Хельга Лагард

Направления

Всем читателям.

Пролог

Если бы смерть была благом — боги не были бы бессмертны

Сапфо

Поезд трогается и набирает скорость, и светлый мир обволакивается тьмой. Мертвое сердце отчаянно бьется в страхе. Его стук сливается со стуком колес.

Я хочу пробудиться от этого кошмара, но колеса продолжают стучать по рельсам, не давая поверить в сон. Так же, как тьма заполоняет мир, стук заполоняет мою голову, норовя ее разорвать. Но от боли, к сожалению, умереть нельзя, будучи уже мертвым.

Каким бы громким и невыносимым ни был стук колес, для меня он — родной и привычный звук. И я понимаю — точнее, вспоминаю: колеса стучат так громко потому, что вокруг — мерзлота.

С тех пор мало что изменилось.

Твоя белоснежная форма — единственное, что помогает мне не захлебнуться тьмой и не утонуть в шуме. Когда-то я носила такую же и наравне с тобой испускала для пассажиров свет. Теперь же я сама — тот пассажир. Только твоя роль не изменилась.

Но все мы — пассажиры, когда даже не мертвы. Даже когда проводники.

Ты же знаешь, почему колеса поезда стучат. Знаешь, почему зимой они стучат громче. А знаешь ли ты, почему зимой ярче звезды? Догадался ли, зачем вообще колесам стучать?! Понимаешь ли, насколько абсурден их стук здесь, насколько нелеп всегда громкий стук?!.. Ты сам навел меня на эти мысли, но нашел ли ты в итоге ответ?

Прокричав это все, я тяжело дышу, из моих глаз льются непрошеные слезы, а ты обескураженно улыбаешься уголками губ, совсем как в день нашей встречи. Сочувственно. Жалостливо. Виновато.

И молчишь, как в день нашей встречи не молчал.

Ты чувствуешь себя виноватым, потому что ничего не знаешь. Мой друг, мой напарник. Мой проводник. Но не вини себя. Не вини себя за свое молчание и за то, что не называешь маршрут. Я ведь и сама всегда молчала — так настало время слушать безмолвие самой.

Все, чего ты не знаешь, знает он. Он знает, почему зимой звезды ярче, и знает, зачем этим рельсам стук. Каким бы ни было наше с тобой направление, я обязательно его встречу. И рассмеюсь ему в лицо, как сейчас смеюсь тебе.

Его надежда — такой же пустой звук, как этот стук колес, который уже не имеет смысла.

Ведь в итоге…

Этот стремительный мир меня раздавил.

I. Направление — Чистилище

Глава I

And as the sun goes down, the endless darkness comes,

The eternal winter,

The cold, the fear, the screams.

But this is not the end, my child.

Death is not the end, because this is my dream

Brunuhville — Dreams

Даже захлебнувшись всей этой тьмой, я не расстанусь с памятью, которая причиняет мне столько же мук, сколько и радости.

Очередной работодатель внимательно просмотрел мои документы и отложил их на край стола. И стало ясно как день: это очередной отказ.

— Почему же, обладая таким престижным образованием, вы подались сюда?

Я прикусила язык, чтобы не наговорить лишнего. Ну да, конечно, престижнее некуда!..

Приведя мысли в порядок, я сдержанно отозвалась:

— По моему мнению, выбор профессии не должен ограничиваться образованием. К тому же мне кажется, что в вашей компании больше возможностей для карьерного роста.

Заевшийся дядечка утробно гоготнул на такую наивность. Мне захотелось тут же уйти, но дурацкая воспитанность не позволила не выслушать его до конца. Пусть я и слышала подобные речи бессчетное количество раз.

— Нам очень приятно, что вы придерживаетесь такого мнения о нашей фирме, но вы лучше меня должны понимать, что нет компании престижнее железных дорог.

Я вежливо улыбнулась, едва не закатив глаза. Нарочитая приветливость никогда мне не давалась, но я пыталась ее держать.

— И даже простому проводнику я не чета. Впрочем, кому я это объясняю… Я не хочу обижать железную дорогу, принимая вас на работу. Извините.

— Понимаю, — наконец встала я из-за стола. — Просто я…

Разочаровалась в образовании после того, как его получила.

— …Хотела попробовать себя в чем-то новом. Видно, не судьба. Но спасибо, что уделили мне время.

Уже не работодатель тоже встал и пожал мне руку. Мы раскланялись, и я вышла, стерев натянутую улыбку.

На улице стояла жара. Дойдя до тенистой аллеи, я замедлила шаг и вдохнула полной грудью, наслаждаясь одиночеством и тишиной. Никто не сновал туда-сюда, никто не торопился по делам — все были на работе, кроме меня. Вокруг не было ни души. По крайней мере, из числа живых.

А на мертвых я давно научилась не обращать внимания.

Прозрачные бестелесные тени были неотъемлемой частью моего бытия, но я не рассказывала о них никому, чтобы не прослыть ненормальной.

Отдохнув и оклемавшись под прохладной сенью деревьев, я достала из кармана телефон и набрала номер, который могла набирать десятками раз на дню. Точнее, была должна.

— Ну наконец-то! — воскликнула взволнованная мама так громко, — но, разумеется, не громче стука колес — что я отняла трубку от уха. — Почему не звонила? Как все прошло?..

— Как всегда.

— Ясно… — Мать сникла. Но чтобы меня не расстраивать, она тут же взбодрилась; как она встрепенулась, я увидела едва ли не въявь. — Ну ты не переживай. Подыщем что-нибудь еще, и все у нас будет хорошо.

Оттого, как она силилась меня обнадежить, глаза наполнились предательской влагой. Разве я имела право хандрить и терять надежду, когда меня так поддерживали?..

— Прости. — Я сглотнула тугой ком. — От меня никакого толка, одни неприятности. Когда же я перестану вас обременять?

— Глупость какая! Я вообще считаю, что ты зря от нас переехала! Может, вернешься? Мы без тебя скучаем.

Я подавила всхлип и украдкой вытерла слезы, словно мне было от кого их прятать. Разве что от того духа на дальней скамейке, да и тот постепенно растворялся в воздухе — как и многие другие призраки, прежде увиденные мной.

Все они рано или поздно покидают мир живых.

— Хлоя?.. Алло!

— Прости, шнурок развязался. Нет, мам, мы неоднократно это обсуждали. Я не вернусь. В двадцать лет уже пора начинать самостоятельную жизнь.

— Какая же ты упертая… Ну хоть подвезти тебя можно?

Поколебавшись, я сдалась и назвала адрес.

— Папа скоро приедет, жди. И кстати, в какой обуви ты обычно ходишь на собеседования?

Ответить я не успела — в трубке раздались гудки, и я недоуменно опустила взгляд. На туфли без шнурков.

Когда подъехал отец, я осталась на аллее по-настоящему одна — призрака простыл и след.

— Не сложилось? — коротко поинтересовался папа, стоило мне залезть в машину.

— Не сложилось…

Дальше мы ехали молча. Отец заговорил вновь лишь тогда, когда въехал во двор.

— Ты уверена, что хочешь здесь жить? Все-таки этот район…

— Давно не такой, — закончила за него я и отстегнула ремень безопасности. — Я год тут живу, но меня пока не убили, верно? Не волнуйся, я могу за себя постоять.

Папа безнадежно покачал головой и, когда я начала вылезать из машины, бросил напоследок:

— Звони, если что.

Я кивнула и на прощание махнула рукой. Когда машина скрылась из виду, у меня вырвался облегченный вздох. Родители не знали, с какой «плохой» компанией я связалась, и кто тот подозрительный молодой человек, который сидел у подъезда и цепко оглядывался по сторонам, будто выискивая жертву.

И лучше бы им не знать.

— Йо, Хлоечка! Как успехи на деловом поприще? — подорвался Адраган, стоило мне подойти.

— Ничего нового, — я крепко пожала его протянутую ладонь и непроизвольно улыбнулась — впервые искренне за тот день. — А у тебя как пост?

— Никаких убийц, грабителей и алкашей, — хмыкнул он с некоторой досадой и панибратски хлопнул меня по плечу. — Не вешай нос, и у тебя работа мечты найдется. Придешь на вечернюю тренировку?

Этот район действительно был когда-то опасным и мрачным. Нередко случались тут драки — порой смертельные — и грабежи. Пока сюда не приехал Адраган, сплотивший вокруг себя таких же ребят, которые хотели жить в тихом месте и не бояться выходить из дома по вечерам.

Со временем они и сделали это место таким.

Адраган открыл в этом районе школу самообороны, но на этом не остановился. С теми же ребятами он патрулировал улицы и следил за порядком, хотя случайные прохожие принимали их за тех же бандитов. Я же восхищалась ими и мечтала однажды набраться такой же решимости и силы духа, когда ты не подстраиваешься под обстоятельства, а подстраиваешь обстоятельства под себя.

Но у меня не вышло. И никогда не выйдет.

— Обязательно приду. Спасибо тебе.

Адраган, потрепав меня по волосам, вернулся на свой пост. Он относился ко мне как к равной, но я этого не заслужила.

Ведь я так и осталась той трусихой, которой он когда-то спас жизнь. И которая жалеет о своем спасении.

Познакомились мы с Адраганом год назад. Тогда я только закончила железнодорожный колледж и не знала, как быть дальше и стоит ли дальше «быть».

Учиться еще я категорически не хотела — и так учебой по горло была сыта — но и работать по специальности я тоже не хотела категорически, несмотря на всю престижность такой работы.

Да, работодатель год спустя не слукавил — в нашем мире даже простой проводник имеет вес больший, чем многие серьезные начальники. Другое дело, что не каждый рвался на такую не самую благодарную, но тяжелую работу, и серьезных начальников было больше, чем проводников.

Железные дороги — огромная структура, значимость которой сложно переоценить. Она опутала государство своей сетью и практически управляла им — столько всего от нее зависело. И в шутку, в которой всегда есть доля правды, многие говорили, что железная дорога — наше государство и есть.

Как так получилось, до конца не осознавал никто, но перед железной дорогой трепетали все. И не только от страха.

Кому незнаком трепет поездки? Предвкушение перемен при сборах в дорогу, томительное ожидание прибытия поезда, нетерпение, с которым наблюдаешь, как он медленно тормозит — и, наконец, блаженное умиротворение, с которым едешь под размеренный стук колес, провожаешь просторы необъятной земли за окном и мечтаешь о лучшем?..

Этот трепет знаком и мне.

Окрыленные романтикой поездок, многие идут учиться в железнодорожный, толком не представляя реальное положение вещей. Но когда их знакомят с действительностью, она лишает их крыльев и грез о лучшем, как лишила и меня.

Во время учебы я поняла, что не хочу работать на железной дороге. Немного поварившись в этой структуре изнутри, я в ней разочаровалась.

Наслаждаться поездкой, будучи пассажиром — это одно. А трудиться на благо пассажира — это совсем другое. Любить поезда могут многие, но работать на них способен не каждый.

Я понимала, что не способна, и держалась от железных дорог подальше. Но никто из работодателей не хотел со мной связываться, дабы не нажить проблем.

Железная дорога не собиралась так просто меня отпускать. Пытаясь от нее убежать, я загоняла себя в ловушку.

После первого отказа я долго не могла оправиться; тогда мне популярно объяснили, почему не стоит ставить никого в неловкое положение, и настоятельно посоветовали идти работать тем, на кого выучился.

На тот момент я недавно переехала от родителей в их старую квартиру, которую у них никак не получалось продать — кто бы купил жилье в таком районе?.. Жили там разве что от безысходности и отсутствия выбора, — и то все искали варианты получше.

Выпросить эту квартиру стоило мне огромных усилий. Родители долго меня отговаривали, но я настояла, не желая обременять их своим присутствием. Я уверяла их, что не пропаду, и даже продемонстрировала пару приемов самообороны, высмотренных в интернете.

Но когда мне приставили к горлу нож, ни один из них мне не помог. Ни один из них я не вспомнила. Расстроившись после того отказа, я не оглядывалась по сторонам и не ожидала подвоха, хотя на этой улице всегда нужно быть начеку.

И эта невнимательность чуть меня не погубила.

Заплатить за жизнь мне было нечем, поэтому я приготовилась с ней расстаться — точнее, с нетерпением ждала расставания с ней, поскольку не видела смысла жить в мире, который связывает тебя по рукам и ногам.

Но смерть не светила мне еще минимум год. Мимо проходил Адраган, который меня и спас. Он вырубил незадавшегося вымогателя и привел меня в чувство. Безбашенный и сразу «свой в доску», он вселил в меня немного уверенности и научил по-настоящему драться.

Он замечательный друг. И пусть я жалею, что была им спасена, я была счастлива его знать.

Я закрыла за собой дверь и набрала номер мамы, чтобы успокоить ее и убедить в том, что по дороге домой со мной ничего не случилось.

Вечером меня ждала тренировка, а утром — очередной работодатель и очередной отказ, который станет последним.

Глава II

После тренировки тело болело, но мне нравилась эта боль — она заставляла меня верить в себя. Она была доказательством того, что я умела хоть что-то, и помогала ненадолго забыть о своей никчемности. Когда понимаешь, что обладаешь физической силой, забыть о моральной слабости просто.

Мышцы надрывались и разрушались, чтобы восстановиться и стать сильнее. Так и с людьми; порой, чтобы стать сильнее, человеку необходимо сломаться.

Утро было безоблачным, но если бы в небе и были облака, я бы в деталях помнила каждое.

Я всегда находила, чего бояться, и моя жизнь целиком и полностью состояла из страха, от которого мне так и не удалось избавиться. Но отказы, наверное, были единственным, чего я не боялась. Просто потому, что успела к ним привыкнуть.

Выходя из очередного офиса после очередных напыщенных речей, я не испытывала сожаления или злобы. Так же, как привыкла к отказам, я привыкла быть никому не нужной — даже самой себе.

Солнце припекало, прохожие спешили по своим делам — тот день ничем особым не выделялся. Жизнь текла своим чередом, кипела, бурлила и обходила меня стороной.

Словно мир был океаном, который пронзали стремительные течения и стаи рыб, а я была булыжником на его дне. Булыжником, который видел и слышал больше, чем любая из рыб, способных переплыть океан — ведь они так спешили, что не замечали в своих странствиях того, что замечал неподвижный булыжник.

На аллеях, на улочках и на дорогах, на машинах и на ветвях, на столбах и крышах — призраки встречались везде. Но не всем.

Я начала их видеть с тех пор, как меня спас Адраган. Быть может, тогда я так ждала смерти, что умерла душой — и не ожила в итоге. Так и ходило по земле живое тело с мертвой пустотой внутри.

Выбросив из головы провалившееся собеседование, я брела куда глядели глаза. Слонялась без той же цели, без которой существовала — толком и не жила. Я не позвонила маме, не пошла домой, не оплакивала свою никчемность. Я шагала и размышляла о призраках, с которыми ощущала родство.

Именно рядом с ними я обретала себя. Именно в мертвецах я находила утешение и причину жить.

Каково призракам наблюдать за бурлящим миром и осознавать, что сами они — больше не его часть? Страдали они по нему или же были рады выпутаться из земных цепей?

Один из них, который попался мне на пути, начал растворяться в воздухе. Призраки уходили в иной мир, поскольку не принадлежали этому.

Но почему они не исчезали сразу после смерти? Почему задерживались здесь? Почему были так спокойны перед лицом живых, которых покинули?

Вскоре напоминаний о призраке не осталось, а я так и смотрела задумчиво на то место, где он недавно был.

— Разве не любопытно, куда они исчезают? — вдруг сказал кто-то вкрадчиво мне на ухо. — Ты ведь знаешь, где путь в небеса.

Я вздрогнула, развернулась и приняла защитную стойку, но незнакомец уже отступил, и мне не удалось его разглядеть — только неясный силуэт, мелькнувший в толпе.

Мне стоило разозлиться, догнать его и выбить всю дурь, но меня сковал запоздалый страх, заколотившийся внутри. Мир снова указал мне на мою уязвимость. На то, что никакое боевое искусство не спасет, если ослабить бдительность. С таким же успехом меня могли убить, и никто бы этого не заметил, как не заметили бы призрака, которым бы я стала.

Слова незнакомца продолжали звучать в голове.

Бесцельная прогулка закончилась. Меня захлестнуло желание поскорее очутиться в безопасности, и я заторопилась домой, подгоняемая вездесущим страхом. Я оглядывалась на каждом шагу, ожидая нападения в любую секунду. Руки предательски тряслись, когда открывали дверь квартиры. Я выронила и разбила чашку, попытавшись заварить успокоительный чай.

Меня никогда так не заставали врасплох, даже тогда, когда приставили к горлу нож. Я и не почувствовала присутствия этого незнакомца сзади — хотя должна была, должна!..

Рухнув на стул, я неподвижно сидела, пока не унялась дрожь, и убеждала себя в том, что ничего страшного не случилось. Ну пристал на улице какой-то псих — с кем не бывает?..

Но этот псих был не «какой-то» — а такой, как я. Он понял, что я смотрела на призрака, а значит — видел призраков сам. Но что же ему было от меня надо? С чего он взял, что мне интересно, куда пропадают души? И какое ему дело до моих познаний?

Стол вдруг завибрировал, и я подскочила.

Это звонил телефон. Чертыхнувшись и укорив себя за пугливость, я ответила на звонок.

— Хлоя, почему весь день не звонила? — укорила меня мать. Ну хоть не кричала — спасибо и на том.

— Да так, забылась. Все равно обрадовать нечем. Никаких перемен.

Мама сделала глубокий вдох, чтобы разразиться жизнеутверждающей тирадой, но я перебила ее в последний момент:

— Ты знаешь о древних развалинах в наших горах?

— Все жители города что-то об этом знают. Ты даже на экскурсию с классом ходила, помнишь?

Я крепко сжала телефон. Помнила, хоть и с радостью бы забыла.

— А там был «путь в небеса» или что-то такое?

Как бы меня ни злил тот незнакомец и его попытки к чему-то меня привлечь, его слова что-то во мне задели. Я впервые оказалась так близка к тому, чтобы познать тайны душ; к тому, что так меня манило.

— Ну еще бы! Об этом месте ходит много легенд. Говорят, что древние соорудили лестницу в горе у кладбища, чтобы души умерших быстро находили путь в небеса. Вот и дали ей в народе такое название. Жуть, если честно.

Ладони вспотели, и из них едва не выскочил телефон. Путь в небеса все-таки был.

— А с чего это ты вдруг спрашиваешь?

— Да так, — повела я плечами, на ходу придумывая отмазку. — В наших окрестностях столько интересных мест, о которых мы ничего не знаем. И ехать далеко не надо. Может, как-нибудь выберемся все вместе?

— И правда, люди едут отдыхать в другие города и страны, не подозревая, какие чудеса скрываются прямо у них под носом. Конечно, надо как-нибудь пойти. Я тоже об этом думала. Как насчет выходных? Надеюсь, там не будет толпы туристов. Все-таки сезон.

— Все равно пойдем, — отозвалась я твердо.

В каждом городе есть какие-то места, обросшие легендами. Где-то это река, кишащая призраками, где-то — пещера или водопад, укрывающие страшных зверей, у кого-то в лесу затерялся заброшенный дом, а где-то, как у нас, сохранились развалины древних цивилизаций, к которым сам бог велел придумать легенду. И уж если какое-то место обрастало легендами, то легенды эти почти всегда — о смерти.

Людей во все времена привлекало все неизведанное, и это любопытство подталкивало их к открытиям. Но смерть по сей день остается неразгаданной для живых, чем и будоражит их воображение. И мое.

Я никогда особо не интересовалась историей родного края или его наследием. Когда мы с классом поехали на ту экскурсию, я думала лишь о том, как нам весело будет вместе.

В горных лесах, куда нас привели, стояла огромная каменная чаша. Кто-то сказал нам, что она исполняет мечты, если написать их на бумаге и сжечь в той чаше — и все тут же закопошились, доставая необходимое. И я была среди них. Но в последний момент растерялась.

Обычно я знаю, чего я хочу, чему завидую и о чем мечтаю. Но если меня спросить, если я целенаправленно об этом задумаюсь, то обязательно растеряюсь. Так случилось и в тот раз. Но тянуть было некогда.

И тогда я написала то желание, которое бы точно не потратила зря.

Я пожелала, чтобы все близкие были счастливы. И сожгла. Пламя меня заворожило, и за тлением своего желания я наблюдала с наивной верой в волшебство.

А потом я узнала, что это была чаша не желаний, а страхов. И что в ней нужно сжигать свои страхи, чтобы они никогда тебя больше не посетили. А я взяла и лишила всех счастья.

С тех пор я не любила чудеса, что скрывались у меня под носом, не доверяла первой услышанной легенде и предпочитала бы ездить на природу куда-нибудь в другую страну.

Обо всем этом я вспоминала, когда пробиралась сквозь те самые леса, в которых укрывались развалины. Закончив разговор с мамой, я сразу подорвалась и направилась туда, хотя и не понимала, зачем. Зачем следовала словам подозрительного незнакомца. Любой разумный человек назвал бы это безумием, и мой разум нашептывал мне то же.

Но любые другие только мечтали о том, чтобы разгадать величайшую тайну смерти, а я получила возможность прикоснуться к этой тайне самой — и это распаляло воображение, которое отметало все доводы разума прочь.

Лес поприветствовал меня тишиной. Его деревья, взросшие средь смертей, будто и сами шептались о смерти. Никаких толп туристов, никакого случайного путника, и даже ветхие дома редких жителей казались заброшенными в этой тиши.

Немного поблуждав по смутно вспоминавшимся тропам, я настигла тех древних построек, куда нас водили, и наткнулась на чашу страхов. И в нерешительности замерла перед ней, вновь проживая случившееся. Возможно ли обратить его вспять?..

Я написала на тетрадном листке одно слово — «несчастье» — и сожгла все с той же верой в волшебство, которая все-таки меня не покинула, и с надеждой исправить прошлую свою ошибку.

Как бы мы ни убегали от прошлого, оно все равно остается частью нас, и с ним нельзя не считаться. А иногда к нему следует возвращаться.

Пламя превратило бумажку в прах, и я словно освободилась от гнета прошлого, наконец с ним смирившись.

Впереди поджидало кладбище. И лестница, ведущая в небеса.

По заросшему пустырю было сразу и не понять, что это — кладбище. Но дух смерти, сгустившийся тут, не давал усомниться. Как и неровные ступеньки, выложенные в склоне горы, которая укрывала кладбище.

Вздохнув и крепко сжав кулаки и веки, я подумала о том, что занимаюсь дуростью. Я преодолевала горные тропы и дикие заросли лишь из-за слов какого-то незнакомца, в котором узрела первого понимающего меня человека. Только из-за каких-то глупых легенд, которые не всегда оказываются правдивыми — и не всегда оказываются неправдой.

Открыв глаза, я шагнула на каменную ступеньку. Будь что будет.

На вершине горы не было ничего. Не было там ни следов древних построек, ни протоптанных троп, не росло там ничего, кроме жухлой травы. Так пустынно, как и полагается пристанищу призраков.

Я неторопливо прошлась по неровной земле и замерла у самого края обрыва. Когда я посмотрела вдаль, — на недосягаемый горизонт, на возвышавшиеся там горы — то забыла обо всем, что меня сюда привело. Все, чего мне хотелось — растянуть на вечность миг безграничной свободы ветра и немыслимой высоты, которая пугала настолько же, насколько манила прыгнуть. И я широко раскинула руки, вбирая это все в себя.

Впрочем, когда я не удержала равновесие, оступилась и по-настоящему полетела вниз, мне расхотелось прыгать. Но было поздно.

Высоты можно не бояться, но падать с нее страшно всегда. Но и испугаться я не успела, не успела почувствовать боль, не успела попросить прощения у родителей за свою дурость, — или просто не помню, успела ли, — как наступила темнота. После этой темноты свет все-таки наступил, и загробным он был лишь наполовину. Жаль, что не целиком.

Ведь умирать проще тогда, когда ничего не знаешь о смерти. Неизведанности, как и высоты, можно бояться, можно перед ней трепетать, можно верить, что плохого она не несет — и ничто не будет ошибочным, раз уж не знаешь правды. А когда ее знаешь — тогда и знаешь, чего действительно стоит бояться и во что верить тщетно.

Меня пробудил озноб. Или то, что кто-то неустанно хлестал меня по щекам и никак не мог остановиться. Что настигло меня раньше — озноб или боль — было и не сказать.

— Эй, ты в порядке? Как ты тут оказалась?

Поскольку мои распахнувшиеся глаза не убедили этого парня прекратить, я сама ударила его руку и отстранилась.

— Была бы в порядке, если бы ты меня не трогал. Упала с горы. Я мертва? Это тот свет? — пытаясь сохранить спокойствие при овладевшей мной панике, я спешно начала озираться.

И обнаружила, что лежала в снегу. Снег был повсюду; здесь царила зима. А ведь когда я падала, было лето. Но вряд ли я умудрилась проваляться полгода, к тому же после таких падений обычно не выживают.

Обычно.

Неподалеку стояло невысокое здание, распростертое вширь, и были проложены рельсы, уходившие в горизонт.

Похоже, спокойствие сохранить не удалось, раз взгляд нового знакомого сделался таким сочувственным — таким же, каким он смотрит на меня сейчас.

— Ты не мертва, но это действительно «тот свет».

Я скептически на него воззрилась и выгнула бровь. Безумцем в данной ситуации был кто-то один — либо я, раз уж мне такое мерещилось, либо он, раз нес подобную чушь. Ну или мы вместе лежали в психушке.

Лет ему было не больше двадцати пяти. Короткие каштановые волосы и серо-зеленые глаза, которые всегда будут смотреть на меня именно так — снисходительно.

— Все пути в небеса, которые строили в древности для мертвых, больше подходят для живых, — пояснил он, и я вынырнула из ступора. — Ну, скоро сама все узнаешь.

Он галантно протянул ладонь, но я не приняла помощь и поднялась сама, постепенно свыкаясь с холодом.

— Меня зовут Дэрош, — хмыкнул он, убирая руку.

— Хлоя.

День знакомства с Адраганом можно считать днем моего рождения, знакомство с Дэрошем символизировало мой конец, а Эрхарт был между ними связующим звеном, о котором я пока не подозревала.

Глава III

Если громкий стук колес, который я сейчас слышу, невозможно принять за ночной кошмар, то все, что случилось после падения с горы, закономерно казалось сном. С того момента, как я встретила Дэроша, жизнь завертелась в стремительном круговороте безумных открытий, страданий и радостей.

Когда человек умирает, его душа покидает землю не сразу; соблюдается некая очередность, чтобы на небесах не возникало столпотворения и неразберихи. Но путешествие души не заканчивается на том, что она попадает на «тот свет». «Тот свет» — лишь отправная точка путешествия, которое начинается отсюда. С «Небесного экспресса».

Поезд отправлялся из депо, возле которого я приземлилась, и собирал с вокзала души. Все они ехали в Чистилище, а уже там решалось, куда отправить их дальше. Если грехи души не так велики, то после очищения «Небесный экспресс» вез ее в Рай, где она дожидалась перерождения. Если же ее грехи было не очистить, она искупала их муками в Аду, путь в который тоже был проложен рельсами.

Слушая этот рассказ Дэроша, я хотела вернуться домой и забыть об этом кошмаре, ну или завершить начатое и наконец умереть, чтобы мне не пудрили мозги всей этой фантастической чушью.

Мой скептический настрой не укрылся от его внимания.

— Конечно, тебе во все это плохо верится… — Во вздохе Дэроша звучало такое же снисхождение, какое мелькало в его глазах. — Всем поначалу сложно. Но раз уж ты видишь духов, стоит ли чему-то удивляться еще?

Да, призракам я привыкла не удивляться, но не получалось с такой же невозмутимостью принять то, что загробный мир рассекали поезда, — но возразить было нечего.

И откуда он знал, что я видела духов? Я ведь ничего ему про себя не рассказывала, кроме того, что свалилась с горы.

Самообладание понемногу ко мне возвращалось. Холод, который морозил до самых костей, охлаждал и разум.

— А может я все-таки умерла? Сюда ведь попадают после смерти.

Дэрош хмыкнул.

— Все не так просто. Если бы ты умерла, то блуждала бы по земле, дожидаясь очереди, и не разговаривала бы со мной, потому что очутилась бы на вокзале, как все души, а не здесь. На горе ты нашла что-то вроде портала. Древние люди чувствовали места, где грань между мирами очень тонка. Но пройти эту грань способны не все. Сюда или мертвые, или не самые нормальные живые. Если бы ты не умела видеть призраков, то по-настоящему бы упала с горы.

— Прекрасно. В любом случае бы сюда попала, — протянула я. Черт бы побрал мое любопытство и неуклюжесть!.. — И что дальше с этим «небесным экспрессом»?

— А ничего. Просто я работаю на нем проводником. Какое, кстати, у тебя образование?

— Представь себе, железнодорожное, — буркнула я. — Хотя я ни разу не воспользовалась им по назначению.

— Теперь тебе представится такая возможность, — дернул Дэрош уголками губ.

Я насторожилось и нахмурилось. Что это еще за намеки? Я собиралась его допытать, да и он будто раздумывал над тем, что сказать еще, но тут нас прервали.

— Еще не видела тебя таким разговорчивым, Дэрош, — донеслась усмешка.

К нам подошла статная женщина, властность которой выражалась во всем, — и в мимике, и в голосе, и в походке, — и я съежилась под натиском ее ауры. И только потом заметила, что одета она была так же, как Дэрош — в белоснежную форму из кителя и брюк.

— Стрельнешь сигаретку?

Дэрош послушно вытащил из кармана пачку сигарет, тоже как-то стушевавшись. Она взяла одну, закурила и с внимательным прищуром повернулась ко мне.

— Знаешь, а тебе повезло. Мы не брезгуем квалифицированными кадрами — слишком большая текучка. Дэрош, например, недавно лишился напарника. Идем.

— Куда? — растерялась я.

— В мой кабинет, — обворожительно улыбнулась она не без скрытой угрозы, и возражать мне как-то не захотелось.

Это была начальница.

Когда мы очутились в ее кабинете наедине, она вальяжно раскинулась в кресле, так и не расставшись с сигаретой.

— Знаешь, почему тех, кто выучился на железной дороге, так просто не отпускают? Потому что земная железная дорога неразрывно связана с нашей. Большинство наших сотрудников пришли к нам оттуда. Все они числятся там, но работают здесь, и тамошнее руководство нам в этом способствует. Оно нас… покрывает.

Она затихла, задумчиво затягиваясь и выпуская в мою сторону дым. В другое время я демонстративно бы замахала рукой, отгоняя от себя зловоние, но тогда будто его и не чуяла. Я была так заворожена ее словами, что боялась и шевельнуться, и не знала, стоило ли что-то ей отвечать.

— Так или иначе, направлений у «Небесного экспресса» три, — вынырнула она из прострации. — Чистилище, Рай и Ад. Задача проводников предельно проста. Не надо ни «чайку»[1] разносить, ни билеты проверять, ничего. Просто следить за спокойствием в поезде. Чтобы никто не выпрыгивал, не убегал, не закатывал истерик. Утешать и утирать сопли. Полный соцпакет не обещаем, но зарплата достойная. Что скажешь?

Такое внезапное предложение меня ошарашило, но из уймы возникших вопросов я решилась задать один:

— Если задача простая и зарплата достойная, почему большая текучка?

Начальница откинулась в кресле и выпустила струйку дыма в потолок.

— Потому что компанию мертвых выдерживает не каждый. Я дам тебе время подумать. — Она достала из ящика какой-то предмет и передала его мне. Это были электронные наручные часы. — Все наши носят такие часы. Они оповещают о будущих рейсах или о вызовах… И дают тебе доступ сюда. Просто нажимаешь на кнопку, делаешь шаг и оказываешься здесь. Очень просто. Даже не надо падать с горы. Придешь, когда надумаешь. И еще… Не болтай. Ну ты и сама понимаешь, да?

— Понимаю, но даже если и проговорюсь, мне все равно никто не поверит. — Подрагивающими пальцами я нацепила на запястье часы, пытаясь не выдать волнения.

— Не важно, поверят тебе или нет, и, в принципе, не страшно, если кто-то посторонний о нас узнает. Все равно он скоро забудет все, что узнал. И ты заодно.

Начальница умолкла и на этот раз не заговорила вновь. Покинув ее кабинет на ватных ногах, я едва не рухнула на пол — пришлось прислониться к стене.

Тут меня поджидал Дэрош.

— Чего тебе? — устало вздохнула я, отстраняясь от стены. — Неужели такой заботливый?

— Ну, все-таки тебя обнаружил я, вот и чувствую некоторую… ответственность. Ты как?

— Глупый вопрос. Я просто счастлива. Давно искала работу, а она сама упала с неба. Ну или я на нее. Куда надо нажать, чтобы попасть домой?

Дэрош покачал головой и осторожно взял меня за руку, чтобы показать наглядно, и рукав его формы обнажил такие же часы на его запястье.

— Вот сюда.

Оставалось только шагнуть.

Дэрош проводил меня тем же снисходительно-сочувственным взглядом, за который мне и сейчас хочется его убить. Удивительно, что я еще себя сдерживаю.

Шагнув, я оказалась не дома. Часы вернули меня туда, откуда я пришла — на вершину горы. Повезло, что не к ее подножию. Впереди раскинулся тот же лес, шепчущийся о смерти, но теперь он шептался и обо мне.

Я не разбирала пути, по которому шла обратно — лишь бы дальше. Я не смотрела по сторонам, как делала это обычно; я боялась увидеть призраков, об участи которых так сильно хотела узнать — и узнала. И пожалела об этом не раз.

А каково будет встречать в вагоне тех же, кто встречался и на земле? Каково будет натыкаться на блуждающих призраков, зная их будущие метания? И каково будет возить их в Ад?..

Еще не согласившись работать, я поняла, почему этого не выдерживали многие.

Если я буду видеть призраков и при этом знать почти все про них, я никогда не обрету спокойной жизни, даже если уволюсь. Даже если не соглашусь вообще. Начальница намекала, что они лишают памяти тех, кто слишком много болтает… Но и те, кто не выдерживали и увольнялись, наверное тоже этой памяти лишены.

Как и те, кто отказывались.

Добравшись до дома, я рухнула в кровать и долго из нее не вылезала, то проваливаясь в беспокойный сон, то из него выныривая. Я все пыталась проснуться. Проснутся по-настоящему — так, чтобы все произошедшее оказалось кошмаром.

Но часы все никак не развеивались.

Разучилась бы я видеть духов, если бы и впрямь все забыла? Какой стала бы моя жизнь? Как бы я жила без того, что удерживало меня в жизни? Жила ли бы я?..

Что ж, узнать мне этого не суждено. И забыть — тоже.

Я долго взвешивала все «за» и «против», пока на телефоне скапливались пропущенные звонки, от которых я отмахивалась скупыми сообщениями. Еще бы немного — и в дом бы ко мне вломились. И не факт, что это были бы просто родители, а не служба спасения и взвод психологов.

Мне никогда не хотелось работать проводником. Ни на земле, ни тем более в небе. Я и с людьми особо не ладила — куда мне до душ!..

Но и забывать не хотелось тоже. Что бы именно я забыла? Осталась ли бы я собой?

Вот так один глупый поступок, один глупый порыв, один глупый срыв с горы — и жизнь полетела в тартарары.

Ответив на очередной звонок, я сообщила родителям, что устраиваюсь работать проводником. Они знали, как я сильно этого не хотела, поэтому выспрашивали о причинах, но я ничего не могла им сказать кроме того, что у меня не было выбора. Что мне надоело биться в закрытые двери, когда в соседнюю затягивали почти что силком.

И, в общем-то, я не лгала.

От железной дороги убежать нельзя. Даже если скрыться от нее на земле, она настигнет в небе.

Пассажирами были все: духи, рассаженные по вагонам, духи, ждущие своей очереди на земле, и духи, пока одетые в тело, — направлением, ведущим к смерти, была вся наша жизнь.

Мы едем к смерти, когда просто живем, и после смерти мы тоже едем.

Каждый из нас — пассажир.

— Ты пришла дать ответ? — флегматично поинтересовалась начальница, не выпуская изо рта сигареты.

Частью мира я не ощущала себя давно, но все равно чувствовала свою к нему принадлежность. А в тот миг я наяву услышала, как рвались последние мои узы с ним.

Меня поставили в рейс в тот же день. И, разумеется, дали Дэроша в напарники. Почему-то я и не сомневалась.

— Вообще-то новичкам положено обучение, но Дэрош заверил меня, что займется тобой сам, если ты согласишься. Ему надоело ездить одному, а ставить его напарником больше некого.

Напарник на «небесном экспрессе» — постоянная переменная, если не попросить о замене и если он не уходит сам. Ведь в такой обстановке лучше работать с тем, кого хорошо знаешь.

Заснеженный бесконечный лес — вот сущность загробного мира, и железная дорога, которую этот лес окружал, была единственным напоминанием о цивилизации. Напоминанием о том, что мертвецами распоряжались живые.

Не так я себе представляла посмертие. Совсем не так.

Прибыв к вокзалу, мы распахнули дверь вагона и встали от нее по бокам, ожидая прибытия призраков.

— Покидая землю, все души попадают в одно место — на вокзал, — объяснял мне Дэрош, пока на платформах царило запустение. — Условный вокзал. Это мы называем его так, но на деле это место приемки духов. Там их регистрируют и распределяют по вагонам будущего состава. Когда поезд прибывает, их выводят группами, каждую из которых сопровождает надзиратель.

— Надзиратель? — передернувшись, спросила я. — Не самое приятное название.

— Условный надзиратель, — уточнил Дэрош с усмешкой. — Никто из проводников не знает настоящего их названия. Нам запрещено с ними контактировать.

— Почему, интересно?

— Мы с ними видимся только при передаче духов. А духи не должны ничего знать про нас… Или про себя. Случайное слово в их присутствии может испортить все. Ведь если, например, сказать, что они едут в Ад, разве они будут спокойно ехать?..

Об этом я и не подумала. У меня и мысли не возникало о том, что пассажиры могут не знать своего маршрута — ведь на земле мы сами выбираем, куда нам ехать. А здесь надлежало молчать, куда бы ты их ни вез.

Мне подурнело, но виду я не подала. Так гадко я еще никогда себя не чувствовала.

Из здания вокзала вышли люди — целая толпа людей разных возрастов. Весьма организованная толпа. И те, кто ее вел, выделялись на фоне прочих. Прежде всего — своей белоснежной формой, какую носили и мы.

— Впереди идут надзиратели, — тихо пояснил мне Дэрош. — Их легко узнать по форме. А все остальные — духи, которых разведут по вагонам.

Я удивилась.

— Но они же выглядят как обычные люди! Они же должны быть прозрачными?..

— На земле — да, — уточнил Дэрош. — Но небо — их истинный дом.

Позже он рассказал мне одну легенду, бытующую среди проводников. Она гласит, что для нашей формы неслучайно выбран именно белый цвет. Взор духа, оторванного от прежнего пристанища, норовит застлать тьма страха. А мы призваны его успокоить и вывести из этой тьмы, и белый цвет подходил для этого как нельзя лучше. Чтобы они не боялись. Чтобы не казались себе покинутыми и обреченными, хоть и были обречены.

Тогда я не была уверена в правдивости этой легенды, но замечала, что те духи, которые сильно нервничали, действительно успокаивались при виде нас.

Неужели быть мертвецом так страшно?..

— Пока будем ездить только в Чистилище, — сказал мне Дэрош, когда мы укрылись в нашем купе от чужих ушей. — В Чистилище ездят все начинающие проводники. Чтобы поехать в Ад, нужен стаж побольше. А в Рай ты не поедешь, пока не побываешь в Аду. Но от вагона нельзя отходить нигде. Нам запрещено проникать в глубь станции.

Слишком много запретов.

— Ты работал в реальности проводником? — отстраненно спросила я после очередного обхода.

Я только и делала, что следовала за Дэрошем и наблюдала за его работой — и старалась не мешать.

Души вели себя по-разному — одни боялись, другие позволяли себе улыбки, кое-кто недовольно ворчал, некоторые оставались равнодушны, но все смотрели на нас с таким благоговением и с такой надеждой, как будто мы действительно были посланниками божьими и могли им чем-то помочь.

А мы не имели права. Не имели права даже сообщить им, куда их везем.

Мы должны были просто никого не выпускать и не позволять никому поддаваться панике. И при необходимости разбавлять их досуг, предоставляя настольные игры — единственное развлечение, которое здесь доступно.

— Работал, — отозвался Дэрош после недолгой заминки. — Но я там так упахался, что с радостью сбежал сюда, когда предложили. Ни «чайки», ни билетов, ни бумажек, ни ревизоров. Ничего. Блаженство!

Дэрош попытался придать убедительность своему голосу, но получилось как-то наигранно и надрывно.

Первый мой рейс тянулся такую же бесконечность, какую тянется и последний. Когда я начала паниковать от этой бесконечности, поезд наконец остановился.

Мы объявили пассажирам о прибытии поезда и с улыбкой их провожали, стоя по бокам от дверей. Лицемерно. Но они верили — и нам, и в лучшее.

На платформе их встретили такие же улыбчивые работники Чистилища, безымянное здание которого возвышалось вдали. Никто не знал, что было за его пределами. Кроме, наверное, его работников.

Когда я поднималась обратно в вагон, ноги мои подкашивались, и я опустилась на пол тамбура. Дэрош опустился рядом и вытащил из кармана пачку сигарет.

— Будешь?

— Веду здоровый образ жизни.

— Я тоже его вел, пока не попал сюда, — фыркнул он и закурил. — Занимаешься спортом?

— Ага. Чищу морды почти каждый день, так что не советую на меня нарываться.

Он хмыкнул, и мы продолжили спокойно сидеть. Вагон наполнялся терпкой вонью сигарет, которая успокаивала и согревала, хотя раньше вызывала во мне отвращение.

Но уже перестала.

— Теперь твой график тренировок полетит к черту. Мы ехали сюда три дня, и столько же будем ехать обратно. Так что теперь весь вагон в нашем распоряжении. Романтика!

Я вяло ткнула его локтем в бок.

— Поезда давно утратили для меня романтичность.

Надо же, три дня… Я провела их словно в трансе — полноценно не спала, не ела, не вела времени счет, и на меня закономерно навалилась усталость. Смертельная.

На небесах нет понятия времени. И ночи, как оказалось, тоже нет.

Меня не предупредили, что загробный мир — это мерзлый бескрайний лес. Что мы должны провожать души, не говоря им, куда, и сталкиваться с исходящим от них теплом надежды, которому было не под силу справиться с вечным холодом.

Хотела бы я верить, что проводила их в лучший мир, а не к мукам Ада.

Дэрош, словно уловив мои мысли, поднялся, потянулся и проговорил:

— Наша работа окончена. В Рай или Ад их проводят уже другие проводники. Но и там нельзя говорить душам, куда они едут. Наверное ты думаешь, что в Чистилище тяжело ездить… Но представь, каково ездить в Ад?

Он затушил сигарету прямо об стену вагона и смахнул с себя невидимый пепел. Поезд тронулся, а я так и осталась сидеть на полу, который покинула нескоро.

Я попыталась поспать, но лишь проворочалась, впадая в короткую дремоту; под веками рисовались картины из пройденного рейса. Робкие улыбки благодарных душ, их растерянность и искренние доверие к нам… Меня мучила совесть.

Зато Дэрош беззастенчиво продрых почти всю дорогу. Обрасту ли я со временем толстой кожей? Или смирюсь с бессилием?..

К прибытию в депо я так и не смогла поспать.

Обратный путь почему-то всегда кажется короче, чем путь туда.

Начальница вызвала меня к себе и спросила, готова ли я продолжить. И я почти без раздумий ответила «да», — слово, которому моя душа воспротивилась.

Мне было больно смотреть на отчаяние мертвых, на их надежду, было больно желать им счастливого пути и не знать, будет ли их путь счастливым.

Но расстаться с ними навсегда мне было бы больно не меньше.

— Тогда тебе придется прочитать это.

Начальница, имени которой я так и не узнала, передала мне небольшую книжку, как недавно передала часы. Ироничная усмешка тронула мои губы, когда я приняла ее и прочитала название.

— Даже здесь не обойтись без Устава…

— Что на земле, что здесь — у железной дороги есть Устав, — пожала плечами начальница. — Но не переживай, этот не такой скучный, как земной. Последний раздел такой загадочный и поэтичный, что зачитаешься. Я и сама понимаю его не до конца. Но знать его надо. Все-таки Устав составлялся лично принцем… Впрочем, не думай пока о нем. А Устав потом вернешь в архив. Я распоряжусь, чтобы тебе завели карточку. Сейчас отдыхай. Тебя вызовут часы.

Я и не собиралась о чем-либо думать, и ее недомолвки никак меня не задевали. Мне не терпелось вернуться домой.

А когда вернулась, то уткнулась в подушку на несколько дней — и наконец-то заснула. И сколько бы раз я ни просыпалась, рядом лежал неизменный Устав, который никак не желал исчезать. Я все еще пыталась проснуться по-настоящему.

Как же смириться с реальностью? Как перестать ее бояться?..

Чтобы побороть страх, нужно постоянно заниматься тем, что его вызывает — по крайней мере, так говорят. Но в моем случае эта стратегия не работала. Делая то, чего я боялась, я лишь усиливала свой страх, и этого было не изменить, сколько бы я ни старалась.

От страха не избавиться. Не начать полноценно жить.

В моей жизни часто бывали моменты, когда я думала о том, что проще умереть, чем влачить жалкое существование. Но увидев загробный мир, я поняла, что не проще. Что быть мертвым гораздо страшнее, чем жить. И что мне никогда не станет легче — хоть живи, хоть мри.

Я боялась высунуться на улицу и наткнуться на мертвецов, которых мне вскоре предстоит провожать, поэтому и не высовывалась. Я заранее оповестила родителей, что отправляюсь в рейс, и они меня не тревожили, пусть и тревожились сами.

Меня окружала непривычная тишина. Почти что мертвая. Переставшая быть желанной тогда, когда наконец наступила.

Я заставила себя подняться и пойти на тренировку, чтобы немного оклематься. Чтобы ощутить отрезвляющую боль и напомнить себе, что благодаря ей мы становимся сильными.

К счастью, по дороге в секцию Адрагана я не наткнулась ни на одного мертвеца.

— Хлоечка! — побежал Адраган навстречу, стоило мне переступить порог. Я поприветствовала его вялым рукопожатием, и он сразу заметил, что со мной что-то не так. — Вроде ты устроилась на работу?

Уточнял он осторожно, боясь задеть, и я, чтобы не заставлять его волноваться, выдавила из себя улыбку. Такую же улыбку, какую адресовала бы мертвецу.

— Да, устроилась. Проводником. Тяжело, но зарплата хорошая, так что не жалуюсь. Просто сильно устала, раньше ведь все время бездельничала. Думаю, хорошая тренировка мне поможет.

— Разумеется! — немного расслабился он и хлопнул меня по плечу. Так привычно и так тепло, что мне по-настоящему стало легче. И не надо никаких фальшивых улыбок или речей. — Тренировка — лучшее лекарство от усталости. Еще повесь дома грушу.

— Грушу? — была обескуражена я, и тут же забыла о переживаниях.

— Боксерскую. Отличный антистресс. Мы тут открываем магазин со всем снаряжением, и нам уже привезли первую партию. И тебе, как нулевому покупателю, полагается стопроцентная скидка.

Мой уставший разум уловил иронию Адрагана лишь после паузы, и я рассмеялась в голос. От всей души. Так, как никогда не смеялась прежде, до выступивших слез.

— Спасибо тебе, Адраган, — отдышавшись, ответила я, и он впал в ступор, удивившись моей реакции. В это «спасибо» я вкладывала вовсе не благодарность за грушу, и он это распознал. — Я приму твое предложение. Но после хорошей драки, — взглянула я на наручные часы, намекая на начало занятий, и мигом вспомнила обо всех своих тревогах, о которых эти часы будут постоянно напоминать, как ни силься забыть.

Адраган промолчал, и от молчания его повеяло прежним беспокойством.

Но больше он мне ничего не сказал.

[2]

Глава IV

Часы завибрировали, и я отложила Устав, который почти дочитала. Многие сведения, которые там содержались, мне и так рассказывал Дэрош. Запреты, запреты, правила, запреты, знаки различия на форме… Пожалуй, знаки различия стоило выучить. На небесах, как оказалось, было много разных должностей кроме проводников и работников станций.

Но последний раздел… И впрямь вызывал недоумение. Больше, чем на раздел Устава, он походил на сборник изречений какого-нибудь древнего философа. Или, скорее, поэта.

«Тот, кто слушает, но не слышит голоса мира — тот смотрит, но не видит его ужасов и его красоты».

Ну и как это поможет в работе?..

Протерев глаза, в которые будто насыпали песка, я посмотрела на циферблат часов. Высветились дата и время следующего рейса. На сборы и подготовку мне предоставляли двенадцать часов.

Какая щедрость.

Следовало хорошенько выспаться, но сон улетучивался от одной только мысли о том, что впереди поджидал рейс с мертвецами, которых придется держать в неведении. Будущее не обнадеживало и навевало извечный страх, и раньше я бы с радостью встретила его в могиле. Но теперь и о смерти было толком не помечтать.

Безуспешно проворочавшись в кровати, я вспомнила отличный — по заверениям некоторых — способ снять стресс. И встала перед грушей. Глубоко вздохнув, я представила, что внутри нее собрались все мои страхи, и принялась остервенело ее бить. Она раскачивалась и раскачивалась, но была прочной и не рвалась.

Что бы ни говорил Адраган, груша не избавила меня от стресса — ведь она оставалась невредимой, сколько бы я ее ни била. И все мои страхи оставались невредимыми вместе с ней.

Но какое-никакое облегчение она все равно принесла, ведь свои страхи удавалось хотя бы избить.

Меня остановили лишь боль в кулаках и одышка. И совесть. Я забыла о том, что должна была предупредить семью о рейсе — будто бы забыла о семье.

— Наконец-то ты позвонила, Хлоя…

Голос матери не был взволнованным или взвинченным, каким я ожидала его услышать, а был усталым и обреченным, и меня обуял стыд.

— Извини, отсыпалась после рейса, — смятенно ответила я. — И, знаешь… Ранним утром у меня снова рейс.

Мама молчала пару секунд.

— Папа тебя отвезет.

По моей спине пробежал холодок. Куда он меня повезет? В земное депо? Не на небесное ведь…

— Что молчишь, Хлоя? Я понимаю твое стремление к самостоятельности, но двадцать лет — несколько поздновато для подросткового бунта, не считаешь? Принимай помощь, пока тебе ее предлагают. Мы будем рядом не всегда, так что лови момент.

Я внутренне сжалась не только от посуровевшего тона матери; я вдруг осознала, что родители сами однажды попадут на поезд, если не ко мне в вагон. Как и все, кого я когда-либо знала. И на их участь я никак не могла повлиять — даже свою не определяла.

Встряхнувшись, я промямлила в трубку:

— Ладно.

— Вот и здорово, — вмиг подобрела мама, словно и не суровела. — Соберу тебе в дорогу еды.

И бросила трубку, чтобы я точно не посмела возражать. Но я бы не посмела и так.

Ранним утром, когда летний рассвет едва забрезжил, я села в машину, так нормально и не отдохнув. Одно радовало — папа болтливостью не отличался. Но и у него нашлось, что мне сказать.

— Мы так удивились тому, что ты устроилась проводником, — проговорил он, притормозив на светофоре. — Ты уверена, что это было верное решение? Ты ведь так этого не хотела…

Я не сразу сообразила, что на это ответить. И попыталась отделаться общей фразой, чтобы ненароком ничего не выдать и не ударяться при этом в ложь.

— Верный, не верный, но другого выбора у меня не было.

Светофор загорелся зеленым. Папа пребывал в задумчивости и не трогался до тех пор, пока сзади не раздались сигналы.

— Мать постоянно натыкается на новости о том, что поезд сошел с рельсов, в поезд врезался грузовик, машинист ошибся и свернул не туда… Люди гибнут. Да и мало ли, какие попадаются пассажиры? Мы волнуемся.

— У меня такое чувство, что на эти новости она натыкается не случайно, — проворчала я и набрала побольше воздуха в легкие. — А какой шум поднимают вокруг падающих самолетов? И что теперь, не летать? А между прочим, самолеты — самый безопасный транспорт. Пока стоит шумиха вокруг одного упавшего самолета, в авариях разбиваются тысячи машин. Но вокруг них такая шумиха не поднимается. Наверное, все уже привыкли к бьющимся машинам, но никак не привыкнут к самолетам. Это не вы за меня должны волноваться, а я — за вас. Каждый раз, когда ты садишься за руль, ты рискуешь умереть или стать убийцей. Если бы только все об этом задумывались…

Вдруг послышался скрип тормозов, машина резко остановилась, и меня бросило вперед — если бы не ремень безопасности, я бы влетела в лобовое стекло. На проезжую часть выскочила женщина с коляской, и папа успел затормозить лишь чудом. Женщина с недовольным видом зашагала быстрее, а он гневно ударил по гудку.

Он чуть не погубил жизни — свою, ее и наши. Или чуть не погубила она.

Она уже скрылась из виду, а отец все не мог шевельнуться.

— Пожалуй, ты права. Только будь осторожна.

Я тяжело дышала, меня трясло. Разразившись своей тирадой, я на дорогу и не смотрела. Дрожь во всем теле никак не унималась, как и давящее чувство в груди.

— Обещаю.

Папа высадил меня у ворот депо, кивнул на прощание и уехал, не спуская с дороги глаз.

Из меня вырвался протяжный вздох, — испуга ли, облегчения, — и я, спрятавшись за ближайшим углом, нажала на кнопку часов.

Спасибо, папа, за напутствие, но на том свете мне не грозила смерть.

Второй рейс был ничуть не легче первого.

Я переоделась в выданную форму, сложила вещи в шкафчик раздевалки и пошла к своему вагону, номер которого высветился на циферблате часов. Дэрош уже был там; он поприветствовал меня кивком. По привычке, выработанной с Адраганом, я было протянула ему для пожатия руку, но в последний момент одернула себя.

Моего порыва он не заметил. Или сделал вид.

Мы начали готовить вагон к рейсу, но утреннее происшествие никак не покидало моей головы. Не выдержав и рассказав все Дэрошу, я заодно спросила, как быть, если кто-то вызовется проводить меня на работу.

— Смело заходи в земное депо, — сказал мне он. — Тебя пропустят. Еще и справку могут выписать, что ты действительно работаешь проводником. Достаточно просто показать им часы — и они поймут все сами.

Я запомнила этот совет.

Вскоре мы приехали на вокзал. Открыв вагон и встав перед дверью, мы замерли в ожидании пассажиров, и ожидание это было утомительным. Призраков выводить не торопились.

— Ну как, ознакомилась с Уставом? — нарушил Дэрош звенящую тишину.

Я передернула плечами.

— Ознакомилась. Последний раздел тоже просмотрела. Что же это за Устав? Сборник философских изречений!..

Дэрош хмыкнул.

— Для нас Устав — что-то вроде Библии. Никак тебе не поможет, но знать его ты должен, чтобы уметь подтверждать свою веру. То есть, конечно, «предназначение».

— Начальница мне сказала, что его составлял принц… — осторожно затронула эту тему я. — На небесах что, монархический строй?

Дэрош слегка нахмурился. Он колебался, но в итоге все-таки решил рассказать.

— Да, можно и так сказать. У нас есть бог. Никто из нас, простых проводников, не видел его, но это он создал все, что здесь есть. Чистилище, Рай и Ад — изначально всего этого не было. Бог не хотел, чтобы души беспризорно бродили по небу, вот и организовал такой контроль в виде нас. У нас повелось называть его королем… А его сына — принцем. Не знаю, как так вышло, но уж как есть. И если о короле известно хоть что-то, то о принце — ничего. Кроме того, что он составил для нас Устав.

Я так и смотрела Дэрошу в глаза, вникая в его слова. Он отвернулся первым. К нам наконец выводили колонну душ, которых предстояло проводить в Чистилище.

— Так что над всеми нами есть бог, Хлоя. Ну а на том свете — тем более, — успел сказать Дэрош прежде, чем призраки поравнялись с нами.

Пассажиры вереницей тянулись мимо, заходя в вагон, но я никак на них не реагировала — зато Дэрош встречал улыбкой.

Я и существование «Небесного экспресса» признала с трудом, — сомневалась до последнего, пока сама на нем не проехалась, — что уж говорить про бога?

Если бы Дэрош не затащил меня в вагон, я бы не сдвинулась с места, и мой поезд уехал бы без меня. И закончилась бы моя карьера, не успев начаться.

Прохаживаясь по коридору туда-назад, он громко всех оповестил:

— Дорогие пассажиры, приветствуем вас на «Небесном экспрессе». Это ваше последнее путешествие, и мы сделаем все для того, чтобы оно было комфортным. Не стесняйтесь к нам обращаться. — По нашим с ним часам раздалась беззвучная вибрация, оповещающая об отбытии, и Дэрош, не отреагировав на нее внешне, выразил ее вслух: — Поезд отправляется. Куда бы вы ни попали, знайте, что это путь к новой жизни. Счастливого пути!

Получилось у него так естественно и натурально, что поверила даже я.

Поезд тронулся. Пассажиры благодарили своего проводника, их взгляды тянулись к его свету, и густая волна их надежды окатила вагон, задев и меня.

Вселять даже пустую надежду, даже ложную — и есть задача проводника душ. Справлюсь ли с ней я, если сама не способна собраться?

Очнулась я оттого, что Дэрош с силой сжал мое плечо.

— Не унывай, Хлоя.

«Не унывай». Я горько усмехнулась, потому что не могла так просто взять и последовать его совету. И он это понимал.

— Послушай, — закрыв двери нашего купе, он приблизился ко мне вплотную. — Каждому из нас тяжело. Думаешь, ты одна такая несчастная? — он повысил голос, но осекся и снизил тон. — Каждый проводник или надзиратель, которого ты встречаешь, тоже как-то сюда попал. Никто здесь не рождается. Всем нам было тяжело примиряться, всем нам было тяжело начинать. Кто-то не выдерживал и уходил, кто-то слишком ценил свою память и оставался, продолжая мучиться — но тяжело всем, понимаешь? Оглянись! В кого ни плюнь, у каждого отыщется ворох проблем. Мы не обращаем внимания на чужие беды потому, что нам хватает своих. И это в какой-то степени роднит всех нас. Ты не одинока со своими бедами, но тебе не с кем ими поделиться. Нельзя же вечно себя жалеть.

Я сжала кулаки и сглотнула ком, сдерживая злые слезы. Я не заплачу. Я не позволю Дэрошу чувствовать себя правым, хотя в глубине души мне очень хотелось с ним согласиться.

Я прекрасно понимала, что всем бывает тяжело. Но нормальные люди спокойно переносят трудности… А зачастую и не видят проблему в том, из чего ее раздуваю я.

Больше всего меня оскорбляло обесценивание моих тревог только потому, что «тяжело всем».

Оттого, что другим тяжело, мне не становится легче. И мне не становится легче, когда мне говорят, что я напрасно переживаю, напрасно боюсь; что я раздуваю проблему из пустяка и глупо из-за этого мучаюсь. Я знаю все это, знаю, но из раза в раз тревожусь и боюсь, и ничего не меняется!..

Примерно все это я и высказала Дэрошу, и между нами повисла напряженная тишина. Атмосфера тяжелела, и мой напарник первым отвел взгляд. Опять.

— Если тебе не становится легче ни от каких утешений, то как тебя успокоить? Причина твоих страхов — только ты сама. Но стоит ли так сильно чего-то бояться, если конец у всех все равно один?

До того, как я нашлась с ответом, Дэрош ушел к пассажирам, а я так и осталась сидеть в купе проводника. Бесполезная и ничего не делающая, но накатывающая свои часы.

Но за это мне стыдно не было.

В тот рейс я с Дэрошем больше не разговаривала, поддавшись своей гордости. Я обижалась и не знала толком, на кого — на него или же на такую принципиальную себя, которая не умела мириться.

Так и дулась до конца рейса. Но когда мы прощались, Дэрош протянул мне руку сам.

Нажав на кнопку часов, я очутилась за тем же самым углом, из которого уходила. Я посмотрела на здание депо, проглядывающее сквозь прутья забора, и дала себе слово его не бояться. Но в тот момент мне нечего было там делать.

Июльское солнце припекало, но тело охватила зябкая дрожь. Было трудно свыкаться с земной жарой после мерзлых небес. И почему бог создал тот свет таким холодным?..

Я встряхнулась, отогнала все навязчивые мысли и направилась домой, планируя по пути созерцать красоту родного города, которую не все привыкли замечать. И его ужасы. Но не успела я далеко пройти, как на меня вдруг налетела мама. Встревоженная. В слезах. Она схватила меня за плечи и долго всматривалась в меня, будто не могла поверить собственным глазам. И крепко меня обняла.

— Хлоя! Ты жива! А я-то думала…

Ее тревога передалась и мне, и я вновь ощутила загробный холод, словно и правда была мертва.

Пытаясь сохранить спокойствие, я осторожно отвела мать к скамейке.

— Успокойся, мама, пожалуйста… Ты же видишь, я жива. Да и с чего это мне умирать? Лучше расскажи, что случилось.

Мама, утерев лицо платком, прерывисто мне ответила:

— В новостях… сегодня утром… сообщили…

Она затряслась, не в силах продолжить, и я мягко уточнила:

— Что сообщили?

— Что с поездом случилась страшная авария!.. — выкрикнула мать и снова заплакала. — И что погибли люди… И в списке погибших было твое имя!

Я тут же догадалась обо всем, и у меня чуть волосы не встали дыбом.

Это не было ошибкой. Поезд на самом деле попал в аварию, люди на самом деле погибли, и в списке погибших на самом деле была я. Просто умерла вовсе не я. Просто… Просто умер человек, который меня прикрывал. Который работал под моим именем.

Мне стало страшно не меньше, чем маме, но вместе мы могли побороть наш страх.

— Они ошиблись. Мой поезд в аварию не попадал. Все хорошо. Ну ты и сама видишь, да? Я-то не призрак…

Мне было невыносимо видеть ее горе.

Все-таки у меня были причины жить.

Мы еще долго так просидели. Некоторые прохожие странно на нас косились, но в целом внимания на нас никто не обращал. Поднялся теплый ветерок, и жара немного спадала.

Но мне по-прежнему было зябко.

Немного успокоившись, мама заговорила:

— Послушай, Хлоя… Сейчас это было всего лишь совпадение или ошибка… Но кто знает, что случится потом? Вдруг ты и правда попадешь в беду? Даже если поезд не сойдет с рельсов — мало ли кто ездит на поездах! Прошу тебя, увольняйся!..

Я вздрогнула, но постаралась ответить твердо, как бы ни было это больно.

— Нет, мама, не уволюсь. Поезда попадают в аварии в тысячи раз реже, чем машины. Со мной все будет хорошо. Я буду осторожна. А если кто-то из пассажиров будет буянить, я быстро уложу его на лопатки, — попыталась я разрядить обстановку, но мама лишь досадно покачала головой.

— Ты всегда была такой упертой. Но не мне за тебя решать.

Я вымученно улыбнулась. Дрожь так и не унялась.

На месте той погибшей проводницы должна была быть я.

Вечерело. Проводив маму до дома, я передала ее в руки взволнованному отцу. Он смотрел на меня так же долго, как она, но не так удивленно. Похоже, он не сомневался в том, что со мной все в порядке.

Но не только родители застали те новости.

У дома мне встретился Адраган, и он вытаращился на меня, как на ожившего призрака.

— Хлоечка?.. Слава богу! — подбежал он ко мне. — Все так переполошились. Я убеждал их, что ты жива, но и сам до конца не верил.

Я крепко пожала ему руку, заодно демонстрируя свою материальность, и желала провалиться под землю.

— С моим поездом все в порядке. Не переживай. Может, погибла моя тезка… Или в депо что-то напутали и приписали меня не к тому рейсу, а журналисты толком не разобрались.

— Я тоже так думал. Не представляю, чтобы ты вдруг исчезла. Все к тебе так привыкли…

— Я тоже к вам привыкла, — закивала я и отстранилась, надеясь поскорее уединиться дома.

Рано или поздно исчезнут все.

— Сегодня на тренировку не приду. Сильно устала. Но завтра обязательно.

— Ждем, Хлоечка, — ослепительно улыбнулся он и стал тем Адраганом, к которому я привыкла. Тем уверенным, открытым и душевным другом, общение с которым делало мою жизнь светлее.

Мы распрощались, и я наконец попала домой.

Чем дальше я переламывала себя, тем мне становилось страшнее и сложнее. Но ничуть не легче.

У меня были причины жить, но жить мне совершенно не хотелось, как и не хотелось умирать. Мне было бы лучше просто не существовать. Никогда. Нигде. Ни в одном из миров.

И зачем я вообще нужна?..

Я беззвучно зарыдала, уткнувшись в подушку. Я редко себе это позволяла, но терпение иссякло. Я так устала. Я только-только начала свыкаться с ролью проводника, и тут — известие о смерти того, кто меня прикрывал.

Эта смерть лежала на моей совести. В этой смерти была виновна я. Поезд и без меня угодил бы в аварию, но если бы не я, на нем не оказалось бы моего «двойника».

И чем я это все заслужила? Где же божья справедливость? Где же его милосердие?..

Не выдержав всего того, что на меня навалилось, я уснула беспокойным сном. И проснулась ночью. Прямо перед грозой.

Ничто не предвещало эту грозу — день был жарким, безоблачным и душным. Но когда наступила ночь, откуда-то взялись тучи. Они заполонили небо буквально за пару минут. И тут же разразилась гроза, похожих на которую я никогда не видела. Она так меня заворожила, что волей-неволей я отвлеклась от того, что меня терзало.

Полил дождь — сразу яростный и хлесткий. Следом ударил гром — такой оглушительный, что едва не задрожала земля, и мне почудилось, что вот-вот обрушится потолок. Прямо перед окном полыхала молния, и на краткие мгновения в комнате становилось светло, как днем.

Я никогда не боялась грозы — я ее всегда любила. Особенно летнюю. Я любила высовываться наружу, пробовать вкус долгожданной прохлады и свежести, подставляться дождю и восхищаться молниями, испытывая первобытный трепет перед стихией.

Но той ночью я впервые ее испугалась.

То была не долгожданная гроза после надоевшего зноя. То была разрушительная гроза, пробирающая до костей и самой души. Будто бы небо вымещало обиду. Будто бы за кого-то жаждало отомстить, но все, что ему оставалось — бесноваться. И лить горькие слезы, будто оплакивая всех мертвецов.

Но она утихла. Утихла так же внезапно, как и началась, и снова стало жарко, тихо и безоблачно.

Если бы не оставленные ею лужи, я бы и не поверила в то, что она на самом деле была.

На небесах было неспокойно.

Глава V

Кроме луж, веру в собственную память укрепляет память других людей.

— Слышали, как ночью громыхало? — вместо приветствия воскликнул на утренней тренировке Адраган. — Даже мне стало страшно. Все проснулись в сухих постелях?

Ученики тихо посмеивались, и я натянула улыбку, пытаясь проникнуться общим весельем.

Не прониклась.

Занятие началось, когда все взбодрились. Все-таки нельзя было не отдать Адрагану должное — на тренировках не место хмурости и апатии, которые так часто настигают людей по утрам. А кого-то преследуют на протяжении всей жизни.

Если бы я не попала на небеса — прониклась бы? И стала бы глухой к чужим эмоциям, которые раньше часто воодушевляли?

Я не понимала себя. Я любила жизнь, хотела ей радоваться, я наслаждалась ее прекрасными мгновениями и в то же время я ее ненавидела и мечтала не существовать.

Реальность напоминала мне золотую клетку. Прекрасную, красивую, которой одновременно любуешься, ненавидишь и боишься. Боишься выйти за ее пределы, даже в распахнутую настежь дверь.

На меня летел кулак. Медленно, по-черепашьи. На лице его хозяина, моего спарринг-партнера, — незнакомого, не из ребят Адрагана — расцветала снисходительная ухмылка.

Нежничал бы он так, не будь я девушкой? А настоящий убийца, насильник или грабитель — нежничал бы?.. Вряд ли. Только при мысли об этом я ощущала на шее холодок приставленного к ней ножа.

Я разозлилась. Я была тревожной, пугливой, но снисходительности не терпела. И когда злилась, вскипала — совершала то, на что обычно не осмеливалась.

Кулак не успел, — нечего было медлить — и в печень ухмыляющегося мужика полетел встречный удар ногой; мигом позже в его мерзкую рожу впечаталась моя рука. А потом полетел уже он, на покрытый матами пол. Я сделала ему подсечку.

Вроде я не разбила ему нос. А жаль.

И как тут научиться защищаться, когда никто не воспринимает тебя всерьез?!

Спарринг-партнер — уже бывший — посмотрел на меня как на безумную и отошел подальше, благо хватало мужчин, с которыми он мог попытать счастья.

Спарринги проводились после основного занятия с Адраганом, и за нашими трепыханиями он же и бдел. В такие моменты он менялся до неузнаваемости; от привычного добродушия в его проницательном взоре не оставалось и следа.

Взоре, который впился в меня.

Я встретила его смело, но быстро струхнула. В зале перед Адраганом я поистине трепетала, как перед соколом мышь. За этим сюда и приходила, чтобы немного расшевелиться. Испытать те чувства, которые в обычной жизни были мне недоступны; почти такой же глубинный трепет, который возникает перед буйством грозы.

Но никогда еще взгляд Адрагана, направленный на меня, не был таким суровым, и никогда он еще не пронзал меня насквозь.

Не сказав ни слова, Адраган подошел ко мне и встал напротив, принимая стойку. Я сглотнула. Он был намерен драться по-настоящему, и драку с ним было трудно себе вообразить.

«Ну ты же сама хотела серьезного отношения, Хлоя, так наслаждайся!» — съехидничал внутренний голос.

Но бой с Адраганом…

Я глубоко вздохнула. Он терпеливо ждал и не собирался отступать. Хотя прекрасно знал, что никто из присутствующих с ним не сравнится.

Набравшись решимости, я приняла ту же стойку. На фоне всех моральных потрясений мне была необходима физическая встряска, пусть я и рисковала не досчитаться костей.

Адраган ни секундой не медлил больше.

Это и в самом деле было похоже на настоящую драку, а не на тренировочный спарринг. Адраган, не жалея сил, бил меня и бил, вне зависимости от того, успевала ли я защищаться. И я пыталась отвечать ему тем же.

Все разученные приемы и тактики ведения боя вылетели из головы. Тело двигалось само, повинуясь инстинктам и мышечной памяти, и я полностью им отдалась. Кулак Адрагана то стремительно проносился мимо, то больно ударялся в блок, который я едва успела выставлять, а то и врезался в незащищенное тело.

В общем и целом, мне досталось. Другого и не следовало ожидать.

Наверное, со стороны выпады Адрагана казались яростными, но ярости я не чувствовала. Не чувствовала гнева. Суровый взгляд Адрагана был тем суровым взглядом, которым смотрят на сглупивших детей искренне волнующиеся за них взрослые.

Но в этом взгляде не было снисходительности, как и не было ее в нашей драке. Адраган меня не жалел. Он понимал, что мне была нужна хорошая взбучка.

Нет способа выразить чувства лучше, чем через кулаки.

Я не помню, сколько эта драка продлилась; она закончилась тогда, когда Адраган остановился. Он вытер вспотевший лоб, довольно улыбнулся — вся суровость с него схлынула вмиг — и сказал:

— Здорово дерешься, Хлоя.

На мои губы тоже запросилась улыбка. Тело мое болело, но это была приятная боль облегчения.

Увы, продлится оно недолго.

Нашей потасовкой были увлечены не только мы — почти все ученики замерли, наблюдая за нами. Оно и немудрено: Адраган никогда не вступал в спарринг с учениками. Ну а в откровенную драку — тем более.

Казалось, они бы так и не отмерли, если бы Адраган не похлопал в ладоши.

— Работаем, работаем! Вам до уровня Хлои еще пахать и пахать!..

Из меня вырвался слабый смешок. Спасибо тебе, Адраган, но ты меня переоценил.

Я воспользовалась тем, что он демонстративно от меня отвернулся, как бы потеряв ко мне интерес, и покинула зал. Прохладный душ смыл с меня пот и усталость, наградив расслабленной негой, которую разбавляла тягучая боль в мышцах.

На улице меня настигла жара. Сощурившись от яркого солнца, я подняла голову к ясному небу, свободному от облаков. Где-то там, за его пределами, кипела посмертная жизнь. Ходили поезда, дрожали в плацкартах души, не ведавшие о своей участи, а смутно ведавшие ее проводники мучились оттого, что не могли сказать правду. А бывают ли грозы на той стороне небес?..

Меня терзало плохое предчувствие. Но терзайся или нет, все равно ничего не выяснишь, пока не доживешь.

Вернувшись домой, я села дочитывать Устав, чтобы очистить разум.

Я постепенно привыкала. Привыкала к тому, что захаживала в мир мертвых, к тому, что сопровождала их в последнем пути. Привыкала к боли, которую причинял вид блуждавших по земле духов, и постепенно училась не замечать ее так же, как боль от драки.

Но телесной болью от драки я наслаждалась — она заставляла меня верить, что я становлюсь сильнее. А душевной — нет. Она ломала до победного конца.

Буквы складывались в слова и строки, но ничего не оседало в памяти. Я отложила Устав и решила прогуляться — делать все равно было нечего. А заодно стоило проверить, действительно ли я привыкла к боли или просто пыталась себя в этом убедить.

Как оказалось — привыкла. Но не смирилась. И по-прежнему избегала мертвецов.

Я до сих пор не могу сказать, был ли мой выбор верным. Да и кто из людей способен ответить на этот вопрос? Человеку всегда свойственно сомневаться. Выбор может одобряться умом, но ему может противиться душа. А может быть и так, что душа довольна выбором, но не доволен ум.

Но моему выбору противились и душа, и ум. И он все равно казался мне верным, пусть его и определил один мимолетный порыв.

А разве обычно бывает не так? Всю нашу жизнь определяют мимолетные порывы, которые не всегда принимаются умом, и не всегда — сердцем.

Остаток того дня я посвятила себе. Гуляла по городу, кишащему неусыпными призраками, старалась их не замечать и упивалась спокойствием и тишиной летнего вечера. Жизнью следовало наслаждаться, пока я снова не пожалела о том, что вообще существую.

Я навестила парк, посидела в уютном кафе, накупила книг, которые давно хотела прочесть. Наконец я расслабилась, никуда не спешила и не волновалась о потраченном времени. Неспешно блуждая по городу, я открывала его новые краски и улочки, о которых никогда не знала. И темные его уголки, о которых предпочла бы не знать.

Сумерки принесли с собой прохладу, немного разогнавшую духоту, и с их приходом я засобиралась домой.

Но облегчение мое закончилось в тот же день.

Не успели и сутки пройти с предыдущего рейса, как часы снова дали о себе знать. И информации, высветившейся на них, я долго не могла поверить.

Нас поставили на Ад.

II. Направление — Ад

Глава I

А ты зачем стремишься вниз сюда,

В обитель скорби, скрежета и стона?

Зачем с пути к жилищу вечных благ

Под благодатным блеском небосклона

Стремишься к тьме неудержимо так?

Иди вперед и не щади усилий

Данте Алигьери, «Божественная комедия»

Ворвавшись утром в кабинет начальницы, я обнаружила там целую толпу коллег. Они, подобно мне, недоумевали, почему их вызвали так скоро, сорвав с выходных. И почему многих из них резко перевели на другие маршруты, как меня — на Ад.

Внешний вид начальницы говорил сам за себя: отпечатавшаяся на лице тревога, под глазами пролегали круги — она и сама была не то в растерянности, не то в панике, но хладнокровия не утратила.

— Поверьте, это не моя прихоть. Поступил приказ свыше — срочно вывезти из Чистилища все распределенные души. Я и сама толком не знаю, в чем дело, но так пожелал господь. У них какие-то неурядицы, но меня в них не посвящают. За срочные рейсы вы получите двойную оплату.

Обещания об оплате успокоили почти всех возмущенных проводников. Деланно поворчав для приличия, они постепенно освободили кабинет, и меня вынесло их потоком. На выходе я столкнулась с Дэрошем, которого прежде не заметила, и вырвалась из мешанины людей вместе с ним.

Переглянувшись, мы пошли за формой на склад — ее не разрешали забирать с собой. Напряженность, возникшая между нами в предыдущем рейсе, развеялась сама собой из-за общей напасти — или благодаря ей.

— Тебе доводилось ездить в Ад? — невесело хмыкнула я, когда на часах высветился номер нашего вагона.

— Однажды, — кивнул Дэрош и умолк, погружаясь в свои мысли.

Очевидно, воспоминания об Аде не вызывали в нем теплого отклика, и я сконфуженно потупилась, стыдясь своего любопытства. Мы остановились перед раздевалками — настала пора недолгого расставания.

И тут Дэрош заговорил, не поворачивая в мою сторону головы.

— Это не просто поездка в Ад, Хлоя. Сначала мы, как обычно, везем в Чистилище свежие души, потому что нет смысла гнать туда пустые вагоны, когда умершие прибывают ежеминутно. А потом из Чистилища к нам выводят тех, чью участь определили. По сути, это двойная работа для нас.

Моей реакции он не дожидался — за его спиной захлопнулась дверь мужской раздевалки. А я еще долго пыталась поверить его словам, и думала над ними все время, пока мы не прибыли на вокзал.

Как же справиться с такой нагрузкой? Как же выдержать столько мертвецов — и не стать такой же?..

Перед нами выстраивалась вереница пассажиров, которых надлежало поприветствовать ободряющей улыбкой. Но даже Дэрошу эта улыбка давалась с трудом.

Сколько из душ, сопровожденных нами, попали в Ад? И сколько попадут еще?

Я никогда не молилась богу, потому что не верила в него даже тогда, когда узнала о его существовании. Но в тот момент, привечая мертвеца за мертвецом, мне искренне захотелось помолиться. Попросить помощи и сил. Попросить того, чтобы духи, которых нам предстояло проводить, никогда бы не вспомнили наших лиц и гнилых речей. И не обвинили нас в своих мучениях.

Платформа опустела, но до отправления поезда оставалось десять минут, пять из которых один из нас должен был отстоять, чтобы встретить возможных отстающих. Другому полагалось быть с пассажирами, и перед тем, как Дэрош скрылся в вагоне, я тихо к нему обратилась:

— И часто случаются такие неурядицы и срочные рейсы?

Дэрош помрачнел. Похоже, это тревожило его не меньше, чем грядущая поездка в Ад.

— Не случаются. Мне и самому непонятно, к чему это все происходит. Тех, кого ввозят в Чистилище, намного больше тех, кого в тот же день оттуда вывозят. Распределение душ — процесс длительный. Поэтому дальше Чистилища ездили немногие проводники. А тут стольких перенаправили, будто хотят поскорее спихнуть всех в Ад.

— Ну или в Рай, — добавила я. — Не всем же так не повезло, как нам. Может, в Чистилище просто закончилось место, вот и вывозят всех поскорее?

Дэрош дернул уголками губ.

— Не уверен, что в Раю лучше. Но, может, ты и права.

Я тоже была не уверена и вряд ли — права.

И он зашел к пассажирам в вагон. Вскоре и я к ним присоединилась, и мне было тошно от фразы, которую я была обязана произнести.

— Рады приветствовать вас на «Небесном экспрессе». Помните, что смерть — это не конец. Это путь к новой жизни. И мы не просто пожелаем вам доброго пути, а сделаем все для того, чтобы этот путь стал для вас добрым. Поезд отправляется через пять минут.

В прошлых рейсах я поддавалась отчаянию и страхам, и работал в основном Дэрош. Теперь все было иначе; Дэрош, угнетаемый памятью о поездке прошлой и ожиданием поездки будущей, не мог собраться. Я же пока не знала, что такое Ад, и старалась об этом не думать. Настал мой черед заменять напарника.

И только возложив на себя все его обязанности, я поняла, насколько ему было тяжело. Насколько ему было тяжело тогда, когда он находил в себе силы поддерживать меня, пусть и своими своеобразными методами, не дающими утешения. Но он хотя бы пытался, а значит — по-настоящему переживал.

Я устыдилась тому, как вела себя с ним раньше. Заброшенные судьбой в одну лодку, — или, точнее, в один вагон — мы должны были держаться друг друга, а не отдаляться, ведь больше не было никого, с кем мы могли бы поделиться своими бедами. Ведь раскрывать правду земному окружению нам было запрещено.

Осознавая свою оплошность, я все больше отдавалась работе, словно пыталась загладить вину. Я улыбалась, что было сил, пока не начинало сводить губы. Я подходила к каждому пассажиру, в котором видела хоть намек на страх, и проговаривала стандартные заученные фразы о том, что все будет хорошо, что конец — это путь к началу… И вкладывала в них всю душу так, будто они были правдой. Будто я верила в них сама.

И чужие души откликались. Они верили и наполнялись надеждой, а я забирала себе их боль и страх, к которым привыкла не столько за время работы, сколько за всю жизнь.

Снова и снова я ходила по вагону, пока не убедилась в том, что все спокойны и не планируют устраивать бунт. И лишь тогда я позволила себе отдохнуть и присоединиться к Дэрошу в нашем купе.

— Необычная для тебя прыткость, — отрешенно подметил он.

Дэрош сидел на полу, и я сделала вид, что так и должно быть.

— Ну не всё же мне киснуть, тебе тоже иногда полезно пострадать, — парировала я, садясь рядом с ним, и попробовала его отвлечь. — Знаешь, я тут заметила… Среди пассажиров совсем нет детей. Почему? До этого пункта Устава я еще не добралась.

Дэрош глубоко вздохнул, будто сокрушаясь над моей непроходимой глупостью.

— Дети иногда бывают. Если ребенок умирает один, он сразу идет на перерождение. Если же ребенок умирает вместе с кем-то из родителей, то они едут вместе.

— И ребенка тогда тоже судят в Чистилище?

— Нет. Судят только его родителя. Если родитель попадает в Ад, то ребенок идет на перерождение. Если же в Рай, то они остаются там вместе.

— Странно получается, — протянула я, вытягивая ноги. — Некоторые дети творят столько зла, сколько и взрослым не снилось.

— Согласен, — отозвался Дэрош. — Поэтому это правило касается совсем несмышленых детей. А с теми, кто осознает свои действия, смотрят по ситуации. В общем, в Чистилище без работы не сидят. Даже интересно, кто там работает… И как туда попадают на работу.

Он затих, и взор его потух, обращаясь туда, где копошились его безрадостные мысли. А мне еще было, что сказать. Почему бог, раз уж он действительно существует, допускает безбожие на земле? Почему в мире столько страданий, почему он продолжает их множить и здесь?..

Но тишина воцарилась такая, что было бы кощунством ее прерывать.

Я надеялась немного растормошить Дэроша, но в итоге лишь снова убедилась в своей беспомощности.

Но внезапно он подал голос сам.

— Ты же железнодорожник по образованию, Хлоя?

— А разве я не говорила? — слегка удивилась я. — Да. Хотя, если честно, в жизни мне это не помогло. Разве что привело сюда.

— Знания все равно важны, даже если они не пригождаются. Но не будем об этом философствовать. Закрой глаза и прислушайся.

Я не совсем понимала, чего он добивался, но все же сделала, как он велел. Все-таки минутой назад я и не надеялась на то, что Дэрош заговорит, и нельзя было допускать, чтобы он замолчал вновь.

Закрыв глаза, я погрузилась в вязкую, почти осязаемую тьму. Эта тьма обволакивала меня со всех сторон, и я тонула в ней, едва не захлебываясь. Тьма обернулась страхом. Я затрепетала, пытаясь вынырнуть и освободиться от его оков, но для этого было нужно открыть глаза. Но я не собиралась их открывать — я еще не поняла того, чего добивался Дэрош. Явно не моей паники перед темнотой.

«Тот свет» не заслуживает того, чтобы называться «светом», если он дает приют всей этой тьме.

И вдруг я поняла. Поняла, о чем говорил Дэрош.

Там, где нет света, остается звук. Стук колес поезда.

На земле колеса поезда стучат потому, что в стыках рельсов обычно существуют зазоры. Летом зазоры сужаются из-за того, что металл расширяется под воздействием высоких температур, и тогда стук колес становится мягким и тихим. Зимой же наоборот — зазор расширяется, и стук становится громким. Порой — оглушительным.

Таким оглушительным, как сейчас.

Таким оглушительным, как тогда, когда Дэрош посоветовал мне закрыть глаза.

А в чем смысл таких зазоров на небесах, где время замерло в мертвом холоде? Неужели для того, чтобы напомнить душам о реалиях жизни, которую они потеряли?

Жестокая ирония.

Я открыла глаза. Дэрош с нескрываемым любопытством наблюдал за моим осознанием.

— Да, Хлоя, погода тут не меняется никогда. В чем тогда смысл такого громкого стука?

Мне тоже хотелось бы знать.

С каждой следующей секундой мне казалось, что стук колес нарастал. Если раньше я не обращала на него внимания, настолько обыденным он был и привычным, то теперь у меня не получалось отделаться от навязчивых о нем мыслей, которые этот оглушительный стук буквально в меня вбивал.

Сколько раз с тех пор замирало мое сердце, когда мимо проезжал поезд? Сколько раз я думала о стуке колес, пытаясь разгадать его тайну?

Тайну, на раскрытие которой позарится Эрхарт.

На небесах нет дня и ночи, — только замершая в вечности голубовато-серая мерзлота, — и дорога растягивалась на такую же вечность. Но и у нее был конец, впрочем, еще не совсем окончательный; станция «Чистилище» — этого конца начало.

Неожиданно я задремала под стук колес, устав от навязчивых о нем дум. На подходах к станции меня разбудил Дэрош, показательно приободрившийся.

Мы с улыбками объявили пассажирам об остановке и выпроводили их, но расслабляться было рано. Мы замерли, как изваяния, ожидая новых пассажиров, и переглядывались друг с другом. Мне было страшно, потому что я никогда еще не сталкивалась с грешниками, а Дэрошу было страшно сталкиваться с ними вновь — наши разные тревоги сливались в одну общую.

Никакой внешний шум, то и дело возникавший на станции, был не в силах подавить царящую вокруг нас тишину.

Тишина становилась невыносимой, — невыносимее стука колес — и наконец ее прервали первые пассажиры, которых выводили к нам. Никогда я так не радовалась возможности натянуть улыбку и выговорить заученные речи, как в тот момент.

Призраки добродушно приветствовали нас в ответ и рассаживались по своим местам. Грешники ничем не отличались от тех людей, которых мы недавно высадили — а среди тех были и будущие грешники, и те, кого ожидал Рай.

Стоя у всех на виду и объявляя о скором отправлении поезда, я не имела возможности спросить у Дэроша, не ошиблись ли в Чистилище при распределении душ. Но он и без слов меня понял и сочувственно покачал головой: все они были настоящими грешниками.

Которых мы сопроводим в Ад. И которым мы ничего не скажем.

Мне сделалось дурно, и мир перед глазами поплыл. Я договорила свою речь онемевшими губами, а потом сорвалась в купе проводника.

Дэрош оказался благоразумнее; пытаясь сгладить мой внезапный уход, он продолжил нести всякую пургу, и присоединился ко мне тогда, когда поезд тронулся.

— За что же отправляют в Ад? — подавленно спросила я.

— Ой, а разве ты не знаешь? За грехи, — хмыкнул Дэрош притворно. — Воровство, убийство, нанесение увечий… Насчет обжорства и зависти точно не скажу, но возможно тоже.

— Интересно, — глубоко вздохнула я, сжимая кулаки. — Почему же они не выглядят как уголовники?

— А по убийце обычно заметно, что он убийца? — фыркнул Дэрош, но не мне. Не на мою глупость или доставучесть. А на свои собственные слова. На общеизвестную истину, которую процитировал, и которая отвращала его самого. — Нет, Хлоя, знаешь… Среди них встречаются настоящие психопаты и маньяки. Но для этого и нужно Чистилище — оно очищает от скверны, но проступки никуда не деваются, и за них следует наказание. Но ведь…

Дэрош махнул рукой, словно ему не хотелось пускаться в долгие нудные объяснения.

Но на этот раз я прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Не каждый человек совершал плохой поступок умышленно. Воровать могут из-за сильной нужды, убивать и калечить — защищая других или по ужасной ошибке, за которую сам потом коришь себя всю жизнь…

— И за которую попадаешь в Ад, потому что так работает система, — закончил Дэрош и лег в постель, отвернувшись к стене. — Подежуришь, хорошо? Только смотри там… особо с ними не разговаривай. Мой предыдущий напарник уволился потому, что слишком увлекался разговорами с грешниками. Они так его впечатлили своими историями, что он перестал спать. Не хочу больше менять напарников. И тебя выше крыши хватает.

Я не стала ему перечить. Раз уж Дэрош ворчал, он приходил в себя.

Все ли из осужденных были на самом деле грешны? И все ли попавшие в Рай заслуживали этого? Не обязательно совершать грех, чтобы иметь гнилую душонку, которая может попасть в Рай только потому, что «так работает система».

Я медленно прошлась по вагону, украдкой всматриваясь в благодушные, полные надежд лица. Неужели все эти духи согрешили настолько, что заслужили страданий в Аду?..

Меня подозвал к себе один из пассажиров, и я постаралась сохранить радушную мину. Не стоило передавать пассажирам свою тревогу о них же.

— Извините… — обратился ко мне старик.

— Да? — отозвалась я и заранее извинилась: — Сами понимаете, в нашем поезде нет привычных услуг, но мы всегда готовы помочь.

— Нет, помощь не нужна. Мне вот что интересно… Куда мы едем?

Я вздрогнула и оцепенела. Благо, улыбка так ко мне приросла, что ни один катаклизм не был в силах ее стереть, раз уж я ее натянула и настроилась не снимать.

Дэрош предупреждал меня, чтобы лишнего не болтала, но не предупредил, как вести себя в таких ситуациях.

Уловив мое замешательство, старик продолжил:

— Видите ли, я не предполагал, что на небесах нужно столько ездить. Сначала меня отвезли в странное место, где заставили пересказывать свою жизнь, а оттуда отправили дальше… Но никто не говорит, куда. Почему?

Потому, что вы не сможете ехать спокойно, если узнаете, куда держите путь. Потому, что вы опасные грешники, за плечами которых страшные зверства, и, хоть и очищены ваши души в Чистилище, никто не будет провоцировать вас признаниями об Аде. Потому, что нам нужен порядок и спокойствие в пути следования, а не истерики и бунты.

Я прикусила язык, чтобы не высказать это все, и, промедлив немного, ответила:

— Мы держим путь к перерождению.

— Это я уже слышал от другого проводника, — ухмыльнулся мой собеседник. — Когда ехал в поезде в прошлый раз.

— Нам, простым проводникам, не говорят подробностей… Наша задача — сохранять порядок, — попыталась я откреститься от дальнейших расспросов и отстранилась. Но тут послышался мальчишеский, не успевший сломаться голос со стороны:

— Чтобы проводник — и не знал маршрута? Так я и поверил!

Черт.

— Мы отличаемся от обычных проводников. К сожалению, мы знаем только время прибытия на станции, на которых производятся посадка и высадка.

Юноша, вставивший свое слово, накуксился и отвернулся к окну, за которым простирался бескрайний заснеженный лес, мерцающий голубоватым светом. Ничуть не изменившийся за все время пути.

Кажется, пронесло.

Я облегченно выдохнула, стараясь себя не выдать, и пошла дальше на подрагивающих ногах. Пронести, может, и пронесло, но после слов того мальчишки взгляды всех грешников устремились на меня. Подозрительные, недоверчивые. Полные глубинного страха, который бросает зверей в отчаянную атаку.

В наше с Дэрошем купе я едва не вбежала, так сильно меня вымотало общение с пассажирами. Дэрош не спал. Он дремал, но когда я ввалилась, он повернулся ко мне.

— Ну что?

Я опустилась — точнее, упала — на свою постель и передернула плечами.

— Ничего хорошего.

Дэрош сочувственно глянул на меня и сел.

— Это непросто. Поначалу они еще верят в лучшее, когда их везут в Чистилище. Верят тем проводникам. Но они не понимают, куда их везут потом, и зачем их вообще столько возят. Люди думают, что смерть приносит покой, но не подозревают, что на том свете их мучения только начинаются. Теряются даже те, кто был верующим, ведь то, что здесь происходит, отличается от всех религиозных представлений. Они ищут хоть кого-то, кто разъяснил бы им ситуацию, и находят проводников. Когда ищут виноватых — тоже находят проводников. Я усвоил это еще тогда, когда был проводником на земле. Перебои с подачей воды? Проблемы с электричеством? Дряхлый обшарпанный вагон? Тараканы? Поломка или пожар? Незапланированная остановка и отставание от графика? Пассажир в любом случае накинется на проводника, потому что больше не на кого, хотя сам проводник с радостью бы не принял проблемный вагон. Но ему редко предоставляют выбор.

Он прервался, задумавшись о чем-то своем. Молчала и я, попросту не зная, что ответить.

Дэрош был прав.

— И никогда не знаешь, какой именно пассажир грешен, а какой Ада не заслужил. Не знаешь, как с ними разговаривать, и на какую реакцию нарвешься. Даже по пути в Чистилище те же грешники не доставляют хлопот. Там и не вычислишь грешника. Но вот после… Они как будто догадываются, куда едут. И вымещают свою обиду на нас. И улыбка тут не всегда работает.

— А были… — сглотнула я. — Случаи нападения на проводников?

— Были, но не серьезные. Перед посадкой в поезд их предупреждают, что проводников лучше не трогать. И разве ты не знаешь, что в каждом составе едет охрана? Ее можно вызвать через часы. А почему ты вдруг спрашиваешь? Испугалась?

— Еще чего! — фыркнула я. — Я таких, как они, ем на завтрак пачками.

Дэрош засмеялся, — вот это было точно искренне — и с него схлынула былая тоска.

— Знаешь, работать обычным проводником было не так уж и плохо, — перевел тему он. — Но, конечно, работа обычного проводника сильно отличается от нашей. С живыми пассажирами все совсем не так. Они прекрасно знают, куда они едут, ведь они сами выбрали свой маршрут и заплатили за поездку. Даже если они едут в какое-то страшное место, они сами выбрали этот путь, и обычно прекрасно знают, на что идут.

Я завороженно слушала Дэроша, боясь его перебить даже лишним вздохом.

— Человеку интересно все мистическое, когда он жив. Ему интересна смерть. А когда он мертв… Он узнает эту мистику на своем примере, и она становится ему не нужна. Ему нужно только знать, куда его везут.

В тот день Дэрош говорил так много, как никогда больше не заговорит; сейчас, например, он нем как рыба и отводит виноватый взгляд. А тогда зрительного контакта и не разрывал.

Я не обладала таким же красноречием, но все-таки отозвалась:

— Но когда они так выспрашивают маршрут, это немного… пугает. Понимать мертвых и сочувствовать им — это хорошо, но и они могли бы попытаться понять нас.

— Тоже верно, — кивнул Дэрош, потянулся с зевком и встал. — Ладно, Хлоя, я отоспался. Сколько еще до станции?

Я взглянула на наручные часы, отсчитывающие время до прибытия.

— Семь часов.

— Тю! Совсем скоро доедем. Отдыхай пока, Хлоя. Моя очередь дежурить.

Он, не дав мне и шанса возразить, вышел. Он не выспался. Он даже не спал те жалкие полчаса, которые я ему освободила. И он собирался отдежурить еще семь часов?..

Я осунулась. Дэрош был слишком добр. Он относился ко мне, как к несмышленышу, которого следовало опекать и не подпускать к серьезным вещам — и, в принципе, от истины это было недалеко. Но я противилась этой истине; я хотела быть полезной хоть чем-то. Но, увы, наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями.

Я устала, но мне совершенно не хотелось спать или отдыхать. Я и думать не могла толком. Я безучастно уткнулась в окно, пейзаж за которым практически не менялся. Интересно, что же скрывается за станциями, раз нам запрещают туда ходить?..

Я зябко поежилась — холод меня пробирал, и не спасала даже теплая форма проводника. На небесах всегда было холодно, но так холодно еще не было никогда.

Говорят, грешники в Аду горят. Самое разрушительное и мощное пламя называют адским. Но чем ближе мы подъезжали к Аду, тем становилось холоднее. А когда поезд замедлился перед остановкой, мне уже казалось, что сама душа превратилась в лед.

Глава II

Станцию «Ад» было совсем не отличить от станции «Чистилище» — такие же платформы, такое же серое здание. Если не знать, куда именно едешь, никогда не поймешь, что попал в Ад.

Но Ад от Чистилища все-таки отличался. Одной маленькой, но существенной деталью. Лютым холодом, который мне еще никогда не доводилось ощущать.

Провожая пассажиров на выход, я еле ворочала немеющим языком. Проникнувшись моей самоотверженностью, Дэрош сказал прощальную речь сам — и получилось у него куда лучше, хотя и не так хорошо, как всегда; ему тоже было тяжело говорить.

А пассажиры на холод не жаловались, словно совсем не замечали его.

Передав их «заботливым» работникам станции, которые повели их на неизвестные нам муки, мы с Дэрошем синхронно вбежали обратно в вагон, надеясь согреться.

— Души не чувствуют холода? — простучала зубами я, пытаясь растопить дыханием окоченевшие пальцы, которые начинало покалывать.

— Т-такого — нет, — вымолвил Дэрош, но скоро его дикция вернулась в относительную норму. — Для них это еще не холод. Они же мертвецы, Хлоя. Заставить что-то почувствовать их могут только в Аду.

— Их там что, всерьез жарят на адском огне? — изумилась я. — Ну, я бы сейчас тоже от жара не отказалась…

Дэрош, не отреагировав на мою иронию, над чем-то задумался, и в конце концов вздохнул.

— Это секрет, Хлоя. Пообещай, что будешь держать язык за зубами.

На миг я опешила. Я и не ожидала, что Дэрош воспримет мой вопрос так.

— Пообещать? — переспросила я и торжественно стукнула себя кулаком в грудь, надеясь сбавить накал серьезности. — Клянусь!

Дэрош насмешливо фыркнул и тихо, почти шепотом, заговорил.

— Мой предыдущий напарник уволился не потому, что слишком много болтал с грешниками и свихнулся. Ну, то есть, он свихнулся, но не поэтому. А потому, что когда мы стояли несколько часов на обороте в Аду, — примерно как сейчас, — он проник на станцию. И вот после этого свихнулся. Это ведь не просто нарушение правил, а серьезное преступление. Но ему было слишком любопытно, и за это он поплатился.

Я вздрогнула и обратилась в слух, а внутри меня сжался комок волнения. Так со мной происходило всегда — я боялась и одновременно жаждала получать ответы, которые способны изменить судьбу.

Ведь судьба меняется лишь в двух направлениях. В лучшее или в худшее. Рай или Ад. И среднего ничего не дано. И никогда не знаешь, куда тебя занесет поезд жизни, в котором ты — пассажир.

— Не волнуйся ты так, подробностей я не знаю, — беззлобно усмехнулся Дэрош, заметив мое волнение. — Когда он вернулся со станции, то просто сказал, что в Аду все совсем не так, как мы это себе представляли. Там все наоборот. В принципе, это все, что он смог рассказать. Он был сильно напуган и постоянно озирался, как будто его преследовали. И пролежал весь обратный путь, не сомкнув глаз, а по прибытии в депо сразу написал заявление на увольнение. Не знаю, что он там такого увидел, что решил все забыть… Но я бы не хотел этого видеть.

Дэрош утих, предаваясь воспоминаниям, и я сглотнула. Что же такое творилось в Аду? Хотя и так ясно, что ничего хорошего.

— Ну, если уж все наоборот, — поежилась я, — наверное, грешников там морозят. Ну а мы-то чем провинились? Почему морозят нас? Нам вообще полагается Рай!..

На мое бурчание Дэрош посмеивался.

— Ничего смешного! — наигранно насупилась я, отвлекая его от печальной памяти. — В договоре так и было написано — мол, каждый проводник, неважно, прошлый он или нынешний, удостаивается после смерти Рая. Привилегия, так сказать, за добрую службу небесам.

— А если служба недобрая? — как-то странно, с толикой грусти улыбнулся Дэрош, и в голосе его, обычно циничном и дерзком, звучала непривычная мягкость. — Что тогда?

Я призадумалась.

— А вот этого я не уточняла.

Дэрош хмыкнул в духе «чего и требовалось доказать», а я в ответ фыркнула. Что ж, невербальное общение в условиях подобной мерзлоты — полезный навык, пусть мы и успели отогреться. Пригодится на следующий раз, когда нас снова запрягут на Ад. Язык жестов тоже бы не помешало выучить.

Путь обратно обычно короче пути туда, но тот путь от Ада в пустом вагоне, который еще помнил надежды и печали усопших, был невыносимо длинным. За окном мелькали бесконечные ели в бесконечном снегу, и мне начинало казаться, что я и сама схожу с ума подобно прошлому напарнику Дэроша. Но чем дальше мы уезжали от Ада, тем теплее становилась душе, и тем больше я казалась себе живой, а не мертвецом-пассажиром, множеством которых была недавно окружена.

Они утомляли меня, но теперь мне их будто бы не хватало.

Одернув себя, я прильнула к окну. Когда я ездила в обычных поездах, то только и делала, что смотрела в окно. Глубокой ночью, когда снаружи ни капли света, солнечным днем, когда от света некуда деться, на рассвете и на закате, летом, зимой, весной и осенью — какое бы время года и суток за ним ни было, я смотрела в окно. Я восхищалась просторами мира, восхищалась тем, как горы и леса сменялись степями, а степи и леса — горами. Я никогда не спала в поездах, потому что мой необъятный и неизведанный мир манил меня. Как можно спать, когда за окном такая прекрасная в своей разности красота?

Но здесь, на небесах, не было ничего прекрасного. Не было того, чем было можно восхищаться. Я восхищалась любым временем года, любым временем суток, но я не умела восхищаться тем, что оставалось неизменным на протяжении всего пути.

Откуда вообще на небесах лес и снег?

Я задала этот вопрос скучающему Дэрошу, но он лишь пожал плечами — не быть же тут пустоте? С пустотой нам бы и не пришлось работать.

— По сути, Хлоя, этот мир — фантазия бога. Посмертный сон людей. Ты можешь думать, что замерзаешь до смерти, но невозможно умереть в мире мертвых. Поэтому-то в этом поезде и нет отопления. А лампы не предусмотрены потому, что света и так достаточно — ночи ведь нет. А в случае чего мы отсвечиваем своей формой. Прям эконом-класс.

Чем дольше я была на небесах, тем больше мне казалось, что я и вправду попала в чью-то фантазию. Или сон. Или, быть может, мечту. Но уж точно не в свою.

Но если небеса — чья-то фантазия, то и смерть, получается, тоже. Как и все ужасы, что творятся в загробном мире.

Эта догадка почему-то меня успокоила. Меня еще тревожило то, что все мои близкие однажды станут пассажирами, но вера в то, что смерть — это сказка, приглушала мои тревоги, пусть я и сочинила эту сказку себе сама.

И в этом посмертном сне я и сама смогла уснуть.

Раньше я искренне полагала, что смерть — и есть что-то похожее на сон. Ведь когда ты спишь, ты не осознаешь себя. Сон, длящийся много часов, пролетает за один краткий миг пустоты, и в этот миг ты возвращаешься в состояние небытия, из которого появился.

Такой я и представляла себе смерть. Пустотой, которую не осознаешь.

Жаль, что мои представления оказались ошибочными.

Но несмотря на то, что они оказались ошибочными, той блаженной пустотой и забвением по-прежнему оставался сон. Хотя и через его забвение временами пробивается реальность.

Я почувствовала, как кто-то меня тряс, и пустота расступилась. Открыв глаза, я увидела над собой обеспокоенное лицо Дэроша.

— Что-то случилось? — пролепетала я, еще не проснувшаяся окончательно, и осторожно отстранила от себя напарника.

— Ты спишь почти сутки, Хлоя, — с явным облегчением ответил он. — Я уже начал думать, что ты словила переохлаждение и окочурилась.

— Ты же сам говорил, что здесь невозможно переохладиться, — напомнила я с легким укором. Все-таки он выдернул меня из такого блаженного сна, который посещал меня лишь в младенчестве. — Я немного теряюсь во времени. Когда нет ни дня, ни ночи, организм и сам не знает, сколько ему нужно спать.

Дэрош с тенью беспокойства оглядел меня вновь и безнадежно покачал головой, доставая из кармана пачку сигарет. За то время, что мы ехали в Ад, я и забыла, что он курит. Просто при пассажирах он себе этого не позволял.

Зато при мне — запросто.

Очевидно, он не беспокоился о таких вещах, как вред курения. О том, что мне находиться рядом с ним опаснее, чем ему самому — курить.

О здоровье живых Дэрош не думал. Почему-то он волновался только о благополучии мертвецов. Профессиональная деформация? Или своеобразный жест доверия? Может, так он показывал мне, что я тот человек, при котором он не стеснялся отравлять воздух?..

Как бы ни звучало бредово, что-то из этого было правдой.

Ведь сейчас, Дэрош, ты не предпринимаешь и попытки закурить. Знаешь ли, о здоровье людей нужно думать тогда, когда они живы!.. А в тот день ты пыхтел как паровоз и совершенно меня не смущался.

Периодически мы делали короткие остановки — чтобы сменились машинисты, чтобы пропустить другой состав, и для бригады это была отличная возможность остудить разум, как бы ни было телу холодно. И тогда Дэрош выходил из вагона, проваливался по щиколотку в снег и продолжал курить, не жалея легких. И стоило одной сигарете выкуриться, как в ход тут же шла следующая.

Никогда он столько при мне курил. Хотя много ли я его знала?.. Не считая этого, вместе мы с ним всего два рейса. Два рейса — двенадцать дней. Можно ли за двенадцать дней узнать человека настолько, чтобы с уверенностью называть его другом?..

Все-таки, наверное, можно. Потому что именно другом он тогда мне и был, пусть я и была с ним знакома какие-то двенадцать дней. Пусть совершенно ничего о нем не знала, кроме того, что он был земным проводником, и что его напарник уволился, не выдержав правды Ада.

А считал ли меня другом он? Обуревали ли его похожие мысли?

Он подобрал меня, когда я впервые оказалась на небесах — как давно это было! — и поэтому чувствовал личную за меня ответственность. Но дело, конечно, не только в ней, и не только в том, что он был опытным проводником, а я — его несмышленым напарником, которого многому предстояло обучить. Он искренне за меня волновался. Как, например, тогда, когда разбудил.

А если он испугался за меня потому, что я, спящая крепким сном целые сутки, напомнила ему о прошлом напарнике? Тот не смог уснуть, а я наоборот — отключилась. Боялся ли Дэрош вновь столкнуться с потерей напарника, к которому начал привыкать?

Жаль, что в итоге мы все равно потеряли друг друга.

Поезд плавно остановился — но уже в конечном пункте, в котором все началось. Дэрош открыл дверь, осторожно спустился и обернулся ко мне, поджидая.

Я подошла к двери вслед за ним и посмотрела вниз, а затем — по сторонам. Из вагонов нашего поезда выходили остальные проводники. Одни переговаривались и обнимались, со стороны других доносился смех, на лицах некоторых читалась грусть.

На губы запросилась ироничная улыбка. На небесах действительно кипела прекрасная в своей неоднородности жизнь. Жизнь, которую после знакомства со смертью еще больше надлежало беречь.

Я медленно, как-то нерешительно спустилась, приняв руку Дэроша, которую он очень вовремя подал. Я немного потопталась на месте, убеждаясь в твердости земли — и голова закружилась, настолько она отвыкла от неподвижной опоры.

Рука Дэроша по-прежнему держала мою.

Придя в себя и смутившись, я выдернула ее и потупилась. Дэрош, словно и не заметив, протянул руку вновь, но уже для рукопожатия.

— Мне почему-то кажется, что все мужчины здороваются и прощаются с тобой за руку, как со своим пацаном.

Я невольно рассмеялась и от души пожала протянутую ладонь.

— Ты прав, Дэрош. До встречи.

— Только надеюсь, что она не будет столь скорой, как эта. — Дэрош картинно закатил глаза.

— Это будет зависеть от того, поступит ли еще приказ сверху, — ухмыльнулась я.

И наши пути разошлись, чтобы вновь сойтись в этом месте.

Я ничего не знала о Дэроше. Даже не знала, в одном ли городе мы жили, не знала почти ничего из его прошлого, не знала его родни или близких, предпочтений тоже его не знала — разве что вредную привычку курить.

А имела ли я право знать?

До́лжно ли вообще нам видеться на земле? Смогли ли бы мы сказать там друг другу хоть слово, если единственное, что связывало нас — железная дорога и мертвецы? Не разочаровались ли бы мы, если бы узнали друг друга лучше?

Но пусть и так. Пусть только на работе мы могли видеться. Я все равно чувствовала, что у меня появился надежный друг. И это прекрасное чувство, которое посетило меня лишь тогда, когда я встретила Адрагана. Но Адраган был другом земным, а Дэрош — небесным. Чью душу, почти не зная которую, можно увидеть насквозь.

Наверное потому, что, ступая на небеса, мы сами становились немного душами.

А что там творилось у каждого из нас на земле, здесь было совсем не важно.

Глава III

Как мы понимаем, что пришла зима?

«Ну и глупый вопрос, Хлоя! — вправе кто-то сказать. — Ты же смотришь каждое утро на дату?»

Но ведь зима — это не просто три месяца в календаре.

А еще кто-то скажет, что зима приходит с холодами и снегом — и тоже не ошибется. Иная зима врывается в осень метелью и не уступает место весне, а иная… Иная не приходит вообще.

И в такие годы, когда ни календарь, ни погода не убеждали меня в том, что зима наступила, в ее приходе меня убеждало другое.

Запах. Запах дыма, вырывающегося из труб. Когда этот запах окутывает весь город и вторгается в твой дом… Вот тогда и наступает зима.

Я открыла окно и подставилась прохладному ветерку, в котором чувствовалось больше свежести, чем дыма. Небо затягивалось тучами, за ветви еще держались последние листья — нынешний декабрь не был пока зимой.

Снег не посещал нас вот уже который год, но зима, определяемая запахом, всегда наступала. А я мечтала о такой зиме, о которой можно было бы смело сказать, что ее не было, как ни тыкай в календарь.

О настоящей зиме, с вьюгами и морозами, я тоже когда-то мечтала. Но не теперь. Теперь в моей жизни и так было слишком много зимы.

Вдоволь надышавшись тучами, я закрыла окно и услышала звон закипевшего чайника.

Почти полгода прошло с тех пор, как я впервые побывала в Аду.

Раньше назначение на Ад было явлением редким, особым, а задача отобранных проводников — почетной, и они тщательно к ней готовились. Нас же с Дэрошем, толком не подготовленных, заносило туда постоянно, и Чистилище все реже становилось конечной.

Мы привыкли к общению с грешниками, но внутри иногда просыпался какой-то глубинный страх — не каждый мертвый взгляд можно выдержать. Но можно привыкнуть и к страху — я всегда с ним жила. Я смирилась с ним и приняла как незыблемую часть себя, от которой никуда не денешься.

А вот Дэрош… Вроде бы он оставался собой — дерзким и на удивление чутким. И вроде бы как-то неуловимо изменился.

С каждым рейсом он курил все больше, и забота о пассажирах его сдерживала не всегда. Если «зимний» дым пах теплом и уютом, то сигаретный — разъедал все вокруг.

Но никто на запах не жаловался, и никто не просил сигарет. Наверное, духи не ощущали вкусов и запахов — ведь не ощущали и холода, который морозил нас.

Постепенно я привыкла и к холоду.

Встречать на улице обреченных призраков я тоже как-то привыкла. Они были данностью и такой же неотъемлемой частью меня, как страх. Они были моей работой — и моими проводниками в Ад, для которых я сама была проводником.

Когда после первого рейса в Ад нас вызвали туда снова, а потом снова и снова, мы удивлялись — почему так часто? Неужели число грешников резко возросло? Или же была какая-то другая причина везти в Ад столько душ?

Эти вопросы меня не отпускали, но ответов мне было не положено знать. Это не наше дело. Мы — всего-навсего проводники.

Дома я не бывала неделями, и мои отношения с близкими… Истончались. Хоть и не по своей прихоти, я отдалялась от родных. Поначалу они переживали за меня и поддерживали, а потом, кажется, махнули рукой. И я могла их понять. Стоит ли волноваться за того, кто пропускает мимо ушей все советы и предостережения? Стоит ли волноваться за того, кого не трогают твои волнения? Такая обида вполне обоснована. Когда твое беспокойство игнорируют, оно теряет смысл. Теряют смысл и беседы о пустяках и погоде, и обыденные расспросы о том, как дела.

Но то, что я это все понимала, не уберегало меня от боли. Между мной и близкими пролегла пропасть. Интересно, отреагировала ли бы мать, если бы под моим именем кто-то опять угодил в беду?..

Из меня вырвалась горькая усмешка. Ирония и противоречия — это основа жизни, сама ее суть. И суть смерти, в общем-то, тоже.

Мне вообще перестали звонить. Раньше звонки утомляли меня, порой — слегка раздражали, но всегда были желанными, были тем, отчего внутри разливалось тепло. Отчего появлялась уверенность в том, что я не брошена. Что с такой-то поддержкой я способна на все.

Зато теперь меня ничто не утомляло и не раздражало. Внутри не было тепла, не было даже холода. Ничего. Пустота.

Чтобы что-то получить, чем-то приходится жертвовать. Когда выбираешь из двух миров… Один рано или поздно становится чужим.

Какое-то подобие понимания мелькало в глазах Адрагана, когда на тренировках он выбивал из меня дурь. Но никто, кроме коллег на том свете, по-настоящему меня не понимал. И чем дальше я погрязала в том мире, тем отчетливее понимала сама, какой именно мир станет в итоге чужим.

Быть может, именно это и мерещилось мне в глазах Адрагана. Признание того, что я от него отдалялась. И его смирение с этим. И хотя мое сердце противилось этому и продолжало верить в узы с семьей и друзьями, разум твердил: этот мир тебе не принадлежит с тех самых пор, как ты оказалась в том.

Я никогда не цеплялась за узы. Потому что не умела цепляться. Не умела налаживать. Не умела разделять чувства других и отвечать на заботу заботой, но надеялась однажды научиться.

Но эта надежда иссякла вслед за узами.

Языка коснулась приятная терпкость. Зимой чай особенно вкусен.

В пространной задумчивости я перелистывала Устав. За целых полгода я так и не поняла смысла, заложенного в последний его раздел. А был ли он, этот смысл?..

Устав давно было пора вернуть архиву, но что-то меня останавливало. Суета подготовок к рейсам. Желание иметь дома хоть что-то, что способно обо мне рассказать. Доказать, что я все-таки существовала, и что существовал тот мир, которому я принадлежала. Что все это не было сном.

Допив чай, я потянулась, отложила Устав и вышла прогуляться. Погода была славная, а кроме прогулок и тренировок мне нечем было себя занять.

Когда-то у меня было полно увлечений. Я пробовала рисовать, сочинять, подавалась в спорт и танцы, изучала животных, восторгалась загадками космоса — и быстро все это бросала. Не бросила разве что самооборону, да и на ту захаживала все реже. Мне было интересно абсолютно все в этом мире — и ни в чем из этого я не находила себя. Я умела всего по чуть-чуть, отовсюду по чуть-чуть знала… И в конце концов не была пригодна ни к чему.

Не найдя себе призвания в этом мире, я отыскала его в том.

Очутившись на улице, я до отказа наполнила легкие прохладой декабря. Как бы я ни привыкла к могильному холоду, земной было с ним не сравнить.

Стоило мне немного пройти, как тучи осыпались снегом, которого я так не желала. Но желала или нет, в тот миг было неважно. Снежинки медленно опускались на землю, и я замерла, завороженная их танцем. Меня охватил благоговейный трепет, детская улыбка налезла сама собой.

Совершенно не важно, желала я снег или нет, но я всегда восхищалась снегопадом. Загробный мир был под снегом погребен, но там мне было не до того, чтобы наслаждаться зрелищем.

Это казалось истинным волшебством.

Смотря не под ноги, а по сторонам, я побрела к аллее. Передо мной распахивался родной и любимый мир — хмурый, угрюмый, с вечно спешащими людьми, с его красотами и уродствами, главным из которых был человек. Снег мягко укрывал все шрамы земли, наделяя ее первозданной чистотой.

Тогда я желала, чтобы снегопад не заканчивался никогда.

Я сидела на скамейке и не уставала любоваться миром, который меня ужасал. И даже полчище призраков во главе с богом было бы не в силах меня отвлечь.

Снегопад внезапно усилился, на волосы налипали хлопья. Рассеяно я подумала: а что бы сказала мать на то, что я без шапки? — и в картину умиротворенного мира вплелось раздражение проносящихся мимо людей. Они ворчали, прикрывали головы чем попало и ускоряли шаг — подальше от холода и снега. И не замечали холода своего.

Снег налипал и на голые ветви, и издалека могло показаться, будто они зацвели. А тогда, когда они цвели по-настоящему, издалека могло показаться, будто они — в снегу.

Примерно так же мы ошибаемся в людях. Так же ошиблась и я.

Постепенно снег разогнал всех прохожих, и наступила тишь, в которой хотелось раствориться. Но не бывает ничего вечного, тем более — тишины.

Скамейка, которую я занимала, жалобно скрипнула под чужим весом, и едва слышимый ее скрип норовил заложить привыкшие к тишине уши. Я вздохнула, наполняясь тем раздражением, что оставили после себя люди, и приготовилась обрушить его на нарушителя такого блаженного мига.

Но у этого нарушителя было такое умиротворенное лицо, что я попросту не смогла этого сделать.

— Любите снегопад? — как ни в чем не бывало спросил он, так ко мне и не повернувшись.

Возмущенно оторопев, я потратила свою заминку на то, чтобы изучить нежданного собеседника. Молодой, с зачесанными назад черными волосами и серыми непроницаемыми глазами — и я сама от него отвернулась, чтобы не создавать иллюзию того, будто проявляю к нему интерес.

— А иначе я сидела бы тут? — отчеканила я.

— И то верно, — последовал добродушный смешок, и от снисходительного его отделял полутон. — Обидно, что люди не замечают красоты этого мира…

Я собралась поддакнуть и тактично завершить беседу, как на меня, словно сугроб, навалилось:

— …красоты в том, что зачастую кажется им уродливым.

Пока я находилась с ответом, незнакомец снизошел до того, чтобы обратить свой взор на меня.

— Думаю, вы прекрасно меня поймете.

Его глаза были еще холоднее, чем показались сначала.

Как реагировать на его странные речи? Разве нельзя было наблюдать за вершащимся волшебством молча, никого не трогая своей философией?

— Я понимаю только то, что снег не уродлив, — буркнула я в надежде замять разговор.

Он приглушенно хмыкнул и затих, позволяя блаженному мигу вернуться.

Это и впрямь было странно. Подозрительных типов я всегда сторонилась. Тех, кто подсаживался ко мне, тех незнакомцев, что ко мне обращались — я отшивала всех, иногда подкрепляя слова ударами. А этот… Этот, хоть и подсел ко мне, — вся аллея пуста, садись где хочешь, только подальше от меня!.. — опасения не вызывал. Удивление — да. Подозрение — возможно. Но ничего конкретного.

Будто бы его вообще не было. И будто он был везде.

В туманной гуще все усиливающегося снегопада возник призрак. Мальчик лет десяти восторженно ловил ладонями снег, будто видел его впервые, и радостно кружился. И до боли походил на мою сущность, которую я отчаянно старалась подавить.

И вскоре исчез так же нежданно, как и появился. Отправился на небеса, на которые я тоже вскоре отправлюсь.

И меня захлестнули одиночество и тоска. Но того, что была не в одиночестве, я почему-то не учла.

— Печальная картина, — заговорил незнакомец, и я вздрогнула; это было так же внезапно, как в тот далекий день, когда кто-то подтолкнул меня на «путь в небеса». Это было так давно, что я и забыла об этом, но теперь, когда меня вновь застали врасплох…

Этот голос я начала смутно припоминать.

Взгляд незнакомца был устремлен туда же, куда недавно и мой. К исчезнувшему призраку.

— Да пребудет его душа в раю, — пробормотал он, и я, не выдержав, поднялась со скамьи.

Я была до того в замешательстве и в каком-то испуге, что не додумалась двинуть ему в нос.

Взяв в себя в руки и мысленно проклиная судьбу, я устало размяла шею, сделала вид, что никакого наглеца в моей жизни не случалась, и пошла домой.

А незнакомец остался сидеть. Спокойный и умиротворенный, сливающийся с окружающим миром, будто его и правда не случалось.

Под ногами так привычно скрипел снег.

Глава IV

Когда боль от мучительных перемен сглаживается временем, нельзя расслабляться. Нельзя думать, что худшее осталось в прошлом, и что больше ничто не способно поразить. Стоит этим коварным мыслям только зародиться — как перемены нагрянут опять. Опять нагрянут тревога и страх, и жизнь снова полетит к чертям.

Пожалуй, это один из основных законов подлости.

Я металась из угла в угол и едва не рвала на себе волосы, обуреваемая страхом, гневом и растерянностью. Что тому типу было от меня нужно? Зачем он ко мне подсел и завел странный разговор?

Все-таки уходить не стоило. Стоило подробно его расспросить. А при необходимости — применить силу, чтобы был сговорчивее. Или сразу же начать с этого.

Пытаясь выровнять дыхание, я облокотилась на подоконник. На улице разыгралась настоящая метель, которая продолжала усиливаться. И это именно тогда, когда я понадеялась на теплую зиму.

Очередная подлянка.

Цыкнув, я пригладила растрепанные волосы.

Не идти же обратно, чтобы взяться за наглеца всерьез? По такой-то погоде, в которую он и сам наверняка оттуда ушел? Подозрительные личности случаются с каждым, и бегать за ними — последнее дело. Держаться от незнакомцев на расстоянии — основа основ.

Эти внушения приводили меня в равновесие.

Вдоволь налюбовавшись метелью, я рухнула в кровать с первой попавшейся книгой, приберегая пылкость для грядущей тренировки. Физические нагрузки — лучшее лекарство от тревожных дум.

Вымещая гнев на Адрагане, я не испытывала стыда. Он понимал, что злилась я не на него. Но это его понимание, тронутое сочувствием, сменилось огнем азарта — он проникся моим боевым настроем. А его азартом проникалась я.

Впервые за много дней я получила удовлетворение от драки. Оно растекалось по нутру теплом, а по телу — сладкой болью, делающей сильнее. Тренировка взбодрила меня и вселила веру в то, что связь с Адраганом было возможно укрепить.

Хотя бы с ним.

А утром, когда вьюга наконец улеглась, я отправилась на прогулку с чистым разумом. С разумом, очищенным не только от тревог, но и от некоторых воспоминаний, эти тревоги причинявших. Таким воспоминанием, например, был тот подозрительный тип, которого я благополучно отправила на задворки памяти.

Ненадолго.

Он вылез из тех задворок тогда, когда обнаружился на той самой скамейке.

Заприметив его издалека, я замерла. Обознаться было невозможно, пусть в его внешности и произошли некоторые перемены. Его черные волосы теперь казались седыми оттого, что были припорошены снегом, и он сам был весь в снегу. Словно он так и не покидал своего поста. Словно чего-то ждал. Или кого-то.

Я стиснула зубы и кулаки, намереваясь гордо прошествовать мимо. Не менять же маршрут прогулки из-за его присутствия? Какое мне до него дело?

Но когда я с ним поравнялась, он не то что не обратил на меня внимания — он не шелохнулся вообще. Веки его были прикрыты, как если бы он дремал… или умер. Он источал умиротворение, сравнимое со смертью, и я забеспокоилась, откинув свою гордость в сторону.

Ну не умер же он, правда?..

Во мне зашевелилось чувство вины. Хотя если уж он и замерз насмерть, это была точно не моя вина. Не я же его держала на холоде.

Сглотнув, я осторожно к нему приблизилась и потянула руку к шее, чтобы проверить пульс. Но когда я почти его коснулась, веки его дрогнули. Я отшатнулась от него, как от огня, и попыталась придать себе невозмутимый вид.

Его взгляд обрел осмысленность не сразу, но сразу впился в меня.

— Неужели так и сидел тут со вчерашнего дня? — придала я голосу издевательские нотки, скрывая за ними дрожь.

Нет защиты лучше нападения.

Он, пару раз моргнув, лениво стряхнул фальшивую седину.

— Да.

— Что, прям вот так и сидел? — уже по-настоящему опешила я.

Ответом послужил смешок. Выдохнув вспыхнувшее раздражение, я продолжила допрос.

— И были веские причины?

— Ждал тебя.

Он откровенно надо мной потешался, будто видел меня насквозь. Я угрожающе сощурилась, демонстративно потирая кулаки, и тогда мой незадачливый собеседник примирительно вскинул руки.

— Ладно-ладно, неудачная шутка. На самом деле мне некуда идти.

— Вообще некуда? — переспросила я, поборов ступор.

— Вообще, — пожал он плечами с беззаботной улыбкой.

До чего блаженный человек! Даже факт отсутствия ночлега совершенно его не волновал.

И притом он не был похож на бедняка — одет как с иголочки, в стильное пальто и выглаженные брюки. Прическу, пусть и растрепанную погодой, неряшливой было не назвать, да и на щетину — ни намека.

Что-то не верилось.

— По мне не скажешь, да? — уловил мою подозрительность он, но не растерял наигранной улыбки.

Я кивнула, и он встал, отряхиваясь от снега. Я отступила на пару шагов назад.

— Ну, жизненные обстоятельства бывают разными, — прокряхтел он, согнувшись. — Тебе ли не знать.

— У всех что-то случается в жизни, но мне надоели твои мутные намеки. — Мое терпение достигало предела. — Если не объяснишься — отсутствием жилья твои беды не ограничатся. К ним добавится, например, разбитый нос. Или что похуже. Кто ты такой и что тебе от меня надо?

Он закончил отряхиваться и выпрямился, и тут пошел снег. Мысленно я позлорадствовала — скоро его обсыплет опять, и усилия окажутся тщетными.

Законы — на то и законы, чтобы распространяться на всех. В том числе и законы подлости.

— Да, мне действительно кое-что от тебя нужно, — после заминки отозвался он. — Рад, что ты спросила, потому что сам я не знал, как начать разговор.

— Мой вопрос, кажется, был не только про это. Думаешь, я помогаю каждому странному типу, который не удосуживается хотя бы представиться?

— Что ж, справедливо. Имя — Эрхарт, но оно ни о чем тебе не говорит. А вот кто я такой… Пока объяснить трудно. Сходу могу сказать только то, что я не человек. Не совсем человек.

Ну, уж этим меня было не пронять. Всякого навидалась.

— Дух, что ли?

— И не совсем дух, — покачал головой Эрхарт. — Если ты не против, обсудим это попозже. Это сложно вот так сразу понять.

— Ладно, — уступила я. — Обычно подозрительных типов я отправляю далеко и надолго, но ты слишком подозрительный, чтобы вот так просто тебя отпускать. Как говорится, врагов держи к себе еще ближе, чем друзей. Судя по тому, что ты искал конкретно меня с конкретной целью, мне представляться не надо?..

— О, еще бы, — проговорил Эрхарт вкрадчивым, до боли знакомым тоном. — Ты — Хлоя. Проводник «Небесного экспресса». Собственно, это и есть причина, по которой мне нужна именно ты.

Вместо удивления на меня навалилась какая-то смиренная обреченность. Меня так долго окружали странности и чудаки, что иногда я сомневалась в том, что смогла бы без всего этого жить.

— Ты и впрямь много знаешь, — протянула я. — Впрочем… Чего другого ожидать от того, кто указал мне путь к небесам? — отзеркалила я проникновенную усмешку Эрхарта, наслаждаясь его реакцией.

Но от ступора, к сожалению, он оклемался быстро.

— Путь к небесам? — попытался искренне удивиться он, но опоздал — с потрохами себя уже выдал. — О чем ты?

— О том, что у меня отличная память на голоса.

У меня еще оставались сомнения, но он развеял их сам.

Эрхарт промолчал, но в молчании его не было сожаления, неловкости или вины. Его совсем не смутило то, что я его разоблачила. Наоборот — он держался так уверенно, словно этого и добивался. Словно меня проверял.

— Ладно, подловила, — признал он. — У тебя — отличная память на голоса, а у меня — отличная чуйка на таланты, а еще я знаю каждую лазейку на небеса. В конце концов, с проводниками у нас вечно дефицит…

Я деланно поцокала.

— А если бы ты ошибся? Если бы у меня не было… таланта? И если бы я свалилась не с той горы? Что тогда?

— Тогда ты бы погибла, — невозмутимо ответил Эрхарт. Ну да, подтолкнуть человека к смерти — обычное же дело… — Но я никогда не ошибаюсь. Может, продолжим разговор в другом месте?

Его волосы снова начинали «седеть», но Эрхарт не подавал признаков переохлаждения, в то время как меня бил озноб. А он умудрился провести на морозе сутки… Да уж, нормальный человек такого бы не перенес.

Куда его вести, думала я недолго. Хоть мне и было не по себе, — все-таки я воспитана с незнакомцами не шататься и уж тем более не звать их домой — но Эрхарт вызывал слишком много вопросов.

Побрела я медленно, — прогулку, все же, никто не отменял — а он смиренно держался позади и не издавал ни звука, сливаясь с пространством.

В какой-то момент я перестала замечать его присутствие, таким бесшумным он был, и я смогла по-настоящему насладиться прогулкой. Заснеженные пейзажи волшебной зимы, в которых будто застыло время, вселяли в меня покой.

Зимы, о которой я мечтала.

Из витания в облаках меня выдернул оклик Адрагана — слишком громкий для снежного затишья.

— Хлоечка! — Он приветственно махнул мне рукой, но вдруг подобрался, как перед атакой, и в голосе его зазвучала настороженность, граничащая с угрозой. — Все в порядке?

Я кивнула и остановилась, недоумевая над резко переменившимся поведением друга. И тут позади пронзительно скрипнул снег. Шаг Эрхарта не успел слиться с моим, и я вспомнила про его существование.

Он-то Адрагана и насторожил.

— Что это еще за кадр? — нахмурился Адраган, подходя ко мне ближе. — Мне кажется, или он идет к тебе слишком близко? Тебе не нужна помощь, Хлоя?

Я коротко оглянулась на равнодушного Эрхарта, не обратившего на моего друга никакого внимания, и улыбнулась второму.

— Ах, этот. Не переживай, это мой дальний родственник, что-то вроде кузена. Я согласилась приютить его на пару дней. Если мне что-то в нем не понравится… Я и сама сделаю ему больно. А если мне покажется это недостаточным, я обязательно позову тебя.

Адраган подхватил мою улыбку, и морозный воздух раскалился его кровожадностью так, что и мне стало жарко.

— Заметано.

Но Эрхарт сохранял абсолютное безразличие, будто это угрожали не ему.

В прихожей я небрежно скинула с себя куртку, а он педантично вешал пальто на крючок и ровненько ставил обувь. Не ждала такой аккуратности от подобного наглеца… И такой молчаливости — а каким же красноречивым поначалу был!..

Я разлила чай по кружкам, а Эрхарт все молчал, погруженный в свои мысли. Он молчал и тогда, когда чай остыл до того состояния, когда его можно пить без страха обжечься. Ну, его дело. Я не скучала — слишком завораживающе падал снег за окном.

Но когда моя кружка опустела, а он к своей так и не притронулся, меня уже всерьез подмывало что-нибудь с ним сделать, чтобы вернуть в реальность.

— Необязательно сразу переходить к делу, если для тебя это так сложно, — нарушила я опостылевшую тишину. — Просто расскажи немного о себе, раз уж про меня столько знаешь. Вот ты сказал, что ты не совсем дух. Тогда кто ты? Зачем меня искал, зачем подтолкнул к небесам и как вообще разглядел во мне «талант»?

Отмерев и немного помедлив, Эрхарт вздохнул, обхватывая ладонями холодную кружку.

— Как разглядел талант… Я много блуждал по городу, и однажды встретил тебя. Ты заинтересовала меня тем, что неприкрыто пялилась на призраков — такой талант не разглядеть сложно. Я стал за тобой наблюдать. Понял, что у тебя проблемы с работой, а на небесах как раз нехватка кадров. Поэтому и подтолкнул тебя к небесам. Хотя, скажу тебе по секрету… Не каждый из живых, кто туда попадает, становится проводником.

Я крепко сцепила руки в замок, чтобы случайно не обнаружить их на его лице. Наблюдал за мной, значит… То есть — следил. И видел во мне не человека, а недостающий кадр. И сколько это продолжалось — неизвестно.

Ну не мерзавец?

— Ты всех талантливых приманиваешь к горе? — собрала я самообладание в кучу, но в голос все равно проникли раздраженные нотки.

— Кого как, — спокойно ответил он и отпил чай. — Некоторых маню к реке. Иногда завлекаю в пещеры. На старые кладбища или поля давних битв. Чем богаты, туда и зовем. Туда, где истончилась грань.

— И не все из этих талантливых становятся проводниками?

— Не все. В основном их вербуют на станции. Но чаще всего они не выдерживают на небесах и пары дней.

— Так я у тебя такая не первая, — деловито покивала я. — А когда ты других таких находил, тебе тоже было некуда податься? Так и скитался все это время по улицам?

Эрхарт сконфуженно передернул плечами, и я приготовилась услышать невнятную ложь.

— Вроде того.

Дальше я не допыталась — инициативу перехватил он.

— Лучше скажи мне, Хлоя… — проникновенно вымолвил он. — Много ли ты знаешь о небесах?

— Ровно столько, сколько нужно проводнику, — пробурчала я и уткнулась в пустую кружку.

Эрхарт надавил на мое больное место так же, как я дернула его за ниточку лжи. Он искусный мститель, и мне неоднократно предстоит в этом убедиться.

— К сожалению, это так. — Эрхарт натужно хмыкнул, подтверждая неважное положение дел. — Каждой должности — свои обязанности и знания. И знаний ровно столько, сколько необходимо для службы. Ни больше, ни меньше.

— Это логично.

Я не понимала, к чему он клонил. Меня, конечно, саму огорчало то, что сведений нам недодавали, но установившегося порядка вещей не изменишь пустыми разговорами.

— Если сложить знания всех работников, получится общее представление о загробном мире, хотя и все равно дырявое, — продолжал Эрхарт. — Но представители разных должностей особо не пересекаются — максимум при передаче мертвецов, при которых не поболтаешь. А вне службы никто и вовсе не встречается. О своих коллегах никто не знает ничего. Что уж тут говорить про то, чтобы знать мир?

Скептическое выражение лица я удержала, но слова Эрхарта глубоко меня задели. Всем известные истины, которые он излагал, давно глодали мне душу. Да и, наверное, не только мне.

Я ведь по-прежнему ничего не знала ни о Дэроше, ни о каком-либо другом коллеге, с которым была знакома. Как и все они.

— Но я считаю, что так быть не должно! — внезапно выпалил Эрхарт, протестующе ударив кулаком по столу, но тут же опомнился и сбавил тон. — А знаешь, почему они скрывают всю правду?

На этот вопрос он ответил сам, пристально вглядываясь в меня.

— Потому что боятся.

В воздухе повисла недосказанность и установилась тишина, нарушать которую я не осмелилась.

Отдышавшись после громких речей, Эрхарт вновь заговорил — но уже как-то устало и тихо.

— Их система несовершенна, Хлоя. Точнее… несправедлива. В ней много прорех и неоднозначностей, и если кто-то узнает всю правду, власть бога перестанет быть абсолютной.

— А ты… Знаешь всю эту правду? — заинтересованно уточнила я.

— Знаю. Кое-что узнаешь и ты.

У меня вырвалась досадливая усмешка.

— То есть опять не все?

— Если будешь знать все, то подвергнешь себя опасности, — с сожалением проговорил Эрхарт. — Не то чтобы я считал, что тебе не следует знать всего… Но так будет лучше. Во всяком случае, пока.

— Ладно, проехали, — вяло отмахнулась я, куда-то утратив весь пыл. — Не пора ли сказать, чего ты хочешь от меня?

— Пора, — согласился Эрхарт и выждал положенную интриге паузу. — Мне нужна твоя помощь, чтобы пробраться на небеса.

Глава V

Я поперхнулась воздухом. Ему-таки удалось меня удивить.

— Что, прости?

— Люди, которые что-то не расслышали, обычно не делают такое лицо, — не удержался от колкости Эрхарт, подпирая щеку — моей реакцией он откровенно забавлялся.

Но его колкость я пропустила мимо ушей, потому что его непомерные желания волновали меня куда больше.

— Ты вообще понимаешь, чего хочешь? Как я помогу тебе пробраться на небеса? — очнулась я и иронично добавила: — К тому же, ты знаешь туда все лазейки. Неужели сам не справишься?

Эрхарт тяжело вздохнул и взъерошил волосы.

— Пожалуй, с переходом к делу мы немного поторопились. Или я начал не с того. Пока забудь о моей просьбе. Сперва надо рассказать тебе побольше о небесах… и обо мне.

И строгим тоном он вдруг спросил:

— Каким образом духи попадают на небеса, Хлоя?

Я слегка опешила оттого, как он легко перевел тему, и не сразу нашлась с ответом.

— Это экзамен или допрос? И кто кому тут должен задавать вопросы? — недовольно проворчала я, но все же отрапортовала: — Душа умершего проводит какое-то время на земле, дожидаясь своей очереди на погребение. Когда место на небесах освобождается, душа поступает на небеса.

— Я и не сомневался, — поджал губы Эрхарт, и мне невольно подумалось: будь это экзамен, ответ бы мой не зачли. — Заученная фраза. Ты так привыкла к смерти, что не вникаешь в ее суть. Смерть для тебя — объект работы. А ты попробуй отстраниться от того, чему тебя научили, и по-настоящему вникнуть.

К смерти я и вправду привыкла — с этим не поспорить. Но даже если бы и не привыкла, как бы это мне помогло?

— И как мне в эту суть вникнуть?

— Посмотри на смерть глазами мертвеца.

Я оценила юмор и хмыкнула, и только тогда до Эрхарта дошел смысл его же слов.

— Ну, то есть, образно…

— Знаю, знаю, — отмахнулась я от его оправданий. Понять его было несложно, но его предложение звучало забавно. — Хочешь поймать преступника — думай как он. Хочешь понять смерть — представь себя мертвецом.

Я прикрыла веки, добираясь до самого потаенного и темного уголка памяти, и перед мысленным взором возникли многочисленные сцены. И размытые силуэты, участвующие в них.

Я сознательно избегала не только этих силуэтов, но и всех воспоминаний, связанных с ними, а теперь должна была сознательно их извлечь, чтобы ответить Эрхарту. И постараться не причинить себе боль.

Мертвецы.

О чем они думали? О чем переживали? Как принимали свою участь? Догадывались ли о том, что их ждут небеса?

Поставить себя на их место… Ну что ж. Раз уж так молила о смерти раньше, то не грех и представить себя мертвецом.

— Ну, наверное… — неуверенно заговорила я, внимая каждому своему ощущению. — Даже самый убежденный атеист вроде меня поймет, что после смерти стал духом. Возможно, он попробует что-то исправить, доделать то, что не успел при жизни, навестить и успокоить родных. Но у него не получится ничего сделать, и он окончательно убедится в том, что на земле ему не место. И тогда он предположит, что ему суждено оказаться на небесах, как говорится в некоторых религиях. И когда он на них окажется, он уже мало чему удивится. Верующие, наверное, не так безболезненно это все принимают, но тоже смиряются. Даже с поездами. Потому что все их представления о смерти рушатся до того, как они попадают на небеса.

Я открыла глаза, и Эрхарт одобрительно улыбнулся. Внутренний голос ехидно поставил «зачет».

— Да, примерно так. Постепенно душа осознает, что ей предстоит отправиться на небеса. И, как ты и сказала, смиряется. В самом распространенном варианте. Но как ты думаешь, неужели со смертью смиряются все?

Вопрос Эрхарта снова застал меня врасплох.

— Вряд ли, конечно… — задумалась я. — Некоторые люди так сильно цепляются за жизнь, что даже смерть их не усмиряет. Мне попадались такие буйные пассажиры. Но разве можно отвертеться от попадания на небеса?

Эрхарт победно усмехнулся.

— Можно. Если дело, которое ты оставил незавершенным, многое для тебя значило, если ты всей душой проклинаешь смерть и жаждешь вернуться, то можно, хотя для этого нужна невероятная воля. Подобные сильные эмоции приковывают духа к земле. И чем больше он остается неупокоенным, тем более осязаемым становится его тело.

Он ненадолго умолк, а я боялась и шевельнуться, пока вникала в его слова.

Чего же еще я не знала?..

— Наверняка ты слышала всякие страшилки про призраков. Мир то и дело сотрясается от какого-нибудь мистического явления, на камеры попадают размытые силуэты, сводящие ученых с ума… Многое из этого — правда, а не просто сюжеты для шоу. Это и есть неупокоенные духи, и небесное руководство, конечно, не хочет с ними мириться. Существует специальная служба, которая разыскивает таких духов и силой отправляет на небеса. И каждого из них определяют в Ад, даже если Ада заслужил не каждый.

Меня пробрала дрожь.

Контактируя с разными грешниками по дороге в Ад, я подозревала, что не все они по-настоящему грешны. Но подозревать — это одно, а получать подтверждение своим подозрениям, осознавать реальный масштаб проблемы — это совсем другое. В россказни про призраков я же никогда не верила, но и они оказывались правдивыми.

И все это с трудом укладывалось в голове.

А Эрхарт, будто пытаясь меня дожать, повторил озвученную им же истину.

— Любую душу, которая воспротивилась упокоению, силком тащат в Ад, даже если она ничего не делала — не вторгалась в земную жизнь, никого не трогала. Ее упекут в Ад потому, что противиться воле божьей — само по себе грешно.

Его глухой голос был пропитан горечью, обидой и ненавистью. Ненавистью к законам. Ненавистью к богу.

И тогда меня озарило.

— Так ты и есть такой неупокоенный?

Эрхарт дернул уголками губ. Безмолвно.

И настал мой черед говорить.

— Не отрицаешь. Значит, я права, — взволнованно тараторила я, подстегиваемая своей догадкой. — Осязаемый дух вроде тебя должен был умереть давно. Неудивительно, что ты сумел обнаружить проходы на небеса — времени-то у тебя было много. И, разумеется, ты этими проходами пользовался.

Эрхарт не опровергал мои домыслы и не подтверждал. Он смотрел на меня молча и выжидающе, позволяя мне выстраивать его биографию самой, — и ему, похоже, самому было интересно, как далеко я могла зайти.

— Проникнув на небеса, ты выведал всю правду о себе подобных. И решил засесть на земле, чтобы избежать Ада. Почему же теперь тебя потянуло на небо? Почему ты просишь у меня содействия?

Эрхарт держал задумчивую паузу, словно примерялся ко мне и решал, достойна ли я его откровений.

— Я устал от скитаний по земле, — сказал наконец он. — Все мои близкие давно мертвы. Незавершенные дела канули в лету, и их уже не завершишь. На земле меня больше ничего не держит. Я не причинял никому зла и не лез ни в чью жизнь, но если я просто заявлюсь на небеса, то попаду в Ад. Талантливых людей вроде тебя я подталкивал к небесам для того, чтобы однажды попросить о помощи. Но из них одна ты стала проводником.

— Ну и как тебе поможет то, что я — проводник?

— Только ты можешь помочь мне пробраться на поезд.

— На поезд? — Я не поверила своим ушам. — Зачем тебе ехать в Ад с моей помощью, когда тебе и так туда дорога? Я ведь, по сути, только в Ад и езжу. Да и в Чистилище вряд ли тебя помилуют.

Взгляд Эрхарта был наполнен такой решимостью и непоколебимостью, что мне стало не по себе.

— Уж не на Рай ли ты замахнулся?

Вновь не получив ответа, я истерично захохотала. Я смеялась и смеялась — над безумной затеей Эрхарта, над очередным абсурдом, пробравшимся в мою жизнь, — и била по столу, который страдальчески скрипел и содрогался. А Эрхарт не менялся в лице, оставаясь предельно серьезным. Я замолкла лишь тогда, когда от смеха заболел живот, а ладони онемели.

— Мне бы твои амбиции! — кое-как выговорила я, пытаясь отдышаться.

Но Эрхарт моего веселья не разделял.

— Я серьезно, Хлоя.

Такого наглеца я еще не встречала.

Постаравшись унять нахлынувшее раздражение, я процедила:

— Во-первых, я уже сказала, что меня не ставят на Рай.

— Ничего, я терпелив, — вклинился Эрхарт. — Рано или поздно поставят.

— Во-вторых, — повысила я голос, — с какой стати мне тебе помогать? Если тебя ищут, мой долг — под ручку отволочь тебя куда надо. Покрывать тебя — уже серьезное преступление. Помогать тебе — подписать себе смертный приговор. Зачем мне так рисковать ради какого-то незнакомца?

Эрхарт с прежним упрямством смотрел мне в глаза, хотя и не спорил. Потому что понимал, на чьей стороне правда.

— Ну, — сдался в итоге он, — ты права. Хотя как бы ты поняла, что укрывать меня — преступление, если бы я сам тебя к этому не подвел? А я еще много могу рассказать тебе о том свете… — Я фыркнула, а он с торжеством договорил: — Ведь у меня было полно времени, чтобы его изучить. Я был мертв уже тогда, когда на свете не было твоей прабабки. Тебе же интересно узнать то, что недоступно обычному проводнику?

— Что-то мне подсказывает, что знать больше положенного — тоже не совсем законно.

— То, что ты вообще со мной разговариваешь — само по себе уже незаконно, — парировал Эрхарт. — Даже если ты делаешь это, не зная о наказании, тебя все равно должны наказать. Как минимум — уволить. А как максимум — саму упихнуть в Ад. Ну, пока никто об этом не знает, бояться нечего.

— И ты предлагаешь мне погрязнуть в беззаконии еще больше?

— Если уж увязать, так увязать по-крупному.

Что ж, с этим заявлением спорить сложно.

— Спасибо тебе, удружил, — пробурчала я. — Свалился как снег на голову и сделал меня преступницей. А я еще помогать тебе должна, ну-ну.

— Думай сама, — развел Эрхарт руками. — Ты можешь отказаться и продолжить жить, как сейчас. А можешь согласиться, и тогда узнаешь всю правду о небесах. В любом случае ты ничего не потеряешь.

Я задумчиво водила пальцами по столу.

Я стала преступницей в тот момент, когда заговорила с Эрхартом. И я не перестала бы ей быть, даже если бы отказалась от его предложения и продолжила жить, как раньше.

Если же я соглашусь, изменится что-то мало — преступницей я останусь и так. Но зато узнаю то, что давно меня тревожило… Если не буду вариться за это в Аду.

Я безнадежно вздохнула. Окончательного решения я принять не могла.

— Пока поживешь у меня, — сказала я в итоге. — Ближайший мой рейс — все равно на Ад, так что тебе ничего не светит. А вот сопровождать тебя в Рай или нет… Я еще подумаю. В Ад, может, и попадают без особых причин, но и в Раю не все сидят заслуженно. Как я могу быть уверена в тебе? Где гарантии, что ты действительно ничего такого не совершил и достоин Рая? Стоишь ли ты того, чтобы я так рисковала?

— У меня нет гарантий и доказательств, — отозвался Эрхарт. — Мои слова — все, что у меня есть. Но… Кое-что проверить ты можешь. Информация про неупокоенных — не такая уж и тайна. Я разузнал про них, когда проник в ваш архив. Но будь готова к тому, что не все, что написано в ваших книгах — правда.

— В архиве? — удивилась я и хлопнула себя по лбу. — Ах, точно… Мне же еще надо вернуть Устав. Ладно. Заодно проверю тебя.

— Вот и славно, — кивнул Эрхарт. — Я не прошу тебя сразу доверять мне… Но я бы хотел завоевать твое доверие.

Хотелось бы мне ему верить, но этому противилось все мое естество — доверять людям и впускать их в свою жизнь я не привыкла. Да и этот его рассказ… Вроде звучал складно, но что-то все равно не давало мне покоя.

Я еще верила в призрака, который так долго цеплялся за земную жизнь, что в итоге обрел тело. Я могла поверить в то, что за годы скитаний по земле он наткнулся на проходы в небеса… Но как же он умудрился столько всего узнать? Про проводников, про весь небесный уклад — и при этом никому не попасться? И выведать таинственную «всю правду», которой надеялся задобрить меня?

— Попытайся, — надменно ответила я.

И больше всего меня беспокоило то, что его историю я выдумала сама — и он, хоть и не опровергнул ее, напрямую тоже не подтвердил. А если ему было удобно прикрыться моей версией, вот он и подыграл? Если я обманула себя сама?..

— Раз уж ты позволила мне тут жить, я буду иногда раскрывать тебе кое-какие секреты небес, — выдернул Эрхарт меня из раздумий. — Не в качестве аванса и не в попытке тебя уговорить. Я пойму, если в итоге ты откажешься меня провожать, и не буду на тебя давить. Но если в итоге ты согласишься, то узнаешь гораздо больше.

— Буду иметь в виду, — заверила его я, убирая со стола кружки, и как бы невзначай спросила: — Тебе вообще нужно питаться?

— Вообще нет, — нехотя признался Эрхарт, слегка обескураженный сменой темы. Но я решила, что сложных разговоров мне на сегодня хватит. — Но это не значит, что я не могу. Я достаточно материальный для того, чтобы принимать пищу.

— Тонкий намек, — усмехнулась я. — Хорошо. Но учти, что я питаюсь полуфабрикатами.

— Хм-м-м, — протянул Эрхарт привередливо. — Ну, пойдет. Я слишком соскучился по вкусу еды.

Я насмешливо вскинула бровь.

— Поразительная наглость.

Он невинно улыбнулся.

— Все-таки жизнь прекрасна, когда можешь есть. Но когда можешь есть вкусно, то жизнь прекрасна вдвойне. Говорю тебе как мертвец, который соскучился по еде.

Впрочем, обед он съел без возражений.

— Для изголодавшегося — очень вкусно.

Его фраза так и напрашивалась на продолжение, начинающееся с «но».

— Но неужели ты ешь это постоянно?

— Эм… Ну да.

Эрхарт неодобрительно покачал головой и сделал внезапное предложение, от которого было сложно отказаться.

— Хочешь, готовку я возьму на себя? Я умею по-настоящему готовить, а не так… как ты. Без обид.

Обиды? Какие обиды? Моему восторгу не было предела, но мне хватило сдержанности себя не выдать. Не каждый день подбираешь с улицы личного повара!..

— Делай, что хочешь.

Обедали мы в тишине, но в кои-то веки я не чувствовала полного одиночества. Была рядом хоть с какой-то душой, пусть и мертвой.

Я любила одиночество, я его жаждала, считала своей жизненной необходимостью… Но иногда было так приятно разделить с кем-то трапезу и ощутить себя в теплом, почти семейном кругу. Пусть Эрхарт и был далек от этого круга.

Встав из-за стола, Эрхарт лениво потянулся и спросил разрешения осмотреть дом.

— Мне интересно, как живут современные люди, — объяснился он. — Я наблюдал за ними со стороны, но изнутри их быт я не видел.

Я долго думала, но все-таки согласилась. Сама предложила ему тут жить — не держать же его взаперти?

«Почти как вор, который высматривает добычу», — пронеслась в голове ироничная мысль, когда я следила за блуждавшим по дому Эрхартом.

Он восхищался обыденными вещами — телевизором, телефоном, ноутбуком — и радовался возможности касаться их и изучать. Мою комнату он осматривал с особым трепетом, осторожно, будто боялся вторгаться в личное — и меня пробило на смешок: а навязываться, значит, не боялся!..

Взрослый, древний, едва не пережиток прошлого — а любопытство поистине детское.

Замерев перед боксерской грушей, он ткнул ее пальцем.

— А вот эта вещь мне знакома. — В его улыбке читалась печаль. Печаль памяти.

Вещь, которая знакома мне.

— Ну да, этому изобретению лет примерно столько же, сколько тебе, — покивала я с нарочито важной миной, пытаясь развеять печаль.

— Нет, она старше. Ты вообще знаешь, в какие допотопные времена она вошла в обиход?

— В те, в которые ты родился?

Он фыркнул, и мы засмеялись вместе. А когда смех утих, я почему-то сказала:

— Ее подарил мне друг. Сказал, что хорошо помогает от стресса.

Подумав о том, что Эрхарт скучает по прошлому, я сама заскучала по временам, когда с Адраганом нам было весело, а не больно.

— Тот самый друг, который предлагал тебе свою помощь в моем избиении? — задумчиво спросил Эрхарт. — Пугающий тип.

— Ага, именно он. Хотя он прекрасно знает, что я предпочитаю бороться не с последствиями стресса, а с его причинами.

— То есть вместо груши ты бьешь расстроивших тебя людей?

— Когда позволяет ситуация, — досадливо проворчала я. — Все-таки законы…

Обычное бахвальство. Своими боевыми навыками, — которые понемногу утрачивались, — я хвасталась по поводу и без, но в реальности я не применяла их нигде, кроме тренировок. И вряд ли бы применила, случись на самом деле что.

Но такое бахвальство поднимало мою самооценку. Помогало мне верить в то, что я способна на что-то большее, чем простое нытье. Что у меня достаточно сил, чтобы со всем справиться.

Хоть это и был самообман.

— Тогда лучше не доводить тебя до стресса, — наигранно ужаснулся Эрхарт и в очень натуральном страхе от меня отпрянул, врезаясь спиной в покачнувшуюся грушу.

— Точно, — довольно оскалилась я, поддерживая его игру.

Давно мне не было так беззаботно в компании с кем-то, особенно с тем, кому я не могла довериться.

Даже дружба с Дэрошем, которому я доверяла всецело и могла положиться всегда, была моими оковами — потому, что существовала лишь на работе, терзающей нам обоим душу. Кроме как сблизиться и сплотиться, у нас попросту не оставалось выбора.

С Адраганом мы общались все реже — я отстранялась от него сама. Он был мне как брат, готовый подставить плечо, но я не имела права принимать его доброту, идти ему навстречу и открываться, как бы сильно ни хотелось.

А так, чтобы смеяться и ни о чем не думать… Улыбаться не потому, что надо кого-то успокаивать, а искренне и от всей души… И наслаждаться жизнью, далекой от всех обязательств и рамок — такого и правда со мной долго не было.

Но это блаженство рухнуло в один миг, когда наручные часы напомнили мне о том, что направления «Сказка» нет.

Что мне уготован Ад.

Глава VI

Когда завибрировали часы, был уже глубокий вечер, переходящий в ночь. Веселье оборвалось резко, и слух заполнила гудящая тишина.

Я бездумно уставилась на ненавистный циферблат. Неделя отдыха пролетела слишком быстро.

— Ну вот, — удрученно хмыкнула я. — Как и говорила, меня отправляют далеко не в Рай.

Эрхарт ободряюще сжал мое плечо, и меня это почему-то утешило.

— А я говорил, что никуда не тороплюсь. В Рай всегда успеется. А ты что, уже согласна меня туда отвезти?

Я насмешливо фыркнула и дернула тем самым плечом, но Эрхарт не убрал свою руку.

— Даже если бы ты попросился в Ад, я бы все равно не взяла тебя с собой сразу. Потому что я все еще тебе не доверяю.

Моя колкость вызвала у Эрхарта улыбку. Он отпустил меня и, лениво потянувшись, вышел на балкон, запуская в квартиру холод зимы.

— А еще я говорил, что постараюсь завоевать твое доверие. Ты знала, что твои окна выходят на восток?

Я недоуменно нахмурилась. При чем тут восток?

Эрхарт обернулся.

— Иди сюда.

Я поежилась. Морозная свежесть мне нравилась, но Эрхарт — снова обескураживал. Потеплее запахнувшись, я последовала за ним, ощущая холод пола каждой клеточкой стоп.

Облокотившись на парапет, я требовательно посмотрела на Эрхарта, но его взор был обращен не ко мне. А к небу. Он будто меня и не замечал, хотя сам же к себе позвал. Что же такого интересного он нашел в темном небе?

Цыкнув, я повторила за ним. И обомлела, едва не раскрыв рот.

Небо было усыпано невероятным множеством звезд.

В своей повседневной суете и тревогах я и забыла, когда в последний раз видела звезды. Забыла, как они красивы, и сколько таили в себе волшебства. Поистине неземного.

— Красиво, правда? — Эрхарт удостоил меня вниманием, но теперь мне было не до него так же, как миг назад — не до меня ему. — Похоже, ты сильно впечатлена. Неужели ты не выходила ночью вот так просто, чтобы полюбоваться звездами?

Меня хватило лишь на то, чтобы отрицательно покачать головой, настолько я была заворожена тем видом.

— Да-а, серьезный случай, — веско протянул Эрхарт. — Значит, ты никогда не замечала, что зимой звезды ярче, чем летом?

— Что, правда? — изумилась я.

— Правда, — мягко отозвался он. — Но то, что зимой колеса поезда стучат громче, ты знать должна.

— Знаю. Но при чем тут стук? — Я окончательно растерялась.

— При том, что многое в этом мире… Нет, точнее, между мирами — взаимосвязано.

Я совсем его не понимала, поэтому решила промолчать.

— Видишь ли, Хлоя… — Эрхарт переминался с ноги на ногу, настраиваясь на длинную беседу. — Какими бы разными ни казались эти вещи, их объединяет зима. Я долго думал над этим. Почему зимой ярче звезды и громче стук колес?

Я деловито прокашлялась. А вот это уже другой разговор.

— Стук колес громче зимой потому…

— Знаю-знаю, — поспешно перебил меня Эрхарт. — Не надо читать мне лекцию. Ведь то, что ты скажешь, будет касаться твоего мира. А зачем это нужно на небесах, ты никогда не думала?

— Думала, — коротко ответила я и вздохнула.

— И не додумалась, — констатировал Эрхарт. — А вот у меня было достаточно времени для размышлений.

— И к какому же выводу ты пришел?

— На небесах есть стук колес потому, что там нет звезд.

Я опешила. Это заявление не вызывало у меня даже смех, настолько оно казалось бессмысленным.

Уловив мои затруднения, Эрхарт снисходительно усмехнулся.

— Ну вот смотри, Хлоя. Самые холодные, темные и суровые ночи — это зимние ночи. Прослеживаешь мою мысль?

Я оторопело кивнула.

— И именно в такие ночи звезды светят ярче. Можно сказать, что так происходит потому, что зимние ночи — темные и долгие… Но я скажу — это потому, что зимние ночи суровы. Люди, угнетенные морозом и мраком, взамен могут полюбоваться звездами. Это их награда за терпение. Утешительный приз. И символ надежды. Что может быть лучше, чем в самую холодную и суровую ночь увидеть, как ярко светят звезды? Это прекрасно, разве не так?

Звездный свет, которым я по-прежнему любовалась, начинал восприниматься совсем не так, как парой минут назад.

— А стук колес тут к чему? — спросила я все же.

— К тому, что на небесах нет ночи и не видно звезд. Там нет такого символа надежды, но есть суровый вечный день, ничем не лучше темной земной ночи. А стук колес… Явление изменчивое. Он не бывает громким просто так. И если он зимой громкий, то летом должен стать тихим. Понимаешь, Хлоя?

В вопросе Эрхарта было столько отчаянной веры, что понимание, которое он стремился в меня вложить, зародилось во мне само.

Как я не подумала об этом раньше?..

А Эрхарт продолжал:

— На небесах вечная зима. Но если бы она была по-настоящему вечной, стучали бы колеса так громко? Громкий стук — задел на весну. Он означает, что тепло на небесах тоже когда-то было. Или когда-то будет. Разве это не надежда? Разве не на это уповает сам бог?

Наши с ним взгляды встретились.

— Честно говоря… — вымолвила я, облизнув обветренные губы. — Я никогда не задумывалась об этом в таком ключе. Но теперь… Кое-что обретает смысл.

Но когда же на небесах наступит весна?.. Наверное, этого не знал и бог.

Но мне очень хотелось ее дождаться.

Эрхарт, будто прочитав мою душу, печально улыбнулся. И, будто не желая мои размышления прерывать, повернулся обратно к звездам. Как и я.

Но безмолвие, зародившееся из грусти, вселяло еще большую грусть.

— У меня была еще одна теория о том, почему звезды зимой светят ярче, — переменился в настроении он, слегка повеселев. — Но это было до того, как науке стала известна сущность звезд.

Он прервался, и я дернулась, чтобы пытливо ткнуть его локтем в бок, но он заговорил раньше.

— Тебе не кажется, что звезды чем-то напоминают лед?

Я успела привыкнуть к его странным репликам, и даже приспособилась воспринимать их всерьез.

Пристально вглядевшись в небо, я пожала плечами.

— Ну, что-то в этом есть. Если не знать, что звезды — раскаленные шары, то их вполне можно принять за ледяные глыбы. Их свет… Довольно холоден.

— И именно поэтому они лучше светят в холод. А летом они тускнеют, потому что плавятся от жары, — бодро дополнил он.

Я хмыкнула и все-таки ткнула Эрхарта локтем.

— А ты, оказывается, еще тот романтик!..

Эрхарт наигранно насупился, и я хохотнула с его выражения лица.

Чем больше я всматривалась в небо, тем больше видела звезд, и для меня не существовало ничего прекраснее.

Будоражит ли что-то так, как Вселенная, просторы которой не вообразишь? Что захватывает дух так, как ее свет, несущийся до нас веками? Что так пугает, как осознание того, насколько ты мал и беспомощен перед ее ликом? Что столь же волнительно, как загадка ее возникновения — и возникновения в ней нас?..

— А ты много знаешь о боге? — спросила почему-то я.

Эрхарт встрепенулся, и с него слетел шутливый настрой.

— А что ты хочешь о нем узнать? — уточнил он осторожно.

— Правда ли, что это он создал все? Правда, что он все видит и за всеми следит? Как же он тогда управляется с такими объемами работы?

Эрхарт обомлел, а потом затрясся. Сначала тихий, его смех постепенно нарастал, и я ясно представила, как выглядела сама в момент, когда истерично смеялась над его желанием проникнуть в Рай.

— Какая святая простота, Хлоя! Ой не могу!..

Эрхарт все смеялся, а я пребывала в недоумении и отчасти — в стыде. Неужели я сморозила глупость? Неужели я сама смеялась так?..

— Я спросила что-то не то?

— Да нет, не в этом дело, — проговорил Эрхарт, тяжело дыша. — Ух!.. Это было сильно. Я-то думал, ты посерьезнее что спросишь, о чем тебе лучше пока не знать, а ты спросила… Вот это.

— Куда мне там что-то посерьезнее спрашивать, если я и элементарных вещей не знаю, — недовольно пробурчала я.

— Это точно, — и не попытался переубедить меня Эрхарт. — Нет в его работе ничего сложного, Хлоя. Бог, о котором тебе все талдычат, ничего не создавал и ничем толком не управляет.

— То есть как? — растерялась я. — Но как же…

— Забудь и вспоминай лишь тогда, когда нужно состроить из себя благочестивого проводника, — поморщился Эрхарт. — Бог ничего не создавал. Максимум — железную дорогу, и то не своими силами. Он просто воздвиг себя на престол загробного мира, поэтому его и называют королем. Весь мир существовал до него, и загробный — тоже. Так что не стесняйся верить в науку, а не в религиозные сказки, хотя и в них порой скрывается доля правды. Но только не в тех частях, где что-то говорится про богов. Всеми делами, вроде распределения людей по направлениям, занимается небесная канцелярия, в которой служат его приближенные люди. Так называемое «Чистилище». Или ты всерьез верила в то, что бог все видит?

Порыв холодного ветра привел меня в чувство.

— Как-то так и думала, хотя четкого представления у меня не было.

— Поэтому и святая простота, — дернул Эрхарт уголками губ. — На самом деле, Хлоя, ты участвуешь в величайшем фарсе во вселенной. Нигде нет столько лжи и фальши, как на небесах. Не зацикливайся на боге. Живи так, как хочешь сама. Чувствуй свою свободу, а не гнет «высших сил».

— Хотелось бы… — выдавила я хрипло. Этому совету, увы, я не могла последовать, потому что была труслива. — А как же в этой небесной канцелярии узнают о твоих грехах?

— Колют сыворотку правды, — фыркнул Эрхарт с иронией. — На самом деле, конечно, нет. Но душа действительно признается во всем сама. Ведь небеса — это священное место. Бог может быть самозванцем, но небеса существовали до него. Возможно, так на души действует небесная аура, возможно, они просто испытывают такой трепет, что не могут лгать… Но они сами сознаются в своих грехах и во всем раскаиваются.

— А их все равно отправляют в Ад… — добавила я глухо. — Даже если они раскаялись.

— Их все равно отправляют Ад, — повторил Эрхарт. — В общем, ты уже поняла, что я презираю бога и его так называемую справедливость. В Аду за просто так мне сидеть не хочется. Но и тут как-то надоело торчать.

Я смолчала. Эрхарт ни на что не намекал и ни о чем не просил, но его слова напомнили мне о том, что его судьба зависела от меня. В его посмертии ничто не поменяется к лучшему, если я не соглашусь ему помочь. Но я не могла согласиться. Не решалась.

И чувствовала себя никчемной.

— Ох, ну наконец-то!.. — воскликнул Эрхарт восторженно. — Ты видишь это, Хлоя?

Я вынырнула из себя. И ничего не увидела. Намереваясь допросить Эрхарта, я глубоко вдохнула, но тут же выдохнула и замерла, наконец заметив.

Звездопад.

Я восхищалась неподвижными звездами совсем недавно, но их вид померк перед новым зрелищем.

Но у меня не нашлось желаний, чтобы загадать их сходу — как это и случалось всегда. Поэтому, памятуя об ошибке прошлого, я вновь загадала для всех своих близких счастья.

И для Эрхарта — тоже. Но ему не помогла бы сила одного желания; в состоянии ему помочь была только я. Лично. И это меня пугало.

А звезды все падали, заставляя меня трепетать, но уже — не в страхе.

— Впервые такое вижу.

— Ты многое потеряла, — проговорил Эрхарт. — Если знаешь, когда и откуда смотреть, всегда поймаешь свою счастливую звездочку. Метеорные потоки — явление не самое редкое, хотя и не всегда заметное. Но нам крупно повезло. Сейчас мы наблюдаем самый эффектный метеорный поток в году. Забавно, что он приходится именно на зиму. Все-таки в зимних звездах действительно что-то есть…

— Лед, — сказала я. — В них есть лед.

Нет красоты более мимолетной и призрачной, чем падающая звезда. Я никогда не смогла бы ткнуть пальцем в небо и кому-то на нее указать — да и мало бы кто смог. Потому что звезда исчезнет с небосвода раньше. Потому что увидев ее, я и сама не до конца верила, что и правда ее увидела.

— Наверное, — тихо отозвался Эрхарт.

И на долгое время мы умолкли, словно боялись нарушить этот сказочный миг. Даже Эрхарт, всего повидавший на своем веку, был заворожен не меньше.

Мороз и холодное сияние в небе. Символ надежды и задел на весну.

Время шло, а мы все так же стояли.

А ведь скоро рейс, надо беречь силы и хорошенько спать… Но как же тут уснешь? Как это все пропустишь?..

Так и простояли мы до момента, пока черное небо не приобрело оттенок предрассветной синевы, и звезды стало хуже видно. Ночные огни улиц постепенно гасли, а просыпающиеся люди наоборот — зажигали в домах свет.

Свет цивилизации не угасал никогда.

Во вздохе Эрхарта мне послышалась скорбь.

— На самом деле, Хлоя, то, что мы видели, было малой частью космического торжества. Мы увидели бы гораздо больше, если бы были за пределами города, вдали от его света. В мое время звездопады были настоящим праздником… А это — как хлопушка вместо фейерверка.

От такого сравнения я невольно засмеялась. Даже такой «хлопушки» мне не доводилось наблюдать. А суждено ли застать «фейерверк»?

Когда я затихла, Эрхарт неожиданно спросил:

— Тебе никогда не хотелось, чтобы однажды ночью погас весь свет? Чтобы хотя бы не мир, но город утонул во тьме?

Этот вопрос сбил меня с толку.

Призадумавшись, я посмотрела на горизонт, усеянный искусственными огнями.

— Раньше — нет, — призналась я. — Но теперь, когда ты об этом спросил… Наверное, хотела бы. Хотела бы, чтобы ночью было видно больше звезд, чем ламп. И чтобы ничто не мешало наблюдать звездопад.

Рассвет все больше овладевал небом, и первые лучи солнца показались из-за гор.

— Хороший ответ, Хлоя, — проговорил погрузившийся в себя Эрхарт. — Хороший.

Что его тревожило, я выяснять не стала. Усталость, накопленная за сутки, резко на меня свалилась, навевая сон.

— Ладно, — невнятно сказала я сквозь зевок и потянулась. — Посплю хотя бы пару часов. А ты не хочешь вздремнуть? Я бы постелила тебе в гостиной.

Эрхарт отстраненно покачал головой, отказываясь от такого заманчивого предложения, за которое я бы продала душу.

— Еще скажи, что совсем не устал и не хочешь спать, — пробурчала я.

— Ну вообще-то не устал, Хлоя, и спать не хочу. — Эрхарт явно пришел в себя. — Если я не нуждаюсь в еде, как думаешь, нуждаюсь ли я во сне? Мне приятна твоя забота, но не стоит проявлять ко мне излишнюю… человечность.

Я уничтожающе на него зыркнула и, гордо выйдя с балкона, закрыла за собой дверь. Пусть наслаждается, коль уж такой неубиваемый, а нормальные люди нуждаются в отдыхе.

Я завалилась в кровать, укуталась в одеяло и уснула сразу же, вымотанная холодной бессонной ночью. До утренней тренировки оставалось всего ничего, но я не намеревалась ее пропускать, как и приходить на нее разбитой.

Разбудил меня запах готовящейся еды. Еще подремывая, я блаженно принюхалась, а потом подскочила, как ошпаренная, мигом теряя сон. Эрхарт был единственным, кто мог бы готовить. А умел ли он пользоваться плитой?

Я вбежала на кухню и застала Эрхарта за нарезкой овощей. Он самозабвенно напевал под нос какой-то простенький мотив и не сразу меня заметил.

Картина маслом.

— Что такое, Хлоя? Доброе утро, кстати. Надеюсь, ты выспалась.

— Ты не спалил мне кухню? — недоверчиво озиралась я, не реагируя на явную подколку.

— Как видишь, — усмехнулся Эрхарт и вернулся к своему занятию. — Не переживай, я, может, и дремучий человек, но не настолько. Но пока, чтобы не сразить тебя своими кулинарными талантами, я начал с самого простого. Омлет уже готов, салат будет скоро. До тренировки осталось сорок минут, еще поспишь или приведешь себя в порядок?

Мой толком не отдохнувший мозг долго обрабатывал услышанное, но ответную подколку выдал довольно быстро.

— Ты что, заделался мне в мамочки? И откуда ты знаешь про тренировку?

— У тебя настенный календарь весь исчеркан, — пояснил Эрхарт. — И не в мамочки, а в повара. Ты же сама согласилась, разве нет? А вообще я бы с радостью сразил тебя своими кулинарными талантами, но в холодильнике мышь повесилась.

— Твоя дерзость не знает границ, — убедилась я и пошла умываться.

Тренировку я бы не пропустила, даже если бы вообще не спала — я и так там нечастый гость. Да и не стоило заставлять Адрагана переживать — подумает еще, что новоявленный родственничек действительно оказался маньяком, которого следовало сразу прибить.

Воспоминания о ночи никак меня не отпускали. Рядом с Эрхартом мне было так спокойно, что ненароком я начинала проникаться к нему доверием, хотя толком его не знала.

Я похлопала себя по щекам и встряхнулась. Если я поддамся этому умиротворяющему влиянию и соглашусь провести его в Рай, спокойно уже не будет.

Завтрак удался на славу — давно я не ела такой вкусной еды. Разве можно отпускать такого повара?

А хотелось ли мне вообще ему помогать? Или это вспыхнувшее стремление — не более чем мимолетный порыв, которыми определяется и рушится жизнь?

Я окончательно запуталась в своих желаниях и чувствах. Эрхарт, будто заметивший это, не трогал меня, но его молчание гнело еще больше. Бросая тарелку в раковину и торопясь к выходу, я напоследок сказала:

— Когда вернусь с тренировки, пойдем в магазин. Не будем морить мышей голодом.

Я надеялась забыться. В тренировке, в походах по магазинам — в чем угодно, лишь бы отвлечься от тревоги, для которой пока не было причин.

На улице меня встретил привычный и непривычный мороз.

Я замерла, не пройдя и шага. Задышала полной грудью, вбирая в себя свежесть холода и запах дыма. И наслаждалась зимой, которую ненавидела. Эта зима была живой.

Опомнившись, я чертыхнулась и сорвалась с места, поскальзываясь на коварном снегу. Тренировка!..

Успела я каким-то чудом. Приветствуя меня, Адраган кивнул мне с почти не уловимым облегчением, и началось занятие.

Забыться не получилось. Ночной разговор с Эрхартом и предстоящая поездка в Ад никак не покидали дум, и я допускала помарки.

Стремительный удар Адрагана врезался в мой едва выставленный блок. В последнее время он часто становился со мной в спарринг, как будто чувствовал — пусть и не понимал — необходимость меня поддержать. То есть выбить из меня тревоги.

Иногда и впрямь помогало.

Но не в этот раз.

— Что с тобой, Хлоечка? — озадаченно спросил Адраган, превосходный чтец души по драке. — О чем-то волнуешься?

Я вздохнула и опустила руки, на которых вскоре расцветут синяки. Адраган никогда не сдерживался, и я была благодарна ему за это, хотя и в подметки не годилась ему.

— Да так, скоро рейс… — промямлила я и тут же одернула себя. Не с ним мне делиться такими переживаниями. Только не с ним. — А Эрхарт остается дома один, — выпалила я вдогонку.

— Эрхарт? — переспросил Адраган, а после расцвел в ухмылке. — А, тот самый родственничек? Не доверяешь ему? Боишься, что он что-то натворит в твое отсутствие? Он какой-нибудь отморозок?

— Нет, не в этом дело. — Почему-то его подозрения меня позабавили. Просто тогда я еще не осознавала, насколько Адраган был прав. — Просто он… как бы объяснить… Далек от цивилизованной жизни. Ничего не знает о городе. Поэтому и страшно бросать его одного. Я, конечно, сказала ему не высовываться, но все равно как-то не по себе.

— А-а-а… — протянул Адраган как-то разочарованно. Наверное, он уже в красках себе представил, как будет меня спасать. — Ну, если что, я за ним пригляжу. Взаперти оставлять как-то тоже жестоко. Если хочет, пусть приходит к нам на тренировки. Постараюсь его не убить.

— Спасибо! — обрадованно воскликнула я. Такого поворота событий я не предвидела, но все равно было приятно находить поддержку и ощущать, как упрочняются исхудавшие узы.

— Да не за что, Хлоечка. Брат за брата, все дела, — ослепительно улыбнулся Адраган, и мы дали друг другу «пять».

Тренировка подошла к концу.

Во время рейса я собиралась внимательно ко всему присмотреться. Откуда и каким путем идут к поезду души, сколько работников станции наблюдает за их посадкой. Поискать лазейки, чтобы провести Эрхарта… Или понять, что его никак не провести. Так или иначе, я ничего ему не обещала — и это было единственное, что немного меня утешало. Но проверить, возможно ли ему помочь вообще, стоило.

А если будет возможно, что тогда? Соглашусь ли я только из-за того, что это возможно? Найдется ли во мне такая бескорыстность?

Я помотала головой и подставилась холодному ветру. Это будет не бескорыстно, Хлоя! Ты ведь хочешь узнать всю правду — не это ли обещал Эрхарт взамен? Подумаешь, совершить тяжкий грех…

Я пыталась разобраться в себе, но вместо этого — еще больше запутывалась.

— Пока меня не будет, за тобой присмотрит Адраган. Будешь ходить к нему на тренировки, — сходу огорошила Эрхарта я, злорадствуя над обречением, проявлявшимся на его лице. Не все же ему меня ошарашивать!.. — Ну а сейчас, как и договаривались, идем в магазин. Раз уж ты заделался поваром, я хочу, чтобы к моему возвращению меня ждал пир. Сам понимаешь, во время рейса едой не понаслаждаешься.

Я тараторила и тараторила, изображая бодрое расположение духа, пока тащила притихшего Эрхарта в магазин. Я так старательно изображала энтузиазм, что и сама в него поверила. Надо же было показать Эрхарту мир… Но истинная причина такого поведения была куда прозаичнее.

Я делала все, лишь бы отвлечься. Лишь бы прочувствовать жизнь, которой никогда не жила полноценно.

Ведь проводник душ, отправляясь в рейс, каждый раз умирает сам. Ведь небеса созданы для мертвецов, и любой, кто находится там — мертвец и есть, и неважно, по долгу ли он там службы или по-настоящему умер.

Мы блуждали между прилавками, Эрхарт с энтузиазмом выбирал продукты, продумывая заказанный мною пир, а я наконец расслаблялась, погруженная в бытовые хлопоты.

— Неужели… Хлоя? — вдруг раздался до боли знакомый голос, и я вздрогнула. И оборачиваться было не надо, чтобы этого человека узнать.

Я остолбенела, и мама тут же подбежала ко мне. Эрхарт недоуменно поглядывал то на меня, то на нее, и было поздно делать вид, что мы с ним незнакомы.

Но пока, взволнованная встречей со мной, мама не замечала моего спутника. Может, ему удастся слиться с пространством, как это ему удавалось провернуть при мне?..

— Я так скучала! — кинулась мама обниматься. Неужели ее обида прошла? Или в ней говорила родительская любовь, ненадолго заглушившая ту обиду?

Я разомлела и нерешительно приобняла ее в ответ.

— Да, мама, я тоже. Работа отнимает столько времени…

— Ну оно и понятно, — шмыгнула носом мать, успокаиваясь, и неохотно отстранилась. — Дай угадаю: скоро у тебя снова рейс.

Я неловко развела руками, подтверждая ее слова.

— Чего и требовалось доказать, — вздохнула она.

Было видно, что она припасла для меня много слов… Но при этом сказать было ей нечего. Все было слишком запутано, чтобы объясниться словами… И вместе с этим все было понятно без слов.

Какое-то время мы так и стояли друг против друга, не в силах внятно заговорить. Но тут мама как бы невзначай заглянула мне за спину, обнаруживая там Эрхарта, который старательно делал вид, что он никак ко мне не причастен. Настолько старательно, что так и бросался в глаза.

— А это еще что за юноша? Хлоя, у тебя появился приятель, а ты даже мне не сказала? Даже не познакомила?! Кто он? Откуда? Какие у вас отношения? Что скажет на это отец?

Еще бы картинно схватилась за сердце!

Претерпевая шквал вопросов, я цепко сомкнула зубы, дабы не наговорить лишнего. Да уж, мама, ты полгода не интересовалась моей жизнью, а теперь удивляешься переменам, произошедшим в ней! И какие такие еще отношения?!

— Это мой бывший однокурсник, — выпалила я, когда мама взяла паузу. — Мы случайно здесь встретились, и вот, заболтались. Он мой друг.

— Ах, однокурсник? — приняла вызов мама и уперла руки в боки. — Тогда скажи мне, однокурсник, каков тормозной путь поезда при экстренном торможении?

Я едва не хлопнула себя по лбу. Кто ж знал, что она решит это проверить? И откуда ей самой знать про тормозной путь? Или она специально это все изучала, предвкушая подобные встречи?..

— Ну зачем тебе это, мама? Или ты мне не веришь?

— Цыц! Это важно! Я должна услышать это от него!

Эрхарт невозмутимо пожал плечами.

— Зависит от типа состава. Электричке может хватить и семьсот метров, а грузовому поезду и пары километров может быть мало. И скорость, конечно, тоже имеет значение.

Мама нахлобучилась и впила в него колюще-режущий взгляд, и одна только я не участвовала в их баталии.

В итоге она сдалась.

— Ладно, Хлоя. Однокурсник так однокурсник, вроде ничего такой. Только будь осторожна.

— Конечно! — бросила ей я, и нас разделила вереница покупателей. К моему облегчению, мы разминулись.

Я судорожно вытерла пот со лба и удивилась стойкости Эрхарта.

— Почему ты такой спокойный?

— Жизненный опыт.

Я вздохнула и оставила все расспросы — а то стану мнительной не лучше, чем мать. Покупки бы донести, а не отвлекаться на всякие пустяки.

Но разве не этого я хотела — отвлечься?..

— Когда отправляешься в рейс? — по пути к дому нарушил Эрхарт тишину.

— Сегодня ночью.

И знать о том, что рейс назначили на утро, ему было необязательно.

— Понятно… — протянул Эрхарт, выпуская изо рта пар. Его, мертвеца, мир живых принимал как родного. А я, живая по-настоящему, ощущала себя в нем мертвецом. — Скоро.

Я кивнула, и безмолвие воцарилось вновь.

Здравый смысл подсказывал: пока есть время, надо спать, а то нормального сна я буду лишена в рейсе так же, как и нормальной еды. Но я отказала себе в отдыхе. Ранним зимним вечером я вышла на балкон, надеясь поймать в небе звезды.

Я не увижу в рейсе ни звезд, ни тем более звездопада, и когда я вернусь, метеорный поток иссякнет. А отдых от меня никуда не денется.

— Как думаешь, Хлоя, что такое смерть? — спросил Эрхарт, внезапно очутившийся рядом. Но я даже не удивилась тому, что его не заметила. Свыклась.

— Раньше я думала, что смерть — это вечная темнота. Теперь я знаю, что это вечный холод.

— А для меня смерть — мечта.

Могло показаться, что Эрхарт завороженно смотрел в небо, но мне казалось, что он смотрел сквозь.

— Мечта?.. — переспросила я недоуменно. — Странные у тебя мечты.

— Ничего не странные, Хлоя, — с неожиданной убежденностью возразил он. — Смерть — это не вечность. Не вечная темнота и не вечный холод. Это всего лишь часть круговорота жизни, и небеса — такой же его конец, как и начало. Там же начало и моей мечты. Никогда не думай, что смерть — конец. Или что после нее наступает вечность. Разве ты не наблюдаешь ее постоянно, разве ты не работаешь с ней?.. Ты ведь должна понимать, что к чему. Поэтому брось эти мысли. Брось.

К чему Эрхарт давал эти наставления, я до сих пор не знаю, как и не знаю того, заслуживали ли они доверия. Но голос его звучал так уверенно и так мудро, а мне так хотелось ему поверить, что я и не подумала поступить иначе.

Глава VII

Лишь тот, кто способен остановиться посреди суматохи жизни и оглядеться, увидеть лед в небе и снег в период цветов, — лишь тот способен понять, что этот мир прекрасен настолько же, насколько и полон ужасов.

Страницу я так и не перелистнула, застыв. Сколько бы я ни вглядывалась, написанные слова не менялись, и в глазах начало рябить.

Я зажмурилась, но усталость никуда не делась. Спать хотелось отчаянно, но даже если бы я легла, то все равно бы не смогла уснуть.

Речи Эрхарта сразу показались мне смутно знакомыми. Возможно ли, что он ненароком перенял из Устава несколько мыслей, когда его изучал? Или же это — простое совпадение? История знает немало подобных случаев…

За спиной послышалось деликатное покашливание архивариуса.

— Вы же собирались его вернуть, верно?

— Верно, — отозвалась я и вымучила улыбку, протягивая деловитому юноше Устав. — Решила напоследок повторить самые значимые строки.

— Чтобы это сделать, вы можете прийти сюда в любой момент. Да и, к тому же, там нет самых значимых строк, — возразил архивариус и, проведя меня к стойке, вычеркнул из моей карточки возвращенный Устав. — Каждая строка — значима. Ведь их написал божий сын.

— Это верно, — поддакнула я и осмотрелась. Архив ничем не отличался от обычной библиотеки — стеллажи были усыпаны множеством пыльных книг. — А я ведь здесь еще ни разу не была. Вот смотрю на эти книги и понимаю, что незнание — тьма. Тем более для работника железной дороги, присматривающего за душами. Можно мне осмотреться?

Умасливания особого эффекта не возымели; архивариус пристально сощурился, будто бы я посягала не на книги, а на сердце самой Вселенной. Хотя для него, похоже, эти понятия были равнозначными.

— Хорошо, но очень осторожно. Много довольно старых образцов.

— Я буду предельно осторожна, — заверила его я и направилась к стеллажу, обозначенному как «Основные сведения о небесах».

Где еще искать информацию про неупокоенных, как не там?..

Оставшись наедине с упорядоченной горой книг, стремящейся к потолку, я подавила неуместный стон. Как же сильно хотел боженька убедить всех в своей лжи, раз столько всего наваял! Хочешь не хочешь, а поверишь в его правдивость, настолько давит эта серьезная аура древних книг. Книг, которые оказывались никому не нужными, зато производили должный эффект на умы.

Вздохнув, я протерла слезящиеся глаза и выудила увесистый фолиант под названием «Наука о душах. Введение». Ни дать ни взять — настоящее учебное пособие!

Смешок я сдержала так же, как и стон; в меня прямо-таки осязаемо впивался бдительный взгляд архивариуса, готового за свою сокровищницу броситься на амбразуру. Или с кулаками — на меня.

Не подавая признаков того, что мне неприятен его надзор, я села за самый обозреваемый стол и осторожно открыла пахнущий древностью фолиант. Что на небесах, что на земле — старые книги пахнут везде одинаково, как и старые библиотеки.

Вдруг я подумала обо всех тех, кого именно так и убили — книгами, пропитанными ядом. Хоть я и понимала, что таким способом меня никто не убьет, я неосознанно затревожилось — достаточно собрала грехов, чтобы быть казненной.

Встряхнувшись и отогнав глупости, я наконец принялась за чтение. И узнала много чего интересного помимо того, что искала.

Например, про животных. Они тоже обладали душами. И более того — души животных так чисты и невинны, что они, подобно младенцам, перерождаются сразу, минуя небеса. Подобная участь — высшая благодать божья. Случается так, что животная душа перерождается человеческой, и тогда посмертие ей все-таки уготовано. Случается и так, что человеческая душа воплощается душой животного, но награда ли это за добродетель или кара за грехи, которые не смоешь Адом — бог умолчал.

Эрхарт предупреждал, что каждому хранящемуся в архиве слову не стоило слепо верить, но от впечатлений меня это не уберегло.

На главу про неупокоенных я тоже вскоре наткнулась. И, в принципе, все, что рассказывал мне Эрхарт, тоже здесь обнаружилось, но акценты были несколько смещены.

Неупокоенным душам придают форму сильные чувства, они же есть и цепь, приковывающая их к земле. Каждый умерший человек испытывает чувства, но не каждое чувство способно так прочно привязать к миру живых его душу.

Имя одному из подобных сильнейших чувств — месть. Жаждущие мщения души — самые материальные из тех, что не нашли покоя. Когда живые люди утверждают, что видели призрака, они имеют в виду именно такую душу.

Но иногда чувства души делают ее такой осязаемой и плотной, что от человека ее не может отличить даже опытный упокоитель. Существует вероятность того, что подобные неупокоенные ищут контакта со служителями небес, надеясь обманным путем избежать наказания.

Именно из-за пагубных чувств, удерживающих их на земле, такие души отправляются в Ад. Ни один из известных истории неупокоенных не оказывался достойным Рая.

Меня окатила волна страха, и стало тяжело дышать.

Книгу будто писали специально для меня. Она будто со мной говорила, будто пыталась переубедить и предостеречь от роковой ошибки. Будто знала, к чему меня подбивал Эрхарт.

Я постаралась заглушить в себе это жуткое чувство, но его отголоски продолжали звучать внутри.

Эрхарт же предупреждал…

И в то же время он был неупокоенным, преследующим свою цель. Я повелась на его сказки, но разумно ли было в них верить, когда приютившие меня небеса утверждали иное?

Но разве я не сама осуждала эти небеса?

Я захлопнула книгу — возможно громче, чем следовало, потому что архивариус недовольно дернулся — и поставила ее ровно на то место, откуда взяла, но уже бережливее.

Поход в архив желанной ясности не привнес — лишь еще больше посеял сомнений.

Завибрировали часы, выдергивая меня из дум. Времени до рейса оставалось мало.

Сердечно поблагодарив архивариуса за теплый прием, я вышла из пыльного и по-своему уютного зала и очутилась среди зимы, из которой, земной, совсем недавно сбегала. Зима никак не желала меня отпускать, но я в кои-то веки была не против. В холоде руки потели слабее.

Дэрош встретил меня у вагона кивком. Чем больше нам приходилось общаться с пассажирами, тем меньше мы общались друг с другом. Я бы могла подметить, что взгляд у него был какой-то потухший… Но мой был наверняка не лучше.

Когда мы прибыли на вокзал, пока не заполнившийся душами, я отошла от вагона.

— Мне надо… отлучиться, — проговорила я напарнику глухо, и он, едва заметно встрепенувшись, все-таки меня отпустил.

— Не задерживайся.

Я улыбнулась ему, обрадованная тем, что в нем просыпались хоть какие-то эмоции.

На платформах было совсем пустынно — и не подумаешь, что скоро они будут кишеть столькими духами.

Это была единственная станция, куда нам не было запрещено ходить. По крайней мере, прямой запрет нигде обозначен не был, но вряд ли, конечно, там привечали проводников. Но я не собиралась кому-то попадаться.

Меня интересовало место, где появлялись призраки, ушедшие с земли.

Раньше я не особо задумывалась о том, куда попадают души, прибывающие на небеса. Как будто само собой разумелось, что к поезду подходили готовые пассажиры в сопровождении надзирателей… А откуда они брались — меня не заботило. Я просто выполняла свою работу, и больше от меня ничего не требовалось. Точнее, требовалось не делать больше ничего. Даже Дэрош, которого я почитала как опытного и всезнающего напарника, обходил эти темы стороной. Потому что нас они не касались.

Но теперь я в них влезла.

Вдохнув могильный мороз полной грудью, я подробно воссоздала в голове образ идущих на посадку пассажиров. И направилась к подземному туннелю, из которого их выводили тогда, когда поезд стоял не на первом пути.

Шаги мои гулко отражались от стен, впитавших страхи, тревоги и надежды бессчетных душ, прошедших здесь ранее. Мертвая тишина давила на слух. Все то, что впитали стены от призраков, постепенно впитывала и я, и глаза наполнялись непрошеной влагой.

Как надзиратели с этим справлялись? Почему в это впуталась я?..

Перед ступеньками, ведущими наружу, я нерешительно замерла, вытерев дрожащими руками слезы. За этим подъемом — конец моих поисков и начало последней дороги душ.

Не ради Эрхарта. Я делала это для себя.

Сглотнув горький ком, я шагнула на первую ступень. И мир поплыл. Взор застлали воспоминания из дня, в котором я точно так же поднималась — поднималась в небеса, с которых так и не смогла спуститься. Тот путь из обычного человека сделал меня проводником и грешником.

К тому пути меня ведь тоже подтолкнул Эрхарт.

Нынешний подъем казался таким же вечным, как и тот. С трудом его преодолев, я оказалась во внутреннем дворе, обнесенным стенами.

Вдоль стен тянулись скамьи. Все они пустовали, кроме одной. На ней сидел молодой человек, держащий в руках газету, и он был облачен в ту же форму, которую носила я. Но он не выказывал никаких признаков того, что царящая кругом атмосфера отчаяния давила на него так же, как и на меня.

Хотя очевидно, что работники вокзала привыкли к его атмосфере так же, как я — к атмосфере в поездах.

Я узнала этого надзирателя — он неоднократно выводил к нам духов. Знакомы мы толком не были — просто помнили друг друга в лицо и обменивались кивками при передаче мертвецов в знак взаимной солидарности. Это делало нас чуточку ближе — настолько, насколько это вообще возможно при существующем запрете на контакт.

Свое присутствие в неподобающем моей должности месте я оправдывать не хотела, как и не хотела нарушать запрет, который ударил бы по нам обоим. В конце концов, надзиратели не лезли ко мне в вагоны.

Он меня не заметил. Бесшумно ступив назад, я юркнула за арку, из-за которой толком не успела выйти — но сердце громко стучало в ушах, как вскоре застучат колеса поезда. Я ощущала себя преступницей, хотя и так ей была.

Затаившись, я ждала, но чего — сама пока не понимала. Не происходило ничего. Время, пролетавшее порой за миг, теперь тянулось вечность — но, судя по часам, прошло всего несколько минут.

А ведь еще надо успеть на поезд.

Веки наливались свинцовой тяжестью — томительное ожидание лишь усиливало сонливость. В момент, когда я потеряла терпение и приняла решение вернуться, в атмосфере что-то начало меняться. Сон сняло как рукой. Я напряглась и пристально всмотрелась вдаль.

Во дворе проявлялись очертания призрака.

Я неоднократно наблюдала, как души покидали землю. На небесах они возникали так же, но наоборот — поначалу совсем прозрачные, они медленно обретали форму.

Призраки обретали форму на небе, потому что небо — их законный дом. В котором мы были самозванцами, возомнившими себя вершителями их судьбы.

Воплотившийся призрак оказался девочкой лет десяти. Она удивленно озиралась, и ее любопытство вынудило меня еще на шаг отступить в тень арки. К счастью, ее так сильно заботило место, в которое она перенеслась, что меня она так и не обнаружила. Все-таки я была от нее далеко. Ну или она не обнаружила меня потому, что я заразилась от Эрхарта способностью сливаться с миром.

Эта глупая ирония отвлекала меня от более тяжких мыслей, и мне удавалось как-то держаться и не выдавать себя.

Девочку-призрака, в отличие от вполне живой меня, надзиратель заметил сразу, и я подавила ухмылку. Он тут же отложил свои дела и подлетел к ней, на ходу — а вот это умение было у нас общим, профессиональным — натягивая радушную улыбку.

— Добро пожаловать на небеса, — склонившись к ней, мягко проговорил надзиратель.

Растерянная девочка робко кивнула. Надзиратель же, достав из-за пазухи книгу для записей и не утратив улыбки, выспросил у нее имя и возраст. Все это записав, он неприметным движением спрятал книгу обратно и ласково потрепал ребенка по голове.

— Не переживай, тут тебя никто не обидит. Знаешь, какой у нас девиз? Смерть — это не конец. Смерть — это начало. Начало великого путешествия к новой жизни. И к этой новой жизни тебя повезет поезд. Ты любишь ездить на поездах?

Воодушевление, которым наполнился этот маленький дух, я ощутила едва ли не въявь. Надзиратель, ободряюще огладив плечо будущей пассажирки, усадил ее на скамью.

И появился следующий призрак, и забота надзирателя перекинулась на него. Вскоре к нему присоединились и другие его коллеги. Мне опасно было оставаться неподалеку от такой толпы, но ушла я не потому. Я была не в силах выносить приветливой фальши, которая вскоре овладеет и мной.

Все души, что там появятся, поедут на одном поезде со мной. Часть из них — в одном со мной в вагоне. И мне точно так же, как тому милому надзирателю, придется играть заботу, веру в лучшее и раз за разом повторять, что смерть — это начало.

И осознание того, что недавно Эрхарт утешил меня точно так же, пробило меня на горькую усмешку.

Когда мы отчаянно нуждаемся в поддержке, нас способны утешить самые пустые и бессмысленные слова. Мы верим всему, что способно унять тревогу. Любой, даже самой нелепой лжи. Даже если догадываемся о том, что это — ложь. Потому что нам хочется в нее верить.

Было ли так же и с призраками? Верили ли они нам потому, что им просто хотелось нам верить? Догадывались ли они, что им лгут? Ненавидели ли нас за обман?..

Так никем и не обнаруженная, я побрела обратно через туннель. Я старалась выкинуть из головы мрачные мысли и оставить одни хладнокровные. Мне было не до того, чтобы предаваться тревогам. Я не за этим сюда шла. А за тем, чтобы разведать обстановку.

Как бы я протащила Эрхарта на поезд, если бы действительно на это решилась? Получилось ли бы обставить все так, чтобы никто не отличил его от обычной души?

Вездесущая вибрация часов выдернула меня из дум. Поезд отправлялся через пятнадцать минут — скоро начнут выводить пассажиров. Я припозднилась, и застать меня здесь могли в любой момент. Чертыхнувшись сквозь зубы, я побежала к своему вагону трусцой.

Пути спасения Эрхарта были пока расплывчатыми и не факт, что были, а рейс требовал моего участия здесь и сейчас.

— Я же просил тебя не задерживаться, Хлоя. — Голос Дэроша, тронутый легким укором, донесся будто сквозь пелену. — Еще бы немного, и пассажиры тебя бы опередили. Я уже думал, что уеду без тебя. Чем ты занималась там столько времени?

Я очнулась и встретила взгляд Дэроша, полный беспокойства. Мне стало не по себе оттого, что я заставила его переживать.

— Прости. Я была… м-м-м… в уборной?..

Я не осмелилась ему признаться, и ложь получилась неубедительной. Дэрош смотрел пристально, будто собирался вытрясти из меня душу, но в итоге лишь безнадежно вздохнул и отвернулся.

А я удержалась от очередного горестного смешка.

«Пассажиры»… Какое обыденное для земли слово и какое — чужеродное для небес. Подземные переходы, приветливый персонал и проводники, да тот же стук колес поезда, знакомый многим мертвецам с жизни — почти все как у людей. Чувствуй себя как дома, чувствуй себя живым, мы даже назовем тебя пассажиром, а не каким-нибудь призраком — и все фальшиво. Все ради того, чтобы ты не сопротивлялся. Чтобы не мешал везти тебя в Ад.

Дэрош постепенно приободрялся. Завидев призраков издалека, он широко улыбнулся, и от хмурости на его лице не осталось и следа.

Я ему завидовала. У меня самой так натурально не получалось.

Могло показаться, что Дэрош не только смирился с вечными рейсами в Ад, но и начал получать от них удовольствие, но я-то понимала, что это было не так. Натягивая перед пассажирами добродушную маску, он самого себя заставлял в нее верить, и я повторяла за ним, пусть и не совсем умело.

Когда мы отчаянно нуждаемся в поддержке, нас способна утешить даже собственная ложь.

Пассажиры уже заходили в другие вагоны, но до нашего еще не добрались.

— А как вот так, без билетов, всем хватает мест и не возникает толкучки? — как бы невзначай поинтересовалась я.

Нелепо получится, если Эрхарта вычислят потому, что ему банально не найдется места.

Дэрош несколько удивился моему вопросу.

— Надзиратели, которые принимают духов, сразу распределяют их по вагонам — схему вагонов поезда им присылают заранее. Иногда случается так, что душ прибывает слишком много, и тогда цепляют дополнительные вагоны и разбивают пары проводников. Самое смешное, что после Чистилища состав может ехать полупустой.

— Неужели? Не припомню, чтобы везла в Ад полупустой вагон, — скептически протянула я.

— Может, кто-то другой и вез, — хмыкнул Дэрош. — А нам недобор грешников еще не попадался.

Мы понимающе переглянулись и улыбнулись друг другу с иронией — искренне.

А мило и фальшиво мы заулыбались тогда, когда надзиратель, улыбающийся ничуть не хуже, вывел к нам мертвецов, среди которых была та самая девочка.

Глава VIII

Когда настал час ободряющих речей о «пути в начало», у меня пересохло во рту.

Сложно поспорить с тем, что после смерти наступает начало. Но до этого начала нужно еще добраться. Перенести долгую поездку в Чистилище, а после — в Рай или Ад, не ведая о своей участи. Ведь и тот, кто отведет к поезду, и тот, кто сопроводит в поездке, и тот, кто встретит — будут мило улыбаться и молчать. Умалчивать.

И толку? Обещанное начало не подарит облегчения, потому что прошлая жизнь сотрется из памяти вместе с посмертием, и все страхи неизведанности, страдания Ада или умиротворение Рая окажутся в итоге напрасными — и когда-нибудь повторятся вновь. Все это будет повторяться и повторяться, а душа не будет об этом вспоминать, и каждый раз будет страдать заново.

Зачем же тогда надеяться? Зачем верить надзирателю и проводнику? Зачем вообще существовать?..

Но речи надзирателей и проводников так убедительны, и сами они так приветливы и улыбчивы, что не поверить им невозможно. Недаром же все они твердят об одном — о светлом будущем. А раз уж о нем твердят все, то как же ему быть неправдой? Столько людей не могут хором лгать. Разве не так?

Никто бы не ехал спокойно, если бы знал, что все надежды и речи — пусты.

Пассажиры сверлили меня нетерпеливыми взглядами, а я была не в силах разомкнуть губы и произнести речь, которую всегда произносила без запинок. Обостряющуюся ситуацию спас Дэрош. Протараторив все, что было предписано, он не подал виду, что что-то пошло не так, и отвел меня в купе, когда поезд тронулся.

— Что с тобой, Хлоя? Сначала где-то пропадаешь, теперь проглатываешь язык. Хуже чем в первый рейс, ей-богу.

Он не злился на меня, а волновался, и журил меня так назидательно и мягко, словно это и правда был первый рейс. И я слабо улыбнулась, осознавая, как тот рейс был давно — и при этом совсем недавно.

Хотелось ли мне в него вернуться? Или же хотелось, чтобы он не случался никогда?

— Прости. Просто задумалась.

— Значит, признаваться не хочешь, — подытожил Дэрош и попал в точку. — Я понимаю, что мы связаны только работой и в жизнь друг друга лезть не должны, но все же… Если тебе хочется чем-то поделиться, я всегда готов выслушать. И унести твою тайну с собой в могилу.

Я горько хмыкнула.

— Но разве мы и так не в могиле, а, Дэрош?

— А тебе лишь бы цепляться к словам, — с притворным недовольством цыкнул он. — Ну, как знаешь. Я пока подежурю, а ты отдыхай. Может, созреешь еще на разговор. Самой же будет легче.

— Спасибо, — проговорила я, уколотая чувством вины.

Все поддерживали меня, пытались мне помочь, окружали меня заботой… А я сама их отторгала, причиняя боль и себе, и им.

Адрагану я не имела права раскрывать небесные тайны, а Дэрошу — то, что происходило со мной на земле. А Эрхарт был моей тайной и земной, и небесной, и поделиться сомнениями, которыми из-за него терзалась, я не могла ни с кем. Я сама загоняла себя в ловушку.

Спать хотелось невыносимо, но дурные мысли не позволили бы мне заснуть. Когда Дэрош, покачав головой с досадой, повернулся к двери, я ухватила его за край белоснежного рукава.

— А скажи… В чем смысл Ада и Рая, если в следующей жизни все начинается заново? Зачем мучиться в Аду, если это не принесет тебе пользы, и зачем наслаждаться Раем, если ты все равно все забудешь?

Дэрош обернулся, и на его лице читалось неподдельное удивление. Он приблизился ко мне вплотную, сжал мои плечи и осторожно, но настойчиво усадил меня на постель.

Я так опешила, что и не подумала сопротивляться. Но я бы не стала и так.

— Когда думаешь о всяких глупостях, лучше говори сразу. В самом деле… — беззлобно проворчал Дэрош.

Не убирая рук с моих плеч, он опустился на пол коленями — так он смотрел снизу вверх прямо в мои глаза. Я завороженно затаила дыхание, и какое-то странное волнение теплом растеклось по нутру.

— Если так рассуждать, то и жизнь — бессмысленна. Еще бы сказала, зачем жить сейчас, если в следующей жизни мы все равно забудем эту!.. Но и следующая ведь забудется. И следующая. И в чем же тогда смысл этого вечного круговорота?.. А нет его, этого смысла. Мы живем, чтобы наслаждаться жизнью. Наслаждаться тем, что имеем сейчас, а не сокрушаться по неизбежному концу и новому началу. Правда и в том, что многие из душ, которые нам доверяют, оказываются в Аду. И мне от этого не по себе. Не по себе оттого, что я убеждаю их в лучшем, когда везу их в Ад. Мне не хочется быть соучастником этого, мне противно, но я не могу ничего изменить и не могу решиться уйти. Наверное, попавшие в Ад души нас ненавидят, потому что мы дали им ложную надежду.

Да, Дэрош, все так. Все так. Ты озвучил то, в чем я не осмеливалась себе признаться.

На меня накатила дрожь, а он усилил хватку.

— Но даже если мы даем им ложную надежду, мы не лжем. После Ада их и в самом деле ждет новая жизнь, и они забудут свои страдания. Забудут и нас. Но эти страдания не пройдут для них бесследно. Их душа… Их душа запомнит наказание и убережет их в следующей жизни от грехов.

Убежденность, с которой Дэрош это все говорил, передавалась и мне — через его ладони, через его стойкий взгляд и уверенный тон. Он вкладывал такую веру в свои слова, что я не могла ему не поверить, и дрожь понемногу унялась.

Я ощутила себя одной из душ, которых мы успокаивали точно так же.

— Надеюсь, ты сейчас не даешь ложную надежду мне, — выдавила я глухо.

— Я вообще не даю тебе надежду. Я говорю лишь очевидную правду, до которой ты должна была додуматься сама, — серьезно возразил он и встал, отряхивая брюки. — И что это на тебя нашло? Тебе ведь как-то работалось раньше спокойно.

— Не скажу, что работалось мне спокойно. Просто я привыкла ко всей этой лжи и смирилась с тем, что ничего не могу изменить. Но… — Из меня вырвался вздох. — Но сегодня… Я прибыла раньше назначенного времени. Вернула Устав в архив и немного там задержалась. Узнала столько всего… выбивающего из колеи… А потом спустилась в подземный переход, из которого выходят души.

Я и сама не понимала, что на меня нашло.

Я рассказала Дэрошу то, что случилось со мной перед рейсом. Сведения про неупокоенных, двор, где принимали призраков… Рассказала ему все, кроме того, что касалось Эрхарта.

Эрхарта не должно было для него существовать.

Слушал Дэрош меня сосредоточенно и хмуро, но — не осуждал.

— Любопытство обычно не доводит до добра. Надеюсь, теперь ты это поняла, — изрек нравоучительно он. — Я ведь рассказывал тебе, почему уволился мой прошлый напарник… Я часто вспоминаю его и думаю — что же происходит такое в Аду? Я могу это выяснить, но не собираюсь этого делать, потому что понимаю, что не выдержу. И ты учись сдерживаться. — И он ненадолго прервался, чтобы перевести дух.

До Ада оставались дни пути, а меня уже сковывал мороз. Не только книга из архива — Дэрош словно тоже отговаривал меня от затеи, на которую я неосознанно себя подбивала.

Эрхарт обещал раскрыть мне всю правду, если я помогу ему, а мой напарник предостерегал от того, чтобы в эту правду лезть.

И что же мне делать?

— А что касается душ… — продолжал Дэрош, не подозревая о тех тревогах, которые он во мне пробудил. — Ясное дело, что не только мы пудрим им мозги. Кем бы ты ни был, — надзирателем или проводником, — если ты работаешь с душами, ты должен их утешать. А чем можно успокоить мертвого? Только тем, что еще не все кончено. Вот и получается, что все вокруг твердят им одно и то же, и у них не остается выбора, кроме как довериться. Поэтому я даже рад, что в новой жизни они все забудут. Забудут местную несправедливость и ложные надежды, которые мы им дали. Поэтому не терзайся, ладно? Тот надзиратель выполнял свою работу, и ему ничуть не легче, чем нам, а в чем-то — тяжелее. Ведь надзиратели — первые, кого на небесах видят души.

Дэрош затих в ожидании моего ответа, а я и не сразу вспомнила, о чем был весь разговор.

— Эм… Спасибо тебе, — наконец очнулась я. — Ты единственный, кому я могу пожаловаться на работу. Но что-то я устала. Наверное, мне нужно поспать.

Дэрош проницательно сощурился, но ничего не сказал. Лишь кивнул перед тем, как выйти.

Я утомленно простонала и улеглась в постель. Дэрош, надеясь что-то для меня прояснить и как-то меня успокоить, посеял во мне еще больше сомнений. А как бы он отреагировал, если бы я открылась ему до конца? Если бы рассказала ему про Эрхарта?..

Наверное, влепил бы мне подзатыльник и лично отволок бы неупокоенного в Ад. И поступил бы правильно. Как истинный служитель божий.

Но я не была достойна этого же звания, раз допускала мысль о том, чтобы нарушить божьи законы.

Если Эрхарт окажется на небесах, — и неважно, в Раю или в Аду, — он однажды переродится и все забудет. Забудет меня. Забудет, как я из-за него рисковала. И однажды я сама забуду «всю правду», которой он меня подкупал. Зачем же тогда ему помогать?

Если он переродится, он больше не будет свидетелем прошлых эпох, не будет кладезем мудрости и знаний, и другом моим он тоже не будет.

Эрхарта больше не будет.

Но неужели меня должно было это волновать?..

Я ворочалась и ворочалась, и противоречивые мысли настойчиво лезли в голову, пока овладевший мною сон их не приглушил.

Спала я так долго, будто не спала всю жизнь. Когда подбиралась близко к пробуждению — сон утягивал меня в свои сети обратно. И только тогда, когда сон стал уже невмоготу, мне удалось проснуться.

Дэрош обнаружился неподалеку — он дремал на своей койке. Зевнув и сонно поморгав, я взглянула на часы, и совесть окончательно меня пробудила. Напарник продежурил почти сутки, позволяя мне отдыхать.

Такая его забота трогала, но его самого следовало пожурить — так и загнать себя недолго. Накрыв его одеялом, я покинула купе.

Пассажиры вели себя спокойно. Редкие из них, как Дэрош, дремали, хотя они не нуждались во сне. Некоторые играли в настольные игры — азартного ничего не было, поэтому от игроков почти никогда не доносился шум. Кто-то занимал себя чтением. Кто-то — просто смотрел в окно.

Как и та девочка, которую я встретила у надзирателя.

Почему она не переродилась сразу? Неужели потому, что она — грешна?..

Как бы я хотела уметь определять, кто грешен!..

Заметив меня, девочка отстранилась от окна. Я неловко улыбнулась, и она ответила мне улыбкой. Умеют ли грешники улыбаться так чисто и искренне? Но разве я сама — не тот же грешник, искусно владеющий улыбкой?

— Вы не знаете, сколько нам еще ехать? — обратилась она ко мне, выдергивая из дум.

Всю жизнь ехать к смерти, ехать к жизни всю смерть, и заново жить, стремясь к очередной смерти.

Мы едем в этом поезде вечность.

— Больше суток. Если хочешь чем-то себя занять — говори, постараюсь помочь. Все-таки дорога дальняя.

Девочка отрицательно покачала головой и обратно прильнула к окну.

Тишина, царившая в нашем мертвом вагоне, была преисполнена жизни. Постукивали шахматы и шашки, вполголоса переговаривались игроки, но все это тишины не нарушало, как не нарушали ее в лесу пение птиц и шорох листвы.

И стук колес ее тоже не нарушал, как и не делал этого стук сердца.

Признаков откровенного страха не подавал никто, — похоже, Дэрош не скупился на ободряющие речи, — и мне нечего было здесь делать. Если долго мельтешить перед мертвыми, можно ненароком распалить их любопытство, — а вопросов у них всегда было много, и не всегда тех, на которые мы имели право отвечать.

Я вернулась в купе. Дэрош уже не спал.

— Ну что, убедилась, что все в порядке? — хмыкнул он.

— Убедилась, — отозвалась я, втайне обрадовавшись его приподнятому настрою. — Отдыхай. Моя очередь дежурить.

Дэрош насмешливо фыркнул на мой посерьезневший тон, и я с трудом сохранила строгий образ.

До Чистилища мы добрались без происшествий. Дорога, спокойная и тихая, навевала на меня умиротворение, пусть и оно, как все на небе, было окрашено в печаль.

Когда же настал миг прощаться с одними пассажирами и принимать других, умиротворение тут же схлынуло. Вагон опустел, но было не время расслабляться или горевать по ушедшим душам. У меня была цель, — изучить, как их выводят из Чистилища, — и я подобралась, как на охоте. Нашими пассажирами были грешники, но едва ли тех, кому полагался Рай, будут выводить иначе.

Еще было рано искать лазейки — было время наблюдать и подмечать детали. Я не была уверена, что это имело смысл, или что я воспользуюсь своими наблюдениями, когда буду помогать Эрхарту, или что я вообще буду ему помогать — но я должна была хотя бы для себя узнать, смогла ли бы я что-то сделать.

Мысль о том, что я способна переступить через божью волю, нарушить уклад небес и обойти все законы, наделяла меня верой в то, что я способна на большее. Что я способна на все.

Из Чистилища духов выводили так же, как и из вокзала — в этом нового ничего не было. Только надзирателей было больше, а их вид — более угрюм.

Вагон — другого я и не ждала — набился под завязку, хотя осталось несколько свободных мест. Но я и не сомневалась в том, что в Рай душ попадет намного меньше.

Я не пришла к каким-то конкретным выводам и четкой картины не видела в голове, но одно понимала точно — у меня была возможность провести Эрхарта в Рай.

— Добро пожаловать на «Небесный экспресс»! — воодушевленно поприветствовала грешников я. — Вы не в первый раз оказываетесь на нашем поезде, но больше разъезжать вам не придется. К сожалению, на небесах встречаются те же трудности, что и на земле. Здесь тоже приходится делать пересадки.

Некоторые пассажиры усмехнулись, подтверждая мои слова. Убедившись в положительном настрое грешников, еще не знающих, куда они держали путь, я улыбнулась шире:

— Но теперь, когда вы отдохнули от прошлой поездки и очистились, вас ждет по-настоящему новая жизнь. — И вибрация часов подбила меня на продолжение речи. — Поезд отправляется через пять минут. Надеюсь, вам всем комфортно. Вы всегда можете обратиться к нам за тем же досугом, что и в прошлой поездке.

Раздался гнусный гогот, и я с трудом подавила желание заткнуть его источник силой.

За столько рейсов в Ад я хорошо усвоила, что означал подобный смех.

— А услуги иного рода ты случайно не предоставляешь, детка?

Растянув губы до предела, я обернулась к грешнику, стараясь на него не смотреть — иначе точно бы не сдержалась. Внимание всех пассажиров притянулось к нам — кому-то был интересен итог диалога, кого-то охватывал страх, и я не должна была давать волю своим эмоциям и развязывать конфликт.

— Разве вам не разъясняли перед посадкой? Если будете нарушать правила, вас высадят из поезда, и вы навечно застрянете в заснеженных лесах без права на перерождение.

— Если тебе так хочется… — вдруг донесся глухой голос, пропитанный угрозой, и я не сразу его опознала. Дэрош редко так злился, и стало жутко даже мне — что уж говорить о пассажирах. — Услуги иного рода предоставлю я. Правда, не гарантирую, что ты получишь удовольствие.

— Шутка, приятель, шутка, — примирительно вскинул руки струхнувший грешник и умолк.

Всеобщее напряжение понемногу спадало, и кто-то из пассажиров облегченно вздохнул. Я благодарно покосилась на Дэроша, и он дернул в ответ уголками губ.

Поезд тронулся. Последнее пожелание произнес Дэрош.

— Счастливого пути к новой жизни.

Грешники, придавленные его суровым взглядом и еще впечатленные недавней сценой, сидели тихо. Трусливые, жалкие пустобрехи, которые скалились лишь на тех, кто им казался слабым.

Они не заслуживали сострадания. Недаром их определили в Ад.

Я повторяла себе это каждый рейс, когда грешники подрывали мою веру в то, что любая душа достойна шанса. И каждый рейс я страдала по тем, кто оказался в их рядах по ошибке.

Бог, наказывающий грешников, грешен сам по себе, раз допускает мучения безвинных. Были ли мои помыслы такими уж преступными, когда святые небеса грешили хуже?..

Раздумывая о том, помогать или нет Эрхарту, я не должна была терзаться совестью, как не должна была жалеть отморозков или слепо веровать богу.

Но должна ли была я помогать?

Задаваться этим вопросом мне оставалось недолго.

Пожимая Дэрошу на прощание руку, я чувствовала, что мы еще чуточку сблизились, что на чуточку лучше стали друг друга понимать, и это меня отогрело. Но и это тепло было омрачено холодом — вечным холодом неба, холодом зимней ночи, встретившей меня в родном мире, и холодом неясного будущего, с которым я никак не могла определиться.

Дома было так темно и тихо, будто в нем никто не обитал, и на миг меня тронул страх, но я его отогнала. Что удивительного в том, что ночью не зажигают свет? Эрхарт тоже обладал способностью спать.

Успокаивая себя этим, я всюду включила свет, но Эрхарт не обнаружился нигде. В смятении я проверила и те углы, куда бы он физически не влез — и ничего. Пусто.

И тогда я по-настоящему испугалась. Что же заставило его покинуть дом в такой поздний час?

Запаниковав, я выбежала на улицу. Свежий мороз остудил меня и сбил пыл, и я замерла, не зная, куда кидаться. Словно надеясь на подсказку звезд, которыми Эрхарт так восхищался, я подняла голову к небу. И не увидела ни звезды. Они пропали все так же, как куда-то пропал Эрхарт. Ну не мог же он мне присниться? Не приснилось же то множество звезд?!..

Я уже ни в чем не была уверена.

Беспросветная тьма неба сгущалась и окутывала меня со всех сторон, заглушая голос разума. Я так старательно щурилась, как если бы от того, увижу ли я звезды, зависела сама жизнь. Жизнь Эрхарта. Моя жизнь.

Когда от напряжения заболели глаза, я выловила первый тусклый огонек. А потом — еще один. И еще. И небо постепенно заполнилось звездами.

Даже их малейший отблеск придавал мне сил и помогал справляться с паникой. Дыхание выравнивалось, и рассудок возвращался.

Как хорошо Эрхарт ориентировался в городе? Мог ли он далеко уйти, или стоило искать его поблизости?

Я вспомнила о том, что доверила его Адрагану. Вдруг они поладили и сейчас вместе развлекались, а я переживала зря?

Уцепившись за эту надежду, я понеслась к дому Адрагана — но не преодолела и полпути, как их нашла.

Эрхарт и Адраган и впрямь были вместе, но не в той обстановке, в которой я их себе представила. Они не были дома, не веселились, не травили глупые анекдоты и не хлестали алкоголь.

Они ввязались во что-то, из-за чего кто-то из них лежал на земле в крови.

Их смутные силуэты, освещенные уличным фонарем, я заприметила издалека. Засомневавшись в том, что не обозналась, я ускорила бег, и ноги с легкими ответили болью, но мне было все равно. Едва затихшая паника вспыхнула с новой силой и жгла меня изнутри.

Добравшись до них, я оцепенела в ужасе.

Лучше бы я ошиблась.

В крови лежал Адраган. Эрхарт, склонившийся над ним, осматривал его сосредоточенно и хмуро, и я не сразу поняла, в чем было дело, пока не пригляделась сама.

В бок Адрагана был воткнут нож.

Широко распахнув глаза, я тупо уставилась на рукоять, торчащую из тела друга. И запоздало заметила, что на земле он лежал не один.

Второго человека я не узнала. Признаков жизни он не подавал, но меня это не заботило. Если бы это помогло Адрагану, я бы добила его сама.

— Этот тип ранил Адрагана, — услышала я Эрхарта как сквозь вату. — И я позаботился о том, чтобы он отправился в ад. Адраган ранен серьезно, но он пока жив.

«Пока жив». Эту фразу я услышала четче всего, и она отдалась в сознании эхом.

Пока жив.

Я не понимала. Я совсем ничего не понимала. Как же так получилось? Как же получилось так, что Адраган был жив «пока»? Это не могло быть правдой. Это неправда.

Я совсем ничего не понимала и не хотела что-то понимать.

Господи, пусть это окажется сном.

Я осела на землю. Глаза заболели, и я вспомнила о том, что должна была моргать.

Адраган оказался так близко, что я уловила его дыхание. Он еще дышал, но натужно и сипло. С каждым выдохом из него утекала жизнь.

Еще дышал.

— Ему бы врачей…

Я и не узнала свой голос. Им говорил кто-то другой, но не я. И моими глазами смотрела не я. Меня здесь не было. Меня не могло быть здесь. Адраган не мог умирать вот так, в какой-то подворотне, прямо у меня на руках. Он никому бы не проиграл. Не позволил бы себя ранить. Он не мог. Кто угодно, но не он.

Эрхарт покачал головой. Если бы я встретила его взгляд, я бы заметила там сожаление, даже жалость, заметила бы сочувствие и беспредельную сдержанность; но я смотрела на Адрагана, испытывающего муки так близко, и отказывалась в них верить.

— Я вышел на прогулку. По дороге увидел, как Адрагана обступили эти… твари, — гневно прохрипел Эрхарт, и если бы я была в силах двинуться, я бы заткнула себе уши.

Замолчи. Не рассказывай мне о том, что было, потому что этого всего не было.

— Он был один, а тех — трое. Я подоспел под самый конец и успел расквитаться только с этим. Остальные убежали. А Адраган… Мне жаль.

Отмерев, я сжала кулаки до боли и до крови прикусила губу.

Это был не сон.

— Тебе жаль?.. Какое мне дело до твоей жалости, если Адраган умирает? Зачем мне твоя жалость?!

По моим щекам катились слезы, а Адраган все слабел.

— Я просто объяснил тебе, что случилось, — проговорил Эрхарт. — Вернуться с рейса и напороться на такое… Слишком сложно даже для проводника душ.

Я его не слушала. Я сотрясалась в безмолвных рыданиях, желая проснуться и забыть этот кошмар. Но я никогда не пробуждалась от кошмара, когда так отчаянно этого желала. Потому что кошмаром была вся моя жизнь.

— Но с чего ты взяла, что он умирает? — спросил вдруг Эрхарт, и я всколыхнулась. Неужели он обрадует меня тем, что все действительно оказалось сном? — Я отказался вызывать врачей не потому, что медицина тут бессильна, а потому, что она попросту не нужна.

— Что ты хочешь этим сказать?

Эрхарт не ответил. Взявшись за рукоять ножа, он аккуратным, но уверенным движением вытащил его из бессознательного тела Адрагана, и из раны, зиявшей темной дырой, хлынула кровь.

— Что ты делаешь? — ужаснулась я и отпрянула, но Эрхарт хранил молчание.

Он поднес руки к ране, будто мог ее исцелить. Боже, как много крови. Ладони Эрхарта измазались в ней. Меня затошнило, но я упорно продолжала смотреть.

Кровь перестала течь. Когда Эрхарт убрал руки, зияющая дыра исчезла.

Чем же еще это было, если не сном? Меня охватил такой ступор, что закончились и слезы.

Адраган задышал свободней, его лицо больше не выражало мук, но сознание к нему пока не возвращалось.

— Что ты сделал? — Я пыталась с собой совладать, но в голове была каша.

— Вылечил его, — ответил Эрхарт, выдержав задумчивую паузу. — Скажем так… я обладаю потусторонней силой. Я случайно ее в себе открыл после долгих скитаний по земле. Наверное, это какая-то особенность неупокоенных душ, но про это я ничего не знаю. Ведь нас без особых разбирательств пихают в Ад.

Всхлипнув, я вытерла слезы. В голове по-прежнему ничего не укладывалось, но я была готова принять что угодно, если это спасло Адрагана.

— В такое… сложно поверить, — прерывисто вздохнула я и постаралась улыбнуться. Меня била мелкая дрожь. — Но я рада, что ты открыл в себе этот дар. Спасибо.

Эрхарт моей радости не разделял. Он был напряжен и слишком сосредоточен для того, кто оказался в гуще таких событий. Все это время, пока я боролась с истерикой, он был пугающе холоден и отстранен.

— Для благодарностей рановато. Я понимаю твое состояние, Хлоя, но, видишь ли… Тут лежит труп.

Осчастливленная тем, что Адраган выжил, я успела забыть про труп. А ведь бандита, напавшего на Адрагана, Эрхарт убил сам. И я только сейчас это осознала.

— Забираем Адрагана, а тело этого… Оставляем тут. Рано или поздно его найдут, и если повезет, то все подумают, что местные головорезы устроили разборки между собой. Но если заподозрят Адрагана, который давно с ними воюет, вряд ли его осудят. Даже поблагодарят. А полиция вряд ли будет глубоко копать.

От ледяного тона, которым рассуждал Эрхарт, мне сделалось не по себе, и я впервые его испугалась. Пусть и понимала, что он был прав.

— Так или иначе, нам пора уходить.

Все, на что меня хватило — послушно кивнуть и помочь ему взять Адрагана.

Как бы ни пугал своим хладнокровием Эрхарт, он спас моего друга, и я была перед ним в долгу. Даже если он убил человека, спасая того, кто был дорог мне…

Этот долг я обязана была вернуть.

III. Направление — Рай

Глава I

«Ад и Рай — в небесах», — утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и Рай — не круги во дворце мироздания,

Ад и Рай — это две половины души

Омар Хайям

Адраган мирно спал у меня в гостиной, и мало бы кто поверил, что он был при смерти считанные часы назад. От окровавленной одежды, которая могла бы на это указать, мы избавились, и раздобыли новую поутру, когда открылись первые магазины.

И теперь, сидя у кровати друга, я тоже с трудом в это верила, но Эрхарт, сидевший рядом, не позволял забываться. Лучи окончательно взошедшего, но не гревшего солнца проникли через окно, и я прервала гнетущую тишину, подбирая слова для чувств — и не подобрав точных.

— Я не знаю, как благодарить тебя, Эрхарт. Адраган очень мне дорог. Без него… Без него я год назад слегла бы с такой же дырой в боку, но тогда бы никто меня не вылечил.

— Не стоит меня благодарить. Благодари случай, который привел меня к Адрагану. К тому же, раз он спас тебя, то я просто вернул ему долг, — издал Эрхарт слабую усмешку, и меня пронзила дрожь.

Единственным среди нас должником была я, и Эрхарт, ведая того или нет, мне об этом напомнил.

— Когда он очнется? — перевела я тему.

— Думаю, до завтра должен. Но еще посмотрим.

Я измученно вздохнула и помассировала виски. Рейс и так меня вымотал, а ночное потрясение и вовсе добило, и мне хотелось упасть и никогда не вставать. Не быть живой, не быть мертвой. Не быть.

— Пойду спать, — оповестила Эрхарта я.

А я ведь прекрасно знала, как должна была его благодарить. Но вместо того, чтобы броситься ему в ноги и обещать доставить его в Рай, которого он, несомненно, заслуживал…

Я молча ушла к себе в комнату. Для таких громких заявлений мне по-прежнему не хватало смелости, но от принятого решения я не собиралась отступать.

Меня разбудили на следующее утро. Разбудил не кошмар, не звонок и не Эрхарт с Адраганом. Разбудила вибрация часов.

Эти часы я ненавидела всей душой и мечтала однажды разбить. Особенно страстно я мечтала об этом тогда, когда они прерывали мой законный отдых.

Разлепив тяжелые веки, я поднесла запястье к глазам. Отдых не прерывался — нам оставили на него пару дней, но когда я прочитала следующую строку, то этому уже не радовалась.

Нас назначили на Рай.

Что-то оборвалось у меня внутри. Сердце забилось быстрее, дыхание перехватило, уши наполнил шум. Я несколько раз перечитала сообщение, исключая возможность ошибки — и исключила ее.

Ошибки никакой не было. Нас действительно назначили на Рай. Переломный момент, который казался далеким и призрачным, наступил сейчас.

Мной овладел страх, с которым я устала уже бороться, и я опять засомневалась в решении, от которого недавно не собиралась отступать.

Лишь тогда легко не отступать от своего решения, когда есть куда отступать.

Возможно, меня больше никогда не поставят на Рай, и тогда я упущу возможность по-настоящему отблагодарить Эрхарта. Но никакие доводы не унимали мою тревогу перед неизбежным выбором.

Моим страхам не была конца, и я себя за них презирала.

Ни тогда, когда я строила планы и выискивала лазейки на небесах, ни тогда, когда я твердо решила оплатить долг, — никогда мысли о преступлении против бога не были такими пугающими и осязаемыми, как тогда, когда я оказалась на его пороге.

Я презирала себя за вечные страхи, но они были сильнее меня. Мне и жить было страшно, пока я не попала на небо и не поняла, что умирать — страшнее. Есть ли у такой жизни ценность?

Я презирала себя.

Зажмурившись, я встряхнулась. Тревожиться рановато — на сбор воли в кулак оставалось еще три дня, и каким бы ни был великим страх, я перед ним не спасую. Даже если я не справлюсь с задачей и отправлюсь в Ад, когда-нибудь все начнется сначала, и никчемная жизнь, которую я вела ныне, наконец перестанет меня тяготить.

Немного придя в себя, я покинула спальню, и в нос ударил насыщенный запах кофе, который странным образом меня умиротворил. Я блаженно принюхалась и потянулась за ним на кухню, ожидая застать там Эрхарта, и намеревалась сходу оповестить его о рейсе в Рай, чтобы отрезать себе все пути к манящему отступлению. Но на пороге осеклась, не успев и пискнуть.

За столом с Эрхартом сидел Адраган, и его вид — живого и здорового — выбил из меня все заготовленные речи вместе с воздухом.

— Доброе утро, Хлоечка, — широко улыбнулся мне друг, как ни в чем не бывало, и я едва сдержала порыв броситься ему на шею.

— Как ты? — спросила я его осторожно, стараясь не бередить свежие раны.

Но Адрагана мой вопрос озадачил.

— Да нормально, только голова с похмелья побаливает… Не надо так за меня переживать. Разве ты не злишься?

Моя челюсть чудом осталась на месте. Почему я должна злиться? Какого еще похмелья?..

— И в самом деле, — поддакнул Эрхарт, бросивший на меня выразительный взгляд. — Помнишь, я обещал тебе к возвращению пир? Я позвал Адрагана, чтобы было веселее, но в итоге мы отключились раньше, чем ты пришла. Уж извини, не удержались.

Пытаясь сориентироваться в его лжи, я очнулась с опозданием.

— Да ничего страшного, на первый раз прощаю, — рассеянно промямлила я, не сумев выразить подходящих эмоций. — Ну, я пойду… приведу себя в порядок. Умоюсь, все такое.

— Конечно, иди, — по-свойски кивнул Эрхарт, чувствовавший себя хозяином положения. — Я заварю тебе кофе. Какой любишь?

— Любой. — На ватных ногах я шагнула назад, уже и забыв про кофе, запах которого меня так манил. — И вам, кстати, доброе утро.

Я торопливо спряталась в ванной, захлопнула за собой дверь и, прислонившись к ней, осела на пол. Из кухни отчетливо доносились голоса — дверь не была им серьезной преградой. Вот Адраган засмеялся с того, как он так напился, что напрочь забыл весь вечер. Да его еще и стошнило на свою одежду!.. Благо, собутыльник охотно сбегал в ближайший магазин.

Эрхарт подхватил его смех, а я схватилась за голову.

Адраган ничего не помнил, Эрхарт пудрил мозг лучше заправского проводника, а мою решимость словно сдуло ветром.

Тому, что Адраган выжил, я была безумно рада. Тому, что он смеялся — тоже. Но тому, что он ничего не помнил, радоваться не получалось, хотя стоило.

Эрхарт лицемерил так искусно, что мне было до него далеко. Если бы я не знала правды, то приняла бы за нее его ложь — и это при том, что небесных коллег я раскусывала сразу. Впрочем, раскусывала я их потому, что вела себя точно так же.

Но то, как непринужденно умел лгать Эрхарт, выворачивало меня наизнанку.

Я не поменяла решения ему помочь. Чем бы он меня ни удивил еще, я не отступлюсь, потому что серьезно ему задолжала.

Но раз уж фальшь давалась ему так легко, был ли он честен со мной? Что из того, что он мне говорил, было искренним? И что из того вообще было, а что, как Адраган, я могла невзначай забыть? Не сам ли Эрхарт подталкивал меня к согласию тонкой игрой своей лжи?

Проронив злосчастные слезы, я поднялась и открыла кран на полную мощность, окатывая лицо ледяной водой. Я бездумно обливалась ей и обливалась, пока из кухни не раздалось едва различимое беспокойство Адрагана: «Надеюсь, Хлоя там в порядке».

Я закрыла кран и посмотрела в зеркало. Лицо припухло и покраснело, — подобное обращение на пользу ему не шло — но мне будто было этого недостаточно, и полотенцем я вытиралась так усердно, как если бы хотела стереть кожу в кровь.

А потом постучали в дверь.

— Ты как там, Хлоя? — Адраган обратил свой вопрос напрямую мне.

— В норме! — отозвалась я нарочито бодро, а сама горько хмыкнула.

Дорогой Адраган, разве ты заслуживал всего этого? Разве заслуживал ты того, чтобы те, кому ты доверял всецело, — и я, и Эрхарт, — скрывали от тебя правду, как от едущего в поезде призрака?

— Ну смотри, кофе стынет, — предупредил он меня, прежде чем покинуть.

Ну и пусть. Я не выходила из ванной, пока лицу не вернулся здоровый цвет и способность фальшиво улыбаться.

— Так ты, говоришь, не помнишь того, что было прошлой ночью? — шутливо потыкала я Адрагана локтем, садясь с ним рядом.

— Не-а, — вздохнул он. — Помню, как вышел из дома, а дальше — провал.

— У-у-у… — веско протянула я и поймала очередной предостерегающий взгляд Эрхарта, но его я проигнорировала. — Как же тебя так угораздило? Я думала, ты не пьешь.

— Я тоже так думал, но Эрхарт меня переубедил, — усмехнулся Адраган. — Но я, правда, не ожидал, что это будет иметь такие последствия… — смятенно пробормотал он, вставая из-за стола. — Спасибо за гостеприимство, Хлоечка, и еще раз извини, что так вышло. Увидимся завтра на тренировке?

Я пылко закивала, обещая свидеться завтра, и проводила его к выходу. Наверное, Адраган заметил неестественность моего поведения, но, все еще смущенный, он никак на это не реагировал.

Стоило ему уйти, и напускная атмосфера беззаботной дружбы развеялась, обнажив плотное, густое напряжение. Я долго смотрела Адрагану вслед.

— Так он и правда ничего не помнит? — задумчиво спросила я, повернувшись к Эрхарту. — Еще одна твоя суперспособность, о которой ты забыл мне сказать?

В мой голос проник яд. Эрхарт, уловив его, недоуменно нахмурился, и мне очень хотелось знать, насколько его недоумение было искренним.

— Скорее дар убеждения. Или защитная реакция его психики. Видишь ли, многие вещи мозг сам стремится забыть.

Так и не распознав, был ли он искренним, я отрешенно пробормотала себе под нос: «Тогда почему я все еще тебя помню?».

— Что-то случилось? — вскинулся Эрхарт. Неужели услышал? — Тебя что-то тревожит?

— Тревожит, — призналась я, бросив попытки уличить его в фальши. Все равно бесполезно. Слишком хорош. — Жизнь меня тревожит. А теперь еще и Адраган. Я и не знала, как мне перед ним объясниться, а в итоге это он объяснялся передо мной, и я… Растерялась. И я до сих пор не знаю, как вести себя с ним.

И с тобой, открывшимся мне с той стороны, которую я надеялась никогда у тебя не обнаружить.

— Нет ничего страшного в том, что ты растерялась. — Эрхарт, успокаивающе улыбнувшись, приблизился ко мне. — А вот то, что тебя тревожит жизнь — повод бояться. Давно это с тобой?

— Всегда. Раньше мне хотелось побыстрее сдохнуть, но это прошло, когда я попала на небеса. Теперь как-то не хочется умирать, но и жизнь… Не особо радует.

И почему я это все ему говорила? Почему откровенничала с ним и признавалась в том, о чем и при близких не заикалась? Почему откровенничала с тем, в откровенности которого сомневалась?

Какое-то время Эрхарт удивленно молчал.

— Знаешь, — подступился он еще ближе, — когда я наблюдал за тобой до того, как с тобой познакомился, у меня такого впечатления не создавалось. Ты много гуляла, замечала мелочи, которых люди обычно не замечают, и интересовалась миром. Сразу побежала на гору, когда я заявил тебе про путь в небеса, и долго стояла там, пока глупо не оступилась. Мне казалось, что ты любишь мир, раз так внимательно к нему относишься. И теперь ты говоришь, что не любишь жизнь? Разве любить мир — не значит любить жизнь?

Я опешила. Я не была столь же внимательна к миру, как был внимателен ко мне Эрхарт. И эту его сторону, слегка пугающую, я открывала впервые так же, как лживую.

— Не значит. Да и мир я не люблю. Я люблю только лучшие его проявления. Природу, мистику и тайны… А любить мир — значит любить и худшие его стороны, а я так не могу. Я слишком для этого малодушна.

Эрхарт покачал головой.

— А я не согласен. Ты можешь любить мир, даже если тебе неприятны какие-то его черты. Не говори: «Не люблю». Говори: «Люблю, несмотря на». Например… Скажу за себя. Я люблю мир за его красоту, несмотря на все его ужасы. Я люблю мир за отзывчивых добрых людей, несмотря на то, что хватает и злых. Попробуешь? Не надо сразу признаваться в любви миру, если не хочешь… Но наверняка есть что-то, что ты любишь, несмотря на все недостатки.

Я задумалась. Предложение Эрхарта звучало странно, но заманчиво, и мне захотелось попробовать. А если я зря в нем сомневалась? Если он все-таки мне не врал, а я успела всякого навыдумывать?

— Несмотря на то, что зимой холодно, я люблю ее за свежесть и звезды, — неуверенно проговорила я, но Эрхарт не засмеялся, как я ожидала, а ободряюще кивнул, и это придало мне уверенности. — Несмотря на то, что летом невыносимо жарко, я люблю его за зелень, за солнце и длинные вечера. Несмотря на то, что тренировки причиняют боль, я люблю их за то, что они делают меня сильнее, и люблю их за друзей, с которыми мы занимаемся вместе.

— Вот видишь? — Эрхарт был доволен, как преподаватель бывает доволен учеником. — Можно не любить какие-то черты того, что ты любишь, и это нормально. Это не умаляет твоей любви.

Я не смогла бы ему возразить, даже если бы была не согласна.

Я любила небеса за их особую ауру и за молчаливо понимающих меня коллег, несмотря на всю несправедливость, царящую в них. Несмотря на бога и вечный холод. Несмотря на Ад.

— Дело в том, Эрхарт… — Я сжала кулаки, отыскивая в себе волю. — Через три дня меня отправляют в Рай.

В глазах Эрхарта вспыхнуло изумление, смешанное с неверием — такое обычно возникает, когда внезапно случается то, на что ты уже не надеялся.

— И я… Согласна тебе помочь.

Глава II

«Тренировки на ближайшую неделю отменяются»

Сообщение Адрагана я обнаружила в телефоне слишком поздно. Тогда, когда собралась позвонить ему и узнать, что полицейские машины делали у его дома, мимо которого я держала путь в зал.

Уловив голос Адрагана неподалеку, я отдернула палец от кнопки вызова. Друг стоял напротив полицейского и отвечал на его вопросы; от меня их отделял какой-то десяток шагов, и их разговор хорошо был мне слышен.

Черт возьми.

— Так, значит, ту ночь вы провели у друзей?

— Да. Я ушел от них вчера утром и по дороге домой обнаружил труп, о котором сразу же сообщил полиции. Собственно, тогда я и объяснился перед вашими коллегами. Не понимаю, зачем вы снова меня навестили.

— Все местные знают, что это вы расчищаете район от… — подбирая приличное слово, офицер кашлянул. — Сомнительных личностей. А убитый как раз был одним из хулиганов, который уже проходил у нас по мелким делам. Мы должны проверить все версии.

— Ну да, конечно, убил его я, а о трупе сообщил, чтобы выйти сухим из воды, — фыркнул презрительно Адраган, и я съежилась от его тона, в котором зазвучала непривычная враждебность. — Расчищаю — да. Сдаю вам — да. Но убийствами мы не занимаемся. Интересно, а где вы были, когда от этих же «хулиганов, проходящих по мелким делам» тут гибли мирные жители?

Я сглотнула. Речь Адрагана вернула меня в тот день, когда он спас меня; никто другой мне бы тогда не помог. А еще я вспомнила тот самый труп, который сейчас пытались на него повесить, и поджилки у меня затряслись. Какую беду я на него обрушила?..

Вопрос Адрагана явно не понравился помрачневшему полицейскому. Атмосфера накалялась и не сулила мирного разрешения конфликта.

Черт возьми.

Желая подержать друга, я направилась к нему.

— О, Хлоечка? — Враждебность тут же покинула Адрагана, словно ее и не было. — Я же написал, что занятия отменяются.

— Я редко проверяю телефон.

Я встала с Адраганом плечом к плечу, с вызовом глядя на полицейского и пряча дрожь, вызванную не то гневом, не то страхом.

— Друг, у которого он был той ночью — я. Если моего свидетельства вам мало, есть и другой человек, который был с нами.

И тут же осеклась. Не стоило говорить об Эрхарте — я даже не знала, числился ли он в живых.

Полицейский, выдержав паузу и мой грозный взгляд, почему-то усмехнулся.

— Ну тогда все понятно. — Личность Эрхарта, к счастью, его не заинтересовала. — Больше вопросов нет. Извините за беспокойство.

Он тронул на прощание фуражку и сел в машину. Только когда он уехал, я смогла свободно вздохнуть.

— Кажется, он понял тебя превратно, — задумчиво протянул Адраган, неподвижно стоявший рядом. — Но ты подоспела очень кстати. Хотя я бы предпочел, чтобы ты этого всего не застала.

А я бы предпочла, чтобы ты не застал труп того гада, который чуть тебя не убил.

Я спрятала дрожащие руки в карманы.

— Так ты нашел труп? — Придавать искреннее удивление голосу, надламывавшемуся от волнения, было сложно, но я старалась изо всех сил.

Адраган молча кивнул — вряд ли он обратил внимание на мою интонацию, настолько был погружен в себя. Неприятные воспоминания наверняка по-прежнему его терзали, — так же, как терзали и меня.

Мы были задеты одной бедой. Но я не могла ему в этом признаться, поэтому не могла по-настоящему поддержать. И от этого мне было гадко.

— Почему сразу мне не сказал?

— А что я бы сказал? Ой, Хлоечка, ты не поверишь, я тут шел от тебя домой и наткнулся на труп!.. — с усталой иронией произнес он. — Скоро и так весь район узнает об этом. Будут, как и этот полицейский, считать меня убийцей.

— Ну и пусть считают, — фыркнула я после недолгого замешательства. — Они благодарить тебя должны за то, что ты избавил их от очередного отморозка, хотя это и неправда. — Я надеялась, что доводы Эрхарта, которые не утешили меня, помогут Адрагану. — Остальное хулиганье теперь пусть десять раз подумает, прежде чем соваться сюда. Или вообще высовываться.

— Остальное хулиганье если до чего-то и додумывается, так это до того, чтобы отомстить за своего товарища. — Адраган насмешливо дернул уголками губ. — Так что врагов у меня прибавится. На самом деле, Хлоя… Меня не огорчает факт смерти подобного человека. Но меня беспокоит то, что я совсем не помню ту ночь. А что… Что если это и правда сделал я? Если я способен на убийство?

Черт.

— Да ну, быть этого не может, — пихнула я его в бок локтем. — Когда после рейса я шла домой той дорогой, трупов там не находила. А ты в это время уже спал лицом в салате. Когда бы ты успел убить так, чтобы я не заметила?

Адраган, не оценив мой сарказм, сосредоточенно нахмурился. Таким серьезным он делался редко — лишь тогда, когда пристально следил за нами на тренировках. Или стыдил полицейских.

— Ты, наверное, права. Но подумай и о себе — тебе еще повезло проскочить и не попасть в ту заварушку, в которой убили нашего жмурика. Но так везет не всегда. Будь осторожна, ладно? Особенно вечерами. Хотя бы такси вызывай прямо к дому.

Он посмотрел на меня строгим, не терпящим возражений взглядом, и я отвела свой.

Жаль, Адраган, но ты ошибался — и это то, чего добивалась я. Той «заварушки» я вовсе не избежала — я видела, как ты чуть не испустил дух.

Но ты этого не узнаешь.

— Зря ты за меня волнуешься, но ладно. Раз уж так настаиваешь, я буду вызывать такси.

— Будь ты хоть трижды хороша в драке, всегда есть риск напороться на нож, — покачал головой Адраган. — Надеюсь, той ночью все было именно так, как рассказала ты.

Этими словами он выбил из меня дух, и на секунду я забыла, какую должна была держать мину.

— О чем это ты? — глупо улыбнулась я. — Ты во мне сомневаешься?

— Нет, совсем нет, — проговорил куда-то в пустоту Адраган. — Мне странный сон приснился… Нет, все-таки это глупо. Извини. Забудь.

— Нет, ты что! — пылко возразила я, подстегиваемая дурным предчувствием. — Мне интересно. Расскажешь?

— Ну… — Адраган замялся. — В этом сне мне показалось, что я умер.

Дурное предчувствие превратилось в настоящую дурноту, жрущую меня изнутри.

— Показалось?..

— Все началось с темноты и резкой боли. Будто… болело все тело. Но эта боль постепенно утихала, а наступала такая… Невесомость… Я бы подумал, что чувствовал это все в реальности, но потом… Увидел загробный мир. Странное такое место. А потом проснулся.

Я остолбенела. В памяти всплыла картина появляющейся на небесах души — если бы она именно так и описала свои чувства, я бы ей поверила.

Неужели Адраган действительно умер? Неужели Эрхарт умудрился выдернуть его с небес? Неужели мой друг выжил чудом?..

— А как ты понял, что это был загробный мир? — осторожно спросила я, надеясь ошибиться в своих догадках.

— Ну, перед тем, как проснуться, я услышал одну фразу, — хмыкнул Адраган. — А так я ни за что бы не понял, что попал именно на тот свет. Поэтому и удивляюсь.

— И… Что же это была за фраза?

— «Добро пожаловать на небеса».

На меня будто вылили ушат ледяной воды.

Адраган ждал моей реакции, а я судорожно пыталась придумать ответ, который бы не выдал меня и не обидел его.

— Говорят, если видишь во сне смерть какого-то человека, то он будет долго жить. — Это было первое, что пришло мне на ум. — Наверное, если видишь свою смерть, то это работает так же. Так что радуйся, но не сильно зацикливайся на снах. Это же всего-навсего игры разума.

— Точно, — пробормотал запутавшийся Адраган, которого я лишь сильнее путала. — Интересно, на небесах и впрямь такой вежливый сервис?

Нет, Адраган. Лучше.

— Умрем — узнаем, — нервно хохотнула я. — Не переживай, с похмелья и не такое могло присниться. Лишь бы не зеленые черти.

Мне было тошно. Я была готова провалиться сквозь землю, чтобы перестать лгать Адрагану и не видеть его таким потерянным.

Неловкое молчание затянулось.

— Что-то я замерзла, — переступила с ноги на ногу я. — Пожалуй, пойду.

— Да, конечно, — отрешенно кивнул Адраган. — До встречи.

Я ободряюще хлопнула его по плечу и двинулась нарочито медленным шагом, ощущая подозрения друга спиной.

Адраган мне не верил. И, в общем-то, правильно делал. В глубине души я и сама хотела, чтобы он не повелся на мою ложь. Но почему его недоверие причиняло мне боль?

Скрывшись за поворотом, я помчалась во весь опор.

Чем ближе была я к смерти, тем больше меня отторгала жизнь. Чем больше избегала бед — тем чаще они случались. Чем смелее принимала решения… Тем серьезнее ошибалась. Вокруг меня случались несчастья, потому что я была ими сама.

В нападении на Адрагана не было моей вины, но я все равно была перед ним виновна. Почему я позволила Эрхарту оставить там труп? Как могла так беспечно отнестись к смерти и так быстро выкинуть ее из головы? Как так вышло, что призраки, проведенные мною в Ад, каждую ночь меня тревожили, а настоящая смерть так легко забылась?

И почему именно Адраган обнаружил труп того, кто его ранил? Почему он во мне засомневался? Да, он был прав, но мы же всегда друг другу доверяли!.. И почему ему приснились небеса, если он не умер?

Я злилась на себя, потому что ничего не понимала. Я злилась на Эрхарта за вечную уверенность в себе, потому что ему завидовала.

Я злилась, потому что была бессильна.

— Ты так рано с тренировки? — Эрхарт возился у плиты, как заправская домохозяйка, и задавал дежурные вопросы под стать, не замечая моего состояния.

— Тренировки не было, — отозвалась я прохладно. — Потому что возле Адрагана вертелась полиция. Нашли тот самый труп.

— Оу…

— Адраган нашел.

Я сбросила с себя куртку и завалилась на пуф в прихожей, бездумно глядя перед собой.

— Ты рад тому, что скоро попадешь в Рай? — почему-то его спросила.

Вытерев руки фартуком, — я бы обязательно подколола его, если бы была в должном настроении, — Эрхарт приблизился ко мне.

— Поначалу обрадовался, но теперь, смотря на тебя… Не считаю свою радость уместной, если ты так тревожишься. Если ты пока не готова… Если ты передумала… Я пойму тебя и огорчаться не буду. Я долго ждал и научился терпению, и запросто подожду еще. Этот мир мне не так уж и в тягость, даже если я рвусь из него бежать.

— Нет! — вскинулась я. — В смысле, не передумала. То, что я не готова… Это так. Но я много к чему не готова. Если я буду постоянно отступать, то умру раньше, чем на что-либо решусь. Просто понимаешь, Эрхарт, я… боюсь. Боюсь принимать решения. Боюсь безрассудных поступков. И этой жизни тоже боюсь. А недавно мы убили человека.

Эрхарт собрался было возразить, но я жестом его остановила.

— Не спорь. Я тоже причастна. Возможно, я бы это предотвратила, если бы нашла вас раньше. Убийство — это же край. Совсем край. Мне… мне до сих пор не верится, что я там была. Что видела, как чуть не умер Адраган. Что видела его исцеление, не поддающееся всем известным законам. Но теперь, когда я уже переступила через черту… Переступила через край… Отступать больше некуда. Готова я, не готова — не важно. И не нужна мне от тебя вся правда о небесах. Я не хочу ее знать. Я хочу просто тебе помочь, потому что если я сейчас ничего не сделаю, то не смогу жить спокойно. Проще дойти до конца, раз уже такое наворотила, а там… Будь что будет.

Эрхарт, выслушав меня, вздохнул.

— Не взваливай все на себя одну. В конце концов, убил его я, своими собственными руками, и вряд ли ты смогла бы мне помешать. И в Рай ты тоже едешь не одна, и небесные законы нарушаешь не сама. Не думаешь же ты, что я просто взвалю всю ответственность на тебя? Просто тобой воспользуюсь?

— Я уже ничего не думаю. Я устала ото всего, — вымолвила я глухо. — Но я и правда хочу тебе помочь. И я рада, что ты не собираешься просто мной пользоваться. Но есть кое-что еще…

— Да?..

— Адрагану кое-что привиделось. Как будто… Как будто он появился на небесах. Он даже услышал приветствие надзирателя, а потом… очнулся здесь, в реальности. Разве такое возможно?

Эрхарт сощурился и посерьезнел, но мрачное выражение лица он тут же сменил на добродушное прежнее. Впервые фальшь его была такой явной, и я внутренне содрогнулась.

— Может, такое бывает, когда человек оказывается на грани смерти? Вспомни, сколько историй рассказывают про небеса те, кто чудом с них вернулся!..

Эрхарт посмеивался, а я поняла. Поняла, почему теряла доверие Адрагана. Поняла, что́ он при этом испытывал, и как ему было не по себе.

Потому что я вела себя точно так же, как вел себя Эрхарт.

Я улыбнулась ему в ответ, и он не заметил моей настороженности. Или сделал вид, как сделала вид я.

Книга в архиве. Странный сон Адрагана. Эрхарт убивал, воскрешал и утаивал правду, которой обещал делиться. От опасной затеи меня будто отговаривал весь мир, но я отмахивалась от его надрывных криков.

Вскоре мы с Эрхартом приступили к разработке плана того, как будем везти его в Рай.

И вроде все было хорошо. И вроде все пошло, как и было задумано. Но задумано без меня.

Эрхарт вводил меня в заблуждение.

Глава III

На небеса мы с Эрхартом отправились порознь. Он заверил меня, что так будет проще и ему, — он уже не раз пробирался туда незамеченным, — и мне, чтобы я на него не отвлекалась; да и риск разоблачения так сводился к минимуму. Я, немного поколебавшись, признала его правоту, молясь о том, чтобы этот рейс увенчался для нас успехом.

Делая шаг в небо, я готовилась окунуться в привычную суету перед рейсом, настраивающую на рабочий лад. В такую суету депо заполнялось проводниками, семенящими по делам, другими работниками, переговаривающимися друг с другом… Обычно.

Вид этих людей, связанных со мной общим сакральным делом, умиротворял меня. Я чувствовала их поддержку, чувствовала, что не одинока в своих тревогах, и что вместе мы преодолеем все. Словно я возвращалась в семью, никто кроме которой не был способен меня понять.

Но встретила меня не приятная рабочая суета, а настоящая суматоха. Все были взволнованы. Тут и там коллеги собирались в кучки, отовсюду раздавались беспокойные шепотки.

Растерявшись, я навострила уши, но вскоре перестала что-либо слышать, кроме собственного сердцебиения.

На днях из Ада поступило донесение — ни с того ни с сего там появилась душа. Эта душа не проходила Чистилище, не везли ее проводники; она просто там появилась, будто так и должно было быть.

Но так заведено не было. Даже здесь, в окутанном тайнами небесном измерении, это обескураживало всех.

Но новости на этом не заканчивались.

Почти одновременно с тем, как какая-то душа появилась в Аду, другая душа исчезла с вокзала, не успев толком прибыть с земли. Начав обретать форму, эта душа… Попросту испарилась, когда надзиратель ее поприветствовал.

Руководство пыталась скрыть от нас эти случаи, но без толку. Молва от надзирателей добралась и до проводников, несмотря на все запреты.

Два невозможных события, произошедшие один за другим, поставили всех в тупик.

Души не появляются сами ни в Раю, ни в Аду, ни в Чистилище — именно поэтому мы их возим. Душа, появившаяся на небесах, на землю уже не возвращается — она может или остаться неупокоенной, или же упокоиться окончательно, но не метаться меж мирами. И те счастливчики, которые «восставали из мертвых» чудом, не попадали на небо — ведь, покидая тело, душа в любом случае ждет на земле свой черед.

Если эта душа — не Эрхарт, нашедшая третий выход.

Никто не понимал, как случилось то, что случилось. Не хотела понимать и я, но догадки сами лезли мне в голову, заглушая стук сердца.

«Я позаботился о том, чтобы он отправился в ад».

«Во сне мне показалось, что я умер».

Эти известия были знамением: поверни назад, пока не поздно! Но я упрямилась. Я уверяла себя в том, что должна была дойти до конца, раз уж сделала первый шаг.

И была невероятной дурой.

Мир, срывая голос, пытался до меня докричаться, но я даже не пыталась его услышать.

Унимая тревогу, я старалась ровно дышать и трезво рассуждать. Выплеснутые в гневе слова Эрхарта и странный сон Адрагана не доказывали еще ничего. Слова — иногда просто слова, а сны — иногда просто сны, и иногда не следует придавать им значения.

Но мне все равно было не по себе.

Бурления в стане проводников никак не унимались, и вскоре разъяренная начальница всех разогнала. Ее вмешательству я обрадовалась: сплетни улеглись, и коллеги не успели пристать ко мне с желанием посудачить.

Дэроша я встретила у вагона. Приветственное рукопожатие не получилось крепким — мыслями он был не тут; наверное, его тоже занимали новости, но он не спешил их обсуждать. Я и сама не была готова к обсуждению, но молчание напарника почему-то угнетало.

Эрхарт так и не рассказал мне, как будет пробираться в вагон, и я нервничала. Дэрош, которого я тоже опасалась, — кто, как не он, мог меня разоблачить? — в какой-то момент занервничал и сам.

— Странно, — бормотал он, сверяясь с часами. — Уже время. Почему стоим?

Предаваясь своим волнениями, я и не заметила, что с отправлением мы опаздывали, и заволновалась сильнее. Почему все шло наперекосяк именно тогда, когда мне меньше всего были нужны проблемы?

Когда нетерпение Дэроша достигло предела и он собрался идти разбираться, на часы пришло уведомление: количество готовых к отправлению душ превысило вместимость поезда, и к нему цепляли дополнительный вагон. И выделяли на этот вагон проводника из пары. Дэроша.

Он долго вчитывался в сообщение, и разные эмоции отражались на нем — неверие, недовольство, усталое смирение. Но, обратив взор на меня, всего этого он не показал. Он сконфуженно мне улыбнулся и снова протянул руку для рукопожатия, но уже — прощального. Осыпав меня напутствиями и пожеланиями удачи, Дэрош меня покинул.

Его уход был такой неожиданностью, что я осознала его не сразу. И лишь тогда, когда фигура напарника скрылась из виду, я остро ощутила его нехватку. А когда мы прибыли на вокзал — ощутила еще острее.

Мне в одиночку предстояло управляться с целым вагоном душ.

Несмотря на то, что отсутствие Дэроша было мне выгодно, оно усиливало мой страх. Пусть я и предавала его, пусть и подводила под удар как возможного соучастника, я не хотела с ним расставаться. Находясь с ним рядом, я знала, что рейс пройдет благополучно, и не представляла, что буду делать без его поддержки. И авантюра Эрхарта не казалась уже настолько страшной, как единоличная ответственность за вагон мертвецов.

Мертвецов, которые уже наводняли платформы.

Сглотнув, я по инерции скосилась в ту сторону, где обычно стоял Дэрош, и чертыхнулась в пустоту, не найдя у нее поддержки.

Как привыкнуть к тому, что положиться не на кого? Как вспомнить свои обязанности, которые с Дэрошем никогда не забывались?

Я запаниковала, но, заприметив Эрхарта в толпе душ, идущей ко мне на посадку, немного успокоилась. Я нуждалась хоть в каком-то союзнике, даже если и в том, кто причинял мне лишнюю головную боль.

Рабочая улыбка сама растянула губы, и нужные речи полились рекой, не спрашивая у меня разрешения. Маска проводника сидела на мне как влитая, и было удивительно, что я умудрилась растеряться.

Вереница пассажиров выстроилась перед дверьми привычной картиной, но было в ней и отличие: Эрхарт. Когда он со мной поравнялся, сердце пропустило-таки удар. Но сам Эрхарт не особо тревожился — скрываясь внутри вагона, он, никем не разоблаченный, задорно мне подмигнул.

Платформы вновь опустели. Уличив миг затишья, я расслабила лицо, вытерла пот со лба и вдохнула холодный воздух, преодолевая желание бежать.

Сколько бы я себя ни преодолевала, до последней секунды жизни оставалась трусихой.

Заперев дверь вагона изнутри, я перекрыла себе пути отступления вместе с воздухом. Если дорога в Ад морозила, то в Рай — топила в пекле страхов.

Предыдущий напарник Дэроша оказался прав. На небе — все наоборот.

Я предстала перед пассажирами, которых не должна была разочаровать, а маска проводника, однажды снятая, возвращалась неохотно.

Дэрош продолжал мне помогать и тогда, когда не был рядом. Его образ стоял у меня перед глазами, — с пассажирами он держался уверенно и благодушно, — и я старательно его копировала, отводя свой взгляд от лиц. Увидь я Эрхарта, точно бы не договорила.

Когда поезд тронулся, напряжение ослабло, как и интерес душ ко мне, а возможность отступления окончательно растворилась в стуке колес. Отступать было некуда, и это заставило меня собраться — назад уже не повернешь, как ни прислушивайся к крикам мира.

Я украдкой осмотрелась. Эрхарт, как мы с ним и условились, выбрал самое дальнее неприметное место. Обратив на меня внимание, он чуть улыбнулся и ободряюще кивнул. Я не могла ответить ему улыбкой, потому что и так ее держала, но Эрхарт вскоре отвернулся, будто мы и не были с ним знакомы.

Ничего из того, чего я боялась, не происходило. Мир не рушился, вагон никто не громил, меня не поймали и не потащили на эшафот.

Я ждала подвоха. Ждала, что в вагон ворвется полиция и уведет нас. Ждала, что меня разоблачат. Но меня не разоблачали, и я не понимала, ликовать мне или настораживаться. Неужели нарушить закон — так просто? Мне никак не верилось. Но если это и правда просто, сколько же в Раю незаконно попавших туда душ?

Слишком уж удачно все сложилось, и все — на пользу мне. После происшествий с то появляющимися, то исчезающими душами, бдительность почему-то не усилили. Когда прицепили дополнительный вагон, именно Дэроша на него забрали, что давало мне полную свободу действий.

Так удачно, что подозрительно, и я не находила в себе смелости, чтобы этому радоваться.

Улыбка держалась на мне до самого Чистилища, но перед надзирателями, выстроившимися у поезда, она дрогнула. Надзиратели, привечая пассажиров такими же улыбками, сверялись со списками, прибывшими сюда с вокзала. Я затаила дыхание. Попал ли Эрхарт в эти списки?

Но все обошлось. Надзиратель, подав мне знак, что все в порядке, повел пассажиров за собой. Мне не терпелось вернуться в вагон к Эрхарту, но я не имела права отлучаться от поста — новых пассажиров вот-вот должны были привести.

В бессмысленной надежде увидеть Дэроша я повернулась к хвосту поезда, но ничего не разглядела, настолько был далек от меня его вагон и настолько было много до него других проводников.

Будто нас с напарником специально развели подальше, чтобы он не смог мне помешать переступить закон.

Но мысли о вселенском заговоре прервались следующими пассажирами и надзирателями, подтягивающимися к нам. От них от всех веяло некоторой нервозностью, хорошо мне знакомой: души не знали, куда их везут, а надзиратели потому и нервничали, что прекрасно знали. Работа с душами, определенными на Рай, волнительна ничуть не меньше, чем взаимодействие с грешниками.

Того, что пассажиров будет много, я не ожидала. Души все тянулись и тянулись мимо, заходя в вагон, и в какой-то момент я испугалась: не занял ли Эрхарт чье-то место? Не разоблачат ли его? Но души расселись, крика никто не поднял, и я, облегченно выдохнув, вскоре покинула свой пост.

Куда пассажиров ни везешь, действия выполняешь те же — одна и та же улыбка, одни и те же слова; но чувства испытываешь везде разные. В Аду горло сжимает спазм, в Раю же голос звучит свободно — потому что душам, которых везешь в Рай, надежду даешь не фальшивую. Потому что те, кто попадут в Рай, не будут проклинать лживого проводника. Потому что праведные души ведут себя не так, как грешные.

Грешники часто позволяли себе вольности. Пошлые намеки, похабные шутки, глумливый смех. Приходилось одергивать их угрозой высадки с поезда, одергивал их и Дэрош (точнее, одергивал меня, чтобы я случайно не ввязалась в драку). И присутствие в вагоне с ними тех, кто Ада достоин не был, еще больше огорчало.

Но в направлении Рая было все иначе. Заслуженно или нет были все в него определены, но атмосфера полнилась дружелюбием, пассажиры были вежливы и деликатны, и моя улыбка теряла наигранность. Впервые за долгое время меня не отторгало взаимодействие с душами, и мне не хотелось поскорее от них сбежать; наоборот, хотелось побыть с ними подольше.

Чтобы начать наслаждаться работой, потребовалось ее возненавидеть. Чтобы попасть в Рай, пришлось испытать муки Ада.

Но когда я обнаружила, что Эрхарта среди всех этих милых пассажиров не было, приподнятый настрой сдуло с меня сразу же. Маска дала трещину, и я поспешила спрятаться в своем купе, где надеялась справиться с накатившей паникой.

Эрхарт, о котором я так переживала, обнаружился в этом самом купе. Он беззастенчиво валялся на моей постели, а я так и застыла на пороге, испытывая зуд в кулаках.

— Вот это жажда крови, — присвистнул Эрхарт, приподнимаясь. — Но лучше не марай руки — до момента, когда я по-настоящему стану мертвым, осталось не так уж и много.

Его слова отбили у меня тягу к рукоприкладству. Скоро мы с ним расстанемся, и проводить его в последний путь с благими намерениями — мой долг проводника. Вздохнув, я задвинула за собой дверь и села напротив него — на место Дэроша.

— И что ты здесь делаешь?

— Прячусь, — беззаботно пожал Эрхарт плечами. — Уж слишком много душ пришло на посадку. Вообще я бы хотел состроить из себя твоего напарника, но для этого мне бы понадобилась форма.

Я деланно поцокала, намереваясь пожурить его за легкомысленность и наглость, но оборвала себя. Надо было вернуться к пассажирам — слишком уж внезапно я их покинула, и это могло вызвать у них вопросы. Собрав для них настольные игры, я поспешно вышла, откладывая разговоры с Эрхартом на потом.

Скоро мне и впрямь представится много времени на задушевные беседы с ним, которые, правда, задушевными совсем не будут.

Когда я, нагруженная коробками, прикрыла за собой дверь купе, пол вдруг тряхнуло, и меня тряхнуло вместе с ним. Раздался лязг колес, режущий уши — поезд экстренно тормозил. Меня бросило вперед, и в надежде устоять я прижалась к стене. Коробки попадали, но было уже не до них.

Стараясь удержать внешнее спокойствие, я доковыляла до пассажиров. Они удивленно озирались в поисках того, кто объяснил бы им ситуацию — в поисках проводника, ничего о ситуации не знавшего. Никто, на счастье, не упал.

Обратив на себя их внимание, я принялась убеждать их с улыбкой, что остановку вызвали непредвиденные обстоятельства, которые вскоре разрешатся, и надо просто терпеливо ждать и не поддаваться панике. И они поверили.

Поезд все тормозил и тормозил, я держалась за поручни и просто держалась, успокаивая пассажиров своим присутствием и успокаиваясь самой.

Мучительный скрежет колес никак не прекращался, и когда поезд остановился, скрежет продолжал стоять в ушах.

Выдохнув, я оглядела встревоженных пассажиров, удостоверяясь в том, что все целы.

Я не имела ни малейшего представления о том, что делать. Прояснить ситуацию через других проводников? Лично идти к начальнику поезда? Или к машинисту? И почему тут не были предусмотрены средства связи с бригадой?!..

Дэрош обязательно бы нашел выход, а без него я была беспомощна. Но беспомощна или нет, я должна была что-то делать.

Набравшись решимости, я направилась к торцевой двери вагона, но тут завибрировали часы, и я остановилась в тамбуре.

Действительно.

Средств связи тут не было, потому что нами управляли через часы.

«Чрезвычайная ситуация. На поезд проник нарушитель, не имеющий доступа в Рай. Идет проверка. Отправление поезда — по факту обнаружения виновных. Всем оставаться с пассажирами».

Я, наконец дождавшаяся инструкций, облегченно расслабила плечи, но тут настигло озарение.

Разыскиваемый нарушитель — Эрхарт. А я была виновником.

Пока я пыталась свыкнуться с событиями, которых со страхом ждала всю дорогу, и пока судорожно перебирала в уме варианты действий, дверь моего купе открылась. Эрхарт схватил меня за запястье и прочитал сообщение на часах. Мрачной тенью пройдя дальше, он открыл двери вагона ключом, который я оставляла на столике.

И вытолкнул меня из поезда.

IV. Направление — Жизнь

Глава I

Свободный человек ни о чем так мало не думает, как о смерти, и мудрость его состоит в размышлениях о жизни, а не о смерти

Бенедикт Спиноза

К прыжку я была не готова; боль, охватившая при приземлении стопы, пронеслась по телу волной. Не удержав равновесие на скользком снегу, я упала, но Эрхарт, прыгнувший за мной следом, оказался ловчее. Он грубым рывком поднял меня на ноги, содрал с моего запястья часы, бросил их куда-то в сторону и потянул меня в лес. Не утруждая себя объяснениями.

— Что ты делаешь? — вмиг окоченев, простучала зубами я.

Тело неприятно ныло, брюки пропитались холодной влагой — такой живой, как тогда, я на небесах никогда себя не чувствовала. Боль доказывала реальность моего бытия. Реальность всего происходящего.

— Неужели не ясно? Спасаю нас! — не обернувшись, проговорил на бегу Эрхарт.

Уязвленная и переполненная подозрениями, я вывернулась из его хватки и остановилась. Ушли мы не так далеко, а лес вокруг нас уже грозился сомкнуться — очертания поезда терялись в ветвях за спиной.

— Странные у тебя методы, — с нажимом сказала я. — Своим побегом я только доказываю то, что именно меня им искать и надо. Если так подумать, ты мог уйти один, и тогда ни тебя бы не вычислили, ни меня.

Эрхарт снисходительно хмыкнул и соизволил наконец обернуться.

— Если так подумать, зачем им поднимать такой переполох из-за нарушителя? Они создали идеальные условия для побега.

Я недоуменно нахмурилась.

— На что ты намекаешь?

— На то, что странные у них методы, — язвительно передразнил Эрхарт недавнюю мою реплику. — У них была тысяча способов поймать нас без лишнего шума и не дать нам шансов сбежать. Нас могли повязать прямо на ходу поезда, и мы бы никуда не делись. Могли обыграть остановку как обычную техническую стоянку и точно так же нас повязать. Но вместо этого они применили экстренное торможение, встревожили пассажиров и проводников… И вынудили нас бежать.

Я поежилась. Мне было холодно и дурно, и разум отказывался что-либо понимать.

— Что ты хочешь этим сказать?

Эрхарт утомленно вздохнул.

— Я хочу сказать, что они специально выманили нас из поезда. Детская уловка.

— И получается, что мы на нее повелись?

— Повелись, — кивнул Эрхарт. — Но все это было частью моего плана.

— Все это?.. — переспросила я, с тревогой делая шаг назад. К поезду. — Что «все это»? Какого плана? Не было у нас такого плана! Может, я тоже была частью какой-то твоей игры?!

— Хлоя…

По мере того, как я отступала, Эрхарт подступал.

— Не подходи! — Крик мой пронесся по лесу эхом.

Эрхарт послушно замер, но протянул мне руку, и выражение его лица смягчилось, как и тон. Он принялся уговаривать меня так, будто я была ребенком. Или душевнобольной.

— Не надо, Хлоя. Не шуми. Тебе нельзя возвращаться, потому что тебя вычислили уже на поезде — часы отслеживают все действия проводников на небесах. Когда мы уйдем дальше, я тебе все объясню. На этот раз — без тайн. Без единой.

Я гневно мотала головой, продолжая пятиться. Я не хотела слушать Эрхарта, в одночасье ставшего мне чужим. Предавшего меня. Воспользовавшегося мною. Все, чего я хотела — вернуться в вагон. Проведать пассажиров, которых малодушно бросила. Продолжить поездку в Рай. Увидеть Рай. Достигнуть Рая.

Хотя после всего, что я натворила, доступ туда был мне закрыт.

— Помнишь, Хлоя, я обещал тебе? Обещал, что если ты согласишься помочь мне, я расскажу тебе всю правду о небесах. Правда о небесах — это я. И теперь, когда ты помогла мне, я открою тебе всю правду. И помогу тебе взамен. Только пойдем со мной.

Мягкий голос Эрхарта проникал в самую суть души, маня подчиниться.

— К тому же, — не прекращал он манить, — если ты вернешься, ничего хорошего тебя не ждет. Тебя осудят как преступницу. Знаешь, каково наказание за твой проступок? Это даже не заточение в Аду. Это полное уничтожение души. Лишение права на перерождение. Иди со мной, Хлоя. Иди сюда.

— Ох, правда? — В миг, когда я готова была уже подчиниться, упрямство взяло надо мной верх, и из меня вырвался истеричный хохот. — А я ведь об этом и мечтала. Мечтала не существовать. Ты усилил мое желание вернуться.

— Не говори ерунды! — вспылил вдруг Эрхарт, но тут же взял себя в руки. — Ты и представить себе не можешь, каково это — не существовать. Хоть ты и не помнишь этого, твоя душа существовала всегда. И всегда жаждала жить. А если ты вернешься, тебя будет ждать пустота. Вечная. Даже в Аду гореть лучше.

Разуму моему нравилась перспектива вечной пустоты, но моя душа — не менее древняя, чем Эрхарт, вечная душа, прожившая много жизней, — противилась этому и трепетала в первозданном страхе.

И я подчинилась. Когда я сжала теплую ладонь Эрхарта, поезд издал гудок и тронулся. Он поехал в Рай без меня.

Эрхарт, наученный горьким опытом, вел меня осторожно и бережно, но по суетливому его поведению было заметно, как его подмывало бежать. Лес тянулся и тянулся, — густые ветви скрыли железную дорогу полностью — а Эрхарт все шел, умудряясь ориентироваться в этой беспросветной глуши.

Вскоре дыхание сбилось, и я попросила отдыха. Прежде чем устроить привал, Эрхарт преодолел еще пару метров, словно отчаянно не желал их терять. Он совсем не запыхался.

Я согнулась, упираясь руками в колени. Можно было спокойно осмотреться, но смотреть было не на что — кругом раскинулся густой непроходимый лес, который Эрхарт без труда проходил.

Снег, лютый холод и лес, дикий и жуткий… И кто бы поверил, что небеса — таковы?

— Ну что? — вымолвила я, немного отдышавшись. — Как насчет того, чтобы выполнить свое обещание?

Эрхарт задумчиво глядел на оставленные нами следы.

— Сейчас не время. Нужно запутать след.

— А-а-а, так то, что мы ходим кругами, мне все-таки не показалось, — протянула я с напускной иронией, выпрямляясь.

— Мы ходим не кругами, а петлями. Дойдем до безопасного места — там и наговоримся. Оно отсюда недалеко, но мы не должны привести туда преследователей.

— Нас преследуют?

— Скорее всего. И не только. Кое-где даже ждут и готовятся принять с почестями, — поморщившись, фыркнул он. — Поэтому придется еще попетлять, чтобы и от хвоста избавиться, и не наткнуться на посты. А там нам и снег будет в помощь.

В его слова я почти не вникала. Утепленная форма проводника ни черта не грела, кожу кололо морозом, и никакая усталость не заставила бы меня больше стоять. Эрхарт порадовался моей инициативности, и мы продолжили путь.

Лес совсем не менялся, туманное небо тоже, и блуждания казались вечными. Когда меня охватило желание проклясть все на свете и обессиленно рухнуть в снег, Эрхарт остановился и поднял взгляд ввысь.

— Неужели время суток начало меняться? — наигранно удивилась я, задирая голову так же.

Но ничего не менялось. Бледный свет все так же едва пробивался сквозь белесую завесу туч, и на вечер не было ни намека.

Внимание Эрхарта привлекло не небо, а снегопад. Снегопад, который я редко здесь заставала. Из облаков загробного мира падал самый настоящий снег, напоминавший мне о покинутом доме.

Эрхарт, заметив мое остолбенение, мягко улыбнулся.

— Несмотря на то, что все усыпано снегом, снегопады — нечастое тут явление. Но чем ближе к Раю, тем они чаще… И сильнее. Теперь петлять так не будем — все следы заметет. Поторопимся, пока не попали в метель.

Глубже в лесу воздух был свежее и чище, и там, спрятавшаяся за деревьями, нас поджидала тропа. Протоптанная множеством ног, оледеневшая и защищенная от снегопадов широкими ветвями елей, она была хорошо различима. Но найти ее не так-то и просто, если о ней не знать.

Эрхарт, убедившись в отсутствии слежки, аккуратно раздвинул ветви и ступил на тропу, и я последовала за ним.

— Я помню, что ты обещал рассказать все позже… Но кое-что меня волнует сейчас, — проговорила я смятенно. — Кто-то же должен был проложить тропу. Неужели тут есть люди?

— Есть, — подтвердил Эрхарт. — В этих лесах души скрываются от бога. Точнее, не так… Души в этих лесах живут, как им и положено тут жить.

Каждый ответ Эрхарта порождал вопросы. Это настолько же было забавно, насколько и грустно: я проводник, а сама ведома, и в итоге именно я ничего не знала о месте, через которое была должна вести. И теперь Эрхарт, нуждавшийся в помощи меня-проводника, — проводник мне.

Он обернулся со снисходительной полуулыбкой. Или он умел читать мысли, или меня выдавало лицо, но его проницательность слегка меня пугала.

Неожиданно он свернул к лесу, еще более дремучему и глухому, чем парой шагов назад.

— Привал. Здесь нам не угрожает опасность, а от метели укроют ветви, поэтому можно немного поговорить. Стоит немного ввести тебя в курс дела, ведь то, что ты услышишь позже, еще больше тебя удивит.

Я рассеянно пожала плечами, приближаясь к нему. Лес был тих, но тишина его не умиротворяла, а источала угрозу. То, что где-то в этом лесу жили души, не покидало моих дум, и я каждую секунду ждала столкновения с ними. И боялась. Боялась так, словно души были первобытными дикарями или хищниками, а не людьми. Но кто их знал?

Возле Эрхарта я обнаружила скамью.

— Все для уставших путников, — жестом указал на нее он, обретая былую насмешливость. Добродушную насмешливость, которую испытывают к едва оперившемуся птенцу, предпринимающему первые попытки взлететь.

Он сел и приглашающе похлопал рядом, и я, замявшись, села с ним.

Трепеща перед этим лесом, я невольно вспоминала лес тот, который вывел меня к «тропе в небо». Лес тот был летним, теплым и полнился совсем другой тишиной — живой тишиной, создаваемой шорохом ветра и пением птиц.

Этот же лес был зимним, холодным и совершенно пустым, и тишина его была мертвой. Эта тишина не умиротворяла, а гнела. Но что-то в ней все равно завораживало, несмотря на звенящую в ней угрозу.

Возможно, именно угроза и завораживала.

— Я расскажу тебе правдивую историю загробного мира, — заговорил Эрхарт, дождавшись моей готовности.

Отпустив далекие воспоминания, я подобралась и обратилась в слух.

Мир мертвых возник с миром живых одновременно, и «небесами» он поначалу не назывался. Создатель, был он или нет, никогда не показывался, и богом себя не провозглашал.

Никаких железных дорог в мире мертвых не было. И Рая с Адом не было тоже, как не было грешников и святых.

Был обычный мир, мало чем отличающийся от живого — с летом и зимой, с ночью и днем, с солнцем и луной. И с единственным предназначением. Был этот мир домом душ, которым предстояло возродиться. Временным их пристанищем, свободным от предрассудков, осуждения и лжи. Святыней гармонии, где даже у самого отчаянного грешника не поднималась рука грешить.

И в ожидании перерождения души просто жили. Кто-то сбивался в общины, кто-то выбирал удел одиночества — но все сосуществовали мирно.

Каждой душе был отведен свой срок: кто-то перерождался сразу же, кто-то — спустя века, а кто-то сам всеми силами цеплялся за небеса, чтобы дождаться близких.

Хоть загробный мир во многом походил на живой, живым в него доступа не было. Не должно было быть. Но некоторые из древних, чутких к голосам мира, находили места, где граница между жизнью и смертью истончалась. Шаманы, знахари, смертельно больные…

Одни из тех, кто пересекал границу, так и пропадали на той стороне, обретая покой, а другие возвращались, наполненные мудростью и любовью к жизни. Но никто не пользовался потусторонними знаниями в корыстных целях и не вмешивался в дела мертвецов.

Мир не менялся столетиями, но столетия меняли людей, а люди в свою очередь меняли под себя мир. Человек возгордился, отдалился от мира и поставил себя выше. Возомнил себя венцом.

И вскоре смерть осталась единственной вещью, с которой человек не смог совладать. Чем больше люди ее боялись, тем сильнее жаждали от нее спастись — так и появились религии, которые создавали иллюзию того, что и смерть можно взять под контроль. Зачастую не те подавались в веру, кто обладал чистой душой, а те, кто жаждал ее очистить и вознестись.

Таким человеком — верующим, но с гнилой на поверку душонкой, — был Элохим, присвоивший себе это имя позже. Выросший в религиозной семье, он неуклонно следовал канонам веры и надеялся встретиться после смерти с Всевышним в Раю.

Таких, как он, было много. Но из многих лишь он умел видеть духов, еще не попавших на небеса.

Ему, как и всякому человеку, хотелось знать, что скрывается за чертой смерти — то ли, во что верил он?.. Но никакой дух не мог поведать ему о загробном мире, ведь бродящие по земле души сами загробного мира не видели.

Волею судьбы и случая он отыщет путь в небеса сам. И, не застав там ни Ада, ни Рая, ни господа, глубоко разочаруется в том, во что верил.

Тогда он и возьмет себе имя господа. Он сам станет богом, место которого пустовало.

— Так он и поселился на небесах, — подытожил Эрхарт. — Перед тем, как окончательно переехать, он собрал кружок таких же отчаянных фанатиков и просто расчетливых тварей, которые планировали воплотить собой «истинную» религию и прибрать мир к рукам. С их помощью он провозгласил себя богом. Огородил места, куда переносятся покинувшие землю души — это те самые вокзалы, которые стерегут надзиратели. Возвел Рай, Ад и Чистилище, везде посадил своих сподвижников. Построил железную дорогу по подобию земной. И запустил, так сказать, производство. Но небеса воспротивились его самодеятельности, и наступила вечная зима. Самым холодным стало место, в котором он поселился — Рай. И куда бы Элохим ни переезжал, холод его преследовал. Но для него это все — мелкие неудобства, пока он в состоянии занимать свой трон. Зато это не устраивает те души, которые обитали на небесах до него. Они-то в лесах и прячутся. Им давно пора переродиться, но они остаются тут усилием воли так же, как остаются неупокоенные на земле. И с самой первой минуты правления Элохима тут идет война. Тихая. Холодная. И нескончаемая. Он сильнее, но мы лучше прячемся и точнее бьем исподтишка. Если и сравнивать его с кем-то, то только не с богом. Он — дьявол.

Эрхарт до скрипа сжал пальцами сиденье скамьи, а я прерывисто вздохнула, пытаясь все осознать.

Лес был холодным и тихим совсем как та война.

— А ты, Эрхарт? — спросила я, когда тишина стала невыносимой. — Кто в этой войне ты? И зачем тебе нужна я?

Эрхарт, очнувшись от тяжелых дум, повернулся ко мне, но взгляд его остался тяжелым.

— А я — главный противник Элохима. С недавних пор. А ты… Ты помогла мне, и я перед тобой в долгу. Тебя не пощадят за то, что ты со мной связалась, и поэтому отпустить тебя я пока не могу. Но не переживай. Скоро правление бога закончится. И когда я буду уверен, что тебе ничто не угрожает, я верну тебя на землю.

Внутри меня затрепетала тревога. Фальшивый бог, война с ним в загробном мире и я, оказавшаяся в самой гуще этого абсурда, когда случайно упала с горы.

Эрхарт молчал и глядел на меня участливо. Но вовсе не виновато, хотя втянул меня в эту войну именно он.

Он не чувствовал за собой вины, потому что считал, что поступал правильно. И потому что был убежден, что великая цель оправдывает любые жертвы.

Когда глаза наполнились слезами обиды, а горло — горькими обвинениями, мертвую тишину леса нарушил скрип снега.

К нам кто-то шел.

Глава II

Эрхарт подскочил и обернулся на звук. Но, увидев показавшегося из леса мужчину, он расслабился, шагнул ему навстречу и крепко его обнял. Я выдохнула. Незнакомец не был врагом, опасность миновала, но сердце продолжало бешено колотиться в страхе.

Мужчины расцепили объятия, и незнакомец обратил внимание на меня. Он был немолод; его взлохмаченные волосы, почти касающиеся плеч, были тронуты сединой. Под его заинтересованным взглядом я съежилась, чем вызвала у него смешок.

— Так это и есть твой помощник, Иммануил?

Эрхарт недовольно цыкнул.

— Я давно отрекся от этого имени. Сколько раз можно просить не называть меня так, Минкар?

— Прости-прости. Не удержался. Так кто эта девушка?

— Как ты и сказал, она мой помощник, — ответил Эрхарт, который, оказывается, и не Эрхарт. Сколько же он мне лгал? И чего еще я не знала? — Я добрался сюда только благодаря ей. Ее зовут Хлоя. Она — проводник душ.

Распрямив плечи, я важно кивнула и встала со скамьи, протягивая Минкару руку. Страх постепенно унимался.

— Не скажу, что знакомство вышло приятным, но я все равно ему рада, — сдержанно проговорила я, и Минкар пылко пожал мне руку.

— Мне нравится твоя честность. Как ты уже поняла, меня зовут Минкар. В какой-то степени я тоже помощник Эрхарта, но только не проводник, — подмигнул он задорно.

— А еще Минкар мой друг, — дополнил Эрхарт. — Не обижайся, если он будет проявлять к тебе излишнюю… снисходительность. Он думает, что присматривать за всеми — его святой долг.

— Почему «думает»? Я и так за всеми присматриваю. В первую очередь — за тобой.

— Да-да. — Эрхарт закатил глаза. — Лучше скажи, что ты тут делаешь? Мы как раз направлялись к вам.

Минкар мигом посерьезнел и перестал походить на веселого чудака. В нем просматривался человек суровой закалки, и такая резкая перемена погрузила меня в оторопь.

Друзья Эрхарта были ему под стать.

— В этом-то и дело. Недавно мы переместили лагерь — ищейки твоего папани рыскали слишком близко к тропе. Даже удивительно, что вы на них не наткнулись. Я собирался вас перехватить, но не думал, что вы забрались так далеко.

Эрхарт собранно нахмурился. Я переступала с ноги на ногу, чтобы не окоченеть, и чувствовала себя лишней.

— Они уже добрались сюда… Такими темпами они зажмут нас в тиски.

Минкар удрученно покачал головой, но, заметив мою потерянность, напустил подбадривающую улыбку, раскусить которую мне не стоило ничего. Но как бы ни умел Минкар менять лица, он был прямолинейным и честным, и улыбка его пусть и была фальшивой, а забота — нет, и она по-настоящему грела.

— Ну, время для серьезных разговоров еще будет, да и Хлое здесь с нами скучно. Я ведь собирался отвести вас к новому лагерю, а не разводить болтовню. Идем?

Эрхарт, погрузившийся в свои думы, отозвался не сразу.

— Идем.

И снова потянулся лес. Там, куда нас вел Минкар, тропы уже не было — лишь протоптанные им ранее следы, едва проступающие сквозь толщу снега. Снегопад усиливался, и густые ветви не были ему помехой.

— Далеко идти? — спустя какое-то время спросил Эрхарт, с трудом продвигаясь через сугробы.

Если уж он продвигался с трудом, то обо мне и говорить было нечего: я еле плелась позади и прилично отставала. Вдобавок ко всему усиливался мороз — или мне так казалось потому, что я просто замерзла.

— Придется немного потерпеть! — крикнул Минкар. — Мы уже близко. Поднажмите!

Эрхарт, вместо того чтобы поднажать, притормозил и обернулся ко мне. И лишь тогда, когда я с ним поравнялась, он возобновил путь.

Участливость Эрхарта грела меня так же, как и чуткость Минкара, но что-то все равно мешало мне ему довериться. Он столько мне лгал!.. Утаил свое истинное имя и истинную сущность, и намерения свои до конца не раскрыл.

И теперь, когда Эрхарт шел рядом, все мои мысли вертелись вокруг него. От вопросов меня удерживало только то, что губы онемели от холода, — внятно говорить я была не в силах, но смотреть мне не мешало ничего. Эрхарт, уловивший мою пытливость, коротко на меня оглянулся и качнул головой, как бы говоря: «Потом».

Все потом. Ведь он обещал. Обещал, что больше не будет тайн. Ни единой. И обижаться на него за то, что он обманывал меня раньше, не было никакого смысла, если он признался в этом сам.

Но никакие доводы не унимали мою обиду.

Так же, как Эрхарт подождал меня, Минкар дождался нас. Он отнесся с пониманием к тому, что Эрхарт под меня подстроился, и не осудил нас за нерасторопность, хоть она и могла нас погубить.

— Скоро будем на месте, — тихо произнес он.

Когда мы остановились, я сначала и не поверила, что мы дошли, — небольшой деревянный дом казался продолжением густого леса. Горевший неподалеку костер я бы тоже не обнаружила, если бы Минкар не подвел нас ближе, — огонь, погруженный в яму, не испускал дыма, а от непогоды его укрывал навес.

У костра грелись люди. Всего-то три человека, но и они вызывали во мне смятение. Мой разум никак не принимал тот факт, что в лесах, представлявшихся из окна поезда бесконечными, мертвыми и пустынными, кто-то и вправду обитал.

Но оттого, что кто-то в них обитал, леса не переставали быть мертвыми и бесконечными.

Два юноши и девушка, примерно мои ровесники, вскинулись на звук шагов. Минкар улыбнулся и махнул им рукой, следом улыбнулся и Эрхарт, а я растерянно притаилась за их широкими спинами. Но я не очень-то волновала этих незнакомцев; они радостно приветствовали моих спутников.

— Ну наконец-то, принц!

— Как там на земле? Много чего изменилось?

Шквал вопросов обрушивался не на меня, но я все равно перед ним стушевалась. Вырисовывающаяся картина правды сбивала с толку тем, насколько была невероятной — и насколько очевидной.

— Позже поговорим, — добродушно посмеивался Эрхарт. — Мы устали с дороги. И да, я же просил не называть принцем того, кто не собирается становиться королем. Пропустите в дом?

Эрхарт разговаривал с ними таким же тоном, каким со мной, когда упрашивал пойти за ним, и со стороны слышать его было жутко.

Лицемер.

Его подопечные дружно кивнули и расступились. Проходя мимо них, я поежилась под натиском их любопытства, но враждебным оно не было.

Едут они в поезде или бродят в лесах — души одинаковы по своей любознательной природе, и на мгновение я ощутила себя в родной обстановке. Недоставало лишь стука колес.

В доме было не теплее, чем снаружи, но стены почему-то внушали мне покой.

— Мы не отапливаем дом, чтобы не привлечь никого дымом, — пояснил Минкар, каким-то образом распознавший мои мысли. — И костры разводим с осторожностью.

Гостиная была пуста. Либо никто не хотел заниматься ее обустройством, либо так и было задумано, чтобы она могла вместить себя как можно больше людей. И на все это пространство нас троих было до смешного мало.

— Где остальные, Минкар? — спросил помрачневший Эрхарт.

— Ищут путь, — пожал плечами тот. — Как и всегда. Хей, мы вообще-то уже далеко продвинулись!

Эрхарт с тяжелым вздохом опустился прямо на пол. Его напускная уверенность впервые с него слетела, обнажив смертельную усталость и тяжесть груза на его плечах.

Имела ли я право его судить? А кто вообще имел такое право? Даже бог этого права не имел, пусть на него и замахнулся.

Гостиная заполонялась давящей тишиной. Всю дорогу досюда я представляла, как расспрошу Эрхарта обо всем, что хочу знать, но когда возможность наконец представилась, вместо слов я издавала свист.

Эрхарт, взъерошив свои волосы, выпрямился и собрался, как ни в чем не бывало. Будто не было усталости и груза на его плечах.

Тишина давила и на него.

— Ладно, пока ждем остальных, продолжим разговор, Хлоя. — К тому, что он видел меня насквозь, я почти уже привыкла. — На чем я остановился?

— На том, что когда на небесах объявился бог, не все с этим смирились. И что идет холодная война, — отмерла я.

— Ах, ну да…

Минкар, внимавший нам с заинтересованной полуулыбкой, уселся возле Эрхарта, когда тот замолк. Я, оставшаяся стоять одна, тоже умостилась на полу, чтобы преодолеть неловкость.

— Может, давай я расскажу дальше, Иммануил? Тебе будет сложно раскрывать все подробности.

— Опять ты за свое… — протянул Эрхарт безнадежно. — Валяй.

Минкар прокашлялся и придвинулся к нам поближе, а вот речь свою начал издалека.

— Думаю, Хлоя, ты согласишься с тем, что фраза «идет война» ровным счетом ни о чем не говорит. Разве знание того, что «идет война», помогло тебе понять то, что у нас тут творится?

Манерой речи Минкар походил на преподавателя, искренне заинтересованного в знаниях ученика. Я моментально взбодрилась и подобралась, готовясь впитывать каждое слово.

— Не помогло.

Минкар этого ответа и ожидал.

— Чтобы подробнее рассказать тебе про войну, нужно сначала рассказать про так называемого «бога».

Эрхарт заметно напрягся, и лицо его сделалось непроницаемым.

Раз он так легко уступил роль рассказчика Минкару, затронутая тема была для него личной. Слишком личной. И не той, которой бы он гордился.

— Эрхарт, наверное, сказал тебе, что у Элохима полно союзников. Собственно, без них он никогда бы не посадил себя на трон. Души распределяются по направлениям его людьми, которые согласуют свою политику с ним. И политика у него, надо сказать, дикая. Элохим помешан на справедливости, но справедливость у него своя. Не всегда поймешь, чем он руководствуется. Ни в одной религии мы не нашли правил, которые бы он взял за образец. Постепенно его власть укрепилась, и он начал брать на службу людей, которые и не знали о его существовании — тех же самых проводников. Так он обращает мир живых в свою веру, хотя и запрещает работникам трепаться о небесах. Осторожничает, зараза, иначе какие-нибудь ученые или фанатики с земли поставили бы его власть под сомнение. Но самое худшее, что вербует он не только проводников. У него есть охрана. Серьезная охрана. Едва ли не армия, включающая в себя множество служб. За все время его пребывания здесь нам так и не удалось к нему подступиться. Это и в самом начале было сложно, а уж теперь, с его разросшейся империей…

Минкар обреченно махнул рукой. Это была пауза, но не конец; правды об Эрхарте я пока не услышала, и мне не терпелось ее узнать.

— Он взял под контроль поток новоприбывающих душ, — продолжил Минкар, — а нас пытался задобрить. Звал к себе на службу, предлагал место возле себя в Раю… Некоторые согласились, но отказались многие. Нам нужен нормальный мир, каким он был до этого, а не его поганая дружба. Мы не хотим перерождаться и испытывать после смерти все то, что испытывают сейчас души. Мы хотим свергнуть Элохима, чтобы все вернулось в норму. И мы его свергнем.

В голосе Минкара зазвучал отчаянный, решительный гнев, и он снова прервался, чтобы его унять.

— Среди тех, кто ушел к нему на службу, были и верные нам люди, которым мы поручили выведать его слабости и попытаться пошатнуть его положение изнутри. Но они пропали и не выходили с нами на связь — или им так там понравилось, или их вычислили. Дальше становилось только хуже. Раз уж мы не сдались добровольно, Элохим открыл на нас охоту, и его ищейки постоянно рыскают в поисках нас. Но леса здесь такие огромные, что мы можем прятаться еще сотню лет… Хотя наши люди все равно периодически ему попадаются. И мы не собираемся сидеть и ждать, когда нас переловят и заточат в Ад. Ты ведь знаешь, Хлоя, где мы сейчас?

От внезапного вопроса я встрепенулась, слегка растерявшись. Где же мы?..

До места, в которое желал попасть Эрхарт, мы так и не добрались, но были к нему на подступах.

— Мы недалеко от Рая? — неуверенно проговорила я, и Минкар одобрительно хмыкнул.

— Именно. Мы недалеко от Рая. Рай — это пристанище бога, а мы прокладываем к нему дорогу. Но чем ближе к Раю, тем больше стражи, поэтому нам приходится бегать с места на место. Но мы уже близко к цели.

— Поэтому Эрхарту так было нужно, чтобы я провезла его в Рай? Чтобы пробраться туда незамеченным и избавиться от бога?

Эрхарт вздрогнул и почему-то отвел взгляд.

Вот я и нащупала его болевую точку. То, что он от меня скрывал. То, что никакой он не неупокоенный. То, что он…

— Ну… — Минкар обеспокоенно покосился на Эрхарта. — Почти. Посторонних на поезде вычисляют быстро, а Эрхарта так вообще знает в лицо каждая собака из стражи — хорошо еще, что не надзиратели и не проводники. Мы и не рассчитывали, что он доберется прямиком до Рая, но зато он сократил путь.

— Кстати… — призадумалась я. — А ведь поезд остановился не так уж и далеко от вашего лагеря. Совпадение?

— Нет, — раздался вдруг твердый ответ Эрхарта. — Не совпадение. Элохим специально оттягивал рейсы в Рай, чтобы заманить меня на первый же. У него есть соображения о том, где мы можем прятаться, поэтому поезд и остановился там. Он позволил нам бежать, чтобы я привел его к лагерю. Он считает, что в силах меня обхитрить, но все его попытки тщетны. Надеюсь, что он там сейчас рвет и мечет, потому что очередной его замысел провалился, — холодно процедил он, пробрав меня до дрожи. Таким, едва сдерживающим ярость, я Эрхарта еще не видела.

Минкар укоризненно на него глянул и перехватил рассказ, давая ему возможность обуздать эмоции.

— Однажды у Элохима появился сын. Как так вышло, никто не знает, но поговаривают, что матерью была одна из захваченных им душ. Это известие сотрясло весь наш мир — души здесь вот так не рождаются. Возможно, это получилось потому, что Элохим — кто-то вроде тебя, Хлоя… Живой человек, попавший на небеса. И, возможно, потому у его сына проявились силы, которых не было у самого отца. Сын Элохима принадлежал одновременно и миру живых, и миру мертвых; никто на земле не отличал его от живого, и никто на небесах — от души. Сына воспитывали как продолжателя дела отца, как его помощника, и тот поначалу не противился.

— Но потом в процессе воспитания его привели в Ад, — перебил Эрхарт друга, и его гнев преобразовался в горькую иронию. — Потом он выведал настоящую историю небес, а не ту, которую ему навязывали. Одно время он продолжал играть роль послушного сына, потому что надеялся повлиять на отца. Но отец был глух к советам и трон освобождать не спешил, и тогда терпение сына лопнуло.

— Устав — это тоже попытка повлиять? — уточнила я.

— Устав — это попытка повлиять, — со слабой усмешкой подтвердил Эрхарт. — Но не на отца, а на тех, кто на него работает. Жаль, что на всех не сработало.

Я удовлетворенно кивнула. Минкар почесал в затылке.

— Кажется, я тут лишний. Иммануил, я же сам хотел рассказать!

— Как ты видишь, обо всем уже догадались без тебя, — вздохнул Эрхарт. — И от этого имени я отрекся, когда отрекся от отца. Не напоминай.

— Когда сам треплешься о своем прошлом, не говори «не напоминай», — задето фыркнул Минкар.

А мне почему-то стало так спокойно, как никогда еще не было на небесах. Одно дело — догадываться о правде, а другое — когда тебе ведает ее тот, от кого ты больше всего надеялся ее услышать.

— Если раньше Элохим воевал против нас, то теперь — против Иммануила, — подвел итог Минкар. — Эрхарт, перебежав к нам, и усложнил нам дело, и упростил. Элохим еще сильнее ополчился на нас за то, что мы переманили его сына, но Эрхарт просчитывает его ходы наперед и знает много того, что недоступно нам, и это неоднократно нас спасало.

— Ну спасибо за похвалу, ты настоящий друг, — пробурчал Эрхарт с наигранной обидой, чем меня позабавил.

Несмотря на царящий кругом холод, несмотря на ту опасность, которая нас подстерегала, и несмотря на все то, что уже довелось пережить, рядом с Минкаром и Эрхартом мне было по-настоящему тепло и уютно, и я наконец почувствовала себя на своем месте.

И, выплескивая накопившееся напряжение, я все-таки рассмеялась.

Глава III

Я не знаю, как выглядела в тот момент. Глупо ли, счастливо? Наверное, все-таки глупо, раз лица Минкара и Эрхарта так забавно вытянулись, что мне стало еще смешнее. Но вскоре они и сами заразились смехом.

Жаль, что больше у нас не будет таких радостных минут.

Затихнув, смех не исчез — он смущенной эйфорией вплелся в атмосферу. Никто не понял, почему этот смех возник, и уместным он тоже не был, но он согревал нас и сближал, и эти чувства было не передать словами.

— Что-то мы засиделись. Пойду проведаю ребят на посту, — развеял Минкар затянувшееся молчание и поднялся, заговорщицки нам подмигнув. — А вам тут есть, о чем поворковать без меня.

К моим щекам прилила кровь, Эрхарт осуждающе покачал головой, и Минкар, самодовольно хохотнув, нас покинул. Почему-то мне было неловко от его намеков — даже подозрения матери такой неловкости не вызывали.

Воспоминание о матери больно меня кольнуло. Как она там? Беспокоилась ли обо мне, хранила ли обиду? Хотя беспокоиться ей не о чем — она же привыкла к тому, что я постоянно в рейсах… Если только не похоронила меня опять.

Дом в ближайшее время мне не светил, один Эрхарт был рядом, и до возвращения предстояло еще дожить.

— Так какова твоя цель, Эрхарт? — собравшись, спросила я. — Свергнуть короля и занять его место? Или же ты в самом деле собираешься его…

— Убить? — закончил Эрхарт с мрачной полуулыбкой. — Ну, лукавить не буду: именно убить я его и собираюсь, но сделать это не так уж и просто. По крайней мере, на небесах. Ты ведь знаешь, что душа на земле неуязвима, но материальна здесь? — Я кивнула, и Эрхарт продолжил: — Так вот, это правило действует и в обратную сторону: тот человек, который попал на небеса еще при жизни, здесь неуязвим. А именно так и попал сюда Элохим. Только это был секрет. Никому не рассказывай, иначе это подорвет и без того низкий боевой дух наших. Но я убью его, какими бы способами ни пришлось воспользоваться. Я ненавижу его. Знаешь, что он сделал после того, как я сбежал? Проводников это тоже затронуло. В вашей работе… Произошла кое-какая резкая перемена.

Я сразу поняла, что он имел в виду.

Я никогда не забуду день, когда меня впервые вызвали в Ад. Не забуду предшествующей грозы. Не забуду толпы, собравшейся в кабинете начальницы, и ее подавленный вид. Не забуду того, что потом…

— Начались непрерывные рейсы в Ад, — вслух договорила я.

— Верно. Так Элохим мстил мне за побег. Раньше я призывал его если не распустить Ад, то хотя бы смягчить пытки, но он отказывал. А побегом я его так взбесил, что он расширил список грехов, и в Ад стали определять за каждую мелочь. Только из-за своей задетой гордыни, только из-за тщеславия и только ради того, чтобы меня проучить, он мучает непричастных. Поэтому я убью его, какие бы преграды ни стояли у меня на пути. Если понадобится — спущу его на землю, которой он все еще принадлежит, и убью там, а потом убью здесь еще раз. Убью столько раз, сколько понадобится. Помучаю его так же, как мучаются души в Аду. Пощады ему не будет.

Речи Эрхарта, полные непоколебимой решимости, вгоняли меня в ужас, и я сглотнула тревожный ком.

— А что насчет его трона… Не нужен мне его трон. Небеса разгневались из-за этого трона и наслали вечный мороз, и если кто-то еще возомнит себя королем, весна никогда не наступит. И в чем же тогда будет смысл стука колес? — Будто осознав, каким он был пугающим, Эрхарт смягчился и добродушно улыбнулся, и я слабо улыбнулась ему в ответ.

Я боялась. Боялась, что Эрхарт мог не совладать с отцом. Боялась, что если Эрхарт с ним совладает, он уподобится ему и займет трон. Боялась, что Эрхарт изменится, и что жестокие небеса не изменятся из-за этого никогда.

Но когда он убеждал меня в обратном, ничуть не сомневаясь в себе, мои сомнения отступали.

Дверь со скрипом отворилась, отвлекая от дум. Это был Минкар, на плечо которого опирался незнакомый юноша с окровавленной ногой.

Я содрогнулась и поспешно перевела взгляд на измученное лицо незнакомца, к которому липли светлые волосы. Или же все-таки знакомца?.. Пытаясь лучше его разглядеть, я сощурилась. Меня не покидало ощущение того, что этого человека я когда-то уже встречала. Но вот когда?..

Эрхарт подорвался и подбежал к раненому, помогая Минкару его уложить. Сам же раненый натужно выдавил:

— Пустяки… Не стоит… Что важнее…

— Что важнее — молчи и не сбивай с толку, — резко оборвал его Эрхарт.

Он осмотрел рану и протянул к ней ладони, сосредоточенно прикрывая глаза. Перед моими же глазами пронеслась картина того, как он подобным образом вылечил Адрагана, и на меня нахлынула дурнота. Я отвернулась, а потом вспомнила раненого незнакомца.

Он был моим пассажиром. Единственным пассажиром, когда-либо высаженным мной из поезда.

Случилось это по дороге в Ад. Между двумя грешниками затеялся спор, переросший в драку, и мои предупреждения они игнорировали — угроза прилетела мне самой. Что-то вроде: «Не лезь, пока не получила сама».

Одним из них и был этот раненый незнакомец.

Я вызвала охрану, но если бы я спокойно ее ждала, от вагона мало бы что осталось. На помощь никто из пассажиров не спешил — некоторые испуганно сжимались, некоторые с интересом наблюдали за разборкой, а Дэрош, могший приструнить их и словом, в тот момент крепко спал. Напарник наказал будить его, если что-то пойдет не так, но мне хотелось поберечь его сон, которому он и без того предавался нечасто.

Наполнившись праведным гневом, я принялась разнимать грешников сама. Какими-то особыми навыками они не обладали, да и злость затуманивала их умы, поэтому мне, прошедшей множество тренировок, было не слишком сложно их расцепить.

Когда подоспели охранники, оба грешника сами к ним бросились, жалуясь на меня. Охранники посмеялись, похвалили меня за смелость и пожурили за безрассудство, и подали сигнал к остановке поезда, чтобы высадить дебоширов в лесу. Я мило им улыбалась, дрожа изнутри. Когда все закончилось, праведный гнев преобразовался в страх.

Будь эти грешники осознаннее, возьми они под контроль свою силу — и не знаю, удалось бы мне с ними так легко справиться. Кинувшись их разнимать, я шла на неоправданный риск. Но праведный гнев казался тогда слишком праведным, чтобы задаваться такими вопросами.

Зато больше никто не осмеливался нарушать дисциплину.

Дэрош, проснувшись и узнав последние новости, с укором припомнил мне свой наказ, но и сам посмеивался над тем, как пассажиры при виде меня подбирались.

А холод тревоги продолжал морозить мое нутро. Правильно ли я поступила, высадив тех грешников из поезда? Что было хуже — попасть в Ад или затеряться в бесконечных лесах зимы? Не обрекла ли я их на еще большие муки?..

Дэрош, как всегда чуткий к моему состоянию, убедил меня не терзаться. И тогда я просто затолкнула этот случай глубоко в память, чтобы никогда о нем не вспоминать и не винить себя за страдания душ.

Но когда призрак прошлого предстал передо мной воочию, случай вспомнился сам собой.

А помнил ли меня этот призрак? Может, проклинал?..

Тревога, усыпленная в тот день, пробудилась. Столкнувшись с этим юношей взглядами, я приготовилась к его гневной тираде, но он, вылеченный Эрхартом, потерял сознание от усталости и боли.

Так что же все-таки хуже — попасть в Ад или затеряться в вечных лесах зимы? Мучиться в Аду по распоряжению бога или изводить себя в войне против него?

Этот вопрос и поныне не давал покоя.

— Сколько раз ни вижу это, никогда не перестаю удивляться, — вымолвил Минкар с придыханием. О глубокой рваной ране теперь напоминала лишь кровь на полу и повреждения в одежде.

— Он не успел рассказать, что случилось? — проигнорировав восхищение друга, спросил Эрхарт.

— Вообще-то он пытался, но ты его заткнул, — фыркнул Минкар, но посуровевшему Эрхарту явно было не до шуток. — Да ладно, не кипятись. Он успел сказать, что путь, на который вышла группа, небезопасен. Он угодил в ловушку, когда разведывал местность.

— Хвост не привел?

— Я не заметил. Ребята пошли проверить, заодно и следы за ним заметут, но причин для паники нет.

— А отряд?

— Потихоньку возвращается. Сам понимаешь, сейчас они будут осторожничать, так что придется еще подождать.

Эрхарт глубоко вздохнул, и то напряжение, которые испытывали они с Минкаром, передалось мне.

— Такими темпами я растеряю всех своих людей или приведу их к вражеской засаде, — потирая переносицу, приглушенно вымолвил Эрхарт, а после твердо распорядился: — Ждем отряд, восстанавливаем силы и выдвигаемся.

Наблюдая за Эрхартом, я почти его не узнавала. Не узнавала того его, которого знала на земле. И понимала, каким обманчивым было мое о нем представление.

Наглый, дерзкий, проницательный и лжец — никакие простые слова не описывали того его, который переживал за каждого своего соратника. Того его, который планировал свержение бога, короля и своего отца, желая принести мир в свой мир.

В том, что прежние его улыбки настоящими не были, я убедилась наверняка. Но еще я убедилась в том, что он самоотвержен, предан своим людям и себе. А что до фальшивых улыбок… С их помощью он пытался сполна вкусить мирную земную жизнь, которой у него никогда не было — так же, как делала это и я.

Но разделяла ли я истинные его чувства, которые раньше так надеялась разгадать? Была ли готова следовать за ним до конца? Хотя я не могла за ним не последовать — выбора у меня не было. Но его стремления… почему-то меня не воодушевляли.

Я поддерживала его желание свергнуть бога. Эрхарт решился на то, на что никогда бы по собственной воле не осмелилась я — на крутые перемены. Мои мечты об изменении чего-то к лучшему так и оставались мечтами, и теми, кто не боялся перемен, я искренне восхищалась. Потому что думать об изменениях и воплощать их в явь — совсем разные вещи.

Эрхарт замахнулся на это, но вынесет ли борьбу за свою мечту он? Чем дальше — тем тяжелее, но чем дальше — тем и дальше обратный путь, который однажды попросту оборвется.

Как это произошло и с моим.

— Куда выдвигаемся? — сквозь свои размышления расслышала голос Минкара я.

Я могла чувствовать себя здесь на своем месте, но частью здешнего мира я быть не могла. Я была сторонним наблюдателем, которому терять было нечего так же, как нечего и брать.

— В деревню.

— В деревню?.. — Минкар опешил. — Надеюсь, ты шутишь. Мы не для того сюда столько шли, чтобы сделать крюк! Да и вспомни — чем закончился наш прошлый визит? Нас выперли! И ладно выперли, но неужели ты думаешь, что деревню не прочесывают псы Элохима?

— Или уже прочесали и давно сбросили со счетов, — пожал плечами Эрхарт. — Нам надо донабрать людей. Глупо переть на армию с кучкой из тридцати человек.

— Ну да, а еще полторы калеки нам помогут, — скривился Минкар. — Бесполезно это. Я считаю, что надо прорываться так. И чем быстрее, тем лучше. Если будем тянуть, нас переловят раньше, чем мы доберемся до дворца твоего папаши.

Эрхарт промолчал. Он посмотрел на лежащего на полу юношу, дыхание которого понемногу выравнивалось, но по-прежнему было неспокойным.

— Возможно, я бы с тобой согласился. Но неужели ты забыл, ради чего мы все это делаем? Мы хотим освободить души из-под гнета бога… А в итоге получается, что мы угнетаем их сами. От такого маленького количества людей мы хотим слишком многого. Но чем больше людей — тем больше шансов, что они выживут. А даже если в деревне к нам никто не присоединится, мы сможем хотя бы нормально отдохнуть. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Ведь душа, убитая на небесах… Никогда уже не переродится. И пусть я могу залечивать тяжелые раны, это еще не значит, что я могу воскрешать или всегда успевать вовремя. Пойми меня, Минкар. Разве не ты больше всего беспокоишься за нас? За них?..

Минкар досадно вздохнул.

— Я понимаю тебя. И я тоже переживаю за наших ребят. Просто в такой ситуации… Есть ли нам, что терять? Умереть или остаться под богом — велика ли разница? Но раз ты уперся… Хорошо. Пойдем, куда скажешь. Ты же все-таки принц.

— Бывший, — задето цыкнул Эрхарт. — Отказавшись от имени, я отказался и от титула. Ведь принц — это претендент на престол, а я хочу престол уничтожить.

— Ну-ну, не ворчи, — беззлобно усмехнулся Минкар, отходя от темы спора, и хлопнул Эрхарта по плечу. — Хотя вряд ли кто-то из нас был бы против, если бы ты занял трон.

— Тогда ничего бы не изменилось. Рай по-прежнему был бы холодным, и зима бы никуда не ушла.

— Кто знает? Может, трон просто ждет именно своего короля.

Эрхарт сжал ладонь друга, которая лежала на его плече, и мягко ее отвел. Он так и остался недвижно сидеть, поглядывая на оправлявшегося юношу.

Я была непосредственно причастна к беде этого парня, но даже имени его не знала, и от этого было лишь паршивее.

— А что насчет деревни? — робко поинтересовалась я. — Вы мне о ней не рассказывали.

Минкар отмер.

— Еще до пришествия бога души сбивались в общины. Сейчас от тех общин осталась деревня, и в ней до сих пор обитают души — те, кто не пошел против бога и не примкнул к нему. Они не выступают ни за, ни против. Они просто живут мирно, как раньше, и ожидают своего часа переродиться, а Элохим их не трогает. Хотя… Они столько времени уже ожидают перерождения, что я сомневаюсь, что это единственная их цель. Только душе, не завершившей важное дело, удается так долго не уходить в иной мир. Это универсальное правило и для земли, и для неба. Мы — тоже своего рода «неупокоенные».

— Вы хотите переманить кого-то из них на вашу сторону?

Минкар замялся — рвения идти в деревню у него вообще не было, не то что искать там союзников, и я невольно затронула их свежее противоречие с Эрхартом.

— Мы уже пытались однажды, когда-то давно. Нам заявили, что не хотят иметь с войной ничего общего, и прогнали, чтобы не навлекать на себя беду. Не понимаю, на что рассчитывает Эрхарт.

Эрхарт, прикрывавший веки, никак не отреагировал — будто дремал, и Минкар безнадежно махнул на него рукой.

Своим любопытством я сделала хуже. Но мне было важно знать, что происходило вокруг меня, даже если это знание никак бы мне не пригодилось.

— Спасибо, что рассказал.

От Минкара я не дождалась реакции так же, как и он не дождался ее от Эрхарта, но я была уверена, что меня услышали.

И когда гнетущая тишина была готова вернуться, снаружи послышался топот, и дверь со скрипом отворилась вновь.

— Они пришли!

Глава IV

Эрхарт с Минкаром выскочили наружу, оставив меня недоумевать. Но пустота, образовавшаяся после них, надолго не задержалась — вскоре скромный домишко начал наводняться людьми.

«Человек тридцать», — вспомнилась мне численность их отряда. Тридцать человек — песчинка в масштабе армии, но для небольшого помещения их было до невозможности много, и у меня зарябило в глазах. Эрхарт и Минкар — единственные, кого я среди них различала.

Если раньше «балаган» был для меня просто словом, то в тот момент я балаган увидела, а в большей степени — услышала. Топот, хохот, перешептывания и громогласный бас, истории о бравых похождениях и грязные шутки — все смешивалось в неоднородный шум, от которого у меня закружилась голова.

Когда я всерьез испугалась, что растворюсь в этом шуме, кто-то положил мне руку на плечо, помогая прийти в себя.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал мне Эрхарт, наклонившись к уху. — Так как ты душа здесь не местная, тебе тяжелее переносить нагрузки.

Я вяло кивнула, и Эрхарт, мягко поддерживая меня под локоть, отвел в маленькую комнатушку, пол которой был устлан постельным бельем. Раненый и исцеленный юноша лежал там тоже — я и не заметила, когда его перенесли.

— Комната отдыха, — пояснил Эрхарт. — Обычные души могут при желании спать, но сейчас, когда на небесах нет ночи, желания спать тоже ни у кого нет. Так что здесь никто тебя не потревожит. Располагайся. Не самые лучшие условия, конечно, но…

— Спасибо, — оборвала я поток его объяснений, с трудом удерживая веки открытыми. — Я бы и на голом полу неплохо расположилась, так сильно мне хочется спать.

Эрхарт задумчиво на меня смотрел, словно что-то еще решался сказать. Но, так и не решившись, он молча закрыл за собой дверь, и ненавистный шум наконец оборвался.

Мельком глянув на лежавшего неподалеку парня, я уснула.

Я проваливалась в глубокую черную бездну, у которой не было конца, края и сторон. В густую и плотную бездну, не позволявшую дышать. Я падала и падала, но не могла за что-то зацепиться. Не могла вздохнуть.

Проснувшись и вырвавшись на свободу, я жадно глотала воздух ртом. Несмотря на испытанное разумом потрясение, отдохнувшее тело полнилось приятной легкостью.

— Эй, ты в порядке? — донесся до меня встревоженный вопрос.

Я, успевшая забыть о чужом присутствии, вздрогнула.

Волнение этого парня меня обескураживало. Мы расстались не друзьями, я высадила его из поезда — а он не собирался мне мстить? Я была готова оправдываться и извиняться — но не общаться так, словно ничего не было, и сейчас не знала, как реагировать на его внезапную участливость.

— Да, в порядке. Плохой сон, — прохрипела я и замерла в ожидании его реакции.

— Я так и подумал. Меня зовут Йохан. А тебя?

Пару секунд я глупо моргала, будто он говорил на другом языке. Что, вот так просто? Без скандалов и обвинений? Может, он все забыл, а я зря себя накручивала?

— Хлоя.

— Я помню тебя, — улыбнулся Йохан, невзначай разрушив мои надежды. — Ты крутая! Кстати, тот тип, с которым мы дрались, тоже примкнул к Эрхарту. Почему ты так на меня смотришь?

— Это… — растерялась я. — Ты не злишься на меня за то, что я вас высадила?

— Злюсь? Да я благодарить тебя должен за это. Я ведь и не знал, что это была дорога в Ад. Люди Эрхарта нечасто туда забредают, но нам повезло их встретить.

Я протяжно выдохнула, физически ощутив, как расстегнулись оковы вины.

— И еще… — смущенно проговорил Йохан. — Ты уж извини за то, что мы устроили тогда в поезде.

Я обомлела. Передо мной извинялся тот, перед кем я сама собиралась извиняться.

— Да пустяки, — очнулась я, все еще не веря происходящему. — К тому же благодаря этому вы не попали в Ад.

— А ведь и правда, — пробормотал Йохан, призадумавшись, но серьезная эта задумчивость быстро сменилась поистине детским любопытством: — А как ты сюда попала?

И этот непосредственный парень был грешником, которого я сопровождала в Ад. За что же его туда направили? Неужели за вспыльчивость, которая и послужила причиной драки? Но вряд ли даже в гневе он мог бы так нагрешить, чтобы удостоиться Ада.

Высшая справедливость божья.

— Долгая история. Сама не до конца понимаю, как так вышло, — ответила я с заминкой. — Но что вышло — то вышло.

Йохан приглушенно хохотнул.

— Все здесь отвечают так.

— Потому что это и правда долгая история, — слабо улыбнулась я, и больше мы не нашли, что сказать.

Вокруг было так тихо, что меня насторожила эта тишина. Даже сквозь закрытую Эрхартом дверь просачивался шум, но теперь исчез любой малейший звук.

— Тебе не кажется, что слишком тихо? — проговорила я, приподнявшись на постели. — Когда Эрхарт привел меня в эту комнату, в доме собралась целая толпа. Шумная толпа. Она куда-то испарилась?

Йохан сосредоточенно нахмурился, вслушиваясь в тишину.

— И правда, слишком тихо. В доме никого. Стоп, толпа? Отряд вернулся?!

— Да. — Я слегка удивилась его вопросу. — Больше десятка человек.

— Ох, — прокряхтел Йохан, вставая. — Долго же я провалялся.

— Да и я, — поднялась я следом, преодолевая слабость. — Эрхарт говорил, что когда все отдохнут и наберутся сил, они направятся в деревню. Не могли же они уйти без нас?

— Нет, конечно. Никто бы нас здесь не бросил. Наверняка греются сейчас у костра — обычное дело.

Мы вышли в просторную гостиную, и я поежилась, ничуть не сомневаясь в том, что на улице у костра было бы согреться проще. Мне захотелось оказаться там. Возле тепла.

Сквозь мутное окно просматривались чьи-то темные силуэты.

— Похоже, это и правда они. — Я указала на них Йохану и дернулась к двери, но он схватил меня за руку. Недоуменно к нему обернувшись, я заметила в его взгляде озорной огонек.

— Не нужно привлекать к себе внимание.

— Что?.. Но почему?

Йохан с трепетной осторожностью, будто сглаживая свой спонтанный жест, отпустил меня.

— Что люди обычно делают, когда собираются у костра?

— Эм… ну… — Я постаралась вспомнить те немногие походы, в которых мне доводилось поучаствовать. — Рассказывают истории? Пугают друг друга страшилками? Делятся анекдотами?..

Йохан усмехнулся.

— Ну да, примерно так. Обычно у костра мы обсуждаем планы, но часто делимся историями из жизни. Без договоренностей, без ничего, но многим хочется чем-то поделиться. Каким-нибудь достижением из недавней вылазки или событием из земной жизни. Но бывает и так, что кто-то раскрывает свои тайны. Это всегда интересно.

— И что, если мы подойдем в открытую, что-то помешает тебе их послушать? — так и не понимала его я.

— Видишь ли… — сконфуженно протянул Йохан. — Я же с ними недавно. И при мне они… сдерживаются. Конечно, прямо этого никто не говорит, но я сам замечаю, что не все полностью мне доверяют.

«А если они попросту тебя берегут?» — чуть не выпалила я.

В другой ситуации я бы шутливо пожурила Йохана за любопытство, но в этой — сдержалась. Мое положение мало чем отличалось от его. Я и сама не была уверена, что мне рассказывали всю правду, да и любопытства мне тоже было не занимать.

— И что же ты предлагаешь? — вздохнула в итоге я, сдаваясь. — Как пробраться туда незаметно?

— Через черный ход, — тут же воодушевился Йохан. — Спрячемся за углом и все услышим.

Я, одобряя план, задорно хмыкнула.

— Ну что ж, веди.

Обрадованный Йохан едва ли не вприпрыжку повел меня к другому выходу, и такой непосредственностью оставалось только восхищаться и чуть-чуть — завидовать.

Настрой сообщника пробуждал дух авантюризма и во мне. Я чувствовала себя ребенком, который, творя небольшую шалость, представляет себя героем.

Улица встретила нас холодом, но нам к нему было не привыкать. Мы осторожно крались вдоль стены; Йохан шел первым, а я ступала в его следы, чтобы случайный скрип снега нас не выдал. И когда мы подкрались к самому углу, Йохан подал мне знак к остановке.

Мы были к костру не так уж и близко, но я слышала все так отчетливо, как если бы находилась рядом.

Скоро я об этом пожалею.

— …Когда выдавалась возможность ускользнуть от отца и стражи, я пробирался в мир живых и понемногу его изучал. Изучал людей. Земля была единственным местом, где я мог бы укрыться после побега, а чтобы вернуться обратно и подобраться к Раю, я нуждался в проводнике. Так я и встретил Хлою.

Я вздрогнула. Голос Эрхарта, глухой и низкий, я узнала не сразу.

— Ее интерес к душам был так велик, что я бы не смог пройти мимо, даже если бы захотел. После стольких неудач я уже и не мечтал слепить «своего» проводника, но с ней мне повезло. Просто сказочно повезло.

Эти слова я бы приняла за издевку, если бы не серьезный тон, с которым их произнесли. Эрхарт был серьезен, а значит — искренен, но мне все равно не верилось.

Никто раньше не признавал, что я ему нужна и полезна. Не признавал того, что ему со мной повезло. Обычно я была обузой, вызывающей снисхождение и жалость близких, — и отчаянно желала это изменить. Желала по-настоящему быть нужной. Не бесполезной.

И впервые кто-то меня признавал.

Йохан заинтересованно на меня оглянулся — нечасто Эрхарт кого-то так выделял. Но гордиться тут было нечем, и его неподдельному интересу было суждено смениться столь же неподдельным ужасом.

— Ее действительно определили проводником. Когда я прочитал это в направленном отцу отчете, то сначала не поверил, что удача повернулась ко мне лицом. Я продолжил отслеживать ее судьбу. Ее сразу поставили на рейс, даже не проводя обучение. Она делала успехи. В общем, Хлоя меня не разочаровала. И когда я убедился в том, что она укрепилась на своей позиции, я решился на побег. Если бы я мог, я бы так не заморачивался и открыл вам двери дворца изнутри, но Элохим не теряет бдительности и всегда окружен защитой. За мной пустились его ищейки. Я долго петлял, направляя их по ложному следу, пока не добрался до прохода на землю. Вернуться на небо через близкий к Раю проход я не мог — слишком велик риск наткнуться на стражников. Позже, через другую лазейку, я проник в депо и узнал, что папенька так разгневался, что расширил список грехов, гарантирующих попадание в Ад. Даже мою Хлою начали терзать этим Адом, постоянно ставя ее туда.

Начавший охватывать меня трепет испарился вмиг, стоило мне распознать в голосе Эрхарта другие нотки. Когда он упоминал мое имя, мне становилось мерзко до озноба и тошноты.

Да, он признавал мою пользу, признавал то, что он во мне нуждался, и то, что ему со мной повезло. Признавал меня вещью.

В его рассказе я была полезной и нужной вещью. Средством достижения цели. И он безумно гордился тем, что обрел такую ценную вещь. И хвастался ею перед шайкой восхищенных последователей, которые жадно ему внимали, разинув рты.

Во мне заклокотал такой гнев вперемешку с обидой, что если ли бы не преграждавший мне путь Йохан, я бы сорвалась с места и полезла бы на всех с кулаками.

Сам Йохан тоже внимательно слушал, но восхищением от него не веяло. Отличавшийся от всей той обезличенной толпы, он воспринимался мной союзником и единомышленником. Тем, кто был на моей стороне.

Пусть я ее себе и придумала, поддержка Йохана уняла мой гнев. Но ненадолго.

— Я долго думал, как мне ее переманить. Мне ее помощь требовалась больше, чем ей — что-то от меня, и переговоры затянулись. Удивительно, что при всей своей нерешительности она твердо стоит на своем и умеет за себя постоять.

Ох, Эрхарт, мне бы твою способность так легко рассуждать о сложном!..

Что ты знал о том, каково ездить в Ад? Каково возить туда светлых людей вместе с последними тварями — ты знал? А осознавал ли ты в полной мере, как я умею за себя стоять? Несмотря на всю свою нерешительность, тобой упомянутую, я не терплю, когда на меня нападают.

И таких твоих откровений — тоже не потерплю.

— Я раскрыл Хлое только то, что хочу попасть в Рай, а свою личность и настоящую цель утаил, чтобы не пугать ее раньше срока. Я не торопил ее с ответом, и она позволила мне у нее жить, пока она не определится. И жизнь возле нее… позволила осознать мне, каково живется обычному человеку. И мне понравилась эта жизнь. Порой я ловил себя на мысли, что хочу все бросить и остаться на земле… Но я не мог предать свою цель, когда был к ней так близко. Хлоя долго тянула с решением — в конце концов, я толкал ее на серьезное преступление… Но она была моей единственной надеждой и возможностью подобраться к отцу. Поэтому мне пришлось ее… подтолкнуть.

Дальнейший рассказ Эрхарта не находил отклика в моей душе. Слух улавливал каждое слово, а разум отказывался принимать, что героиней истории была именно я, а не какая-то другая абстрактная Хлоя.

И то, что все до единого слова принадлежали Эрхарту, разум тоже отказывался принимать.

— К моменту ее возвращения из рейса я подговорил одного бандита напасть на ее друга. Друг этот оказался непрост, поэтому я посодействовал расправе. Бандита пришлось убить, иначе бы план провалился — я не умею лечить живых людей. И как раз подоспела Хлоя. Я не ожидал, что она так скоро нас обнаружит, но дело было уже сделано — душа ее друга с моей помощью отправлялась на небеса. Я изобразил сочувствие и начал его «лечить». Тут мне и понадобилась бандитская душонка — я обменял ее на душу друга, а самого бандита отправил в Ад. Честно говоря, я надеялся, что никто не заметит этой быстрой подмены… Но небесная канцелярия была встревожена. Скорее всего, Элохим догадался, что это мои проделки, поэтому и организовал рейс в Рай практически на следующий день. Он знал, что я жажду к нему попасть. И понимал, что я привлеку к этому делу проводника. Поэтому и решил проверить, поеду ли я в ближайший рейс и какого возьму проводника. Он думал, что подловил меня, но все его ходы были очевидны.

Эрхарт продолжал говорить. Он сожалел о том, что не сделал, а о том, что сделал — не сожалел, но я уже его не слышала. Я не слышала в нем Эрхарта, которого знала и которому верила.

Когда смысл его деяний достиг разума, меня пронзили первобытный ужас и страх. Жестокость Эрхарта, его спокойствие, с которым он ведал, как губил Адрагана вместе с другой непричастной душой, — все это раскрывало его сущность. Сущность монстра.

Почему я не распознала эту сущность раньше? Почему я — проводник, сотканный сам из фальши, — не заметила фальшь в нем? Не заметила его жестокость? Его готовность пойти на все, лишь бы добиться цели, готовность переступить через живых людей во имя победы над одним мертвым?..

Я сделала бесшумный шаг назад, попав в свой же след. Бесшумный — но Йохан услышал или, быть может, почувствовал; на рассказе Эрхарта дрожал и он. Он смотрел на меня с беспокойством, но я была уже на два шага дальше. Если бы он за мной ринулся, то выдал бы нас.

Пытаясь его успокоить, я выдавила из себя улыбку и, отступая еще на шаг, предостерегающе покачала головой — не иди за мной, не иди!..

Вокруг было холодно, и холод этот в одночасье стал мне родным. Я поняла этот холод — и поняла небеса, наславшие холода. В попытке спастись от людского бесчинства небо морозило грехи не одного короля-самозванца, но и его сына, который считал, что поступал во благо.

Но разве не теми же мыслями тешился его отец? Разве не о том он думал, что поступает во благо, когда провозглашал свою власть? Разве он не считал, что небесам нужен бог? Не он ли считал, что вина не его, коль уж место бога свободно?..

Пусть его сын и считал иначе — не было меж ними различий. Одна кровь — и одни же ошибки, и не важно, насколько противоположны пути.

Вокруг было холодно — но щеки мои обдало теплом. Коснувшись их, я ощутила влагу, а внутри себя — пустоту.

Несколько мгновений назад я набросилась бы на Эрхарта и выбила из него весь дух, но что теперь толку, когда больнее, чем мне сделал он, я бы ему не сделала? Даже если бы я и избила его до смерти, мне бы не стало легче. Даже если бы избила я его до смерти, меня бы это не оживило.

Йохан был в растерянности. Он провожал меня взглядом, полным сострадания, боли и желания утешить, но я выставила руку вперед, не разрешая ему приблизиться.

После того, что я услышала, я больше не могла никому довериться. И принять чью-то поддержку — не могла. Пусть и очень хотела. Пусть и отчаянно нуждалась в ней.

— Прости… — делая очередной шаг назад, прошептала Йохану я.

От него, от дома, от Эрхарта со всей его шайкой и от терзающей душу болтовни меня вскоре отделил лес.

Глава V

Вину перед Адраганом мне не искупить никогда.

Если бы я не была такой доверчивой и наивной — не подвергла бы его смертельной опасности. Если бы он меня не спас — я бы его не предала. Если бы мы не познакомились, он бы не испытал столько боли, не ступил бы на небеса, а Эрхарт не использовал бы его в своих грязных играх.

Если бы меня не было…

Знакомство со мной — а уж дружба тем более — не сулило ничего хорошего, и рассказ Эрхарта это только подтверждал.

Я сидела на снегу и ревела навзрыд, и лес заботливо заглушал мои всхлипы.

Если бы я не знала, каково из себя посмертие, я бы себя убила. Но если бы я не узнала, каково из себя посмертие, смерть не стала бы такой желанной.

Но хочется мне этого или нет — живому в мире мертвых умереть невозможно.

Не будь я на небесах, я бы могла себя умертвить, но вряд ли бы по-настоящему захотела. А когда по-настоящему захотела — уже была на небесах, с которых никак не спуститься. Даже не умереть.

Это вдруг меня рассмешило, и я безумно расхохоталась сквозь слезы. Захотеть умереть — и не иметь возможности! А иметь их тогда, когда не хочется умирать! Какое противоречие, какая ирония, какой парадокс!..

Я смеялась и смеялась, горячие слезы лились из глаз, а лес продолжал молчать, и его молчание больше тревожило, чем утешало.

Хватились ли там меня? Будут ли меня искать — или уже выдвинулись, и отправится ли Эрхарт за мной лично? Как Йохан перед ним объяснится? Или же с него не потребуют объяснений, а поблагодарят за то, что он помог избавиться от потерявшей пользу вещи?

Я продолжала безумно смеяться, а лес продолжал молчать, замерший в тревожном ожидании. Но слезы постепенно кончались, как и смех. Восстанавливая дыхание, я вытирала лицо, и влажную кожу обжигало морозом.

Сколько времени я просидела так? Каждая секунда промедления работала против меня — от пристанища Эрхарта и его шайки я была не так уж и далеко.

Судорожно выдохнув и собрав остатки воли, я встала на дрожащие ноги и поплелась глубже в лес. Сталкиваться с Эрхартом я не намеревалась. А если он меня нагонит… Что ж, придется и впрямь набить ему морду.

Дороги, по которой брела, я толком не различала — мой взор затуманила память. Я вспоминала о том, как металась раньше в сомнениях — а не пользуется ли мной Эрхарт, достоин ли он доверия? Вспоминала, как все сомнения отмела. Как умудрялась распознавать искренность в его фальши, и как она меня трогала до глубины души.

Вспоминала о том, какой была дурой.

Ах, ну конечно! Эрхарт спас Адрагана, какое я имела право ему отказать?

Горько хохотнув, я поскользнулась. От болезненного падения меня спасло ближайшее дерево, схватиться за которое едва удалось.

Я не умела петлять и уводить погоню, и за мной по снегу тянулась четкая цепочка следов. Меня бы нашел кто угодно. Но затащить меня обратно не выйдет ни у кого.

Доверчивая, глупая, наивная дура, которая повелась на красивые речи. Звезды, чтоб их, стук колес!.. А где же критическое мышление, что всегда выручало? Где же вечная мнительность?..

Рассеянно цепляясь за ветви, я возобновила путь. Куда и зачем я шла — я не знала. Лишь бы подальше от предателя. От того, кто пользовался мною тогда, когда заверял, что никогда не воспользуется.

Вспоминая теперь каждый миг, проведенный с Эрхартом, я распознавала каждое лживое его слово. Потому что знала уже, где он лгал, а не потому, что была способна его ложь распознать. Мои коллеги позавидовали бы такому актерскому мастерству. Бывшие коллеги.

И вспоминая теперь каждый миг, проведенный с Эрхартом, я понимала, что лживым было каждое его слово. А был ли он искренен с теми, кому всю «правду» раскрывал у костра? Умел ли Эрхарт вообще быть искренним?

Если ставить под сомнение каждое его слово, то впору сходить с ума. Но я, наверное, уже сошла. Поклянись он всеми богами (ха-ха!), что говорит правду, я во всем усмотрю ложь.

Правду он мне обещал не единожды — и что в итоге?

В итоге я блуждала по бескрайнему лесу, потеряв себя и представление о том, как быть дальше. Как быть дальше? Спрятаться в лесах навечно? Пуститься на безнадежные поиски лазеек к земле, через которые проходил Эрхарт, чтобы потом не решаться посмотреть Адрагану в глаза? Или же сдаться богу, слезно умоляя вынести мне приговор, которым страшил Эрхарт?

Как там было?

Наказание за мой проступок — полное уничтожение души.

Интересно, как это уничтожение осуществляют? Впрочем… Не так уж это было и важно. Важно было то, что это — мой шанс умереть. Сбежать от всех страданий и мук и никогда их больше не чувствовать. Не чувствовать вообще ничего… Целую вечность.

Огонек забытого страха вновь вспыхнул в душе. Вечная пустота представилась мне глубокой пропастью, у которой не проглядывалось дно. Краем обрыва, высота которого пугала настолько же, насколько манила прыгнуть.

Но лучше немного побояться и перетерпеть недолгие муки, чем вечность перерождаться и вечность страдать. Да и что есть жизнь, коль не муки?..

Чтобы спрыгнуть с заветного обрыва, был нужен сущий пустяк. Шаг. Явка с повинной богу — и вечные страдания прекратятся.

И мысль эта была ничуть не меньше наивной чем те, за которые я себя проклинала.

Ноги немели и заплетались. В изнеможении я рухнула под ближайшее дерево, вытягивая их вперед. Подорванный дух ослаблял тело.

Я подняла голову к небу, словно оно могло меня утешить, но оно было таким же молчаливым, как лес. Белесые облака плотно укрывали собой небосвод, и любую подсказку они бы от меня просто спрятали. Вместо подсказок они одарили снегопадом, который, в отличие от звезд, не указывал ни дорогу, ни время. Мне отчаянно недоставало часов.

Чем больше времени проходило, тем меньше я понимала, сколько его прошло. И тем больше терялась в пространстве.

Нет ничего хуже подобной вечности.

Снегопад усиливался, перерастая в метель. Холодало. Я поежилась и обняла себя за плечи, чтобы хоть как-то согреться, но это не помогло — форма проводника не предназначалась для длительных прогулок вне поезда. Я дрожала, бездумно уставившись в землю, и с иронией подмечала белоснежный цвет своего облачения. Цвет такой для формы был выбран не потому, что он кого-то там успокаивал, а потому, что не было маскировки лучше, если приходилось кого-то искать в засыпанных снегом лесах. Как белая шкурка зайца зимой.

Только вот заяц — не преследователь, а жертва. И именно зайцем — слабым, дрожащим и от всех прячущимся — я и была.

Я не ориентировалась ни во времени, ни в пространстве, ни в этом мире вообще — а еще именовалась проводником. Любой мой план, любой порыв прыгнуть в пропасть разбивался о реальность: я не знала, в какую сторону делать последний шаг. В какой стороне находилась пропасть. Меня будто окутал плотный туман — любой шаг мог обернуться чем угодно. Мог обернуться долгожданным падением… А мог и возвращением к Эрхарту, встрече с которым я бы предпочла смерть.

И на распутье этом указателей не было.

Несмотря на паршивую ситуацию, на душе моей была необычайно легкая пустота. Мои желания и воля не значили ничего, и с этим лишь оставалось смириться. Меня понемногу окутывала дремота, из которой я надеялась не очнуться.

Но грядущий сон оборвался, так и не наступив. Стоило мне отдаться судьбе и отпустить все тревоги, как послышались чьи-то шаги.

Я напряглась и медленно встала, прижимаясь к дереву. Кто бы ни вертелся рядом, я должна была суметь дать отпор.

Я осторожно выглянула из укрытия, но не сразу заметила незваных гостей. Три мужчины сурового вида, рыскающие кругом, были облачены в одинаковую белую форму, какую носила я, но с другими знаками различия.

Я сдавленно хмыкнула. Метафоры тут ни к чему — красивую легенду о форме выдумали себе сами проводники, а стража короля прекрасно осознавала истинное значение цвета.

Стражники не были вооружены. Это меня удивило — они собирались усмирять бунтовщиков Эрхарта голыми руками? Или они были полными идиотами, или слишком верили в свои навыки рукопашного боя.

Так или иначе, их безоружность была мне выгодна, а чересчур уверенных обламывали и не таких.

Они ходили вокруг и ходили, подступаясь все ближе, а я неспешно размышляла о том, что делать. Мышление работало в привычном для меня направлении, и от апатии не осталось и следа.

При сильном желании и большом старании я могла незаметно скрыться, могла отбиться или даже их уложить, создав при этом ненужный шум. Но такую ли я цель себе ставила? Разве я не планировала сдаться и смиренно расположиться на плахе? Разве не о смерти я мечтала — и она сама ко мне шла?..

Эмоции перекипели, голова все так же была пуста, и я решила: будь что будет. Найдут меня — что ж, ведите. Не найдут — и не надо, перетерплю. Нападут первыми — сами огребут. Терять было нечего. Но в глубине души я мечтала о драке. Уж слишком много приходилось сдерживаться, а напрашивались многие и давно.

Звуки шагов рассеялись; одни звучали все ближе, другие — терялись вдали. Ищейки бога рассредоточились, чтобы обнюхать каждый клочок земли. Им же хуже — укладывать поочередно их проще, чем сразу всех.

Я затряслась в трепетном предвкушении — отыщут или пройдут мимо?

Это были прятки. Это была охота, в которой жертва и хищник менялись ролями. Это было будоражащее волнение, от которого подкашивались ноги и сводило живот. Когда не понимаешь, испытываешь ли страх, но наслаждаешься этим чувством. Когда осознаешь опасность каждой клеточкой кожи — и каждой клеточкой кожи жаждешь ее испытать. Жаждешь применить силу, скрывающуюся под этой кожей. И жаждешь победить.

Пока стражники приближались, я растирала окоченевшие кисти, чтобы ненароком не сломать их в драке. Яростно и основательно терла пальцы, потом — ладонь, сжимала и разжимала кулак, оценивая его подвижность, и когда стражники задышали едва не в затылок, я так и замерла, рассматривая этот кулак.

Зачем мне было все это нужно? Зачем продумывать расклады боя и разминать кулаки? Я ведь не собиралась драться, но кровожадность уже застилала глаза. Неужели меня так задели откровения Эрхарта, что я на ком угодно была готова выместить обиду и злость? Почему же тогда не на нем?

Погрузившись в себя, я упустила момент, когда меня нашли.

— Эй, Роберт, иди сюда! — прокричал обнаруживший меня стражник.

Обстановка накалялась, но я и не всколыхнулась, все еще предаваясь своим раздумьям. Увлеченный диалог стражника с подоспевшим Робертом я услышала будто сквозь пелену.

— Смотри, кто тут у нас потерялся.

— Судя по погонам, это проводница.

— Точно. Думаешь, это та самая, которая сбежала с принцем?

— А какая еще могла потеряться в лесу? За нее, кстати, обещали хорошую премию…

Их гогот меня отрезвил. Глубоко вздохнув, я подняла на них замутненный яростью взгляд. Я не собиралась драться. Но когда меня окатило их гнусным смехом, все самообладание, которое я пыталась себе внушить, полетело к черту.

— А может она расскажет нам, как там все было? — проворковал первый стражник, обращаясь ко мне. — Как ты захомутала нашего недотрогу-принца? Что же он в тебе нашел? Впрочем, быстро ты ему надоела, раз сейчас не с ним.

По лесу снова пронесся мерзкий смех.

— Принцесса играет в молчанку, — с издевкой проговорил стражник, надвигаясь на меня. — Идем, принцесса, тебя ждет горячий прием в тюрьме. Хватит уже с тобой церемониться.

Не переставая посмеиваться, он потянул ко мне руку, намереваясь схватить.

Ну что же ты, Хлоя? Покаялась? Склонила смиренно голову? Упала на колени, умоляя казнить? Или, быть может, проглотила унижения, которыми тебя осыпали, как только нашли?..

Во мне клокотала небывалая злость. А тело, помнящее долгие изнурительные тренировки, действовало само.

Рука стражника двигалась как в замедленной съемке, и я легко уклонилась. Основание своей ладони я впечатала противнику в нос, раздался хруст, и он, вскрикнув, в панике прикрыл лицо; снег окропился кровью.

Роберт всполошился и полез ко мне, но промедлил — я резко двинула ему под колено носком сапога и оглушила его ударом в ухо, повалив на землю.

И тут оклемался его напарник. Сломанный нос лишил его рассудка, и он ринулся на меня с явным замахом рукой. Слишком явным. Дилетант.

Хорошие у Бога стражники!.. И Эрхарт их боялся?..

Я била их и била, не позволяя ударить себя, и гнев распалял их все больше, придавая им выносливости, но не навыков и не сил. Я применяла приемы, которых не бывало в честном спорте и честном бою, и которые запрещены всеми правилами. Но самооборона — это не честный бой, и в ней нет правил.

Единственное ее условие — выжить и постараться не убить.

Рассудок мой, несмотря на ярость, оставался холодным, а все движения, отработанные с Адраганом — выверенными. Это и разнило меня с противниками, позволяя одерживать над ними верх.

Вот так Адраган спасал меня, когда я его губила.

Долго стражники не продержались — оба, потеряв сознание, рухнули. Но ликовать было некогда — скоро могли прибыть и другие.

Я бежала, деревья мелькали мимо, а на душе, несмотря на триумф, было неспокойно. Будто я что-то упустила. Будто моя безоговорочная победа не гарантировала мне безопасность. Будто за мной гнались. Необоснованный, иррациональный страх, которого я не испытывала даже перед истинной личиной Эрхарта, меня не отпускал.

Что же его вызывало? С чего все началось? Вот я услышала шаги, насторожилась, заметила трех преследователей, начала растирать руки…

Трех!..

Я резко затормозила. Мертвый лес звенел безлюдной тишиной.

Где же был третий? Куда он делся, почему не поспешил на помощь своим? Как я так увлеклась, что совсем про него забыла?

Я справилась с яростью и сохранила рассудок, но потеряла бдительность. Не так плохо пропустить удар, как упустить контроль над ситуацией — разве не это нам втолковывал Адраган?

Нужно было собраться и сосредоточиться на предстоящей обороне — пусть кулаки уже и были сбиты, а мышцы с непривычки ныли. Но расправившись с двумя, неужели я бы спасовала перед третьим?

К тому, что неподалеку от меня заскрипел снег, я была готова. Была готова дать отпор. Я развернулась, принимая защитную стойку…

А в следующий миг голова взорвалась болью, и мир, пошатнувшись от удара, померк.

Я опять подвела Адрагана.

Глава VI

Нападающего я не заметила — потеряла сознание до того, как что-либо поняла. Да уж, расправилась с двумя, а третьего — прозевала. Адраган за такое бы точно не похвалил, а для профилактики бы еще и добавил, и был бы прав.

Меня окружила тягучая, как кисель, темнота. Порой мне чудилось, что я что-то сквозь нее слышала. Слышала голоса — но не разбирала слов. Слышала стук колес.

Мерещившийся стук напомнил мне о прошлой жизни, из которой меня выдернул Эрхарт. Я была бы не прочь проснуться и осознать, что все случившееся было сном, навеянным рейсом, но боль от удара была слишком ясной, чтобы быть навеянной.

Порой мне чудилось, что меня трясло. Трясло как в поезде, трясло и так, как если бы меня кто-то нес, и от этой бесконечной тряски мне становилось дурно.

Что из того, что мне чудилось, было реальностью? Поскорей бы ощутить под собой опору.

В какой-то момент меня бросили на твердую поверхность, и тряска наконец прервалась. Когда я оклемалась, боль, притупленная в бессознательности, вспыхнула с новой силой. Она окончательно вернула меня в реальность, пусть темнота и тишина вокруг были такими же, как в забытьи.

Я очутилась в каком-то помещении на холодном каменном полу. Воздух был сырым и затхлым. Глаза постепенно привыкали к полумраку, и я, изучая это место, вскоре обнаружила перед собой прутья. Прутья решетки.

Я была заперта в клетке. За прутьями раскинулось пустое пространство камеры, которое заканчивалось массивной дверью, и поблизости не было ни души. Полная изоляция. И поэтому — полная тишина.

Что ж, стражники не солгали и посадили меня в тюрьму, хотя «горячий прием» организовать забыли. Интересно, могло ли нападение на них усугубить мое наказание, если мне и так была положена казнь?

Свое положение я приняла без удивления или страха. Все было так, как и должно было быть. Я сама добивалась этого, и все, чего оставалось дождаться — такого желанного забвения смерти. А напоследок не грех и поглумиться над тем, как легко я попалась, и над нелепой моей судьбой, достойной анекдотов.

Мой приглушенный смех отражался от каменных стен эхом.

Скоро все будет кончено.

Раздался натужный скрип двери, и я умолкла. Из коридора в камеру пробился тусклый свет, позволявший лучше осмотреться и оценить расстояние от клетки до двери. Оценить шансы на побег.

Несмотря на мое желание поскорее отмучиться, мой разум работал не в том направлении. Он просчитывал шансы. Искал пути. Продумывал план спасения, когда истинным моим спасением должна была стать смерть. И даже боль отступила перед его усердной работой.

Я выдохнула. Страже я тоже собиралась сдаться мирно — и что же вышло? Почему мое тело и мой разум совсем не подчинялись моим желаниям? Почему противились и отрицали то, к чему стремилась я? Или желания мои просто не были искренними?

Дверь, впустив гостя, закрылась, но темнота не вернулась. Вошедший человек нес с собой керосиновую лампу, и ее свет буквально вбирался его белой формой, а потом и моей, когда он приблизился.

Вот тебе и освещение пути души во тьме.

Остановившись перед решеткой, незнакомец долго на меня смотрел, прежде чем заговорить.

— Очнулась…

Я сосредоточенно нахмурилась. Угрозой от этого человека не веяло — лишь усталостью, но что-то мне подсказывало, что нельзя было не воспринимать его всерьез. Это была усталость палача, многое на своем веку повидавшего, жалеющего своих жертв где-то глубоко внутри, но рука бы его не дрогнула, потому что отрубать головы он давно привык.

— Меня ждет наказание? — напустив безразличие, поинтересовалась я, но мне было не по себе от спокойствия собеседника.

— Ты совершила тяжкий грех. Но твое наказание было определено не нами, а принцем, который оставил тебя одну. Это ведь он вовлек тебя во все это, а сам не помог?

Я сжала ткань своей чертовой формы, пытаясь совладать с накатившей злостью.

— Да что вы понимаете… — выдавила хрипло я. — Не он оставил меня одну, а я сама от него ушла.

И тут же прикусила язык.

Информация. Из меня вытягивали информацию, а я так глупо повелась.

Я была их единственной зацепкой к Эрхарту. Я помогла ему подобраться к Раю, я была с ним везде, знала его планы — и знала, куда он держал путь. Моя информированность не спасала меня от казни, но отдаляла от нее. От меня избавятся, когда вытянут все. И будут мучить, пока не вытянут.

Придется еще потерпеть эту поганую жизнь.

На тускло освещенном лице дознавателя мелькнуло странное выражение. Это было удовлетворение оттого, что он нащупал правильный путь. Нащупал мои болезненные темы, с помощью которых надеялся меня расколоть.

Не дождется.

— Не просто же так ты от него ушла? — спросил он тоном бывалого психотерапевта, и я с омерзением передернулась. — Была же какая-то причина?

Таким же голосом Эрхарт уговаривал меня пойти с ним, обещая рассказать всю правду. Я хорошо научилась его различать.

— Причина была, — впившись ногтями в ладони, процедила я. — Но она не касается никого, кроме меня.

— Понимаю, — ничуть не огорчился дознаватель. — Понимаю, что причина была в обиде. И именно потому, что Иммануил тебя предал, у тебя нет причин его покрывать.

— У меня есть причины не доверять вам, — отрезала я и с вызовом хмыкнула. — Что же вы, дознаватель? Заделались в психологи? Я не душа, которую нужно успокоить и мягко сопроводить к поезду. Я сама — проводник душ, так что не пытайтесь заговорить мне зубы. Всеми вашими приемчиками я пользовалась сама.

Скосившись к своим погонам, выдававшим его должность, главный тюремный дознаватель безнадежно покачал головой.

— Дело твое. Если бы ты выговорилась, тебе стало бы легче, а мы бы изловили принца, который испортил всю твою жизнь. Ты бы покинула мир с легким сердцем, но коль тебя гложет гордыня… Выговариваться ты будешь не по зову сердца, а под пытками. Завтра я вернусь. И послезавтра. Но если ты не изменишь свою позицию, разговор душевным уже не будет. Тебя будут ждать мучения, которые не снились тебе и в Аду.

Он по-прежнему был спокойным, и прежняя усталость исходила от него, и от предупреждений, сказанных с таким настроем, в жилах стыла кровь.

Я криво усмехнулась, унимая дрожь. «Завтра». Чем же в его понимании было «завтра»?

Ах, точно. У всех слуг божьих были часы, которых я лишилась. Я не была их коллегой, и проводником душ не была, — я была тут преступницей. Врагом бывших своих товарищей. Врагом Дэроша.

Как у него прошел рейс? Успокоил ли Рай его душу? Что ему про меня рассказали? Разочаровался ли он во мне? Возненавидел ли? И свыкнется ли с новым напарником?

Я подвела Адрагана. Подвела и Дэроша. Подвела всех. И не заслуживала существования.

Так и не получив ответа, дознаватель развернулся к выходу, закрывая собой свет лампы. Достигнув двери, он, не оборачиваясь, добавил:

— Иммануил не рассказывал тебе, что душа, которая попала на небеса при земной жизни, здесь бессмертна? Она может испытывать боль, но она не в состоянии умереть. Подумай об этом.

Дверь, мучительно проскрипев, выпустила дознавателя, и вокруг меня вновь сомкнулась темнота. Предупреждение продолжало отражаться стенами — или в моей голове.

Если я не расколюсь добровольно, меня будут пытать. Будут пытать, не осторожничая и не сдерживаясь, ведь я не умру, какую ни испытаю боль.

Я съежилась в сыром углу. Перспектива боли меня не пугала, но это не значило, что я жаждала ее испытать. И вообразить было сложно, как будут издеваться надо мной те, кто не сочтет нужным сдерживаться.

Но перспектива боли меня не пугала именно потому, что ее было сложно вообразить. Затея Эрхарта когда-то не пугала меня точно так же — тогда, когда я и представить себе не могла, чем она обернется.

И меня вдруг пронзила догадка.

Бессмертной на небесах я была не одна. Почти все слуги бога — живые люди с земли. Все проводники… И основная масса стражи.

Какими бы дилетантами стражники ни были, перед людьми Эрхарта они обладали решающим преимуществом. Бессмертием. Получив любое ранение, они встанут, а у Эрхарта каждый человек был на счету. Он должен был оберегать каждого и успевать каждого лечить, иначе потеря в его рядах будет невосполнимой. Ведь все его соратники — истинные жильцы небес.

Расправившись с двумя стражниками, я посмеивалась над беспомощностью Эрхарта, но теперь понимала все трудности, которые у него возникали. Его положение не было выигрышным, с какой стороны ни глянь.

Но при этом на поимку блудного сына папенька тратил столько сил!.. Эрхарта страшились, и больше всех его страшился собственный отец, который знал его лучше, чем кто-либо. И у этого страха были причины, которых, возможно, не знала и я.

Эрхарт пугал уже тем, что пугал самого бога, но меня он пугал и без того. После всего, что я с ним перенесла, я не была уверена, что хоть раз видела его настоящее лицо.

И это было по-настоящему страшно. Гораздо страшнее, чем угрозы дознавателя, страшнее, чем где-то в отдаленной перспективе невыносимая боль. И мучительнее.

Тогда почему бы просто не сдать его и не умереть спокойно?..

Хах, если бы это было «просто»…

Я поерзала, вытягивая вперед затекшие ноги. Клетка была пустой, прилечь по-человечески было негде, и оставалось ютиться на холодном полу.

Несмотря на все страдания, которые мне причинил Эрхарт, я ему мстить не буду. Не потому, что я его простила, и не потому, что испытывала к нему что-то помимо ненависти. Обида моя никуда не делась, и чем больше мне по его вине доставалось, тем сильнее я его ненавидела.

От того, чтобы поплакаться дознавателю о несчастной моей судьбе, меня удерживало упрямство. Дознаватель угрожал мне, пытаясь добиться своего — и поэтому он не добьется. Когда меня к чему-то принуждали, все мое естество бунтовалось и призывало поступить ровно наоборот.

Но было бы глупо наживать себе кучу проблем из-за какого-то там упрямства, и главная причина была не в нем.

А в том, что Эрхарт был не один.

Если бы он был один, я бы сдала его, не задумываясь. Отомстила бы ему напоследок и без сожалений бы покинула мир.

Но за Эрхартом стояли люди. Много людей. Человек тридцать — песчинка в масштабе армии, но огромное количество жертв. Непричастных жертв. Бессмысленных. И чудовищных.

И если бы я сдала Эрхарта, вместе с ним пострадал бы и Йохан, который и без того намучился из-за меня же. Я бы себе этого не простила, особенно после того, как подвела под удар Адрагана и предала Дэроша.

Уж лучше самой вечность пострадать, чем кого-то еще подставить.

К тому же вряд ли меня будут мучить вечность — наверняка убьют сразу же, как поймут, что не сумеют расколоть. И все, что было для этого нужно — не расколоться. Вот и все.

Определившись с планом действий, я почувствовала усталость. Веки потяжелели, и каменный пол показался периной. Слишком много мыслей и слишком долгий день, который так и не сменился ночью. Уснув, я упустила момент, когда наступило «завтра».

Разбудил меня скрип двери. Свет, ворвавшийся в темницу, вынудил меня сощуриться. Дознаватель наносил обещанный визит.

Негоже было приветствовать гостя лежа; собравшись с силами, я поднялась на ноги. Пока дознаватель неспешно брел ко мне, я распрямила плечи и придала себе уверенный вид, наполняясь уверенностью и внутренней. Я не собиралась трепетать перед ним в страхе и показывать, что его угрозы меня задели.

— Смотрю, после вчерашнего тебе стало лучше, — остановившись перед решеткой, прокомментировал он мой настрой. — Ты поразмыслила над ответом?

— Да. Я хорошо подумала и решила, что не буду ничего рассказывать.

— Напрасно ты так, — вздохнул дознаватель с почти натуральной горечью. Почти. — Почему нет? Разве тебе не хочется уйти без мук?

— Мне нет дела до этих мук. Я не боюсь боли. Все равно помирать, так хоть помру с музыкой, даже если это будут крики.

Тусклый свет лампы блеснул во взгляде дознавателя жалостью — и вот эта жалость была искренней. Он жалел меня. Жалел за глупость. Он уже немало повидал таких молодых да дерзких, и каждый из них кончил одинаково. И приговор назначил каждому он.

Но свои причитания дознаватель оставил при себе. Все-таки он не забывал, что его задача — строить из себя не учителя, а психиатра. А я была у него душевнобольной, с которой следовало общаться поласковее.

— Все-таки я не понимаю, что тебя удерживает. Разве боли, которую тебе причинил Иммунуил, не достаточно, чтобы его наказать?

— Еще как достаточно. Но месть ему — это мое дело, а не ваше, — цедила я сквозь зубы, подавляя эмоции из последних сил. Этот дядечка умело давил куда надо, задевая мою гордость на раз-два. — Если я сдам его вам, то не почувствую такого удовлетворения, как если бы разукрасила его сама.

— Ребячество, — проворчал-таки он. — Ну, смотри сама. На раздумья тебе дано не так уж и много времени. Я приду еще завтра. Но если я уйду отсюда с тем же результатом, мое место займут те, кто разговаривать не будут, пока ты не заговоришь сама.

У меня на языке вертелось много колкостей, но я их проглотила, не поддаваясь на провокацию.

Когда дознаватель дошел до двери, я, успокоившись, его окликнула.

— Подождите, а можно вопрос? — Он с легким недоумением обернулся. — Где мы вообще сейчас находимся? Я понимаю, что это вроде как тюрьма, но где?..

Дознаватель ответил с заминкой.

— Мы находимся в священном месте, но тебе, наверное, так не показалось. Мы сейчас в обители бога, но темница — обратная ее сторона.

Его речь пробежалась по стенам эхом, а эхо оборвалось привычным скрипом двери.

В мою камеру вернулись мрак, пробирающийся в душу, и давящая на уши тишина, от которой было некуда деться. Разве что нарушить обреченным смехом, да и то — ненадолго.

Оказаться в Раю, из которого сама себя изгоняла, но уже не в качестве проводника, а в качестве пленника. Видеть не станцию, но и того, что за ней — не видеть, а видеть то, что «под». Подобраться к богу впритык, о чем кое-кто лишь мечтал — и быть не в силах до него дотянуться, чтобы избавить от его гнета мир.

Все равно что потерять возможность умереть, когда этого по-настоящему захотелось.

Напускная уверенность меня покинула, и плечи опустились. Единственное, на что я была способна — ожидание завтрашнего дня, рамки которого так для меня и не прояснились. Томное ожидание своей участи, которую я приняла, но не смирилась.

Богу из легенд понадобилось семь дней, чтобы сотворить мир.

А на прощание с миром этот бог давал три дня, и отсчет третьего уже начался.

Если только оставшиеся четыре не уйдут на мои пытки.

Глава VII

Я очень хотела снова заснуть, чтобы следующее «завтра» поскорей наступило, но отоспавшееся тело противилось сну. Каждую минуту предстояло отсчитывать и проживать наяву, лишь бы не раствориться в безвременье.

Всмотрись в кромешную тьму — и единственным, что ты рассмотришь, будет страх слепоты. Вслушайся в тишину, ничего не услышь — и испугайся за слух. Издавай звуки, чтобы хоть что-то услышать, и попробуй поверить в то, что ты действительно их услышал, а не вообразил.

Погрузись в эту тьму, беспросветную и безмолвную — и усомнись в том, что вообще существуешь. Ощути эту тьму всей душой — и пойми, что ты и впрямь существуешь, ведь тот, кто не существует, не чувствует ничего. Не чувствует даже кромешную тьму, которая его поглотила.

И опять начни сомневаться — откуда ты можешь знать, что чувствует тот, кто не существует, если не знаешь, существуешь ли сам?..

Но я все-таки надеялась, что перестану что-либо чувствовать, когда перестану существовать. Оставалось дождаться завтра.

Но «завтра» не торопилось, а темная и безмолвная пустота продолжала обступать меня со всех сторон. Продолжала окунать в безумие.

Я забилась в холодный угол своей клетки, зажмурившись и заткнув уши. Если ты создаешь пустоту себе сам — ту, которая окружила, попросту перестаешь замечать.

Я глубоко дышала и отсчитывала каждый вдох, а вместе с тем шел счет секундам. Тревога унималась, но решимость не появлялась. Решимость открыть глаза и уши.

Меня пугали пытками, но пребывание в подобном месте — уже пытка само по себе. Неужели что-то могло с ним сравниться? Я молилась о телесных муках, лишь бы душевная подошла к концу. Молилась богу, который не был настоящим и не слышал молитв, но в конечном итоге вершил мою судьбу. Все это было выше моих сил и моей выдержки, которой я когда-то гордилась.

Боль, доводящая до криков — уже хоть что-то. Уже лучше, чем безмолвная пустота безвременья. Пустота времени, тянущегося вечность.

Руки и ноги затекли от неудобной позы, и по ним пронеслось покалывание, которое доказывало реальность моего бытия. Я позволила себе шевельнуться, чуть меняя положение ног, но рук от ушей все так же не отнимала.

Время тянулось вечность.

Скрипу двери, рассекшему эту вечность, я обрадовалась как родному, и распахнула веки в предвкушении пыток. Мир поплыл цветной рябью — тот крохотный свет дверного проема, что достигал глаз, был для них непривычен. И пока глаза вспоминали о своем умении видеть, дознаватель — родной не меньше дверного скрипа — подошел к решетке впритык.

Он молчал, и я не заговорила первой. Отняв от ушей ладони, я подняла на него полный вызова взгляд. Как если бы во мне еще оставалось гордость. Как если бы эта гордость чего-то бы еще стоила.

Как если бы я не была жалкой.

Но я была жалкой, и ответный взгляд дознавателя, наполненный жалостью, это подтверждал, разрушая иллюзию моего достоинства. Втаптывая в грязь мою иллюзорную гордость.

Гордись, не гордись — а толку никакого, когда ты унижен и сидишь в тюрьме.

Долго еще терпеть?!..

— Ну как, ты согласна говорить? — на сей раз без обиняков спросил дознаватель, но я покачала головой, слабо ухмыльнувшись.

— Мертвым положено молчать, разве нет?

Дознаватель протяжно вздохнул. Он предсказывал итог своего визита, — такого гордого пленника он наверняка встречал не одного — но все-таки надеялся, что я окажусь умнее тех, кто сгинул в муках.

Зря он на что-то надеялся. Он меня жалел, а я себя ненавидела.

— Ты упустила шанс уйти с миром. Потом не вини меня, не проклинай и не говори, что я не предупреждал.

Его слова что-то во мне всколыхнули. Нет, не страх и не осознание своей ошибки. А мою память. Я вспомнила, как долгими рейсами мы с Дэрошем обсуждали незавидную участь душ и свою в ней роль.

Грешники, считали мы, возненавидят нас за фальшь и милые улыбки. За то, что скрыли от них правду. За то, что привезли их в Ад.

И теперь дознаватель был в нашей с Дэрошем роли, а я была той наивной душой. Только от меня не скрывали правду. А я все равно выбирала дорогу в Ад, находясь в Раю.

Дознаватель, окатив меня волной едва не отеческого сострадания, ушел, но привычного скрипа не раздалось; дверь за ним не закрылась. Она оставалась открытой, приглашая кого-нибудь зайти, но никто не заходил, и ожидание терзало меня больше пыток.

Зайдите и закройте уже эту чертову дверь!..

Будто услышав мой внутренний возглас, кто-то ко мне и впрямь зашел, наконец закрывая дверь. Гости, которых было двое, несли с собой керосиновые лампы подобно дознавателю.

Закрепив лампы на стенах, они приблизились к моей клетке, и я сумела разглядеть их лица. Лица, которые я узнала.

Внутри меня все заклокотало, но я не поняла, отчего. От злости ли, ярости? Или от пробудившегося превосходства, которое я успела уже похоронить?.. Я не знала.

Но у меня были причины чувствовать свое превосходство над теми, кого прислали ко мне пытать. Ведь, в конце концов, я расправилась с обоими этими стражниками, когда они пытались силой меня увести.

— Ну что, сбили с тебя спесь? — едко проговорил тот, которому я разбила нос.

На нос его была наложена повязка, и я преисполнилась гордостью и злорадством, видя результат своих действий воочию.

Но то, что он до сих пор был травмирован, показалось мне странным. Стражников ведь тоже набирали среди живых. Разве они не должны быстро восстанавливаться от травм, как я?..

Но в тот момент меня это заботило мало.

— Кажется, ты забыл, с кого именно здесь сбили спесь, — хмыкнула я надменно. — Но это и немудрено — удар был неслабым… Может, и повредил черепушку, хотя я пыталась ее не повредить.

Стражник гневно засопел и дернулся в мою сторону, и только решетка его сдержала. Загремели ключи — он торопливо перебирал их и поочередно втыкал в замок в попытке подобрать нужный.

— Ты даже не представляешь, чего стоило уговорить дознавателя пустить на твои пытки именно нас. Пора вернуть тебе должок, дрянь.

Пока он ковырялся в замке, а его напарник Роберт молчаливо стоял рядом, я поднялась на ноги — и чуть не упала обратно. Все из-за того, что слишком долго сидела в дурацкой позе, слишком долго страдала и жалела себя. А итог — ослабшие мышцы, не готовые к драке.

Но я не собиралась так просто сдаваться.

И поражалась себе в очередной раз.

Недавно я принимала свою судьбу и ждала избавления, а теперь намеревалась бороться, свою гордость так и не поборов. Неужели я все-таки цеплялась за жизнь, которую ненавидела? Или это и в самом деле была просто глупая слепая гордость?

А гордыня, вообще-то, грех. Один из множества моих грехов, с которыми я так или иначе попала в Рай.

Нескончаемый лязг ключей начинал действовать мне на нервы. Времени, которое тратили на отпирание решетки, мне бы хватило на элементарную разминку, не будь я такой ослабшей.

Подобное состояние сводило вероятность победы к нулю, но кончики пальцев все равно подрагивали от сладостного предвкушения драки. Несмотря ни на что, во мне кипел азарт, напоминавший о беззаботном прошлом, которое было утрачено невосполнимо.

Когда ворота наконец отворились, впуская стражников, я не удержалась от пренебрежительной усмешки.

— Пока вы возились с ключами, я тут вспомнила предупреждение дознавателя. Он предупреждал, что те, кто займут его место, не будут так мило со мной беседовать, как это делал он. Но, похоже, он солгал. Как-то слишком много болтовни.

И едва я договорила, как в мое лицо врезался кулак.

Неприятно, будет синяк, но в целом — ничего страшного, бывало на тренировках не раз. Страшно то, что я этот удар пропустила. Даже не заметила, когда среагировать была должна на рефлексах.

Я растерялась. И пока я приходила в себя, мне сдавили горло и прижали к стене. Дыхание перехватило, и помутилось зрение.

— Да, болтовни как-то много, — донеслась до меня глухая гневная речь. — И болтаешь тут в основном ты. Интересно, почему же ты сейчас замолчала? Куда же делось твое остроумие?

Хватка на шее усилилась, стало тяжелее дышать — куда уж тут проявлять остроумие!.. Я пыталась глотнуть воздуха, но не могла. Я судорожно пыталась вспомнить похожие ситуации на тренировках — но не вспоминала, хотя из таких захватов нас тоже учили вырываться.

Все мысли сводились к тому, как сильно хотелось вдохнуть.

— Если расскажешь, где принц — отпущу, — по-змеиному ласково прошипел мучитель мне в ухо.

Но этим меня было не пронять. Они не знали, что с паникой я давно свыклась, что она всю жизнь преследовала меня, и что я приняла ее с распростертыми объятьями.

И я выдавила из себя прежнюю ухмылку. Не отпускай. Сдави посильнее, и если повезет — сознание меня покинет, а ты провалишь заветную миссию, которую еле выпросил.

Поняв что-то в моей ухмылке, стражник отпустил меня, напоследок приложив о стену головой. Я рухнула оземь и закашлялась, жадно глотая воздух. Но этого было мало, чтобы меня расколоть.

Даже обиды на Эрхарта оказалось мало. А значит — не под силу ничему.

Но полагать, что мне позволят отдышаться и оклематься, было бы крайне наивно.

Мне заломили правую руку за спину, а в спину уперлись ногой. Давление усиливалось и усиливалось вместе с болью, и мне подумалось, что руку мне как минимум вывихнут, если не сломают и не оторвут.

— Это еще не пытки, — злорадно проговорил стражник. — Это так, мирная беседа. Ты еще можешь заговорить, пока не начались настоящие пытки.

Боль нарастала, место удара на лице горело и опухало, формируя синяк, зато дыхание постепенно выравнивалось — но у меня не возникало желания говорить.

— Ладно, Гильберт, — скучающим тоном протянул Роберт, до этого момента наблюдавший молча, и я узнала имя своего мучителя, пусть и смысла в этом знании не было. — Не думаю, что сейчас она в состоянии трезво мыслить. Как там сказал дознаватель? Дать понять, что ее ждет, и предоставить ей время на раздумья?

— Тц, — раздраженно цыкнул Гильберт и все-таки меня отпустил.

Подавляя стон, я пошевелила настрадавшейся рукой; серьезно повредить он ее не успел, но был близок.

— Но ведь она разбила мне нос, — опомнился шагнувший к выходу Гильберт и развернулся.

И мое лицо окатила новая волна боли. Нос повредили уже мне, но я поняла это только тогда, когда внутри него разлилось странное тепло, а во рту появился металлический привкус.

— Теперь мы квиты. — И с чувством выполненного долга Гильберт покинул мою клетку.

Роберт неодобрительно покачал головой.

— Политика у бога такая — всегда давать шанс раскаяться добровольно, — миролюбиво сказал мне он. — Ты посиди пока, подумай. В следующий раз мы принесем иглы. А если и иглы не помогут, придется готовить дыбу.

Он вышел вслед за напарником, который снова загремел ключами, запирая решетку.

— Дурацкая политика, — пробурчал Гильберт, ненавистно поглядывая на меня исподлобья. — Толком и не поразвлечешься.

— Скажи спасибо, что тебя вообще к ней пустили, — безучастно ответил ему Роберт, снимавший лампы со стен. — И изувечивать ее лицо никто тебя не просил. Ладно еще нос, но зачем фингал?

— Она сама напросилась, — сплюнул Гильберт, и они, переговариваясь вполголоса, ушли.

Тишина, которую я раньше проклинала и ненавидела, исцеляла меня, как и недавно пугающая пустота. Тишина была единственным собеседником, готовым всегда выслушать и неспособным предать. Пустота погружала в себя не для того, чтобы свести с ума, а для того, чтобы дать возможность отстраниться от всех мирских бед и в кои-то веки услышать себя.

Кровь, текущая из носа, просачивалась в горло и капала с подбородка. Я сглатывала ее и белоснежным рукавом вытирала с лица. Рука ныла и плохо слушалась, но я все равно заставляла ее двигаться, чтобы не терять ощущения того, что она осталась со мной, а не была оторвана.

Так бахвалилась — и что сделала? Растерялась, раскисла и забыла, как управлять своим телом. А результат — поврежденная рука, заплывший глаз, разбитый нос и испачканная белоснежная форма. Пачкать форму, в общем-то, было приятно — так я лишала ее ауры величественности и святой чистоты.

Только жаль, что кровь, которой я ее пачкала, была моя.

Боль я воспринимала отстранено и равнодушно, потому что привыкла к подобным повреждениям. Но получится ли у меня так же спокойно ее воспринять, когда мне загонят под ногти иглы? Или когда растянут на дыбе?

Из меня вырвалась усмешка. Все эти пытки были стары как мир, но по-прежнему пользовались спросом. Не иначе потому, что они были эффективны. Интересно, заканчивался ли на этом список пыток, или же для меня припасли что-нибудь еще?

Ирония иронией, но проверять у меня желания не было. Хотя то, что уже приготовили, все равно придется стерпеть — тогда и узнаю, будет ли этого достаточно, чтобы наконец умереть.

Но с таким унижением никак не получалось смириться. Если бы я сама унизилась, пришла с повинной и меня бы наказали — прекрасно. Если бы дознаватель сам взялся меня пытать — вперед.

Но как смириться с тем, что на мне отыгрывались те стражники, с которыми я расправилась сама? Их пустили ко мне назло. Им позволили допрашивать меня не для того, чтобы они самоутвердились или отомстили, а для того, чтобы унизить меня и указать мне на мое место. Чтобы надо мной поглумиться.

И как же с этим смириться?

А я ведь еще надеялась, что мои страдания закончатся за день. Что от меня избавятся, когда немного помучают и ничего не добьются. Но как же они откажут себе в удовольствии помучить того, кто не умрет от мучений? Посмотреть, что бывает за той чертой, за которой нормальные люди не выживают?

Надо мной будут издеваться всласть, не особо заботясь о том, чтобы меня расколоть — расколюсь сама. Мучить бессмертную душу можно вечность, и торопиться некуда.

А впрямь ли вечность?..

Я вдруг задумалась о том, были ли пределы у обещанного мне бессмертия, и не обманывали ли меня. Неужели духовное тело выживет, если пробить ему череп? Свернуть шею? Перерезать горло или отрубить голову?

Проверить вот это у меня желание было. Но резать горло было нечем, а сворачивать шеи надо еще уметь.

Каждый вариант самоубийства я обдумывала тщательно, серьезно и хладнокровно. Четкость и ясность суицидальных мыслей должны были пугать меня, но искра страха потухла, так и не разгоревшись.

Терять было нечего, кроме самой себя. И если единственный оставшийся выбор заключался в том, быстро потерять себя или медленно — лучше уж закончиться быстро.

Надоело.

Растягивание мук сводило меня с ума. Я бы предпочла одну самую жестокую пытку, оканчивающуюся смертью. Но мои пытки смертью не оканчивались, и не было у них конца. Это были моральные пытки, под которыми мне надлежало сломаться и заговорить.

Неужели они считали, что я этого не пойму? Забавно.

Но если я убью себя, то все их планы пойдут прахом. Если я убью себя, то обставлю самого бога.

Перед внутренним взором замелькали яркие картинки. Я убивала себя бессчетное множество раз всевозможными способами, наслаждаясь видом своего трупа. Я вершила свою судьбу и разрушала чужие планы. Я была выше бога.

Но фантазии о том, как мои мучители обернутся моими жертвами, вскоре меня утомили, и я провалилась в сон, а на моих губах застыла торжествующая улыбка.

Глава VIII

Ноготь пробуравила адская боль. Подавляя крик, я стиснула зубы и рефлекторно дернулась, но хватка Гильберта была слишком сильна, а ноги в сидячем положении — ни на что не годны.

Боль проникала глубже — колкая, острая, обжигающая, какую и должна приносить игла, но рвущийся из груди крик все так же стоял в глотке.

«Спокойно, — мысленно приговаривала я себе, пытаясь отстраниться от боли. — Чем больше дергаешься и паникуешь, тем меньше шансов освободиться. Подумай о чем-нибудь другом. Подумай о том, что боль — это всего лишь реакция организма. Это обычный физиологический процесс, всего-навсего импульсы, доносящиеся в мозг. Подумай о том, что эта боль — не твоя. Что ты ее не чувствуешь. Если вытерпишь — освободишься».

Как бы я ни утешала себя призрачными шансами на освобождение, шансов на самом деле не было. Ведь последний — самоубийство — оказался пустой мечтой.

По крайней мере, Эрхарт не лгал мне, когда рассказывал о бессмертии. Но тогда я почему-то не отнесла себя к тем бессмертным, которых так опасался он. Всерьез я задумалась об этом лишь тогда, когда задумалась о самоубийстве.

Фантазии о самоубийстве не покидали меня и в том сне, в который сами же погрузили. Все те планы, все яркие и детальные сцены их претворения, которые представлялись мне наяву, перекочевали за мной в забытье.

И одна из тех сцен, навеянных безумной фантазией, заставила меня вспомнить. Вспомнить, что я носила с собой складной нож.

Так-то я не умела обращаться с ножами и никогда не использовала их в драке — своему телу доверяла больше, да и не хотелось кого-то убить случайно ножом. Но Адраган, от уроков ножевого боя которого мне еле удалось отвертеться, все равно всучил мне несколько небольших складных ножей.

«На всякий случай и про запас, — сказал тогда он. — А вдруг на необитаемый остров попадешь? Как же там без ножа?»

Я посмеялась и не смогла ему отказать. Все-таки пришлось поучиться правильно держать нож и правильно им размахивать — и мое обучение закончилось на этом вводном уроке. Не тот уровень, чтобы всерьез применять в драках, но достаточный, чтобы в случае чего припугнуть нападавшего и спастись в совсем уж безвыходной ситуации.

Я попрятала ножи в вещи, которые всегда носила при себе, да так привыкла к наличию этих ножей, что перестала их замечать и принимать в расчет — и лучше бы никогда про них не вспоминала.

Но я вспомнила про них в том злополучном сне, и меня словно ударило током. Подскочив, я в суматохе полезла в сапог, молясь о том, чтобы он был тем самым, в голенище которого я и засунула тогда нож.

Дрожащими взмокшими пальцами я обшарила всю подкладку, но ничего не нашла, а сердце пропустило удар. Второй сапог я осматривала с еще большим волнением, и когда почти отчаялась — наткнулась на твердую выпуклость, которая ногой давно перестала ощущаться.

Никогда прежде я не испытывала такого облегчения.

Вынув из тайного кармана нож, я судорожно вздохнула и вцепилась в него так, как если бы хваталась за последнюю соломинку. Воровато огляделась, проверяя, не наблюдал ли кто. И ждала, когда уймется дрожь.

Адраган снова меня спасал, а я продолжала подводить его веру и не оправдывать его надежд.

«Это, конечно, не необитаемый остров, — слабо хмыкнула я, — но тоже скверное место, которое по ошибке назвали раем. Хотя я бы предпочла необитаемый остров».

Обнажив лезвие, тускло сверкнувшее в полутьме, я повертела ножом, приноравливаясь к его ощущению и весу. Образ Адрагана все не покидал меня, но я встряхнулась, отгоняя сбивавшие с толку мысли.

Ощупала шероховатую рукоять, огладила лезвие, провела по каждой черте. И производила замахи до тех пор, пока не приобрела уверенность в своих движениях. Уверенность в том, что в самый ответственный момент моя рука не дрогнет.

Прежде чем приступить к решительным действиям, я резанула себя по запястью, оценивая остроту лезвия. Кожа разошлась легко, и порез тут же наполнился кровью. Я завороженно наблюдала за тем, как растекались ее темные струйки, и улыбалась с торжеством безумца. Каждая клеточка тела трепетала перед будущим мертвым забвением, к которому я наконец подобралась так близко.

Заветная мечта с каждой секундой становилась материальнее. Всего-то вернув возможность самой решать, жить мне или умирать, я чувствовала себя не то что вершителем своей судьбы, а едва ли не богом.

Эта иллюзия всевластия захлестнула меня с головой, и пришлось снова брать паузу, чтобы успокоиться и прийти в себя. Упиваясь этой властью и с ней справляясь, я не заметила, как кровь на запястье свернулась, и как весьма глубокий порез превратился в белесую полоску кожи. Да и тому, как быстро зажили повреждения на лице после визита Гильберта, я значения почему-то не придала.

И это было моей ошибкой.

Дождавшись очищения разума, я поднесла лезвие к горлу, представила грядущую пустоту небытия и наполнилась необычайным покоем. Небытие манило меня и звало к себе.

И я резко двинула рукой, намереваясь проткнуть горло. Но в последний миг, когда до исполнения мечты оставались считанные миллиметры… Меня парализовало.

Мою руку будто бы кто-то схватил и не отпускал, как бы я ни силилась протолкнуть ее дальше. Я толкала ее и толкала — и все было без толку. От меня ускользала мечта. И лишь тогда, когда намерение нанести себе непоправимый вред сменилось недоумением и страхом, неведомая сила позволила мне шевельнуться, чтобы отвести нож.

Я отбросила его как проказу, и раздался звон ударившегося о камень металла. Обливаясь по́том, я старалась понять, что же все-таки произошло. Неужели меня парализовал страх? Неужели я в последний момент испугалась?

Но такое резкое и быстрое движение не остановил бы никакой страх. И никакого страха я не испытывала. Единственное, чего я испугалась — того, что внезапно замерла.

Похлопав себя по щекам, я призвала себя не надумывать. Мало ли, что случилось? Если не получилось в первый раз, надо попробовать во второй.

Попыток было еще с десяток, но успехом не увенчалась ни одна.

Убеждаясь в состоянии себе вредить, я резала руки — и они заливались кровью, которая текла недолго; но стоило попробовать ковырнуть вены — и опять нападал паралич. Я легонько колола острием ножа шею, ясно чувствуя боль, но стоило дернуться глубже — и какое-то препятствие, прочнее любой стены, пресекало более серьезные намерения.

Какая-то необъяснимая сила мешала любому действию, способному унести жизнь.

Все-таки самоубийство — грех, да и убийство — тоже. А уж тем более на небесах, пусть у них не было настоящего бога.

Эрхарт действительно мне не солгал, но это меня не обрадовало. Уж лучше бы его утверждение про бессмертие было такой же ложью, как и все остальные.

И пытать меня действительно могли вечность, пока сами каким-то хитрым способом не захотели бы убить. Но того, кого можно мучить вечность, вряд ли когда-нибудь захотят убить — за свою жизнь опасаться не стоило точно. Разве что за психику.

Ведь дальше будет только хуже.

Дальше будет только хуже, — подбадривала я себя, когда иглу загоняли под третий ноготь, с садистским удовольствием проталкивая ее глубже и прокручивая внутри. От этой боли хотелось выть, но я упрямо стискивала зубы, чтобы не проронить ни звука. Терпеть помогали и воспоминания минувшего дня, немного отвлекавшие от реальности. Два уже пораженных пальца болеть не прекращали, но их боль притуплялась на фоне новой ее волны.

Дальше будет только хуже, поэтому было пора привыкать к подобной мелочи, как игла под ногтем. Иначе того, что будет дальше, попросту не удастся выдержать.

— А она упрямая, — с плохо скрываемым удивлением отметил Роберт, не участвовавший в моих истязаниях. — Многие от такого теряли сознание, а она молчит, даже не стонет.

— Тем больше удовольствия ее мучить, — отозвался Гильберт, загнав иглу до упора. — Но так хочется, чтобы она закричала!.. — и эту иглу он остервенело продавил дальше, хоть и двигаться там было некуда.

Пальцы истекали кровью, и ее солоноватый вкус осел и во рту. Пытаясь не издавать ни звука, я прокусила губу.

Стонать или мычать было недопустимо. Где малейший писк — там недалеко и до выданной правды. А чем больше я сдерживалась, тем казалась себе сильнее, способной вытерпеть все. Каким бы это ни было самовнушением, оно ничуть не хуже крика облегчало боль.

С невозможностью покончить с собой я долго не могла смириться. Никакое унижение было с этим не сравнить.

О своем бессмертии я была предупреждена заранее, но весь его ужас познала тогда, когда столкнулась с ним в реальности. Очутилась в по-настоящему безвыходной ситуации, от которой нельзя было убежать даже в смерть.

Спрятав нож обратно в сапог, я думала о том, как быть дальше. Как быть дальше, если выхода никакого не было. Если дальше — ничего, кроме вечной боли.

Сбежав от Эрхарта, я задавалась тем же вопросом, но тогда я была на распутье ответов, а теперь — в тупике. И среди тех возможных ответов было возвращение в мир живых, от которого я тогда отказалась.

Зря.

Ведь в мире живых смерть была реальной, и пусть она привела бы меня сюда же — неупокоенным духом тоже было можно стать.

Подобный вариант уже не казался плохим. Да и умирать на земле необязательно было сразу — к моменту, пока я бы дожила свой век, бога бы уже свергли. А, может, и нет — сколько там они под его гнетом, никто мне точно не говорил, вдруг решат потерпеть еще?.. Но к тому времени обо мне никто бы не вспомнил с таким-то потоком душ.

Но всерьез рассматривать все варианты мне мешала тюрьма. И просто из нее выбраться было мало: пленников из резиденции бога вряд ли отпускали с миром и без погонь. И вообще отпускали.

Но отворить решетку было возможно. Поковыряться в замке ножом, не обладая навыками взлома… Или воспользоваться услугами моих инквизиторов.

Застать их врасплох, когда они отопрут решетку, и сбежать? Рискованно. Было мало застать врасплох — надо было устранить их обоих надолго. Вариант «отобрать ключи, когда будут внутри» сводился к тому же, как и многие прочие. От неразлучной парочки стражников не сбежать, если с ней не разделаться.

Но мое состояние оставляло желать лучшего. Несмотря на то, что бессмертие даровало мне отсутствие голода и жажды, долгая неподвижность не прошла бесследно, и простой разминки бы не хватило, чтобы разделаться с противниками так же легко и задорно, как в прошлый раз. Да и они наверняка были готовы ко всему, в том числе и к внезапным атакам — не забыли же они, чем закончилось наше первое столкновение… И даже нож, о существовании которого они не подозревали, помощником мне не был.

Пока я размышляла о том, как от них отделаться, они сами ко мне пришли. Врасплох не застала — не подгадала момент. Наученные тем поражением, они прикрывали друг друга, не оставляя открытых мест и возможностей для маневров.

И я решила выжидать. Поддаться, перетерпеть все пытки — и напасть, когда ослабнет их бдительность. Когда они убедятся в своем превосходстве. Когда они не будут сомневаться в том, что меня сломали.

Но в действительности все терпя, я теряла уверенность в том, что их бдительность ослабнет раньше, чем я сломаюсь по-настоящему.

Боль в третьем пальце постепенно притуплялась так же, как и в первых двух.

— Так тебе и этого мало? — глухо проговорил Гильберт мне на ухо, а я все так же жевала губу, чтобы сдержаться от звуков.

Боль, сводящая с ума и притупляющая все прочие чувства, не помешала почувствовать кровожадность, исходящую от моего палача.

И резкая боль пронзила четвертый палец.

Выдохнуть крик беззвучно удалось чудом. Зажмурившись, я стиснула зубы, и рот наполнился кровью прокушенной изнутри щеки. Что хуже — когда иглу проталкивают под ноготь медленно, растягивая боль и давая к ней привыкнуть, или когда ее вгоняют без подготовки, когда ты этого не ждешь?

Но нормально соображать я уже не могла. Так или так — больно одинаково адски, и священная аура Рая ничуть не сглаживала эту боль.

— Что-то мне становится скучно, — с напускным разочарованием протянул Гильберт. — Обидно, когда тот, кого ты так старательно мучаешь, не издает ни писка. Дознаватель будет недоволен. Скажет еще, что он зря нас сюда пустил.

— Не думаю, что он так скажет, — откликнулся Роберт. — Он же предупредил, что с ней будет непросто. Да и торопиться некуда. Ее хоть целую вечность можно пытать — никуда она не денется. Или ты хотел, чтобы все веселье закончилось сразу же, не успев начаться?

— Пока пройдет эта вечность, информация о принце устареет, если уже не устарела, — фыркнул Гильберт, отпуская мои связанные за спиной руки, которым любое шевеление причиняло боль — и оно причинило. — Да и ждать вечность, чтобы нормально повеселиться? Тебе, может, и легко это говорить, потому что ты здесь бессмертен. Как и эта девка. А я, в отличие от тебя, умер, прежде чем попал сюда на службу. А если возьму и помру? Какое же там веселье?

Его речь, донесшаяся будто сквозь вату, заинтересовала меня, и я попыталась вернуть себе способность трезво рассуждать. Я вспомнила о перевязанном носе Гильберта, вспомнила о том, как быстро зажило мое лицо — и поняла.

Он не был таким, как я. Его не взяли с земли, как меня или Роберта. Он такой же смертный, как люди Эрхарта, и изначально был тут.

Знал ли Гильберт Эрхарта лично? Был ли на его стороне? Как попал к богу — перебежал или же был захвачен?

Как бы там ни было, его не оправдывало ничего. Он не был простым человеком, которого, как меня и многих, заманили на службу обманным путем. Он был свидетелем вторжения бога, свидетелем гнева мира — и в итоге примкнул к врагу. Встал на его сторону, отвернувшись от сражавшихся за свободу собратьев. Обернувшись против них.

Во мне забурлила такая ярость, что отступила и боль. Мне хотелось разнести все вокруг — и плевать на путы и недееспособность пораженной руки.

«Не забывай, Хлоя, — усмиряла глубокими вдохами себя я. — Чем больше дергаешься и поддаешься эмоциям, тем сложнее потом с ними справиться. И тем сложнее потом освободиться. Никогда об этом не забывай».

Я превращала свою злость в силу, наполняясь ею, но не поддаваясь. Она нужна была мне холодной, чтобы уберечь рассудок.

Раньше я сокрушалась о том, что армия бога, сплошь состоящая из бессмертных слуг, была непобедима. Теперь же я радовалась тому, что хотя бы один из этих слуг, самый мне ненавистный, был смертен.

Я хотела лично его убить.

Роберт тяжело вздохнул, но не стал спорить со своим недалеким напарником — все равно бесполезно.

Да, вероятно Эрхарт изменил свои планы, пока меня тут пытали. Но вероятно и то, что я сгодилась бы как приманка, и что Эрхарт сам сюда придет.

На их месте я бы на такой исход не рассчитывала.

Воспользовавшись тем, что обо мне забыли, я аккуратно подвигала пальцами. Я их не видела, но легко представляла, как жутко они выглядели с торчащими иглами и в крови. И по-прежнему не чувствовала их самих — лишь неизменную боль на их месте.

А такой выпадал шанс! Стражники отвлеклись друг на друга, меня не воспринимали всерьез — ухитриться бы дотянуться до ножа, разрезать путы и с особой жестокостью расправиться со своими мучителями.

Если бы на деле все было так же непринужденно. Связанные руки двигались неохотно, и любое движение здоровой вызывало движение и больной.

Когда у меня были реальные шансы сбежать в начале моего тюремного заключения, я и не задумывалась о побеге. А когда задумалась и получила в руки все карты — шансов не осталось ни одного.

Как всегда. Как назло.

Надо было умирать тогда, когда это было возможно. Когда я не встретила Эрхарта и не попала на небеса.

Хотя от небес я бы никак не отвертелась.

— Кстати, Роберт, ты же помнишь ту историю появления принца? — раздался гнусный голос Гильберта, скосившего на меня подернутый пеленой взгляд.

Под этим взглядом мне подурнело, но ярость не пропустила страх, и я сощурилась с вызовом.

— Говорят, что его матерью была простая душа из тех, что обитали здесь до бога, — произнес Роберт. — Но никто не знает, что потом с ней произошло.

— Иначе говоря, в принце слились оба мира, — хмыкнул Гильберт, медленно подступаясь ко мне. — Отец — землянин, а мать — жительница небес. А что будет, если попробовать наоборот?

— Эй-эй, ты же не собираешься?.. — встрепенулся Роберт, но его напарник уже надо мной склонился.

Какой-то частицей разума я догадывалась о намерениях Гильберта, но остальной частью не хотела что-либо понимать. Сердце быстро застучало в ушах, наполнившихся шумом, и я уступила животному страху, поднявшемуся из глубин души.

— А сам как думаешь? Если наша пленница такая вся из себя гордая, что молчит и под пытками, остается один способ ее разговорить. Многие бабы строят из себя невесть что, но такое унижение мало кто из них переносит. Что может быть слаще их криков?

Какая же все-таки тварь.

Ослабшая было ярость вскипела вновь, и перед глазами все помутилось. Я напрягла мышцы, готовясь защищаться, и прокрутила в голове занятия с Адраганом — подобные сценарии мы тоже проходили. Терпеть боль в ногтях я была готова, но не такое.

За такое было мало просто его убить.

— Ты понимаешь вообще, о чем говоришь? — одернул его Роберт. — Пленников нельзя трогать в обход приказа! Хочешь под трибунал? И меня потащить за собой?

Их ругань позволила мне сосредоточиться. Руки были бесполезны, но справиться было можно без них.

Гильберт глухо хохотал, по-свойски оглаживая мое плечо. Его голос звучал слишком близко, дыхание едва не касалось кожи — и я передернулась оттого, каким он был мерзким. Пришлось сдерживать не только порыв зарядить ему между ног, но и рвотный рефлекс.

В таком деле нельзя было торопиться. Все закончится тогда, когда он, не встретив сопротивления, полезет дальше.

Но прежде чем все случилось, с привычным скрипом отворилась дверь, и терпеливое ожидание утратило смысл.

Глава IX

Гильберт тут же от меня отпрянул, оборачиваясь к двери, настороженно нахмурился и Роберт — они явно никого не ждали. Неожиданный визит сбил настрой и с меня; я растерялась и не додумалась воспользоваться замешательством противников. Сощурившись, я всматривалась в тускло освещаемое пространство, и недоумение объединяло нас с моими мучителями в тот миг.

Радоваться вмешательству или огорчаться? С одной стороны, оно остановило Гильберта, а с другой… Приходилось ли надеяться здесь на помощь, и не сулило ли это вмешательство еще больших мук?

Гость беспрепятственно брел к нам, и издалека я уловила белоснежный оттенок его формы.

Не союзник.

— Должность? Цель визита? — опомнился Гильберт, неприветливо оскалившись.

Визитер, притормозив, ответил с заминкой, и голос его был мне смутно знаком.

— Помощник дознавателя. Послан проконтролировать процесс дознания и зафиксировать все полученные от пленницы сведения.

— Помощник дознавателя? — переспросил задумчиво Роберт. — Никогда о таком не слышал.

— Ну что ж, — фыркнул Гильберт, не разделявший подозрительности напарника. — Валяй, помощник. Только зря тратишь время — от этой пленницы мы ничего не добились. Под пытками даже не кричит.

— Приказ есть приказ, — обреченно вздохнул помощник.

Фальшь из него так и сочилась, подбивая меня на иронию, но когда таинственный гость приблизился, я осеклась на мысли. Не только голос — его обрамленное светлыми волосами лицо, пусть и прикрытое форменной фуражкой, тоже было мне знакомо.

Йохан.

Аура недоверия Роберта уплотнилась, но он все же открыл визитеру решетку. Йохан, заходя внутрь клетки, улыбнулся «коллегам» и скосил на меня взгляд, лишь пытавшийся быть беспристрастным, а на деле — едва утаивающий гнев.

Верила я или нет, но это был точно он.

— Какие методы допроса применяли? — поинтересовался Йохан ровно, но ходящие желваки его выдавали.

— Неужели дознаватель ничего тебе не рассказал? — цыкнул Гильберт. — Сам полюбуйся — потыкали ее иглами, но результатов никаких не добились. Как дознаватель смотрит на то, чтобы вообще вырвать ей ногти?

Йохан присмотрелся ко мне внимательнее, и его веки дрогнули; небывалая ненависть, которая от него хлынула, поразила и меня. Каких усилий стоило ему сохранить лицо, никто не ведал.

— Такого распоряжения от дознавателя не поступало. Политика милосердия бога, сами понимаете…

Йохан боролся с собой не один — сдерживаться от множества вопросов приходилось и мне. Как он сюда пробрался и зачем? Неужели пришел помочь? В одиночку или же с кем-то? С Эрхартом ли?..

Услышав фразу про политику бога, которую он сам не так давно говорил, Роберт уверился, что «помощник дознавателя» — свой, и ослабил бдительность.

Этого-то Йохан и добивался.

— Не расслабляйся, грешница, — вспомнил про меня Гильберт, раздосадованный тем, что ему не позволили совершить задуманное. — У тебя еще много ногтей, под которые можно загнать иглы.

Шагнув ко мне, он вдруг рухнул. Роберт всполошился, но осознать ничего не успел — резким ударом по шее Йохан вырубил и его.

Оба они упали до отвращения близко.

— Какие они мерзкие, — брезгливо отряхнулся Йохан и, подлетев ко мне, принялся меня развязывать. — Как ты, Хлоя? Выглядишь ужасно.

— Ну спасибо, — выдавила усмешку я. — Чувствую себя примерно так же.

Йохан отчаянно сжал мои плечи и выдохнул так и не сказанные слова, наверняка полные вины и горечи.

— Да это мелочи, — отмахнулась я, чтобы его не расстраивать, и отложила все вопросы на потом, отводя от спины затекшие руки. — Все заживет как на собаке. Ты лучше вот что… Возьми веревку. Свяжи их, пока не очнулись.

Йохан, помедлив, кивнул. Пользуясь тем, что он отвлекся на выполнение моей просьбы, я осторожно пошевелила поврежденными пальцами и поморщилась от боли и оттого, каким и впрямь было жутким это кровавое месиво.

От игл было пора избавляться.

Стоило взяться за кончик первой, как предчувствие еще большей боли отдалось в теле дрожью. Зажмурившись и собравшись с духом, я резко выдернула иглу, — и, не вынужденная сдерживаться, я все-таки вскрикнула. Когда я избавилась от всех игл, пальцев так и не почувствовала, а глаза наполнились предательской влагой.

Йохан, прислонивший друг к другу стражников и начавший их связывать вместе, обеспокоенно на меня оглянулся, норовя бросить свое занятие.

— Что случилось, Хлоя?

— Да так, ерунда, — прокряхтела я, силясь не разрыдаться. Окровавленные иглы упали со звоном на пол. — Вытащила из ногтей иглы. Не ожидала, что это будет так больно, но скоро пройдет, не переживай. И не отвлекайся.

Йохан, с сожалением покачав головой, продолжил вязать хитрый узел. Пульсирующая боль, вопреки моим заверениям, проходить не спешила, но ему было это знать ни к чему.

Оттащив неразлучную парочку стражников в угол, Йохан выудил у них из карманов ключи. После он подхватил меня под локоть и осторожно вывел из клетки, заперев ее с Робертом и Гильбертом внутри.

— Для полноты картины я бы и сам воткнул им в ногти иглы, — процедил он, — но время не ждет. Бежать в случае чего сможешь?

Я кивнула. Ослабшие ноги ныли, но заставить их бежать я могла.

Поначалу нам хватало и быстрого шага, но Йохан моей руки так и не отпускал, и его трепетная забота утешала мои тревоги.

— Как ты тут оказался? — решилась на расспросы я.

— Мы шли по твоим следам, — ответил Йохан, не отвлекаясь от дороги, — но перехватить не успели — тебя окружили и вырубили как раз к нашему приходу. Тебя оттащили в поезд и увезли, но сами мы не могли проникнуть в вагон, поэтому шли вдоль путей прямиком до Рая. По дороге отбились от нескольких стражников и забрали их форму, чтобы было проще затеряться. Выдавая себя за них, мы даже собрали о тебе кое-какие слухи. А потом проникли во дворец.

— «Мы»?

Сердце застучало быстрее. Из-за торопливой ходьбы, разумеется, а не из-за какого-то там волнения.

— Большой группе замаскироваться сложно, поэтому мы шли вдвоем. Остальные тоже выдвинулись к Раю, но по обходной дороге. Скоро они ворвутся во дворец и перетянут на себя основную часть стражи. А наша задача — незаметно вызволить тебя и устранить бога, когда его защита ослабнет.

— И кто же пошел с тобой?

Я догадывалась, каким будет его ответ, и поэтому боялась.

Мы покинули мою камеру и шли по коридору к лестнице, ведущей наверх. В темнице царило запустение. Заключенных не было слышно, да и стражи не было никакой — это место казалось заброшенным. Возможно, стоны пленников заглушали такие же двери, которая скрывала меня. Возможно, подобно мне, они смирились с судьбой и не издавали звуков.

Но я надеялась, что их все-таки не было.

Перед лестницей Йохан остановился, и я, пытаясь отдышаться, уперлась ладонями в колени. Пальцы еще саднили, но раны постепенно затягивались.

— Эрхарт.

— Ясно, — выдохнула я невозмутимо, а часто бившееся сердце пропустило удар.

О том, что меня будут искать, а тем более спасать, я и не мечтала — и спасение вдруг настигло. Да и не от кого-то там, а от самого Эрхарта, которого я все еще не могла простить. Это вызывало во мне смешанные чувства — от благодарности до злости за то, что он вообще посмел сюда заявиться после своего предательства.

Хотя кого я обманывала?

Эрхарт заявился сюда не ради меня, а ради расправы с отцом, а я всего лишь подвернулась ему по дороге, и нечего питать иллюзии на его счет.

Мое дыхание успело восстановиться, а Йохан все стоял.

— Мы разве никуда не торопимся? — смятенно пробормотала я.

— Ты прости меня, Хлоя, — сказал вдруг он. — Это все из-за меня.

Я опешила.

— Что за чушь? В чем же ты виноват? В том, что Эрхарт меня предал? Или в том, что он не удержал язык за зубами?

— В том, что ты его услышала.

— Пф, — фыркнула я. — Да я благодарить тебя должна за это. Я ведь и не знала, что он мне лгал.

Скорбный настрой Йохана слегка развеялся, — я ответила ему его же некогда оброненной фразой, — и он позволил себе полуулыбку.

— Наверное, ты права.

— Вот, уже другое дело. А о том, что я его услышала… ты ему рассказал?

Йохан в пространной задумчивости поднялся на первую ступеньку.

— Да. Но он никак на это не отреагировал. Выслушав меня, он просто сказал, что тебя надо вызволять. Вместе с ним мы пошли по твоим следам и увидели, как тебя схватили. Тогда мы вернулись ко всем, и Эрхарт составил план, разделив своих людей на две группы. Большую Минкар повел к дворцу, а мы так вдвоем и остались. Всю дорогу он молчал… Не понимаю, о чем он думает. Наверное, если бы он винил во всем меня, мне бы и то было легче.

Я хотела как-то подбодрить Йохана и успокоить, но не нашла нужных слов. Ведь Эрхарта я точно так же не понимала.

Но тут наш подъем завершился у двери.

— Там — задний двор, — приглушенно осведомил Йохан. — Сейчас там укрылся Эрхарт. Когда вся стража отвлечется на наших, он подаст сигнал.

— Как же вам удалось пройти незаметно? — поинтересовалась я, стараясь не думать об Эрхарте, но от осознания того, как он был близко, подкашивались колени.

— Ну меня и так пропустили, — пожал плечами Йохан. — Приняли за обычного стражника. А Эрхарт пробрался через какую-то свою лазейку, чтобы лишний раз не светиться — его же тут каждая собака знает.

— А разве не было бы разумнее послать Эрхарта со второй группой, чтобы привлечь к ней еще больше внимания, а к тебе приставить кого-нибудь не такого приметного?

— Я тоже так думаю, — согласился Йохан. — Но Эрхарт, мне кажется, хочет убить короля лично.

Он умолк, и я не заговорила тоже — все разговоры сводились к Эрхарту, думать о котором мне хотелось меньше всего, и кроме которого мне ни о чем не думалось. О многом мне хотелось расспросить Йохана так же, как не хотелось ничего из этого многого знать.

Особенно об Эрхарте.

Я не подавала виду, что меня как-то заботила грядущая с ним встреча или его откровения у костра, а Йохан все с волнением на меня поглядывал, не осмеливаясь бередить раны. Так и сгущалась тишина, кишащая беспокойством, сомнениями и страхами.

Пока не раздался стук в дверь.

Я сглотнула подкативший к горлу ком, а Йохан сосредоточенно отсчитывал удары.

— Пора, — подобрался он и вставил ключ в скважину.

Дверь открывалась мучительно долго — или мне показалось так; в ушах шумело, поджилки тряслись. Я не была готова к этой встрече. Как мне с ним себя вести? Как вести себя с тем, кто сначала цинично воспользовался мной, а потом спасал?

Впрочем…

Если бы он мной не воспользовался, то не навлек бы и беду, от которой спасал.

Дверь наконец отворилась, проскрипев так же мучительно, как и та ее товарка, что упрятывала меня. Все двери тюрьмы стенали так — наверное, это был плач по страданиям заключенных.

Я не спряталась за спиной Йохана, к чему меня побуждал страх. Я приосанилась — видишь, меня так просто не сломать? Но напрасно.

Меня обдало невероятным холодом. Разве зима на небесах бывала такой суровой?

Эрхарт мазнул по мне беспристрастным взглядом так, словно я была мебелью. Он убедился в том, что я жива — и больше его ничего не заботило.

— Все идет по плану, — ровным тоном сообщил Йохану он. — Наши уже прибыли, и практически вся стража рассредоточилась по дворцу, чтобы не подпустить врагов к главным покоям. Но Элохим не будет просто сидеть и ждать. Хотя у него численное преимущество и бояться ему особо нечего, он слишком трясется за свою шкуру, чтобы оставаться в атакованном дворце. Под землей — многоуровневая сеть туннелей, целый лабиринт, имеющий множество выходов за пределами дворца. Туда ему легко спуститься из тех же главных покоев. Возможно, он и не станет убегать, но тогда мы сами подкрадемся к нему незамеченными.

Что ж, Эрхарт и впрямь был нужнее здесь, чем в отвлекающей группе, и дело не только в его личных счетах с отцом — ориентироваться в подземном лабиринте кроме него было попросту некому.

— Звучит неплохо, — обдумал его план Йохан. — Но нас одних хватит? Неужели при самом короле нет охраны? И как быть с Хлоей — разве ей не опасно идти с нами?

Я неосознанно затаила дыхание, ожидая ответа Эрхарта, который-таки удостоил меня вниманием, но от этого внимания мне стало не по себе. На его лице стыла непроницаемая каменная маска, по которой было невозможно что-либо прочесть — никаких эмоций она не выражала.

Прошлые его лица такими не были. Втираясь ко мне в доверие, Эрхарт изображал вполне искренние эмоции. Но истинная личина его была той, которую он показал теперь. Стылая личина статуи, обделенная пониманием и чувствами.

Больше всего я боялась не откровенного разговора с Эрхартом и не выяснения отношений с ним, а такого его лица. Неужели все то, что было раньше, мне приснилось? Привиделось? Или снилось мне то, что я проживала сейчас? Или Эрхарт и вовсе был миражом?

Абсурд. Бред, над которым хохочут до колик.

Но меня сковал такой холод, что и при всем желании я бы не выдавила из себя ни смешка. Зарождавшаяся во мне истерика гасилась исходящим от Эрхарта морозом, который не давал даже просто дышать — и зима тут была ни при чем.

Я вдруг заметила, что он был облачен в ту же форму, что и мы с Йоханом, и в этой форме он смотрелся так естественно, как никто другой. Ведь она была такой же холодной.

— А кому сейчас не опасно? — наконец отозвался он, и голос его был пропитан тем же льдом. — Ей хуже уже не будет, а нам — еще может быть. Если мы отпустим ее одну, кто знает, куда она еще влипнет? Опять попадется в лесу патрулю, который о ситуации во дворце пока ни сном ни духом, и навлечет на нас беду. Уж лучше взять с собой. Вдруг на что-то еще сгодится.

Я оцепенела и не отреагировала никак, хотя в другой раз ответила бы обидчику, если бы на него не набросилась. Но разум до сих пор отказывался верить в то, что эти слова принадлежали Эрхарту, а не какому-нибудь его брату-близнецу или злой иллюзии.

По крайней мере, эта версия Эрхарта честно признавала, что считала меня вещью, и не строила из себя благородную любезность. Что ж, Хлоя, сама хотела искренности и честности — так получи!

Но фальшь или честность нужна мне была от Эрхарта, я уверена уже не была.

Йохан недобро нахмурился, но Эрхарт не повел и бровью.

— Что же касается нашего количества… Нас вполне достаточно. Идти на тихое внезапное убийство большой группой неразумно, иначе получится не тихо и не внезапно. Идем, пока вокруг никого нет. И так много времени потеряли.

Эрхарт, удостоверившись, что опасаться снаружи некого, двинулся по двору трусцой. Йохан не внял его совету, обеспокоенно повернувшись ко мне, и улыбнулся, безмолвно выражая поддержку. Но на ответную улыбку меня не хватило.

Взяв меня, как и прежде, за руку, он осторожно последовал за Эрхартом, и свет заснеженного мира заставил меня зажмуриться. Слишком ярко. Слишком много белого, который после темницы резал глаза. Слишком свежо после затхлого воздуха.

Ориентироваться в пространстве не получалось, потому что не получалось нормально смотреть, и лишь благодаря мягкой поддержке Йохана я была способна идти.

— В этом подземелье полно коридоров, которые разветвляются и иногда обрываются тупиками, — объяснял тем временем Эрхарт. — Специально для того, чтобы затруднить возможное преследование. Но коридор из главных покоев довольно длинный до первого разветвления. Мы должны перехватить Элохима до того, как он успеет затеряться.

— Ты уверен, что король сейчас именно в главных покоях? — с сомнением уточнил Йохан.

— Я точно это знаю.

Эрхарт был настроен решительно, а мне не хотелось быть рядом с ним. Не хотелось терпеть такое с собой обращение. Не хотелось, чтобы меня в чем-то упрекали тогда, когда я столько из-за него вытерпела. Не хотелось после всего этого ему помогать.

Может, и не ради Эрхарта я все терпела, но его отношение причиняло боль. Еще фантазировала, как он будет передо мной извиняться … А на деле не удостоилась даже приветствия, не то что там извинений. И оказалась в чем-то перед ним виновата.

В том, что сбежала? В том, что он мне лгал? Или в том, что он мною пользовался?..

Мне хотелось вырваться и убежать в тот же лес — и плевать на все риски, но тепло Йохана, будто читавшего мои мысли и крепче сжавшего мою ладонь, помогало справляться с горечью и исходящим от Эрхарта морозом.

Соберись, Хлоя, тут вообще-то сражаются за мир, пока ты ждешь хорошего к себе отношения!..

Глаза заслезились, но не от яркого света. К свету они привыкли.

Тогда, когда Эрхарт просил меня о помощи, скрывая свое истинное лицо, я воспрянула духом — хоть кому-то оказалась нужной. Хоть кто-то признавал мою полезность и значимость. Но, в конце концов, так и не оказалась. Так и не признавал. Единственной, кем я оказалась — обузой. Никчемностью, об которую вытерли ноги. Наивной дурой.

Йохан резко затормозил, и я опомнилась, возвращаясь в реальность. Эрхарт, присев на корточки неподалеку, прощупывал укрытую снегом почву.

— Здесь.

Разгребая снег в выбранном месте, он раскопал люк.

— Ключи от тюрьмы у тебя? — обратился к Йохану он.

— Да, конечно. — Йохан засуетился и полез в карман, и вскоре передал Эрхарту увесистую связку.

— Ключ от тюрьмы — одновременно и ключ от подземелья, — пояснил Эрхарт, принявшийся перебирать ключи. — И если подумать, то специального ключа для подземелья не существует в принципе, чтобы кто-то попытался его раздобыть. Довольно забавный метод конспирации, так удачно сыгравший нам на руку.

Метод, может, и забавный, а на твоем стылом лице не дрогнуло ни мышцы.

Лишь бы его не видеть, я оглядывалась вокруг.

По одну сторону от нас величественно возвышалась каменная стена дворца, по другую — ажурный кованый забор, прикрытый деревьями и кустами, высаженными вдоль него. Тихо падал снег, и никого не было — этот пейзаж будто был нарисован сказкой. Ничто не напоминало о том, что в этот же самый миг мир разрывался от борьбы за власть, которая никому не принадлежала по праву. Которая не могла кому-либо принадлежать.

Но эту сказочную тишину нарушил скрежет поднятого люка, возвращая меня в войну.

— Идем, — скомандовал Эрхарт, и у нас не оставалось выбора, кроме как повиноваться.

Никакой сказки не было.

А была очередная темнота подземелья, в которую предстояло окунуться, толком не побывав на свету.

Глава X

Эрхарт спустился первым, а Йохан, как повелось, задержался со мной.

— Иди вперед, — сказал мне он.

Поняв его спустя заминку, я хмыкнула.

— Не переживай, не сбегу.

— Дело не в этом, — покачал головой Йохан. — Не хочу, чтобы ты замыкала.

Я пожала плечами, решив не спорить по мелочам.

— Ну, раз ты так настаиваешь…

— Да, настаиваю.

Я дрогнула. Так меня оберегая, он выдергивал меня из проруби равнодушия Эрхарта и отогревал. И сам же вынуждал окунуться в прорубь.

Сглотнув, я на ватных ногах подошла к люку, из которого меня звала родная темнота, успевшая по мне соскучиться. И замерла в страхе — не перед темнотой. «Ну же, тряпка! — одергивала мысленно я себя. — Ты столько всего вытерпела не для того, чтобы бояться какого-то там Эрхарта. Это он должен бояться тебя».

Напоследок улыбнувшись Йохану, чтобы не тревожился за меня зря, я начала спуск. Хватаясь за перекладины, боли в пальцах я почти не чувствовала — раны постепенно заживали, доставляя лишь легкий дискомфорт. Но ноги, на которые я неуклюже приземлилась, ныли: после заключения они не были готовы к такому марафону. В нос ударил привычный запах сырости.

— Все в порядке, Хлоя? — донесся оклик Йохана сверху.

— Да, в порядке! — крикнула я. — Можешь спускаться!

Я отошла, чтобы не мешать ему, и наткнулась на кого-то спиной. Впрочем, на кого — было и так понятно. Развернувшись, я встретила Эрхарта лицом к лицу. Его глаза странно блеснули в полумраке, и я ощутила себя кроликом перед удавом.

— Люк закрывать? — спас меня Йохан, начавший спускаться.

— Подожди, — переключился на него Эрхарт, откуда-то доставший керосиновую лампу. — Снаружи чисто?

— Чисто.

Эрхарт приблизился лестнице и поднял над собой лампу, освещая Йохану пространство.

— Тогда запрешь его. Ключи я тебе брошу, словишь?

— Попробую.

Вскоре люк был заперт, и пока я удивлялась ловкости Йохана, он присоединился к нам.

— Теперь внешние угрозы нам не страшны, — удовлетворенно констатировал Эрхарт. — Больше не задерживайтесь и от меня не отставайте. Потому что единственная карта подземелья, которая у нас есть — это моя голова.

В обычном, казалось бы, совете мне послышалась подколка, если не упрек. Эрхарт замечал, как Йохан волновался, постоянно задерживаясь из-за меня, — и не мог не пнуть. Расслышал ли Йохан то же самое? По нему было не понять, таким он был сосредоточенным, когда кивал в ответ.

И мы последовали за Эрхартом в темноту. Она стесняла, давила со всех сторон; в камере мрак был милее. Там не было Эрхарта, не было длинной однообразной дороги, разветвлявшейся на множество таких же точно путей, и такого затхлого воздуха там тоже не было. От многочисленных поворотов у меня кружилась голова, от нескончаемой беготни болели ноги, а Эрхарту все было нипочем — он уверенно нас вел. Это как же он запомнил такую карту? Мне вспомнилось, как он безошибочно вел меня по лесу, умудряясь запутывать следы — такому умению ориентироваться было можно позавидовать.

Но если тогда Эрхарт создавал видимость заботы и позволял мне передохнуть, то теперь рассчитывать было не на что. Пусть я и еле волочила ноги, поблажки от Эрхарта мне были не нужны.

Так и волочилась я на пределе сил за расплывчатым огоньком лампы, мечтая об остановке. И в какой-то момент Эрхарт действительно остановился, но не потому, что пожалел меня.

— До главного коридора осталось несколько поворотов, — оповестил он, даже не запыхавшись, а я попыталась сфокусировать на дороге замутненный усталостью взгляд. Бесполезно. — Столкнуться с Элохимом и его псами мы можем в любой момент, так что будьте начеку.

Я немного оправилась и ощутила, как напрягся Йохан.

Дальше мы двигались осторожно и медленно; перед каждым поворотом Эрхарт замирал, озираясь и прислушиваясь, и только после этого продолжал путь. Телу стало легче, а душе — тяжелее. Чем ближе мы подкрадывались к королю, тем большее поднималось во мне волнение. Как бы я ни заверяла себя, что не имею никакого отношения к их войне, с королем у меня и самой были счеты.

Одна из остановок продлилась дольше. Эрхарт вытянул перед собой лампу, указывая на зияющий неподалеку проход.

— Это последний поворот, — выдохнул он и обернулся к нам. — Нельзя, чтобы нас заранее обнаружили по свету. Йохан, лампу понесешь ты.

Эрхарт убавил огонь и протянул Йохану лампу, но тот не сразу ее принял, собираясь с духом. Эрхарт неодобрительно выгнул бровь, но промолчал. Даль перестала освещаться, но дыра прохода по-прежнему выделялась зловещей чернотой.

— Держитесь ко мне поближе.

Это его указание не вызвало во мне восторга, но делать было нечего, и я осторожно ступала в его следы, стараясь с ним не соприкасаться. Перед самым поворотом Эрхарт вновь резко замер, и я все-таки его коснулась. Но его, в отличие от меня, это совершенно не заботило. Единственное, что его заботило — это скорейшее убийство отца.

В коридоре, отделявшем нас от цели, зазвучали шаги.

Я вздрогнула и затаилась, Йохан подобрался, выдвинувшись вперед, а Эрхарт, вслушавшись, махнул рукой на отбой тревоги.

Эхо шагов подбиралось ближе.

— Почему же от нас скрывали, что под дворцом — целый подземный лабиринт? — раздался мужской возглас.

— Удивляться нечему, — раздраженно буркнул второй стражник. — Чем меньше кто-то о нем знает, тем больше шансов незаметно уйти.

— Тогда зачем посылать нас на разведку? Если никто про подземелье не знает, то и бояться нечего.

— Если король дал такой приказ, значит, у него были причины. Поменьше болтай.

Вместе с шагами двоих стражников к нам приближался свет фонаря.

Йохан был наготове, меня бы тоже хватило на короткую стычку, но наши дальнейшие действия всецело зависели от Эрхарта, который не разрешал нам вмешиваться.

И когда стражники вышли из-за поворота и выжидать было уже попросту некуда, Эрхарт аккуратно и тихо вырубил обоих так, что они не успели и пискнуть. Йохан восторженно присвистнул. Эрхарт присел перед поверженными стражниками и забрал у них фонарик и карту; ее он внимательно изучил и протянул нам. Засуетившись, ее взяла я, поскольку стояла рядом, но Эрхарту было все равно, кому именно ее отдавать. Как и все равно на меня.

— Карта верная. Оставьте себе, может пригодиться.

Я оглянулась на Йохана, и он, распознав мои намерения, протестующе замахал руками.

— Пусть будет у тебя.

Вздохнув, я сложила карту и спрятала ее во внутреннем кармане кителя.

— И что дальше? — обратился Йохан к Эрхарту, прерывая образовывающуюся тишину.

Эрхарт задумчиво смотрел на бессознательных стражников.

— Король не выдвинется в путь, пока не получит сообщения от разведчиков, так что мы его опередили. На карте отмечен выход, к которому планируют его повести, и на то, чтобы изучить эту дорогу, нужно около двадцати минут — это время сюда соваться никто не будет. Но если первые разведчики не вернутся, Элохим пошлет других — слишком уж трясется за свою шкуру. Нам сидеть здесь и ждать новую партию стражников нет смысла.

— И что предлагаешь?

В атмосфере сгущалась опасность. Судьба загробного мира решалась здесь и сейчас прямо передо мной, и это меня пугало.

— Если Минкар с ребятами еще держатся, то основные силы стражи заняты подавлением вторжения. В общем-то, внутри самого дворца стражников не так уж и много — основная толкучка в лесу, где Элохим и надеялся нас поймать. С патрулями ему еще надо связаться, не говоря уже о том, чтобы ждать от них подкрепления. Поэтому я допускаю, что непосредственно с Элохимом сейчас пара-тройка людей. Максимум — с десяток. Так что я предлагаю идти напролом.

Затея казалась самоубийственной, но других вариантов не было: чуть промедлишь — и десяток возможных противников превратится в сотню.

— Согласен, — сжав кулаки, ответил Йохан.

Эрхарт одобрительно кивнул и повернулся к проходу.

Меня, конечно же, не спросили, как будто и вовсе не принимали в расчет. Как будто у меня был выбор, кроме как сражаться с ними. Никакой ответственный момент и никакая судьба мира не унимали мою злость на Эрхарта, который намеренно меня не замечал.

— Рассчитываю на вас обоих, — сказал тем временем он, и я встрепенулась, удерживая язвительный комментарий при себе. Толика расположения, тронувшая лед его голоса, заставила меня поверить в то, что в нем оставалось от человека хоть что-то.

От мыслей об Эрхарте меня отвлек Йохан, положивший на мое плечо ладонь.

— Замыкать теперь будешь ты, ладно?

Отмерев, я криво усмехнулась.

— Мне, конечно, приятно твое стремление защищать меня, но…

— Пожалуйста, Хлоя, — с нажимом произнес он. — Да и сама подумай: кто кого еще будет защищать? В конце концов, я доверяю тебе свой тыл.

Пока я упрямо хмурилась, в наш разговор вклинился Эрхарт, увлеченно за нами наблюдавший.

— Ну раз уж такое дело, этот тыл будет мой. Ты пойдешь первым.

Йохан недоуменно склонил голову, и Эрхарт пояснил:

— Меня там узнают сразу, но тебя — нет. И вообще не факт, что в творящейся сейчас неразберихе они детально запомнили лица посланных разведчиков. За этого, — ткнул он ногой бессознательное тело, — вполне сойдешь, если натянешь фуражку пониже. Пока будешь их дурить, подберешься к королю поближе и попытаешься взять его в заложники. Его ты узнаешь сразу — ни с кем не спутаешь. А там уже выпрыгнем мы. Не переживай, долго один не пробудешь. Дело пары секунд.

От Йохана хлынуло такое волнение, которое сразу бы меня подкосило, испытай его я. Но он не то что не подал виду — он держался так уверенно, как я бы никогда не смогла.

— Заметано.

Кто тревожился за задание Йохана больше, — он или я — было еще неизвестно.

Он продвинулся вперед, и я снова очутилась за Эрхартом — для меня изменилось что мало, разве что на месте Йохана образовалась пустота. Умом я понимала, что так было нужно для победы, а все равно винила Эрхарта в том, что он мельтешил передо мной специально, чтобы меня позлить.

Дорога до этого момента тянулась невыносимо долго, но теперь, когда мы шли через последний коридор, она казалась быстротечной. Не дорога подземелья, а вся та дорога, что привела меня сюда. Жизнь. Когда конец пути так близок, его началом кажется предыдущий шаг.

Вдалеке забрезжил свет.

— Как неосмотрительно, — прошептал Эрхарт. — Не закрыли за собой люк.

Мы подкрались к лестнице, ведущей ввысь — и она была куда выше той, по которой мы сюда спустились. За этим подъемом меня поджидал конец, и к началу я тоже когда-то поднималась. Оттого, как было это все знакомо, меня пробил озноб.

— Йохан, поднимайся, — подтолкнул Эрхарт застывшего Йохана к лестнице. — Мы будем наготове.

Йохан, отмерев, стал подниматься, а я — еще больше переживать. Его фигура в белоснежной форме, ярко выделявшаяся во тьме, постепенно уменьшалась, пока не пропала совсем, как спрятавшееся за горизонтом солнце.

— Ну наконец-то! — Заголосивших наперебой стражников даже отсюда было отчетливо слышно. Сколько же их там было?.. Я сглотнула и переложила нож в карман, сдерживая порыв подсчитать голоса, — ответ вряд ли бы меня обнадежил.

— Как обстановка внизу? Где твой напарник?

Похоже, стражники и впрямь не запомнили своих посланных на разведку товарищей — вряд ли в подобное время им было до тесных знакомств.

— Внизу все чисто, — ответил Йохан ровным тоном, не выдававшим его тревоги. — Он ждет нас у выхода.

— Отлично. Ваше величество, пора в дорогу!

— Ну что ж, — властным тоном ответил король, и все благоговейно затихли, стоило ему заговорить. — Отправляемся.

Над нашими головами зазвучали шаги, но Эрхарт и не пошевелился, и не веяло от него триумфом или кровожадным предвкушением расплаты с отцом. Он нахмурился так, как будто в чем-то засомневался. Как будто до его цели не было подать рукой.

Шаги оборвались, сменяясь бранью и суматохой драки. Я всполошилась, но Эрхарт, застывший изваянием, загораживал мне дорогу. А Йохан справился и сам — потасовка закончилась быстро.

— Кто ты такой? — гневно прорычали стражники. — Отпусти короля!

И тогда Эрхарт, очнувшись, стремительно взлетел по лестнице. Он исчез из моего поля зрения прежде, чем я успела опомниться и поспешить за ним.

Выбравшись из люка, мы очутились в толпе врагов — где-то с десяток их там и было. Йохан прикрывался королем, и стражники обступили его, не осмеливаясь напасть.

«Принц!», «Это же принц!», «Откуда он здесь?» — засуетились они, когда нас заметили. Некоторые кинулись к Эрхарту, намереваясь его схватить, — и были отброшены им без усилий, а остальные замерли в ожидании его действий.

А мое внимание было приковано к королю — тому богу, который считал себя вправе меня судить. Рассматривая его, я понимала, что он был похож на Эрхарта в той же степени, в которой и не был на него похож. Но сколько бы я на него ни смотрела и сколько бы о его деяниях ни думала, у меня не получалось воспылать к нему ненавистью — и это несмотря на все муки, которые я испытала по его вине.

Потому что не он окунул меня в эти муки.

— Это не Элохим, — процедил Эрхарт сквозь зубы так, что я, стоявшая рядом, едва его расслышала, а подставной бог, будто распознав его речь по губам, надменно усмехнулся.

— Взять его, что стоите?! — извивался тот в руках Йохана, удерживающего его с трудом.

Был бог настоящим или нет — меня не заботило, и на месть Эрхарта мне было наплевать. Меня не касались ни их семейные разборки, ни судьба их трона — поэтому провал нашей миссии никак меня не задевал. Но Йохана я бросить не могла.

Я ринулась к нему, но тут нас с Эрхартом окружили стражники, выполняющие приказ. Они были вооружены кинжалами — но владели ими не лучше меня. Выбив оружие из рук первого противника, я вырубила его, не успевшего что-то осознать. На помощь к нему поспешил другой, и соперником он был серьезным. Будь у меня состояние получше, я бы справилась и с ним — но так пришлось ранить его ножом. Плоть прокололась под моим ударом с хлопком, раненый враг взвыл. Мне подурнело, и мир перед глазами поплыл рябью. С трудом вытащив нож, я лишила врага сознания — и поняла, что больше ни с кем не справлюсь.

Но задержать Эрхарта было первоочередной задачей стражников. Они замешкались: с одной стороны бог, к которому подступалась я, а с другой — его сын, которого было приказано взять.

Это замешательство их и подвело. Эрхарт расправился с ними, недолго думая, и воцарилась мрачное затишье.

До Йохана он добрался раньше. Пока я приходила в себя, Эрхарт медленным размашистым шагом направился к «отцу», и я не осмеливалась встревать между ними. Остановившись перед фальшивым богом, он какое-то время сверлил его ненавистным взглядом, и после вырвал его из рук Йохана, за горло прижимая его к стене.

«Отец» закашлялся, но боль не стерла его насмешку — лишь сильнее искривила.

— Где он? — глухо прорычал Эрхарт.

— Опоздал ты, принц, — победоносно просипел заложник. — Король предвидел твои действия, и эту сцену он развернул специально для тебя. Его тут нет.

— Где?! — яростно тряхнул его Эрхарт, ударяя о стену.

— Так уж и быть, кха. Так даже интереснее, — выдавил из себя самозванец, и голос его с каждым словом угасал. — Могилой тебе станет… северный пост.

Его сознание угасло, но ухмылка так и не покинула его лица.

Эрхарт в бешенстве отшвырнул самозванца, ознаменовав возвращение гнетущего безмолвия. Чем больше я его узнавала, тем больше убеждалась, что не знала его совсем.

— Йохан, — ледяным тоном заговорил он. — Спасибо за помощь. Теперь твоя задача — проводить Хлою домой.

Я слушала его и не верила своим ушам, да и Йохан понимал немного, так сильно обескураживал нас Эрхарт.

— Идите до места, отмеченного на карте, и поднимитесь наружу. Там сейчас безопасно — Элохим выбрал не этот путь. Выбравшись, вы окажетесь у кромки леса, и там, вдали, увидите упавшее дерево. Дойдите до него, поверните налево и идите дальше, пока не доберетесь до двух склонившихся друг к другу елей. Проход между ними — и есть путь в мир живых. Запомнили?

Мы, ошеломленные, синхронно кивнули, и Эрхарт, оставив нас осознавать произошедшее, подошел к широким резным дверям, выводящим из королевских покоев.

— А как же ты? — спохватился Йохан, когда он уже взялся за ручку.

— Я найду Минкара. Соберемся, посчитаем потери, залечим раны. Прорвемся через остатки стражи. И пойдем за Элохимом. Мне известна короткая дорога, по которой его можно опередить.

Йохан растерялся.

— А что делать мне, когда я доведу Хлою?

Эрхарт пожал плечами.

— Можешь отправиться с ней на землю, если проход тебя пустит. Можешь жить спокойно в лесах. А можешь вернуться к нам. Поступай так, как считаешь нужным. Наслаждайся свободой. Выбирай свою участь сам.

— Тогда, получается… — вымолвил прерывисто Йохан. — Я вам не нужен?..

— Если бы ты был не нужен, тебя бы сейчас здесь не было. Но лучше не втягивать Хлою в наши разборки — я и так перед ней в долгу. Кроме тебя, мне ее доверить некому. И если ты не захочешь ко мне вернуться, я тебя пойму. Я не держу никого силой.

— Да я и так увязла в ваших разборках по уши, — смятенно пробормотала я, встретившись с Эрхартом взглядами, и что-то знакомое — неужели знакомое? — промелькнуло в его глазах.

В них промелькнуло прошлое.

Меня разрывали противоречия. Мне захотелось довериться Эрхарту, как раньше, и сделать так, как говорил он. И пойти с ним, чтобы сражаться на его стороне, мне захотелось тоже. И ничего из этого мне не хотелось, потому что я по-прежнему его ненавидела.

Но он был прав в том, чего не произнес вслух, но подразумевал.

В этом мире мне места не было.

— Я вернусь, — отозвался Йохан без тени сомнений.

Эрхарт дернул уголками губ, но ничего не ответил. Он молча ушел. И это был последний раз, когда я его видела.

— Ну что ж, Хлоя, — вздохнул Йохан после длительного молчания, за которое каждый успел поразмышлять о своем. — Пора в путь?

— Пора, — только и проговорила я.

Больше мы не нашли друг для друга слов: все то, что было на душе, никто не решался высказать.

Мы брели по подземному лабиринту, следуя карте, и не делились переживаниями, потому что переживали мы одно и то же. Смятение. Неизведанность. Печаль предстоящего расставания. И любое слово лишь напомнило бы нам о скором конце.

Обратный путь не растягивался и не разветвлялся, а стремительно убывал и таял, как весенний снег. Наверное потому, что путь обратно обычно короче пути туда.

Но когда до выхода оставались считанные повороты, наш смиренный покой нарушили чужие шаги, надоевшие до зубовного скрежета. Кто-то из другого коридора направлялся к нам.

— Ну сколько можно… — устало протянул Йохан.

Я разделяла его усталость и не ощущала за ней ничего — даже толики тревоги.

— Что будем делать?

Йохан замер, прислушиваясь к чужой поступи, и что-то изменилось в его настрое.

— Ты запомнила инструкции Эрхарта? — посерьезнев, спросил меня он.

Я рассеянно кивнула, догадываясь, к чему он клонил, — тут и проснулась тревога. Йохан отдал мне керосиновую лампу и ключи от люка, а сам вытащил отобранный у разведчиков фонарь.

— Я разберусь, а ты иди дальше.

— Чего это ты вдруг? — я запаниковала.

— Не хочу тебя задерживать. Да и руки чешутся набить кому-нибудь морду, — хмыкнул с какой-то фальшью он, но с какой — из-за усталости я не распознала. — Так все достало, что хочу выместить на ком-нибудь злость.

Я сомневалась в истинности его намерений, но и настоящие выявить не могла, как ни старалась.

— А что потом?

— Потом я пойду за тобой, определю по следам, добралась ли ты до места, и присоединюсь к Эрхарту. Можешь оставить какой-нибудь опознавательный знак, чтобы я точно понял, что ты в порядке, — разъяснял с напускным спокойствием он, а сам чуть подрагивал.

Я искренне надеялась, что причиной его дрожи было предвкушение драки, а не страх.

Я могла с ним поспорить. Могла упереться, остаться с ним из упрямства — и очень хотела так поступить. Но мрачная решимость, оттенившая его лицо, убедила меня так не делать.

— Как скажешь, — выдавила я сквозь сомнения, съедавшие душу, и горькое понимание того, что согласиться с Йоханом было правильнее. Правильнее для него.

— Будь осторожна.

— И ты береги себя, — сказала я на прощание и отправилась дальше, подавляя желание обернуться. Но когда я проиграла этому желанию и обернулась, Йохана уже нигде было. Я никого не увидела — и ничего не услышала. Словно Йохан был растворившимся в воздухе призраком. Словно до этого я своими ушами не слышала чужих шагов. Словно все, что со мной случилось, было на самом деле сном.

Дальше я брела как в тумане — неосознанно и бездумно. Как если бы я была игрушкой, которую завели и задали направление.

Я дошла до лестницы, поставила лампу на пол и отворила люк. Выбравшись на свежий воздух и так же никого там не встретив, я обернулась к лампе, горящей сиротливым огоньком внизу, и бросила к ней ключи и карту. И закрыла люк, молясь о том, чтобы Йохан добрался сюда невредимым.

Обратив взор к лесу, я опознала вдали упавшее дерево и направилась к нему. От него я повернула налево, и вскоре нашла арку, образованную стволами наклоненных елей.

И в этот раз Эрхарт не солгал.

Моя дорога была одинокой и безмолвной, и ни души не встретилось мне на ней. Ни живой, ни мертвой. Ветер и снегопад были моими спутниками, свидетелем и собеседником — лес, обнимал меня холод, а слушала — любимая тишина.

Ведал ли мир о сражениях, которые разрывали его в этот блаженный миг? Не мог не ведать. Но ужасы, в нем творящиеся, не делали его уродливым, хоть и наносили шрамы. И не мешали его покою в подобных этому уголках.

А запомнит ли он меня? Запомню ли я?..

Мыслями я устремилась в проход. Ветви елей, подрагивающие на ледяном ветру, заманивали меня туда и обещали долгожданный отдых. И я поверила им так же, как доверилась Эрхарту. Я бросила в снег нож, чтобы он послужил Йохану знаком, и закрыла глаза, делая последний шаг.

Открыв их, я не увидела того леса и тех елей. Передо мной распахнулась бескрайняя даль горизонта, усеянная величественными горами, а под ногами развернулась пропасть, до которой оставался тот же шаг. Лишь ветер и снег были неизменны.

В прошлый раз я была тут летом, а теперь очутилась зимой, но узнать это место мне не помешали измененные краски.

Я посмотрела вниз. От высоты обрыва закружилась голова, а в груди в унисон с сердцем забилось желание прыгнуть. Но приняли бы меня небеса обратно?

Морозный горный воздух постепенно меня успокоил. Я ничего не забыла — уже хорошо.

Отпустив нахлынувшую тоску, я развернулась к своему лесу. Спустилась к нему по неровным ступенькам, восхитилась белизне укрывшего его снега. Моя одежда слилась бы с ним, не будь она окровавлена. Нельзя было показываться в городе в таком виде.

Сняв испачканный китель, холода я не почувствовала. Я провела рукой по некогда белоснежной ткани, прогладила каждую ворсинку. Вспоминала, как возникло каждое пятно, как вылезли некоторые нити. Сколько я перенесла в этой форме страданий, и сколько — радости. У этой одежды была история, пройденная ею со мной.

И всю историю эту я помнила.

Оставив китель на кладбище древнего народа, отыскавшего ход в другой мир и искренне в другой мир верившего, я вернулась домой.

* * *

Поезд останавливается, и моя история вместе с дорогой подходит к концу.

Провожая меня к выходу из вагона, Дэрош задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем положено проводнику. Я ободряюще ему улыбаюсь, но он уже на меня не смотрит, а на его лице — не дежурная маска проводника, а боль.

Мне нельзя стоять тут долго.

Спустившись на платформу, я иду за улыбчивым надзирателем дальше — туда, куда раньше и помыслить не могла пойти, — и оказываюсь перед вратами.

Рай или Ад меня ждет за ними — еще не знаю.

Но я точно знаю, что за ними меня ждет Эрхарт.

И обещанное им начало.

Эпилог

Небо — пояс загубленной жизни моей,

Слезы падших — соленые воды морей,

Рай — блаженный покой после страстных усилий,

Адский пламень — лишь отблеск угасших страстей

Омар Хайям

Воспоминания об этой истории не покидают меня, сколько ни проходит времени. Порой я сомневаюсь в ее правдивости, но тут же одергиваю себя.

Она — правдива.

И чем больше проходит времени, тем сильнее меня терзает неизведанность.

Одержал ли Эрхарт победу? Вернулся ли к нему Йохан? Какие перемены произошли на небесах, стали ли свободны души, как живут дальше все те, кто работал на бога, как живут дальше проводники — и Дэрош среди них?..

Мне часто вспоминаются его наставления, и как-то я воспользовалась одним из них. «Смело заходи в земное депо. Тебя пропустят. Достаточно просто показать им часы — и они поймут все сами».

Но мои часы остались в снегах где-то на границе Рая. И когда я попыталась что-либо выяснить, меня обсмеяли и посоветовали обратиться к врачу.

Но я не отчаиваюсь. Теперь я — обычный проводник. И пусть земной проводник сильно отличается от небесного, и пусть все небесные уходят из земных, и пусть земному не надо скрывать маршрут — ведь пассажиры здесь сами его выбирают…

Я не теряю надежды кого-то встретить.

Поезда несутся, колеса стучат, напарники меняются — и никого из них я пока не узнаю. Я не встречаю тех, кого знала по службе, и не встречаю душ. Я разучилась их видеть — и поэтому порой сомневаюсь. Поэтому не осмеливаюсь прыгнуть.

Но продолжаю верить. Я точно знаю, что как бы далеко нас ни раскидала судьба, все мы — ее пассажиры. Жизнь раскинула передо мной великое множество направлений и открыла передо мной весь мир, и я теряюсь в ее безумном потоке.

Я люблю этот мир. Восхищаюсь его пейзажами, рассветами и закатами, радуюсь жаркому лету и морозной зиме. Каждый день, просыпаясь, я надеюсь на что-то лучшее. И каждую ночь, засыпая, молюсь о том, чтобы не проснуться. Потому что трудно любить мир тогда, когда он прекрасен настолько же, насколько и полон ужасов.

Я люблю этот мир так же сильно, как и его боюсь. Я пытаюсь до него докричаться… Но он даже не пытается меня услышать.

Поезд отправляется. Направление — жизнь. И эту жизнь я проживу достойно, пронеся свою историю через нее.

Если в итоге не окажусь под колесами этого поезда…

И если в итоге меня не раздавит этот стремительный мир.

Примечания

1

1

2

1 «Чайка» — чайная продукция на жаргоне проводников.

Content

Хельга Лагард
Направления

Пролог

I. Направление — Чистилище

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

II. Направление — Ад

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

III. Направление — Рай

Глава I

Глава II

Глава III

IV. Направление — Жизнь

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Эпилог

Примечания