал ее к себе еще крепче и прошептал в ухо:

– Я люблю тебя, Катя, а потому у меня не может быть никаких других женщин... Но Славочку надо было как-то... обезвредить, что ли... на время.

* * *

Объясниться с братом Герману не удалось. Как только речь заходила о картинах, тот бросал трубку.

– Гера! Нам надо уехать из вашей квартиры! – полным отчаяния голосом проговорила Катя. – Я не могу сидеть за столом вместе со Славочкой! Я ее боюсь! До мурашек по всему телу! Думаю, это очень вредно нашему ребенку!

– Да, согласен. Придется съезжать. Я это тоже понимаю. Но боюсь, скоро не получится. Надо же, чтобы место в общежитии освободилось. И потом... мне могут отказать. Все знают, в каких условиях живет сын хирурга Кривицкого, а есть люди действительно нуждающиеся...

– Ты все-таки узнай!

– Узнаю... – задумчиво произнес Герман, – но тут вот еще что: родителям придется давать какие-то объяснения...

– Мы что-нибудь придумаем! Обязательно! Сейчас главное – найти куда съехать! – захлебываясь словами, заголосила Катя.

Герман закрыл ей рот поцелуем, а потом сказал:

– Все будет хорошо, Катенька, ты, главное, верь мне.

* * *

Дни шли своим чередом. В отсутствие мужа Катя почти не выходила из своей комнаты. Дусе она объяснила это тем, что доктор Пинкензон велел ей побольше лежать, поскольку существует угроза выкидыша. Никакой такой угрозы не было, но ничего другого она выдумать не смогла. Больше Катей никто не интересовался. Славочка никак себя не проявляла. Герману в общежитии отказали, зато посоветовали то, что ему самому почему-то в голову не пришло, – снять жилье. Такое жилье нашлось, и очень неплохое: большая светлая комната в двухкомнатной квартире недалеко от завода. Через две недели ее хозяева уезжали в Казахстан, на целину, и Герман с Катей могли остаться в их комнате на довольно продолжительное время. Кате было не привыкать жить в коммуналке, а потому она восприняла известие с большой радостью и даже принялась потихоньку складывать пожитки. Этим же вечером молодые супруги решили поговорить о переезде с родителями, благо Виталий Эдуардович был дома.

– Странная затея, – пожав плечами, сказала Елена Матвеевна. – Вы здесь на всем готовом, а там, Катерина, тебе придется самой и готовить, и убирать, и стирать, а у тебя уже живот, как говорится, на нос лезет.

– Это ничего! – принялась уверять ее Катя. – Я в коммуналке прожила всю свою жизнь... ну... до Геры, конечно... И все умею: и варить, и печь! Мама научила. Мне у вас, уж простите, даже скучно без дела сидеть...

– Но ты беременна, Катя! – резко оборвала ее свекровь.

– Это ничего... Полгорода... если не больше... живет в коммунальных квартирах... как-то рожают... и по дому все делают...

– Так у них другого выхода нет, а у тебя есть реальная возможность спокойно выносить ребенка, родить и даже получить реальную помощь со стороны Дуси, когда понадобится возиться с малышом. Ты просто не представляешь, как тяжело с новорожденными! Ну объясни хоть ты ей, Виталий! – Елена Матвеевна выразительно посмотрела на мужа.

Виталий Эдуардович потер подбородок (Катя очередной раз отметила, что этот жест у них одинаков с сыном) и сказал:

– Я думаю, ничего плохого в том, что молодая семья хочет пожить самостоятельно, нет. Это очень полезно для человека – надеяться только на свои собственные силы.

– Вот так я и знала! – недовольным голосом проговорила Елена Матвеевна. – Тебе лишь бы мне наперекор!

– Ты не права, Леночка. Я просто очень хорошо понимаю Германа. Мне всегда хотелось жить отдельно от родителей, но по разным причинам так и не удалось. А у них есть такая возможность. Вот если у них ничего не получится, они просто вернутся под наше крыло, да и все дела. Я правильно говорю, Славочка?

Катя вздрогнула и повернула голову к дверям. Через порог перекатывалась коляска Славочки.

– А о чем вы, папа? – спросила та, когда коляска доехала до дивана, на котором сидели две пары супругов Кривицких.

– Да вот, понимаешь, Герман с Катей нашли другое жилье. Хотят пожить отдельно. Мама недовольна, а я одобряю. Надо же когда-то обрести самостоятельность. Как ты считаешь?

У Кати свело скулы, когда она вынуждена была взглянуть в лицо Славочке. Зрачки Гериной сестры так расширились, что глаза казались черными туннелями, ведущими в запредельный, вымороченный мир сумасшедших. Катя осторожно оглядела всех присутствующих. Похоже, больше никому Славочка сумасшедшей не казалась. Даже Герман смотрел на сестру совершенно спокойно.

– И когда же вы уезжаете? – вместо ответа, спросила Славочка, уставившись на Катю.

Катя с трудом сглотнула неприятный вязкий ком, который вдруг образовался в горле, но сказать ничего не успела, потому что сестре ответил Герман:

– Еще не скоро.

Виталий Матвеевич улыбнулся, сказал:

– Славочка, не увиливай от ответа. Как ты считаешь, должна молодая семья жить отдельно или нет?

– Виталий, ну ты хоть соображал бы, что спрашиваешь? – возмутилась Елена Матвеевна. – Девочка останется здесь совсем одна. Конечно, она не может радоваться тому, что молодежь уезжает из дома. С кем ей общаться? С Дусей?

– С Дусей, между прочим, иногда очень интересно пообщаться, – все так же улыбаясь, ответил ей муж. – И потом, скоро вернется Костя. Да и Герман с Катей уезжают не в другой город. Они конечно же будут приходить к нам в гости. Верно, Катя?

– Конечно... – отозвалась Катя.

Славочка продолжала все так же пристально смотреть на нее. Герман перехватил ее взгляд и поднялся с места, потянув за собой жену.

– В общем, мы все решили, – сказал он. – О дне отъезда сообщим дополнительно. А сейчас, извините, у нас моцион. Беременным женщинам надо чаще дышать свежим воздухом.

Уже надевая теплый свитер для прогулки, Катя спросила мужа:

– А почему ты сказал Славочке, что мы уезжаем не скоро?

– Не понимаешь? – изумился Герман.

– Нет...

– Чтобы она была уверена, что у нее еще много времени...

– Ты думаешь, что она... – начала Катя и осеклась.

– Да, судя по всему, она готова на все. Если узнает, что времени у нее мало, может начать действовать чуть ли не сегодня, а так...

– Ты думаешь, она все-таки начнет как-то действовать?

– Да, она сказала, что я очень пожалею, если откажусь от нее.

Катя побледнела и затравленно произнесла:

– И что ее принесло в столовую...

– Она все равно узнала бы, Катя. По разговорам, по нашим сборам. Может, и лучше, что раньше. Мы теперь будем начеку.

Катя не очень хорошо представляла, как они будут начеку, но промолчала. Очень уж пугали разговоры о Славочке.

* * *

Вечером того же дня, когда Катя выходила из ванной комнаты, ей перегородила дорогу Славочкина коляска. До Катиных ушей долетел зловещий шепот:

– Он все равно тебе не достанется...

Катя влетела в комнату с расширившимися от ужаса глазами. Когда она рассказала Герману о встрече со Славочкой, тот сказал:

– В общем, так: мне она ничего сделать не сможет, а тебе надо немедленно уехать.

– Но куда?

– Скажем, что тебя попросили родители погостить у них. Ну... соскучились. Когда ребенок родится, тебе уже будет не до них, а пока еще можно. Надеюсь, твои родные не будут против?

– Я ведь им могу сказать то же самое: что соскучилась... ну и все остальное...

– Вот и хорошо! Я тебя завтра же отвезу к родителям!

– А как же сборы?

– Не волнуйся. Дуся мне поможет.

* * *

– Катерина, ты что, поссорилась с Германом? – строго спросила Катю мать, когда она явилась с заявлением, что поживет немного у них.

– Да ты что, мамулечка! – Катя прижалась щекой к плечу матери. – Я его знаешь как люблю... И он меня... Просто подумала, что с ребенком мне будет некогда, а пока...

Катя говорила заранее заготовленные слова, но они неожиданно оказались правдивыми. Конечно, она заходила к родителям, и они бывали в доме Кривицких, но обе стороны чувствовали себя друг у друга в гостях. Только сегодня Катя поняла, что действительно очень соскучилась по родным, по дому, по сестренке Людмилке и даже по своей раскладушке, которую тихо ненавидела, пока жила с родителями.

Катя с Людмилкой полночи проболтали обо всем, о чем только могут говорить сестры, которым давно не приходилось оставаться наедине. Родители шикали на них и пытались обратить внимание на позднее время, но Катя и Людмилка бросали им:

– Ну мы же так давно не виделись!..

И разговоры продолжались дальше.

Вскоре послышалось легкое похрапывание отца, после – посапывание матери, а потом и саму Катю сморил сон. Она заснула почти счастливая: дома ее по-прежнему любят, от Славочки она скоро избавится, начнется новая жизнь с Германом. Самостоятельная, а потому самая настоящая – взрослая.

Глава 7

Юля была уверена, что на пороге квартиры покажется именно Родион, который жив-здоров, но при виде его почему-то вся покрылась отвратительными мурашками, будто он в самом деле только что восстал из могилы. По спине пробежал холодок, о котором так часто пишут в романах. Неужели она все еще любит его после всего того, что узнала? Нет, любовь ушла. Она, Юля, правду сказала Андрею в кафе. Ее продирал мороз не от любви, не от страха – от омерзения. Родион и впрямь казался ей мертвецом, покрытым слизью разложения, которая почему-то видна только ей одной.

Оценивающе оглядев Андрея, Родион спросил Юлю:

– Замки, что ли, поменяла?

Юля не успела открыть рот, Андрей уже сказал:

– Да, я сменил замки.

– А ты, собственно, кто? – опять задал вопрос Родион.

– Я люблю ее, – ни минуты не раздумывая, ответил Андрей.

Юля сделала над собой усилие, чтобы не вскрикнуть. Она поняла: ей очень хочется, чтобы эти слова были правдивы. Конечно, лучше бы их услышать совсем в другой обстановке, но выбирать не приходилось. К тому же Андрей мог приврать, поскольку обстоятельства требовали от него решительных слов и действий. Он тут же начал действовать: по-свойски обнял Юлю за плечи. Она охотно прижалась к его боку.

– Так, значит, да? – проронил Родион тоном, который означал у него крайнюю степень раздражения.

– А ты, судя по всему, бывший муж? – решил перехватить инициативу Андрей.

– Вообще-то я с ней не разводился...

– Ага, ты просто помер. Так сказать, дал дуба.

В глазах Родиона вспыхнул такой огонь, что Юля поспешила спросить:

– Зачем ты пришел, Родион?

– Уж точно не с ним разговаривать! Быстро же ты утешилась, вдова моя любимая! Как говорится, не прошло и года! Все-таки правильная была традиция у древних: закапывать с откинувшим коньки мужем и жену! Чтобы она не...

Родион подавился матерщиной, потому что Андрей сделал резкий выпад и куда-то так ловко ударил его, что он с чудовищным, как показалось Юле, грохотом рухнул на раскиданные по коридору вещи. Родион силился подняться, но ноги скользили по целлофановым пакетам и разъезжавшимся под ногами стопкам книг. Юля смотрела на его попытки подняться и думала о том, что совершенно не знала своего мужа. Раньше он никогда не позволил бы себе выругаться, когда она рядом, а сейчас ругательство было адресовано именно ей.

В конце концов Родион поднялся и, с ненавистью глядя на Андрея, сказал:

– Если тебе хочется подраться, я вообще-то не против. Но лучше в другом месте и без нее. А сейчас ты не мог бы... – Родион выразительно покрутил в воздухе рукой, – покинуть это помещение?! Мне поговорить надо...

– Нет, я непременно останусь. Ты ведь вообще никто! Фантом! «Летучий голландец»! Привидение! Я не могу оставить любимую женщину наедине с паранормальным явлением! Тем более что...

– Подожди, Андрей, – прервала его Юля и обратилась к Родиону: – Я готова тебя выслушать, потому что очень хочется узнать, что случилось с Эдиком. Заметь, меня гораздо меньше интересует, по какому праву вы с ним менялись женами и почему ты платил врачам, чтобы они диагностировали у меня бесплодие. Я больше всего хочу знать, почему погиб Эдик, почему он похоронен под твоим именем и какое ты ко всему этому имеешь отношение!

– И какое тебе дело до этого, когда ты давно утешилась с другим?! – злобно выкрикнул Родион.

– Такое! Я имею на руках свидетельство о твоей смерти! Все считают меня вдовой, а ты и не думал помирать! Может быть, это ты убил Эдика?

– Я?! Как я мог убить собственного брата?! Да он был... моей второй половиной! Вам этого не понять...

– Так ты объясни! А то мне в голову всякие мысли лезут!

– Я не буду объясняться с тобой при... этом! – Родион кивнул на Андрея.

Юля тоже посмотрела на Андрея, рука которого опять покоилась на ее плече, и вдруг поняла, что готова вообще никогда больше не задаваться вопросами о смерти Эдика, поскольку его уже все равно не вернешь. А Родион – тот самый отрезанный ломоть.

– Тогда уходи! Я никогда не буду разговаривать с тобой... без него! – решительно сказала Юля и почувствовала, как дрогнула рука Андрея на ее плече.

– Ну-ну... – процедил Родион и, резко развернувшись, пошел к дверям.

Когда за ним захлопнулась дверь, Юля с Андреем так и остались стоять – бок о бок. Потом Андрей развернул к себе Юлю и, глядя ей в глаза, попросил:

– Дай слово, что ты действительно не станешь разговаривать с ним без меня.

– Я только что дала его.

– Ты сказала для него... сейчас... Это вовсе не означает, что именно так и будет. Он твой... черт... даже не знаю, как сказать... бывший – не бывший... в общем, ты любила этого человека, а он тебя. И при всей странности случившегося, похоже, он продолжает тебя любить. Возможно, обстоятельства сложились так, что у него не оставалось выбора, кроме как жить жизнью брата. Жить своей жизнью ему почему-то нельзя. Я боюсь, что он придет еще раз, когда меня не будет рядом, или встретится с тобой в любом другом месте, и ты не сможешь устоять... потому что любила... Или и сейчас еще любишь? Скажи правду... пожалуйста...

Юля, будто пропустив его слова мимо ушей, спросила:

– А ты, Андрей, несколько минут назад сказал Родиону правду?

– О чем?

– Ну... о том, что ты меня... – Она не смогла выговорить слово «любишь», повисла неловкая пауза. Чем длиннее она становилась, тем больше работала против Юли. Конечно же Андрей не мог вот так просто взять и полюбить ее. Они и виделись-то всего несколько раз.

– Не буду обманывать... Не могу еще точно определить степень моего чувства к тебе... Но ты понравилась мне сразу, еще тогда, когда пересекала пустырь перед недостроенным гадючником. Помню, еще подумал про себя: «Какая славная женщина!» Я рассчитывал, что ты подойдешь к какой-нибудь знакомой собачнице, и, возможно, на этой почве нам удастся познакомиться, но ты пошла прямо в здание. Мне это не понравилось. Тебе, такой милой и чистой, там нечего было делать. А если уж пошла, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. Признаться, я решил, что ты ищешь заблудившегося ребенка, и решил тебе помочь. Я знал, что это нехорошее место. И подоспел вовремя. Когда мы вышли из здания на воздух, ты была в состоянии такого шока, что нечего было и надеяться на то, что ты вообще обратила на меня какое-то внимание. Скорее всего, на другой день не узнала бы, даже если бы мы столкнулись нос к носу.

– Да, правда... все именно так и было. Я не могла вспомнить даже твоего имени, хотя точно знала, что ты мне называл его, – согласилась Юля.

– Ну вот... Поэтому я очень удивился, что ты захотела увидеться со мной. Явно меня поджидала возле дома. Потом, правда, сообразил, что ты могла ориентироваться по Джеку. Он – единственная овчарка из всех собак, которых выгуливают перед недостроем. А это такая порода, которую знают абсолютно все. Я прав?

– Прав, – опять вынуждена была согласиться Юля.

– Когда ты пригласила меня в кафе, я уже твердо знал, что с тобой случилось что-то очень нехорошее, что ты в панике и не знаешь, к кому обратиться за помощью. Впрочем, я сказал тебе об этом уже в кафе. То есть я был готов к тому, что ты поведаешь мне какую-то жуткую историю, но рассказ превзошел мои ожидания. Ты мне нравилась, но я чувствовал, что ты меня почти не видишь. То, что случилось, заслонило все. Ты так и не видела во мне романтический объект до тех пор, пока... Собственно, это я как-то пропустил... Даже наш поцелуй ничего еще не означал. И только сейчас, когда ты отправила вон не меня, а... Родиона, я понял, что в твоем сознании что-то все же как-то перещелкнуло...

– Смешное слово – перещелкнуло...

– Возможно. Но если ты, которую не могла не томить тайна братьев, выгнала одного из них... В общем, мы же не в бесконечном «мыле», где десять серий подряд герой может подступаться к героине со словами «Мне надо сказать тебе что-то очень важное», а она каждый раз откладывать разговор на потом... Скорее всего, ты что-то ко мне почувствовала...

Андрей все еще держал Юлю за плечи и все так же пытливо смотрел ей в глаза. Она с удивлением заметила:

– А ты, оказывается, много думал обо мне...

– Да... много...

– А я о тебе мало, но... В общем, во мне действительно... что-то перещелкнуло, когда я увидела тебя сидящим на ограде возле нашего офиса. Не могу понять, почему именно тогда... Может быть, следуя твоей логике, неожиданное «воскрешение» мужа заслонило от меня все остальное. Я тебя будто впервые увидела в тот вечер. И ты... ты тоже понравился мне, Андрей...

– И ты не будешь с ним встречаться без меня?

Юля обняла его за шею и, почти касаясь губами щеки, прошептала:

– Сейчас, кажется, мне нет до Родиона никакого дела... Но я не могу поручиться за завтрашний день...

– А что надо сделать, чтобы ты поручилась?.. – так же тихо отозвался он, опять осторожно прижав ее к себе.

– Ну... придумай что-нибудь...

Но Андрей не стал ничего придумывать. Он обратился к давно испытанным мужчинами средствам – поцелуям и объятиям. И очень скоро Юля забыла не только про «воскрешение» мужа. Она потеряла всякую ориентацию в пространстве и времени. Ей казалось, что никого другого, кроме Андрея, у нее и не было никогда. А про тайну братьев Кривицких она наверняка читала в каком-то дурацком детективе. У нее, Юли, все хорошо. Ее никогда больше не заморочат странные сны и думы. У нее есть Андрей, с теплыми губами и ласковыми руками. Он никогда не даст ее в обиду и ни за что ни на кого не променяет.

* * *

По трели будильника Юля резко подняла голову с подушки и ударилась лбом о лоб мужчины, который тоже собирался утихомирить надрывно звучащий предмет. Это был явно не Родион...

– Фу-ты... Юля... – сказал не Родион. – А я-то думаю, чего меня Джек не будит... Джек!!! Он же там с ума сходит! Я же его с вечера не выгуливал!

И Юле, мгновенно вспомнившей, что не Родион является Андреем, пришлось с нарастающим удивлением следить за тем, как он быстро одевается, приглаживает волосы пятерней, с сожалением проводит рукой по заросшему подбородку, целует ее в щеку и, бросив: «Увидимся!» – исчезает из квартиры. Только тогда, когда лязгнули оба поставленных им замка, Юля очнулась. Вот так номер! Вот так «ни на кого не променяет»! Так, кажется, вчера ей думалось? Наивная! Эти мужчины только и делают, что меняют своих женщин. Кто-то на других, тоже женщин, а некоторые – на собак. А какая, в сущности, разница?

Она взглянула на часы. Было еще рано. Электронный будильник разбудил ее в тот час, который она запрограммировала вчера, когда намеревалась встретиться с Андреем на пустыре. Она плюхнулась обратно на подушку. Можно поспать еще целый час, учитывая, что и плащ уже приведен в порядок.

Но сон не шел. Юля вспоминала вчерашний вечер и сравнивала Родиона с Андреем. Родион, конечно, эффектней. Он выше ростом и... аристократичнее... Но эта эффектная внешность теперь вызывала у нее одну неприязнь, отторжение. Правда, вчера Андрей сказал какие-то слова, которые задели ее... Какие же? А-а-а... вот... Он сказал что-то вроде «...обстоятельства сложились так, что у Родиона не было иного выбора, кроме как жить жизнью брата. Своей почему-то нельзя». Быть может, с Родиком случилось нечто такое, что непременно вызовет ее сочувствие, и она ему все простит? Что, и Таньку? И клиники, которые лечили ее от бесплодия? Нет! В этом все дело! Раз он так ловко провел ее, с не меньшей ловкостью мог обвести вокруг пальца и собственного брата, и вообще кого угодно. Она совсем не знала бывшего мужа. Да, именно бывшего. Настоящим он больше не станет, даже если Танька откажется от него, даже если Андрей... А что Андрей? О нем она тоже ничего не знает. То есть во-об-ще ни-че-го, кроме того, что разведен и имеет овчарку по кличке Джек!!! Она не знает, где он живет, чем занимается, кем работает. Не знает его номера телефона: ни служебного, ни домашнего, ни мобильного! Он мужчина-фантом, «Летучий голландец», привидение... А что, если он больше никогда не придет? Все, что нужно, он уже сделал: замки поставил, в зубы Родику дал, даже переспал с ней, Юлей. Зачем ему к ней возвращаться? Зачем ввязываться в эту историю? Он, правда, вчера просил ее не встречаться с Родионом без него, но чего не скажешь, чтобы женщина пустила в свою постель...

Но Андрей пришел на следующий же день и рассказал нечто, во что Юле было очень трудно поверить, хотя она готова была обвинить Родиона во всех смертных грехах. Во всех, кроме этого!

Глава 8

Катя обедала вместе со своей семьей на коммунальной кухне и уже удивлялась тому, как можно жить в такой тесноте, когда вытяни руку в одну сторону – наткнешься на соседский стол, вытяни в другую – коснешься стола третьей семьи. А позади еще и раковина, и неуклюжая плита с тяжелой чугунной заслонкой. Ее уже давно никто не топил дровами, поскольку все перешли на керогазы и керосинки, но она так и каменела у стены памятником былых времен. В кухне стоял удушливый запах блюд, которые готовились почти одновременно всеми тремя хозяйками, ибо обеденное время для всех было примерно одно и то же.

Катя понимала, что ей ко многому придется привыкать снова, но это не слишком печалило ее. Лучше уж коммунальная кухня, чем происки сумасшедшей Славочки. Вот Герману придется куда труднее, чем ей. Он с детства жил в огромной отдельной квартире и наверняка даже не представляет, во что ему придется окунуться. Но она, Катя, изо всех сил постарается скрасить мужу коммунальные будни. Например, обедать они будут только в своей комнате. Незачем Гере толкаться в кухне вместе со всеми. А комнату от запаха еды всегда можно проветрить.

Успевая подавать нужные реплики сидящим с ней за столом родным, Катя раздумывала, что лучше купить, керогаз или керосинку, когда раздался звонок у входной двери.

– Это к соседям, – сказала Людмилка, увидев, как дернулась Катя. – Забыла, аристократка, что к нам два звонка!

Катя виновато улыбнулась и взяла из плетеной хлебницы еще кусочек, когда из коридора трубно прокричал сосед:

– Катюха! Тут к тебе пришли!

– Неужели Гера? Он должен еще работать... – удивилась Катя, вскакивая из-за стола с той резвостью, которую ей позволял проявить тяжелый живот.

В коридоре она наткнулась на странно-неподвижный взгляд свекра Виталия Эдуардовича. Его лицо было очень бледным, рот заметно дергался. Катя, обхватив живот руками, прижалась к дверям ванной и одними губами прошептала без всякого намека на вопросительную интонацию:

– Что-то с Герой...

– Со всеми... – прохрипел в ответ Виталий Эдуардович и схватился дрожащей рукой за ворот, явно душивший его.

– Давайте-ка в комнату, – распорядился Катин отец, потому что в коридор уже просочились соседи и с любопытством прислушивались к разговору.

Людмилка взяла под руку Катю и повела в комнату. Туда же прошли отец с матерью и совсем помертвевший Кривицкий.

Сестра усадила Катю на оттоманку, а для Виталия Эдуардовича отодвинули от круглого стола старенький скрипящий венский стул. Главный хирург города тяжело опустился на него и сказал, глядя в пол:

– Сегодня ночью у нас был пожар... Квартира выгорела... вся...

– Не-е-ет!!! – выкрикнула Катя, вскочила с оттоманки и глухо охнула. Живот будто пронзило острым колом. Опускаясь на пол от боли, пыталась не акцентировать на ней внимания, еле шевеля губами, спросила: – А Гера?

– Погибли все... Герман... Леночка... Славочка... Дуся... Задохнулись... Не смогли выйти... А я был на дежурстве... оперировал... Вышел из операционной, а меня ждут... с известием...

Свекор еще что-то говорил, но Катя уже плохо понимала, что происходит. Ее приступ за приступом пронзала дикая боль. Потом будто что-то лопнуло внутри, по ногам заструилось нечто противно-горячее.

– Да ей скорую надо! – услышала она, улетая сознанием в темную жгучую дыру.

...Катя вышла из роддома неправдоподобно худой, с прозрачно-серым лицом и двумя трагическими складками, пролегшими от носа к губам и сильно ее старящими. Она опять поселилась у родителей. Спала все на той же раскладушке, но уже не ощущала в ней никаких неудобств. Все в ее жизни так и должно быть. Бал закончился. Роковой час пробил, она опять вернулась туда, откуда ее каким-то волшебством ненадолго переместили в княжеские палаты. Теперь она снова была там, где ей полагалось быть. А поскольку жизнь не сказка, принц никогда к ней не вернется. Она не теряла хрустальных туфелек, и ее совершенно невозможно отыскать.

Похороны Кривицких и Дуси прошли без Кати, она в это время лежала в горячке в инфекционном отделении роддома. Она не видела ни мертвого лица своего мужа, ни его гроба, потому ей трудно было поверить в его смерть. Гораздо легче было верить в то, что Германа никогда не было в ее жизни. Кате не нравилось, что к ним в коммуналку зачастил Виталий Эдуардович. Он каждый раз возвращал ее к действительности. Ей приходилось вставать с оттоманки, на которой она лежала, бессмысленно глядя в потолок, выслушивать подробности о том, как горела квартира. Виталий Эдуардович монотонно бубнил, что они слишком капитально заделали окна к зиме, и потому их нельзя было распахнуть одним махом, а когда кто-то из его семьи разбил окно изнутри квартиры, создалась такая мощная тяга, что этим окном никто не успел воспользоваться, а к выходу путь был отрезан.

Кто-то из Катиной семьи охал и спрашивал, откуда он знает про отрезанный путь к выходу, и знаменитый на весь город хирург косноязычно докладывал, что от милиции, которая утверждает, будто это не несчастный случай, а преднамеренный поджог. И очень даже похоже на то, что была использована какая-то горючая жидкость вроде керосина, во что он не верит, потому что ни у него самого, ни у его близких никогда не было врагов. Недоброжелатели, конечно, имеются, но чтобы ненавидеть его до такой степени и поджечь дом, это увольте...

Катя, которая обычно слушала Кривицкого вполуха, при словах «поджог» и «керосин» вдруг встрепенулась. Ее сознание начало медленно выплывать из серой, мутной трясины, все предметы в квартире сделались вдруг небывало яркими и выпуклыми. Коричневый полированный шкаф чересчур выступил из ниши в стене, куда когда-то был не без труда запихнут Катиным отцом и двумя соседями. Книжная полка нависла прямо над головой, а кисти скатерти, которой был застелен круглый стол, почему-то сами собой зашевелились. Звуков тоже стало гораздо больше. К глухому голосу Кривицкого добавились отвратительный скрип старого стула, Людмилкино сочувственное сопение, отцовское покряхтывание. Сквозь открытую форточку в комнату с улицы доносились неуместные смех и визг детей, катающихся во дворе с горки. Сам Виталий Эдуардович показался Кате до боли похожим на своих сыновей. Такими они стали бы в его возрасте. У свекра были Герины глаза, но в лучиках сухих морщинок, Герины жесты, только чуть более плавные и закругленные. Он точно так же, как Катин муж, потирал подбородок и передергивал плечами. Он был очень похож на того, кого погубила Славочка.

Катя отчетливо вспомнила змеиный шепот этой сумасшедшей: «Он все равно тебе не достанется...» – и мерное поскрипывание удаляющейся коляски. Похоже, Славочка предпочла смерть разлуке с Германом, тем более что по ее задумке и он должен был отправиться на тот свет вслед за ней, а потому точно никогда не принадлежать Кате. Возможно, она специально сделала это в ее отсутствие. Ей хотелось, чтобы Катя осталась жить и мучиться до конца своих дней. Судьба матери с Дусей Славочку не волновала вообще. А керосин... Его в доме было полно. Дуся иногда топила печь, почти точь-в-точь такую же, как та, которая занимала треть их коммунальной кухни, но чаще готовила еду на двух керосинках. Запасы керосина хранила в кладовке прямо у дверей, в нескольких небольших канистрах. Конечно, Славочке пришлось сильно напрягаться, чтобы, не сходя с коляски, поднимать канистры с полу, но чего не сделаешь, когда уже и так решилась на последнее!

Катя представила, как ночью, когда все уснули, Славочка выехала из своей комнаты в коридор, открыла кладовку и, сильно перегнувшись через колесо коляски, слабыми руками с трудом подняла канистру, отвинтила крышку и принялась разбрызгивать резко пахнущую жидкость по коридору. Возможно, особенно много керосина она плеснула именно на входную дверь, облила подход к окнам на кухне. В комнаты матери, Дуси и Германа Славочка, видимо, плеснула прямо из коридора, а может быть, заехала внутрь. Возможно, кто-то проснулся от удушающего керосинового смрада или скрипа коляски, но сумасшедшая к тому времени уже могла поджечь коридор с кухней, и ей хватило минуты, чтобы чиркнуть спичкой еще раз и превратить себя в пылающий факел, от которого огонь по керосиновым дорожкам побежал к остальным.

Катя резко выпрямилась на оттоманке и уже хотела выкрикнуть: «Это она, Славочка!» – но посмотрела в глубоко запавшие от горя глаза Кривицкого и промолчала. Разве она может добавить страданий тому, кто так похож на ее любимого мужа? Конечно нет! Тем более что ее догадка никого не вернет к жизни. Виталий Эдуардович любил Славочку, считал ее своей дочерью, баловал обиженную жизнью инвалидку как мог, а потому никогда не сможет поверить в ее виновность. Пожалуй, Кате не стоит ничего ему рассказывать. Пусть пытается вычислить мифических врагов. А милиция все равно ничего не раскопает, поскольку поджигательница мертва.

* * *

На сороковины приехал Константин. Поминать пришлось в комнате Катиных родителей. Старинный дом, в котором жили Кривицкие, сильно пострадал и восстановлению не подлежал. Другие семьи из него выселили, временно разместили в заводском общежитии. Виталий Эдуардович жил при больнице, хотя ему предлагали неплохую однокомнатную квартиру, которую должна была получить совсем другая семья, стоящая на очереди. Но главу этой семьи Кривицкий оперировал совсем недавно, а потому этот глава был еще переполнен благодарностью и охотно уступил очередь замечательному хирургу, спасшему ему жизнь.

* * *

Вышедшая из состояния оцепенения Катя была раздражена происходящим. Лежать на оттоманке бесчувственным бревном куда лучше, чем задыхаться от горя. На поминках она пила водку наравне с мужчинами до тех пор, пока очередную стопку у нее не отобрал Виталий Эдуардович.

– Хватит, – сказал он и вылил водку из Катиной стопки в опустошенную салатницу.

– Да не берет меня, – мрачно отозвалась она.

– Меня тоже, но даже мне хватит. Не поможет. Нам с тобой, Катюша, теперь жить с этим горем до гробовой доски. Хотя... ты молодая... У тебя все еще может быть, а вот я...

Катя видела, что Виталий Эдуардович, несмотря на его сорок шесть, все еще очень интересный мужчина, но говорить это ей не хотелось. Слишком этот интересный мужчина был похож на Германа. Почему-то даже не Костя, брат-близнец Геры, вызывал в ее памяти образ мужа, а именно Виталий Эдуардович. Константин был непривычно тих и молчалив. Казалось, он так и не готов принять, как свершившийся факт, страшную смерть своих близких. Его лицо выражало недоумение и протест. Похоже, его тоже не брали ни водка, ни коньяк, который он привез из Москвы и, судя по всему, пил один.

Кате казалось, что он иногда бросает на нее такой взгляд, будто хочет что-то сказать, но не решается. Правильно делает, что не решается. Она очень хорошо помнит, как Костя зажал ее между креслом и шкафом, уверяя, что он совсем такой же, как Герман, а потому не стоит особенно привередничать. Конечно, она потом убедила себя, будто бы это были фантазии беременной женщины, но на самом деле ей тогда просто удобнее было так думать. О фантазиях совсем не обязательно докладывать мужу, который и так находится в состоянии затяжного конфликта с братом. Зачем усугублять обстановку?

Катя осторожным взглядом оглядела Константина. Губы свела горькая судорога, из самых глубин организма пророс и застрял в горле крик, готовый в любую минуту вырваться наружу и заполнить все пространство комнаты, в которой проходили поминки: «Гера! Где ты?! Я же люблю тебя!!!»

Но пытаться докричаться до Германа было так же бессмысленно, как рыдать по потерянному ребенку, которого Катя уже успела полюбить. Малыш был условно среднего рода, но очень симпатичный, розовощекий, улыбающийся. Теперь у нее нет ни мужа, ни малыша. У нее теперь поминки...

Оглядев разоренный стол и подвыпивших соседей, которые пришли к ним чуть ли не на правах родственников, Катя поднялась со своего места, вышла в коридор, накинула шубку, которая тоже будила ненужные воспоминания, и выскочила на улицу. Март выдался морозным и снежным, как какой-нибудь декабрь, но Катя холода не чувствовала. Она прислонилась к дереву возле подъезда и жадными глотками пила чуть обжигающий горло воздух, надеясь, что он затушит горячую тоску в груди.

– Простудишься, Катя, – услышала она, сильные пальцы хирурга запахнули на ней шубку. Виталий Эдуардович посмотрел ей в глаза, сказал:

– Мне квартиру дали... однокомнатную... Переезжай в нее...

– Зачем? – удивилась она.

– Затем, что у вас тесно, а ты – женщина молодая, тебе надо жизнь устраивать...

– Я не собираюсь ее устраивать! – возмущенно перебила его Катя, и в ее голосе зазвенели злые слезы.

– Да я не в том смысле... – устало махнул рукой Виталий Эдуардович. – Хотя и... в том... потом надо будет устраивать... Мне хорошо и при больнице. Там комната с отдельным входом. Нормальная. В самый раз... И больные рядом, да и вообще... Сейчас в квартире остановился Костя. А как уедет, перебирайся. Зайди в больницу, мы обо всем договоримся. – Он жестом остановил ее возражения:

– Не сейчас... потом, в спокойной обстановке, обдумай все хорошенько... – и пошел в сторону остановки автобуса.

На улицу вышел Константин, рванулся было к Кате, но она с силой оттолкнула его от себя и вошла в подъезд. Когда она, уже в квартире, бросила взгляд из окна кухни, увидела, как Константин догнал отца, и они, плечом к плечу, по прямой, хорошо освещенной улице пошли к остановке, оба рослые и широкоплечие, будто два брата Кривицких. Катя опять подавила в себе зарождающийся крик.

О предложенной свекром квартире Катя не вспоминала. Она вообще старалась как можно меньше вспоминать Кривицких и все, что с ними связано. Только так можно было жить. Она не плакала. Мать смотрела на нее с тревогой и время от времени говорила:

– Ты бы поплакала, доченька. Горе выплакать надо.

Но Катя не хотела плакать. Ей казалось, что, если она позволит себе начать, остановиться уже не сможет, истает в слезах, как льдинка. Конечно, отправиться вслед за любимым мужем было бы неплохим выходом из положения, но Катя не могла допустить, чтобы у матери, отца и Людмилки сделались от горя такие же лица, как у Виталия Эдуардовича. Хватит уже похорон и поминок.

* * *

Катю приглашали на работу в тот же самый детский сад, где она работала до замужества. Одна молодая воспитательница вышла замуж за военного и уехала с ним в какой-то дальний гарнизон. На ее место предлагали заступить Кате. Она отказалась сразу и бесповоротно, понимая, что видеть чужих детей будет невыносимо. Одна знакомая помогла ей устроиться в библиотеку, в читальный зал. Это оказалось очень удачным вариантом. Обслужив посетителей, Катя сама погружалась в чтение книг, охотно уносилась в иные миры, подальше от мрачной, неуютной действительности. Она брала книги на дом, и вскоре эта самая мрачная действительность перестала для нее существовать. Катя совершала необходимые действия почти бессмысленно, на автопилоте, не включаясь в реальную жизнь и нетерпеливо дожидаясь того момента, когда сможет открыть книгу и целиком раствориться в чужой жизни. При этом ей было абсолютно не важно, счастливой или несчастливой была эта чужая жизнь, поскольку даже при самом неудачном для книжных героев раскладе для Кати всегда оставался выход – перемещение во времени и пространстве в новую жизнь с помощью следующей книги. Полки библиотеки книгами были полны, а значит, впереди еще ее ожидало много перемещений, и можно было практически бесконечно существовать в ирреальном, придуманном мире, игнорируя живое и настоящее, наделенное страшной разрушительной силой.

Катя была недовольна, когда ее пытались насильно вырвать из книжного мира и включить в жизнь. Она сопротивлялась как могла, но иногда все же приходилось откладывать книгу и участвовать в жизни. Однажды, в выходной день, когда Катя только-только углубилась в чтение очередного тома Толстого, мать попросила ее съездить на вокзал за посылкой, которую родственники передали для них с проводником поезда. Поскольку город Анисимов для этого поезда не являлся конечным пунктом, надо было приехать на вокзал заранее, чтобы не пропустить двухминутную стоянку. Раньше Катя всегда охотно выполняла такое поручение, так как ей было интересно потолкаться на шумном вокзале, представить себя уезжающей в неизвестную даль. Да и в посылках, которые регулярно присылала мамина сестра, обязательно было что-то для Кати лично. Тетя Лиза обожала раскладывать гостинцы в отдельные пакетики, которые надписывала примерно так: «Для Катюши», «Люсеньке»... В пакетиках, предназначенных для сестер, обычно лежали лакомства: домашняя яблочная пастила, сушеная малина или купленные в магазине дешевенькие карамельки.

– Попроси Людмилку, – ответила Катя, не отрываясь от книги, когда мать обратилась к ней с просьбой.

– Ты же знаешь, у нее еще вчера была температура, – с бесконечным терпением в голосе проговорила Надежда Ивановна.

Катя с сожалением оторвалась от книги. Да, сестренка действительно три дня провалялась с высокой температурой. Катя посмотрела на мать оценивающим взглядом: не предложить ли ей самой прогуляться...

Надежда Ивановна верно поняла ее взгляд, сказала:

– Я, конечно, могу сходить сама, но тогда тебе придется доваривать обед. Выбирай.

Катя глубоко вздохнула, отложила книгу и принялась собираться на вокзал.

* * *

Анисимовский вокзал встретил Катю разнообразными шумами и разноголосицей. Прибытие и отбытие поездов объявлял неприятно высокий и резкий женский голос. Перрон был затянут серой дымкой. Очевидно, недавно отошел поезд. Толпа людей с чемоданами и узлами еще не рассосалась, и Кате пришлось с усилием продираться к зданию станции. Когда-то вся эта толкотня и вокзальная неразбериха заряжали Катю энергией, ей нравился даже запах дыма, вырывающийся из труб паровозов. Сейчас все раздражало, вокзальные миазмы казались отвратительными и едкими.

Задрав голову, Катя посмотрела на круглые часы, висящие над головой, и еще раз сверилась с расписанием. До прибытия поезда, если он, конечно, не опоздает, оставалось минут двадцать. Начал накрапывать мелкий дождик, пробил дымовую завесу, и сразу стало легче дышать. Но мокнуть не хотелось, и Катя прошла в здание вокзала. На поставленных рядами скамейках народу было мало. Она выбрала место у окна и уставилась на перрон, на котором, нахохлившись, мокли два воробья. Катя всерьез задумалась о неприкаянной птичьей жизни и оторвала взгляд от воробьиной парочки только тогда, когда рядом заплакал ребенок. Катя повернула голову и увидела малыша. Его красное, напряженное личико выглядывало из старенького байкового одеяльца, в которое ребенок был довольно небрежно завернут. Малыш широко раскрывал ротик с крохотными розовыми губками, жмурил глазки со смешными редкими ресничками и чего-то настойчиво требовал. Катя не могла отвести от ребенка глаз. У нее ведь мог быть свой ребенок, такой же крохотный и уморительный, если бы не Славочка...

Чьи-то руки, нестерпимо тонкие, поправили одеяльце у личика ребенка и стали его укачивать. Малыш еще несколько раз крикнул и затих. Маленькие веки разгладились, и Катя увидела, что реснички не такие уж редкие и даже длинные, а ротик смешно изогнут розовой подковкой. Ей не приходило в голову взглянуть на женщину, укачивающую ребенка. Она, как зачарованная, следила за мерными передвижениями маленького личика.

– Милый, да? – услышала она хрипловатый женский голос, но глаз на говорившую так и не подняла, только улыбнулась и ответила:

– Очень...

– Свои-то есть?

Катя удивилась, что не раздражается вопросом, честно сказала:

– Выкидыш был. Не получилось...

– А хочешь подержать? – не унималась женщина. – Я пока до туалета дойду. А то с ребенком – ну никак...

– Конечно, – тут же согласилась Катя и протянула руки к малышу.

Его маленькое, тяжеленькое тельце тут же уютно устроилось в ее руках. Маленький ротик зевнул, потом причмокнул и опять сложился в подковку. Катя так и не удосужилась посмотреть на ту, которая сунула ей ребенка, потому что ей очень захотелось спеть малышу колыбельную про медвежат, которую она выучила, ожидая рождения своего малыша. Она даже прошептала несколько строк, пристально вглядываясь в маленькое личико. Катя настолько была поглощена ребенком, что не подумала проследить за его матерью. Она очень удивилась бы, если бы увидела, что женщина вовсе не пошла к туалету, а стоит в дверях здания вокзала и нервно кусает губы.

– Нет, не могу... – опять услышала возле себя Катя и огорчилась, что женщина так скоро вернулась.

– Можно я подержу его еще немножко? – попросила она.

– Да держи... Жалко, что ли...

Катя счастливо улыбнулась, продолжая покачивать малыша.

– Слушай... – опять начала женщина, – а возьми его совсем...

– Как это – совсем? – спросила Катя, не улавливая подлинного смысла вопроса и потому продолжая бессмысленно улыбаться.

– Совсем – это и есть совсем... Я тебе его могу... отдать... доверить... Вижу, что не бросишь...

Только тут до Кати наконец дошел смысл сказанного, и грудь пронзила такая острая боль, что она чуть не выронила малыша, потом еще крепче прижала его к себе и, наконец, подняла на говорившую глаза. Рядом с ней сидела маленькая и очень худая женщина. Чрезмерно худая, по-страшному.

– Вы шутите? – только и смогла проговорить Катя.

– Какие уж тут шутки? – некрасиво кривя бескровные губы, отозвалась та. – Ты посмотри на меня повнимательней.

Катя не могла не повиноваться. Она еще раз скользнула взглядом по женскому лицу и ужаснулась. Глаза матери тонули в коричневых кругах, на высоком прозрачном лбу выступили бисеринки пота. Кожа ввалившихся щек была тусклой и сухой. Тонкая жилистая шея казалась высунувшейся из старенького бурого пальтеца.

– Болею я. Думаю, протяну недолго. Врачи ничего хорошего не обещают... и вылечить... не могут. Гришенькин папаша исчез бесследно, как только я начала худеть и дурнеть не по дням, а по часам. Я решила уехать в деревню к матери, там, у сестры, своих детишек – мал мала меньше, а я еще лишний рот привезу. Сама-то... помру... а вот Гришенька... А ты не бросишь, я же вижу! – Женщина впилась исхудавшими пальцами в Катино плечо и заговорила быстро, горячо: – Я хотела просто оставить тебе его и уйти, но не смогла. Надо по-хорошему. Я его никогда не бросила бы, если бы... Мне ведь даже держать его тяжело... И молока в груди давно нет, и с деньгами плохо! Возьми Гришеньку вместо своего! Будто не было у тебя выкидыша! Ему всего четыре месяца! Он еще ничего не понимает, а потому, когда подрастет, будет тебя настоящей матерью считать!

– Нет, ну как же... – с ужасом проговорила Катя, но женщина перебила ее вопросом:

– Как тебя зовут?

– Катей...

– Возьми Гришеньку, Катя! А я за тебя молиться буду... за вас... Сколько мне времени отпущено, столько и буду!

Катя мало полагалась на силу молитв, но отдавать Гришеньку ей и самой не хотелось. Его маленькое тельце уже согрело ее своим теплом, да и руки, казалось, навеки приросли к чужому ребенку.

– Я тебе не буду его метрику отдавать... Чтобы у него все заново было... Скажешь, что... на вокзале... нашла... Или не нашла... Можешь как было рассказать... Или по-другому... Это ведь все равно...

Из черных глаз незнакомки полились слезы. Катя протянула ей Гришеньку, но женщина, покачав головой, загородилась прозрачными руками, поднялась со скамейки и быстро пошла к выходу из здания. Катя осталась с малышом на руках.

Потом пришел поезд, который привез посылку для Катиной семьи и увез ее дальше. Потом пришел другой поезд. На нем уехала в деревню мать Гришеньки. А Катя все сидела на скамейке с мирно посапывающим ребенком. И только тогда, когда Гришенька проснулся и раскричался, настойчиво чего-то требуя, и никак не мог уняться, Катя наконец поднялась с вокзальной скамьи и понесла ребенка домой.

* * *

Родители долго уговаривали Катю отдать Гришеньку в дом ребенка. Она отказывалась наотрез. Отец злился, что малыш не дает ему спать и он уходит на завод с песком в глазах и ломотой в спине. Людмилке не нравился запах пеленок, которым скоро пропиталась вся их тесная комната. Соседи тоже были очень недовольны новым беспокойным жильцом. Надежда Ивановна однажды привела в дом представителей органов опеки, которые принялись убеждать Катю, что ей, молодой вдове, не имеет никакого смысла усыновлять подкинутого ребенка, поскольку она вполне может выйти замуж и нарожать своих детей. А новый муж может невзлюбить чужого ребенка, и ребенок в такой нездоровой атмосфере сделается невыносимым для Кати.

Уговорить Катю было невозможно, но она понимала, что не имеет никакого права создавать проблемы семье, а потому вспомнила о предложении Виталия Эдуардовича, которое он сделал ей на поминках. Катя завернула Гришеньку в то же старенькое одеяльце, которое почти целиком скрывалось в новом белом пододеяльничке, взяла с собой бутылочку с кефиром и отправилась в больницу к Кривицкому. Виталий Эдуардович, разумеется, был на операции, но молоденькая медсестричка узнала в Кате бывшую невестку главного врача и проводила в его комнату при больнице.

Катино сердце сжалось при виде запущенного холостяцкого жилища. По всему было видно, Виталий Эдуардович бывал здесь редко. Скорее всего, он не только весь день проводил в больнице, но и спал где-нибудь в ординаторской. На всех немногочисленных предметах лежал слой пыли. На кожаный больничный топчанчик, одиноко стоящий у стены, были брошены плоская подушка в несвежей серой наволочке и редкое казенное одеяло неопределенного цвета. На столе, покрытом медицинской оранжевой клеенкой, стояло несколько стаканов с чайным осадком на дне. Рядом лежала россыпь каких-то документов, на которых пристроилось щербатое блюдце, полное пепла и окурков. В комнате висел прогорклый запах застоявшегося табачного дыма.

Катя положила Гришеньку на топчан и первым делом распахнула форточку. Ей хотелось навести порядок, но она плохо представляла, куда можно вывалить окурки из пепельницы и где помыть стаканы, а потому решила ничего не трогать. Осторожно переложив сверток с ребенком на стол, стряхнула пыль с одеяла, закрыла им подушку и уселась на топчан с малышом на руках.

Кривицкого долго не было. За окном стемнело, Гришенька успел не только проголодаться, но и съесть свой кефир, и покричать вдоволь, и снова заснуть. В конце концов задремала и Катя. Очнулась от резкого света, неожиданно ударившего в глаза. Завозился и запищал Гришенька.

– Прости, Катя, я не думал, что ты дождешься, – начал Виталий Эдуардович. – Мне передали, что ты пришла, но тут же привезли парня с черепно-мозговой травмой, я не мог... Ты же понимаешь...

Она понимала, а потому только кивнула. Кривицкий подошел к топчану, с удивлением взглянул на ребенка, спросил:

– Чье сие чудо?

– Мое! – ответила Катя, взглянула ему в глаза, и сердце ее тут же переместилось с положенного места куда-то в район желудка, голову закружило, во рту стало противно сухо. Он опять слишком живо напомнил ей погибшего мужа.

– В каком смысле? – еще больше удивился Виталий Эдуардович, и его голос окончательно доконал Катю. Из ее горла вдруг вырвались неудержимые рыдания, она заплакала громко и горько, впервые после смерти мужа. – Ну что ты, Катюша? – всполошился Кривицкий, подсел к ней на топчан и обнял за плечи.

Она не могла успокоиться, всхлипывала и захлебывалась, размазывая по щекам бесконечные слезы. Виталий Эдуардович прижал ее к себе и принялся гладить по волосам. Это оказалось спасением. Его белый халат пах тем особенным запахом больницы, который невозможно спутать ни с чем, а руки – табаком. От некурящего Германа никогда так не пахло, а потому Катя пришла в себя, еще несколько раз заливисто всхлипнула, высморкалась и, сжимая в руках платок, принялась рассказывать, откуда у нее взялся Гришенька.

Малыш будто почувствовал, что речь идет о нем, проснулся, заворчал, а потом раскричался во всю силу своих маленьких легких. Кривицкий улыбнулся, профессиональным отцовским движением взял ребенка на руки, и тот тотчас перестал плакать, уставившись на незнакомое лицо.

– Гляди-ка, а я ему нравлюсь! – рассмеялся Виталий Эдуардович, а Катя, которой вновь захотелось заплакать, с трудом сдержалась и спросила:

– Так как насчет той квартиры?

– Да все нормально, Кать! Конечно переезжайте! Только надо бы мебель прикупить. Там ничего нет... Костик, когда приезжал... на поминки... спал на полу... да, похоже, и ел тоже.

– Да-а-а... – протянула Катя. – Ребенку нужна кроватка... стол... чтобы пеленать... ну и мне... место, где спать...

– В общем, так! Ты сейчас езжай домой... – распорядился Виталий Эдуардович. – Я даже машину могу дать... Сегодня начну разбираться с мебелью. Для начала что-нибудь возьмем в больнице, из списанного. В детском отделении как раз собирались выбросить несколько старых пеленальных столиков. Возьмем тот, который получше... Остальное купим!

Катя видела, как загорелись глаза хирурга, так напоминающие ей другие, любимые... У нее опять сжалось сердце. Она отвернулась от Кривицкого, глотая набежавшие слезы и меняя Гришеньке пеленку, перед тем как выйти на улицу.

* * *

Виталий Эдуардович обставлял мебелью квартиру, в которой поселилась Катя с ребенком, с такими тщательностью и удовольствием, что она чувствовала себя неловко. Старые вещи, которые поначалу привезли из больницы, очень скоро были заменены на новые, красивые и модные. Кривицкий купил даже тюль и тяжелые шелковистые шторы. Катя видела: хирург обладает большим вкусом, потому что очень скоро квартира стала смотреться как на картинке в каком-нибудь журнале. Раньше Катя никогда не видела такой мебели, а потому даже стеснялась ее шикарности. Еще бы: простая библиотекарша, а живет как кинозвезда.

– Виталий Эдуардович! Вы ставите меня в неловкое положение! – как-то сказала она Кривицкому.

– Почему? – искренне удивился он и в полной растерянности осел на удивительно маленький аккуратный диванчик, который мог раскладываться вперед, превращаясь в довольно широкую кровать.

– Ну... потому что... я боюсь даже кого-нибудь пригласить сюда...

Виталий Эдуардович ничего не спросил, но его лицо выразило такое недоумение, что Катя поспешила с разъяснениями:

– Понимаете, мои родные и... знакомые... они нисколько не сомневаются в том, что моей библиотечной зарплаты не хватит и на один этот диван... а тут еще и торшер, и трюмо... а занавески... как во дворце...

Кривицкий немного помолчал, глядя в пол, потом поднял на нее потускневшие глаза и севшим голосом проговорил:

– А ты им скажи, что я воспринимаю малыша как своего внука... и потому имею право...

На этом он как-то замялся и опять замолчал, и Катя вынуждена была снова спросить сама:

– А я... А меня вы как воспринимаете?

Виталий Эдуардович нервно повел плечами и ответил, с трудом подбирая слова:

– Как воспринимаю... как родственницу... жену... то есть... вдову... сына... И ничего в этом такого нет... У меня хорошая зарплата. Мне девать ее совершенно некуда... ты же знаешь... А тут малыш растет... Надо, чтобы у него все было...

– Но малышу совершенно не нужно трюмо... и вот эти...

– Катя! Какая ерунда – это трюмо! – довольно резко оборвал ее Кривицкий. – Я тебя прошу, позволь мне вас с Гришенькой побаловать... Мне же больше некого...

– А Костя?

– А Костя – мужчина! Он во мне не нуждается! И потом, я ему посылаю, как студенту... Но если вдруг ему понадобятся деньги на обустройство семейного гнезда, я конечно же не откажу! Он еще на год останется в Москве, в ординатуре, потом, возможно, приедет сюда, тогда и будем думать, как ему помочь. А сейчас ты у меня... одна здесь... Так можешь передать своим друзьям и родственникам, что невестка Виталия Кривицкого никогда не будет ни в чем нуждаться!

В тот день на этом монологе вопрос был закрыт. Но Катя чувствовала, что давно интересует Кривицкого не как невестка. Возможно, знаменитый хирург города Анисимова еще не отдавал себе в этом отчета и надеялся на то, что проявляет к Кате с Гришенькой исключительно родственные чувства. Но Катя была женщиной, а потому видела, какими беспомощными становятся глаза Виталия Эдуардовича, когда он смотрит на нее. Только не это оказалось самым страшным. Хуже всего было то, что Катя сама больше и больше становилась зависимой от него. Бывший свекор казался ей слегка постаревшим Германом. Она сама не могла бы объяснить, почему никогда не желала, чтобы погибшего мужа заменил Константин, почти точная его копия, и почему она вдруг так расположилась к отцу братьев. Катя скучала в его отсутствие, старалась накормить как можно лучше, задержать в квартире любыми способами. Конечно, в этом ей очень помогал Гришенька, которого надо было то искупать, то переодеть, то заставить съесть овощное пюре. Кривицкий охотно принимал правила игры. Он возился с малышом долго, пока тот чуть ли не засыпал на его руках. Потом находил в квартире какие-нибудь мужские дела, не терпящие отлагательств. Он мог бесконечно возиться с электроплиткой, с утюгом, с торшером, который, к его счастью, иногда почему-то мигал.

И однажды случилось то, что должно было случиться. Руки Кати и Виталия Эдуардовича встретились на чайном бокале, который они одновременно хотели взять. Оба руки отдернули, будто бокал был невозможно горячим, оба смутились, а потом Кривицкий слегка обнял за плечи отвернувшуюся от него Катю и сказал:

– Не бойся меня, Катюша. Я ничего не сделаю из того, чего ты не захочешь... Но думаю, пришла пора сказать: я люблю тебя...

Катя дернулась, чтобы вырваться из его рук, но Виталий Эдуардович держал крепко.

– Подожди... Это случилось не вдруг... Ты мне понравилась сразу, как только Герман привел тебя в наш дом. Я знал, что Елена... Впрочем, о тех, кто ушел, либо хорошо, либо никак... В общем, я не давал своему чувству развернуться, пока Гера... был жив... Старался не думать... ушел в работу с головой... Да и сейчас я ничего не затевал! Честное слово, даже не подозревал, что все так обернется! Думал: помогу вам устроиться – и все... и не смог вовремя уйти... Но ты... – он убрал руки с Катиных плеч, – всегда можешь указать мне мое место. Я старше тебя... Ты вполне можешь устроить свою жизнь с ровесником, а я...

– Нет! – выкрикнула Катя и обернулась. Ее глаза сказали ему куда больше, чем крик.

– Катя... – потерянно пробормотал он и провел рукой по ее щеке.

Она наклонила голову, прижала его ладонь к своему плечу и закрыла глаза от переизбытка впечатлений. Она не ждала от него этих слов. Хотела, но не ждала. Или ждала, но не надеялась, что они прозвучат именно сегодня, а когда они прозвучали, совсем потеряла голову. Она не имеет никакого права любить отца погибшего мужа. И он не имеет права любить ее... Это нехорошо... неправильно... Но как все же хорошо...

Виталий Эдуардович прижал Катю к себе, и она чуть не задохнулась таким родным его запахом: смесью ароматов больницы, табака и... почему-то... Гериной кожи...

* * *

В этот вечер хирург Кривицкий так и не ушел от Кати. Она заснула в его объятиях, и именно он несколько раз вставал ночью к Гришеньке, с неохотой выпуская ее из своих рук. Утром они одновременно проснулись по звонку будильника, посмотрели друг на друга и смутились. Хорошо, что Гришенька, всхлипнув, почему-то не проснулся, что позволило Кате не вставать с постели. Она с головой накрылась одеялом, чтобы не смотреть, как Виталий Эдуардович одевается. Все, что вчера вечером и ночью казалось ей таким естественным и единственно правильным, утром почему-то стало ненормальным и постыдным.

Похоже, хирург тоже чувствовал себя не в своей тарелке, потому что не стал дожидаться, когда она поднимется, а сразу завозился в коридоре. Катя поняла, что он надевает пальто. Ей захотелось заплакать. Конечно, он больше не придет. Разве можно, испытав такое мучительное чувство стыда, снова пройти по тому же пути? Любовь между ними невозможна. Городок у них небольшой, сплетни разносятся со скоростью света. Разве такому известному человеку, как хирург Кривицкий, захочется, чтобы ему перемывали кости за связь с Катей? Конечно нет. Да и ей не хочется этого... Она не посмеет и носа высунуть из квартиры, а у нее ребенок... Его надо везти в ясли, самой – идти на работу, в библиотеку, и сидеть там в читальном зале у всех на виду...

– Прости меня, Катенька... – вдруг услышала она и резко откинула от лица одеяло.

Виталий Эдуардович сидел на постели в распахнутом пальто.

– Почему вдруг... простить? – прошептала она.

– Потому что я чуть не ушел, не сказав тебе ни слова... Почему-то показалось, что ты не захочешь меня видеть...

– Я? – удивилась Катя, хотя только что думала о том, что им не стоит больше встречаться.

– А разве нет... – проговорил он без особого вопроса в голосе. – Я и сам подумал, что... В общем, ты догадываешься... Но ведь... любовь не спрячешь в дальний ящик стола. Мне никуда от нее не деться, и я... готов... лишь бы ты согласилась...

То, что он сказал, было не очень понятно Кате, но она точно знала, что не пара хирургу Кривицкому. Она, ничем не примечательная девушка с улицы, которая вела к заводской проходной, не очень-то была парой и Герману, но хотя бы совпадала с ним возрастом. С Виталием Эдуардовичем ее разнило все. И тем не менее она почему-то сказала совсем не то, что должна была:

– Я люблю тебя, Виталий... И мне тоже от этого никуда не деться...

Он, резко наклонившись, приник к ее губам и долго-долго не мог оторваться. Катя вынуждена была оттолкнуть его руками, сказать:

– Иди... но только... возвращайся, пожалуйста... хоть иногда...

Он кивнул и быстро ушел из квартиры. И тут же, проснувшись, заплакал Гришенька.

* * *

Так началась связь Кати с отцом погибшего мужа. Она называла ее преступной и, расставшись с Виталием, строила планы, как возьмет себя в руки и мужественно откажется от него. Но дни шли за днями, а расстаться друг с другом они не могли. Связь была тайной, Катя наотрез отказалась обнародовать ее. Ей чудилось, что в их маленьком городке люди непременно будут сбегаться со всех улиц, чтобы поглазеть на них, моральных уродов. Но шила в мешке не утаишь. Однажды к Кате в читальный зал зашла старший библиотекарь Раиса Константиновна Симонова со взрослого абонемента и задушевным голосом сказала:

– Катюшенька, мне очень нужно с вами поговорить.

– Я вас слушаю, Раиса Константиновна, – с готовностью отозвалась Катя, потому что решила, что речь пойдет о подклейке старых книг, о чем не раз говорила заведующая.

– Понимаете, дело сугубо конфиденциальное, я не хотела бы, чтобы кто-нибудь... Ну... вы понимаете?

Катя не понимала, хотя было совершенно очевидно, что речь пойдет не о книгах. Она на всякий случай испугалась, и не напрасно.

– Что случилось? – спросила заметно дрогнувшим голосом.

– У вас, конечно, ничего! – ответила старший библиотекарь, особенно напирая на местоимение «вас». – Вы совершенно напрасно заволновались! У вас как раз все в порядке!

У Кати упало сердце. Она решила больше ничего не спрашивать. Пусть Раиса Константиновна сама все скажет. И та сказала:

– Понимаете, Катенька, моему мужу... только прошу вас – ни-ко-му... ему надо оперировать простату... Да, он, к сожалению, уже не молод... Так вот, я хотела попросить вас, Катюша, чтобы вы составили нам протекцию... Словом, если бы Валерия согласился прооперировать сам Виталий Эдуардович, наша благодарность, поверьте, не имела бы границ...

Катя похолодела. Хорошо, что у нее была возможность собраться с мыслями, так как к ее рабочему месту подошел читатель и спросил «Справочник молодого рабочего» за прошлый год. Катя отошла к стеллажам и дрожащими пальцами вытащила из общей массы нужный читателю справочник. Пока записывала книгу в формуляр, смогла придумать глупейшую фразу, которую из себя и выдавила, когда парень отошел со своим справочником к читательским столам:

– Почему вы решили, что я могу вам в этом как-то помочь?

Раиса Константиновна посмотрела на нее взглядом, в котором одновременно читалось и восхищение и презрение, и заговорщицким тоном произнесла:

– А кто же еще, как не вы, Катенька? Все же знают, что у вас с главврачом нашей больницы есть некоторые отношения...

– Нет! – некрасиво взвизгнула Катя, выдавая себя целиком и полностью и не обращая внимания на то, что от своих книг подняли голову абсолютно все читатели. – Вы ошибаетесь!! Ничего такого нет, а потому я никак не могу помочь!

Раиса Константиновна поджала свои и без того узкие губы и по-змеиному прошипела:

– Вот уж не думала, что вы откажете. Да про ваши шашни с Кривицким только по радио не передают! Неужели трудно замолвить словечко... тем более что мы вместе работаем и я тоже могла бы посодействовать вам, например... по части прибавки оклада. Я с заведующей на дружеской ноге...

Возможно, если бы старший библиотекарь не унялась, Катя грохнулась бы в обморок, поскольку у нее уже самым отвратительным образом путались мысли и звенело в ушах. Но Раису Константиновну срочно позвали на абонемент, и Катя получила передышку.

– Думаю, мы еще вернемся к обсуждению этого вопроса, – заявила сослуживица, направляясь к выходу из читального зала.

Остаток рабочего дня Катя с ужасом ждала возвращения к обсуждению, но, видимо, Раису Константиновну упорно осаждали читатели, и она не смогла вырваться в читальный зал. А поскольку его закрывали на час раньше абонемента, Катя смогла ускользнуть из библиотеки раньше Симоновой.

Она везла Гришеньку домой из яслей на коляске, которую купил Виталий, и ей казалось, что это на ней написано большими и невидимыми только ей буквами. Катя не стала заходить в магазин, несмотря на то что в доме не было хлеба. Лучше жить без хлеба и... вообще... без всего, чем появляться в людном месте.

Дома Гришенька раскапризничался так, что Катя вынуждена была забыть про все, что ее сегодня беспокоило. А когда выяснилось, что у малыша поднялась температура, даже обрадовалась, что завтра может не пойти на работу. Конечно, ее за больничный лист не похвалят, но зато она несколько дней не будет видеть Раису Константиновну. Поймав себя на этих мыслях, Катя ужаснулась. Вот оно: коготок увяз – всей птичке пропасть! Она уже желает зла собственному ребенку: рада, что заболел! Или все дело как раз в том, что Гришенька ей не родной... Вот если бы был родной...

Когда из больницы пришел Виталий, на Кате не было лица.

– Что случилось? – испугался он. – Что-нибудь с Гришкой?

– Да... он что-то температурит... ты бы посмотрел... – начала Катя, кляня себя за то, что ей очень хочется поговорить о другом.

Кривицкий вымыл руки, осмотрел заливающегося плачем малыша и сказал:

– Ну-у-у! Катенька, возьми себя в руки! Все дети болеют! А у Гришки ничего страшного: чуть покраснело горлышко... только и всего! Дня через три снова будет как огурчик!

И Катя не выдержала. Из глаз потекли слезы. Она не могла понять, кого больше презирает: себя, или Виталия, или, может быть, Раису Константиновну. Она захлебывалась плачем не хуже Гришеньки, и Кривицкий, вконец измученный, вынужден был сказать:

– Катя! Да пожалей ты ребенка! Если будешь так рыдать по всякому пустяковому поводу, заболеешь сама! Что с Григорием тогда делать будем?! В детский дом отдавать?!

Катя тут же прекратила стенания, будто в ней сработал выключатель. Она посмотрела в Герины глаза Кривицкого и сказала:

– Я сегодня узнала, что о нас с тобой судачат на всех углах... только что по радио не передают...

– Я знаю... – отозвался Виталий.

– Знаешь?! – выдохнула Катя. – Знаешь и молчишь?!

– Я не молчу. Я тебе еще раз предлагаю расписаться. Сразу все разговоры стихнут.

– Да ты что!! Они... – Катя в ужасе показала на окно, за которым только и ждали нового повода для сплетен злобные «они». – Они станут говорить, что мы с тобой специально устроили поджог, чтобы всех уморить, а потом пожениться...

Кривицкий, продолжая укачивать ребенка, сказал:

– Но ведь мы-то с тобой прекрасно знаем, что это был несчастный случай... Кошмарный... ужасный... но все же несчастный случай... Дуся, наверное, топила печь, куда-нибудь отлетел уголек, а она, бедняга, не заметила...

Катя с трудом удержалась, чтобы не напомнить ему, что милиция говорила о разлитой по дому горючей жидкости. Видимо бессознательно, Виталий выбросил из памяти то, что не укладывалось в схему несчастного случая. Конечно же Кате стоит молчать о том, какие нешуточные страсти кипели в его доме, пока он оперировал и оперировал, подменяя всех врачей, которых только и можно было подменить.

Виталий положил заснувшего ребенка в кроватку, подошел к Кате, обнял ее, прижал к себе и тихо спросил:

– Так ты выйдешь за меня замуж?

– Я... я не знаю... – ответила она. – Мне кажется, что этого нельзя делать...

– Ерунда! – решительно сказал Кривицкий, подхватил Катю на руки и закружил по комнате. – Я люблю тебя, ты любишь меня, при таком раскладе мы просто обязаны пожениться.

И в этот вечер, и в эту ночь в объятиях любимого человека Катя опять забыла обо всем, что ее тревожило и мешало жить. Она так и не дала согласия стать женой Кривицкого, но он не настаивал. Катя понимала, что это вовсе не потому, что он не слишком этого хочет или чего-то боится. Ему было хорошо и так. Он привык жить как бы вне брака. С Еленой уже давно не имел никаких отношений, а потому ему была глубоко безразлична бумажка со штампом.

Но далеко не безразличной она оказалась партийной организации больницы, в которой работал Виталий Эдуардович Кривицкий. Катя еще сидела дома с поправляющимся Гришенькой, когда к ней вдруг пришел парторг.

– Петр Тимофеевич Сметанин, секретарь парторганизации городской больницы номер один, – по полной программе представился он и спросил: – А вас как по батюшке? Екатерина...

– Георгиевна, – подсказала Катя.

– Так вот, уважаемая Катерина Георгиевна, – опять начал он, сверля карими пронзительными глазами молодую женщину, забившуюся в угол диванчика, – нехорошо живете! Да! – Он обвел руками обстановку комнаты. – То есть тут-то у вас все... как у бар... Да-да, мы знаем, что Виталий Эдуардович, так сказать, княжеского роду... а тут еще и нравственность страдает, понимаете ли... Вы понимаете?

Катя понимала, а потому кивнула.

– Это хорошо, что вы понимаете, а то, боюсь, сам Кривицкий ничего понимать не хочет. Мы с ним уже говорили, по-хорошему, по-партийному... он, хотя и не член партии, но из сочувствующих... так вот он не понимает! А сигналы поступают прямо в письменном виде! И мы же должны как-то на них реагировать?

– Какие сигналы? – хрипло произнесла Катя.

– А вот такие! Извольте сами ознакомиться... – Сметанин порылся в тощей папочке на «молнии», которую до этого крутил в руках, достал исписанный фиолетовыми чернилами лист из обыкновенной школьной тетради в клеточку и протянул ей.

Катя приблизила его к самому носу, будто страдала близорукостью. Аккуратные круглые буковки прыгали у нее перед глазами и никак не могли сложиться в строчки. В конце концов Катя догадалась положить лист на стол и прижать ладонью. То, что она прочитала, ее поразило. По написанному выходило, что главврач городской больницы номер один открыто сожительствовал с собственной невесткой, подавая тем самым отрицательный пример молодым советским врачам, которые могли подумать, что заводить сожительницу – это нормально. Подпись под сигналом ничего Кате не говорила, потому она не заострила на ней своего внимания. Да и до подписи ли было Кате, когда она узнала, что ее называют сожительницей, как пьянчужку Тамару, которая жила в их доме на первом этаже, работала дворником и принимала у себя без разбора всех мужчин, желающих выпить и весело провести ночь.

– Я вижу, вы правильно реагируете на сигнал, по-комсомольски, – заметил парторг Сметанин, аккуратно вытаскивая у нее из рук листок. – И смею вас заверить, такой сигнал у нас не один! Этот я захватил просто для примера... очень разборчивый почерк у гражданочки...

– Что же делать? – проговорила Катя, сжав пылающие щеки ладонями.

Этот вопрос Катя задала себе, но парторг решил, что он относится к нему, и очень быстро среагировал, как привык реагировать на любые сигналы:

– Как это что? Скажите Виталию Эдуардовичу, что так негоже... что он позорит звание советского врача, что вы не желаете быть его сожительницей... А вы ведь не желаете? Я правильно понял?

– Да... вы все поняли правильно, – обрадовала его Катя, и потому Петр Тимофеевич сразу засобирался восвояси.

На пороге он остановился и на всякий случай все же спросил:

– Надеюсь, нам не надо созывать по этому поводу открытое партийное собрание?

– Не надо... – Катя вымученно кивнула.

– Я засуну Сметанину в глотку этот его сигнал! – бушевал на Катиной кухне советский врач Кривицкий. – Вот ведь никчемный врачишка этот Петька! Аппендицит не может нормально вырезать, а туда же! Парторг! Да если бы не было этой должности, его давно выперли бы из больницы! Ха! Да я ж его и выпру! Парторг у нас не освобожденный! Предложу-ка ему завтра заняться своими прямыми обязанностями!

– Какими? – с ужасом спросила Катя.

– А такими! Обыкновенными! К операционному столу поставлю!

– Да ты что, Виталий! А если больной человек... умрет...

– Ха! Не умрет!

– А вдруг?

– Никаких «вдруг»! Петька ни за что к столу не встанет! Он лучше... съест все эти сигналы, чем начнет оперировать! Так что ничего и никого не бойся, Катюша!

Она хотела сказать, что дело вовсе не в страхе, а в том, что ее называют его сожительницей, но не стала. Виталий наверняка примется вновь предлагать ей выйти за него замуж, но Катя не могла. Она не в состоянии была бы сформулировать, что ее останавливало, не могла – и все.

* * *

Когда Катя вышла на работу, поджатыми губами ее встретила не только Раиса Константиновна, мужа которой уже прооперировал другой врач. Прооперировал удачно, но ей все равно казалось, что Катя ее смертельно оскорбила. Заведующая, с которой старший библиотекарь была на дружеской ноге, тоже поджимала губы, хотя это получалось у нее плохо: слишком уж пухлыми и сочными они были.

– О вас ходят всякие нехорошие слухи, Катя, – сказала она. – На нашу библиотеку может лечь пятно, чего не хотелось бы. По вашу душу уже приходила комсорг отдела народного образования, к комсомольской организации которого относятся наши члены ВЛКСМ. Вы ведь, Катя, тоже комсомолка! Вам что, хочется проработки на собрании?

Кате не хотелось проработки, и она отрицательно покачала головой.

– Я тоже так думаю! Кроме того, если даже закрыть глаза на то, что о вас рассказывают... – заведующая покрутила возле головы ладонью и даже закатила глаза, чтобы показать Кате, что эти слухи ее интересуют только как руководителя объекта народного образования, а вовсе не как простую обывательницу, – то для увольнения достаточно бесконечных больничных листов!

– Но у меня ребенок... – растерялась Катя.

– Милочка моя! Дети – у всех! Но ведь остальные как-то устраиваются!

– То есть вы меня увольняете?

Заведующая выдержала паузу, за которую перед бедной Катей пронеслась вся ее неудавшаяся жизнь, и с достоинством ответила:

– Пока нет... У нас сейчас в читальном зале вас некем заменить, но... В общем, вы на грани увольнения, милочка, и вам стоит сделать определенные выводы.

Особенно неприятны Кате были ужимки матери и сестры, когда она заехала к ним повидаться и показать, как подрос Гришенька.

– Катька, ты же знаешь, что я состою в комитете комсомола училища, культмассовым сектором! Представь: мне все тычут, что моя сестра живет не по-комсомольски! Почему я должна страдать из-за...

Людмилка остановилась, и Катя, заранее съежившись, проговорила:

– Ну... договаривай, Люська...

– Пожалуйста! Я не должна страдать из-за того, что тебе приспичило жить не как все, а с любовником, вот!

– И правда, Катенька, – вступила в разговор Надежда Ивановна. – Про тебя такие ужасы рассказывают...

– Какие ужасы? – насторожилась Катя.

– А такие, что вы со своим любовником специально квартиру спалили, чтобы все там сгинули: и твой муж, и законная жена Кривицкого! – не дав матери открыть рот, выкрикнула Людмилка.

– Мы, конечно, этому не верим... – попыталась успокоить дочь Надежда Ивановна, – но на каждый роток не накинешь платок. Прямо стыдно из дому выходить, честное слово... Хорошо еще, что отца нет дома... Он уж сколько раз порывался идти к тебе разбираться. Я пока удерживаю...

Катя медленно поднялась с оттоманки, взяла на руки Гришеньку и, ни слова не говоря, направилась к выходу.

– Кать, мы ж тебя не выгоняем... – услышала голос матери, но даже не обернулась.

Катя везла ребенка домой. Она опять забыла, что собиралась по пути купить хлеба и каких-нибудь продуктов к ужину. Думала о том, что портит жизнь своей семье и Виталию, а также отличные показатели – комсомольской и партийной организациям библиотеки и городской больницы. Вот и Гришенька вырастет, все будут на него показывать пальцами и отказываться с ним дружить. Что она, Катя, может сделать для всеобщего облегчения? Только куда-нибудь сгинуть... Может быть, и правда уехать с Гришенькой? Но куда? Нигде, кроме глухой деревни под Рязанью, у их семьи нет родственников. Да и кому она нужна с маленьким ребенком? Даже родной библиотеке не нравятся ее бесконечные больничные листы. Кому они могут понравиться в другом месте? И как она в другом месте сможет жить без Виталия? Она же его любит... Но ведь как-то жила до него...

Катя даже приостановила коляску от простой мысли, которая вдруг пришла в голову. Они с Гришенькой живут за счет Кривицкого! Разве ее маленькой зарплаты библиотекаря хватило бы на платье, которое сейчас на ней надето, на Гришенькину коляску и те продукты, которые они ежедневно едят? Конечно нет! Она, Катя, просто забыла, что сыр в ее родной семье всегда был только к празднику, а колбасы в отцовском доме покупают исключительно по двести граммов, чтобы каждому по кусочку к ужину – и все. Да она же паразитирует на Виталии и не замечает этого!

Катя прибавила шагу. Сегодня же с Кривицким будет покончено! Их отношения кажутся дикими со стороны. И тех, кто смотрит на них со всех сторон, вполне можно понять. Она, никчемная библиотекаришка, присосалась к известному на весь город человеку и пьет его кровь! Содержанка! Сожительница!

Весь оставшийся вечер Катя была полна решимости серьезно поговорить с Виталием, но очередная простая мысль заставила ее впасть в полное отчаяние. Ведь если она окончательно откажет Кривицкому, ей придется куда-нибудь съезжать с этой квартиры! С маленьким ребенком! Куда?! Не обратно же родителям на шею? Конечно, Виталий, как человек благородный, не сможет ее выселить отсюда, а значит, вынужден будет вернуться в жалкую комнатку при больнице. Но она не сможет этого допустить, а потому ее положение совершенно безвыходно...

Когда Виталий Эдуардович вернулся из больницы, на Катю просто жалко было смотреть.

– Что опять случилось? – спросил он, предварительно удостоверившись, что ребенок спокойно спит в своей кроватке. – Неужели Сметанин снова посмел...

После жалкого Катиного лепета о том, что жизнь ее никчемна и потому кончена, что она не имела никакого права усыновлять Гришеньку, потому что он потом будет ее только ненавидеть, Виталий тяжело вздохнул и сказал:

– У тебя только один выход.

– Какой? – встрепенулась Катя и с большой надеждой посмотрела на человека, который всегда умел ее выручить.

– Все тот же – выйти за меня замуж. Тут уж все вынуждены будут заткнуться: и Петька Сметанин, и те, кто сейчас смотрит в нашу сторону косо. Ну, посплетничают еще с месяцок, а потом найдут себе другой объект для обсуждения и проработки на партийных собраниях.

И Катя сникла. Она не могла не признать, что предложение Кривицкого было выходом. Она отказывалась идти в ЗАГС, потому что брак с отцом Германа казался ей чуть ли не кровосмесительным, хотя конечно же таковым не был. Но в создавшейся ситуации только брак мог их спасти.

– Или ты больше не любишь меня, Катенька? – спросил Виталий, и она тут же отозвалась, горячо и искренне:

– Люблю! И ты это знаешь!

– Так давай поженимся, чем и утрем всем нос!

И они, возможно, действительно поженились бы. Во всяком случае, этой ночью Кате казалось, что она уже на самом законном основании обнимает и целует главврача городской больницы. Но в одно утро все переменилось.

* * *

– Вот так номер!! – сквозь чуткий утренний сон услышала Катя и открыла глаза. Потом приподнялась на локте и увидела, что возле их постели стоит Константин, сжимая в одной руке ключи от квартиры, а в другой – ручку коричневого чемоданчика.

– Костя... – выдохнула она, и в этот момент проснулся Виталий. Он потер глаза, перехватил Катин взгляд, выражающий смертельный ужас, и, обернувшись, увидел сына.

– Костя?! Почему не телеграфировал, что приедешь? – спросил он так просто и естественно, будто его совершенно не волновало, в каком пикантном положении его застал сын.

Константин усмехнулся и ответил:

– А чтобы увидеть эту картинку во всей красе...

Тут как раз проснулся Гришенька и заявил о себе в полный голос. Константин переменился в лице: он явно не заметил детскую кроватку.

– Так вы что, и это уже успели? – спросил, вглядываясь в ребенка, но потом, прикинув в уме, с удивлением констатировал: – Нет, он никак не может быть вашим... Ничего не понимаю... Может быть, объясните?

Константин поставил на пол чемодан и уселся на стул против раскинутого на полкомнаты дивана.

– Лучше раздевайся, – предложил ему отец, – умойся с дороги, за завтраком все тебе расскажем.

– Какой уж тут завтрак! – зло сказал Константин. – И вы не помрете: позавтракаете позже – воскресенье, поди!

– Ну вообще-то у меня сегодня дежурство, – начал Виталий Эдуардович, но сын его бесцеремонно оборвал:

– А мне плевать на твое дежурство! Ты лучше объясни, какого черта ты спишь с Геркиной женой?!

Гришенька, испугавшийся незнакомого и явно враждебно настроенного человека, зашелся в диком плаче. Катя подхватила ребенка и попыталась его успокоить. На ее руках он несколько затих, со страхом поглядывая на незваного гостя.

– Ну... как тебе известно, Герман... погиб... – начал Виталий Эдуардович.

– А ты будто только этого и ждал!! – бросил сын.

– Не говори ерунды!

– Вот так ерунда! Ты запросто спишь с его женой, будто это нормально!!

– А что же в этом ненормального?

– Да хотя бы то, что она в дочери тебе годится! Только не вздумай мне рассказывать байки о сердце, которому не прикажешь, и прочую дребедень! Прикажешь! По себе знаю!

Катя решила, что ей лучше не присутствовать при разговоре отца с сыном, и хотела уйти с малышом в кухню, но Константин резко схватил ее за полу развевающегося халатика и гаркнул: «Куда?!!» Успокоившийся Гришенька опять залился плачем.

– Ты пугаешь ребенка, – дрожащим голосом сказала Катя.

– Извини, не подумал... У меня же нет ребенка... И откуда вы его только взяли?

– Вот это тебя точно не касается, – отрезала справившаяся с первым потрясением Катя.

– Меня касается все, что с тобой связано!

– В каком смысле? – спросил Виталий Эдуардович, который так и сидел на постели, спустив ноги на пол.

– А в таком, что я люблю ее, и она знает это!!

– Я не знала, – с трудом произнесла Катя, чтобы хоть что-то сказать в ответ.

– Врешь! Вот ведь врешь! Да, я в любви тебе не признавался, но... В общем, все ты знала! И я выжидал время, потому что Герка... ведь года еще не прошло, а вы... Отец, как ты можешь? Ведь и мама...

– Про маму тебе все известно, Костя, и я прошу не касаться этой темы. Она слишком для меня болезненна...

– Да ну! Надо же, какой нежный! А для меня болезненно, что ты спишь с Катей! Мне это... просто острый нож под сердце! Не поверишь, папочка, но мне хочется тебя... придушить...

Катя метнулась к Виталию, но Константин остановил ее жестом.

– Не бойся... Если мне этого хочется, вовсе не значит, что я... поку... сюсь... или поку... шусь... как правильнее?.. На святое, на папеньку... сладострастца!

– Ты забываешься, Костя! – взвился Виталий Эдуардович и, поднявшись наконец с постели, поспешно натянул брюки и рубашку.

– Это ты забылся!! Тебе пятый десяток, а ты туда же! Нашел бы себе какую другую вдову под сорок! На кой черт тебе Катя?!

– Я люблю ее...

– Вот ведь незадача какая! И я ее люблю! И что же нам теперь делать?!

– Неужели ты не понимаешь, сын, что... выбор останется за ней?

– Представь, я даже знаю, кого она выберет! Меня же здесь не было, а ты тут ее ублажал! Пригрелся!!

Звук звонкой пощечины, которую отец влепил сыну, был отвратителен. Все замолчали. Костина щека начала наливаться кровью.

– Что, папенька... м-может, на дуэль? – дрожащими губами прошептал Константин.

Катя вынуждена была опять посадить Гришеньку в кроватку. Малыш, будто чувствуя, что сейчас лучше никому не мешать, притих.

– Опомнись, Костя, – обратилась она к брату погибшего мужа, – какая еще дуэль! Дело действительно за мной. А я должна тебе сказать, что... люблю твоего отца. И дуэль бессмысленна, потому что ничего не изменит.

– Ну почему же? Вот Герман в могилке, а ты – с моим... так сказать... тятенькой! А если я его, к примеру... застрелю... только к примеру... у меня ведь нет оружия... ты вновь останешься одна, тогда я тебя примусь утешать! А что? Я такой же, как они, Кривицкий! А на Герку похож вообще один в один! Ты скоро привыкнешь! Ты будешь думать, будто я – это Герка! А? Разве ты не думаешь, что мой папенька – это почти что Герман, только несколько старше! Ты ведь брата любила... Я видел, поэтому и отступил... А он... – Константин показал на отца указательным пальцем. – Он... он...

Виталий Эдуардович сделал шаг к сыну и за лацканы пиджака поднял со стула. Отец и сын стояли друг против друга и были готовы к самой решительной схватке. Катя в ужасе переводила взгляд с одного на другого и думала, что Костя во всем прав. Она никогда не посмотрела бы в сторону Виталия, если бы он не был почти что Германом, только еще лучше, сильнее, опытнее. А Костя... Что-то в нем отталкивало Катю. Может быть, то, что они не ладили с Герой. Да и потом, когда она узнала про дедовы картины, уважения к нему это не прибавило.

– Прекратите, – сказала она и оттолкнула сына от отца. Это удалось ей довольно легко, потому что мужчины подошли к краю пропасти и не знали, что делать дальше. Константин опять опустился на стул в состоянии крайней задумчивости, его отец – на диван, в не менее тяжких раздумьях.

– Я куда-нибудь уеду, – сказала Катя.

– Не выдумывай! – чуть ли не в унисон выкрикнули оба Кривицких, потом Константин щелкнул себя по коленкам:

– Слушайте, а мне ведь даже негде остановиться!

– Я могу вернуться к родителям... – начала Катя.

– Во-первых, ехать в такую тесноту с ребенком... преступление... – возразил на это Виталий Эдуардович. – Во-вторых, мы с Костей – мужчины и обязательно найдем выход из создавшейся ситуации. Я сейчас должен быть на дежурстве... в любом случае... А тебе, сын, я пока предложу комнату при больнице. Ты знаешь, я в ней сам жил... В общем, пойдем... По дороге поговорим...

Константин поднялся со стула без лишних слов, и отец с сыном ушли без завтрака.

Глава 9

– Этого не может быть, – сказала сильно побледневшая Юля.

– Бомжам незачем врать, – возразил Андрей. – Тем более мне, организовавшему им царский ужин с выпивкой. У них языки развязались... В общем, они мне таких страстей нарассказывали... В этом недострое кто только не выясняет отношений. Но остальное не касается братьев Кривицких, а потому повторять тебе эти мерзости я не стану. Но два бомжа били себя в грудь и божились, что собственными глазами видели, как один мужик вешал на балку второго, точь-в-точь такого же, на оранжевый шнур. Они, правда, называли шнур рыжей блестящей веревкой, но это дела не меняет. Ведь так?

– Они могли видеть уже... повешенный труп... и то, как Родион... уходил... А это не значит, что он... вешал...

– Во-первых, они употребили именно это слово – «вешал». Вряд ли оно пришло бы им в голову, если бы они не видели самого процесса. Во-вторых, ты сама говорила, что Родион обещал купить вместе с хлебом оранжевый шнур для абажура. Значит, только он мог его купить... другим он просто не нужен... и на него, прости уж... повесить собственного брата.

– Нет! – отмахнулась Юля. – Что же получается: он... вешал брата, а тот прямо так ему и отдался: вешай, мол, меня, а то я сам не могу...

– А это мысль, между прочим! – оживился Андрей. – Может быть, у Эдуарда произошла какая-то трагедия и он решил покончить жизнь самоубийством, но... не смог... У кого просить помощи, как не у любимого брата?

– И ты думаешь, любимый брат на это пошел бы?! Да он попытался бы отговорить Эдика от безумной затеи, постарался бы выручить из ситуации, в которую тот попал! Они действительно любили друг друга и ощущали себя единым целым. Получается, что Родион чуть ли не себя повесил на очень кстати купленном шнуре! Это невозможно, понимаешь ты?!

– И тем не менее Эдуард оказался повешенным! Этого же ты отрицать не можешь?

– Не могу.

– Ну вот!

– Что «вот»? – зло спросила Юля, как будто Андрей был в чем-то виноват.

– Мы ведь не знаем, в какую ситуацию попал Эдуард, а может, и Родион тоже... Может быть, они вместе куда-то влипли, и один пожертвовал собой ради другого!

– Я не могу в это поверить. Слишком напоминает приключенческий роман для подростков.

– Вообще-то... я с тобой согласен, – смешался Андрей, помолчал и добавил: – Но один из бомжей уверял, что забрал пакет с хлебом, который мужик оставил на полу. Чего, говорит, добру пропадать... В общем, хлеб и шнур покупал Родион, а потому все происшедшее очень нехорошо пахнет. Я еще раз тебя прошу: не встречайся без меня со своим бывшим мужем. Совершенно неизвестно, что у него на уме.

– Ну... не убьет же он меня, в самом деле?!

– Кто знает...

– Он меня любил... Впрочем, – тут же поправилась Юля, – это теперь тоже под большим сомнением.

– Вот именно!

Она хотела сказать, что уж он-то, Андрей, этого знать никак не может, но почему-то спросила о другом:

– Это тебе сказал тот самый бомж, который меня тогда...

Юля не закончила предложения, потому что от одних воспоминаний ее брезгливо передернуло.

– Нет, того я не видел, – покачал головой Андрей.

– Может, не узнал? Эти бомжи все на одно лицо!

– Не скажи... Твой обидчик еще достаточно молод, а те, с кем я разговаривал, старики. Волосы седые...

Юля внимательно всмотрелась в лицо Андрея и опять подумала, что где-то все же видела его до мрачной истории с напавшим на нее бомжом.

– Послушай, я допустила тебя до семейных тайн, – осторожно начала она, – но совсем не знаю, что ты за человек, чем занимаешься, кроме выгуливаний своего Джека. Может быть, что-нибудь расскажешь о себе?

Андрей, сдерживая улыбку, согласился:

– Конечно расскажу. У меня тайн нет. Обидно, честное слово! Я москвич, Юля.

– Москвич? А что ты в нашей провинции делаешь? В отпуске, что ли?

– Ну... можно и так сказать.

– Что значит «можно»?

– Вообще-то я приехал сюда продать отцовскую квартиру. Отец уже два года как умер, квартира стоит бесхозная. Сдавать чужим людям не хотелось.

– То есть ты все-таки родился в Анисимове?

– Ну да... только не помню себя здесь. Мои родители разошлись, когда я был совсем маленьким. Мама второй раз вышла замуж за приезжего москвича... вот так все и получилось. Квартира отца перешла мне по наследству.

– А Джек? – удивилась Юля.

– А что Джек? – не понял Андрей.

– Он что, тебе тоже по наследству достался?

– Ах, это... – Андрей рассмеялся. – Нет, Джек – мой пес! Он из Москвы со мной приехал.

– Вы такие с ним неразлучники?

– А ты, похоже, ревнуешь? – спросил Андрей и сам испугался того, что сказал, а потому тут же добавил: – Только не сердись... мне очень хотелось бы, чтобы ты ревновала... Потому что я сам...

– Что ты сам?

– Невыносимо ревную тебя к твоему бывшему мужу и ко всей этой истории. Мне кажется, ты так связана по рукам и ногам с братьями Кривицкими, что я могу не вписаться в эту тесную компанию.

– И поэтому тебе непременно хочется, чтобы один брат убил другого? – спросила Юля.

– Возможно... – Андрей смутился, но тут же взял себя в руки и добавил, прямо глядя ей в глаза: – Да, я совершенно неприлично обрадовался, когда бомжи рассказали мне то, что видели. Я сразу подумал, что...

– Что?

– Ну... что Родику Кривицкому кранты: ты же не сможешь любить убийцу...

Юля покачала головой и ответила:

– Родион не может убить. Вообще никого. А уж чтобы родного брата... это совсем ни в какие ворота не лезет... И потому бомжам я не верю, хотя, когда услышала, была потрясена до самых глубин души. Но по здравом рассуждении... За твою водку с закуской бомжи могли бы еще и не такой детектив завернуть! Может, один из них в прошлом книги любил читать. Агату Кристи, например.

– Мужики Кристи не читают. Ну... почти...

– Не важно. Пусть не Кристи... Может, бывший бомж сам писателем был или хотел стать.

– Нет, Юль, это я писатель.

– Ты?! С такой мускулатурой? На компе натренировал?

Андрей рассмеялся и сказал:

– Потому и натренировал, что за компом можно одеревенеть. Конечно, я в тренажерный зал хожу.

Юля посмотрела на него недоверчиво, потому что живых писателей никогда раньше не видела, и решила все-таки уточнить:

– Нет... ты что, в самом деле писатель? То есть пишешь книги?

– Ну... сейчас я пишу сценарии...

– К фильмам?

– К сериалам.

– Да ну? И к каким же?

– Ко многим, но самый популярный – «Ненависть со вкусом корицы».

– Точно! – обрадовалась Юля. – Вот почему твое лицо мне казалось знакомым! Я же смотрела по телевизору церемонию вручения премии «Народное кино»! «Ненависть...» взяла Гран-при чуть ли не по всем номинациям! Ты тоже был на сцене!

– Да, я получил приз за сценарий! – Андрей улыбнулся.

– Так я и на обложке телевизионной программки тебя видела! – опять вспомнила Юля. – Слуша-ай! Тебя, наверное, одолевают поклонницы?

– Не одолевают. Я же не артист. К тому же мама с папой наградили меня совершенно невыразительным лицом. Иногда людям, как тебе, кажется, что они меня где-то видели, и не более. Но чаще всего никто внимания на меня не обращает. Вот и бомжи...

– Что – бомжи? – помрачнела Юля, вернувшись к «собственным баранам».

– Бомжи, которые телевизор и вовсе не смотрят, посчитали меня обыкновенным обывателем, а я, честно говоря, в ваш недострой зачастил потому, что в новом сериале будет несколько сцен с бомжами... Я хотел с ними познакомиться поближе. Собственно говоря, благодаря им встретил тебя... Ты мне очень нравишься, Юля...

Андрей поднялся с кресла и подсел к Юле на диван, обнял ее, склонившись к самому уху, тихо проговорил:

– Выходи за меня замуж.

– Вот так прямо сразу и замуж... – смутилась Юля.

– А чего тянуть? Я за своей бывшей женой года три ухаживал – и что? Пяти лет вместе не прожили...

– Но я совершенно не знаю, как отношусь к собакам...

– Это ничего... Джека невозможно не полюбить... Это такой веселый пес! С ним не соскучишься!

– Но у меня... муж...

– У тебя нет мужа! Официально ты – вдова.

– А неофициально...

– А то, что неофициально, не имеет значения, тем более что он... возможно, все-таки убийца!

– Нет! Это твои писательские фантазии! В этот момент раздался звонок в дверь.

– Это он... – Юля так испугалась, что кровь отлила от лица.

– Возьми себя в руки, – попросил Андрей. – Он же... не убийца... в самом-то деле... Это просто... моя писательская фантазия разыгралась...

– Знаешь... мне кажется, я начинаю верить твоим фантазиям...

Звонок повторился, Андрей пошел в коридор.

– Не открывай! – Юля бросилась за ним вслед.

– Ну что ты так боишься? Я же с тобой! – Андрей опять обнял ее за плечи, поцеловал в висок и протянул руки к замку.

* * *

– Да-а-а... Было бы странно, если бы его здесь не было, – заявил Родион, переступив порог и окинув Андрея презрительным взглядом.

– Естественно, – односложно отозвался тот.

– А если я не желаю разговаривать с тобой при нем? – Родион решил обращаться исключительно к Юле.

– У тебя нет выбора, – отрезала она. – В противном случае я не стану тебя слушать.

– Ерунда, Юлька! Он же не будет всюду ходить с тобой за ручку! Я вполне могу встретить тебя в другом месте. Одну.

– Если ты не поговоришь с нами обоими сейчас, я пойду в милицию и заявлю, что ты... убил Эдика... – не без труда произнесла Юля, поскольку, глядя в глаза бывшего мужа, еще раз убедилась: он не убивал. Произошло что-то другое, не менее ужасное, и он должен об этом рассказать. Да и не за этим ли он пришел?

Родион нервно сглотнул и сказал:

– Я не мог убить своего брата, и ты... не сомневаешься в этом...

– Тебе придется доказать.

– Зачем? Существует же так называемая презумпция невиновности! Это вы, если вам, конечно, хочется, должны доказывать, что я убийца. Я-то про себя все знаю.

– Есть свидетели, – вставил Андрей. – Я с ними разговаривал.

– Какие свидетели? Там никого не было!

– Там – это где?

– Там – это в недостроенном магазине, в этой черной дыре, в клоаке, которую я столько раз призывал властей города убрать!! Снести!! Сровнять с землей!!!

Родион из коридора прошел в комнату и плюхнулся в кресло. Андрей с Юлей вынуждены были пойти вслед за ним и сесть напротив – на диван, плечом к плечу.

– Хорошо, я расскажу... Меня это так томит, хоть вой... Впрочем, вам не понять, чем для меня был Эдька... Такое страшное горе...

– И тем не менее ты почему-то пытаешься жить под его именем. Как-то не стыкуется с горестными переживаниями, – сказал Андрей.

– А ты... – Под скулами Родиона заходили желваки. – Ты вообще заткнись... Хватит того, что я согласился говорить с Юлькой в твоем присутствии... Я не знаю, каких таких свидетелей вы отрыли, но мне на них плевать... Да, кто-то... наверное, какой-нибудь бомжара из тех темных личностей, которые ошиваются в недострое... в общем, мог, конечно, видеть, как я снимаю с трупа... да... именно с трупа брата его куртку и джемпер, переодеваю в свою одежду... Юлька... она знает, Эдик всегда любил одеваться ярко... На нем и в тот день был джемпер с бордовыми вставками и с такой... эмблемой... какого-то спортклуба. Но он был уже убит, понимаете?

– И кто же другой мог... п-повесить его на тот ш-шнур, который должен был быть у тебя в кармане... или в магазинном пакете? – спросила Юля, запинаясь и нервно ежась, потому что вдруг очень живо представила Родиона, склонившегося над трупом брата.

При этих ее словах лицо бывшего мужа побледнело до зеленоватого оттенка.

– Да... мне пришлось... его повесить... Шнур к абажуру я действительно купил, как обещал... Но Эдька уже был мертв! Вы можете мне поверить?!

Андрей хотел что-то сказать, но Юля его перебила:

– Мне очень хочется поверить... очень... Но зачем... зачем ты сделал то... что сделал?

Родион нервно передернул плечами, стукнул ладонями по подлокотникам кресла и сказал:

– Неужели не ясно: я хотел выдать... труп брата за свой... Ни у кого, кроме меня, не могло быть такого же дико-оранжевого шнура... Я хотел, чтобы думали, будто это я покончил жизнь самоубийством... Эдика явно душили... На шее были отчетливо видны следы удавки... Я подумал: асфиксия так асфиксия... удушение... все равно... Подумал, что следы шнура, возможно, скроют этот... Он ведь, Эдик, еще совсем теплый был...

Родион закрыл лицо ладонями, плечи его дрогнули. Справившись с собой, он отнял руки от лица, но руки никак не могли успокоиться: теребили то ворот рубашки, то пуговицы, то безвольно падали на колени.

– Понимаешь, Юлька... проигрался я здорово... Казино чертово засосало... Ты, конечно, не знала... Я думал, отыграюсь... не может же без конца так фатально не везти... Но не везло... никак... Чем больше играл, тем больше не везло. Верите, я уже перестал испытывать удовольствие от игры. Мне надо было только отыграться, деньги вернуть, но ничего не получалось...

– Какие деньги? – прошептала помертвевшая Юля. – У нас с тобой не было денег... чтобы играть... То есть вообще не было... мы же на ремонт все, что было, угрохали...

– Вот именно... у нас с тобой не было... В общем, я проиграл деньги фирмы... Большие деньги, Юлька! Вернуть не мог... А фирма... это же не мафия какая-нибудь, которая будет вытряхивать деньги, например, с... вдовы... У нас порядочные люди работают... Они обязательно поймут, что я взял деньги, а потом не выдержал позора и... п-повесился...

– Слушай, а чего ты в самом деле не повесился рядом с трупом брата? – спросил Андрей.

Юля вздрогнула.

– Х-храбрый, д-да? – не глядя на Андрея, с трудом проговорил Родион. – Н-н-е так-то это п-просто... Я сначала так и хотел сделать... Эдьку убили, чего мне без него оставаться... Но не смог... Не смог я!!! Да!!! Трус!!! Подлец!!! Негодяй!!! Сволочь!!! Но не убийца!!! – Выкрикнув это, Родион опять сник, замолчал на несколько минут, потом заставил себя продолжить: – Когда я понял, что убить себя не смогу, в мозгу как-то сразу сложилась эта кошмарная комбинация... Честно говоря, тот ужас, в котором я сейчас живу, похуже смерти будет.

– Чего уж тут ужасного? – горько усмехнулась Юля. – Похоже, ты, как и раньше, намеревался жить на два дома... чтобы и мне, и Татьяне от твоих щедрот перепадало...

– Я знаю, что ты в курсе... – Родион кивнул. – У меня был разговор с Татьяной. Но у нее мои дочки... Я их очень люблю... и они меня... Но саму Таню... нет... Я тебя, Юлька, люблю... Как только встретил, так и...

– Вот только не надо давить на жалость!! – В голосе Юли зазвенели злые слезы. – Какого черта ты устраивал комедию?! Это жестоко!!

– Какую комедию? Разве в моем рассказе есть что-нибудь смешное?

– Зачем ты прикидывался каким-то фантомом? Я не могла понять, во сне ты приходил ко мне или наяву? Даже постель была не смята! Как так вышло?

Родион опустил голову и сказал в пол:

– Ты была сильно пьяна, вот и не помнишь. Я просто опустил тебя на ковер... Не знал, как быть дальше... Не придумал еще, а к тебе тянуло... И потом... ты могла меня узнать... Ты одна могла меня узнать...

– Ведь я и узнала!

– Да я уже был не против... Думал, объясню тебе все, улещу... Ты же любила меня. Я знал это.

– Я тебя любила, а ты намеренно гноил меня в клиниках! – выкрикнула Юля, и кулаки ее непроизвольно сжались. – Сколько я всяких капельниц выдержала! Процедур дурацких! Интересно, что за дрянь в меня вливали? И главное, зачем!!! Почему ты не мог позволить мне родить ребенка?! Было бы у тебя не две дочки, а три! Или сын появился бы! Чем плохо?!

– Эдику было бы плохо...

– Эдику?!! – От удивления Юля даже привстала с дивана, но сильные руки Андрея усадили ее обратно. – То есть ты из-за Эдика надо мной издевался?!

– Я не издевался. Тебе вливали не дрянь, а общеукрепляющие препараты. Только на пользу... И все остальные процедуры тоже... полезные были... А про Эдика... Я же говорил, что вам, у которых нет близнецов, нас не понять! Мы – это почти одно целое... Мы были очень близки! И Эдик просил... он говорил, что дочки у меня и так есть, а ему непереносимо... что он ничего не может, а так – хоть какая-то иллюзия...

– Мерзавцы! Вы оба мерзавцы! – выкрикнула Юля и заплакала.

Андрей прижал ее к себе, выдавил:

– Да уж... Нам, простым людям, и впрямь не понять...

– Чего уж теперь... Эдика нет...

– Кстати, а кто убил твоего брата? – поинтересовался Андрей. – За что? Ты в курсе?

– Думаю, что это из-за картин, – отозвался Родион.

Юля замерла на полувсхлипе, повернула к нему лицо и спросила:

– Каких еще картин?

– Бабулиных... то есть не бабулиных... Мы привыкли ее так называть...

– Кого? Как называть? – выдохнула Юля и, испугавшись, что ответы на эти вопросы будут еще более отвратительны, чем предыдущий рассказ, спрятала лицо у Андрея на груди.

– Понимаешь, у Эдика на даче хранились картины, – начал Родион. – Дорогие очень. И я первым делом, естественно, бросился к нему... ну... чтобы продать какие-нибудь из них... или все... и расплатиться с долгами. А Эдик сказал, что им самим трудно приходится, поскольку Татьяну сократили, у него на службе какие-то трудности, а потому он договорился о продаже картин. Сказал, что деньги поделим... Картины он уже показывал одному антиквару, и тот вывел его на серьезных покупателей. Разумеется, одну картину пришлось антиквару отдать... за полцены... за комиссию. Оно и понятно: куда можно сунуться с картинами Серова, Кустодиева, Коровина...

– Как это куда? – удивился Андрей. – В музей, например, или... может, на какой-нибудь аукцион... Конечно... если они ваши.

– Не наши... То есть почти наши... Не сбивайте... – Родион сморщился и дотронулся пальцами до висков. – Черт... аж в голове шумит... Я хочу все рассказать по порядку... Так вот... Деньги Эдик должен был получить большие. Там... не только расплатиться, а... В общем, я совершенно успокоился. И вдруг в тот самый момент, когда я пошел за хлебом и этим чертовым шнуром... Эдик звонит мне на мобильник и рассказывает ужасные вещи... Будто он приехал с деньгами домой, а там ни Таньки, ни девчонок... А на столе записка, что все деньги нужно срочно принести в этот... недострой... иначе Татьяне и девочкам... А если в милицию заявит, менты получат три трупа... Эдик сказал, что встреча назначена на четвертом этаже, подниматься надо по лестнице влево... и там – по коридору последнее помещение... И чтобы я поторопился, потому что он уже подходит к недострою, а одному опасно... Я уже был у кассы... Меня как раз рассчитывали... А там ветеран какой-то вклинился, чтобы его без очереди... Я чуть задержался, идиот, сдачу ждал с большой купюры... А потом забежал на другой этаж, фонарик купить. Темнело уже... В общем, опоздал... А дальше вы знаете...

– А Татьяна... – начала ошеломленная Юля. – Она ничего такого не рассказывала...

– Еще бы! Откуда ей знать? Ни ее, ни девчонок никто не трогал! Они были на гимнастике... Ну... водит Таня туда дочек... Ты ведь знаешь, Юлька... А он... Эдька... он даже не вспомнил, не уточнил... Испугался, в общем... Провели, бандюки... Расписание Татьяны, видать, изучили, пока шли переговоры о картинах и деньгах...

– А записка? Как они в квартиру попали?

– Ну ты даешь, Юль... Да что стоит этим людям дверь открыть... Я, кстати, Эдьке давно говорил, что замки у них хреновые... Он обещал сменить, но... теперь уж я сам сменил... А записку я нашел в кармане его куртки. Татьяна не в курсе... Разумеется, я ей ничего не рассказывал.

– И конечно, ментам ты эту записку не понес, – опять встрял Андрей.

– Ты удивительно догадлив! – кривя губы в саркастической улыбке, ответил Родион. – Не понес, само собой! Мне не надо, чтобы они вокруг меня рыли!

– Надо же... – Юля сокрушенно покачала головой. – Я даже не могла предположить, что у тебя от меня столько тайн... И эти картины... Откуда?

– От бабули... То есть не от бабули... В общем, ты сейчас еще раз удивишься, Юлька... В общем, наша бабушка, Екатерина Георгиевна Кривицкая, на самом деле нам с Эдькой никакая не бабушка...

– А кто?! Вы ведь даже похожи на нее...

– Вот именно! Потому и похожи, что она на самом деле наша мать...

– Как?! Не может быть... Она же... Сколько ей лет?

– Столько, сколько и должно быть бабушке – семьдесят четыре. Оказалось, что она родила нас, когда ей шел сороковой год. Она тогда руководила кафедрой в нашем пединституте, была членом партии. В общем, в то время да в таких летах беременность была явно нежелательной. Не избавилась потому, что у мамы... ну... у Маргариты Васильевны не было детей. Вот они на пару куда-то уехали... а вернулись с близнецами. Будто нас родила Маргарита. Отец, думаю, до сих пор ничего не знает. Не настоящий, а наш... ну, Григорий... Все равно я его отцом считаю. Он нас вырастил.

– А настоящий кто?

– Тот, кто ей эти картины подарил. Собственно, от него мы о них и узнали. Ну... не именно от него... Просто слышали разговор. Мы как раз гостили на даче у бабули... я уж буду ее так называть, как привык... да мы с ней и договорились так. Мать... до сих пор не знает, что тайна рождения нам с Эдькой давно известна. В общем, мы с братом обещали бабуле, что почистим кроликам клетки... А работенка такая незавидная, что мы решили ее отложить и для начала искупаться. А к бабуле какой-то мужик приехал, видный, красивый. Она представила его как Константина... отчество не помню... Сказала, что какой-то дальний родственник. В его лице и впрямь что-то такое... наше было... Все поверили. И... бабулин нынешний муж... не муж... не знаю, честно говоря, зарегистрированы они или нет. Так вот, мы с Эдькой были убеждены, что они дома будут чаи распивать, потому на речку и дернули. Смотрим, бабуля с Константином в нашу сторону идут, а мы, значит, на берегу, вместо того чтобы у кроликов... Ничего лучше не придумали, как залезть на огромный старый тополь. В листве спрятались. Честно говоря, думали, они нас сразу засекут. Больше для смеха залезли, но им было не до нас. Они остановились прямо возле нашего тополя, Константин как раз рассказывал о картинах. Закончил тем, что они по праву бабулины, потому что у него семьи нет, передать некому, а сам он уезжает на жительство куда-то в Германию. Там ему вроде бы какую-то работу предложили. Понимаете, мы сначала не очень вникали в их разговор.

– А потом? – спросила вконец встревоженная Юля.

– А потом бабушка стала говорить, что ей не нужны эти картины. А Константин начал по-всякому уговаривать. В конце концов она согласилась их взять и хранить до тех пор, пока он из Германии не вернется. Тот сказал, что может и не вернуться, а она ему, что... мол, все равно. Константин тогда стал говорить, что и вовсе никуда не ехал бы, если бы она бросила своего мужа... вместе с его кроликами... и поехала бы с ним. А она вдруг возьми и скажи, что близнецы, которые сейчас клетки пошли чистить, на самом деле не внуки ее, а дети. Этот Константин, видно, челюсть отвалил, потому что надолго замолк, а потом начал что-то вроде «Так, значит, они...» А бабуля сказала, что он все правильно понял, и сразу пошла к дому. А он за ней, а мы чуть с дерева не свалились.

– То есть вы решили, что он ваш отец?

– Мы потом, когда Константин уехал, потребовали объяснений. Ничего себе заявочка – она наша мать... Но она все подтвердила: и что она – мать, и что Константин – отец. Ну... мы все нормально восприняли, уже взрослые были... Это все, Юлька, случилось незадолго до нашего с тобой знакомства. Договорились, что никому из родителей... да, мы так и продолжали называть их родителями, а ее бабушкой... Не перестроиться... Да и зачем все ворошить? Кому от этого будет лучше? Тем более что она, бабуля... черт, не знаю, как ее вам теперь называть... в общем, Екатерина Георгиевна показала нам картины и сказала, что напишет завещание, чтобы после ее смерти они достались нам. Эдик еще спросил, чего, мол, тянуть. Пусть живет долго и счастливо, а картины можно и сейчас нам отдать.

– А она?

– А она сказала такую странную фразу, которую отказалась пояснять. Мол, надо, чтобы все было по закону. Иначе пойдет во вред. И ни за что больше не соглашалась этот вопрос обсуждать.

– А как же картины оказались у вас? – заинтересовался Андрей.

– Как-как... экспроприировать пришлось, в нужде...

– А Екатерина Георгиевна знает?

– Я не в курсе... Она не спрашивает ни о чем. Чего мне самому лезть? Спросит – скажу. В конце концов, мы с ней квиты. Тайна на тайну... Сколько она свою берегла!

– А где она картины-то хранила? – уточнил Андрей. – Они ведь особых условий требуют.

– Без всяких условий хорошо сохранились на антресолях. Бабулин кроликовод их своими кроличьими журналами завалил.

– Что значит – кроличьими? – удивилась Юля.

– «Кролиководство» называются, – ответил Родион. – Очень полезные в дачных условиях.

– А этот... кроликовод... он о картинах знал?

– Без понятия. Может, и знал. Не зря же журналами прикрыл. Но он такой молчун. От него двух слов не добьешься, а уж если еще и бабуля приказала молчать... вообще могила.

Все замолчали. Пауза затягивалась. Наконец Андрей откашлялся и спросил Родиона:

– Ну... ты все сказал?

Тот передернул плечами и ответил:

– Вроде все. Если что не ясно, спрашивайте. Все равно уж...

– Мне больше нечего спрашивать, – поспешила сказать Юля.

– То есть тебе, выходит, все равно... – начал Родион.

– Прекрати, – оборвала его она. – Я вообще с трудом пришла в себя после твоей... якобы... смерти. Можешь не верить, но я почему-то никак не могла принять ее. Хоть и... хоронила... и на могилу ездила... Я, конечно, даже подумать не могла, что там... Эдик... но какую-то ложь во всем чувствовала. Не могу этого объяснить... Когда поняла на даче, что вижу тебя, а не Эдика, не испугалась. Мне хотелось всех созвать и крикнуть: «Я всегда знала, что он жив!»

– И что теперь? Вот он я... перед тобой... Все рассказал...

– А куда тебе деваться-то? Все равно надо было объясняться со мной, с Татьяной. Что тебе сказала Таня?

– Сказала, что решать... нам с тобой.

– А что нам, Родик, решать, если ты нынче вовсе уже и не Родик. Все решено. Ты Эдуард Кривицкий, муж Татьяны, отец Ладочки с Лерочкой. Не знаю, как ты на службе Эдика устраиваешься, а все остальное у тебя – на отлично. Или ты хочешь пойти в милицию и обо всем рассказать?

– Поверь, что я... – Родион посмотрел на Юлю подчеркнуто теплым взглядом, – сделаю так, как ты захочешь...

– Что, готов даже сесть за растрату?

– Сказал же, как ты захочешь!

Родион продолжал в упор смотреть на Юлю. У нее внутри зашевелилось непонятное чувство, смесь жалости с чем-то еще, что она не хотела бы называть любовью... Она смотрела на него всего лишь как на родственника, который попал в ужасное положение. Более того, она понимала, что ничем не может ему помочь, что это состояние беспомощности мучительно, но не имеет ничего общего ни с любовью, ни с ревностью к Татьяне. Она, Юля, абсолютно свободна от своего бывшего мужа. Да, именно так – бывшего.

– Между нами, Родик, ничего больше невозможно, – сказала она, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно мягче.

– Это из-за него, да? – Родион кивнул на Андрея, напряженно замершего на диване рядом с Юлей.

– Нет, не из-за него. Он появился позже...

– Позже чего?

– Я же говорила, что в смерть твою почему-то сразу не поверила. И одно это сразу воздвигло между нами стену. Она иногда исчезала, когда я приходила на могилу и уверяла себя в том, что тебя, моего мужа, нет на свете. Потом все опять возвращалось: неверие, непонимание, неприятие. И только потом в моей жизни появился Андрей. То есть вовсе не он причина происшедшего, а ты сам. Когда я удостоверилась, что ты жив, мое неприятие твоей смерти переросло в неприязнь к тебе самому. А потому твой рассказ ничего не добавил. Он не позволяет тебя оправдать и принять, а потому, думаю, лучше всего все оставить как есть. У тебя дочки, они тебя любят. Может быть, как раз в них для тебя все самое главное и сосредоточено. Татьяна готова тебя принять... любым... А потому все не так уж плохо. А я, извини, не готова делить тебя с той семьей.

– То есть мне уйти? – спросил Родион, и у него побелели крылья носа.

– Думаю, это будет самым лучшим вариантом для нас всех, – отрезала Юля, не отводя глаз. – А поскольку эта квартира Екатерины Георгиевны, я готова ее освободить.

– И куда же ты денешься?

– Уеду в... Москву...

– В Москву? – удивился Родион. – И кто же тебя там ждет?

– Я... выхожу замуж... – ответила Юля, продолжая смотреть прямо в глаза бывшего мужа.

Он свой взгляд отвел. Потом резко поднялся и вышел из комнаты.

После лязга замков входной двери в комнате повисла тишина. Через несколько минут ее нарушил Андрей:

– Ты... это сказала только для того, чтобы он ушел?

Юля промолчала. Говорить ей не хотелось. Она почему-то чувствовала во всем теле такую усталость, будто несколько часов работала физически. Она повернулась к Андрею, спрятала лицо на его груди и вдохнула запах мужчины, неожиданно ставшего родным. Андрей погладил ее по волосам и сказал:

– Я люблю тебя, Юля.

Она не стала ничего говорить в ответ, просто обняла его за шею и подставила губы для поцелуя.

Эпилог

Екатерина Георгиевна Кривицкая сидела в кресле-качалке и думала о том, что ее жизнь почти прошла. Конечно, для своих семидесяти четырех она выглядит очень неплохо. Она сумела даже не согнуться от времени, сохранить осанку, которую Николай называет царственной. Да, она всю жизнь старалась ходить прямо, старалась не сдаться в плен обстоятельствам. Конечно же прямота спины не смогла избавить ее от горя и многочисленных бед, но зато окружающие никогда не предполагали, как непросто складывалась ее жизнь. Она всем казалась успешной и правильной. На самом деле от нее самой мало что зависело. Кто-то все время вмешивался в ее жизнь, менял ее течение по своему желанию. Особенно роковую роль сыграл Константин. И то, что он сам несчастен, служит плохим утешением.

Екатерина Георгиевна слегка оттолкнулась ногой, и остановившееся кресло закачалось с новой силой. Пожилая женщина опять погрузилась в воспоминания. Когда же... на каком этапе ей самой надо было вмешаться в события? Какой особенно ответственный момент она пропустила, тот, когда собственную жизнь еще можно было «запустить по другому сценарию»? Могла бы она предотвратить пожар в доме Кривицких? Нет! Даже если бы не уехала тогда к родителям, Славочка все равно спалила бы дом вместе с ней. Так когда же? А вот когда! Когда Виталий предлагал ей выйти за него замуж! Если бы она согласилась, все могло бы сложиться по-иному. Она ведь его любила! Сейчас ей казалось, что она влюбилась в него сразу, как только увидела сидящим на диване вместе с Еленой Матвеевной. Тогда Герман первый раз привел ее в дом своих родителей. И юная девушка Катя влюбилась в его отца, но не поняла этого. Она думала, что он просто симпатичен ей, как отец возлюбленного. Она не позволяла себе даже помыслить о нем... И возможно, если бы не пожар, однажды она догадалась бы, кого из Кривицких любит на самом деле, и последствия были бы ужасны для всех. Выходит, пожар был ей на руку? Да, как ни гнусно, теперь можно признаться себе, что Славочка освободила ее от Германа и толкнула в объятия старшего Кривицкого. Все сложилось бы хорошо, если бы не приехал Константин. Или приехал позже, после того как они с Виталием расписались. Но он приехал когда приехал, и все покатилось по той колее, которая в конце концов привела ее на эту дачу, в это кресло-качалку.

Виталий любил ее, Катю, но с не меньшей силой любил сына. Костя связывал его с той жизнью, которая безвозвратно погибла в огне. Старший Кривицкий дрогнул, когда узнал, что и Костя, у которого тоже отнято все, влюблен во вдову Германа. Он уволился из больницы и уехал в Москву. Сначала прописался у тех же родственников, у которых жил Константин, потом, когда начал оперировать и показал свой класс, получил собственное жилье.

С Костей у Кати никогда ничего не могло получиться. Она не любила его. Ей бы надо было воспротивиться отъезду Виталия, но она посчитала это наилучшим выходом из положения. Ей надоели косые взгляды, сплетни, недомолвки, явное неприятие ее жизни родными и друзьями. Она боялась, что неприязнь окружающих автоматически перейдет на Гришеньку. А ее сын должен был быть счастливым. Пусть вместо нее. За нее. Катя была согласна на это.

Константин домогался ее долго. В конце концов, они стали новым источником сплетен, еще более мерзких и ужасающих, чем те, которые мучили Катю до его приезда. Ее обвиняли во всех смертных грехах, называли роковой женщиной, которая извела под корень семью Кривицких и которая ни за что не успокоится, пока не погубит последнего из них – Константина.

Теперь, с высоты прожитых лет, она, бывшая Катя и нынешняя Екатерина Георгиевна, на многое смотрит по-другому. Ей страшно уйти из жизни и где-то там, в ином мире, который все теперь обещают друг другу, встретиться, например, с Германом. Что она скажет ему? Что притворялась влюбленной, а сама рада была повиснуть на шее его отца, когда еще и следы пожара не успели убрать, и могилы погибших были свежи... Впрочем, они не были венчаны с Германом, а потому не встретятся. И с Виталием не встретятся. И с Николаем... С кем же ей кружить там, в райских кущах, или... вечно гореть в аду... Конечно, в аду... Одной...

Когда Константин вслед за отцом уехал из города, чтобы не видеть Катю, все в ее жизни довольно скоро наладилось. Местные обыватели, посудачив еще месяцок о судьбе Константина Кривицкого, вычеркнули его из общественной памяти и потеряли интерес к самой Кате, несмотря на то что она продолжала носить фамилию погибшего мужа. Она осталась Кривицкой, но в умах окружающих перестала связываться с семьей хирурга, которого давно и след простыл. В самом деле, кому интересна одинокая мамаша, которая занимается сыном и книжками читального зала? Много их таких, за всеми не углядишь.

Катина мать, увидев, что дочь встала на чистый и непорочный путь воздержания, воспылала к Гришеньке большой любовью и даже стала оставлять его у себя ночевать, благо Людмилка к тому времени вышла замуж и уехала жить в другую семью. Казавшаяся раньше тесной комната коммуналки стала тяготить Надежду Ивановну своей пустынностью. Пустоту следовало непременно заполнить. Например, Гришенькой. Катина раскладушка, в которой теперь часто засыпал мальчик, создавала иллюзию незыблемости жизненного уклада семейства Рыбаковых.

А что же Катя? А Катя по совету заведующей библиотекой поступила на заочное отделение местного педагогического института, окончила филологический факультет с красным дипломом. Факультет так гордился Катей, которая за все годы учебы не получила ни одной четверки, что рекомендовал ей перейти работать из библиотеки на кафедру, одновременно возглавить комитет комсомола института и подать заявление в коммунистическую партию, которой очень нужны бескомпромиссные отличники и женщины, беззаветно усыновляющие брошенных детей.

Катя была рада заполнить свободное время комсомольской работой и учебой в аспирантуре, уже на кафедре научного коммунизма, чтобы только не вспоминать о былом. Если бы в те годы, кроме марксизма-ленинизма, можно было изучить еще какое-нибудь учение, она погрузилась бы и в него. Успехи Екатерины Кривицкой не могли остаться незамеченными, а потому, когда слег с инфарктом руководитель кафедры, на его место назначили Екатерину. Так нежная девушка Катя превратилась в несгибаемую и неколебимую Екатерину Георгиевну, которая принимала государственные экзамены по научному коммунизму не только в своем институте, но и в соседнем политехническом. И ничего важнее этого тогда в ее жизни не было. Гриша оказался тихим, положительным мальчиком, много читал, мало гулял, а потому никак не мог испортить матери карьеру.

Почти в одночасье все рухнуло, когда в конце восьмидесятых отменили шестую статью конституции о руководящей роли коммунистической партии. Очень скоро сделалось неприличным верить в торжество коммунизма в одной отдельно взятой стране. Бывшие партийные функционеры, спустив в мусоропроводы партбилеты, пошли строем молиться во вновь открывающиеся храмы. Екатерина ничего такого не могла. Она растерялась. Очередной раз рушилась вся ее жизнь. То, что она с таким восторгом преподавала и проповедовала, отказавшись от личной жизни во имя великой идеи, оказалось не только ненужным и неправильным, но даже постыдным.

Когда вдруг опять неожиданно приехал Константин, Екатерина Георгиевна находилась в самом удрученном состоянии. Кафедры научного коммунизма убирались из всех институтов по всей стране и, разумеется, из местного педагогического – тоже. Екатерине, правда, было куда пойти – на законную пенсию, но все это произошло как-то вмиг, сразу, без естественного переходного периода, когда человек готовится оставить высокий пост. В ее жизни опять все резко и неприятно переменилось. Растерявшаяся глава кафедры, оставшись без студентов и подчиненных, с тоски приняла предложение одного из бывших своих сотрудников, Николая Солоницына, который тоже остался не у дел. Нет, она не вышла замуж официально, просто сначала он поселился у нее, а потом они вместе переехали к нему на дачу, где Николай, чтобы как-то выжить, принялся разводить на продажу кроликов. Свою однокомнатную квартиру, которую Екатерине Георгиевне, как значительному человеку, выделила городская администрация, она отдала внуку Родиону, который как раз собирался жениться.

Как на даче Солоницына ее нашел Константин, Екатерина Георгиевна не расспрашивала. Погрузневший, с большими залысинами на крутом лбу, он был ей по-прежнему неинтересен. Костя уже очень мало напоминал и Германа, и Виталия, а потому сердце бывшей Кати даже не дрогнуло, когда Николай привел в комнату человека, носившего одну с ней фамилию.

– А ты все такая же, – сказал Константин. Поскольку Екатерина Георгиевна промолчала, он поспешил добавить: – Красивая. Годы тебя нисколько не испортили.

Екатерина машинально повернулась к зеркалу. Да, пожалуй, она тоже была собой довольна. У нее гордая осанка, тяжелые волнистые волосы, уложенные в пушистый пучок, и по-прежнему яркие карие глаза. Она убрала со лба отбившуюся от основной массы волос прядку, спросила:

– Ты зачем приехал, Костя?

Константин хмыкнул и, продолжая ее разглядывать, медленно проговорил:

– То есть я тебя конечно же не интересую!

– Нет... Ну почему же... Расскажи, как ты, что ты...

– Брось, Кать, играть гостеприимную хозяйку. Вижу, тебе глубоко безразлично, как я и что я... А потому, чтобы не утомлять, скажу кратко: так себе. Оперирую, переквалифицировался на хирургию глаза. Есть определенные успехи. Приглашают работать во Франкфурт.

– Поздравляю, – вяло отозвалась Екатерина Георгиевна.

– Не с чем. Если бы что-то держало тут, в России, ни за что не поехал бы. Но семья так и не получилась. Два раза женился и оба раза зря. Женщины хорошие... жены мои... Но я, Кать, так и не смог больше никого полюбить, кроме тебя.

Екатерина Георгиевна неприязненно сморщилась и начала:

– Если ты опять об этом, то...

– Не об этом, – перебил ее Константин. – Не скрою, когда ехал сюда, тешил себя мыслями: «А вдруг?» – но как только тебя увидел, понял, что ты никогда... И дело даже не в твоем муже... В общем, я хочу сказать о другом. Во Франкфурт уезжаю через неделю. Хочу тебе оставить коллекцию деда Родислава. Она тебе принадлежит по праву, да и не хочу я ее дарить немцам. Она русская.

– Какая еще коллекция? – удивилась Екатерина Георгиевна. – У Родислава, кроме картин, еще что-то было?

– Нет. Только картины.

– Но ты же говорил... Герману... что продал ее! Мы еще ничего не могли понять, когда Славочка вдруг заявила, что картины находятся у нее...

– Ну... все примерно так и было... Я вынужден был заткнуть рот этой стерве картинами. Иначе она ни за что не соглашалась молчать.

– О чем? – еще больше растерялась Екатерина Георгиевна.

– Понимаешь... когда дед отдал нам с Германом картины, я как раз в те каникулы сделал у нас в городе одну операцию... аборт... подпольный... неудачный... Знаешь, мне казалось, что я уже все умею. Отец меня на разные операции брал. Ему иногда приходилось делать и аборты, если плод умирал или была еще какая-то патология. Вот я и вообразил себя богом от хирургии. А девушка калекой осталась. Никто об этом не знал. Она, эта девушка, сначала благодарила меня, потому что от нежеланного ребенка я ее все-таки избавил, а потом вдруг пришла требовать... так сказать... сатисфакции. Мне надо было как-то от нее откупиться. Я одну картину ей отдал и взял расписку, что больше она ко мне никаких претензий иметь не будет. К чести ее сказать, она действительно претензий больше не имела. А вот Славочка, гадина...

– Зачем ты так, Костя? – вступилась за Славочку Екатерина. – О мертвых либо хорошо, либо никак...

– Брось! Я не могу вспоминать об этой твари без содрогания. Ты же не станешь утверждать, что эта убогая не домогалась Герки? – Константин даже не стал ждать ответа Екатерины, продолжил сам: – Она же и ко мне с этим приставала. А когда я ее с возмущением отверг, шпионить начала, чтобы как-нибудь навредить. Она слышала мой разговор с этой девицей. Пристала с картинами, чтобы я и ей заплатил ими за якобы изломанную жизнь. Требовала отдать все. Я пытался ее урезонить. Не мог понять, зачем ей, инвалиду, который не выходит из дому, картины.

– И что она?

– Что? Да ничего... Говорила, что это не моего ума дело. А если я ей их не отдам, она, во-первых, донесет о подпольных абортах. Да, она употребила это слово во множественном числе, хотя я всего один раз позволил себе это. То есть она собиралась сообщить куда надо, что я этим продолжаю промышлять. – Константин болезненно скривился и продолжил: – Я прямо вижу это лошадиное лицо... как Славочка хохочет, утверждая, что мне придется здорово попотеть, чтобы доказать обратное.

– Ты сказал, что это – во-первых. А что во-вторых?

– А во-вторых, она грозилась сделать достоянием общественности половую распущенность жены великого хирурга Кривицкого.

– Но ведь Виталий Эдуардович и так все знал... И... многие знали...

– Думаю, что он знал не все. И потом... одно дело знать, но совсем другое... В общем, Славочка сказала, что у нее уже и письмо в партийную организацию больницы готово. Мол, помогите хирургическому гению в личной жизни. Ты же понимаешь, отцу пришлось бы обсуждать свою беду с коллективом?!! Эта инвалидка мстила всем, у кого имелась личная жизнь, которой она была лишена...

– И ты принес ей картины?

– Куда бы я их принес? Дуся контролировала все углы! Оставил там, где и были. Но Славочка велела все сфотографировать: и каждую картину, и подвал, где они находятся. И поручила следить за ними одному из маминых любовников. А второму – следить за первым.

– Но ведь они могли между собой договориться, объединиться против Славочки и по-тихому все распродать, – предположила Екатерина.

– Не могли. Она сделала так, чтобы за заведующим одного из отделений больницы, который тоже был маминым любовником, следил его подчиненный. Оба боялись. Один – лишиться поста заведующего, второй – своей собственной жены, члена парткома. А Славочка не боялась никого. Сейчас мне кажется, она просто лезла на рожон, чтобы кто-нибудь ее придушил, потому что сама лишить себя жизни боялась.

– А смерть со всеми вместе ей показалась выходом... – вздохнула Екатерина.

– Ты тоже считаешь, что пожар устроила она? – встрепенулся Константин.

– Да. Не сомневаюсь. Моя беременность ее, похоже, доконала. Славочка просто не знала, что Гера отправил меня к родителям. А так бы и я... со всеми вместе... – Екатерина Георгиевна посмотрела на часы и сказала: – Пойдем, Константин, прогуляемся... Хотя бы к реке. Там красиво. А то к Николаю сейчас должна прийти соседская девчушка. Коля готовит ее к поступлению на исторический факультет нашего педагогического...

Константин кивнул. Они вышли из домика и между грядками с капустой стали пробираться к реке. Остановились у большого старого тополя.

– Посмотри, какая красота! – Екатерина Георгиевна обвела рукой вокруг. – Здесь река разлилась шире всего. А вода до сих пор чистая, хоть пей.

– Красиво, – довольно равнодушно отозвался Константин. – Но давай все-таки продолжим разговор. Так вот... Картины хранились в подвале. Не пострадали. Очень хорошо были упакованы. Когда я приехал на похороны, успел перепрятать их. Иначе мамины любовники налетели бы, как ястребы...

– Куда же ты их спрятал?

– Сейчас они в камере хранения на вокзале.

– Но они же...

– Они в рулоне, Катя. И не такие уж большие. Но действительно очень ценные. Я показывал их в Москве знающим людям. Большие деньги сулили.

– Чего ж не продал?

– Не знаю... Какая-то связь с прошлым... с тобой... с городом... с юностью. Если уж и отдать их куда, то в наш музей. Сама, в общем, решай. Ты, Екатерина Георгиевна Кривицкая, являешься наследницей по прямой. Захочешь – вставишь картины в рамы и повесишь на даче. Хотя это опасно. Узнают, что у тебя такие ценности, обворуют, да и пострадать кто-нибудь может.

– Костя! Прошу тебя! – взмолилась Екатерина Георгиевна. – Забери их с собой. Не нужны мне эти картины. От них одни беды!

– Катюш, я в самом деле скоро уезжаю, у меня нет времени даже на то, чтобы сдать их в музей. Они у вас много места не займут. Но в тяжелые времена могут сослужить службу. Это же всегда капитал. А с течением времени цена картин только увеличивается. Мало ли что, Катя! Жизнь в этой стране совершенно непредсказуема! А у тебя всегда будут средства на самый-самый черный день!

– У меня уже был черный день, – вздохнула Катя и прикусила язык. У нее было несколько черных дней, и нет никакой гарантии, что их больше никогда не будет.

Екатерина Георгиевна прислонилась спиной к шершавой коре тополя и, задумавшись, замолчала. Константин посмотрел на расстилающуюся перед ним гладь реки и, не поворачивая к ней головы, спросил:

– А ты очень любишь этого... своего Николая?

Екатерина Георгиевна вздрогнула. Зачем он ее об этом спрашивает? Она не знает ответа на этот вопрос. Она любила в своей жизни только единожды. Герман и Виталий Кривицкие слились для нее в одно любимое лицо. А Николай? Она без него не выжила бы, когда вместо институтской кафедры оказалась у разбитого корыта. Но любит ли она его? Екатерина Георгиевна отлепила спину от дерева и сказала правду:

– Я в своей жизни любила только раз! И эти мальчишки... которые пошли чистить клетки... они не внуки мне.

– А кто?

– Сыновья, – ответила Екатерина Георгиевна и пошла по дорожке обратно к дому.

– Так они, значит... – начал Константин, но осекся и молча пошел за ней следом.

– Тебе лучше уехать, – сказала Катя, когда они поравнялись с калиткой.

– Да, похоже на то, – согласился он. – Вот тебе ключ от камеры хранения и... – Он порылся в кармане и вытащил квадратик визитки. – Тут мои московские телефоны на всякий случай. Еще неделю будут действительны. На обороте – код ячейки. Думаю, надо картины забрать пораньше. Там всякие проверки бывают.

– Хорошо, – согласилась Екатерина, взяла визитку и, прямо глядя ему в глаза, сказала: – Прощай, Костя.

Константин помолчал, потом как-то неловко пожал плечами и ответил:

– Прощай, Катя. Береги сыновей... Кривицкие как-никак... князья...

* * *

А она вот не уберегла... Князья... Какие там князья? Она, Екатерина Георгиевна, никогда так не думала. Она вообще не могла предположить, что у нее когда-нибудь родятся собственные дети. Она так привыкла к Грише, что давно забыла: по сути дела, его ей подарили на городском вокзале. Ей казалось, она даже припоминает тяжкие родовые муки. Гришенька стал ее частью. Но однажды, когда Екатерине Георгиевне шел сороковой год, в Анисимов приехал Виталий. Сказал – чтобы попрощаться, поскольку сильно болен и вряд ли протянет еще год. Он действительно был сильно худ и как-то неухожен, но по-прежнему красив. Виталий был абсолютно седым, но седина шла ему, так же как белоснежная короткая бородка и усы. Может быть, доктор Кривицкий выжил бы или хотя бы прожил дольше, если бы Екатерина Георгиевна поехала с ним в Москву и они вместе занялись бы его лечением. Но она не могла оставить Гришу и кафедру. Нет, не так! Кафедру и Гришу. Сын никогда не доставлял Екатерине Георгиевне хлопот, а к тому времени уже был женат на хорошей девушке Риточке, с которой они жили отдельно. На тот момент главным ее детищем была кафедра научного коммунизма.

Виталий Кривицкий, который был беспартийным, да еще и княжеского происхождения, с недоумением воспринял новый род деятельности своей Кати, но любить ее от этого не перестал. Катя чувствовала это всем своим существом. Они провели упоительную ночь. Всего одну. Насквозь больному Кривицкому перевалило за шестьдесят пять, Екатерине было к сорока. Ни он, ни она не могли предположить, что эта последняя в их жизни совместная ночь будет иметь какие-то последствия. Виталий уехал, и через три месяца Екатерина получила известие о его кончине. Именно тогда она и поняла, что беременна. Но ей ли, известной на весь город общественнице, доценту педагогического института, члену городской парторганизации, в сорок лет идти в декрет и рожать неизвестно от кого? А потом еще возиться с пеленками и распашонками, вместо того чтобы пестовать студентов и ковать из них неутомимых борцов за светлое коммунистическое будущее?

Екатерина Георгиевна, находясь в самом дурном расположении духа, как раз раздумывала над тем, как выйти из создавшегося положения, когда к ней в гости зашли Григорий с женой. У Риточки глаза были на мокром месте.

– В чем дело? – довольно строго спросила Екатерина Георгиевна, которая уже очень давно не плакала, а потому презирала женские слезы. – Чего ревешь?

– Вы даже не представляете, что Гриша придумал! – ответила невестка и снова захлюпала носом.

– И чего же ты такого ужасного придумал? – Екатерина Георгиевна повернулась к сыну.

Он, как всегда, вытянулся почти во фрунт перед суровым материнским оком и отрапортовал:

– Я ей говорю, что надо взять ребенка из детдома, раз уж у нас никак не получается! А она – ну... ни в какую! А ведь сама детдомовская! И я ведь тебе не родной сын, а все сложилось хорошо... Хоть ты объясни ей, что...

– А я говорю, что надо подождать! – прервала мужа Риточка. – Я, может, еще сама... – Она закрыла лицо руками и опять расплакалась.

Екатерина Георгиевна посмотрела на плачущую невестку, потом на свой еще вполне плоский живот, и в ее голове мгновенно сложился план. Она подняла глаза на сына, который так и стоял столбом посреди комнаты, и сказала:

– Вот что... Ты, Гриша, сходи-ка в магазин... Купи нам чего-нибудь вкусненького к чаю. И не в соседний иди, а... куда-нибудь подальше... А мы с Ритулей поговорим тут... о своем, о женском...

Григорий, не привыкший перечить матери, пожал плечами, молча покинул комнату и отправился туда, куда послали: за вкусненьким, за два квартала, в кулинарию, где продавались самые лучшие в городе пирожные.

Екатерина Георгиевна в это время излагала невестке только что созревший в голове план. Правда, когда она призналась Риточке в беременности, та посмотрела на нее с таким недоумением, что руководитель факультета научного коммунизма поняла: жена сына вообще не держала ее за женский пол. Риточкино недоумение пришлось проглотить и продолжить вдалбливать в ее бестолковую голову то, что надо сделать в ближайшее время. А надо было, чтобы она сказала Грише, что еще раз посетила женскую консультацию и у нее наконец констатировали беременность.

– Так они ж не конста... тируют... – запинаясь, пробормотала Риточка.

– А ты скажи, что констатировали! Вряд ли Гришка потребует врачебную запись!

– А что потом?

– А потом ты скажешь, что тебе рекомендуют всю беременность пролежать на больничной койке!

– Да ну... – отмахнулась Риточка. – Так не бывает!

– Много ты понимаешь! Еще как бывает! А я предложу положить тебя в больницу в Твери.

– В Твери? – окончательно испугалась невестка. – Почему вдруг в Твери?

– Потому что это областной центр, а не наше захолустье! – Екатерина Георгиевна хотела добавить, что после Виталия Кривицкого так больше ни одного нормального врача и не воспитали, но сказала другое: – Там врачи лучше! А я поеду с тобой! Тебе все время лежать... А кто ухаживать за тобой будет?

– А как же? А где же мы будем жить? Прямо в больнице? – Риточка ничего не поняла.

Екатерина Георгиевна покачала головой и с нечеловеческим терпением принялась ей объяснять:

– Ну в какой больнице?! Ты что, впрямь себя почувствовала беременной?! У сестры моей поживем, у Людмилы. У нее мужа перевели на работу в Тверь. Не могу же я здесь ходить беременной...

– А она согласится? – с большой надеждой спросила Риточка, которая наконец смекнула, что может обзавестись ребенком, особенно не утруждаясь.

– Людмилка-то? Да куда она денется, – устало ответила Екатерина Георгиевна, производя в уме расчеты. – В общем, все складывается удачно. За свой счет мне придется взять только три месяца, а там законный отпуск и... родим мы с тобой кого-нибудь.

– А вас отпустят из института? – продолжала сомневаться Риточка.

– Ну... я попытаюсь это устроить... думаю, что заслужила... Я в прошлом году вообще в отпуске не была. Ремонт у нас делали. Надо было за всем приглядывать. Так что... все получится. Главное, чтобы ты согласилась и Гришке ни о чем не проболталась. – Могила! – прошептала невестка и даже ударила себя в грудь кулачком.

* * *

Людмила, конечно, в восторг не пришла, когда к ней заявились сестра с собственной невесткой, но деваться было некуда. Своего ненаглядного Петечку она родила после нескольких лет лечения, которое долгие годы казалось совершенно бесперспективным, поэтому юную Риту поняла сразу. Людмилу несколько смущало, что рожать для жены Гриши взялась ненормальная Екатерина, но потом она успокоилась: в конце концов, не ее же заставляют это делать!

В положенный срок Екатерина Георгиевна Кривицкая родила на свет двух мальчиков-близнецов. Риточка поначалу испугалась. Она и к одному-то боялась подойти, а тут еще и второй рядом лежит и покрикивает. Но потом как-то приспособилась. Ей захотелось назвать мальчиков родовыми княжескими именами: Родиславом и Эдуардом. На Родислава Екатерина Георгиевна никак не могла согласиться, поскольку уменьшительное имя ей сразу напоминало ненавистную Славочку. Она уговорила Риточку назвать мальчика Родионом. Та хотела было возразить, но потом одумалась. В конце концов, не она мучилась, рожала, да и имя Родион – тоже очень неплохое, редкое.

Гриша был несказанно счастлив тем, что Риточка так удачно разродилась двумя мальчишками сразу. На глаза матери с набухшими красными веками он не обратил внимания. Да и Риточка, увлеченная новыми материнскими обязанностями, как-то сразу забыла, кто настоящая мать мальчишек. Екатерина Георгиевна пыталась оправдать ее тем, что сама навязала ей своих детей. Риточка ее об этом не просила. Но теперь все свершившееся казалось Екатерине ужасным, диким и даже кощунственным, особенно по отношению к памяти Виталия, единственного мужчины, которого она по-настоящему любила. Получалось, что она предала его дважды: когда отказалась выйти за него замуж и когда отдала другой женщине его детей. Грозная руководительница кафедры научного коммунизма не могла найти себе оправдания ни в учении Маркса и Ленина, ни в собственной душе. Ее тянуло к близнецам физически, ныла грудь, наливалась молоком. Она мучительно сцеживала его, разливала в стеклянные рожки и носила Риточке. Гриша предлагал взять на себя обязанность носить сыновьям питание из детской кухни, но Екатерина Георгиевна, которая сама была этой кухней, сказала, что хочет посильно участвовать в жизни долгожданных внуков. Она тогда впервые произнесла это слово – «внуки». Оно отдалось в ее сердце нестерпимой болью. Настоящей, физической. Пришлось даже вызывать к ней скорую помощь.

Лежа под капельницей, Екатерина Георгиевна внушала себе мысль, что она теперь бабушка, бабушка, бабушка... А Родион и Эдуард ее внуки, внуки, внуки... По каплям вливалось в ее вену лекарство, избавляющее от боли физической, а в мозг гипнотически внедрялось осознание того, что у нее один-единственный сын – Гришенька. Это потихоньку избавляло Екатерину Георгиевну от боли душевной.

После сердечного приступа у нее как-то враз пропало молоко. Она оказалась свободной от ежедневной мучительной обязанности сцеживать его и носить на квартиру сына. Екатерина старалась видеться с близнецами как можно реже, объясняла это занятостью на кафедре и написанием докторской диссертации. И в конце концов волевая Екатерина Георгиевна смирилась с тем, что стала бабушкой собственным детям. И даже сумела полюбить их как внуков.

А потом в ее жизни появился Николай Солоницын, преподаватель истории КПСС. Николай был младше ее на целых десять лет. Его ухаживания были настолько навязчивы, что Екатерина Георгиевна однажды сказала:

– Милый Колечка, мне пятый десяток. Со всякими романтическими чувствами покончено навсегда. У меня есть все, что нужно женщине моих преклонных лет: любимая работа, любимый сын, любимые внуки. Вы в мое окружение никак не вписываетесь.

На Николая Солоницына эти правильные слова, произнесенные решительным тоном, с брезгливой интонацией, не произвели ровно никакого впечатления. Он сказал:

– А я и не предлагаю ничего романтического. Я тоже покончил с романтикой, когда умерла моя жена Машенька... У меня тоже есть дети, а через пару месяцев родится внук... или внучка. Но вы мне нравитесь. Меня не смущает разница в возрасте. Мне кажется, после сорока все люди вообще примерно одного возраста, ну... если не считать глубоких стариков. Так что соглашайтесь, Екатерина Георгиевна. Я не строю никаких розовых иллюзий, но вижу, что мы подходим друг другу по складу ума, по мироощущению. Мы будем друзьями, а там, глядишь, что-нибудь выйдет и еще...

– Что еще? – удивленно спросила она.

– Ну... я не рассчитываю на вашу любовь, но, возможно, вы почувствуете необходимость моего присутствия подле вас.

Екатерина Георгиевна попросила на раздумье несколько дней, а потом взяла да и пригласила к себе Солоницына.

– То есть вы зовете меня в гости? – глухим голосом спросил он.

– Нет, я приглашаю вас к сожительству, – заявила Екатерина. – Ведь именно так будет называться наше сосуществование, не правда ли?

– Да, собственно... мне все равно, как оно будет называться...

– Вот и славно. У вас ведь комната в коммуналке, а у меня – отдельная квартира.

– У меня еще есть дача... Страшненькая такая... но есть. Ее можно отремонтировать...

– Ну... дача... это потом... Если мы сможем жить вместе, тогда уж и дача пригодится. А пока... переезжайте, Николай. – Екатерина сказала и испугалась. И зачем ей все это? Ведь обратного пути не будет. По крайней мере, на некоторое время. Сама ведь пригласила...

Солоницын, будто читая ее мысли, спросил:

– Вы хорошо подумали, Екатерина Георгиевна?

Она помолчала с минуту, потом решительно тряхнула головой и ответила:

– Да. Сегодня после семи вечера я буду вас ждать.

И он пришел. Без вещей. С цветами и бутылкой вина. После того как была выпита эта бутылка, Екатерине Георгиевне показалось, что этот человек жил с ней всегда, а потому общая постель для них – совершенно естественна.

Николай предлагал ей законный брак, хотя бы для того, чтобы не вязалась партийная организация. Но Екатерина Георгиевна была непреклонна. Она сказала:

– Знаешь, Коленька, я всю жизнь себе переломала, оглядываясь на всякие организации. А потому сейчас буду жить так, как хочу. И пусть какая-нибудь организация только попробует направить меня на путь истинный. Честное слово, я сложу с себя сан доцента и пойду работать дворником, но манипулировать собой больше никому не позволю!

Никакая организация на Екатерину Георгиевну не покусилась. Слишком хороша она была на своей должности, да и студенты ее любили, несмотря на строгость и сухость преподаваемого предмета. Об одном Екатерина Георгиевна забыла. О существовании в этом мире Константина Кривицкого. Так получилось, что Родик с Эдиком слышали ее разговор с Константином и после его отъезда явились выяснять подробности собственного происхождения. Екатерине Георгиевне не хотелось рассказывать им все. Мальчики предположили, что являются детьми уехавшего Константина. Она не стала их разубеждать. Не рассказывать же им про последнюю ночь с Виталием... Не поймут. А про картины пришлось рассказать. Слишком много они слышали. Глазки у них разгорелись. Екатерине Георгиевне это не понравилось. Она поняла: близнецы не выдадут тайну своего происхождения никому, потому что раскатали губенки на картины. Они будут молчать, если она отдаст им наследство. Но отдавать не хотелось. Екатерина боялась за сыновей, а потому сказала, что картины приносят несчастье.

– Почему же ты не передашь их в музей? – спросил Эдик.

– Я не знаю, чего еще ждать от этого государства: каких революций, перестроек, дефолтов... Пусть эти картины лежат на черный день. Что бы ни случилось, у нас всегда будет что продать. После моей смерти они достанутся вам, но только в том случае, если вы по-прежнему будете называть меня бабушкой и никогда не скажете Григорию, что он вам не отец.

– Думаю, он давно уже догадался, – улыбнулся Родик.

– Почему? – встрепенулась Екатерина Георгиевна.

– Ну... мы же совсем не похожи ни на него, ни на мать. На тебя похожи и еще... на того... Константина...

– Это ни о чем не говорит... Так бывает. Я сама похожа не на родителей, а на своего деда. Это все лишь игры природы...

* * *

...Екатерина Георгиевна еще раз оттолкнулась ногой, и кресло мерно закачалось. Да, если бы она согласилась выйти замуж за Виталия, все было бы по-иному. А надо ли ей, чтобы было по-иному? Разве она может представить свою жизнь без Родика с Эдиком? Ведь у нее тогда родились бы совсем другие дети... Впрочем, Эдика уже нет. Она точно знает, что нет именно Эдика. Она, их мать, всегда умела различать близнецов, как бы одинаково они ни были одеты. Эдик всегда был более порывист, а Родик – немножко трусоват. Она знала, что они оба влюбились в Юлю. Видимо, на роду у братьев Кривицких написано, что они могут влюбляться только в одну женщину, одному придется отступить, но быть для этой женщины вечным злым демоном. И картины... Такое же вечное искушение братьев Кривицких. Почему она не отдала их в музей? Конечно, Эдик погиб из-за картин. Она давно заметила, что их нет, но решила не поднимать этого вопроса. Братья конечно же их продадут. Ну и пусть... Пусть картин больше не будет. Деньги потратятся, и тогда жизнь, возможно, пойдет другим путем, более счастливым. Неправедно нажитые Родиславом картины перестанут приносить зло братьям Кривицким. Но они принесли.

Она, Екатерина Георгиевна, никогда не спросит у Родиона, что случилось с Эдуардом. Ей ли не знать, как Родик с Эдиком любили друг друга. Раз один брат решил жить жизнью другого, значит, иначе было нельзя. Она оплакала одного из своих сыновей и приняла это. Она будет хранить их тайну, пока жива. Впрочем, у нее много тайн. Тайн, которые умрут вместе с ней.

Content

Светлана Демидова
Предать – значит любить

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог