Дети Капища

Ян Валетов Дети Капища

Глава 1

Говорят, что есть почти у каждого человека шестое чувство. Сергеев был в этом уверен.

Собственный опыт, как ни крути, значительно скорее станет критерием истины, чем самый что ни на есть живописно поданный чужой. И все потому, что он выстрадан, выношен и синяки от этого самого опыта с собственного, горячо любимого организма не сходят годами, живо напоминая о промахах и сделанных глупостях.

Иногда опыт прийти не успевает. В некоторых, достаточно специфичных профессиях человек успевает умереть раньше, чем поумнеть. Впрочем, бывает, что и профессия ни при чем. Просто – не задалось, и все. Таких вот невезучих Сергеев на своем веку повидал немало.

Везение ли, провидение ли, обычная ли привычка к соблюдению предосторожности или то самое «предчувствие» – шестое чувство – заставило Михаила вернуться к двери, чтобы подставить под дверную ручку спинку стула, но это спасло ему и Блинову жизнь.

Когда ручка, чуть провернувшись, негромко клацнула по металлической трубке и опять вернулась в исходное положение, Сергеев застыл, не успев дойти до кровати, как первоклашка в детской игре «Замри!». Блинчик, с привязанными к растяжкам руками и ногами, спал беспокойным сном и похрапывал, как сытый поросенок, – снотворное подействовало. И Михаил, глядя на сопящего Блинова, в очередной раз вспомнил о Боге и интуиции.

Его болеутоляющая и снотворная пилюли все еще лежали в маленькой пластиковой рюмочке возле стакана с водой, стоящего на столике, и он подумал, что иногда смерть имеет очень безопасный вид. Две желатиновые капсулы – одна – убийца боли, вторая – убийца бессонницы. В этой ситуации несколько миллиграммов порошка, заключенных в них, были страшнее пистолетной пули, выпущенной в упор.

Бесшумно и стремительно, как большой кот, по недоразумению вставший на задние лапы, Сергеев метнулся к двери и, приникнув к косяку, обратился в слух.

За дверью стояла тишина – все-таки коренастый и высокий были профессионалами, но они пришли сюда, чтобы действовать, а не выжидать. Тем более что в коридоре и на лестнице лежали трупы и времени на то, чтобы затаиться и нанести удар неожиданно, уже не было. Ни коренастый, ни высокий особых ошибок не допустили. Все шло, как шло – просто за спиной у каждого из действующих лиц стоял Его величество случай.

И только Сергееву он вовремя шепнул на ухо: «Берегись!»

Деваться из палаты было некуда.

Просторная, под двадцать пять квадратов, комната. Огромное, в полстены, окно и санузел, начисто лишенный окон. Душевая кабинка, унитаз, возле которого была привинчена к кафелю огромная никелированная ручка, биде, большая ванна и зеркальный шкафчик над умывальником. В ванной было все, но не было жизненно необходимого подземного хода. Из нее можно было только просочиться в канализацию. А из палаты – выпрыгнуть в окно. Обе возможности Сергеева не радовали.

За массивной (слава богу!) дверью зашептались. Потом кто-то снова тронул ручку. Раздалось металлическое полязгивание. Опять шепот.

Михаил, которого когда-то прилежно учили, как надо действовать в подобных ситуациях, прикинул, сколько времени у него осталось на раздумья, и внутренне похолодел. По всему выходило, что лимит уже исчерпан. Если бы дверь открывалась внутрь, а не наружу, концерт бы закончился еще минуту назад.

Ручка опять задвигалась.

«Куда? Куда деваться?»

Сергеев в десятый раз пробежал по комнате глазами.

«Ловушка, да и только! Ясно, что надо привлечь внимание. Разбить окно, например, – шуму будет на всю Феофанию. А самим после этого куда? Еще минута – и они разнесут дверь возле замка. Сколько их там? Двое? В два ствола ударят – войдут, как дети в школу. Проще некуда. Пушки у них с глушителями. Дверь, хоть и тяжелая, но деревянная. Покрошат на щепу. Нужно убежище. А его нет. Думай, Сергеев, думай! Не бывает безвыходных ситуаций, бывают хреновые мыслители!

Стул, две кровати, два столика, две тумбочки.

Хорошо бы привалить дверь шкафом, но он тут стенной, встроенный – не привалишь. Растяжки, на которых висят Блинчиковы конечности, красивы, но бесполезны. Ну и?… Что делать будем?»

Владимир Анатольевич басовито всхрапнул во сне и выразительно зачмокал губами. Сон, скорее всего, был приятный.

Несмотря на то что сердце у Сергеева отстукивало в ритме давно вышедшего из моды диско, сам он сохранял хладнокровие. Скорее, по привычке и по необходимости – страшно-то было по-настоящему. Не от ожидания неминуемой смерти – еще поборемся, если войдут. На коленях умирать никто не собирается! Страшно было от другого… От бессилия. Именно от него страшно сильным людям.

Кровати, на которых они лежали, были массивными, прочными сооружениями на…

«На колесах! На колесах!»

Сергеев невольно расплылся в улыбке и сразу стал похож на рассвирепевшего Чеширского Кота – больно уж широкая, не по ситуации, получилась улыбочка.

Он попытался нагнуться, но в результате тут же рухнул на колени. В повязке, стягивавшей ребра потуже корсета, особо не понагибаешься.

Колеса фиксировались защелками. Зная их расположение, можно было бы и не наклоняться – защелка легко откидывалась ногой, как тормоз на детской коляске. За несколько секунд Михаил высвободил фиксаторы и покатил кровать Блинова в ванную. Господин депутат безмятежно посапывал, и Сергеев подумал, что Блинчика таким нехитрым способом можно было довезти и до Москвы – лишь бы за плечи не трясли.

Размеры умывальной позволяли даже развернуться, что Михаил и сделал, установив кровать параллельно стальной ванне, обложенной дорогой кафельной плиткой. Он тут же вернулся в палату и, клацнув фиксаторами, поволок в умывальную собственную кровать. Хоть вес был небольшим, не успевшие поджить мышцы и сухожилия запротестовали с новой силой. Он уже вволакивал свою ношу в ванную, протискиваясь в дверной проем, когда снаружи застрочили автоматы. Деревянная крошка брызнула вовнутрь, как опилки, летящие от работающей циркулярной пилы. Пули зазвенели о батарею отопления и вдребезги разнесли огромное оконное стекло, что Сергеев примерялся и сам сделать через пару секунд. Осколки блестящим водопадом рухнули вниз, вдоль стены здания, накрыв несколько машин дежурных врачей. Получилось, на взгляд Сергеева, так даже очень удачно – внизу истошно заорали автомобильные «сигналки» и почти сразу зазвучали встревоженные выкрики бойцов службы внешней охраны.

Но помочь это Сергееву не могло. Времени на то, чтобы добежать снизу до их палаты, у охраны не было – одна из пуль угодила в «цугалик» замка, и он вылетел прочь, как пробка из-под шампанского. В тот момент, когда сломалась защелка, Сергеев, хрустя суставами, приподнял один край кровати над головой, насколько мог высоко, и босой ногой, сам удивившись тому, как это у него легко, по-обезьяньи, вышло, захлопнул дверь ванной. И тут же выскочил из-под тяжеленного груза, с грохотом обрушив его на кафельный пол.

– Ты чего, Умка! – прошипел было со сна очнувшийся Блинов и тут же онемел окончательно, увидев белое лицо Сергеева и прилипшую к нему крепче, чем жевательная резинка к брюкам, страшноватую улыбку.

Две кровати, поставленные буквой «Т», поперечина которой упиралась в ванну, а ножка одной стороной в дверь, а второй – в другую кровать, образовали неплохую баррикаду: приоткрыть дверь еще можно, а вот войти было проблемой, решить которую быстро не получилось бы и у Терминатора.

Войти-то было тяжело, но вот стрелять через двери в ванную было легче, чем через входные. Они были более легкими, благо еще, что не филенчатыми – филенка вылетела бы от первого выстрела, и Блинов с Сергеевым оказались бы в роли жестяных зайчиков в тире ДОСААФ.

Блинчик смотрел на Сергеева ошалело, как смотрит на хозяина упавший в воду домашний кот. Он не соображал, что именно произошло, но понимал, что случилось что-то очень плохое. Если бы не седативный эффект от выпитых лекарств, то крику, пожалуй, было бы – хоть уши затыкай!

За дверью затопали.

Сергеев ухватил Блинова за пижаму со сноровкой дзюдоиста, выдернул его из сбруи и вместе с ним рухнул в ванную, накрывая Владимира Анатольевича телом. Гипсовые повязки Блинчика грянули об эмалированный металл, и он заорал, как раненый лось. Было действительно больно, и Сергеев догадывался насколько. Но церемониться не приходилось.

Десятки пуль прошили двери, рикошетируя по умывальной, дробя кафель и пробивая трубы. Со звуком, похожим на щелчок циркового кнута, разлетелся, разбрасывая осколки, унитаз, лопнуло биде. Ударили струи воды, заклубился пар. Рассыпался на мелкие стеклянные брызги, потеряв на лету дверцы, зеркальный умывальный шкафчик.

От прямых попаданий ванна гудела, как колокол. Блинов, придавленный Сергеевым ко дну, ворочаться перестал: только тряс головой, словно извозчичий мерин.

Вызывающе громко залязгали сменяемые убийцами магазины – хотя к этому моменту нагревшиеся глушители уже не полностью скрадывали звук выстрелов, шелест ходящего вдоль затворной рамы затвора был слышнее, чем выхлоп от стрельбы.

Кто-то тяжело, всем телом ударил в дверь – баррикада заскрежетала, но выдержала. Еще удар – опять безрезультатный, и на умывальную комнату снова обрушился свинцовый шквал.

Сергеев представил себе, как сейчас несется по коридорам охрана, в большинстве своем безоружная (разве можно снаряженный кусками резины «газовик» считать оружием?), и мысленно ее пожалел. Летели ребята на шум, как бабочки на горящую лампу, и ждал их плотный огонь двух профессионалов – хорошо вооруженных, безжалостных и обозленных неудачей.

В дверь опять ударили, на этот раз ногой – простреленное в доброй сотне мест полотно лопнуло, но не развалилось.

Блинов замычал и задергался. Ванна начала заполняться водой, брызжущей из разбитых труб, и партийный лидер рисковал утонуть на глубине не более пары сантиметров. Приподниматься Сергееву вовсе не улыбалось – ранение в задницу было бы не только унизительным, но и мучительным. Это только в кино смешно, а на самом деле Михаил знал нескольких парней, которые чуть на тот свет не отправились после ранения в столь пикантное место. А один из них так и остался инвалидом. Но ванна была тесная и мелкая для двоих, учитывая, что габаритами Блинов уж никак не походил на приму-балерину и сам Сергеев не был цветочным эльфом, то ворочаться в ней было занятием небезопасным. Блинов булькал и плевался водой, как закипающий чайник.

Мысленно призвав на помощь фортуну, Сергеев извернулся, для чего таки пришлось приподнять зад над краем ванны, и, ухватив Блинова не столько за остатки волос на черепе, сколько за жирную складку на затылке, приподнял физиономию надежды национал-демократии над водой. С физиономии Блинчика струями текло, он косил глаз на Сергеева, напоминая выражением лица испуганную лошадь.

За дверью заматерились. Опять затрещал автомат.

– Стоять! – закричал кто-то истошно. Зачихал, забухтел, изрыгая свинец, окончательно испорченный глушитель. Тяжело рухнуло тело. Хлестко ударили пистолетные выстрелы. Стон. Опять выстрел. Короткий вскрик, перешедший в хрипение. Сухо, уже без «глушака», затрещал пистолет-пулемет. Кто-то, топая, побежал по коридору.

Внизу, под стенами здания, взвыли сирены: какой-то из многочисленных киевских спецотрядов с пернатым именем летел на выручку. Шума за дверями больше не было. Только в коридоре кто-то плакал. По-детски плакал, жалобно, с подвываниями и всхлипами.

Михаил осторожно поднял голову. Видно вокруг было неважно. В воздухе висела густая взвесь пара и пыли. По всей комнате хлестали струи горячей и холодной воды. Одежда и на нем, и на Блинчике была насквозь мокрая.

– Кажется, все, Вова, – сказал Сергеев и не узнал своего голоса. Звуки из пересохшего горла выходили с трудом. Пить хотелось страшно. – Я встану и осмотрюсь. Ты лежи пока.

– Умка, – сказал Блинов, выворачивая шею на какой-то немыслимый угол, чтобы рассмотреть Сергеева. – Умка, ты же меня опять спас! Я же теперь твой должник по гроб жизни! Ты же мне брат теперь, Умка!

– Лежи уж, брат, – усмехнулся Сергеев, выползая из ванны и стараясь не сильно топтать коленями и так основательно измятого Блинова. – Хорошо хоть не «брателло» назвал. С тебя станется.

– Я тебе должен, Сергеев, – затараторил Владимир Анатольевич.

Похоже, начинался «отходняк»: с истерикой и обильным словоизвержением, как в классических случаях, описанных в учебниках по психологии. Было бы сейчас время «колоть» Блинова – лопнул бы он, как подопревший грецкий орех, с легким хрустом, и выложил бы все, о чем спрашивали. Мужик он сильный. Состояние недержания речи у него долго не продлится – сработает подкорка, и все: закрылась раковинка, сбежал рачок.

– Я тебе по жизни должен. Это же счастье, что я тебя встретил, Сергеев! Мое счастье!

Блинчик попытался перевернуться и сесть, но ничего не вышло – он вошел в ванну туго, как пробка в бутылочное горлышко, – без штопора не вытащишь. В другое время зрелище могло показаться комичным, но сейчас Михаила на смех не тянуло.

Осторожно ступая босыми ногами по скользкому, усеянному осколками стекла и фаянса полу, Сергеев приблизился к двери, выглядевшей, как дуршлаг. Где-то далеко в здании еще хлопали выстрелы. Раненый в коридоре продолжал выть. В плохо освещенной палате движения не просматривалось, но поручиться за то, что из темноты по ним не ударит очередь, Сергеев не мог. А, значит, Владимир Анатольевич, щебечущий, как половозрелая канарейка, должен был пока оставаться в своем металлическом ложе. Вот только переложить его следовало поудобнее – захлебнется скоро, а воду перекрыть негде.

– Потерпи, Вова, – попросил Сергеев и приготовился рывком перевернуть Блинчика, но, к удивлению, сил особых прикладывать не пришлось. Воды набралось столько, что слегка приподнятый вверх Блинов, всплыл на поверхность, как кусок пробки, и так же легко перевернулся. Затянутые в гипс конечности сразу же затонули снова, отчего Блинов принял достаточно нелепую и смешную позу, в которой застыл, преданно глядя на Сергеева снизу вверх. Ну вылитый бульдог в ожидании кусочка сырой печенки!

Такое состояние Михаилу было знакомо. После полной нервной отдачи начинался «расслабон», чем-то напоминающий то состояние, которое наступает после ста граммов спирта, выпитых в тяжелом похмелье, когда к черно-белой, нечеткой картинке внезапно возвращается цвет. Ощущение чудом сохранённой жизни пьянило лучше любой выпивки. Сладостное понимание того, что на этот раз, да, миновало, ты дышишь, ты осязаешь мир, наполняло такой радостью, что эмоции было невозможно удержать под контролем.

Вода, в которой они бултыхались, была холодной. Если бы в ванну хлестало горячей водой, им бы точно не поздоровилось: по трубам тек почти кипяток. У Феофании была своя котельная, и газа там не жалели.

– Ты двери не открывай, – зашептал Блинов, суетливо хватая Сергеева за руки. – Пусть кто-то из наших приедет! Не открывай, Умка! Вдруг они еще там?!

– Никого там нет, – сказал Сергеев. – Ушли. Только раненый кричит. Слышишь, Блинчик?

Блинов закивал быстро, как китайский болванчик.

– Слышу. Не открывай. Я никому не верю. Пусть наши приедут. Васильевич пусть приедет.

– Как я тебе их позову? – отозвался Михаил с раздражением. – По батарее? Мобилки в палате остались. Что нам с тобой тут до утра сидеть?

– Они приедут, – произнес Владимир Анатольевич с глубокой убежденностью в голосе. – Вот увидишь. Обязательно приедут. Они узнают, им позвонят.

Внезапно он начал мелко трястись всем телом, залязгал зубами – звонко, как кастаньетами. «Отходняк» продолжался. Господин Блинов начинал приходить в себя.

Сидеть в разгромленном санузле и дальше было словно прятать голову под крыло. Еще через пять минут Блинчик будет соображать нормально и его можно перенести в палату. К тому же Сергеев был уверен, что те, кто в них стрелял, давно покинули здание. Если смогли, конечно. Стрельба внизу была серьезная.

– Не бойся, Вова, – повторил он и принялся оттаскивать от изрешеченных дверей импровизированную баррикаду.

Воды на полу было почти по щиколотку.

В палате было темно – только из коридора в настежь открытую дверь лился мутный свет ламп накаливания. Пахло порохом, в воздухе висел сизый дымок. Сергеев осторожно шагнул из умывальной, с опаской ступая босыми ступнями по хлюпающему ковролину.

Поперек дверного проема, облокотясь о косяк, полулежал мужчина. Рассмотреть его в контражуре Михаил не мог, но именно его стоны они и слышали. Вокруг него растекалась лужа, казавшаяся черной в тени и становившаяся темно-красной, выползая в коридор. Мужчина все время пытался приподняться, подтягивая к животу ногу, но потом опять ее распрямлял, словно полураздавленный кузнечик.

Второе тело, неподвижно лежащее под стеной, Михаил заметил не сразу. Больше в палате никого не было. Медленно, с опаской продвигаясь к выходу, Сергеев наступил на гильзу и зашипел от боли. Гильзы были повсюду, казалось, ими засыпан весь пол в комнате и коридоре. Нападавшие патронов не жалели.

Сергеев наклонился к раненому, перекрывавшему телом проем, – на нем был «камуфляж» с нашивкой «охрана» на левой стороне груди. Несколько пуль угодили в живот – сколько, Сергеев понять не мог, все было залито кровью, а одна, попавшая в бедро, перебила кость и, скорее всего, артерию. Он поднял на Михаила взгляд, совершенно бессмысленный, пустой – жизнь уже покидала тело, застонал утробно, не открывая рта, и умер.

Сергеев много раз видел смерть. Смерть разную: и бессмысленную, и героическую, и случайную. И свыкся с мыслью, что смерть, в любом из ее ликов, столь же естественна, как жизнь.

– Это две стороны одной медали, – говорил Кудрявый, – как орел и решка. Монета взлетает, падает, и в результате выпадет или одно, или другое. Шансы равны. Точно известно – не будет «рубо». Так чего волноваться?

Говорил он это перед выходом из Новороссийска, за четыре дня до того, как сгорел заживо. И было ему всего двадцать девять лет от роду.

Уходя в отставку, Михаил надеялся, что его жизнь изменится навсегда. Что не будет в ней более ничего такого, что холодными зимними вечерами будит не самые приятные воспоминания. Пройдет несколько лет, и из глубин памяти перестанут всплывать лица тех, кто давно ушел из этого мира. По его, Сергеева, вине или к его же сожалению, но ушли. Он всерьез рассчитывал на это. Но…

Человек только предполагает… Вот, оказывается, как много может изменить одна случайная встреча. Или неслучайная? Скорее всего, начало положил случай. А вот дальше…

Слишком уж хватким, дальновидным и жестким политиком был Блинчик. И как искусно под маской обычной дружбы скрывалась заинтересованность. Если бы не та фраза Рашида! Но из песни слов не выбросишь. Да и все, что произошло далее, вплоть до настоящего момента, ложилось в пробитое словами Раша русло как нельзя лучше. В конце концов, разве не случалось в жизни так, что оброненная в произвольный момент времени монета, лопнувший шнурок, раздавшийся телефонный звонок сдвигал с места целую цепь глубинно связанных событий, цепляющихся друг за друга с неожиданным упорством? Разве не было так, что непроизвольно брошенный взгляд, какой-то жест, слово, произнесенное невзначай, запускали таинственный механизм, вызывающий к жизни множество совершенно необъяснимых с точки зрения банальной логики событий, поступков самых разных людей?

Все это попахивало мистикой, но Михаил твердо знал, что мистики в этом не было ни на грош. Миром правила случайность. Ее можно было назвать вероятностью наступления событий, жребием, судьбой, законами больших чисел – все было бы одинаково правильным, но не было бы правдой. Правды не знал никто.

Сергеев никогда не верил в чудеса и знал, что за маской провидения слишком часто скрывается чей-то жесткий расчет. Очень это удобное место для того, чтобы спрятать плохие намерения. Одно дело – склонить голову под ударом судьбы, и совершенно другое – подчиниться злой воле человека. То, что происходило с ним, после встречи с Рашидом не казалось случайностью. Случайностью было то, что в круговороте событий последних дней он не только остался в живых сам (на что учили, в конце-то концов!), но и выволок Блинчика – личность во всех смыслах, конечно, таинственную, но смертную, как и все.

За последние несколько дней вокруг них с Блиновым умерло столько людей, что Михаилу показалось, что он участвует в небольшом военном конфликте.

Но войны не было. За окнами дремал мирный столичный город. Не Нью-Йорк какой-нибудь, со своим Гарлемом, не Чикаго и не дымный Детройт. Был за окнами город Киев, мирный и слегка провинциальный, и весна года 1999 от Рождества Христова. Весна, которую он мог и не пережить, по каким-то важным для Блинова и совершенно непонятным для него, Сергеева, причинам.

«Ты мне все расскажешь, господин Блинов, – подумал Сергеев, ощущая, что в нем закипает злость. – Хорош же столп новой государственности, если за одно нахождение рядом с ним ты можешь отправиться к праотцам. Вот очухаешься, таинственный ты мой, и сразу все мне расскажешь. Не захочешь – уйду к ядреной фене, пусть тебя достреливают, будешь жалеть об этом всю жизнь – сколько там ее у тебя останется? А, судя по тому, как за тебя взялись, то жалеть тебе придется недолго. От силы – сутки».

Он осторожно перешагнул через замершее тело, стараясь не наступить в густую красную лужу, и выглянул в коридор – пустой и ярко освещенный.

Длинный и широкий проход, застеленный сбившейся ковровой дорожкой, был затянут пороховым дымком, как вуалью.

Еще тело. И еще.

Гильзы – россыпью, по всему коридору. На стене размашистый мазок красным, с брызгами и двумя нечеткими отпечатками ладоней, похожими на следы раздавленных насекомых.

Дальше Сергеев не пошел. Не то чтобы побоялся, нет! По его разумению, бояться уже было некого. С минуты на минуту на этаж влетят спецназовцы и за ними Васильевич. Или, если шеф безопасности у Титаренко правильный, то сначала Васильевич, а уж потом спецназ. Начнется обычное в таких случаях черт-те что – обмеры, замеры, фото, допросы. Метушня вся эта ментовская, поганая до крайности и необходимая, если разобраться.

«Проблема в том, – подумал Сергеев, возвращаясь в ванную комнату, – что и разбираться никто особо не будет. Есть у меня подозрение, что все, ну буквально все, кроме меня, убийцу знают. Или, по крайней мере, представляют себе, откуда у этой истории ноги растут. Один только я, как Рыцарь Печального Образа, размышляю над странной сущностью ветряных мельниц и плюс ко всему рискую получить в организм несколько граммов свинца. Вопрос один – на кой я это делаю? И вопрос два – почему мне до сих пор никто и ничего не объяснил?»

Блинчик уже полусидел-полулежал в ванне, крутя головой в нетерпении. Мужик он все-таки был крепкий – истерика прошла.

«Интересно, – подумал с ехидцей Сергеев, – какую роль в этом сыграла холодная вода?»

– Ну? – спросил Владимир Анатольевич с любопытством. – Что там?

Михаил зажег свет, сначала в гостиной, а потом и в ванной. Надежда на то, чтобы сделать звонки с мобильных испарилась, как только Сергеев увидел, во что пули превратили небольшой столик, на котором они лежали. Вот зарядные сохранились в целости и сохранности, но с зарядного, к сожалению, не позвонишь. У дверей в умывальную одиноко лежала батарейка от его «Нокия». Остальных частей не было видно.

– Ну? – повторил Блинов с нетерпением.

Сергеев промолчал и, поискав в разгромленной палате свои любимые домашние тапки, принесенные заботливой Плотниковой, вытрусил из них воду и обломки чего-то пластмассового, надел на мокрые ноги.

– Что там, Миша? – сказал Блинчик, которому от молчания Сергеева явно стало неуютно. – Есть там кто-нибудь? Что ты молчишь? Никого?

– Ну почему никого? – произнес Сергеев спокойно.

Где-то внизу, на лестнице, застучали сапоги. Помощь спешила со всех ног. Клацнул, включившись, вызванный лифт. На вопросы у Сергеева оставалось едва ли не пара минут. И то, если спецназовцы не рванут по коридору, как стадо буйволов от лесного пожара, а проявят разумную осторожность.

– Есть там кое-кто, – продолжил он, не повышая голоса. – Только уже мертвый. Охрана твоя. Сидорчука ребята, то есть Васильевича, которого ты так ждешь. Все лежат. Больничных положили. Видишь ли, Вова, есть у меня подозрение, что ты ввязался в игру, из которой выход только один – в хорошем костюме и дорогом полированном гробу. То, что ты в эту игру играешь, – дело твое. Как говорил один мой друг, которого ты не знал и, на твое и его счастье, уже не узнаешь: «Ты такой умный, что нам с удовольствием будет тебя не хватать!» Но, ответь: что здесь делаю я? Спасаю? Кого? И от чего? Видишь, сколько вопросов? Блинов, я готов сделать очень много ради старой дружбы, но все-таки умереть за тебя – это перебор. Я не готов пасть смертью храбрых только потому, что мы с тобой когда-то, очень много лет назад, спали на соседних кроватях и ходили вместе пописать, когда приспичит.

– Что ты хочешь узнать, Миша?

– От тебя? Ровным счетом ничего. Я все-таки рисковал ради старого друга. Зачем ставить его в неудобное положение? Но теперь я хочу уйти. Просто уйти. Пока этот шум на лестнице не стал громче. И со мной не случилось что-нибудь еще. Я имею в виду что-нибудь фатальное.

Блинов изменился в лице. Свет от единственной уцелевшей в ванной лампы падал на него сверху, отражался от воды и бросал блики на клубящийся пар, придавая мизансцене демонический оттенок, чего, собственно говоря, Сергееву и надо было. Шум и топот, несущийся снизу, Владимир Анатольевич слышать не мог – мешала хлещущая из пробитых труб вода. Но ситуация была такой, что в слова Сергеева он поверил сразу и безоговорочно. Да Сергеев и не стал бы врать – снизу действительно бежали. Только вот кто?

Блинчик понял все, как было надо Сергееву, – может быть, сказался перенесенный только что испуг, а может быть, умение Сергеева «подать» информацию, но по лицу лидера национал-демократов стало видно, что он помертвел.

– А когда я уйду, – Сергеев тщательно выговаривал, словно бросая их в Блинова, – и ты останешься один на один с теми, кто сюда ворвется, подумай, пожалуйста, о том, что я предлагал тебе объясниться, а ты почему-то предпочел разыграть меня втемную.

– Я не разыгрывал тебя втемную, Умка, – быстро произнес Блинов дрожащим, срывающимся голосом. – Я тебя не разыгрывал, у меня этого и в мыслях не было!

– Да? – спросил Сергеев, иронично приподняв бровь. – Серьезно?

– Я не шучу.

– Чем в действительности занимается Раш?

– Умка, – сказал Блинов испуганно, – ну при чем тут Раш? Что ты мешаешь праведное с грешным?

– Я пошел, – сказал Сергеев. – Надоело. С тобой, как с человеком, а ты… Жопа ты, Блинов! Был ею и ею умрешь!

Увидев, что Сергеев начал поворачиваться к нему спиной, чтобы уйти, Блинов рванулся из ванны, как волк из капкана. Вода плеснула во все стороны, словно упитанного депутата уронили с высоты нескольких метров.

– Умка! – заорал Блинов. – Не уходи! Меня же пристрелят как собаку! Я тебя прошу!

– Раш? – сказал Сергеев через плечо.

– Блядь, – сказал Блинов в сердцах. – Оружие. Оружие – основной бизнес Раша. Ну что, полегчало?

– Ага. Куда?

– Что куда?

– Оружие – куда?

– Хер его знает, Умка! Я-то тут при чем?

– Мне таки уйти?

– Нет. Я точно не знаю, Миша.

– Скажи неточно.

– В Азербайджан, это я знаю.

– Ну, это только ленивый не знает. Еще?

Сергеев прислушался. Шаги звучали пролета на два ниже. Лифты уже стояли в вестибюле на этаже, но шагов тех, кто должен был из них уже выйти, не было слышно. Значит, увидели тела и выжидают.

– Говорят, что талибам. И чеченцам. Ливия. Палестина. Но это говорят. Я не знаю.

– На кого паспорт конечного покупателя?

– Я его не оформлял.

– Ты тянешь время.

– Миша, я решаю вопросы – это правда. Но я не занимаюсь бумагами.

(«Не более минуты, – подумал Сергеев, – ну две. Давай, колись, партийный лидер, как большевик в царских застенках! Времени нет!»)

– Зачем я Рашу? Только не плети, что просто хотел увидеть.

– Он действительно тебя хотел увидеть. Но…

– Живее, – сказал Сергеев как можно более равнодушно. – Я слышу шаги в холле.

И показал Блинову подобранный в коридоре пистолет.

Блинчик от страха уже плохо соображал. Глаза его не бегали – они метались, как испуганные тараканы по широкому, лунообразному лицу господина депутата.

– У него к тебе деловое предложение, – невнятно заскулил он, дрожа подбородком. – Умка, он же наш старый товарищ!

– Хасан?

– Он посредник. На Ближнем Востоке посредник. Он каждый раз сюда прилетает. Раш его называет Нукер. Без его команды не платят.

– Ладно. Потом поговорим. Почему в нас стреляют?

– Это недоразумение! – выпалил Владимир Анатольевич. Чувствовалось, что вопрос он ждал, а вот решить четко, что будет врать, не успел.

– Я пошел, – сказал Сергеев грустно и, повернувшись, исчез за дверью, разом выпав из поля зрения Блинова.

– Сергеев! – заорал Блинов так, что Михаил представил, как влетевшие в вестибюль с лестницы спецназовцы от этого вопля замерли, как мыши в амбаре. – Не уходи! Раш дал больше, и мы сорвали сделку. Крупную сделку! Он дал больше в два раза! Это было не мое решение, понимаешь! Но крайний теперь – я! Я договаривался. Зачем ты в это лезешь? Тебе за одно это знание здесь голову отобьют, к ебеней маме! Я и так между двух огней, так еще и ты, козел любопытный.

– Кто был посредник при сорвавшейся сделке?

– Умка!

– Кто?

– Наши были, – сказал Блинов севшим голосом, – Базилевич. Кузьменко. Бывшие наши. Доволен? Дурак ты, Умка! Честное слово – дурак.

– Руки подними, – попросил Сергеев, отшвыривая пистолет на другой конец палаты, и сам поднял руки вверх.

– Ты что делаешь? – успел изумиться Блинчик, но в комнату уже лезли спецназовцы и среди них Васильевич, на этот раз с лицом насмерть перепуганного Дональда Дака, в криво застегнутом костюме и совершенно неимпозантный.

В глазах Блинова, которого бравые ребятушки в несколько рук тащили из ванны, мелькнуло понимание и, тут Сергеев, конечно, мог ошибиться, даже восхищение. Михаил был готов поклясться: Владимир Анатольевич понял трюк и оценил его. Блинчик, не отрываясь, смотрел на Сергеева, пока его самого, мокрого и растерзанного, укладывали на носилки неведомо откуда материализовавшиеся санитары, и даже умудрился помахать здоровой рукой на прощание.

– Состоялся вынос тела, – сказал вполголоса подошедший Васильевич. – После непродолжительной гражданской панихиды…

– Мрачно шутишь, – заметил Михаил, провожая взглядом носилки. – Не любишь, что ли, Блинова?

– А чего его любить – не девушка ведь? – Васильевич пожал плечами. – Курить будешь?

Михаил кивнул.

– Как я понял, – сказал шеф безопасности, щелкая зажигалкой, – опять ты его спас?

Сергеев не ответил. Сигареты были крепкими. Он выпустил в воздух струйку сизого плотного дыма.

– Значит, ты, – констатировал Васильевич, тоже закуривая. – Второй раз за пять дней. Меня уволить надо. Тебя взять.

– Ты-то тут при чем? Какой с тебя спрос?

– Ты – понимаешь. Они – не понимают. Мне было поручено. Я обосрался.

– Ну, положим, тут бы любой обосрался, – возразил Сергеев. – Много они наколотили по дороге?

– До хера. Мои все готовы. Только один пока жив, но будет ли жить дальше – одному Богу известно. Сколько их было?

– Я не видел. Но, судя по всему, двое.

– Значит, одного только упустили. Зер гут. Видел я покойничка внизу. Долговязый такой, в омоновке.

– А второй? – спросил Сергеев.

– Ушел. И ловко так ушел, сучий потрох, что охнуть не успели. Просто ниндзя!

Он окинул взглядом помещение и наморщил кончик своего утиного носа.

– И ты тоже ловок. В ванне отсиделись?

Михаил кивнул.

– Но если бы не твои ребята, которые на шум прибежали, могли вас и не дождаться.

– Ты себя особо не вини, – сказал Васильевич сухо, – работа у них такая – за других умирать. Но за сочувствие – спасибо.

К Сергееву подскочил врач и санитары с носилками.

– Не смейте курить, – этот моложавый доктор в белоснежном халате и насквозь промокших туфлях был действительно возмущен. – Это же больница!

– Придется бросить, – сказал Сергеев и кинул окурок в плещущуюся под ногами воду. Сигарета зашипела и погасла.

– Ложитесь! – приказал врач неприязненным голосом.

Сергеев подчинился.

– Тебя как звать? – спросил он от дверей. – А то все Васильевич, да Васильевич, как сторожа на ферме. Имя-то у тебя есть?

– Валера, – сказал Дональд Дак, тоже кидая окурок под ноги. – Валерий Васильевич, ежели совсем официально. Но ты можешь и без условностей. Я уж потерплю.

– Зер гут, – сказал Сергеев, усмехнувшись, и Васильевич невольно улыбнулся ему в ответ. – Я и сам не люблю условностей.

Глава 2

Заставу они просто обошли. Ярко горящие костры были видны еще за пятьсот метров, – темно, холодно, сыро и страшно – вот народ и грелся. Натолкнуться на пикеты с такой организацией системы патрулирования мог только слепоглухонемой диверсант. Сергеев подумал, что с удовольствием бы вышел к часовым, побеседовал бы и заночевал в одном из жилых, правда, условно жилых, домов в нагорной части города. И заглянул бы к Красавицкому. Надо было подумать и прикинуть по времени – смогут ли они успеть на встречу с Али-Бабой.

Тут, в бывшем Днепропетровске, колония была невелика. В последний раз, когда Сергеев попал сюда, в ней едва насчитывалось триста человек. Численность населения была величиной непостоянной. Сергеев помнил случаи, когда за одну зиму или за один набег какой-нибудь банды такие поселения запросто исчезали с лица земли.

Здешняя колония была известна на всю Зону совместного влияния и называлась «Госпиталь».

Собственно говоря, она и образовалась вокруг Госпиталя – единственного места оказания квалифицированной медицинской помощи на триста километров в округе. Он был организован в дни потопа выжившими в количестве трех штук врачами, одной профессиональной медсестрой и разбившимся здесь же самолетом медицинской авиации, из которого вытащили и передвижную операционную, и лекарства, и многое-многое другое, без чего спасать людей в условиях катастрофы было бы невозможно.

Сюда и сам Сергеев, и те, кто старался хоть как-то помочь людям в Ничьей Земле, по сию пору свозили лекарства: кто новые, доставленные контрабандой, кто найденные на складах, с давно вышедшим сроком годности, но остававшиеся условно эффективными. Особенно когда выбирать было не из чего.

Два года назад, после вспышки желудочных инфекций, население колонии выросло почти в два раза. У Красавицкого были нужные лекарства, и те, кто не умер по пути в Госпиталь от кровавого поноса, остались здесь зимовать, да так и прижились.

Город когда-то был большим, с едой проблем не было – военные склады, супермаркеты, базы могли дать пропитание и большему количеству людей на пятнадцать-двадцать лет. Те, кто посмелее, помимо мародерства в развалинах промышляли еще и охотой. Но тут, кроме риска не выйти из леса, существовал еще и риск забрести на зараженные территории или застрелить дичь, которая там попаслась. Такой дичи в окрестностях Днепра, там, где заражение химикатами и радиоактивными материалами оставалось наибольшим, было несчетное количество.

А спустя год после демографического взрыва, то есть прошлой осенью, колония наполовину опустела – виной тому стала колодезная вода, в которую попали ядовитые химикаты из почвы. Откуда они взялись в глубокой артезианской скважине – не знал никто, но за одну ночь умерло полторы сотни людей – все, кто набрал из скважины воду вечером. Сергеев как раз пришел в Госпиталь с грузом антибиотиков, антисептиков и перевязочных материалов и угодил аккурат на похороны.

Красавицкий рыдал, как ребенок, но самолично организовывал работы по захоронению – осень была теплая, и медлить было нельзя.

Тимуру Красавицкому – отчество у него было татарское, совершенно не выговариваемое – перед потопом едва исполнилось сорок. Был он человек небедный – все-таки своя клиника в полуторамиллионном городе что-нибудь да значит. Жена, трое детей, стабильный бизнес, выездные операции по всей стране, консультации, участие в международных симпозиумах…

Все закончилось в один день. История была чем-то похожа на историю Михаила. Отъезд ненадолго, который оказался отъездом навсегда. Разрушенный, просевший от чудовищного удара воды дом в пригороде. Трупы жены и детей, законсервированные в слое радиоактивного тестообразного ила, – зеленые, раздутые куклы, вросшие в ссохшуюся от жары, омерзительно воняющую химией корку, похожую на скисший творог.

Торопливое прощание, чавкающая под лопатой земля, покрытая тонкой пленкой высыхающей под солнцем плотной слизи. Высыхая, она шла трещинами и светлела, отчего комья могильной земли становились похожи на надкушенные пирожные-безе.

И запах…

Как хорошо Сергеев помнил запах тех дней! При одной мысли о нем, при первом же воспоминании – он заполнял ноздри и ложился тяжелым сладким налетом на язык.

Михаил знал, что Тимур Красавицкий тоже этого никогда не забудет. Погрузневший, седогривый доктор ничего не хотел забывать. Именно поэтому в Зоне совместного влияния и появился Госпиталь – колония и больница одновременно, место, где не стреляли. Место, куда каждый – бандит, мародер, солдат или просто житель Ничьей Земли – мог обратиться за помощью. Это было правило, и, как повелось, за нарушение правила нейтралитета Тимур карал недрогнувшей рукой, с такой жестокостью расправляясь с преступившими закон, что даже слух об этом вызывал дрожь у видавших виды обитателей Зоны.

Мир на территории Госпиталя должен был соблюдаться любой ценой. Любой. И это много говорило об организаторе и хозяине Госпиталя.

С самых первых дней рядом с ним были чудом спасшийся соученик Красавицкого, известный на всю Ничью Землю костоправ и матерщинник Эдик Гринберг и терапевт из Краснодара, приехавший к родственникам погостить на несколько дней, да так и оставшийся в Зоне, – увалень и добряк Борис Головко. Бок о бок с Красавицким постоянно возвышалась могучая, как осадная башня, фигура Иры Говоровой – бывшей медсестры больницы скорой помощи. В спокойной беседе Ирина Константиновна более походила манерами не на операционную сестру, а на степенную, только сильно курящую гранд-даму. Зато в гневе становилась похожа по темпераменту и лексикону на портовую бесшабашную блядь, носящую в волосах стилет вместо шпильки.

В таком состоянии ее боялись все сотрудники и жители Госпиталя, и даже влюбленный в нее много лет Гринберг. Было ей сейчас лет под сорок, но крупные, выразительные черты лица, в зависимости от освещения, делали ее то старше, то моложе критического для женщины возраста. В сумерках ее внешность становилась настолько изменчивой, что даже наблюдательному человеку было бы сложно на глаз определить ее годы. Сама Ирина тему возраста в разговорах старательно обходила.

В гости зайти хотелось. Со стороны пикетов потянуло запахом жареного съестного. В свете кострищ мелькали тени, до гостеприимного тепла было пять минут ходьбы.

Михаила в Госпитале знали и любили и всегда принимали как самого желанного гостя. Дело было не только в том, что Сергеев в какой-то мере мог считаться сотрудником больницы, и лекарства, им привезенные контрабандой из России и Конфедерации, спасли немало жизней. С врачами госпиталя его связывала многолетняя крепкая дружба. Он не настолько устал, чтобы прервать путь, но достаточно, чтобы сделать незапланированную остановку. Соблазн пожертвовать несколькими часами времени, но поспать, как человек, на постельном белье и в тепле, под одеялом, был велик. Поэтому, проскользнув мимо очередной заставы, они свернули в короткий, засыпанный обломками стен переулок и присели у стены, на свободном от битого кирпича участочке, посоветоваться. Сергеев закурил, пряча огонек сигареты в кулак – на всякий пожарный.

– Ты как? – спросил он у Молчуна тихонько, но голос, отраженный уцелевшими бетонными стенами, прозвучал неожиданно громко и заскакал, словно детский мяч, брошенный в пустую, темную комнату.

– Ак, ак, ак… – повторило эхо и умолкло, словно темнота закрыла ему рот подушкой.

Молчун тоже достал сигарету, но курить не стал – принялся нюхать, водя ею под носом.

– Устал?

Молчун кивнул. Потом посмотрел на Сергеева и пожал плечами, делая неопределенный жест правой рукой.

Это означало:

– Да. Устал. Но если надо – пошли. Я готов.

– Не очень и надо, – сказал Михаил, затягиваясь. – На рандеву мы успеем. Только надо выйти рано утром. Как рассветет. Еще через весь город пилить. Помнишь завод?

Молчун показал, что помнит. Сергеев и сам это знал – ранней осенью они ночевали почти двое суток в огромной коробке цеха с местами сохранившейся кровлей. Молчун слегка подвернул ногу, когда они поднимали сейф из затопленного хранилища, а Сергеев порвал гидрокостюм о торчащую, гнутую арматуру и оцарапал плечо. И в сейфе, как назло, ничего особого не оказалось – так, мелочевка. И костюм было жалко – до слез.

А идти дальше с такой ногой было бы неправильно, тем более что шли они тогда на север, к «Вампирам», на переправу – неспокойные места и соседство с Капищем сулили большие проблемы, особенно если путешествовать с хромым партнером. Вот и пришлось отсиживаться среди искореженного оборудования, которое было когда-то дорогущим прокатным станом, а сейчас представляло собой просто груду металлолома, согнанную в угол гигантской метлой потопа.

– Можем зайти к Тимуру. Поспим пару часов, обогреемся, а утром двинем дальше.

Молчун к Тимуру относился без настороженности, но и без особых симпатий. Он, вообще, испытывал симпатию только к одному человеку – Сергееву. Остальных он просто терпел, не выказывая ни положительных, ни отрицательных эмоций.

– Ну? Куда? Выбирай.

Молчун ткнул большим пальцем за спину в сторону Госпиталя и опять кивнул.

– Значит, на том и порешили, – сказал Михаил. – Дай только докурю, раз уж сидим.

Через десять минут их уже проводили к Тимуру.

Он еще не спал, а вот Головко спал, и Сергеев попросил его не будить. Руководство Госпиталя располагалось там же, где операционные и палаты, – в восстановленном здании, которое когда-то было больницей.

Каждый раз, попадая сюда, Сергеев недоумевал, как Тимуру и его соратникам удалось создать при полном хаосе настолько жизнеспособную систему. Труд и талант, вложенные в эти развалины, превратили их в островок цивилизации. И пусть тут не работал водопровод, пусть генераторы включались только в случае острой необходимости, во время срочных ночных операций, когда обойтись светильниками или факелами было невозможно. Пусть отопление было печным, а туалеты – обычными сортирами казарменного типа на несколько посадочных мест, но все это настолько напоминало прежнюю жизнь, что Сергееву хотелось себя ущипнуть и не проснуться.

Тимур встретил их у входа, в пуховике с капюшоном, наброшенном поверх фланелевой рубашки, в джинсах и тапочках. Домашний, пахнущий антисептиками и неуловимо постаревший со времени их недавней встречи.

Сергеев видел, что Красавицкий потихоньку сдает – сказывались и изнуряющий режим работы, и возраст, и нервное напряжение, в котором Тимур жил без отпусков и выходных, непрерывное, как сердцебиение.

– Могу предложить тебе и твоему Санчо Пансе ванну, – говорил он через плечо, ведя их по длинному больничному коридору, освещенному факелами, воткнутыми в самодельные держатели. – Горячая вода, представляешь, Сергеев! Настоящая горячая вода! Тем более, господа хорошие, что, хоть амбре от вас и нет, выглядите вы не совсем стерильно.

Мадам Говорова, возникшая в одной из дверей, несмотря на нестерильность Сергеева и Молчуна, обняла их обоих, крепко прижав к могучей груди, затянутой в махровый халат.

В коридоре было достаточно тепло – печки-буржуйки, стоявшие по его концам, были раскалены до ровного красноватого свечения. За этим следил дежурный – рослый детина с коротким автоматом на плече, в легкой рубашке. На предплечье у него была белая с красным крестом повязка.

Детина явно смутился при появлении в коридоре такого количества людей. Дежурная сестричка – хрупкое создание в застиранном, но чистеньком белом халате и такой же белой ностальгической косынке – примостилась у стола со стоявшей на нем толстой свечой и читала книжку, а парень выхаживал вокруг гоголем.

– От ванны не откажемся, – сказал Сергеев, чувствуя свою «сбрую» и рюкзак с притороченной к нему кобурой неуместными в такой мирной обстановке. – Намерзлись мы и выпачкались. Слушайте, Тимур, Ириша, вы не слышали, кто тут у вас в округе бузит? Ничего такого не было?

Сергееву не показалось. Он был уверен, что Говорова и Красавицкий переглянулись.

– Значит, встретились? – скорее констатировал, чем спросил Тимур, открывая дверь в так называемую комнату для гостей. – Ну земля им пухом. Заходите, заходите – потом расскажу!

Вода в ванной уже нагревалась. Скорее всего, Красавицкий отдал распоряжение, когда шел их встречать, не дожидаясь согласия. Что может быть лучше для путника после зимней дороги, чем горячая ванна, горячий чай, горячая еда! Как настоящий хирург Тимур решил, что гостям надо начинать с горячей воды. Сергеев, который все еще нес в себе промозглый холод развалин, предпочел бы начать со второго или третьего пункта программы.

Под большим, сваренным из нержавейки баком, стоящим на специальном постаменте, в толстостенном металлическом поддоне на ножках пылали дрова. Из бака к двум деревянным бочкам большого диаметра тянулись трубы. Такие же трубы шли к бочкам и от бака, под которым огонь не пылал.

– Давайте раздевайтесь, – сказал Тимур, усаживаясь на подоконник. – Вода еще с девяти вечера теплая. Мы думали нескольких больных помыть, а потом решили повременить.

Он почесал небритую щеку, а потом свой массивный, покрытый белой щетиной подбородок и поднял глаза к чуть закопченному потолку, в который уходила вентиляционная труба, нависающая над баком огромным пирамидальным раструбом.

– Появились у меня сомнения. Больно уж там раны были нехорошими и заживление…

– Гм, гм, – кашлянула Ирина Константиновна и достала из кармана халата пачку сигарет.

– Ах да, – спохватился Красавицкий, – и действительно… Давайте, ребята. Вам же утром уходить. А еще бы поесть да вздремнуть надо. Да и поболтать хочется. Прыгайте, пока вода хорошая.

Молчун недоуменно посмотрел на Говорову, а потом на Сергеева. Ирина, которая на своем веку повидала столько голых мужиков, что, взявшись за руки, они бы стали цепью отсюда до Москвы, усмехнулась.

– Я постою у окна, – «пропела» Говорова удивительно густым контральто, которое всегда восхищало тех, кто с ней виделся в первый раз, и не переставало поражать своей бархатистостью впоследствии. – Покурю. Отвернувшись, естес-с-с-с-с-твенно. Так что, дружок, можешь не стесняться.

Звук «с» она протянула, но не прошипела его при этом, а словно превратила в долгое «э». Эстэссстно. Это означало, что сейчас Говорова была в образе гранд-дамы.

Сергеев подошел к длинным лавкам, стоящим вдоль стены, и, подавая пример, начал разоблачаться. Молчун устроился рядом.

– Так кого мы встретили, Тимур? – спросил Сергеев, стаскивая через голову свитер. – Что это были за «неуловимые мстители»?

Красавицкий чуть стушевался, на мгновение задумавшись: говорить, не говорить. Это размышление настолько четко нарисовалось на его чуть одутловатом, с глубокими складками вдоль крыльев носа лице, что Михаилу стало понятно, что умение врать, скрывать и выкручиваться никогда не было сильной стороной хозяина Госпиталя.

Резать и шить людскую плоть он умел. Организовать и повести за собой – тоже умел. Умел быть жестоким, когда надо. А вот в политику, дипломатию или разведку его бы не взяли. Не подходил по сути.

– Да видишь ли, Миша, – начал он нерешительно и с тоской и надеждой посмотрел на могучую спину Ирины, застывшей у заклеенного тонировочной пленкой окна. – Тут такое дело…

Он вздохнул. Посмотрел на неподвижную Говорову и опять вздохнул.

– Да, наши это, – сказала Говорова, не поворачивая головы. – Вернее, когда-то эти ребята были наши. Головко проект. Он его «Взгляд в будущее» называл.

Она сделала паузу, затягиваясь густым сигаретным дымом, и продолжила:

– Ну вы там скоро? Давайте по бочкам! А то мне этот пейзаж за окном порядком надоел. Столько лет смотрю, смотрю, а там одно и то же!

Молчун прошлепал босыми ногами по истертому до прозрачности в некоторых местах линолеуму и, попробовав ногой воду, ловко соскочил в бочку, сверкнув при этом голыми мускулистыми ягодицами.

– Будет остывать, – сказал ему Красавицкий, – махни рукой, добавим горячей.

Молчун кивнул и, погрузившись в горячую воду по подбородок, невольно расплылся в улыбке, а Сергеев подумал, что, наверное, это была первая ванна в его жизни. От этой мысли его накрыла такая волна нежности к этому смуглому, худому парнишке, с телом, покрытым шрамами, более подходящими опытному гладиатору, чем юнцу, что Михаил едва не задохнулся.

– Головко уже пару лет пытался поиграть в Макаренко, – произнес Красавицкий извиняющимся тоном. – Все ему хотелось открыть путь к светлому будущему грядущим поколениям.

– Ну, честно говоря, Тимур это начинание поддерживал, – добавила Говорова, стряхивая пепел в консервную банку. – По крайней мере, на начальном этапе.

– Было дело, – признал Тимур и опять потер в смущении подбородок.

Михаил прошел к своей бочке. Вода была горячей, самую малость отдающей химикатами, но все равно восхитительной.

Окунувшись, Сергеев уже через четверть секунды почувствовал, что засыпает. Он запрокинул голову, коснувшись затылком воды, и осторожно пошевелил пальцами ног. Сон наваливался на него с упорством туга-душителя, оседлавшего свою жертву. Под веками зудело, словно глаза засыпали крупным песком. Он рывком погрузился под воду и вынырнул, отфыркиваясь. Это чуть-чуть помогло.

– В общем, – продолжил Красавицкий, – ты же знаешь, что мы привечаем всех, кто приходит. Лишь бы правила выполняли. Никто без работы не остается. Лишних здесь нет – каждый человек на счету. Чего мне было возражать? Тем более, ты же знаешь Борьку, он мертвого уговорит.

– Короче говоря, – Говорова с силой раздавила окурок о край банки, – он собрал детей со всей округи. Дети как дети. Гринберг их от лишая лечил, от фурункулеза. Вшей повывели. Две бывшие училки из наших начали их учить уму-разуму. Из десятка ребят только двое читать могли. По слогам, правда, но тут не до жиру. И тут, мать бы ее безымянную так, черт принес эту девчонку. Мне она сразу не глянулась – на кошку бесшерстную похожа чем-то. У моей соседки до потопа жила такая – египтянка, кажется.

– Ну ты уж не преувеличивай, – попросил Красавицкий, – волосы у нее были.

– Я не сказала, что волос не было. Знаешь, Сергеев, в движении это было, в грации ее. Вот такая вот дистрофичная лысая кошка с хвостом, как у крысы, только длиннее. Погладить противно, и все про себя думаешь, кто ж это так тебя обстриг, милая? Мне бы на татуировки глянуть – мужики, понятно, стесняются. Ей лет четырнадцать-пятнадцать, как она говорит, а формы уже на все двадцать пять – какие уж тут мужики на осмотре!

Она покачала головой, нашла в кармане пачку сигарет, вытряхнула оттуда одну и прикурила от зажигалки, сделанной из гильзы автоматного патрона.

– Она была, – спросил Сергеев, косясь на внимательно прислушивающегося к разговору Молчуна, голова которого торчала из соседней бочки, – дитя Капища?

Красавицкий глубоко вздохнул и развел руками в стороны.

– Точно, – сказала Говорова. – Бинго, Сергеев!

– Ты много куришь, Ира, – внезапно строго заявил Тимур, глядя на Говорову.

Ирина Константиновна хрипловато рассмеялась и, прищурившись, с иронией посмотрела на Красавицкого через сизый табачный дымок.

– Мне рака бояться? Или эмфиземы легких? Ты, Тимурчик, выбери мне смертушку, и я буду знать, чего бояться. А так – на хера мне это счастье? Того бойся, сего бойся… Мы с тобой троих на этой неделе похоронили. И еще пара на подходе. Завтра подхвачу лихорадку – и в дамки. А там не курят. Антибиотики нам нужны, Миша, – она повернулась к Сергееву и продолжила: – Новые нужны, годные. На старые уже ни одна хрень не реагирует.

– Мутагенность страшная, – подтвердил Красавицкий. – А что ты хотел при таком уровне радиации?

Сергеев от микробов не хотел ничего. Только чтобы его с Молчуном они не трогали. Но он понимал, что важнее работы для этих четверых врачей ничего нет и думают они о проблемах Госпиталя днем и ночью. Когда закончится перевязочный материал? Что с нитками? Сколько йода осталось? А антибиотиков? Они могли говорить об этом до бесконечности – Сергеев не раз и не два слушал такие вот стихийно возникающие оперативки. На какую бы тему не шел разговор, он неизменно сворачивал на профессиональные интересы.

– Ну, в общем, – Говорова вздохнула, глубоко, словно продувала легкие перед погружением, – кто такие дети Капища, ты и без меня знаешь. И для чего их в мир посылают – тоже. У нас неприятности начались через пару недель, только мы, к сожалению, их не сразу заметили. И не до того было, и, если честно, Миша, наверное, расслабились.

Кто такие дети Капища и для чего жрецы рассылали их в разные стороны, Сергеев знал не понаслышке. Когда на Севере начали только появляться слухи об идолопоклонниках – такие смутные слухи, ничего конкретного, просто кто-то что-то видел, что-то слышал или беседовал с тем, кто видел и слышал, Михаил поставил для себя жирную отметку в памяти. Не то чтобы сразу поверил в человеческие жертвоприношения, в грубо вырубленных деревянных и каменных идолов, с губами, вымазанными человеческой кровью и ожерельями из внутренностей и зубов на шее, – отдавало это все бульварщиной и мракобесием, даже с учетом той жути, которая творилась на Ничьей Земле со времен потопа.

Сергеев был достаточно скептичен, для того чтобы воспринимать как правду все то, о чем говорили в поселениях. Ничего сверхъестественного в Зоне не творилось, а все, что принимали за нечто фантастическое, на деле оказывалось вполне объяснимым с точки зрения банального материализма.

Сергеев всегда был твердо уверен, что за любой пакостью, которая может случиться или уже случилась в мире, стоят люди или последствия человеческой деятельности, а не вселенские темные силы, и пока ни разу не ошибся. В смутное время всегда появляется огромное количество кликуш, жуликов-чудотворцев, разных там экстрасенсов и представителей новых церквей. В принципе, его старый знакомец Равви-Бондарев использовал тот же самый трюк: предоставив нуждающимся кров, защиту сообщества, объединил их под знаменами старой, как мир, но мало популярной в здешних местах религии.

Причем исказил он ее постулаты под свои потребности так, что любого правоверного иудея хватил бы удар от полковничьих тезисов и сентенций. Но действия Бондарева для его людей и в целом для ЗСВ были со знаком плюс – тут сомнений не было. А вот то, что делали жрецы Капища… Тут вопрос был посложнее.

Сергеев разбирался в язычестве, как всем известное животное в апельсинах, – ну, не было у него в жизни такого интереса, хотя невеждой он не был. И специфика работы, и самолюбие быть неучем не позволяли.

Услышав о творящихся на Севере делах, он по старой привычке попытался накопать хотя бы немного информации о виновниках происходящего. И тут же столкнулся с проблемой. Если об иудаизме, который выбрал для организации общины Бондарев, знали, пусть в общих чертах, достаточное количество людей, то о язычестве, проповедуемом Капищем, почти никто.

Многобожие, отсутствие догмы и священных текстов, всевластные волхвы и жрецы. Общие фразы о великом славянском искуплении, о жертвенности, о чувстве вины за многолетнее поклонение чужим богам. И жертвы согласно псевдодревним ритуалам. По рассказам – человеческие жертвы.

Верить в это не хотелось совсем, и вначале Сергеев не поверил. Проблема заключалась в том, что найти информацию он мог только в Интернете – бумажные носители на территории Зоны либо пришли в негодность, либо находились в бессистемном состоянии. А для выхода в Интернет ему нужно было покинуть ЗСВ – не пользоваться же для поиска информации в Сети драгоценным спутниковым телефоном с предоплаченным временем. Тем более что каждый выход на связь таких устройств с территории Ничьей Земли был очень заметен – компьютеры спутника могли с точностью до метра определить точку нахождения абонента, а там уж и до беды недалеко.

Сергеев, как всякий деятельный человек, ждать не любил. Нет, когда нужно было проявить терпение – он проявлял его полной мерой, но, заполучив малейший шанс ускорить решение проблемы, использовал таковой без раздумий.

Уже двигаясь к границе, тогда еще в одиночку, так как попутчиков достойных по дороге не повстречалось, он наткнулся на Башковитого. И не просто на Башковитого, а на Башковитого трезвого, почти не абстинентного. Это означало, что у бывшего профессора кончилась отрава, причем не сегодня и не вчера, а недели три назад, как минимум. В таком состоянии он был очень опасен, так как совершенно непредсказуем в действиях, но Сергеев его абсолютно не боялся, хотя об особенностях некогда крепкого профессорского организма, знал.

Башковитый, несмотря на страшнейшую наркозависимость и серьезные отклонения в психике, был ходячим кладезем информации.

Если он что-то не знал, то слышал краем уха. Если не слышал, то видел краем глаза. Но с Капищем и прочими непонятными образами, Михаилу не повезло, хотя спрашивал он правильно, цепляясь за малейшие заусенцы, оставшиеся в памяти Башковитого.

Башковитый, будучи в прошлом человеком широкообразованным, рассказал, что когда-то под Днепропетровском, километрах в сорока к югу от города, на берегу Днепра, вели раскопки древнего сооружения – капища Перуна. Но что там в результате раскопали и чем все кончилось – он не знал. Предполагал, что ничем. Память Башковитого, изъеденная наркотиками, радиацией и временем, словно жучком-древоточцем, работала избирательно. Но он помнил о том, что к находке проявляли достаточно большой интерес вполне определенные круги. Например, те, кто всерьез считал себя наследниками ариев. Чем дальше шли раскопки, тем больше внимания уделяла им пресса. Появились статьи в газетах – диспуты о том, можно ли использовать в качестве официальной эмблемы свастику, кто входил, а кто не входил в пантеон языческих богов и прочие загадочные, совершенно непонятные непосвященным, а значит, неинтересные для широкой публики споры.

Башковитый в общих чертах помнил о том, что говорили в те времена об идолопоклонниках, но толку от этого не было почти никакого. И вовсе не потому, что сведения устарели – нет!

Капище было порождением Ничьей Земли и не имело никакого отношения к местам, где отправляли свои религиозные надобности предки. Общего-то и было, что только название, символы и идолы с испачканными чем-то красным ртами, возвышавшиеся на скрытых вырубках или заросших дикими лесными цветами полянах. Капище создавалось из легенды, из ничего, из неких смутных воспоминаний, но с вполне конкретными целями. И создавали его люди неглупые, вероятно, имеющие опыт работы в совершенно определенных структурах – больно уж все, включая агентурную работу и даже контрразведку, было здорово организовано.

На эту вполне безумную, попахивающую паранойей мысль Сергеева навели как раз дети Капища, с которыми он впервые столкнулся лет этак пять назад. Тогда на Север толком и сунуться было нельзя, разве что на правый берег – и то, если близко не подходить к береговой линии. Весь ил со дна Киевского моря, накопившийся там еще с лета 1986 года, густой рвотой выплеснулся вниз, через разрушенные плотины, превратив некогда любимый Михаилом город в радиоактивную пустошь. Там, где не лег слоем ил, стеной прошла вода.

Ниже Киева, по правому, менее пострадавшему берегу и обнаружились первые Капища, о которых рассказывали байки. Сергеев как раз вернулся с Запада, погостив у конфедератов, и все время в разговорах срывался на польский язык – во Львове он начал применяться на равных правах с украинским. В Каневе, вернее в том, что когда-то было Каневом, оставалась небольшая колония, в которой жил и даже занимал какой-то пост Максимилиан Пирогов, поэт и бард, некогда известный на весь Союз, а уже потом и на всю Украину. Сергеев обожал старика Макса и, бывало, гостил у него безо всякой надобности дней по десять – если дела, конечно, никуда не звали.

Пирогов был уже немолод, причем далеко не молод. Как-то в разговоре с Сергеевым он обмолвился, что родился в год смерти Сталина, и путем нехитрой арифметики Михаил установил, что Максу должно вот-вот стукнуть шестьдесят пять. На Ничьей Земле он мог считаться настоящим долгожителем. Так долго здесь теперь не протягивали.

Именно Макс первый столкнулся c детьми. А Сергеев подоспел к развязке трагедии и даже принял в ней участие – в результате сны об этом преследовали его по сей день.

Когда Сергеев, войдя в Канев с севера, появился в кварталах, где жили люди, Пирогов был пьян и в растрепанных чувствах. Ему бы радоваться, что остался цел, а он чуть не плакал и беспрестанно ругался. Не то чтобы это Сергеева удивило, Макс был запойно пьющим последние лет 50, об этом легенды рассказывали, и русским матерным владел лучше, чем родным украинским, но тут… Он ругался с такой горечью в голосе, так однообразно и без фантазии, что Сергеев сразу понял – произошло что-то чрезвычайное.

Пирогова как раз перевязывали – ножевой порез на руке был так глубок, что еще чуток и лезвие перехватило бы сухожилие. Полноватая женщина, в летах, одетая в камуфляжную куртку поверх байкового халата и грязноватых спортивных брюк, бинтовала ему только что зашитую рану. Крови было – словно на столе свежевали барана.

– Сергеев! – сказал протяжно Макс своим нежным, почти детским голоском, который с его внешностью вязался, мягко говоря, плоховато. – Ё… твою мать! Сергеев! Ну чего ты раньше не приперся! Хоть на час!

– Здравствуй, Макс, – Михаил с наслаждением сбросил с плеч тяжелый «станок» и с хрустом расправил спину. – Что стряслось? Ты что, неудачно бутылку открыл?

– Слышь, Татьяна, – обиженно и горько протянул Пирогов, обращаясь к перевязывающей его женщине, – бутылку я открыл! Сергеев! Ё… твою мать! Шутник, ё… твою мать! Меня чуть не убили!

Сама мысль, что кто-то из обитателей колонии мог покуситься на всеобщего любимца, душу общества – Макса, была абсурдной. Никто из посторонних на колонию не нападал – Михаил пообщался с часовыми на юге. Но на фантазера старик тоже похож не был. Он тряс грязными белыми патлами и шипел от боли, когда бинт туго ложился на свежий шов.

– Чем шили? – спросил Сергеев, присаживаясь в углу.

– Чем-чем? – сказала Татьяна. – Ниткой вываренной шили. Кетгут кончился. У нас запасы вышли.

– Перекись? Йод?

– Есть пока. И водки – до черта! У него нюх. Второй склад находит.

– Лучше бы ты медикаменты нашел, – с упреком произнес Сергеев, обращаясь к Максу. – Сгоришь ведь…

– Не сгорит, – Татьяна зубами затянула узелок на бинтах, – он у нас везунчик.

Пирогов повернулся в профиль, и Михаил увидел, что под левым глазом, который до этого прятался в тени, наливается багрово-синим огромный, похожий на мошонку кровоподтек. Ухо с той же стороны было все в запекшейся крови, кажется, порванное в нескольких местах. По шее, исчезая за растянутым воротником хлопчатобумажного, застиранного свитера, змеились глубокие, как канавы, борозды от ногтей количеством четыре.

– Ты что, с медведем дрался? – спросил Сергеев, разглядывая пироговский профиль.

Профиль впечатлял.

– Лучше бы с медведем, – выдавил из себя Макс. – Ой, Миша, что-то странное творится, ей-богу! Ё… твою мать!

– Ты хоть не богохульствуй! – в сердцах Татьяна даже рукой махнула, расплескав из бутылки водку, которой обильно поливала ветхую, но чистую салфетку. – Креста на тебе нет! Вместе с чем поминаешь, пьяница! Морду повороти!

– Так с кем дрался-то? – переспросил Сергеев. – Ты, конечно, не тяжеловес, но…

Пирогов вздохнул. Потом еще вздохнул, набирая в легкие воздух, и в этот момент Татьяна начала промокать салфеткой поврежденную часть его лица. Макс зашипел, как уж, попавший на раскаленные камни, задергался и вспомнил нарицательную «маму» раз тридцать за минуту.

– С девкой своей дрался, – сказала Татьяна, продолжая чистить раны, несмотря на Максову ругань, – с пигалицей своей поганой. А Ромка с Тимошей сбежали. И, дай Господь, чтобы вернулись. Не по его душу, а просто так – чтобы здесь жить дальше.

– Я что-то не понял? Макс, ты что? Вторая молодость пришла? Какие девки?

– Ё… твою мать, Сергеев!

Грусть в голосе Пирогова была неподдельной.

– За кого ты меня держишь? Какие девки в мои годы? Или ты мне комплимент решил сделать?

– Ну, не прибедняйся! – неожиданно весело сказала Татьяна. И хихикнула.

Пирогов скосил на нее полный страдания, заплывший окончательно глаз и уж было сказал: «Ё…», но почему-то передумал.

– Так, – произнес Сергеев серьезно. – Ничего не понимаю! Какая пигалица? Это что за нежное существо, которое тебя так разукрасило?

Пирогов опять вздохнул и принялся рассказывать, пересыпая речь любимыми идиомами и шипя от боли, когда спирт попадал на открытые раны.

Девочка, лет двенадцати, которая сказала, что ее зовут Агафья, появилась в Каневской колонии два месяца назад, почти в начале весны. Точнее – в марте. Обычная себе девочка-припевочка – голодная, замурзанная, перепуганная, с живыми карими глазенками, густой шапкой свалявшихся в колтун волос непонятного цвета и в смешном клетчатом пальтишке, словно выхваченном из прошлой жизни.

Это клетчатое пальтишко и было той деталью, которая «добила» старого барда. Он моментально взял над сироткой шефство. История у Агафьи тоже была донельзя трогательная. Папу убили военные, кажется, конфедераты. Маму с братиком расстрелял патрульный российский вертолет – они вышли в охраняемую зону газопровода. Так Агафья осталась одна. За десять дней, прячась в оврагах и зарослях кустарника, дрожа от холода холодными мартовскими ночами, голодая и страдая от жажды – родители объясняли, что из больших рек пить нельзя, а ручейки ей не попадались, она прошла больше 150 километров на юго-восток. И вышла на колонию, как по нитке, словно Машенька из сказки про медведей.

– Ты б, старый дурак, задумался, – встряла в рассказ Татьяна, мазавшая Пирогову раны какой-то жирной мазью с резким запахом, скорее всего самодельной. – Ну как ребенок за десять дней может пройти столько по полному бездорожью? Развесил уши…

Сергеев покачал головой.

«Есть многое на свете, друг Горацио…»

Детей в колонии было человек десять, но одинокими они не были. Дети без родителей – это да, но не сироты, это слово в колонии не любили даже произносить. На то, что население будет увеличиваться естественным путем, надеяться не приходилось. Молодежи было раз-два и обчелся. Единственный на всю колонию врач оказался дантистом, а не акушером, но быстро смирился с тем, что профиль придется поменять. Он даже два раза принял роды – больше никто не беременел. Оба младенца родились мертвыми. Может быть, поэтому отношение к детям было трепетное – они были будущим. Старый большевистский лозунг обрел второе дыхание.

Агафью определили в «детскую» – под место жительства деткам был отведен вполне приличный двухэтажный дом, отремонтированный и ухоженный. Ее отмыли, постригли почти налысо – расчесать свалявшиеся, как овечья шерсть, волосы не представлялось возможным. Во время стрижки Татьяна и заметила под волосами, чуть выше виска татуировку, сделанную синими чернилами, – похожую на толстоногого паучка свастику. Еще одна татуировка пряталась у Агафьи в паху – там, в самом верху внутренней стороны бедра, рядом с половыми губами, на которых уже пророс редкий темный волос. Третий «паучок» сидел под мышкой, справа, тоже маскируясь в по-детски редких зарослях. Не прими Татьяна участия в купании – и никто бы ничего и не заметил. Вообще-то бросалось в глаза, что для своих двенадцати девчонка была развита выше нормы. Еще не оформилась окончательно – это да, но хрупкую грань между девочкой и девушкой уже пересекла.

Макс, никогда в жизни не имевший собственных детей, был в «детской» свой в доску. Все ребята, а самому младшенькому было уже девять, души в нем не чаяли и называли не иначе как дедушка Макс. Он рассказывал им сказки, пел песни своим сладким голосом, учил писать стихи и рисовать. В общем, делал то, что мог, и для себя, и для колонии, и прежде всего для детей. Агафью он сразу посчитал внучкой.

– Она была такая беззащитная, Сергеев! Такая милая!

Она была такой, какой хотела казаться.

Уже на второй неделе пребывания гостьи Агафьи Лукиной в «детской» стало видно, что между нею и старшими ребятами, перевалившими за пятнадцатилетие, идет нешуточная борьба за лидерство. Потом, неожиданно для всех, погибла Лика, очаровательная хромоножка, настоящий вожак. Ловкая, сильная, превосходно стрелявшая, неутомимая в походах, несмотря на хромоту – перелом, полученный в детстве, давал о себе знать: она упала в проем между этажами, прямо на торчащую ежом ржавую арматуру.

Смерть была глупой, тем более что Лика выросла в развалинах и двигалась в них ловко, как индеец в родном лесу. Но никто не застрахован от случайностей.

– Мне бы насторожиться, – произнес Пирогов с горечью, – но кто ж мог предположить?

– Я могла, – возразила Татьяна. – И я тебе говорила.

Она действительно говорила ему. Рассказала о трех «паучках», невидимых на первый взгляд. Рассказала о том, что с появлением Агафьи в «детской» не ладят между собой. Рассказала, что через день после смерти Лики ее друг и любовник (что поделать, на Ничьей Земле взрослели рано!) Влад, который должен был бы еще убиваться по ушедшей подруге, со всем усердием «имел» юную, но далеко не невинную Агафью в одной из спален. Рассказала и о том, что, после того как она влетела в комнату и прогнала нимало не смущенного Влада прочь, внезапно услышала в полутьме тихое хихиканье и скорее почувствовала, чем увидела, как из разворошенной постели, из спальных мешков, в нее уперлись два злобных, похожих на тлеющие огоньки, глаза.

Говорила она Пирогову и главе колонии многоопытному Киру – Кириллу Осыке – о том, что неспроста на нее обрушилась бетонная балюстрада с балкона старого, полуразрушенного дома и только чудо спасло ее от верной смерти. Предупреждала о том, что в отношениях между воспитателями и детьми наметился такой странный, необъяснимый и пугающий холодок и даже вспыхивают необоснованные конфликты. И за всем этим, словно серая пасмурная тень, стоит хрупкая фигурка отроковицы Лукиной Агафьи Семеновны – двенадцатилетней (а может, и нет) полудевочки-полуженщины, с наигранной невинностью во взгляде и повадками хищного, опасного зверя.

А сегодня, ровно полчаса назад, случилось то, что случилось. Макс, не застав детей в спальнях, пошел вниз в подвал и обнаружил их стоящими на коленях, полукругом, перед своей любимицей. Голос ее гудел, как колокол, на басах. Как из этого тельца мог исходить такой звук – было для Пирогова загадкой.

«А я, кажется, догадываюсь», – подумал Сергеев печально.

Стоявшие перед ней на коленях подростки были не в себе. Глаза их были закачены так, что в неверном свете расставленных вокруг самодельных свечей сверкали бельмами, и в такт ее ритмическому гудению они сами раскачивались, словно деревья под порывами ветра.

Потом голос ее стал нежным и вкрадчивым, зашелестел, как бриз в листве приморского парка, и Макс расслышал слова:

– Мы друзья! Только мы. Остальные – никто. Пыль, прах, грязь… Станьте в круг, возьмитесь за руки, поклонитесь древним богам! На их губах кровь жертв – это сладкая пища!

Она хлопнула в ладоши, и даже в подвале с низким потолком и покрытыми мхом и плесенью стенами звук прозвучал резко, как будто лопнул воздушный шарик.

– Сладкая пища Капища! – прогудели дети на одной ноте. – Кровь есть пища! Плоть есть пища!

Пирогов почувствовал, как волосы у него поднялись дыбом по всему телу, словно он очутился под проводами, по которым тек электрический ток невероятной силы. Затылок вдруг стал холодным, колени резиновыми, а мочевой пузырь, который он опорожнил десятью минутами раньше, оказался полным под завязку.

– Что говорят вам жрецы? – прошептала она на грани слышимости. – Они говорят голосами истинных богов. Солнца, ветра, матери сырой земли.

Голос Агафьи набирал силу, становился все более и более громким и одновременно наполнялся вибрациями – словно кто-то ритмично дергал защемленный китовый ус.

– У вас нет друзей, кроме детей Капища! У вас нет богов, кроме богов Капища! И пока вы не войдете в священный круг, – тут она снова громко хлопнула в ладоши, – я для вас душа Капища и голос его богов! Кто есть чужие?

– Все, кто лишен веры! – прогудели голоса, которые еще недавно были голосами детей и подростков.

– Что ждет неверующих?

– Жертвенный камень!

– Кто есть я?

– Душа Капища!

Она рассмеялась тихонько и неожиданно радостно. В этом смехе не было ни злорадства, ни торжества. Так могла рассмеяться ее ровесница, жившая в Каневе, в другой жизни, до потопа – просто, безыскусно. Пирогов содрогнулся от этого смеха, как от плохой теплой водки, передернулся всем телом и совсем уже решил выйти из густой тени дверного проема, когда Агафья сделала шаг вперед и раскинула руки в стороны вместе с полами накидки, лежащей у нее на плечах, отчего в свете свечей стала похожа на Бэтмена.

И вот тут Пирогов чуть не заорал в голос, сжавшись так, словно ему на живот поставили раскаленный до потрескивания утюг. Прямо под ногами пришлой сиротинушки, на засыпанном отсыревшей штукатуркой и чешуйками отслоившейся побелки полу, лежала одна из колонисток – Галя Зосименко – голая, окровавленная, с забитым в рот кляпом из грязной тряпки. Руки и ноги ее были прихвачены к земле согнутыми кусками арматуры, словно кольцами наручников. Она была в сознании, только испугана до такой степени, что начала каменеть, на ближнем к Максу бедре, молочно-белом и грязноватом, вздулся желвак судороги. Она смотрела прямо на Пирогова, но не видела его – из-под челки стрелял беспорядочно совершенно безумный, черный глаз.

Агафья шумно, со стоном, выдохнула. Раз, другой, третий… И Пирогов понял, что все, от мала до велика, находящиеся в этой комнате, дышат в одном ритме. И он в том числе.

Она качнулась влево. Темные фигуры детей со светящимися отраженным светом глазами зомби двинулись синхронно с ней. Макс почувствовал, что и его тоже повело влево.

Вправо. Опять все повторили движение.

Влево, вправо, влево, вправо…

Маятник.

Метроном.

Все быстрее и быстрее. Опять крыльями летучей мыши взметнулся плащ. Под ним девчонка была голой, живот и налившиеся груди выпачканы чем-то красным. В таком же алом пятне совершенно скрылся рот – белые зубы на этом фоне смотрелись зловеще.

Макс дышал синхронно с ней. Его сердце билось в такт. Он начал терять нить мысли.

ДУ-ША КА-ПИ-ЩА! ЖЕР-ТВЕН-НЫЙ КА-МЕНЬ! СЛАД-КА-Я ПИ-ЩА КА-ПИ-ЩА!

И снова!

ДУ-ША КА-ПИ-ЩА! ЖЕР-ТВЕН-НЫЙ КА-МЕНЬ! СЛАД-КА-Я ПИ-ЩА КА-ПИ-ЩА!

Макс почувствовал, что начинает пританцовывать в ритме этого гудящего напева. Его уже не интересовала судьба Галки, корчащейся на полу. Да и своя собственная тоже. Главным сейчас был этот варварский, размеренный напев, эти низкие, почти органные звуки, которые издавало это хрупкое, детское… Детское? Она была очень худенькой и хрупкой, но назвать ее ребенком не смог бы никто. Оформившаяся девочка-подросток, молодая девушка, но не ребенок.

И еще запах… Макс отдавал себе отчет, что на этом расстоянии он не уловил бы и вони скунса, но его обоняние посылало в мозг сигнал – это был ненаучный факт, но так и было.

Даже с этого расстояния Пирогов, любивший за свою жизнь немалое количество разных женщин, безошибочно уловил своими заросшими седыми волосами крупными ноздрями едкий и пряный запах разгоряченной, течной суки. Ведомый этим запахом, как по нитке, Макс сделал несколько шагов вперед и, зацепившись о ржавую проволоку, рухнул, едва успев отвернуть голову от колонны.

– Будешь смеяться, Сергеев, именно это и спасло мне жизнь! Не упади я тогда, не приложись мордой о пол, да так, что искры из глаз полетели, – танцевал бы я в том кругу, как миленький!

– А дальше что? – спросил Михаил, разглядывая расцвеченную всеми цветами радуги физиономию Пирогова. – Она тебя приложила?

– Вот это? – спросил Макс, осторожно пробуя «мошонку» под глазом.

– Да.

– Это она.

– А остальное? Тоже она?

– Ну, положим, били-то меня все. И били насмерть…

– Я уже догадался…

– То, что не забили, как телка на бойне, – это Господу спасибо!

– И мне… – добавила Татьяна.

– И тебе, – легко согласился Пирогов и, покосившись на Сергеева, осторожно погладил Татьяну по руке. В глазах его была нежность.

– Я услышала крики и выстрелы, – сказала Татьяна. – Случайно услышала.

– Ты стрелял? – спросил Сергеев.

– И я тоже.

– Не переживай ты так, – теперь уже она погладила Макса по седой голове, – выбора-то у тебя не было вовсе. Прирезали бы.

– Это были не люди, – сказал Пирогов, глядя Сергееву в глаза. – Это были нелюди. Ты же знаешь, как я люблю детей? Я же с ними возился с первого дня, как мы собрались. Я же некоторых лично из развалин вынес. Отпаивал, откармливал, колыбельные им пел. Жратву на спине им пер за тридевять земель. А они… Они меня зубами грызли. Они по ее слову, жесту, по ее приказу меня готовы были на ленты распустить. На шнурки. На ниточки.

– Сколько сбежало? – Сергеев перебил Макса, потому что его надо было перебить. Старика уже трясло, как с похмелья.

– Двое, – ответила Татьяна. – Остальные в состоянии… Ну, не знаю… Оцепенения, что ли? Вроде спят, а вроде и не спят…

– Ее ты застрелил?

Макс вскинул на него покрасневшие, как от бессонницы, глаза.

– Да нет… Живая она!

– Живая? – переспросил Сергеев.

Это была удача. Несомненно, удача. На такое Михаил и не рассчитывал.

– И где же это сокровище?

– Заперли в мастерских. В подвале. Это тут рядом, – Татьяна потрогала повязку на предплечье Макса и, кажется, осталась довольна. – Могу показать. Если хотите, конечно…

– Обязательно, – сказал Сергеев, вставая.

– Ты осторожнее, – предупредил Пирогов. – Мы ее вчетвером крутили-крутили, так она еще двоим ребра поломала.

– И одному руку, – бесстрастно добавила Татьяна.

– Да уж я как-нибудь, – он поправил на плече автомат. – Но за предупреждение спасибо! Куда идти-то?

– Тут недалеко.

– Сергеев, – сказал ему вслед Макс, – и еще… Не слушай ее.

Он еще раз потрогал набрякший под глазом мешочек.

– То, что она в морду может дать, – это полбеды. А вот говорить с ней действительно опасно.

– Не волнуйся, Макс, – Михаил еще раз посмотрел на Пирогова, бледного, раненого и измученного, и понял, что Максу по-настоящему страшно.

– Я справлюсь. Но за предупреждение спасибо, – повторил он.

Глава 3

В подвале пахло сыростью больше, чем на первом этаже. К запаху влажного бетона и штукатурки примешивались еще специфический запашок плесени, сладковатая вонь подгнивающей органики и отдаленный запах испражнений. Напитанный влагой бетон лестничных пролетов крошился под ногами.

«Еще несколько лет, – подумал Сергеев, спускаясь вниз, – и находиться в помещениях станет опасно». Строили на века. Но, для того чтобы дом жил, пусть не век, пусть лет сорок-пятьдесят, в доме должны быть люди. Без них, без смысла существования, здание начинает превращаться в развалины. Эти дома ранены Волной и ранены смертельно. Им осталось недолго.

Он потрогал пальцами серую стену, по которой, как слезы, скатывались крупные прозрачные капли воды. Они покрывали бетон, словно пот, выступающий из пор на человеческом теле.

Внизу, у массивных дверей, когда-то ведших в бомбоубежище, сидел Локоть – полный, одутловатый мужик лет сорока с круглыми, как пятаки, глазами. Он сидел на корточках, положив помповый «ремингтон» на культю левой руки, из-за которой и получил свое прозвище, и жевал длинную щепку редкими, желтыми, как старая слоновая кость, зубами.

– Привет, – сказал Сергеев.

Он Локтя недолюбливал. Причины тому были чисто внутренние, скорее интуитивные, чем фактические. Ну, был Локоть в жизни прошлой ментовской шишкой? Ну, рассказывали о нем разное – это же прошлая жизнь была, не эта. Та кончилась давно, канула во тьму. А в новой жизни Локоть вроде бы был мужик ничего. Правильный, воинственный, смелый. Из-за смелости его руку-то и отстрелили. Из обреза такого же помповика, в упор. Так, что и пришивать стало нечего. За что ж его не любить? Как-то и непонятно…

Но нелюбовь – вещь тонкая, объясняемая с трудом. Да и что тут объяснять? И к чему? Дороги у Сергеева и Локтя были разные, виделись они редко, и крестников общих, видит Бог, не намечалось.

Но все равно, увидев присевшего у двери на собственные пятки Локтя, Михаил подобрался, чтобы не сказать – напрягся.

– Привет, – ответил Локоть, не поднимаясь. – В гости, что ли?

– Угадал, – буркнул Сергеев.

– Не бздишь? – на физиономии Локтя, широкой и откормленной, покрытой редкими бледными веснушками, появилась злорадная улыбка. – Она тут выла, как волчица. Макс рассказывал?

Сергеев кивнул, осматриваясь.

– Ее когда вязали – чуть не убили. Пока по башке прикладом не дали, всех калечила. Малая, а сильная. Тебе открывать?

– Угадал.

– Ей там рот заклеили, чтобы не напела охране чего не того. Ты не отлепляй пластырь-то!

– Что я с ней, на языке жестов буду разговаривать? Чего я туда, по-твоему, лезу? На экскурсию?

– Ты, Сергеев, мужик смелый, – осклабился Локоть, – но дурной. Пристрелили б вы ее. Спокойней было бы всем. Ты просто не слышал, как она воет! Ты так не загудишь, даже если тебе яйца резать будут! Нелюдь она!

– Не умничай, – сказал Сергеев, – открывай.

– Ну, смотри, – прокряхтел Локоть, вставая, – не говори, что тебя не предупреждали.

Он поставил ружье к стене и единственной своей рукой повернул колесо многорычажного замка. Внутри массивной металлической двери что-то щелкнуло и зашелестело. Стержни ригелей проскользнули по масляной пленке и легли в пазы, провернулись жирно умащенные солидолом массивные дверные петли.

– Давай, камикадзе… – с улыбочкой произнес Локоть, снова беря в руку ружьё. – Дуй. Выпытывай. Самый умный он у нас. И поумнее были. Керосинка слева. Спички есть?

В бывшем бомбоубежище было темно и очень холодно. Где-то далеко впереди звонко падали на пол водяные капли – ритмично, как отметил про себя Сергеев, по одной в секунду.

Локоть держал дверь открытой, пока Михаил не нашел самодельную керосинку и не зажег грубый фитиль от своей зажигалки. Свет лампа давала неверный, желтоватый и колеблющийся. Если судить по запаху, залит в нее был не керосин – пахло совсем уж тяжело и мерзко.

Как только фитиль разгорелся, Локоть захлопнул дверь и замки лязгнули, как орудийные затворы. В полумраке Сергеев едва различил лежащий у стены куль, из которого торчали коленки. Он поискал глазами, на чем бы устроиться, и нашел: вдоль стены располагалась неширокая лавка, вся осклизлая, заросшая плесенью и еще чем-то клочковатым, напоминающим мох. Тут же валялся сломанный трехногий стул, но при всей своей шаткости он показался Сергееву более привлекательным – к лавке и прикоснуться было противно, не то чтобы сесть.

Он переставил лампу поближе к тому, что напоминало мешок, ухватил с пола колченогое сооружение и сел лицом к спинке, чуть наклонившись, чтобы не опрокинуться набок.

Спеленали Агафью на совесть. От щиколоток до середины голени ноги были обмотаны широкой липкой лентой грязно-серого цвета, словно заизолированные электриком-параноиком провода. Стянутые за спиной руки были прихвачены к туловищу еще несколькими витками такой же ленты. Еще один кусок плотно заклеивал рот. Над серой полоской углями горели глаза. Вернее, полностью горел только один. Второй был полуприкрыт – на веке плотной коркой запеклась кровь, стекшая из раны на голове.

– Ну здравствуй, Агафья! – произнес Сергеев негромко. – Поговорим? Только придется потерпеть, будет больно, когда пластырь сорву. И ногами не дрыгай, толку все равно не будет.

Глаза-уголья не отрываясь смотрели на него. Она даже не моргнула, когда липкая лента с шипящим звуком слетела с ее губ, оставив покрасневшую кожу и алые капельки там, где плоть сошла вместе с клейким слоем.

– Вот так, – сказал Сергеев, сминая ленту в комок. – Что ж ты, Агафья, так всех напугала? Могли бы и пристрелить. Ведь было за что?

Михаил, даже не глядя на нее, почувствовал, как изменяется ритм ее дыхания. Кто бы ни учил девочку, он свое дело знал. Конечно, талант нужен, но овладеть соответствующими навыками может, в сущности, любой. Кудесником без дара не станешь, разве что крепким середнячком, но и этого для утилитарных задач хватало с избытком.

Мангуст, например, выделял три основные задачи: допрос, вербовка и противодействие допросу и вербовке. Он же требовал, чтобы на зачете по нейролингвистическому программированию их «драли по-черному». Нагонял жути, это у него называлось «закошмарить кадета», рассказывая о методиках смены личности, программировании боевых заданий, лингвистических ключах, запускающих скрытые в глубине сознания механизмы. И ведь не врал же. Ни капли не врал. Хоть казалось тогда, что сказочки Мангуст сочиняет и все эти акценты, якоря, «мыслеобразы» и прочая хренотень взяты из глупых шпионских фильмов.

Тогда ведь никто не говорил, что очень даже серьезные люди, люди целиком и полностью государственные, тратят миллиарды (кто рублей, кто долларов, кто фунтов) для того, чтобы разработать и освоить методики воздействия на человеческое сознание. Это было соревнование психологов и химиков из разных лагерей, закончившееся вничью. Результаты этого соревнования оставались тайной за семью замками, может быть, потому, что исследования были опасны для людей и мало согласовывались с протоколами о защите прав человека, а, скорее всего, потому, что разработки эти продолжались и по сей день. Уж больно полезным могло оказаться решение проблемы полного управления личностью.

Девчонка, несомненно, была одаренной, и учил ее профессионал, но вот талантлива она или нет – сразу разобраться было трудно. Утешало одно: талант он бы уже почувствовал на собственной шкуре. Тут было бы достаточно зрительного контакта – и все, приехали.

– Что молчишь? Присматриваешься?

– Почему присматриваюсь? Просто смотрю, – отозвалась она низким хриплым голосом. – Пить дай. Горло пересохло.

Сергеев с удовольствием наблюдал, как девчонка «держит позицию».

Хороша, чертовка. Прощупывать начала сходу. Как только увидела, что вошел. Нет, она таки крепкий профессионал, прошедший полный курс обучения, но не Вольф Мессинг, что радует особо.

Для того чтобы напоить Агафью, веревки трогать было не надо. Она жадно припала к горлышку фляжки, но сделала только несколько сдержанных глотков. Ровно столько, сколько нужно сделать, чтобы сбить сухость во рту, – ни более ни менее. Сергеев осторожно придержал ее за затылок, чтобы не захлебнулась. От девчонки остро пахло потом, кровью, подопревшей одеждой и испражнениями. Как ни странно, самым неприятным был именно запах пота, настолько резкий и сильный, что хотелось зажмуриться и прополоскать рот.

Напившись, она опять полулегла у стены, не сказав ни слова благодарности, и хищно облизнулась, одним движением острого, как у ящерицы, языка убрав с губ остатки влаги и крови.

– Пожалуйста, – сказал Михаил, снова взгромоздившись на сломанный стул. – На здоровье. Что-нибудь еще?

– Повторить бы не под себя то, что я уже сделала в трусы, – ухмыльнулась Агафья, кривя рот. – Когда ногой в живот пнули. Ты тому однорукому козлу, что у дверей сидит, передай, что за мной должок. Я его собственными кишками накормлю, когда выберусь.

– Если выберешься, – поправил ее Сергеев.

– Сомневаешься?

– Сомневаюсь. Ну что мне стоит тебя пристрелить? Или отдать приказ тебя пристрелить?

Агафья рассмеялась. Она уже подстроила дыхание под его ритм и осторожно нащупывала нить разговора.

«Доверительного разговора, – подумал Сергеев, – теплого, как парное молоко. Как губы матери. Даже интересно. Неужели одна методика?»

– Ты же не убиваешь женщин и детей.

– Да? – спросил Сергеев. – Серьезный аргумент. И ты права. Я действительно не убиваю женщин и детей. Без крайней необходимости. Догадайся с трех раз – есть сейчас такая необходимость или нет? Да и ребенок ли ты? То, что ты женщина, я вижу и слышу. Тебе сколько лет, красавица?

– Если я скажу двенадцать – ты не поверишь?

– Я не поверю.

– А правду я тебе все равно не скажу.

– Дело твое. Я просто так, к слову. Про то, что я не убиваю женщин и детей. Чтобы не было иллюзий.

– А как тебя зовут? – спросила Агафья. – Имя у тебя есть?

– Михаил.

– Хорошее имя.

– Не жалуюсь. Привык.

– Ты зачем пришел, дядя Миша? Спрашивать?

– Была такая мысль. Интересно мне с тобой побеседовать, племянница.

– Грозить будешь. На ремни порезать пообещаешь.

Она не спрашивала, скорее утверждала.

– Знаешь, Агафья, – сказал Сергеев, доставая из кармана сигареты, – есть столько способов тебя разговорить, что ты сама удивишься, если пересчитаешь. Можно, конечно, и на ремни нарезать, если совсем ничего больше не умеешь. А можно и без глупостей. Как тебя, кстати, звали до Агафьи? Алла? Анна? Алина?

Она молча смотрела на него с пола, сверкая глазами недобро, но почему-то весело. Отчаянно весело. И Сергеев подумал, что разговорить ее будет труднее, чем он всем своим видом показывал. Гораздо труднее. Но девочка об этом пока не догадывается. Или все-таки догадывается?

– Агафья, – произнесла она медленно, тщательно отделяя звук от звука, словно предварительно разжевывая слово, и улыбнулась, показывая перепачканные кровью мелкие белые зубы. – Это имя у меня такое – Агафья. Понял, дядя?

– Пусть, – сказал Сергеев равнодушно, – хорошее имя, ничуть не хуже любого другого. Курить хочешь, племянница?

– А ты дашь?

– Дам. Мне не жаль. Детям, конечно, курить вредно, но тебе дам. Тебе уже не повредит.

Агафья рассмеялась звонко и громко, отчего съехала спиной по стене и завалилась на бок.

– Тебе что смешно, – спросил Михаил, вставая, – что курить вредно? Или то, что тебя ребенком назвали?

Он рывком усадил ее поудобнее, вставил между разбитых губ сигарету и щелкнул зажигалкой.

Это было очень важно – физический контакт, механическое движение, акт доверия – рука у беззащитного, израненного лица. Плюс к этому, куря сигарету, человек невольно выравнивает свое дыхание и к нему легче подстроиться. Она связана, и повторять ее позу и движения, мягко говоря, затруднительно. Но в тот момент, когда она выпускает дым… Сколько тайн было раскрыто за совместно выкуренной сигаретой, сколько признаний сделано, сколько предательств совершено.

«Курите, подследственный! – Спасибо, гражданин начальник!»

Снасть заброшена, острый, острее любого рыболовного, крючок заведен за губу. Осталось только одно – вовремя подсечь. Хотя с этой девицей все может оказаться не так просто.

Он закурил и сам, мысленно включив метроном в своем воображении.

Двадцать два, двадцать два, двадцать два…

Струя голубого дыма вырвалась из его губ и заклубилась грозовой тучей в свете керосинки.

Она ответила жидким облачком – неудобно курить со связанными за спиной руками.

И раз… И два… И три…

– Ну так как? Поговорим?

Он слушал капли, мерно падающие на жесть в глубине подвала.

– Не о чем нам с тобой говорить, дядя. Ваша взяла, меня скрутили – и радуйся. А пацаны сбежали – это уже радость моя.

– Есть что скрывать?

– Скрывать всегда есть что…

– Для чего все это? Чего добиваются те, кто тебя послал?

Она ухмыльнулась одним уголком рта, сразу став похожей на картинку из книги, которую Сергеев страшно любил в детстве. Книжка называлась «Звезды немого кино», и была в ней фотография Мэри Пикфорд в роли маленького лорда Фаунтлероя с так же зажатой в уголке рта сигаретой. Только Мэри была рыжей, что становилось видно даже на черно-белой фотографии, с обилием нарисованных на лице веснушек. Но сходство, почти портретное, бросалось в глаза.

– Умоешься. Спроси у Капища, может, оно тебе ответит.

– Хороший совет. И спросил бы. Но где оно – ты мне тоже не скажешь.

– Угадал. Не скажу, конечно. Но ты можешь поискать.

– А если я догадаюсь?

– Твое дело.

– Слушай, Агафья, я очень терпеливый. И у меня есть время. Все настороже, и, если ты надеешься, что ребята тебя отобьют, пойми, что это проблема. Они, конечно, попытаются…

– Можешь не сомневаться, – сказала она с недоброй интонацией, – попытаются.

– Их или застрелят, или покалечат. Все уже сообразили, что и они, и ты – угроза существованию колонии. Прямая угроза. Я еще не рассказывал Максу, что парни запрограммированы, но это неважно.

– Ты уверен?

– Совершенно. Даже если ты пользовалась химией, как твои хозяева делали с тобой, то натренировать их до уровня волкодавов ты никак не могла – просто не было времени. Да и квалификация у тебя не та, иначе бы черта с два тебя взяли. Живой, по крайней мере. Их застрелят, как цыплят. Они были страшным оружием до тех пор, пока их считали своими. А после перехода в другую категорию, в категорию чужих – увы, они почти что трупы, только сами еще того не знают. Нет, не так – не осознают.

– Значит, у Капища будет еда.

– Тебе-то что? Что-то я тебя не понимаю!

– Брось, дядя, все ты отлично понимаешь! Мне – ничего. Сгнию я у тебя в подвале, расстреляют меня, повесят или отпустят – для Капища ничего не поменяется. А знаешь почему? Потому что я первая ласточка. Ты мне другое скажи… Откуда ты знаешь, что меня готовили с химией?

– По запаху, – спокойно ответил Сергеев. – От тебя несет феромонами, ускорителями метаболизма, гормонами и прочей дрянью. На молодых пацанов это действовало почище гипноза? Так?

Столбик пепла, криво висевший на кончике сигареты, свалился к ней на живот. То, что отразилось на ее лице, было трудно назвать даже ухмылкой.

– Действовало, конечно. Куда они денутся? И на тебя действует, хоть ты и не мальчик.

Сергеев иронично поднял бровь.

– Но на вопрос ты так и не ответил. Откуда ты знаешь?

– Что? Интересно? – спросил Сергеев и поймал себя на мысли о том, что перестал воспринимать Агафью как ребенка. Как равного противника, как опасного врага – да, воспринимал, но считать эту… Это существо ребенком он не мог никак.

– Жуть как интересно, дядя… Я таких, как ты, не встречала.

– Каких таких?

– Слишком умных! – выдохнула она, резко подавшись вперед.

Лицо ее выскользнуло из полутени на свет лампы, и, не будь образ девочки-подростка разрушен задолго до этого момента, он был бы уничтожен сейчас. У ребенка не может быть таких глаз.

– А вот оно что, – сказал Михаил, – умных мы не любим? Так я еще и говорить не начинал, племянница! Хочешь, я расскажу тебе историю? Про то, как жила себе жила маленькая девочка. Ну не очень маленькая, но и небольшая – нормальный ребенок в ненормальных обстоятельствах. Наверное, девочка потеряла маму и папу. А как ребенку выжить без близких там, где и с близкими-то не выживают? Нашлись добрые люди…

Сергеев начал говорить напевно, распределяя слова и ударения в ритме падающих капель и ритме дыхания. Голос его понизился, стал басовитей и чуть дребезжал на окончаниях фраз, словно приспущенная контрабасная струна.

– …приютили, накормили, обогрели. Там были еще дети? Так? – продребезжал он.

– Так… – прошелестел ее голос.

– Их было много. Как в саду или школе. Девочки и мальчики. Сироты. Дети, потерявшие родителей в суматохе. Все, кто шел на Север, к российской и белорусской границам. Шел и не дошел? Так?

– Так, – откликнулась она эхом.

Сергеев начал чуть раскачиваться, не сводя с нее взгляда, и увидел, как Агафья начала повторять его движения.

– Вас собирали вечером, и вы пели песни. Унылые, грустные, тягучие, как растаявшая на солнце жевательная резинка. Непонятные песни с непонятными словами. И играла музыка. Странная музыка. Да?

– Да…

Это было сказано едва различимым шепотом. Глаза ее, только что горевшие сумрачным огнем, обессмыслились и стали похожи на два куска черного стекла…

Он вышел из подвала через полтора часа, обессиленный, пустой, как выжатый лимон. Выпускавший его на свет Локоть смотрел испуганно, даже сочувственно, чего уж от него ожидать было трудно. Наверху его ждал Макс, прикладывающий к своему кровавому синяку серебряную ложку, глава колонии Кирилл Осыка, серый от недосыпа и огорчения, и Татьяна с кружкой травяного чая в руках. Чай – это было здорово. Просто отлично. Но ему нужно было не это.

– Водка есть? – спросил Сергеев, садясь.

Холод и сырость подвала, казалось, проникли ему в кости. Спину крутило, болели суставы, а колено, то самое, на котором выстукивал киянкой самбу гнилозубый Чико, пульсировало под грубой тканью брюк. Сергеев понимал, что его ощущения – результат психологической отдачи, отката, последствия борьбы с сильным противником. Но болеть меньше от этого не стало.

Осыка и Татьяна при слове «водка» посмотрели на Макса. Макс закряхтел, вставая, положил ложку на стол и, прихрамывая, удалился из комнаты.

Пока Пирогов ходил за бутылкой, Сергеев с Осыкой молча курили, а Татьяна быстро и без лишней суеты накрыла на стол. Потом они выпили, закусывая самодельной солониной и конской тушенкой из мятых армейских банок. Сначала втроем – мужской компанией, а когда Сергеев заговорил, то и вчетвером. И Макс пошел за второй бутылкой. А потом и за третьей.

– Это первая ласточка, ребята, – говорил Сергеев, которого водка не брала совершенно. – За ней придут другие. Там, на Севере, кто-то, а я думаю, что это военные, работает с методиками изменения сознания. Серьезно работают. Благо, материала у них завались. Еще в 45-м из Германии и Польши – из концлагерей – кое-что вывезли. Они берут детей и обрабатывают химией, фармацевтическими препаратами, гипнозом, частично или полностью стирая личность или подменяя ее другой. У них прекрасные спецы – врачи, химики, фармацевты и психологи – и большой опыт работы. Но никогда не было такого размаха, как сейчас, когда они безнаказанны. Они ребята с юмором и прекрасно маскируются, прячутся за теми, кто решил проповедовать идолопоклонничество. Ведь все будут видеть маску, а не тех, кто стоит за ней. Они спасение друг для друга: те, кто нуждается в фанатиках, и те, кто может поставить производство фанатиков на поток.

Слушали его внимательно. Были основания прислушаться. Только один раз Осыка, ставший на протяжении разговора из бледного землистым, спросил заикаясь:

– С-с-с-лушай, Миша, а откуда ты все это з-з-з-знаешь? Она с-с-с-сказала, что ли?

Сергеев глянул сквозь него и ничего не ответил.

Такую защиту, построенную классными спецами, сломать было трудно. Даже понимая суть проблемы и владея основными приемами внушения, ходить по кругу, стучась лбом в виртуальные зеркала, можно было вечно. В лаборатории, при наличии времени и химикатов, не хуже тех, которыми пичкали Агафью во время подготовки, можно было дойти до первого отражения. Но для этого должно было повезти, причем сказочно. А то, что он сделал там, в заросшем плесенью подвале, больше напоминало аборт, выполненный спицей, чем безупречную операцию в стерильной операционной. Он не взломал ящик, в который неизвестный доктор Менгеле упрятал сознание маленькой девочки, попавшей к нему в руки. Он всего-навсего разрушил этот ящик. Разбил одним махом все зеркала вместе с отражениями. Раздавил матрешку, так и не сумев добраться до содержимого.

Когда Агафья вошла в гипнотический транс, он лишь проверял на ней свои предположения. Не более того. Для получения ответа, как известно, надо правильно поставить вопрос. Особенно загипнотизированному человеку. Пока она односложно подтверждала его слова – все шло как надо. Да – нет – не знаю. Он вел себя осторожно, как опытный минер на минном поле: отступал в сторону, если ощущал ментальное сопротивление, возвращался назад, если полагал, что пошел по ложной ветке.

Ничего конкретного. Никаких имен, никаких названий населенных пунктов, никаких цифр. Картинка какая-никакая была, он все-таки не у новичков всей этой цыганщине учился, но все это напоминало фото, отпечатанное на засвеченной бумаге, – неясные очертания, пятна, игра света и тени, которую только опытный глаз и недюжинная сила воображения могли превратить в подобие изображения. Все и одновременно ничего.

Транс был настоящим и глубоким – точно, без обмана, Михаил даже не ожидал, что девочка так легко в него провалится. По идее, не должна была. Правда, человек, который уже подвергался гипнотическому воздействию и впадал в это состояние хотя бы один раз, дальше был уже легкой добычей для психолога-гипнотизера, но для того и существовала фармацевтика, чтобы такие эффекты «гасить». Добившись сравнительно легкой победы, Сергеев не задумался над тем, не была ли она запланированной, не скрыта ли за этой легкостью ловушка, а должен был задуматься.

Стоило Сергееву попытаться углубиться, перейдя от вопросов-подтверждений к прямому вторжению, как случилось то, о чем он только слышал. Причем не от Мангуста, Мангуст и сам в те далекие годы слушал пожилого одутловатого психолога в старомодных роговых очках и мешковатой гражданской одежде без своего обычного, скучающего выражения лица, что означало с превеликим интересом. А психолог говорил много и с удовольствием, развалившись в мягком кресле, и глаза его за толстыми бифокальными стеклами были непроницаемы. На свете существовало немного аудиторий, в которых он мог свободно говорить о том, о чем рассказывал им.

Но слышать – это одно, а испытать на себе – совсем другое.

В какой-то момент Сергеев начал ощущать дискомфорт – как будто бы невидимая рука легла к нему на сердце и сильные пальцы, словно пальцы хирурга, погруженные в грудную полость, уверенно и безо всякой осторожности коснулись наполненной кровью, горячей плоти. Ощущение было настолько вещественным и неприятным, что Михаил на мгновение «поплыл», утеряв контакт с Агафьей, и, возможно, на свое счастье утерял. Глаза девочки, только что смотревшие на него сонно и почти бессмысленно, ожили и уперлись к нему в переносицу с почти материальной силой.

– Привет, дорогуша! – внятно сказала она мужским, неприятно визгливым голосом.

И рванулась вперед, клацая зубами, как цепная овчарка.

Сергеев прекрасно знал, что Агафья накрепко связана и дотянуться до него не сможет, но все равно шарахнулся в сторону и, не удержавшись на своем колченогом стуле, неловко завалился на бок.

– Мама, мамочка, – это был уже тонкий голосок ребенка, испуганного, беспомощного. – Мамочка, мне страшно!

Тело Агафьи, изогнутое непонятной силой, ползло к нему, словно огромный червяк. Лицо ее, испачканное грязью, кровью, покрытое ушибами, было обращено в его сторону. В глазах снова не было ни тени мысли, только дикий ужас, сметающий на своем пути все преграды.

– Помоги мне, помоги мне, милый, – красивый грудной голос зрелой женщины, невероятно сексуальный, низкий. – Я не могу больше терпеть! Помоги мне…

И пронзительно, так что у Сергеева заложило уши.

– Застрели меня! Убей!

Сергееву, взрослому здоровому мужику, прошедшему многое, стало страшно, как не было никогда в жизни. Ему показалось, что с момента, как он рухнул на мокрый бетонный пол, неловко ударившись коленом, и до того, как он исхитрился вскочить на ноги, прошла вечность. И всю эту вечность на него, извиваясь, ползло это существо с пустыми глазами трупа и разбитым в кровь детским личиком.

Он попятился, не потому, что хотел, а чисто рефлекторно. Сердце билось в горле, а тело, несмотря на царивший в подвале холод, мгновенно покрылось липкой испариной.

Сергеев понял, что происходит, но повлиять на процесс или остановить его уже не мог – тетива была спущена, стрела с шипящим звуком сошла с направляющих и стремительно неслась к цели. Блок, поставленный теми, кто готовил Агафью, сработал безупречно, так мышеловка ломает хребет неосторожной мыши, позарившейся на аппетитный кусочек сыра. Только в этом случае мышеловка была внутри мыши, и сыр был внутри мыши, и смерть мыши была заранее запрограммирована жирными котами, оставшимися в полной безопасности, там, на Севере.

Терять было нечего – он убил ее так или иначе. Изменив тактику, Михаил метнулся вперед и поймал эту безумную гусеницу руками, охватив, словно рыбак, пойманную крупную рыбу. Зубы лязгнули у самого его уха, дыхание Агафьи обжигало. Он с маху швырнул ее на осклизлую, замшелую лавку и прижал руками так сильно, как мог. Тело ее дрожало мелкой сильной дрожью так, что у Сергеева заклацали зубы.

Он попытался встретиться с ней взглядом, но не смог – голова Агафьи моталась из стороны в сторону. Она кричала, выла разными голосами, разбрасывая во все стороны клочья идущей изо рта пены.

Тогда он придавил ее грудью, зажав голову ладонями, и провалился взглядом в два бездонных колодца, на дне которых плескалось густое, как сырая нефть, безумие.

– Агафья, – позвал он, леденея от ужаса, и понял с абсолютной ясностью, что проиграл окончательно и бесповоротно. Ощущение смерти, находящейся на расстоянии дыхания, было настолько острым, что все, испытанное раньше, показалось главой из детского авантюрного романа. Наверное, это было связано с тем, что сознание самого Сергеева еще минуту назад было открыто настежь – он и не представлял по сию пору, что может так испугаться.

– Меня звали Анастасия, – выдохнула она на грани слышимости и вновь застучала зубами, словно кастаньетами.

Скрученное изолентой тело девочки было твердым, как базальтовый валун. Казалось, что Сергеев слышит шум рвущихся мышечных волокон. Запах химии и фекалий, исходящий от нее, стал совершенно нестерпимым, настолько, что к горлу Михаила подкатила волна рвоты.

– Прощай, дорогуша, – сказала она уже знакомым скрипучим мужским голосом, и в тот же момент ее корпус и голова, зажатая в ладонях Сергеева накрепко, немыслимым образом двинулись в разные стороны. Тело – по часовой, голова – против часовой стрелки. Негромко, словно пистолетный выстрел в лесной чаще, прозвучал хруст ломающихся позвонков. И камень в его руках превратился в желе. В глазах Анастасии, превращенной в Агафью, последний раз шевельнулось безумие и все погасло. Лампочка сгорела, комната, в которой жила искалеченная душа, погрузилась во мрак.

От обмякшего трупа не пахло, а уже воняло так, что Сергеев, вскочив на ноги, оросил и мертвое тело, и скамейку, и пол вокруг густой, как украинский борщ, обильной рвотой, вырвавшейся из недр желудка плотной струей.

Что он мог объяснить Осыке? Рассказать о том, что когда-то проходил обучение ментальным технологиям? Что такие же людоеды, как те, что, по его предположению, калечили ребенка, когда-то учили и его?

Да, теперь это все можно было рассказать. Без ущерба себе – кого сейчас интересует, кем ты был в прошлой жизни? Никого. Прежняя жизнь кончилась в тот момент, когда лопнула с громоподобным звуком подпорная стена Киевского водохранилища и миллионы тонн воды потоком обрушились вниз, уничтожая разницу между богатыми и бедными, благородными и подлыми, добрыми и злыми, людьми и нелюдями.

Ему было очень легко строить предположения. Более того, он был почти уверен в их истинности. Слишком хорошо ему был известен мир нелюдей, где за идею, деньги или просто по капризу власть имущих превращали человека в ничто.

Но что можно объяснить людям, сидящим с ним за одним столом?

Сергеев взял в руки кружку с водкой, вылил в глотку, словно воду, и произнес, глядя перед собой:

– Она не сказала почти ничего. Но вполне достаточно, чтобы я мог о многом догадаться. Упокой, Господи, ее душу!

– Ты что, убил ее? – выдавила из себя Татьяна и вся сжалась, как от удара, в ожидании ответа.

Михаил покачал головой.

– Я ее не убивал.

Макс закашлялся и повесил голову, избегая сталкиваться с Сергеевым взглядом.

– Ее звали Настя, – проговорил он тихо, но в наступившей тишине казалось, что он чеканит слова, словно диктор. – Это она успела сказать. Так и напишите на кресте – Анастасия.

– Е… твою мать, – выдавил из себя Пирогов, подняв от пола полные слез глаза, – это ж дети! Разве можно так, Сергеев? Разве ж так можно?

Он так и не смог понять, что на Ничьей Земле можно все.

И когда мальчишки, переделанные Агафьей, завороженные, как лягушки питоном, пришли ее отбивать, едва не погиб от их рук. Есть разновидность людей, которая физически не может причинить вред детям. Сергеев, на счастье Пирогова, к этой категории не относился.

Одного из мальчишек, раненного в бедро, Сергеев смог «почистить». Второго пришлось застрелить, иначе умер бы Макс.

Это был первый случай появления детей Капища в Ничьей Земле. За Агафьей-Анастасией действительно пришли другие. Они появлялись в дальних и ближних колониях, неся на теле татуировки в виде свастики – древнего знака плодородия и эмблемы фашизма. Сергеев знал несколько поселений, полностью уничтоженных детьми, и еще несколько, сильно от них пострадавших. Каждый год с Севера шли новые и новые посланники, несущие хаос и смерть.

Методы тех, кто их производил, становились все совершеннее. Исчез странный и неприятный запах от тел, они научились не отличаться от любого другого подростка, пока это было необходимо. А «легендирование» их появления в колониях стало настолько подробным и искусным, что даже если бы Сергеев не имел уверенности в том, что в этом проекте замешаны военные, то после прослушивания парочки историй убедился бы, что уши, как две капли воды похожие на уши его бывшей Конторы, торчат из проекта, словно пугало посреди ровного поля.

Сейчас его не удивляло то, что Госпиталь испытал на себе удар. Скорее, он был поражен тем, что дети появились здесь так поздно. Кем бы ни были те, кто посылал их в Зону совместного влияния, а Сергеев рано или поздно надеялся с ними встретиться на узкой дорожке, их намерения и цели экспериментов были достаточно понятны. Помимо определенной научной ценности методик программирования личности, которые они отрабатывали на «бесхозном» материале, явно просматривалось чье-то высокое намерение наводнить Ничью Землю подконтрольными агентами.

Ресурсы, оставшиеся на территориях, как ни крути, были ограниченными. На сколько еще хватит того, что оставил после себя потоп? Десять, пятнадцать лет? Даже если учитывать малочисленность населявших ЗСВ колоний и небольшой приток людей извне. Даже если учитывать убыль, язык не поворачивается назвать ее естественной, и отсутствие рождаемости как таковой.

Контрабандой вопросы снабжения не решить, хотя существует она с негласного разрешения и по финансовой заинтересованности всех трех сторон – это Сергеев понимал превосходно. Поручи ему кто-то охранять периметр Зоны, и с нелегальной торговлей было бы покончено через неделю.

Речь тут шла не о широкомасштабной интервенции, не о локальном захвате ареала обитания с помощью агентов влияния, способных создавать мобильные группы из подсобного человеческого материала. Просто отличный военный эксперимент. И перевербовать таких агентов и членов их групп нет никакой возможности, и переловить всех не получится. Этакие негласные боевые учения, испытания нового вида совершенного вооружения. Учения, на которых не надо думать о безопасности личного состава. Никто никогда ничего не узнает и не докажет.

И ведь пишет кто-то статейки в умные научные журналы, без деталей проведения экспериментов, исключительно по их результатам. Умные, наверное, статейки. Написанные сложным, совершенно непонятным для непосвященных языком. Статьи эти, конечно, абсолютно аморальны и аморальными людьми написаны, но на их научную ценность это никак не влияет.

Если уж у прежних властителей хватало совести испытывать на собственных солдатах атомное, химическое и биологическое оружие, то уж такие локальные опыты над не нужными никому детьми и изгоями общества – просто образец гуманности. Орденами впору награждать, денежные премии выписывать за проявленный в ходе исследований гуманизм.

«Ох, – мечтательно подумал Сергеев, – обнаружить бы это осиное гнездо! Оно тут, в Зоне, рядом с северной границей – и гадать-то нечего. Обнаружить и выжечь каленым железом. В два ствола мы с Молчуном не справимся, конечно. Но Равви не откажется поучаствовать, и в Казацком Курене мне десяточек-другой выделят. Тут главное – удержаться, чтобы этих ребят в белых халатах за яйца по осинам не поразвешивать. Хотя чего тут удерживаться? Может, за яйца по осинам – это еще чересчур гуманно? Может, чего поинтереснее придумать надо, чтобы другим неповадно было?»

Горячая вода, в которой он плавал, вместо того чтобы приводить его в умиротворенное состояние, просто заставляла кровь в жилах двигаться быстрее – он поймал себя на том, что почти не прислушивается к тому, что говорят Красавицкий и Говорова. Воспоминания о каневских событиях и смерти Агафьи, прошедшие перед его глазами за последние минуты, были не из приятных. Но у кого из здесь присутствующих есть приятные воспоминания о последних годах? Разве что совсем далекие. Детские, например. Или те, которые касаются допотопных времен.

Сергеев поймал себя на слове «допотопных» и невольно усмехнулся.

Допотопные. Они все – допотопные. Как мамонты. Как динозавры. Даже Молчун. Самый младший и самый несчастливый из них. Выросший здесь, за колючкой. У него и детства-то не было – сразу же началась борьба за выживание. Ему-то что вспоминать?

«А может, – подумал Михаил, уже различая голоса, – это и хорошо, что воспоминаний мало? Не с чем сравнивать, а значит, нечему завидовать? Но Молчун помнит руки матери. Помнит вкус молока, вкус нормальной, несуррогатной еды. И это хорошие воспоминания. Он все равно помнит, что жизнь не была такой, как есть сейчас. И, значит, страдает от ее несовершенства».

– Спишь, засранец? – спросила Говорова громко. – Интересно, в каком месте моего рассказа ты уснул?

– Уснул? – переспросил Сергеев, выныривая из полудремы. – Нет, Ира, я не спал. Я дремал и все слышал.

– Оставь человека в покое, – попросил Красавицкий, – главное, чтоб не утонул. Ты же не собираешься утонуть в бочке, Сергеев?

Молчун погрузился в воду так, что над краем остались только глаза, потом вынырнул и громко фыркнул, отчего вода вылетела у него изо рта широким веером, – вероятно, он представил Сергеева тонущим в бочке и это зрелище показалось ему смешным. Он снова нырнул, уже с головой, и через миг возник над краем – мокрая, неровно подстриженная челка прилипла ко лбу.

– Ира, – примирительно произнес Сергеев, – я действительно совсем не спал, вернее, не совсем спал. И если пропустил, то самую малость…

Говорова неожиданно тихо рассмеялась и, раскуривая очередную сигарету, отчего вокруг ее силуэта на фоне темного окна возник красноватый ореол, сказала, не оборачиваясь:

– Глупости все… Ты устал, Миша, я понимаю. Просто… Просто мне жаль…

Она пожала плечами, чисто по-женски передернула, и Сергеев, который не видел в этот момент ее лица, почему-то четко представил, как она закусила верхнюю губу.

– Мне ребят жаль. Мне Головко жаль, который в них душу вкладывал. Мне Эдьку, идеалиста сраного, до слез жалко.

– Я же рассказывал о том, что это может случиться, – сказал Сергеев. – Вы не первые и, к моему огромному сожалению, не последние. Поверь, Ира, мне тоже от этого всего больно…

– Сколько их было? – спросил Красавицкий и откашлялся.

– Кого? – спросил Сергеев, изображая наивность чрезвычайно старательно, хотя прекрасно знал, о чем спрашивает Тимур, глядя на него исподлобья.

– Тех, кто бузил. Ты, кажется, так спросил, Миша? Кто это там у вас бузит? Вот я и спрашиваю – сколько их было?

Сергеев с тоской посмотрел на Молчуна. Тот мотнул головой, отчего челка метнулась к правому виску, но потом опять припала ко лбу, и показал Красавицкому четыре пальца.

В комнате воцарилась тишина – только звук потрескивающих в огне поленьев и постукивание ветки об оконное стекло.

– Значит, не все, – сказала Говорова, как отрезала. – Ну что ж, как я понимаю, ты избавил нас от части серьезной проблемы. Но вторая ее часть еще бегает по развалинам.

– Кошка эта египетская жива, – подтвердил Михаил. – Там была девочка, но под твое описание она не подходит.

– Вот черт, Маринка! – Лицо Красавицкого сморщилось, он страдальчески поднял брови домиком. – Эдик так надеялся ее поймать и «почистить».

Он посмотрел на Говорову с растерянностью.

– Как же так, он же ее днем и ночью искал…

– Хорошо, что не нашел, – сказал Сергеев, – а так – не было б у вас Гринберга. Сколько их еще осталось?

– Трое, – Красавицкий потер лоб, словно стараясь смахнуть с него печальные мысли. – Еще трое. Варвара… И двое наших воспитанников.

– Бывших наших, – вмешалась Ирина. – Теперь они ее, а не наши.

– Вооружены? – спросил Сергеев.

– Думаю, что да, – отозвался Красавицкий, – они перед уходом оружием запаслись.

– Видел. Те, с которыми столкнулись мы, были не с пустыми руками. Упакованные ребята. Что, склад не охранялся?

– Охранялся, – сказала Говорова. – Один в тяжелом состоянии, не добили впопыхах. Одного похоронили.

– Весело живете. Нечего сказать.

– Да уж, обхохочешься, – Ирина невесело усмехнулась, гася в импровизированной пепельнице очередной окурок. – Ладно, отмокли – так теперь мойтесь, вытирайтесь и на выход. Ужинать. Там и поговорим. Ребятишки эти – наша проблема. Нам и решать. Тебе за помощь спасибо.

«Интересно, – подумал Михаил, наблюдая, как Говорова зашагала к выходу, – насколько изменилась диспозиция. Раньше все смотрели в рот Тимуру – и он был хоть куда! Жесткий, решительный, смелый. Наверное, он и остался таким же, но сегодня первую скрипку играет Ира. И похоже, что Красавицкий не старается вернуть себе первенство. Неладно что-то в Датском королевстве».

Мыло было настоящим. Пахнущее прошлыми временами, пенистое, нежное мыло. Сергеев намылился, стоя на дощатом помосте, помыл спину Молчуну. Тела у них обоих были, как бы это сказать помягче, непрезентабельными – синяки, ссадины, ушибы. У Сергеева плюс ко всему на плече, как раз там, где располагается лямка рюкзака, была небольшая потертость с точками лопнувших сосудов вокруг. У Молчуна на боку выделялась большая царапина – неглубокая, но длинная и багровая. Похожая на след от хлыста.

Михаил пощупал колено – ныло страшно и даже чуть-чуть припухло, но сгибался и разгибался сустав без щелчка, что внушало определенные надежды на то, что опухоль спадет и все обойдется без последствий. Если, не дай бог, сустав воспалится… Сергееву о таком ходе событий и думать не хотелось. Сколько придется лежать? Минимум недели две, если не больше. А времени на себя не было и не намечалось.

– Ребра покажи… – попросил он Молчуна.

Молчун скривился, но локоть послушно задрал. Подошедший Красавицкий оглядел бок и смазал рану резко пахнущим антисептиком. Царапина была так себе – поганая царапина, но кости целы.

– А ты коленку покажи, – сказал Тимур. – Давай, давай, героический ты наш. Показывай. Я же помню, что у тебя там вместо чашечки конструктор «Лего».

Сергеев сопротивляться не стал: чего уж сопротивляться, когда доктор требует?

Красавицкий коленку пощупал, поцокал языком, заставил несколько раз согнуть и разогнуть ногу, а потом резюмировал:

– Хорошая работа. Но я бы на твоем месте дал бы ей покой. Недельку. Погостишь?

– Покой нам только снится, – отшутился Сергеев, натягивая штаны. – Некогда лежать, Тимур. В следующий раз обязательно останусь. Вот лекарства вам привезу и погощу чуток. Вы списки составили?

– Угу. Составили. Много чего надо.

– Все не обещаю, но запасы ваши пополню, если Бог даст.

– Хороший ты человек, Сергеев, – сказал Тимур серьезно.

– Обычный.

– Наверное, – согласился Красавицкий. – Обычные – они тоже разные бывают. Я уж за жизнь свою насмотрелся. Знаешь, когда человек остается человеком в нечеловеческих условиях – это чудо. Ведь тут что главное – выжить. Вот и выживает кто как может. Для того чтобы быть хорошим, необязательно быть святым.

– Я тебя не удивлю, если скажу, что святых не бывает? – спросил Сергеев. – Не видел никогда.

– И я не видел, – сказал Тимур, глядя на него внимательно. – Не довелось. Нет ни ангелов, ни демонов. Ты хороший человек, Миша, хоть и делал в жизни разное.

– Мы с Молчуном сегодня похоронили четверых. Четверых детей.

– Другой выход был?

– Был. Лечь там самим.

– Значит, другого выхода не было.

– Это были дети, Тимур.

– Ангелы и демоны, – повторил Красавицкий. – Мне жаль их, Сергеев. Маринку жаль, тобой убиенную, пацанов жаль. Но если бы, не дай бог, убили бы тебя, я бы оплакивал твою смерть куда горше. Я не скажу тебе – не переживай. Ты все равно будешь себя казнить – иначе не можешь. Мне, конечно, жаль тех, кого нет, но особенно тебя, Миша.

– Спасибо, – сказал Михаил. – Мне тоже жаль, Тимур. Ты режешь, чтобы спасти. И я режу, чтобы спасти. Но разницу между тем, что мы делаем, видно невооруженным взглядом.

Он невесело усмехнулся и подхватил с пола рюкзак.

– К психоанализу я сегодня не способен. Кровь и грязь мы смыли. Где у вас тут кормят хирургов общества?

Молчун, чистенький, розовый, отчего особенно похожий на благополучного ребенка, если бы не взгляд темных, настороженных глаз, стал рядом, не сводя с Красавицкого взгляда.

– Да, – Тимур потер ладонью лоб, а потом покрасневшие глаза. Было видно, что он тоже очень устал и почти валится с ног. – Психоанализ действительно ни к чему. Я понимаю, что разговор этот тебе нужен, но… Дело твое. Ладно, считай, что руку я тебе предложил. Захочешь опереться – я всегда рядом.

– А сердце? – спросил Сергеев, сохраняя серьезное выражение лица. – Сердце тоже?

– Да ну тебя! – Красавицкий махнул рукой и улыбнулся.

– Тебя точно покормить надо. Чувство юмора у тебя такое же недокормленное, как ты сам. Без сердца обойдешься. Скажи, с тобой можно хоть когда-нибудь говорить серьезно?

Они вышли в коридор и пошли к лестнице, ведущей на цокольный этаж. Девочка-медсестричка и ее поклонник провожали их глазами. В палатах было спокойно и тихо. А вот на лестнице слышались возбужденные голоса. Несколько мужских, в одном из них Сергеев сходу опознал фальцет Гринберга, и один женский – мелодичный и громкий голос Иры Говоровой. Голоса-то он опознал, а вот понять, что говорят, было невозможно – слова сливались.

– Что там такое? – поинтересовался Тимур, взволнованно крутя головой, как будто Михаил мог ответить на этот вопрос. – Что это там у нас происходит, а?

Молчуну шум тоже не понравился. Сергеев заметил, что парень подобрался, а левая его рука легла на боковой карман рюкзака, где он всегда носил короткоствольный револьвер, добытый как трофей в одной из схваток. Для ближнего боя этот никелированный огрызок был самое то, и обращаться с ним Молчун умел превосходно.

Заметив движение парня, Михаил чуть заметно покачал головой: «Не надо!» Молчун послушно убрал руку.

Под лестницей, в вестибюле, выложенном битой дешевой плиткой лет тридцать назад, действительно творилось что-то не то. Не опасное, нет, об опасности и речи не шло. У самых входных дверей кто-то лежал навзничь, на полу рядом копошилась «куча мала». Виднелся в полумраке странного вида короткоствольный автомат с отсоединенным магазином. Сам магазин валялся ближе к подножию лестницы.

При приближении стало видно, что навзничь лежит тело, одетое в дорогой зимний вариант защитного «хамелеона» российского производства. Лица не было видно – не хватало света и мешал капюшон. По полу змеился темный ручеек крови, рядом, похожая на оторванную кисть, валялась снятая перчатка. Над раненым, а то, что это не труп, было видно по слабым движениям ног, хлопотала Ира и один из охранников.

Гринберга не было видно – судя по тому, что и не было слышно, он побежал за помощью, – в конце коридора эхо еще повторяло отзвук чьих-то быстрых шагов. Красавицкий на раненого отреагировал, как собака Павлова, – сработали рефлексы: бежать и спасать. Спустя доли секунды он уже был рядом с Говоровой, и куда только усталость девалась?

Сергеев с Молчуном подошли еще ближе. Охранник, отодвинутый в сторону Красавицким, опять встал у дверей, но автомат уже не висел на плече, а был взят наперевес. Из полумрака выскользнули Гринберг и еще какой-то заспанный парень лет тридцати пяти, смутно Сергееву знакомый. Гринберг Михаилу кивнул, но времени на приветствия не было. Судя по растущему кровяному ручейку, ранение было серьезным.

Красавицкий с Говоровой перевернули тело, голова раненого безжизненно мотнулась. Лицо было не разглядеть – черты закрывал зимний шлем: вязаная полушерстяная «омоновка» с фабрично обработанными на оверлоке отверстиями для глаз и рта. Ранений было несколько. Огнестрельные пришлись в бедро и голень левой ноги, особенно кровило бедро, но благо хоть не фонтанировало, как при попадании в артерию. Из плеча же торчал заточенный, как конструкторский карандаш, стержень. Приглядевшись, Михаил опознал в нем электрод. Куртка вокруг него была пропитана темной кровью, как промокательная бумага.

Красавицкий вполголоса выругался. Затрещала разрезаемая ткань.

– Да осторожнее ты, – прикрикнул Гринберг.

– А ты сделай по-другому, – ответила Говорова раздраженно. – Или ногой займись, командир!

– Тише! Не толкайся! – это уже Тимур. – Вот, блин, кровит. Носилки где? Это на коленке не заштопаешь.

Опять Гринберг:

– Сейчас будут, Тимур! Ира, что там с плечом?

– Насквозь, сочится сильно. Но рана закрыта. Только с этой палки сыпется какая-то дрянь!

По коридору галопом промчались двое молодых крепких ребят с каталкой. За ними, невероятно быстро переваливаясь с боку на бок, словно медведица, идущая на задних лапах, двигалась пожилая полноватая женщина в белом халате, с подвязанными косынкой волосами.

– Ага! – сказал Красавицкий уже спокойнее. – Доставка пиццы! Какая операционная готова, Лариса Матвеевна?

– Вторая!

– Отличненько! Ну-ка! Взяли, положили!

На пол упала еще одна перчатка. А потом Ира сняла с раненого «омоновку», и Сергеев едва не выругался во весь голос. На каталке, потеряв от кровопотери свой обычный оливковый цвет лица, лежал без сознания не кто иной, как господин Али-Баба.

Именно для него и тащил Сергеев за четыреста километров герметичный, напоминающий термос контейнер, хранящий в себе смертельно опасный серебристый порошок. Именно он должен был доставить на Ничью Землю самый крупный за все годы груз медикаментов и оборудования. И именно его кровь лужей растекалась по колотой плитке вестибюля.

«Твою мать!» – подумал Сергеев.

Носилки с грохотом покатились по коридору.

Глава 4

Блинов объявился в Киеве только в начале июля.

До этого было впечатление, что Владимир Анатольевич просто испарился, перейдя жить в эфир, как существо высшего порядка, несмотря на свое далеко не изящное телосложение.

Никто, во всяком случае официально, не знал, куда он делся. Столичный бомонд пробавлялся слухами, партийное руководство хранило гробовое молчание, не размениваясь на комментарии. Поведение товарищей по партии было, по сути, совершенно правильным, что зря языком трепать, когда человека спрятать надо? Но давало почву для разгула безудержной фантазии как в депутатских, так и в бесцеремонных околодепутатских кругах. Окрашенные в радикально желтый цвет акулы пера рыли землю носом, но кроме натужных и неправдоподобных версий, придуманных, скорее всего, после пары стаканов или понюшки возбуждающего воображение белого порошка, ничего не выкопали. Но Сергееву от их любопытства крепко досталось.

Он, будучи человеком совершенно непубличным в силу собственных профессиональных и человеческих качеств, чувствовал себя как дозревшая гимназистка, у которой на первом в жизни балу из декольте вывалился бюст.

Покушения, причем два подряд, наделали такого шума, что Сергеев первые несколько недель был «невестой на выданье». Отбиваться от журналистов было сравнительно несложно, тем более что Вика в этом вопросе профессиональной солидарностью пренебрегала и защищала Михаила от любопытных коллег, как гарнизон Брестскую крепость.

Неожиданно для Сергеева на него стал с некоторым испугом посматривать генерал Криворотов. Кто и что ему наговорил, связано ли это было с романом с Плотниковой, о котором уже знал весь Киев, или с событиями в Феофании и Борисполе, но золотопогонный шеф при личных встречах и на совещаниях косил на него глазом, как почуявшая волка лошадь.

Бояться генералу в общем-то было чего: от Плотниковой мало кто уходил неощипанный, а ставшая всеобщим достоянием связь его зама с известной скандальной журналисткой, показавшей себя как личный генеральский враг, оптимизма Криворотову не добавляла. И еще дружба Сергеева с одним из первых лиц всесильной НДПУ делала его вполне реальным претендентом на первое кресло министерства. А к креслу этому генерал прикипел всей душой или, что более походило на правду, тем местом, на котором сидел.

Криворотов явно чувствовал себя одиноким рыцарем, очутившимся в кольце врагов, – занимал он свою должность, как креатура партии «Вече», принадлежащей бывшему премьеру, а господин Кононенко уже с февраля обитал не в высоких коридорах власти, не в рядах парламентской оппозиции, а в иммиграционной тюрьме города Сан-Франциско.

Партию Ивана Павловича растащили на запчасти бывшие верные соратники, причем, вопреки прогнозам пессимистов, самый большой кусок, назвавшийся «Блок Региональный выбор», отхватила Регина Сергиенко, внезапно взлетевшая на невообразимую высоту. В этом Регине Николаевне изрядно помогли как плохая память и опыт общения с журналистами, так и весьма серьезные уступки в сфере бизнеса. Внешне такой отход от пропремьерских позиций выглядел, может быть, и не очень морально, но в политике это называется не предательством, а предвидением. Вслед за Региной подобный фортель выкинули многие из игроков команды Ивана Павловича, раньше считавших за счастье откушать крошек с премьерского стола, но…

Сдавать партнера надо изящно, а для этого не у всех хватает таланта. То, что у госпожи Сергиенко выглядело как воинский маневр, обеспечивающий гениальное перестроение позиций на линии фронта, у остальных смотрелось как позорное бегство, и, будь у Ивана Павловича в ведении заградотряды, шансов выскочить у бывших соратников не оставалось бы.

И только самые одиозные, лично преданные Ивану Павловичу партийцы остались под приспущенными знаменами экс-премьера, скорее в надеждах на призрачную благодарность после его возвращения, чем в расчете на реальную политическую деятельность.

Но опасаться Сергеева Криворотов мог в последнюю очередь. Наоборот, генерал, если бы он взял себе за труд задуматься, должен был посчитать Михаила Владимировича своим спасителем. Не будь рядом Сергеева – Плотникова давно разорвала б его на части.

Тему генеральских гешефтов с эмчеэсовской землей Сергеев и Вика при встречах не поднимали – место работы Михаила было нейтральной территорией, на которой боевые действия не велись.

С перепуга или из осторожности Сергееву перестали выделять часть административной работы, всячески ограждали от командировок и старались не давать вникать в текущие дела. Его служба явно превращалась в синекуру – без доступа информации, безо всякой ответственности, но зато с неплохой зарплатой, премиями и прочей атрибутикой вельможного существования. Вплоть до персонального водителя с лицом филера охранки, возившем его повсюду на темно-синем «Вольво-960» и сообщающем Криворотову обо всех передвижениях Михаила Владимировича. И выпуклой со всех сторон секретарши в короткой, как девичья память, юбке и с влажными и туповатыми, воловьими глазами, постоянно делавшей Михаилу незавуалированные нескромные предложения.

Она смотрела на Сергеева, как мышь на сыр, и постоянно облизывала ярко накрашенные, полные губы. Вызывающая сексуальность отнюдь не мешала ей писать отчеты о посетителях шефа и, как неоднократно замечал Сергеев, подслушивать некоторые телефонные переговоры.

Ежедневно получающий все эти материалы Криворотов ничего лучше, чем загрузить Сергеева бессмысленной работой, не придумал и, пряча бегающий взгляд, лично поручил Михаилу разработку концепции и написание докладной записки в адрес президента о создании спецназа МЧС.

Указ, готовящийся в администрации президента, был аналогичен тому, что рассматривался в российской Думе – в этом была «фишка» внешняя. Внутренняя же заключалась в том, что собственная силовая структура позволяла чувствовать себя полностью безнаказанным.

По глубокому убеждению Сергеева, такое подразделение МЧС было нужно, как рыбе зонтик. Все равно что создать спецназ при Министерстве образования. Но с начальством спорить он почитал занятием бессмысленным и посему записку старательно писал, со скоростью сто знаков с пробелами за день, но все же писал.

В его кабинете стоял современный лэптоп, подсоединенный к толстой, как баобаб, выделенной линии, мир был огромен, интересы Сергеева разнообразны, кофе секретарша готовила неплохо, сигареты и сигариллы в ящике стола не переводились. И главное, Сергеева никто не беспокоил. Если честно – дни проходили незаметно, скучать Михаилу Владимировичу было некогда.

Так что время, прошедшее между майскими событиями и новым появлением Блинчика в столице в самый разгар июльской жары, прошло практически незаметно.

Киев задыхался, растекался и терял форму, словно выброшенная на берег моря медуза. Горячее марево висело над дорогами и тротуарами. Градусники зашкалили за тридцать в тени, асфальт плавился, застрявшие в безумных пробках киевские водители снимали рубашки и тут же, в салонах раскаленных машин, лили себе на голову разогретую почти до кипения минеральную воду из пластиковых бутылок.

Часть горожан, словно бегемоты, залезали по самые глаза в теплую днепровскую воду, другие сидели по домам, зашторившись. Те же, кому от исполнения своих служебных обязанностей деваться было некуда, старались передвигаться из конца в конец города на метро – там еще хоть как-то можно было дышать.

Те, кто был побогаче, от жары не страдали. За затененными стеклами их автомобилей работали в полную силу климатические установки, в домах и городских квартирах гудели системы приточного кондиционирования и озонирования воздуха, в офисах трудились бесшумные сплит-системы. Жара, конечно, мешала и им, но исподволь. Она не душила, но давала знать о своем существовании. Там, за тонированными стеклами, но не ближе. Жара не могла ни испортить примерную белизну дорогих сорочек от Кардена, ни придать легкий запах пота и женского тела платьям от Версаче и деловым костюмам от Хелмана.

И хотя Киев начинал тяжело дышать уже к десяти часам утра, некоторые его жители оставались свежими и благоухающими дорогими парфюмами до самого вечера.

В кабинете у Сергеева работал в полную силу белоснежный «Самсунг», и прорвавшееся сквозь жалюзи солнце попадало на полированную поверхность стола чуть примороженное струями охлажденного воздуха. Тихо, словно робкий комар, гудел вентилятор лэптопа, из приемной доносилось шипение кофеварки и запах свежемолотого кофе. Такие минуты примиряли Михаила с его службой – слово «синекура» обретало плоть и кровь.

Сергеев получил звонок от Блинчика ровно в 10.31 7 июля, во время поглощения третьей чашки кофе.

Даже по голосу надежды национал-демократии было слышно, что Владимир Анатольевич жару не любит, от нее страдает и не может перенести даже короткого пребывания в столь нечеловеческих условиях.

– Это я, – простонал Блинчик в микрофон. – Только что прилетел и еду в город. Боже мой, Сергеев, как у вас жарко!

Если судить по тону, Блинов в это время, едва передвигая опухшие ноги, тащился по Синайской пустыне, обратив воспаленные, гноящиеся глаза к наполненному зноем небу анилинового цвета, а не возлегал на кожаных сиденьях роскошного авто, летящего по Бориспольскому шоссе со включенными спецсигналами.

– Рад тебя слышать, Володя, – сказал Сергеев довольно холодно, – с возвращением!

Конечно, Сергеев догадывался, куда делся Блинчик, для этого не надо было проявлять выдающихся детективных способностей. А уж после звонка Рашида недели три назад тайное стало для Михаила окончательно явным, хотя Раш не произнес ни слова лишнего и вел себя как первоклассный конспиратор.

Сергеев не обиделся на то, что Рашид и Блинчик скрывают от него местонахождение временного убежища, – обижаться на разумные предосторожности было грешно. Мало ли кто мог сидеть на прослушивании линии его мобильного телефона? Но ощущение, что школьный приятель, нашкодив, скрылся, оставив его один на один с возможными неприятностями, что и говорить, присутствовало.

– И я рад, – отозвался Блинов. – Как ты?

– Жив.

Блинов рассмеялся и зашипел от боли.

– Ой, не смеши. Ребра еще болят. Какие планы?

– Громадье, – так же лаконично ответил Сергеев.

– Я вот что думаю, – сказал Блинов, не замечая сарказма, – может, посидим у меня на даче? Я еще не очень ходячий. Пришлю за тобой машину…

– Лучше танк, – произнес Сергеев, не меняя интонации, – или БТР. Мне так будет спокойнее.

Блинчик захохотал, заохал, застонал и вновь попросил жалобно:

– Не смеши ты! Я же говорил, ребра еще болят. Серьезно, Умка. Надо поговорить. И Раш со мной прилетел. Ты что, обиделся?

– На что мне обижаться?

– И я думаю, что не на что! Я твой должник, Умка. И без шуток!

– Хорошо, что ты не говоришь: «Проси, чего хочешь!»

– Проси, чего хочешь, – сказал Блинов, – и, если это будет в моих силах, я это сделаю.

– С ума сойти! Ты, случаем, не золотая рыбка?

– Я же сказал тебе, что не шучу!

«Если бы этот разговор слушал Криворотов, – подумалось Сергееву, – его бы точно хватил инфаркт. Или инсульт. Или все сразу».

– Брось, Блинчик, что я такого сделал?

В трубке зашелестело, и раздался голос Рашида. Сладкий, как дыня, вкрадчивый, как шепот дервиша.

– Умка, ты что это волнуешь Володю? Ему нельзя волноваться! Лучшие врачи отпустили его под нашу с тобой ответственность!

Говорил он с легким восточным акцентом, именно с таким, каким представляют его люди, никогда не бывавшие на Востоке. Словно Абдулла из «Белого солнца пустыни».

– Ты приезжай, – продолжил Рахметуллоев вкрадчиво, – посидим втроем. Нам есть о чем поговорить, поверь. Если ты сильно занят – скажи, мы подождем, сколько надо…

Чувствуя себя девицей на выданье, к которой пришли надоедливые сваты, Сергеев согласился.

Тут же в трубке возник Блинов, уже не такой томный, как минуту назад, а гораздо более деловой и собранный.

– Ты где?

– В министерстве, где еще?!

– Я высылаю машину. Тебе перезвонит Васильевич и скажет, что за тачка и где будет ждать. Я буду страшно рад тебя видеть! Как Раш, а? Уболтал тебя в два счета! Восточный человек!

– Восток – дело тонкое, – неожиданно высказал банальность Сергеев и поймал себя на том, что сделал это с мангустовской, менторской интонацией.

Именно он так говорил: «Восток – дело тонкое!» – и странно, словно свинья пятачком, поводил носом. Сделай это кто другой – кадеты смеялись бы до потери сознания, а, глядя на Мангуста, делать этого совсем не хотелось. Совсем. Не располагал Мангуст к шуткам над собой.

Сергеев повел носом из стороны в сторону, и у него получилось!

– Что да, то да, – отозвался Блинов. – Сегодня чисто мужской компанией – без баб. Я еще не боец, чтобы выступить по-настоящему. Да и разговор серьезный намечается, а дела и бабы совмещаются неважнецки.

«Дипломат, – подумал Михаил, – ну просто тонкач! Макиавелли. Столько фигур исполнить, чтобы я приехал один – с ума сойти можно!»

А вслух сказал:

– Я уже понял, что сегодня мы будем втроем.

– Точно. Жаль, конечно, я Раша принять обещал по-людски, но это через месяцок, не раньше. У меня еще на руке и ноге лангетки. И хожу я с палочкой – прям Командор. Как там Вика? – спросил он безо всякого перехода.

– Ничего. Не скажу, что по тебе скучала, но будет рада, что ты жив и здоров.

– Привет ей передай! И скажи, что первое интервью на родной земле я дам ей!

– Ты не представляешь себе, – сказал прочувствованно Сергеев, – как она обрадуется!

– Ты не ехидничай – обрадуется! Эксклюзив. Сидорчук, я и она! Все! И пусть мир подождет! Понял! Васильевич тебе перезвонит! Ждем!

«Значит, с ним прилетел Раш, – подумал Сергеев, вешая трубку. – Интересно, не по мою ли душу? Несмотря на риски, несмотря на то что, по словам Блинова, именно он перекупил тот самый контракт, из-за которого Блинчика едва не зажарили два раза. Не скажу, что это поступок безрассудно смелого человека, но и целесообразной такую поездку не назовешь. Очень сильно надо ему что-то, если уж Рахметуллоев приезжает в страну, где его ждет толпа недружелюбно настроенных торговцев оружием, которых он, можно сказать, кинул… Хотя нет, кинул их, скорее уж, Блинов. Просто в таких вот ситуациях обиженная сторона не сильно разбирает, кто и где виноват, – „мочат“ всю цепочку, до последнего дилера, чтобы другим на вечные времена неповадно было. Надо будет поинтересоваться, живы ли еще Базилевич и Кузьменко, которые, по словам Блинчика, об этой сделке и договаривались с пострадавшей стороной. Уж кому-кому трудно позавидовать, так это им. Есть сомнение, что они до сих пор живы. А если живы, то интересно, как удалось объясниться?

Блинов отлежался, зализал раны и вернулся на родину. Скорее всего, чтобы принять бой. Не тот у него бизнес, чтобы долго отсутствовать. Слишком велики потери от срывов. Слишком тяжелы разрывы связей. Те, кто метил в Блинова, знали, что делают. Конечно, убей они Владимира Анатольевича или покалечь так, чтобы он вышел из дела на длительный срок, и рухнула бы, как карточный домик, цепочка, основанная на личных связях и личном же доверии. Не цепочка между продавцом и покупателем – тут волноваться нечего, покупателей много. А цепочка внутри страны – между бизнесменами от армии, бизнесменами от политики, бизнесменами от криминала… Она бы рухнула всенепременно, связи ненадежные были бы зачищены со всей суровостью, и на ее месте возникла другая, или несколько других, но в них Блинчику, попытайся он вернуться в дело, уже не было бы места. И все те связи и достижения, что сейчас принадлежат ему по праву, пришлось бы отвоевывать у пришлых с оружием в руках.

Поэтому Блинчик и вернулся. Весь в гипсе, хромой, как Гефест. Гефест был бог, великий мастер – кузнец, храбрец, оружейник и воин. Блинов, конечно, на Гефеста не тянул, но в том, что человек Владимир Анатольевич был отважный, сомневаться не приходилось.

Заказ на него был оплачен и оплачен щедро, но не выполнен, а это влекло за собой ряд последствий, летальных, однозначно, либо для Блинова, либо для тех, кто взял деньги за его устранение. Включая и посредников. Третьего варианта не было. Поэтому проблема нуждалась в скором решении, так сказать, решении на опережение. Ни тянуть, ни прятать голову в песок в текущей ситуации нельзя. Под крылом у Раша достать Блинова представлялось сложным. Не то чтобы полностью невозможно, но уж точно невероятно хлопотно, дорого и рискованно.

Но не собирался же Блинов всю жизнь сидеть баем у Рахметуллоева? Дело у них общее, конечно, и на Востоке гостей любят, но не настолько же! И рано или поздно Владимир Анатольевич должен был вернуться. Те, кто Блинова с нетерпением ждал дома, на чужбину за ним не сунулись, а набрались терпения, затаились и считали часы до долгожданной встречи».

По всему выходило, что Рашу и Блинову нужен доверенный человек, в их тусовке не засвеченный, но стопроцентно надежный и без комплексов. Такой, чтобы и прикрыл, если нужно, и сам отбился, если совсем уж припрут, и помозговать бы мог в промежутках между событиями. Раш в Сергееве такого человека увидел едва ли не раньше, чем Блинов. А, может быть, эта идея принадлежала Блинчику. Они стоили друг друга!

То, что сегодня его будут вербовать, это точно. Вербовать беззастенчиво и нетонко. Нет у них времени на разные там экивоки и ласковые подходы. Будут покупать за большие деньги. За любые деньги, потому что покойникам они без надобности – в гробу карманов не бывает.

Сергеев невесело усмехнулся, допил остывший кофе одним глотком и закурил сигарету. На экране лэптопа перемигивались баннеры.

Большие деньги означали для Сергеева большой риск, и хоть к риску было не привыкать, Михаил подумал не о деньгах, а о Вике и Маринке, которую Вика от него по-прежнему держала на расстоянии, и покачал головой.

– Еще кофе, Михаил Владимирович?

Из приоткрытых дверей на него призывно смотрела волоокая секретарша Нила – Неонила свет Ивановна. Для убедительности предложения в дверной проем была выставлена щедро декольтированная по случаю жары грудь. Корпус Неонилы был направлен в сторону Сергеева под таким углом, что через вырез платья просматривалось даже отсутствие нижнего белья. С наступлением лета Сергеев точно знал, что на самом деле его секретарь – брюнетка.

– Спасибо, Неонила Ивановна, – отозвался Михаил официальным тоном. – Еще чашечку и стаканчик холодной «боржоми».

– И все? – игриво спросила Нилочка, облизываясь, как кошка, только что сожравшая упитанную мышь.

– И все.

– И как вы, Михаил Владимирович, в такую жару столько воды пьете? – осведомилась Неонила Ивановна. – Я совсем не пью и то, – Нилочка повела плечами с цыганской грацией, отчего наклоненный бюст качнулся в декольте, словно стенобитная баба, – все время потею. А к вам в душ проситься неудобно…

Сергеев посмотрел на нее с укоризной.

И где только их теперь учат? Или это природный талант? Как там у Владимира Семеновича: «Там шпионки с крепким телом, ты их в дверь – они в окно! Говори, что с этим делом мы покончили давно!»

Это каким безголовым надо быть, чтобы клюнуть на столь грубую приманку? Она же ляжет на диване, а потом между двумя оргазмами с детской непосредственностью попросит не крутиться, чтобы не сбить фокус фотографу.

Мельчает народ, теряет школу. Михаил вспомнил Риту, читавшую им спецкурс. Стройную, подтянутую, высокую, похожую на гепарда и поворотом головы, и пружинистой, настороженной походкой, и даже тем, как она держала спину, когда вышагивала по аудитории.

Она была удивительно хороша, сексуально привлекательна, особенно для них, кадетов, лишенных женского общества. И одновременно, при всей своей вызывающей чувственности, холодна, словно снега Килиманджаро, и недоступна, как ее вершина. Шалевший от нее, словно кот от валерьянки, Кудрявый, уверовав в свою неотразимость, пробовал, было, подкатить, но…

Что и как сказала ему Рита – не слышал никто. А сам Кудрявый до самой своей смерти так ни с кем этим и не поделился. Но вопрос отпал мгновенно. При виде Риты Кудрявый становился меньше ростом и прятал глаза. Красавец-женолюб, разбивший вдребезги не одно девичье сердце, становился тише воды и ниже травы, как нашкодивший котенок.

Уже выпустившись, Сергеев узнал, что Рита была доктором наук, профессором психологии, специалистом по взаимоотношениям полов. А еще одним из лучших полевых агентов-женщин при Андропове. И была она вовсе не Ритой, что понятно, и лет ей на тот момент было…

В общем, узнай об этом Кудрявый, в жизни бы не поверил!

А Неонила… Неонила – это современный эрзацпродукт. Двоечница. И все эти приемчики – грудь наружу, ноги врозь – не стоят одного поворота Ритиной головы, одного ее взгляда, брошенного исподлобья. Хотя для «новых украинцев» сойдет, тут тонкости не нужны. И ведь действует на кого-то этот напор плоти, что тут язвить? Каждому времени – свои герои!

– Просто кофе, Неонила Ивановна, – повторил Сергеев. – Я скоро уеду – можете воспользоваться душем, если необходимо.

– Спасибо, Михаил Владимирович!

Дверь закрылась.

– На здоровье, – сказал Сергеев, отворачиваясь.

И тут зазвонил телефон. Михаил поднял трубку.

– Господин Сергеев? – спросил незнакомый мужской голос.

Сергеев автоматически взглянул на часы – от военной привычки фиксировать время звонка он все еще не избавился. Было 10.50, с момента звонка Блинова прошло девятнадцать минут – это вполне мог звонить озадаченный шефом Васильевич. Но голос Васильевича Сергеев худо-бедно знал. Это был не Васильевич. Голос незнакомый, судя по отсутствию гортанного «г» – выговор не южный. Российский выговор. И все было бы ничего, вот только линия, на которую звонок поступил…

У Михаила, быстро перенимавшего у чиновников полезные для жизни в киевском социуме привычки, было четыре мобильных телефона – на все случаи жизни. Один из них, так называемый номер общего доступа, раздавался направо и налево для демонстрации демократичности и близости к народу. На самом деле номер был постоянно выключен, и звонки, поступавшие на него, переадресовывались на «почтовый ящик», где и пропадали бесследно, за редким исключением.

Второй мобильный был недоступнее для широкой публики и обеспечивал доступ к заместителю министра МЧС через личного секретаря или водителя. Сам Сергеев звонящим на этот номер никогда не отвечал, но Нилочка и водитель-филер тщательно «документировали» абонентов и предоставляли Михаилу Владимировичу подробный отчет. Копия этого отчета шла Криворотову или, что не исключалось, еще дальше, в местную Контору. Кое-кому из тех, кто попадал в этот список, Сергеев перезванивал. Большинству – нет.

Третий телефон был известен только тем, с кем Сергеев поддерживал тесные взаимоотношения по службе или вне ее. Номер этот не подвергался автоопределению, получившие его почти никогда не передавали его другим – это было бы не просто дурным тоном, а грубым нарушением этики. Трубку Сергеев брал сам. На этот номер перезванивала секретарша, если его нужно было срочно разыскать, на него перенаправлялись срочные звонки, поступившие в контору в его отсутствие. Именно этот номер был известен Блинову, и на него он звонил, едучи из аэропорта.

А четвертый телефон…

Четвертый телефон должен был быть известен самому узкому кругу лиц. У кого-то такой номер знали пять, у кого-то – десять человек. У Сергеева же этот круг был уже некуда и насчитывал всего одного абонента – Плотникову. И все.

Но голос без южного акцента звучал именно из этой трубки.

– Господин Сергеев?

– Да, – сказал Михаил практически без паузы на раздумье. – Это Сергеев. Я вас слушаю. С кем имею честь?

В трубке хмыкнули.

– Меня зовут Николай Николаевич. Фамилия моя – Касперский. Если вам это о чем-то говорит.

– Ну, почему же… Говорит. Антивирус такой…

– Отлично, – обрадовался голос в трубке, – можете так меня и называть, если вам удобно. Антивирус. Мне это даже больше нравится, чем Николай Николаевич! А мне можно называть вас Умка?

– Да ради бога, – сказал Сергеев не запнувшись ни на миг. – Если вам нравится. Это из мультфильма, кажется? Старый такой мультик, про медведей?

– Точно, – согласился Николай Николаевич, – старый. Но я рад, что вы помните. Умка – такой маленький, умный медвежонок. Очень любопытный. Смышленый, я бы сказал, не по годам.

– Вы мне льстите.

– Да ну? Наши общие друзья утверждали, что на лесть вы не падки. Совсем наоборот. Я и в мыслях не имел вам польстить.

– А в чем суть, господин Антивирус? Хоть друзья у нас общие, но мы с вами-то не знакомы. Нам есть что обсудить?

– Сами решите. У вас сегодня напряженный день, я думаю. Много работы. В министерстве всегда ТАК много работы?

– Это как повезет.

– Конечно. Уверен, что вам повезет! Так вот, Умка, вечерком загляните на заднее сиденье своей «тойоты».

– Там будет отрезанная лошадиная голова?

– Фу! – сказал Николай Николаевич. – Как плохо вы обо мне подумали! Разве можно смотреть такие гадости по телевизору? Мы совершенно не такие.

– Два вопроса. – Сергеев раскурил сигарету и выпустил густую струю голубого дыма. – Первый – кто это «вы»?

– А второй?

– Хотелось бы услышать ответ на первый…

– Вопрос интересный, но ответить на него будет сложно.

– Ну почему же?

– Врать не хочется.

– А вы не пробовали для разнообразия иногда говорить правду?

– Ой, Умка, несговорчивый вы человек. Мне ничего от вас не надо. Просто загляните на заднее сиденье вашей машины. Там не будет отрезанной головы – ни лошадиной, ничьей другой, я вам обещаю.

– А что там будет? Бомба с часовым механизмом?

Николай Николаевич рассмеялся.

– О вашем чувстве юмора меня предупредили. Нет, Умка, там будет кассета, содержимое которой вам понравится. И документы, несомненно, для вас интересные.

– А что вы хотите взамен?

– Это второй вопрос, как я понял? Взамен? Ничего. Абсолютно ничего.

– Так не бывает, – возразил Сергеев. – Вы же, Антивирус, не в Корпусе Мира работаете.

– Неудачный пример.

Сергеев вспомнил, сколько его бывших коллег колесило по свету, пользуясь, как крышей, бумагами Корпуса Мира, и сказал:

– Согласен. Действительно неудачный. Придумайте что-нибудь благотворительное сами.

– Скажем так, зная вас, мы надеемся на адекватную реакцию.

– Боюсь, что понятие адекватности у нас с вами может разниться.

– Не думаю. Поймите, Умка, мы не имеем ничего общего с теми, кто работал в Борисполе и Феофании. Мы – третья сила.

– Точно, – произнес Сергеев насмешливо. – Третья сила! Совершенно бескорыстная, гуманная и ни в чем не заинтересованная! Как говорил в редких случаях бессмертный Станиславский – верю!

Лежащая на столе «Нокия», подсоединенная к линии номер три, зазвонила и завибрировала, противно стуча по полированной поверхности стола всем корпусом.

– Да дело в общем-то ваше, – неожиданно легко согласился тот, кто называл себя Касперским, – вы только в машину загляните. А дальше – на ваше усмотрение. Я вам обязательно перезвоню – тогда и поговорим. Мне, знаете ли, крайне интересны ваши впечатления.

– Если я скажу, что ваш интерес, Антивирус, не делает меня счастливым – вы мне поверите?

– Охотно. Но что это меняет?

– Тут вы правы. Ровным счетом ничего. Бумаги я посмотрю.

– Не сомневаюсь. Разрешите откланяться, и до завтра, Умка.

– Всего доброго, Антивирус.

В трубке номер четыре зазвучали короткие гудки. А в трубке номер три раздался голос Васильевича.

– Добрый день, Миша. Рад тебя слышать!

– Взаимно, – сказал Сергеев вполне искренне. Начальник партийной службы безопасности действительно вызывал у него симпатию.

– Через десять минут внизу тебя ждет темно-зеленый «гранд-чероки». Водителя зовут Григорий. Охранника – Сергей. 555-77 КМ. Как ты?

– Считай, что уже поправился.

– Силен. А Владимир Анатольевич в бинтах, как мумия Тутанхамона! Ладно, вечером увидимся. Удачи.

– Спасибо.

В комнату, покачивая бедрами, вплыла Неонила с подносом, на котором стояли чашка кофе и запотевший стакан с минеральной водой.

«Сейчас начнется», – подумал Сергеев.

Неонила Ивановна, обойдя его сзади и слева, наклонилась, уложив бюст на сергеевское плечо, и, поставив подносик на стол, неторопливо перенесла его содержимое прямо на большие плотные бумажные салфетки, которые разложила перед Михаилом.

Пахло от Нилочки сладковато: немножко потом, немножко дезодорантом, немножко духами.

– Еще что-нибудь? – спросила Неонила Ивановна вкрадчиво.

– Да, – сказал Сергеев, придав голосу волнующую мягкость. – Обязательно. Папку с входящими письмами. Прямо сейчас и распишу. Я собираюсь уезжать.

– Машину?

– За мной заедут. Не волнуйтесь.

Неонила прошествовала к двери, с необычайной легкостью вырисовывая бедрами замысловатые фигуры. Надо сказать, сзади она смотрелась неплохо.

«Интересно развиваются события», – подумал Михаил, набирая номер на трубке номер четыре.

– Да, – сказала Плотникова. – Привет, бездельник!

– Привет, пчела Майя!

– Между прочим, я с утра уже многое успела.

Сегодня Вика уехала от него в семь, еще сонная – легли они после часа, а уснули уже после двух. У двери он поцеловал ее в макушку – поцелуи в губы с утра Плотниковой не одобрялись. Услышал стук каблучков по лестнице за закрытой дверью и проводил взглядом ее темно-синий «фольксваген», выехавший со двора.

– И не сомневался. Я вот почему тебя отвлекаю, Вика. Сегодня вечером я занят, так что все отменяется. Извини.

– Ладно, – сказала Плотникова обычным тоном, но Сергеев, привыкший чувствовать ее эмоции спинным мозгом, ощутил, что Вика обижена. Вопрос о том, куда собирается Сергеев, она не задала бы ни за что – он хорошо знал ее привычки.

– Привет тебе от Блинова, он вернулся.

– Ах, вот оно что, – с явным облегчением сказала Плотникова, – Мальбрук вернулся!

– Мальбрук в поход собрался, – поправил ее Сергеев, – вернулся – это Карлсон.

– Карлсон был добрый. И безобидный. Твой Блинов не такой. Ты к нему?

– Очень просил подъехать.

– Не пойму я тебя, Сергеев, ты вроде бы не сентиментален, откуда такая привязанность к товарищу детства? И стреляют в тебя, и взрывают тебя, а ты все никак не уймешься.

– Между прочим, жертва терроризма обещала тебе эксклюзивное интервью.

– Да ну? – оживилась Плотникова. – Быть того не может!

– Ты, он и Сидорчук.

– Что-то он сильно расщедрился… Ты поосторожнее. Я надеюсь, что по дороге тебя не обстреляет звено боевых вертолетов!

– Я тоже надеюсь.

«Шутки шутками, – подумал Сергеев, – а не накликать бы!»

– Позвони мне, – попросила Вика уже нормальным тоном. – Как закончишь с этим вурдалаком – позвони.

– Обязательно, – пообещал Михаил. – Пока?…

– Пока.

Письма он, естественно, просмотреть не успел, но в ритме работы министерства это, к счастью, ничего не меняло.

Неонила Ивановна аккуратно записала на бумажке:

«Убыл в 11.30. Джип „гранд-чероки“, зеленый, 555-77 КМ».

Криворотов, получив эту информацию и регистрационный номер, через заместителя начальника ГАИ «пробил» хозяина машины с «кабминовскими» номерами и в очередной раз упал духом.

А Сергеев уже в 12.30 въезжал в ворота дачи Блинова, расположенной за Конче-Заспой.

Загородное поместье (дачей это строение можно было назвать только в налоговой инспекции, и то за большие деньги), окруженное трехметровой высоты забором из красного кирпича, было воистину огромно. По обе стороны ограды росли сосны, и в лесной тени жара не была столь удушающей, но все же ощущалась. Несмотря на близость реки, лоб охранника, заглянувшего в машину на въезде, был покрыт испариной.

Автоматические ворота разъехались в стороны и, пропустив джип, опять сомкнулись. Автомобиль покатился по подъездной дороге длиной 800 метров, в конце которой стоял дом – причудливое сооружение в стиле модерн: стекло, бетон, металл.

Охранник, не произнесший по дороге ни слова, кроме «здравствуйте», проводил Сергеева вовнутрь, передав из рук на руки вышколенному молодому человеку с повадками профессионального телохранителя.

Блинчик и Раш нежились под струями кондиционированного воздуха в оранжерее, возле бассейна. Блинов, тут Васильевич не солгал, действительно напоминал мумию Тутанхамона, правда, частично поврежденную, и сидел в специальном кресле на колесиках с электромоторами для передвижения. Он еще больше пополнел и смотрелся опухшим и бледным. Зато Раш выглядел превосходно и лоснился, как старый костюм.

– Здравствуй, Умка, здравствуй, дорогой, – проворковал Рахметуллоев, пытаясь обнять Сергеева за плечи. – Как я рад, что ты приехал!

– Ну друзья, – сказал Блинов, потирая пухлые ручки, – наконец-то вместе! Это ж каких мы дел наделать можем, а?

Сергеев мысленно с ним согласился.

– Что будешь пить? Мы вот с Рашидом по вискарику решили ударить…

– То же, что вы, – Сергеев уселся в глубокое кожаное кресло напротив Блинчика и огляделся вокруг. – Хороший дом.

– Прекрасный дом! – сказал Рашид, наливая Михаилу в стакан ароматную янтарную жидкость. – Просто сказочный дом! Тебе со льдом, Умка?

– С водой, если можно, Раш. Чуть меньше, чем половина на половину.

– Ты бы видел, какой дворец у Раша на родине! – Блинов взмахнул здоровой рукой со стаканом, стараясь не расплескать виски. – Я не вру, Миша, настоящий дворец. Не дом, не дача… Как в «Тысяче и одной ночи»! Рай в оазисе!

– Какой дворец! – отмахнулся Рашид, устраиваясь в своем кресле. – Не преувеличивай, Володя! Ты дворцов не видел! Дом как дом… Мое приглашение в силе, Миша. В любой момент, как только решишь, звони и приезжай! Не слушай этого трепача! Все увидишь своими глазами! Ты на Востоке был?

Сергеев на Востоке был, но вот рассказывать Рахметуллоеву о том, что это была за командировка, он не планировал, а врать не хотелось. Оставалось говорить полуправду. Не лучший вариант, когда речь идет о якобы откровенной беседе, но предпочтительней, чем простая ложь. Особенно если учитывать фразу Рашида, сказанную Хасану на фарси в VIP-зале Бориспольского аэропорта. В некотором смысле Раш дал ему индульгенцию на маленькие хитрости во взаимоотношениях.

– Ну, за встречу! – сказал Блинов, поднимая стакан. – За встречу, которая могла не состояться, но все же состоялась!

– За встречу! – отозвался Рашид.

– За встречу! – поддержал тост Сергеев.

Как хорош был виски! Восемнадцатилетний молт, разбавленный ключевой чистоты водой, раскрылся таким ароматом, что и без взгляда на этикетку стало ясно, что пьют они по-настоящему хороший и очень дорогой напиток.

– Итак, – произнес Блинов, отхлебнув из стакана добрую половину и вопросительно посмотрел на Михаила, – почему бы трем благородным донам, пока обед для них только готовится, не раскрыть карты?

– Вот на Востоке, – вмешался Рашид, – так бы беседу никто не вел! Что ты сразу быка за рога! Дай гостям посидеть, поговорить, накорми их, напои, пусть отдохнут в обществе прекрасных женщин, и только потом, если будет на то воля Аллаха, заводи разговор о делах!

– Накормить и напоить – обещаю, женщины на сегодня не запланированы, для неторопливых бесед мы всегда время найдем, – сказал Блинчик, – сейчас только несколько вопросиков для пристрелки. Чтобы у Умки было время подумать и решить.

– А что тут думать? – спросил Рахметуллоев с удивлением. – Я уверен, что Миша согласится!

– Похоже, что вы меня без меня женили, – Сергеев перевел взгляд с Блинова на Раша, и наоборот.

Блинов, несмотря на то что оставался в личине радушного беззаботного хозяина, смотрел настороженно, и очевидно было, что он настроен на серьезный разговор, без преамбул. Улыбка и приподнятые брови смотрелись на нем, как пририсованные.

Рашид же, скорее, напоминал какого-то восточного божка: толстого, с глазами-щелочками, румяными пухлыми щечками – посади его по-турецки, сними дорогущую шелковую рубашку и галстук от Диора, и вот вам вылитый Будда, страдающий от ожирения.

Но это была только оболочка – в этом Сергеев был уверен. А под ней скрывался не добродушный парнишка, знакомый ему с детства, а человек, сделавший себе состояние в Таджикистане, в стране Рахмонова. Единственной стране в мире, где даже вооруженные до зубов исламисты, допущенные к власти, стали внезапно жиреющими политиками и верными сторонниками бывшего электрика и бывшего председателя Верховного Совета советской республики Таджикистан мудрого и осторожного Эмомали. Это был не тот Раш, которого он знал, а человек, живущий во дворце (не врал Блинчик, голову можно дать на отсечение!), построенном на деньги, полученные от торговли оружием и, не исключено, не только оружием.

Если человек, торгующий восточными сладостями, мог быть белым и пушистым, то человек, торгующий оружием, явно не плюшевый мишка. И Рашид Мамедович плюшевым мишкой не был.

– В чем, собственно, дело? – спросил Михаил. – Не пойму, ребята, о чем мы должны говорить?

Блинов вздохнул и с такой укоризной взглянул на Сергеева, словно тот обманул его самые светлые ожидания. Потом Владимир Анатольевич нахмурился, опять поднял брови и сказал:

– Если ты помнишь, в больнице у нас состоялся некий разговор. Разговор, который затеял ты, не я. Но так уж случилось, что он уже состоялся и… В общем, если без сложностей, так вот, прямо… Я хочу предложить тебе работу, несколько специфическую, конечно, но очень денежную и интересную.

На этот раз брови ко лбу поднял Сергеев.

Вербовка, похоже, не состоялась – он явно переусложнил ситуацию. Действительно, что за глупые шпионские игры, если можно просто купить? Профессионалы-наемники для всего цивилизованного и нецивилизованного мира – выгодный, хотя и дорогой товар. Даже интересно, за какую сумму они постараются приобрести услуги старого школьного друга? Оценят дешево – будет обидно!

– Если ты не заметил, Володя, – произнес Сергеев, прикуривая сигарету, – сообщаю, работа у меня уже есть.

– Заметил, – живенько отозвался на реплику Блинчик. – Отличная работа. Неденежная, правда. Но, можно сказать, имиджевая.

– Какая есть, – Михаил пожал плечами и усмехнулся. – Я человек в общем-то небедный. Все-таки столько лет за рубежом проработал. Ты прав, Блинчик, работа у меня такая, что не «залимонишься». Но на жизнь безбедную мне пока хватает. Запасы есть.

– На твоем месте, – поучающе заявил Блинов, – «залимониться», как раз плюнуть. Месяц – и в любом банке мира тебя будут встречать рюмкой самого дорогого конька. Это не работа у тебя такая, это ты на этой работе такой! Можно сказать, чужое место занимаешь! Ты посмотри на него, Раш! Альтруист! Собака на сене! Да за один проданный кусок земли под Киевом можно купить такой же в Марбелье! Ты на Криворотова посмотри – боится, но все равно делает! А ты?

– Скажи, – спросил Рахметуллоев своим вкрадчивым, вязким и сладким, как нуга, голосом, – только откровенно скажи, как другу, что такое для тебя большие деньги? По-настоящему большие деньги, Миша…

– За что, Раш?

– Что значит «за что», Умка?

– Большие деньги, полученные за что? Просто так большие деньги? Или надо за них что-то сделать? А если сделать – то что?

Рахметуллоев ухмыльнулся одними уголками рта.

– Ну, ты не был бы ты, если бы ответил прямо. Я начинаю думать, что кто-то из твоих предков был из наших мест. А что если ответить на мой вопрос отвлеченно? Без казуистики? Давай я скажу о себе, чтобы тебе, самому скромному, было легче. И Володя скажет, если хочешь. Давай?

Сергеев едва заметно кивнул, разглядывая Раша через пелену табачного дымка.

– Для меня, Умка, большие деньги сейчас начинаются после 100 миллионов. Когда-то я думал, что тысяча долларов – это большие деньги. Было и такое в моей биографии, – произнес Рахметуллоев, не меняя мягкой интонации, но смотрел он на Сергеева, словно через прицел карабина – тяжелый был взгляд, голосу вовсе не соответствующий. – Я, между прочим, очень трудно начинал. Время было такое, война была. Человеческая жизнь стоила очень дешево. Можно сказать – ничего не стоила. Знаешь ли ты, друг мой, что такое жить в стране, в которой все время идет гражданская война? Когда-нибудь я тебе расскажу, если к слову придется.

Для Михаила сумма в 100 миллионов долларов была не то чтобы запредельной – такую сумму еще можно было себе представить, хоть и чисто умозрительно, но вообразить себя ее владельцем он не мог, как ни напрягался.

– Ну? – не выдержал Блинов. – Миллион? Два? Десять?

– Не знаю, – честно ответил Сергеев. – Честно говоря, я никогда над этим не думал.

Раш засмеялся, и смех его был похож на кашель кота, подавившегося комком собственной шерсти. Он даже запрыгал в кресле, как шарик, весь розовый и гладкий. «Прицельный» взгляд был спрятан до следующего раза.

– Как такого нанимать, Володя? – спросил он, вытирая выступающие от смеха слезы. – Что ему предлагать? Как же так – ты не думал? Все мы – взрослые люди, Миша. Кто поверит, что ты не думал о деньгах за свою жизнь? Может, не так, как надо, думал? Мало думал? Машина у тебя не «запорожец». Костюм хороший, часы – пусть не за десять тысяч долларов, но и не за сто гривен. Квартира в Киеве в хорошем районе. Только не говори мне, что это все ты заработал будучи военным строителем! Все равно не поверю! И Блинов не поверит! Никто не поверит!

– Верить, не верить – дело ваше, ребята. – Смутить Сергеева было сложно. Легенда для того и создавалась, чтобы ей следовать. Захотят проверить – пусть проверяют. Нет в мире места, где можно ознакомиться с «правильными» документами – только ложные, отлично задокументированные следы. Система училась защищаться не одну сотню лет, и защита получилась совершенной. – Военные строители, кстати, чтобы вы знали, хорошие деньги получали…

– Да ну? – отозвался Блинов с нескрываемой иронией. – Это, конечно, в зависимости от того, кто платил и за что платил! Умка, давай договоримся, мы к тебе в душу не лезем: не можешь говорить – не говори. Не хочешь говорить – молчи себе на здоровье. Мы с Рашидом люди и государственные, и коммерческие одновременно: что такое тайна, когда она не твоя, понимаем. Поверь, насрать нам с высокой горки, кем и где ты был раньше! Может, ты рогатый скот насиловал или жег деревни с дружками из Легиона? Нам с Рашем разницы нет! Ты наш старый друг, но и это не главное. Я видел, каков ты в ситуации, когда пасуют даже профессионалы. Я ведь, Умка, не должен здесь с вами сидеть. Я, дорогой мой военный строитель, должен давно лежать под дорогим памятником в прочном гробу. Это ты меня спас дважды!

– Я и свою шкуру спасал, – напомнил Сергеев, гася в пепельнице докуренную почти до фильтра сигарету, – мы в общем-то в одной лодке были. Как бы я спас себя, если бы не вытащил тебя, Блинчик? Ладно, ребята, проехали. Как я вам докажу, что я представитель самой мирной в мире профессии, если вы убеждены в обратном? Ну, хотите, проверьте архивы…

– Проверили, – перебил его Раш спокойно. – Действительно, ты почти Растрелли. Созидал и строил по всему миру. И знаешь, что интересно, похоже, что столь подробной, со всеми файликами и бумажками, ссылочками, приказами о переводах, справками о прибытии и прочими мелочами, информации нет больше ни у кого из твоих, так сказать, коллег. У всех – бардак, половины бумаг нет, еще треть утеряна – и только у некоторых избранных, вроде тебя, весь джентльменский набор. Скажи-ка, Умка, тебе бы такое не показалось странным? Просто как обычному здравомыслящему человеку?

«Тут он, может быть, и прав, – подумал Сергеев. – Тут как раз такой случай, когда чересчур хорошо – тоже нехорошо! На фоне общей безалаберности и всей неразберихи последних лет надо было бы это учесть. Но как быстро проверили! Просто рекордно быстро. Через кого, интересно бы узнать?»

Он пожал плечами.

– Придумал бы я для вас какую-нибудь завлекательную историю, чтобы ваше любопытство свернулось, развернулось и тихо умерло от избытка информации. Да вот только врать неохота! Нет у меня другой истории, Раш! Так что – нравится тебе, не нравится – поделать я ничего не смогу.

– Это ответ? – спросил Раш серьезно.

– Да, это ответ.

– Окончательный?

– Возможно.

Блинчик рассмеялся и опять поднял стакан, уже наполовину пустой.

– Отличная у нас беседа получается! Мужики, давайте-ка выпьем – это все-таки роднит!

– Ты всегда был хитрец, – сказал Рахметуллоев Михаилу без улыбки, не сводя с него тяжелого взгляда своих бархатных глаз. – Даже тогда, когда мы были детьми. Твое здоровье, Умка!

Сергеев приподнял свой бокал в ответ.

– Давайте пока разговор отложим, – предложил Блинчик. – Например, на «после обеда». Что-то у нас не очень здорово все получается…

И действительно, получалось не очень здорово. В воздухе повисла напряженность – что-то, отдаленно напоминающее накатывающуюся грозу.

Хоть Рахметуллоев шутил, и шутил остроумно, хоть Блинчик рассказывал разные случаи из своей додепутатской и депутатской жизни – смешные и несмешные, хоть литровая бутылка с породистым виски опустела больше чем наполовину – обстановка все равно напоминала детский утренник, на который по ошибке привели старшеклассников, уже давно не верящих ни в Деда Мороза, ни в Снегурочку.

Когда подали обед, разговор вообще нырнул в никуда – закрутившись вокруг кулинарных изысков, особенностей некоторых алкогольных напитков и прочей ерунды. Потом, когда принесли гуляш, выяснилось, что повар у Блинова – венгр. Рашид обрадовался и рассказал, что у него одно время работал повар-итальянец, выписанный из Рима за очень большие деньги, но в один прекрасный день он исчез, не оставив почти никаких следов. А обнаружили его люди Раша в одном из военных лагерей в предгорьях, где ему приходилось готовить еду для полевого командира, который в тонкостях кухни не разбирался и едва ли мог отличить пармезан от рокфора. Повара удалось отбить, расстреляв почти весь отряд, но по дороге обратно, в поместье Раша, у насмерть перепуганного итальянца «съехала крыша», и его в тяжелейшем состоянии отправили домой, в Рим.

У Сергеева личного повара-иностранца никогда не было, и он рассказал им правдивую историю про бармена-кубинца по имени Санчес, работавшего когда-то в баре Sole на набережной Гаваны, который умел жонглировать четырьмя бутылками одновременно и при этом умудрялся смешивать самые вкусные коктейли в мире.

Хорошенько набравшийся Блинчик немедленно проявил инициативу и предложил слетать на Кубу для того, чтобы выпить в том самом баре, не подозревая, что бар Sole был разгромлен кубинской контрразведкой еще в девяносто третьем, а Санчес…

Тут вмешался Раш, переключивший тему на женщин, от чего Блинчик немедленно сделался подозрительно задумчив и заерзал в кресле – похоже, что в этот момент лангеты начали мешать ему по-настоящему.

Вторая перемена блюд подавалась уже под рассказы Раша о его поездках на Юго-Восток Азии и жарких ночах в Будапеште, Амстердаме и в Африке. Блинов изредка вставлял шутки нужной направленности, но откровенно тосковал и пил еще больше. Сергеев, который женщин любил, а вот скабрезные разговоры о них – нет, выпивал молча.

Виски кончился. Блинчик потребовал водки, раскрасневшийся Раш смотрел на Сергеева то с нежностью, то с недоверием. Сергеев, умеющий пить профессионально, начал ощущать, что до момента, который на их служебном сленге назывался «погасили свет», остается грамм двести и, если он не хочет закончить вечер в тарелке с печеночной горячей закуской, пора тормозить.

Однако развлечения только начинались – Владимир Анатольевич, откушавши грамм сто водочки, превосходно, без снижения градуса легшие на почти четыреста граммов виски, вдруг осознал, что гипс все же порывам души не помеха, и предложил позвонить девочкам. Раш немедленно полез в пиджак за мобилкой, которая почему-то, описав в воздухе дугу, ухнула в бассейн практически без брызг, как чемпион по прыжкам в воду. Раш пытался ее поймать – и вслед за мобилкой в воду отправились горшок с безымянным растением и некоторая часть сервировки стола.

Все это так напоминало обычную студенческую пьянку: безрассудную, бессмысленно веселую и неуправляемую, что Михаил начал подумывать – не почудился ли ему разговор, который эту пьянку предварял. Но выпивка – выпивкой, а ни Рашид, ни Блинов запретную тему не трогали – хотя казались пьянее пьяного, во всяком случае на первый взгляд.

От бассейна пришлось перейти в столовую – благо располагалась она недалеко, в том же крыле. Впрочем, «перейти» было слабо сказано. Блинов на электроколяске выписывал такие кренделя, что не отправился в бассейн только по чистому везению. Раш, хоть и нетвердо стоящий на ногах, успел-таки коляску перехватить и, семеня, как женщина в узкой юбке, покатил друга и соратника через холл. Блинов громко смеялся и размахивал здоровой рукой.

Сергеев чувствовал себя не лучшим образом.

Вставая из кресла, он и сам на миг утратил равновесие, но тут же выровнялся и прошел в столовую за шумной парочкой. По дороге Раш с Блинчиком умудрились разбить стоявшую в холле старинную китайскую вазу и исковеркать красивое, похожее формой на выгнутую дугой лебединую шею, настенное бра.

Рослый парень в костюме официанта и смешных круглых очках, стоящий в ожидании возле дверей, с тоской глядел на груду осколков, теребя полотенце, переброшенное через руку.

– Не подскажете, где туалет? – спросил Сергеев.

Не сводя глаз с кучки черепков, официант показал рукой направо.

– Что, влетит?

Официант поправил очки и сказал негромко, так, чтобы за дверями не услышали:

– Кого-то обязательно уволят. Ваза дорогущая. Тысяч десять-пятнадцать.

Он посмотрел на Сергеева и добавил:

– Не гривен.

– Да уж, – сказал Сергеев. – Не две копейки. Так сами ж и грохнули.

– Кто это завтра помнить будет? – печально осведомился официант. – Ваза была? Была. Дорогая? Дорогая. Разбили ее? Разбили. Значит, кто-то ответит. Вы Владимиру Анатольевичу друг? Я вас первый раз здесь вижу.

Сергеев подумал и кивнул.

– Но мы долго не виделись…

Официант вздохнул.

– Тогда понятно. Если он кого-то просто выгонит – это еще ничего. Главное, чтобы не оставил возмещать убыток. Мне эту вазу, например, в жизни не отработать!

– Умка! – взревел за дверями Блинов. – Ты где? Мы ждем!

– А что, – спросил Сергеев, – он может оставить?

– Не сомневайтесь, – сказал парень, садясь на корточки перед остатками произведения искусства династии Мин. – Может. Он, знаете ли, практически все может. Наверное. Дай бог, чтобы наутро не вспомнил.

Блинчик открывался все новыми и новыми гранями. Нет, конечно же, ваза была хороша! И денег стоила огромных, но для Блинова это были не деньги, а так – тьфу и растереть. Но парень явно не врал – он боялся. Боялся Блинчикова гнева, боялся быть оштрафованным, и это при том, что был ни при чем – Сергеев сам видел, как едущий в коляске Владимир Анатольевич смахнул вазу с подставки здоровой рукой.

– Умка! – на этот раз Блинов и Рахметуллоев орали хором.

– Иду! – отозвался Сергеев.

Туалет, расположенный справа от дверей, тоже был необычным для жилого дома. Несколько туалетных кабинок, несколько умывальников, несколько душ-кабин. Тут любили и умели принимать гостей.

Прежде всего Михаил зашел в кабинку и, склонившись над унитазом, сунул в рот два пальца. После нескольких заходов ему полегчало: голова прояснилась и, хотя в конечностях появилась легкая дрожь, а на лбу испарина, думалось не в пример легче, чем пару минут назад.

В кабинке отчетливо пахло превосходным виски.

Сергеев с сожалением покачал головой.

Он с наслаждением умыл лицо прохладной водой из-под крана и вытерся бумажным полотенцем. Потом прополоскал рот – противный привкус желудочного сока висел на языке.

В зеркале отражался седоватый мужчина лет тридцати с небольшим, в светлом полотняном пиджаке и белой рубашке с расстегнутым воротом, скуластый, с худощавым лицом и покрасневшими от выпивки глазами.

Пить Сергеев умел, но любил в этом деле меру. Удовольствия в том, чтобы терять голову и мучаться по утрам, он не находил. Да и работа не позволяла вести себя слишком вольно в этих вопросах – слишком велика могла оказаться цена ошибки. Для особых случаев существовали у Конторы специальные препараты, но Мангуст предупреждал, что применять их часто и бездумно не следует.

– Голова, конечно, останется ясной, а вот печень… Печень – она не железная. Родине в общем-то на твою печень плевать, а вот только запасную не выдают! Так что думайте мужики!

И рекомендовал пользоваться сорбентами – благо их тогда уже напридумывали великое множество.

«Надо будет поискать что-нибудь подобное, – подумал Сергеев, приглаживая волосы влажными ладонями. – Сопьюсь ведь, к чертовой матери! Какой был виски! Варварство!»

В столовой на стол подавали горячее.

Ароматный украинский борщ со сметаной – да такой, что ложка стоит между кусками мяса. Запеченный в фольге свиной балык, толщиной с руку, крепко нашпигованный лавровым листом, молодым чесноком и густо усыпанный аппетитными специями и истекающий розоватым соком. Тут же красовалось блюдо с отварной молодой картошечкой – плотной и кругленькой, блестящей от масла и разукрашенной резаным укропом. На одной тарелке теснились молодые карпики, на другой кольцами лежала жареная домашняя колбаска. Тут же виднелись блюда с крупно нарезанным «огородом», корейскими солениями, хлебом и чесночными пампушками. В центре стола уже стояло несколько запотевших бутылок водки. Обед обещал плавно перейти в ужин. А потом в завтрак. А потом опять в обед.

«Так начинаются запои, – подумал Сергеев с грустью. – И не сбежать…»

Но вторая часть застолья стартовала неожиданно тихо.

Владимир Анатольевич Блинов, несомненно, знал толк и в выпивке, и в закуске. После горячего, как огонь, жирного борща они с Рашем резко сбавили темп. Ледяная водка теперь, скорее, служила специей, делающей обильный обед еще более вкусным. Они трезвели на глазах, и если бы Михаил сам не видел процесс, то счел бы это чудом.

Беседа, еще полчаса назад казавшаяся невозможной, внезапно возобновилась, и Блинов с Рашидом перестали походить на надравшихся в смерть студентов, а вновь стали политиками и бизнесменами, только пребывающими в благодушно-расслабленном состоянии.

– Ты бы хоть поинтересовался, в чем будет заключаться работа, – проговорил Раш, неторопливо вытирая белоснежной салфеткой руки. Официант возник у него за правым плечом и мгновенным движением наполнил бокал ледяной «боржоми». – Отказаться всегда успеешь. Неужели ты думаешь, что два старых друга предложат тебе что-то нехорошее?

Блинов хмыкнул с нескрываемой иронией.

– Уж будь уверен, Рашид! Именно так он и думает. Не иначе.

Блинчик откинулся на массивную спинку стула и проводил взглядом официанта, уносившего пустую тарелку из-под борща.

– Умка у нас, вообще, загадочный парень. И мне очень хочется продолжить старую тему. Помнишь, Умка, были когда-то книжки с такими названиями: «Кто вы, Рихард Зорге?», «Кто вы, древние египтяне?». Мода была на такие названия. Вот я что думаю… Если бы я писал о тебе книжку, Миша, я бы назвал ее «Кто ты, военный строитель?». Ты встречался, Раш, с военными строителями?

Рахметуллоев кивнул и расплылся в хитроватой улыбке, несколько смазавшей черты его лица: глаза стали совсем уж щелочками, на щеках образовались ямки – ну вылитый бай, как его рисовали в книжках. Но из этих самых глаз-щелочек, в уголках которых прятались обожженные солнцем Таджикистана тоненькие лучики морщинок, на Сергеева вдруг повеяло ледяным, чтобы не сказать, могильным холодом.

– Кхе-кхе, – рассмеялся Рашид Мамедович своим кашляющим смешком и спрятал взгляд. – Встречался, и не раз. Хороший народ. Трудолюбивый, если заставить! Кхе-кхе! Работает много, ест мало. Твои коллеги, Умка, у меня в поле рабами были. Их офицеры продавали. Некоторые потом и оставались у меня, те, например, которые в Туркменистан возвращаться не хотели, где их Отец всех туркмен ждал. Так что военных строителей я встречал. А почему ты спрашиваешь, Володя?

– Потому, – поддерживая игру, сказал Блинов, глядя на Сергеева, как воспитательница детского сада на завравшегося малыша, – что и я видал множество военных строителей. Превеликое множество. Но никогда не видел такого, как наш друг Сергеев. За что и предлагаю выпить по семь грамм!

«Ну вот, – подумал Сергеев, поднимая рюмку, – сейчас Блинчик и отыграется за то, как я „колол“ его в госпитале. Сеанс магии с последующим ее разоблачением!»

Блинов замолчал и с аппетитом захрустел свежим огурчиком, дожидаясь, пока официанты разложат перемену по тарелкам и исчезнут за дверями.

– Ты не обижайся, Миша, – продолжил он, крутя в руке рыбный нож, – но при всей моей любви к тебе, при всей благодарности, поверь, неподдельной, которую я к тебе испытываю… Ладно… Скажи-ка сам, друг мой ситцевый, ты бы в такое поверил?

– Во что? – спросил Сергеев, уже понимая, что оттанцовывает обязательные па в проваленном шоу.

– Миша, – ласково сказал Рашид, – здесь никого, кроме нас, нет. Никого. Ты и мы с Вовой. Мы, конечно, давно не виделись, и ты можешь сказать, что плохо нас знаешь…

– И будешь прав, – вставил Блинов, разделывая жареного карпика, лежащего перед ним на тарелке саксонского фарфора, со сноровкой патологоанатома.

– Но это у нас впереди, – закончил мысль Рашид. – У нас есть время узнать друг друга заново.

– А нельзя без хитрых подъездов? – попросил Сергеев. – Считай, что преамбулу вы отработали на пять и больше ничего обставлять красиво не надо. Кончилась прелюдия.

– Нехорошо! – сказал Рахметуллоев и цокнул языком. – Зачем спешишь? Не уважаешь, наверное.

– Ладно, Раш, пусть будет так, – внезапно согласился с Сергеевым Блинов. – Без «подъездов» так без «подъездов». Только одно правило, Умка. То, что сказано между нами, между нами и умирает. Иначе умирает один из нас. Я даже не спрашиваю, согласен ли ты, потому что догадываюсь, что по таким правилам ты и жил. Правда?

Он улыбнулся широко и беспечно, совершенно по-доброму, так, что Сергеев непроизвольно улыбнулся ему в ответ.

– Такие у вас, у простых военных строителей, суровые правила, – продолжил Блинчик. – И у нас, простых бизнесменов, правила приблизительно такие же.

– Когда мы говорили в госпитале, – сказал Сергеев с иронией, – ты был менее категоричен в этих вопросах!

– Человек слаб, – произнес Рахметуллоев и поднял брови «домиком». – Ты же у нас Умка и знаешь, насколько человек слаб. Но Володя несколько сгущает краски. От тебя у нас особых секретов нет. Что-что, а доносить ты не побежишь. Да и доносить-то, собственно говоря, некому. Такая уж у тебя страна. Но дело вовсе не в том! Я, например, честно скажу, заинтересован в нашем с тобой сотрудничестве. В этом мире, Миша, очень мало людей, которым можно доверять…

– Не говори глупостей, Раш, – перебил его Сергеев, чувствуя, как нарастает раздражение, – о каком доверии идет речь? Мы были детьми, а теперь давно уже не дети. Вы ничего не знаете о моей жизни за последние двадцать лет, я – о вашей. Какие у тебя основания мне доверять? Я тебе ни брат, ни кум, ни сват – всего лишь товарищ по детским играм, но не более. Я всегда рад тебя видеть, Раш, но прошу тебя, не разыгрывай из себя глупца! Ну, не получается у тебя это!

И тут Рашид снова рассмеялся своим кашляющим смехом кота. Блинов ему вторил, сначала тихонько, а потом в голос. После травмы, набирая воздух в легкие, он посвистывал, как закипающий чайник.

– Ну и что смешного? – спросил слегка оторопевший Сергеев. – Что сие должно означать? У меня что, хрен на лбу вырос?

– Завтра отдам, – утирая слезящиеся глаза, проговорил Раш. – Извини, с собой нет столько.

Блинчик только махнул рукой на Рахметуллоева, мол, не говори глупостей, и пояснил Сергееву.

– Мы поспорили, что ты сразу не согласишься. Потом, конечно, не исключено. А вот сразу – нет. Я же помню – ты осторожный. Ты и на крышу лезть не хотел. Помнишь, как нас Марго накрыла на чердаке?

Сергеев, конечно, помнил и историю с «побегом», и вопли Марго, которая перепугалась за них до смерти, потому что только полные идиоты могли лазить по обледенелой металлической крыше темной зимней ночью, для того чтобы вместо теплой чистой спальни переночевать на пыльном чердаке.

Она не понимала, зачем Блинову и Сергееву лезть под крышу, рискуя жизнью. Вова Блинчик и он сам, Миша Сергеев, прекрасно понимали, зачем ползут на чердак, пахнущий голубиным пометом и мышами, и тогда понимали, и сейчас. А вот тот, кто не спал годами в интернатской спальне на восемь человек, никогда, даже в туалете и душе, не оставаясь наедине с собой, понять этого не в силах.

Было страшно. Очень страшно. Но они с Блинчиком мужественно проползли все тридцать метров до приоткрытого чердачного окна. По дороге они раза по два чуть не сорвались вниз, с высоты. Сергеев ободрал себе руку о лист задравшегося кровельного железа и зашиб локоть до синевы. Кто-то из дежурных воспитателей поднял тревогу, и на рассвете их нашли на чердаке левого крыла. Если бы в интернате № 15 официально практиковались телесные наказания – они с Блинчиком не сели бы на пятую точку ближайший месяц. А так – был скандал, Марго пила валерьянку, табель украсился неудом по поведению, а они с Блиновым стали героями. История с побегом из спален принесла им настоящую популярность, и ходили они по школьным коридорам высоко подняв головы, честно деля славу пополам. Правда, насколько Сергеев помнил подготовительный этап путешествия, на крышу лезть не хотел как раз Блинов. Сейчас же роли поменялись. Но история – это то, во что человек верит, и Сергеев спорить не стал.

– И сколько же стоил мой отказ? – осведомился Сергеев, чувствуя себя призовой лошадью на ипподроме.

– Символические деньги, – сказал Блинов.

– И говорить нечего, – поддержал его Рахметуллоев.

– Но как приятно ощущать, что я все-таки прав! – продолжил Блинов. – За что предлагаю накатить по семь грамм! И наконец-то перестать трепать Умке нервы. Нет, Сергеев, действительно, мы тебя искренне приглашаем в бизнес. Не в полную долю – тут не мы решаем, есть и другие держатели акций, но и не как наемного работника. Долю получишь и, поверь, не будешь разочарован. И ничего мне не отвечай!

Он поднял здоровую руку, словно запрещая Сергееву даже слово произнести.

– Ничего не обещай! Никогда не говори никогда! Просто подумай. Ты стоишь больших денег, Умка.

– Столько тебе никогда не платили, – сказал Раш, раскуривая толстую сигару. Он окутался серовато-сизым дымом, словно вершина горы туманом, и тут же разогнал клубы ладонью, стрельнув своими раскосыми глазами из-под бровей. – У твоих бывших хозяев столько денег не было. А у нас есть! И мы заплатим! Скажи, Умка, тебе когда-нибудь предлагали миллион в год?

Сергеев подумал, что у его бывших хозяев, именно хозяев, а не работодателей, которые пришли после того, как Контора стала бесхозной, денег было столько, что Рашиду с Блиновым и в дурном сне не приснится.

В их распоряжении были все ресурсы по-настоящему великой державы, которые в любой момент могли быть брошены на выполнение поставленной задачи. Не миллион, не два, не десять, а столько, сколько нужно. Плюс полное отсутствие какой-либо морали при решении политических и геополитических проблем, плюс идеологическая обработка всех и вся, в этой системе задействованных. Плюс ресурсы дружественных стран, которые, как всегда, были в полном распоряжении Старшего Брата. Миллион… М-да. Разница между предложением Блинчика и его прошлой работой состояла в том, что все эти ресурсы и невообразимые деньги страна могла потратить на выполнение задачи любой ценой, а вот на оплату ее исполнителей ничего не полагалось. Все, что осталось у Сергеева после ухода на пенсию, было заработано после того, как Контора перешла на «хозрасчет». А раньше на покой уходили прямо с гособеспечения и на два метра под землю.

Мораль, что интересно, отсутствовала в обоих случаях как факт. Мораль, как известно, не нужна ни при зарабатывании денег, ни в политике. Отягощает, знаете ли, мешает нормальному функционированию механизма. Но Рашид не прав… Были! Были такие деньги у прежних хозяев, но тратились они не так, как нынче, и не на то, что нынче.

– Не предлагали, – признался Сергеев. – Никто. Я, правда, хотел бы знать, кого ты имел в виду, когда сказал про моих бывших хозяев? Но если тех, о ком я подумал, то там такое предложение не могло быть озвучено физически.

– Почему? – неподдельно удивился Раш.

– Не было таких денег в стройбате, – сказал Михаил со всей возможной серьезностью. – Военные строители – народ небогатый!

Раш немного растерялся, а Блинов фыркнул то ли от смеха, то ли от раздражения.

– Опять за рыбу деньги! Тебе обязательно пересрать нам весь день? Умка, ну что ты за человек?! Мы же тебя не штатным киллером нанять пытаемся!

– А кем? – поинтересовался Сергеев.

Сигара, которую курил Раш, была превосходной и по аромату, и по плотности дыма. Не «кохиба», если он еще не забыл, как они пахнут, но вполне достойная сигара.

– Кем вы меня пытаетесь нанять? Капитаном шхуны? Мичманом? Не понимаю, есть такая работа – товарищ по детским играм? И за нее платят миллион в год?

– Это смотря какой товарищ детства, – неожиданно мрачно сказал Блинов. – И смотря какую работу он делает. Иногда платят миллион за выстрел. Или за дельный совет, как этот выстрел лучше сделать. Иногда ничего не платят, как человек ни старается. Или рассчитываются двенадцатью граммами в цельнометаллической оболочке. Очень, знаешь ли, дифференцированный подход, в зависимости от личных качеств нанимаемого! Но у нас с тобой речь пойдет не об этом. Ведь такая работа тебя бы не привлекла, не так ли, Мишенька? Не тот ты вроде бы человек… Хотя кто знает, чем ты реально занимался в те годы, когда по документам строил в песках Ближнего Востока и Азии форпосты социализма? А? Никто не знает! Может быть, даже и ты не знаешь. Не рисуют обычно исполнителям всей картинки. Кто тогда озаботился тем, чтобы тебе ее показать? А, работая с нами, ты сам будешь рисовать такую картинку – кто там будет светиться в кадре, тебя не должно волновать. Выходить на рампу не твоя работа. Твоя работа – дергать за ниточки из тени.

– Красиво, – сказал Сергеев. – Красиво до полного обалдения. Но путано. Скажу тебе честно, Володя, ничего я не понял. Сойди с трибуны, мы не на собрании! В чем суть? То, что я не подхожу на роль наемного киллера, – обрадовал, но не удивил. Что вы мне предлагаете? Амплуа порученца?

– Ой, – Рашид сморщился, как будто бы укусил лимон. – Слово-то какое мерзкое ты подобрал, Мишка! Порученец…

Блинов оставался серьезным и глядел Сергееву в глаза твердым взглядом. Только красные пятна да пот на розовой, как пятка младенца, лысине выдавали то, что выпил господин депутат дозу, смертельную, как говорят, для морского пехотинца среднего веса. К шуткам Блинов расположен не был. Ну разве что к мрачным…

– А как это назвать? – осведомился Сергеев. – Младший помощник? Старший референт? Как? Знаете, ребята, у меня есть впечатление, что не будь того разговора в госпитале…

– Погоди, – перебил его Блинчик. – Разговор все равно был бы. Можешь мне не верить, но обязательно бы был. Сразу объясняю почему. Знаешь, я уже много лет в бизнесе и много лет в политике, и есть вещи, которые я за эти годы заучил, как «Отче наш». Например, избитую истину, что верить никому нельзя! Банально? Несомненно! До тошноты! Но истина неоспоримая. Я себе не верю иногда, Умка. Но дела не делаются в одиночку, и есть люди близкого круга. Они, конечно, тоже предают…

– Ужасный мир, – прокряхтел Рашид, наливая себе «боржоми». – Вы, христиане, странные люди. Вот в Коране сказано – кинуть неверного не западло! И все сразу становится на свои места!

– Я, между прочим, тоже неверный, Раш! – Рахметуллоев с усмешкой развел руками, а Блинов продолжил: – И в Коране этого нет. Для меня Рашид – близкий круг. Мы связаны прошлым, общими деньгами, общей ответственностью…

«И общей кровью», – продолжил его речь про себя Сергеев.

Он готов был дать голову на отсечение, что это действительно так. В таком бизнесе просто не бывает иначе. На Украине даже продажа детского питания не обходилась без кровавых разборок, что уж говорить о торговле оружием? Близкий круг… Он вспомнил черные, злые, но все равно холодные, как ледяная крошка, глаза Хасана. Нукер. Подходящий человек для такой клички. Интересно, в чей ближний круг он входит?

– Даже женщины у нас иногда общие, – рассмеялся Рахметуллоев. – Кхе-кхе-кхе!

Он запил покашливание пузырящейся водой из мигом запотевшего бокала и довольно фыркнул, как вынырнувший из реки гиппопотам – только что брызги во все стороны не полетели.

– Помнишь, я сказал тебе, что теперь я твой должник? – спросил Блинчик серьезно, не обращая внимания на Раша. – Помнишь, я сказал тебе – проси, что хочешь? Я не выдумывал. Ты спас меня дважды, Сергеев. У нас общее прошлое. Если бы у меня был брат, я не уверен, что он бы сделал для меня больше. Я хочу, чтобы мы работали вместе. Я думаю, что могу тебе доверять.

Сергеев молчал, глядя в глаза Блинову.

– Я не тороплю тебя, – сказал Блинов. – И не хочу рассказывать тебе подробности – меньше знаешь, крепче спишь! Я не собираюсь рыться в твоем прошлом – ведь это бесполезно, да?

Михаил пожал плечами. Сказать действительно было нечего.

– Если ты примешь наше предложение, послезавтра ты вылетишь в Лондон. У тебя будет полный карт-бланш: важен не процесс – только результат, а он будет чисто «бизнесовый» – подписанный контракт, отправленный груз, пришедшие на счет деньги. Тебе даже не придется вести переговоры, не придется касаться пером бумаги. Там для этого есть наши люди – с другим гражданством и другой титульной национальностью. Вернешься ты в Киев уже богатым человеком.

– Не думай, Сергеев, – сказал Рашид, скаля мелкие белые зубки, – это не будет прогулкой. В таких делах переговоры ведутся не за столом. Даром деньги нигде не платятся.

– Я тебя не тороплю, – Блинов привстал, разливая по рюмкам водку. – Подумай. Если нет – забыли. И все. Я все равно тебе благодарен, Умка. Давайте по семь грамм, ребята! За дружбу!

Больше к делам в беседе они не возвращались.

Глава 5

Вечер едва не кончился цыганами, выездом на воду на яхте Блинова, для управления которой, на счастье, был нужен капитан, и сауной с приглашенными проститутками.

Раш сломался первым – сказались тяжелый перелет и чуть меньший, в сравнении с Блинчиком, вес. Он уснул в кресле, запрокинув голову и распахнув в храпе рот, от чего все три подбородка разгладились и стал виден золотой мост. Сергеев чувствовал, что медленно проваливается в тяжелейшее опьянение, от которого уже не спасет ни горячий борщ, ни жирное баранье жаркое.

Выпивать с Блиновым было тяжелым занятием, в пору спецкурс организовывать, только курсантов жалко. Комсомольская закалка сказывалась, что ли, но Владимир Анатольевич, дойдя до полной потери связи с реальностью, завис в этом состоянии, как между небом и землей, – очередные «семь грамм» уже ни на что не влияли.

Чем все кончилось – Сергеев помнил смутно.

Он ехал на заднем диване своей «тойоты», за рулем сидел незнакомый водитель, а рядом с ним почему-то Васильевич. Он то и дело поглядывал через плечо на растекшегося по сиденью Сергеева.

Неодобрительный взгляд соседки, выгуливающей у подъезда флегматичную чау-чау. Гулкая лестница, по которой почти нес его начальник охраны. Плотникова, помогающая ему дойти до кровати.

Утро добрым действительно не бывает! Голова не болела, она просто отсутствовала. Даже хорошая, дорогая водка – совершенно безжалостный противник.

Солнце, просочившееся через занавески, светило неестественно ярким, режущим глаза светом. Пересохший язык с трудом помещался во рту. Желудок бурлил.

Сергеев открыл один глаз, определил, что он лежит в собственной спальне, без брюк и носков, но в рубашке, и, выпив залпом бутылку «эвиана», заботливо оставленную Викой на прикроватной тумбочке, выключился еще часа на два.

Солнце, наверное, уже стояло высоко. В квартире было нежарко – работал кондиционер, но на лбу все равно выступила противная липкая испарина. Ощущение болезненной беспомощности было настолько сильным, что Сергееву захотелось спрятать голову под подушку. Но надо было вставать. На часах, стоявших в гостиной, которые виднелись (если, конечно, навести «резкость») через приоткрытую дверь спальни, было уже четверть одиннадцатого.

Встать оказалось трудней, чем решиться это сделать. Мозг плавал в какой-то маслянистой жидкости, плескавшейся внутри черепной коробки. Спальня колыхалась перед глазами. Михаил добрел до кухни, нашел в холодильнике томатный сок, яйца и начал лечиться.

Кровь убитых помидоров, два яйца, перец, соль – все перемешать и выпить залпом. При этом главное, чтобы не стошнило. Иначе придется повторять. Смесь прокатилась по пищеводу, шлепнулась в измученный желудок, вызывая спазмы, которые Сергеев мужественно подавил.

Это же какой могучий организм надо иметь, чтобы пару раз в неделю пить так, как получилось вчера! Рядом с пьющим Блиновым Арнольд Шварценеггер с его виски и сигарой просто ребенок и должен курить в гостиной, пока взрослые общаются.

Михаил закрыл за собой дверцу душевой кабинки и включил холодную воду. Спросонья и с перепоя она действительно казалась ему прохладной, хотя такой уже месяц как не была. Он застонал от удовольствия, подставив лицо и лоб под плотные, как щетина сапожной щетки, струи, бьющие из душа.

Во сколько вчера закончился этот кошмар? Вроде бы и не очень поздно. До полуночи, это точно. Но… Сколько времени было на часах, он вспомнить не мог, от чего расстроился еще сильнее. Срочно подобрать медикаменты. Сорбенты, по крайней мере. Еще пара дней в таком темпе, и собственная печень будет мирно лежать у него на коленях.

Он переключил воду на горячую и обдал себя почти что кипятком. Потом опять холодная. После пятого раза к коже начала возвращаться чувствительность – по груди и плечам побежали красные пятна.

Две таблетки шипучего аспирина, две капсулы ношпы и стакан апельсинового сока. Целая джезва кофе – средство экстренной реанимации.

Сергеев вернулся в ванную и побрился, уже не рискуя перерезать себе горло безопасной бритвой.

Заставить себя съесть завтрак было свыше его сил.

Сосед по дому, вышедший из квартиры этажом ниже, поправил узел дорогого галстука, поздоровался и сочувствующе покачал головой. Сергеев вызывающе двинул бровью и надел темные очки.

Уже на паркинге сосед все же не удержался и сказал вполголоса:

– Я бы на вашем месте сегодня за руль не садился.

– Спасибо, – отозвался Михаил покорно. – Я, наверное, так и сделаю.

«Тойота» стояла на своем обычном месте. Двери были закрыты. Значит, Васильевич расспросил сторожа, куда ставить машину. И, скорее всего, ему же оставил ключи.

Ключи действительно оказались у сторожа.

А пакет с бумагами и видеокассетой на заднем сиденье, как и обещал Антивирус.

Али-Бабе на вид было лет тридцать пять, а то и меньше. Сейчас, когда черты лица его заострились от потери крови и болевого шока, это стало особенно заметно. Но Михаил знал, что это не так – Али-Баба был немногим младше его.

Сергеев никогда специально не интересовался его возрастом – повода не было и интереса особого тоже. Но по всему выходило, что не мог знакомец Сергеева быть настолько молод – выглядел здорово оттого, что генетика хороша, и только. Его образ жизни называть здоровым не стал бы даже безнадежный оптимист.

Когда Костя Истомин их познакомил, подбородок Али-Бабы украшала бородка а-ля Усама бен Ладен и белая чалма так и просилась к нему на голову, хотя одет Али-Баба был вполне по-светски и вел себя соответственно.

Было в нем что-то от богатого студента престижной медресе и смотрелся он в «Камелоте», как бы это сказать помягче, чужеродно. Наверно, так же выглядел бы православный священник, по ошибке попавший в стрип-бар.

Когда они ехали на встречу, сидя на заднем диване служебной «ауди» Истомина, Костя кратко ввел Сергеева в курс дела.

– На самом деле он этнический албанец, хотя тщательно это скрывает. Получил образование в Саудовской Аравии. Работал, если так можно сказать, в Афгане. Попортил много крови нашим друзьям-америкосам. Мои источники считают, что он имел отношение ко всем крупным терактам в Кабуле и Пешаваре за последние пять лет. Взрывник. По слухам, может слепить бомбу из спичек и туалетной бумаги. По гражданской специальности – журналист. Прирожденный коммерсант. Наладил поставки оружия талибам в обмен на наркотики. Наркотики транспортировал морем, завозил через Мексику в Штаты, а на вырученные деньги покупал оружие у нас и китайцев. Был очень богат. Около года назад его судно, груженное переносными зенитными комплексами и ракетами «воздух-воздух», по наводке англичан взяли в Стамбуле.

– Это точно? – переспросил Сергеев.

Истомин пожал плечами.

– Англичане сами его грузили. А туркам информацию про груз почему-то слили израильтяне. Цепочка прослеживается, не находишь? Но и это еще не все… Почти одновременно с этим набитый под завязку наркотой транспортник, который Али-Баба арендовал, ребята из DEA посадили с помощью двух истребителей на южной границе Техаса. Никаких доказательств его непосредственного участия, естественно, не нашлось. Он, вообще, человек-невидимка. А груз конфисковали. Два удара подряд выдержит не всякий. Он выдержал, хоть пощипали его изрядно. Так что, если раньше он был сказочно богат, то теперь просто богат. Несколько раз интересовался Ничьей Землей. Мне вопросы задавал.

– Вы общаетесь непосредственно? – поинтересовался Сергеев.

Истомин посмотрел на Михаила со скрытой иронией и кивнул.

Ничего удивительного в том, что один из руководителей нынешней Конторы общается с международным террористом, не было. Работа Константина Олеговича не давала ему возможности быть брезгливым. Друзей он еще условно мог выбирать, но только для души, а на душу времени практически не оставалось. Общался же Истомин все больше по службе с людьми разными: от не очень приятных до крайне малоприятных.

Откровенно говоря, Сергеев не пришел бы в ужас и узнав, что Истомин не говорит ему всей правды. Например, того, что Али-Баба на самом деле закончил Университет имени Патриса Лумумбы, взрастивший немало революционных лидеров с бандитскими замашками. И прошел обучение в том же лагере в Крымской степи, где когда-то постигал азы своей будущей работы сам Сергеев. Хотя… Этнический албанец…

При режиме Энвера Ходжи в Албании умели растить суперменов и без советского участия. Впрочем, кто берется утверждать, что он действительно албанец? Уж не Истомин, точно. И не сам Сергеев. Египтянин, ливанец, марокканец… Кто угодно! Сергеев столько раз сам таскал на лице разные маски и копировал акценты, что вполне мог сбиться со счета. Кто угодно может оказаться кем угодно – золотое правило, о котором нельзя забывать.

– Естественно, – Истомин говорил устало, словно сотый раз объяснял прописные истины непонятливому ребенку. – Он достался мне по наследству. Сам понимаешь, что он столько лет работает на нас…

Истомин опять страдальчески поднял брови, словно пробуя мысль, которую собрался произнести, на вкус.

– …а может быть, и не только на нас, что передать его кому-нибудь из молодежи… Сам небось помнишь тех двух ротмистров, которые встречали тебя в первый твой приезд. Ну тогда, у бабушки…

– Да уж, – согласился Сергеев, вглядываясь в мелькавшие за окном «ауди» огни Садового кольца. – Смена у тебя знатная подрастает. Можно сказать, передашь Россию в надежные руки.

– Ну ты не особо драматизируй, – возразил Константин Олегович, слегка обидевшись. – Не все так плохо.

– Куда уж хуже, – сказал Сергеев, понизив тон, – Костя, ты хоть себя не обманывай. Контора не хиреет. Она уже захирела. Вас, стариков, кормят и поят от пуза – это да! Дорогие компьютеры, техника, машины, вот…

Он повел рукой, показывая на окружающую их по-немецки сдержанную роскошь.

– Так ты, Костя, и не забывай, кем был ваш государь император в прежней своей жизни. Он к твоей профессии крепкий респект имеет. Но активных операций Россия через вашу Контору уже давно не ведет…

Истомин рассмеялся.

– Удивил. Честно скажу, Умка, даже рассмешил! Ну когда это Россия не вела активных операций через нашу Контору?

– Ты недослушал!

– Фигню говоришь! – сказал Истомин уже резче. – Полная херня! Дослушать – дослушаю… Но…

– Костя, – мягко сказал Сергеев, – мы же друг друга много лет знаем. Любви между нами нет, но уважение и честность относительная есть. Зачем нам врать? Мы же с тобой друг другу люди крайне полезные, и оба знаем: отодвинули Контору. Давно отодвинули. Растягали ребят по углам, как собаки косточки. Теперь служат – кто где… Ты бы мне хрен Али-Бабу сегодня сдавал, если бы еще вел свои игры. Такая корова нужна самому. Но ведь сдаешь? Сдаешь, как пионеры макулатуру, на вес для премии…

Константин Олегович молчал, глядя перед собой.

– Сдаешь, потому что делать тебе с таким сокровищем нечего. Сколько может спать агент? Нас учили, что бесконечно долго. Сомневаюсь. Хотя… Может быть, когда-то так и было. Но мир так стремительно меняется. Вчерашние друзья становятся сегодняшними врагами. Враги – друзьями. А Али-Баба как вел, так и ведет свою собственную игру, и ты прекрасно об этом знаешь. Но он твой агент. Твой козырной туз, который ты никому не можешь передать. И жалко, и страшно, Костя. И совсем не хочется остаться лежать под жалкими остатками былого величия, правда, Истомин?

– Не хочется.

– Ты считал, сколько ребят из твоей группы осталось в живых?

– А ты, Умка? Считал?

– Значит, оба считали, – ухмыльнулся Сергеев. – Из моих – тридцать процентов. Каждый третий. В 2005-м нас было в два раза больше. А у тебя?

– Я чуть старше, – сказал Истомин. – У меня в живых осталось четверо из двадцати.

– Нас давно можно не принимать в расчет. У Александра Александровича есть свои люди. Зачем ему доверять чужим? У него своя Контора, свои советники, свой круг. А прокормить тех из нас, кто все-таки выжил, стоит недорого. Россия – страна богатая.

Они замолчали.

Время катилось к полуночи. Новый Арбат был, как обычно, полон народа. Роскошные машины замерли у обочин, ожидая своих хозяев, нырнувших в казино, ночные клубы и ресторации. Свет тысячеваттных фонарей и цветных реклам превращал ночь в день.

Лимузин Истомина плыл в редеющем потоке автомобилей по направлению к Тверской. Сергеев опять почувствовал острый приступ мизантропии. Выбирая между сытостью и демократией – Россия выбрала сытость. Раньше бы Сергеев пренебрежительно фыркнул, а теперь имел возможность поразмыслить о правильности выбора.

В «Камелоте» было еще тихо. Настоящее веселье начнется чуть позже, часа в три, когда в ресторан подъедет подкрепиться уставшая от плясок и игрищ публика. В кабинках туалетов будут блевать с перепоя, заниматься сексом и выяснять семейные отношения. Официанты, одетые в костюмы средневековой прислуги, забегают по залу, как тараканы по кухне, разнося изысканные блюда, шампанское и коньяки по тысяче долларов за бутылку.

На столешницах в умывальных комнатах появятся разводы кокаиновой пыли – и это несмотря на то, что государь издал указ, карающий смертью за употребление, хранение и продажу наркотиков. Но даже государевым опричникам из жандармерии понятно, что применить его в Люберцах – это одно, а в центре Москвы – совсем другое. Поэтому к утру повиснет в воздухе явственный запах травки, а состоящие на довольстве во втором управлении секьюрити будут делать вид, что их это не касается.

Стилизованный под Темные века «Камелот» уже пережил пик своей популярности и готовился к забвению через полгода-год. Но кухня была по-прежнему хороша, к тому же тут подавали лучшую в Москве баранину в гранатовом соусе, перед которой склонный к чревоугодию Истомин просто не мог устоять.

Али-Баба сидел в одной из кабинок на невысоком подиуме, в конце зала. Грамотно сидел, как отметил Сергеев: неподалеку от входа в кухню, в мало освещенной зоне, лицом к дверям.

– Вот он, – сказал Истомин тихо, двигаясь через зал. – Ждет. Не удивляйся. Он весьма светский человек, когда общается со светскими людьми. Прихлебывает вино, ест свинину. В конце концов, он, по слухам, убил столько неверных, что после смерти будет пить с Аллахом чай в любом случае.

Гроза неверных оказался хрупким и моложавым человеком, с козлиной бородкой и в дорогущем на вид летнем костюме.

«Если он албанец, то я якут, – подумал Сергеев, пожимая протянутую руку. – Араб. Средиземноморский араб. Забавно. Зачем Истомину врать? Это же так бросается в глаза!»

Али-Баба был смуглокож, тонок в кости, с живыми, похожими на черных, лоснящихся жуков, глазами и гладкими, зачесанными назад волосами, в которых посверкивали паутинки седины. И профиль у него был вполне семитский. Он не производил впечатления опасного человека, а значит, учитывая характеристику, которую ему дал Истомин, был по-настоящему опасен.

«Так вот он, Константин Олегович, твой страховой полис, – подумал Сергеев, устраиваясь за столом поудобнее, – твой кошелек, твой основной капитал. На Карлоса Санчеса мало похож, разве что цветом волос. Все-то ты понял, господин Истомин, гораздо раньше, чем я рассмотрел со своего болота. И теперь не Контора меня знакомит с агентом, а лично ты. И не Контора будет иметь от этого выгоду, а лично ты. И не Али-Баба – твой агент, а, как мне ни печально это признавать, ты – его».

Али-Баба выглядел гостем на чужом празднике. Сергеев не сомневался, что при желании араб может слиться с пейзажем и сделаться, как хамелеон, совершенно незаметным – что здесь, что в толпе футбольных фанатов, что в главном зале Московской синагоги. Но сейчас необходимости в этом не было. И за столиком в мрачновато оформленном зале «Камелота» сидел типичный «ботаник», забредший сюда, в клевое тусовочное место, по ошибке.

– Ну, – сказал Истомин, – давайте приступать. Со своей стороны, при переговорах я могу ручаться за обоих. За обе стороны, то есть…

– Если вы позволите, – выговорил Али-Баба по-русски, старательно, но с жутким акцентом, – я буду говорить на английском.

– Как угодно, на ваше усмотрение, – откликнулся Сергеев, автоматически переходя на язык бывшего стратегического противника. – It’s up to you!*

– Вот и хорошо, – обрадовался Али-Баба и заговорил бегло и грамотно на превосходном British. – В принципе, у меня вопросов несколько. Первое. Господин Истомин сказал мне, что вы хорошо знаете территорию Ничьей Земли.

– Наверное, да, – откликнулся Михаил. – Хотя говорить так было бы неразумно с моей стороны. Самонадеянно, я бы сказал. Никто не знает территорию Зоны достаточно хорошо. Я не исключение. Возможно, что знаю ее чуть лучше, чем другие.

Истомин хмыкнул и щелкнул зажигалкой, прикуривая.

– Костя сказал мне, что вы живете там с самого начала? – спросил Али-Баба.

– Да. Почти.

– Вы ввозите через границу медикаменты, оборудование?

– Да.

– Чем платите?

– Деньгами. – Сергеев пожал плечами. – А чем еще можно платить?

– Если я спрошу вас, откуда деньги?

– Я вам отвечу – в Зоне их много. Надо только знать, где они лежат, и уметь взять.

Али-Баба кивнул.

– Вы переправляете товар контрабандой?

– Нет! Официально ввожу! Вы, вообще, представляете, о чем говорите? Ничья Земля – это тысячи километров границ, колючей проволоки, контрольно-следовых полос, десятки тысяч датчиков движения и температуры, автоматические пулеметы, пограничники, регулярные войска, миротворцы, бандитские формирования. И с каждым годом граница охраняется все лучше, возить грузы все труднее и труднее.

– Но вы же везете? Значит, есть окно?

– Постоянных окон нет, – вмешался Истомин. Из них троих он говорил по-английски хуже всех, явно «растеряв» язык во время сидения за начальственным столом. – Конечно, для Сергеева граница, что решето, но если кто сунется не зная броду, по чьим-то старым следам – костей не соберет.

Постоянные окна были. Но разубеждать коллегу, разыгрывающего перед гостем роль хозяина Сергеева, Михаил не стал. Нету, значит, нету…

– Сколько надо медикаментов? Например, на год?

– Я не знаю. Много. Смотря как считать, конечно, но очень много.

– Как бы вы отнеслись к тому, что я предложу вам сделку?

– Какую?

– Поменять кое-что на несколько транспортных самолетов с лекарствами и оборудованием? На то, что вы легко можете вынести из Ничьей Земли? Ведь несколько транспортников с препаратами легко закроют проблемы на пару лет?

– Там нельзя закрыть проблемы, – сказал Сергеев. – Там можно частично закрыть некоторые проблемы на короткое время. И то – если крупно повезет. Что вам надо вынести? Деньги? Документы? Атомных бомб там нет, это я вам точно говорю!

Али-Баба усмехнулся и смешно потряс бен-ладеновской бородкой.

– Зачем нам атомная бомба? Что вы?! Мы люди абсолютно мирные, разве самую малость злимся, когда нас обижают. Нет, нет… Не бомбу. Я вам потом объясню. Совершенно другое. Это другое спокойно лежит в центре Киева.

– Ах, в центре Киева? Ну, уважаемый Али-Баба, это тоже не «Сезам, откройся!», уж будьте уверены! Вы знаете, что такое Киев сейчас? – спросил Михаил, внимательно рассматривая точеное лицо араба, сохраняющее нейтральное выражение. – Вам Костя хоть что-то рассказал? Для общего представления, так сказать…

– Да. Я знаю, – сказал араб. – Мне рассказывали. Я даже видел фильм… То есть любительскую съемку. Впечатляет.

Видимо, Сергеева перекосило. Больно уж приятно было услышать слово «впечатляет» в таком контексте.

Али-Баба замялся. Не смутился, а именно замялся, так может замяться студент, сморозивший на зачете абсолютную чушь. Это так здорово подходило к образу «ботаника», что Михаил готов был бы восхититься, но больно уж не «ботанической» была тема их беседы.

– Возможно, что я не все знаю о тамошних сложностях, но все-таки я о них знаю, – продолжил Али-Баба. – Если бы это было легко исполнить, я бы вас не просил. Есть масса способов десантироваться на закрытые территории… Вы и сами знаете.

– Знаю, – согласился Сергеев, – я знаю тысячу и один способ попасть на Ничью Землю. Но вот способов выбраться оттуда знаю гораздо меньше. Вы мне верьте на слово, пожалуйста. Я не склонен преувеличивать своей значимости. Потому что давеча, буквально дней десять назад, я хоронил то, что осталось от двух таких вот туристов. Осталось мало. Для опознания во всяком случае.

Али-Баба помолчал, внимательно рассматривая Сергеева, а потом сказал, доставая сигареты из кармана своего модно пожеванного пиджака:

– Хороший английский. Я давно не слышал такого в этой стране. Знаете, Майкл, это достаточно трудно, передать иронию на чужом языке.

Он закурил и прибавил:

– А у вас получилось. Я оценил. Я не буду рассказывать сказки о том, что справлюсь без вас. Мне нужно, чтобы вы выполнили работу, и я готов платить хорошую цену. Структуру груза медикаментов можете формировать вы сами. Вам виднее, что надо для тех, кто там остался. Не будет никаких дополнительных условий. Простой обмен. Сначала – и как можно быстрее – образец материала. Потом два варианта. Первый мы сейчас обсудим. Итак, сколько груза, достаточно опасного, вы можете вынести на себе?

– Для начала скажите, что надо нести? И куда? На север? На юг? Я надеюсь, что Константин Олегович нам не помеха?

– Ну что вы, – сказал Али-Баба, качая головой, – Константин при этом разговоре совсем не лишний. Он практически все знает.

– Я бы не привел тебя сюда… – подтвердил Истомин. – Если бы сомневался в чем-нибудь… Естественно.

«Врешь, – подумал Сергеев беззлобно, – врешь ведь, как сивый мерин! Ох, Костя, Костя… Я-то по привычке думал, что мы с тобой волки, а ты давно уже овца, хоть при кресле и погонах. Неужели не чувствуешь, что сидишь сейчас между двумя волками, страшными, воняющими зверем и лесом, такой тонкорунный и доверчивый, что даже оторопь берет? А ведь был ты страшен когда-то…

Не так, как Мангуст, конечно, тот не имел себе равных, но более матерый, чем я, Кучерявый или Дайвер… Однозначно. Чем же он тебя так окучил? Не верю я, что тебя можно испугать, не верю! Но если тебя не испугать, то остается одно – купить. Есть, конечно, призрачный третий вариант: что ты делаешь эту встречу по заданию Конторы, но кажется мне, милый друг, что думать так – это придумывать тебе оправдание».

Подошедший официант, одетый как придворный при французском дворе в шестнадцатом веке, но с люминесцентной китайской ручкой и откидным блокнотом в руках, принял заказы и удалился. Истомин таки заказал свою любимую баранину в гранатовом соусе. Сергеев подумал и сделал то же. Али-Баба остановился на медальонах из телятины под соусом «рокфор».

– Раньше, – сказал Константин Олегович, глядя ему вслед, – тут работал такой орел – запоминал заказ на весь стол без единой записи. Представляете? Человек на пять принесет и ни разу не ошибется! Больше он здесь не работает, а жаль… Посмотрели бы, как обслуживает настоящий профи…

Сомелье, парень лет тридцати, с острым, как мордочка ласки, личиком и короткими, словно съеденными, ногтями на короткопалых кистях, материализовался у столика с винной картой в кожаном переплете и, оценив костюмы по достоинству, вручил ее прямиком Али-Бабе.

«Бинго», – подумал Сергеев не без злорадства.

Али-Баба слегка поднял бровь, отчего заумный «ботаник» мгновенно исчез, уступив место едкому, как уксус, щеголеватому прожигателю жизни. Сомелье весь обратился во внимание, зашуршали загримированные под старый пергамент страницы карты вин – и выбор был сделан – Medoc 1994 года – неплохо, хотя самым подходящим его и не назовешь.

Пока официанты накрывали стол, Сергеев, Истомин и Али-Баба сидели молча, окутанные дымом сигарет и полумраком, в котором мерцал свет свечи, горящей в горлышке бутылки, залитой цветным парафином до неузнаваемости. И лишь когда официанты удалились, оставив закуски и бокалы с шипящим пузырьками всегдашним «Святым Источником» (любимым напитком россиян, если верить рекламе), Сергеев обратился к Али-Бабе, не повышая голоса:

– Вернемся к нашим баранам…

Истомин улыбнулся и чуть прищурился, сразу став лет на пять моложе.

– Известно все: цена, местонахождение и даже трудности… Неизвестно, что искать. И куда нести. Без этого я никогда не отвечу на ваш вопрос – сколько груза я смогу вынести.

– Другими словами, вы хотите знать что?

– Не то чтобы хочу, – сказал Сергеев, – но ведь просто за красивые глаза вы мне самолеты с медикаментами дарить не будете?

– Не буду.

– Ну что ж… Тогда… Мне повторить вопрос?

– Зачем же? Я понимаю с первого раза. Мне нужен бериллий.

Сергеев действительно удивился. А вот Истомин – нет.

– Откуда в Киеве бериллий? – спросил Михаил скорее у Константина Олеговича, чем у Али-Бабы, и ответил ему Истомин, а Али-Баба замолчал, попивая минералку из бокала тонкого стекла и загадочно прикрыв глаза, словно в дремоте.

– Есть там бериллий. Давно. Еще с начала девяностых. Был там филиал одной питерской военной лавки – назывался он «Запад». Делали там кое-что такое, чего больше нигде не делали, химичили для оборонки детали – для космоса, для моря, для земли. Уникальное производство и прочее… Знаешь… Надбавки за вредность, техника безопасности, год за три, пенсии, как у генералов… Потом, в один прекрасный день, все умерло.

Сергеев прекрасно помнил тот день, когда все умерло, хотя встретил его под чужим небом. Не самый лучший, надо сказать, случился день. Контора, на их счастье, обладала повышенным запасом живучести, иначе они бы тоже хлебнули горя, а вот работникам киевского «ящика» повезло меньше.

Он поймал себя на том, что слушает Истомина невнимательно, вполуха. Почему-то вспомнились огромные очереди в молочные магазины, стоящие в утренней заснеженной тьме. Коммерческие ларьки, возле которых ночью горели костры в железных бочках.

Он тогда приехал в Москву после долгого отсутствия и смотрел на все, что творилось, глазами пришельца. Да, точно, ноябрь 1991 года. Все уже рухнуло, но никто в это еще не верил. Страна соскальзывала в хаос, империя разлеталась на куски, каждый из которых мнил себя ее наследником. Удельные князьки вползали на местечковые престолы, и их своры, жадно урча, рвали на части доставшуюся при разделе добычу. Разве кому-нибудь было дело до какой-то там конторы, тихо загибавшейся в далеком Киеве? Умирали заводы и шахты, кормившие не три десятка ученых очкариков, а целые города. Так до того ли было, чтобы думать о филиале ленинградского института, оказавшемся в чужом и, как выяснилось, не очень дружественном государстве?

– Денег хватило только на то, чтобы расфасовать сырье по контейнерам. Потом, спустя пару лет, деньги выделила новая держава. На них строили спецсклад, такой, как по требованиям положено, с охраной и сигнализацией, но финансирование прекратили и хранилище так и недоделали. И все это говно в результате осталось в подвалах здания института в самом центре Киева, опасное до жути, только теперь аккуратно разложенное и без охраны… – закончил рассказ Истомин.

– И откуда он об этом знает? – спросил Сергеев на русском и, поймав брошенный искоса взгляд Али-Бабы, сообразил, что русский тот понимает лучше, чем хочет показать. – Ты сказал, что ли?

– Я от него узнал. – Костя покачал головой. – Нет, Миша, я до недавнего времени и понятия об этом не имел. У него свои источники, он их, как понимаешь, не оглашает.

– Ищут бесхозный материал, – сказал Михаил. – Такой, чтобы потом концов не найти днем с огнем. Эта дрянь токсична настолько, что и представить себе трудно. А уж в смеси с изотопами и кило пластида – просто кошмар для всего живого. Бериллия полно в мире, Костя, есть рудники, есть обогатительные фабрики, есть специальные производства. А он ищет бесхозный… Для чего он нашему другу, как ты думаешь?

Истомин достал из пачки очередную сигарету и прикурил, не сводя взгляда с Сергеева. Али-Баба по-прежнему сидел напротив, спокойный и загадочно ухмыляющийся, как египетский сфинкс.

– И знать не хочу, – ответил Константин Олегович. – Не мое собачье дело. Тебе-то какая разница? Главное, что у тебя уже все случилось, Миша, хуже уже не будет. В твоем зверинце появятся лекарства и оборудование, а то, что где-то, за тысячи километров от места, где ты живешь, что-то рванет – так и хер с ним. Когда у тебя долбануло – сильно помогли? Ах, какое несчастье! Ах, бедные люди! Ах, какой кошмар! И все… Сколько времени понадобилось, чтобы вас забыли? Полгода не прошло, так?

Сергеев не ответил. Отвечать было нечего и волноваться было нечего, но противный металлический вкус во рту почему-то появился. Он всегда появлялся на языке у Михаила, когда он попадал в критическую ситуацию, противный такой вкус, с омерзительной кислинкой, словно попробовал на язык батарейку, как в детстве. Только батарейка на этот раз была очень большая – вкус получился чрезвычайно насыщенный.

– Удивительно, до чего ты человеколюбив, Сергеев! Просто наперекор всему. Ты приехал сюда искать контакты с Конторой? Зачем? Чтобы спасать людей? Вывозить кого-то из этой вашей резервации с нашей помощью? Таскать туда лекарства? Ты же был готов нам душу продать! Так получи все это скопом, а душу оставь себе… Чего ты добиваешься? К лику святых тебя все равно не причислят, можешь не суетиться. А вот шлепнуть при переходе границы могут, и не сомневайся. Так что тебе за понт расспрашивать меня или его о том, что и куда пойдет? Зачем ему бериллиевый порошок и с чем он его собирается смешать? Тебе что нужно – лекарства или расспросить?

Лицо у Истомина было самое что ни на есть спокойное, но вот глаза… Глаза выдавали целую бурю эмоций. Был Константин Олегович замешан в игры Али-Бабы по самые помидоры. Имел Константин Олегович от этих игр целую тучу денег. И в борьбе за эти денежные знаки не было у Константина Олеговича ни врагов, ни друзей – только соперники.

– Не надо ссориться, – сказал Али-Баба, перестав дурачиться, на неплохом русском, с мягким, совершенно не мешающим восприятию акцентом и тут же опять перешел на английский. – Хочу вас заверить, Михаил, что нужный мне материал не будет использован на вашей территории. И на вашей тоже, Костя. А где он будет использован вам, простите, знать и не полагается. Сначала я хотел бы получить образцы… В отдельной герметичной упаковке, я вам ее предоставлю – что-то вроде термоса, небольшая металлическая трубка, закрывающаяся наглухо. Вес триста пятьдесят граммов. После заполнения – не более пятнадцати килограммов. Но я полный засыпать не рекомендую – и нести тяжело, и мне столько и не надо.

– Я еще ни на что не соглашался, – мрачно сказал Сергеев.

– Да? – осведомился Али-Баба со сдержанной иронией. – Честно? А я и не заметил… Вам нужна гуманитарная помощь?

– Это не гуманитарная помощь. За гуманитарную помощь не платят.

– Неужели? Хочу сказать, что такого не видел никогда и нигде. Бесплатного сыра не бывает! За нее тоже платят, Михаил. Может быть, и не те, кто ее получает, тут бывает по-разному. Но кто-то платит обязательно, и не сомневайтесь. И очень хорошую цену. У гуманитарной помощи, простите за цинизм, свой рынок. И то, что я предлагаю вам, – оплаченная вами гуманитарная помощь для Ничьей Земли. У вас роль мецената. У меня – темных сил, служащих во благо. Смешно. Но невесело. Так, я продолжу, с вашего позволения? Этот термос с образцом материала вам и выносить из Зоны не придется. Мы встретимся, положим, в Запорожье, я сделаю экспресс-анализ прямо на месте, и мы условимся о том, как я смогу получить груз. Вертолетный десант тоже вполне возможен. У меня большие, – он улыбнулся и провел ладонью по бороде, сверху вниз, ну вылитый мулла во время молитвы, – возможности, поверьте. Одновременно я начинаю затаскивать в Зону то, что вы подобрали. Завозить еще до того, заметьте, как вы оплатите мои услуги…

– Вы мне настолько доверяете? – удивился Сергеев искренне. – Просто лестно слушать! А если я, избави Бог, помру ненароком? Знаете, у нас там иногда такое случается… Что тогда?

– Вам невыгодно меня обманывать, – сказал Али-Баба серьезно. – Я для вас – находка. Ваш лотерейный билет на выживание. Наверное, о том, что такое счастье возможно, вы и не подозревали. Все до предела прагматично. Вы не обманываете меня, я честен с вами. Очень простые правила. Была такая ооновская программа «Нефть в обмен на продовольствие». Так вот, наша с вами программа будет называться «Бериллий в обмен на лекарства». Будьте реалистом, Михаил. А если вы ненароком умрете… Что ж, это мои риски. Не одному вам рисковать, в конце концов.

Сергеев снова посмотрел на Истомина, потом перевел взгляд на Али-Бабу. Террорист и глава Регионального управления некогда всемогущей Конторы. Доблестный защитник интересов Российской империи и человек, за которым гоняются профессиональные ликвидаторы, как минимум, десяти спецслужб, сидели с ним за одним столиком. К такому оксюморону надо было еще привыкнуть – хотя ничто под луной не ново. Многие из разведок имели своих боевых псов – кто для устрашения, а кто для решения вполне конкретных политических задач. Помимо составления хитроумных планов надо же кому-то и ледорубом махать, когда прикажут. Да и что такое террорист? Террорист – это тот же самый народный герой, только по другую сторону забора.

– Дальше? – сказал Сергеев.

– Что именно? – спросил Али-Баба.

– Вы проверяете образец. Это то, что вам нужно. Что происходит дальше?

– Ах да… Теперь понятно. Для вас, Михаил, ровным счетом ничего. Если образец соответствует моим ожиданиям, я даю вам маленький спутниковый маяк. Он работает в пакетном режиме, чтобы станции слежения его не засекли. Вы устанавливаете этот маяк рядом с грузом, например на крыше здания, и немедленно удаляетесь. Ваша миссия выполнена. С моей стороны было бы негуманно заставить вас перетаскивать груз на себе.

– Там более восьмидесяти контейнеров. – Истомин загасил сигарету в пепельнице и тут же зажег другую. Это было их общим горем – все ребята из Конторы много курили. Но немногие смогли проверить, действительно ли это приводит к неприятным последствиям – что-что, а смерть от сигареты для них была бы непозволительной роскошью. Находились и другие, более экзотические причины для смерти. Доживших до сорока считали везунчиками, доживших до пятидесяти – патриархами.

– Каждый контейнер – шестьдесят килограмм. Замахаешься носить.

– Это, конечно, не мое дело, – сказал Сергеев по-русски, обращаясь к Константину Олеговичу, – но советую учесть, это все-таки Север. Думаю, операцию по вывозу будешь координировать ты, потому тебе и говорю, на всякий пожарный… Граница рядом. База миротворческих сил ООН рядом, россияне, бдящие газопровод, рядом, непонятно чье (в общем было понятно чье, но обижать Истомина не хотелось) Капище тоже рядом, кстати, крайне агрессивное и совершенно непредсказуемое. Плюс к этому Киев – излюбленное место паломничества разных деятелей бандитского толка. На столицу их тянет, царствовать. Каждую неделю новый атаман приходит в столицу княжить. Каждую неделю кто-то из вояк по доброй традиции вешает его с дружиною за ноги на видном месте. Но ведь все одно – лезут… И недобитков-одиночек полно! Вертолетами захотите груз вывезти – могут долбануть из развалин за милую душу. Организованно и планово. Не с портативного комплекса, а так, по-взрослому, со станины, чтобы с одного выстрела костей не собрали.

– Учтем, – ответил Истомин коротко, всем своим видом показывая, что благодарен за совет, но постарается впредь обходиться своим умом.

Али-Баба вежливо улыбнулся. Понял он или не понял сказанное, а Сергеев говорил быстро, по нему не было видно, но Сергеев знал, что понял. «Ботаник»… Ну да… Конечно же… Свежо предание. Но как же интересно узнать – чья школа?

Сергеев, как человек, некогда работавший «в поле», прекрасно понимал, что узнать такие подробности можно только по чистой случайности. Этот моложавый мужчина мог быть агентом любой из разведок, а мог действительно оказаться воспитанником одной из исламских группировок, реальным фанатиком, прошедшим курс спецподготовки под руководством наемных профессионалов. Скорее всего, это навсегда останется тайной. Его цели представлялись Сергееву загадочными, средства их достижения могли быть любыми, но в том, что особой «переборчивостью» в их применении его собеседник не отличается, Сергеев был абсолютно уверен.

Менялись времена, социальное устройство, правящие классы и ведущие религии, но необходимость в таких людях, как Али-Баба, оставалась неизменной. Они всегда оставались в игре, как со времен древнего Египта и Рима оставались в игре разведка и контрразведка, меняя имена и личины, но никогда не меняя своей сути: служа хозяину – служить себе.

Официанты принесли закуски. Сомелье раскупорил бутылку и, плеснув вина в бокал, предложил его Али-Бабе на пробу. Тот вино одобрил.

Во время ужина разговор постепенно, скорее всего из-за постоянного присутствия «в кадре» вышколенных официантов, перешел на общие темы. Сергеев не мог не признать, что Али-Баба оказался прекрасно образован. Во всяком случае значительно лучше, чем Истомин, и, чего уж греха таить, лучше, чем сам Михаил. Причем образованность эта касалась самых разных вопросов. Разговор вроде бы шел ни о чем, но впечатление, начавшее складываться, как только Сергеев услышал классический British, с каждой минутой усиливалось, становилось все более определенным. Но все-таки через интеллигентность речи, сквозь плавность и сдержанность движений нет-нет да и проглядывала свернутая в тугую пружину готовность мгновенного, рефлекторного действия, как в спящем на подоконнике ленивом коте все же ощущается настороженность настоящего зверя.

Проглядывала эта готовность в точности нечаянного жеста, в искусственной непринужденности принятой позы, позволяющей мгновенно сорваться с места, уходя от опасности, в произвольном, на первый взгляд, повороте головы, позволяющем незаметно осмотреться и оценить обстановку. Кто бы ни были люди, учившие его, они делали это хорошо. Но ко всему у парня был дар от Бога. Или, если учесть его профессию, скорее от черта.

Скользя по глади ни к чему не обязывающей застольной беседы, Сергеев подумал о том, что примет предложение и почти наверняка исполнит обещанное.

Прав Истомин. Прав не тогда, когда называет Ничью Землю зверинцем. Здесь, в Москве, зверинец похлеще, такой еще поискать надо. Прав он тогда, когда говорит, что Сергееву и так есть о ком думать и нечего забивать себе голову мыслями о будущих несчастьях совершенно чужих ему людей. И какое ему дело до того, что собирается делать с контейнерами бериллия этот оливкового цвета парень, так удачно изображающий из себя «ботаника»…

Тогда Михаил сказал «да».

Сегодня, глядя на серое от потери крови и болевого шока лицо своего работодателя, Сергеев с ужасом подумал, что если Али-Баба умрет сейчас, у Красавицкого на руках, то для жителей Ничьей Земли наступят хреновые времена.

В последние несколько месяцев весь расчет Михаила строился на том, что сделка состоится и груз таки попадет в Зону. Не хотелось и думать о том, что случится, если он до места назначения не дойдет. Приближалась зима двенадцатого года от момента потопа, зима 2018 года от Рождества Христова. И она обещала быть суровой. Без антибиотиков и прочих благ цивилизации до нового, 2019 года многие могут и не дожить. Обычно к этому времени Сергеев успевал затащить в Зону несколько партий медикаментов. К ним можно было приплюсовать те, которые удавалось разыскать в развалинах, если содержимое упаковок было не попорчено водой. Срок годности уже мало кого интересовал. Действует лекарство или не действует – определяли опытным путем.

Поход на Киев и поиски старого институтского здания, в подвале которого, по словам Али-Бабы, и были складированы бериллиевые запасы, изменили обычный ход событий. Нет, конечно, колонии выживут – были гораздо более тяжелые годы, но при отсутствии достаточного количества нормальных препаратов зима может унести много жизней. У Равви лекарства есть, с того самого склада, на который его вывел Сергеев, полковник еще и поделится – не жлоб. А вот южнее и севернее будут проблемы.

Севернее, там, где клин Ничьей Земли, вдававшийся в чужие территории, был узок, как кинжальный клинок, было мало складов, но достаточно много людей. Тем более что на Севере постоянно происходили какие-то заварушки – кто-то с кем-то схлестывался, гремели взрывы и выстрелы, в конфликт тут же встревали ооновцы, с Запада сразу подтягивались страдающие параноидальной русофобией войска Конфедерации, с Востока к самой границе подкатывались части Восточной Республики. Российские вояки, стоящие вдоль газопровода, начинали стрелять на мышиный писк в кустах, а пограничники дряхлого, как Мао в последние годы жизни, «бацьки Лукашенка» хладнокровно убивали все живое, пытающееся выползти на контрольно-следовую полосу.

В сердце всей это неразберихи, в развалинах бывшего стольного града Киева, тоже кипели нешуточные страсти, но в Киев Сергеев все-таки заходил: и для того, чтобы поживиться, и для того, чтобы посидеть хотя бы полчаса на развалинах их с Плотниковой дома. В этот момент ему казалось, что и Вика с Маринкой приходят к нему, чтобы побыть рядом: так хорошо и спокойно ему становилось. Сергеев и сам не подозревал в себе такого запаса сентиментальности.

Ткань превосходных брюк Али-Бабы Говорова вспорола ножницами – материя трещала, как парашютный шелк. Сергеев, которого почему-то не выгнали из операционной (наверное, потому что был после ванны и переодет во все чистое), увидел рану и мысленно перекрестился. Аллах был благосклонен к раненому – пули не зацепили бедренную артерию просто чудом. Зато другие, более мелкие сосуды они не пожалели. Из раны в голени торчали бело-розовые осколки кости. За свою жизнь, прошлую и настоящую, Сергеев видел немало различных ранений – при взгляде на развороченную ногу Али-Бабы в голову сразу приходила мысль об ампутации. Сергеев столкнулся взглядом с Гринбергом и понял, что милейший Эдуард Аркадиевич думает о том же самом.

– Что это за дрянь в плече? – спросил озабоченно Красавицкий. – Проволока?

– Электрод, – сказал Гринберг. – Заточенный старый электрод.

– Навылет, – Красавицкий цокнул языком. – Ого! У него под курткой плечевая кобура – так прошло через лямку. Кожаную! Вместо арбалетной стрелы пользовали железку, что ли?

Он попытался что-то провернуть – Али-Баба застонал, не открывая глаз, и страшно заскрежетал зубами.

– Аккуратнее, Тимур, – попросил Гринберг. – Он сейчас от боли помрет… Может, наркоз дадим?

– Вот определимся, что делать – и дадим, – огрызнулся Красавицкий. – Или не дадим, не барин… На голени – херовая рана. На бедре тоже. А тут что – не могу понять… Тут у нас, братцы, шашлык на шпажке… О, блин!

Он чуть не упал, покачнувшись. Стрела-электрод осталась у него в руке, а Али-Баба опять исторг стон и задергал здоровой ногой. Струя крови брызнула из плеча араба и прочертила на халате Говоровой алую полосу, обдав по пути и Гринберга.

– Ага, – сказал удовлетворенно Красавицкий. – Вот, значит, как?

Несколькими движениями ножниц Говорова срезала с раненого куртку и свитер с теплой футболкой, обнажив рану, над которой сразу же склонился Тимур.

– Коли его… – приказал он Гринбергу. – Но не очень сильное что-то. Ничего с ним не случится.

– А нога? – спросила Ирина с сомнением в голосе. – Там такое… Как бы ампутировать не пришлось…

– Значит, дайте общий! – рявкнул Тимур. – Если все всё лучше меня знают, то почему никто ни хера не делает?!

Али-Баба со свистом втянул в себя воздух.

Звякнули инструменты.

– Теперь на стол… – сказал негромко Гринберг. – И не ори, Тимурчик, ради бога. Сейчас все сделаем.

– Помоги, – попросила Говорова, обращаясь к Сергееву. – Только аккуратнее.

Али-Баба, несмотря на щуплое сложение, был тяжел, как статуя командора.

– Три-четыре, – скомандовал Красавицкий. – Взяли.

Бесчувственное тело переместилось с каталки на стол.

– Отлично, – Гринберг плеснул на руки спирт и подкатил к изголовью стола стойку с системой. – Вот мы сейчас все и сделаем… Вот мы сейчас все организуем… Вот сейчас мы дадим ему наркозик… Вот сейчас…

– …ты наконец-то замолчишь! – закончил за него Красавицкий. – Ох, блядь, скользко-то как!

– Есть, – сказала Говорова, склонившаяся над раной. – Держу.

– Перекиси и поболе… Тут же насквозь. А это мы сейчас ушьем! От-лич-нень-ко! – продекламировал по слогам Красавицкий. – Эдик?

– Пошла вода по трубам! Только давление – полное говно! Тридцать на семьдесят.

Лампы на потолке и нависшая над столом операционная лампа мигнули несколько раз и залили комнату непривычно ярким светом. Внизу забубнил генератор.

– Пульс? – спросил Тимур.

Какой-то инструмент с лязгом упал в кювету. Сергееву дико захотелось закурить.

– Сорок, – констатировал факт Гринберг. – А вот мы сейчас его поддержим… А вот мы сейчас…

– Тут все, – сказал Красавицкий. – Ира, давай на ноги…

С ногами было гораздо хуже. Особенно с раной на голени.

Красавицкий ругался. Прибежавшая на зычный зов Гринберга косолапая санитарка Лидия Матвеевна принялась готовить гипс для повязки. Потом начал материться Эдик, потом вступила Говорова – ее контральто звучало, как песня, несмотря на лексикон.

Сергеев, о котором все забыли, вышел в коридор и закурил на холодной лестничной клетке. Рядом, бесшумный, как привидение, возник Молчун. Физиономия у него была сонная, совершенно детская и озабоченная.

– Ничего, – сказал Сергеев. – Все будет в порядке. Выкарабкается…

Молчун уселся на верхней ступеньке, плечом к плечу с Михаилом, и тоже закурил.

– Точно, – подтвердил Сергеев, отвечая на невысказанный Молчуном вопрос. – Это тот, к кому мы шли. И мне надо, чтобы он остался в живых. Иначе… Иначе… – Он подумал немного, затянулся густым сизым дымом трофейной сигареты и продолжил: – Иначе ничего пока не будет. Мне даже в Москву ехать незачем. Есть там человек, но… Может быть, конечно, но только весной, если не будет чуда. Очень осторожны были эти ребята. Нет зацепок. Или почти нет.

Молчун показал два пальца.

– Не думаю, – сказал Михаил. – Скорее всего, убиты. Али-Баба сам доковылял до дверей, никого с ним не было. Есть у меня впечатление, что они попали на эту самую Варвару – сбежавшую из Госпиталя девицу с Капища – и ее мальчиков. Помнишь, о которой Говорова с Красавицким рассказывали? Угодили в засаду, скорее всего.

Дверь на лестницу приоткрылась, и на площадку выглянул давнишний охранник, покрутил головой, принюхался к дыму и, показав большой палец – мол, классный табачок, исчез.

Ждать пришлось долго. Почти сорок минут. Потом на площадке появилась Говорова, потрепала Молчуна по макушке и молча села рядом.

– Ну и? – спросил Сергеев.

– Он тебе друг?

– Нет. Считай, что деловой партнер.

– Интересные у тебя партнеры, Сергеев.

– Жизнь у меня интересная, Ириша… Не помер хоть?

Говорова фыркнула.

– Живее всех живых. Завтра беседовать будешь. Он по-русски говорит?

– Говорит, говорит… Если прикидываться будет – не верь! Говорит неплохо, а понимает так просто превосходно.

– Один плюс, – сказала Говорова. – Тебе завтра не надо рано вставать и спешить на твою встречу. Ты же его искал?

Сергеев кивнул.

– Ну так отоспишься теперь. Он раньше часов одиннадцати утра тебе не собеседник. Да и к одиннадцати очухается только чуток. Пошли, я вас в гостевую отведу…

Гостевая была на третьем этаже. Тут тоже было тепло, но не так, как на втором. Сергеев зажигалкой разжег небольшую лампу, стоящую на подоконнике. Обстановка в комнате была что ни на есть спартанская – четыре кровати, тумбочки из крашеного ДСП, табуретки. В углу стояла вешалка – старая деревянная вешалка, она же подставка для зонтиков, словно пришедшая из детства. Точно такая же рогатая уродина с кольцом вокруг центральной стойки стояла в прихожей московской квартиры сергеевского деда – полковника Рысина.

Кровати были аккуратно застелены. На окнах висели белые, больничные занавески.

– Спать, мужики! – приказала Говорова и чмокнула Сергеева в щеку. От нее уже не пахло сном и теплом, как несколько часов назад, когда она встретила их в халате. Запах был совсем другой – боли, крови и антисептиков. – Туалет – в конце коридора. Давайте на боковую! И я пойду. На ногах уже не стою…

Дважды повторять приглашение ни Сергееву, ни Молчуну необходимости не было.

Простыни были восхитительно чистыми. Подушка мягкой, как пух. Одеяло теплым и легким. Сергеев еще успел подумать, как здорово было бы выпить на ночь стакан молока с ложкой меда, но мысль до конца не прокрутил, не успел. И так и уснул с ощущением тепла в гортани и вкусом горячего, с пенкой, молока на губах.

Глава 6

Сергеев мог бы стать человеком любопытным. Но профессия Михаила Владимировича воспитала в нем совершенно другие наклонности. Любопытство могло поощряться, но… Чаще всего любопытные заканчивали плачевно.

Иногда играл военный оркестр и на лафете катили гроб, укрытый знаменем. Никакой оркестр не играл над наспех вырытой могилой в безвестной лесополосе, куда только что сбросили добросовестно облитый кислотой труп.

Поэтому, поднимаясь на свой этаж, Сергеев пытался понять, в какой степени ему стоит проявить любопытство к пакету с кассетой и бумагами. Однозначного ответа не было, хотя от всей этой истории с Антивирусом, телефонным разговором и посылкой на заднем сиденье «тойоты» смердело так, что впору было перестать дышать. Особенно обидно было бы вляпаться в какую-нибудь историю с шантажом, беспорядочной стрельбой и не менее беспорядочными половыми и политическими связями. Сложить ситуационный паззл в готовую картинку, не ознакомившись с содержимым пакета, было невозможно, а ознакомление с ним могло закончиться неприятностями. Впрочем, и не просмотреть документы ему мешала профессиональная гордость. Вот только по поводу какой профессии он испытывал гордость, Михаил не определился.

И раньше, и сейчас Сергеев часто задавал себе вопросы: А кто он, собственно говоря? Разведчик? Контрразведчик? Чему его учили? В любом случае то, чему его учили, не имело ни точного названия, ни точного предназначения. Не будучи разведчиками, они были готовы организовать и возглавить разведывательную сеть, построенную по всем правилам жанра. Не будучи диверсантами – запланировать и воплотить в жизнь теракт любой степени сложности. Не будучи контрразведчиками – выявить и уничтожить законспирированную сеть противника. И они не всегда были наемниками…

Когда-то, совсем недавно по любым меркам, они имели честь служить пусть несправедливой, неблагодарной и жестокой, но великой державе. Они воспитывались ею как совершенное оружие, готовое к применению в любой момент и в любой точке мира. Державы не стало. А оружие, пусть и разобранное на части, осталось. И сейчас кто-то невидимый начинает процесс сборки…

Это было всего лишь предположение. Мало ли что может прийти в голову малопьющему человеку с похмелья? Но Сергеев кожей ощущал, что слишком много беспорядочных случайностей произошло вокруг него за последние дни. Слишком много. И все они могли сложиться в ту самую единственную картинку, представить которую сейчас он не мог. Но это вовсе не означало, что картинки не было. Содержимое большого коричневого конверта должно было подтолкнуть его к какому-то действию. К какому – Сергеев мог только догадываться, но сам, будучи неплохим аналитиком, был уверен в том, что каждый ход, который он может совершить, просчитан невидимым мастером шахматных партий.

Сергеев мог оказаться пешкой в борьбе двух политических кланов и пожертвован противнику на первых минутах игры. Или оказаться ферзем в международной игре и благополучно дожить до самого финала. Проблема заключалась в том, чтобы оценить себя правильно. Пешка, возомнившая себя ферзем, обречена на смерть. Как и ферзь, не верящий в свои силы. Самовлюбленный глупец ничем не лучше чрезмерно рефлексирующего умника. И умирают они одинаково.

Знакомство с пакетом Сергеев решил начать с кассеты. Голова болеть еще не перестала, а внимательно работать с документами, часть из которых представляла банковские выписки и копии контрактов, в таком состоянии было трудно.

Он включил видеомагнитофон, вставил в кассетоприемник кассету и пошел на кухню варить кофе.

«Интересно, – подумал Сергеев, насыпая ароматный порошок в медную турку, украшенную по краю орнаментом, – когда они позвонят? Дадут мне время переварить информацию? Или будут комментировать действо по ходу, показывая осведомленность? Хватило ли у них наглости напихать в мою квартиру „жучков“ или побоялись нюха и профессиональной подготовки? А ведь я за все время, что здесь живу, не устроил ни одной чистки! Я и не думал, что могу быть кому-то интересным – расслабился, наверное? Профессионал, право слово…»

Гадать, писали его или не писали, собственно говоря, было уже поздно. Сергеев представил себе, что могла бы сказать Вика Плотникова, узнай она, что невидимые операторы рассматривают их частые любовные игрища, как комментируют действо, сидя во мраке плотно «зазеркаленного» пикапа с банальной надписью «Американская химчистка» на борту, и мысленно содрогнулся.

Он удобно устроился в кресле, сделал первый глоток, обжигающий и сладкий, и только потом нажал на кнопку Play.

Снимали скрытой камерой. Причем не одной. Блинов на пленке, несмотря на крупное зерно, был очень даже узнаваем.

Второго участника встречи, нервно расхаживающего по комнате, Сергеев узнал не сразу. Ему даже пришлось остановить кадр, когда свет удачно попал человеку на лицо, и хорошенько напрячь зрительную память.

Приземистый, но не полный. Какой-то длиннорукий, сутулый и кажется неуклюжим, но точность жестов и движений это сразу же опровергает. Лысина аккуратно прикрыта прядью редких черных волос, слева направо. Базилевич. Точно. Антон Базилевич. Бывшая правая рука президента. Человек, противостоявший самому Кононенко, который в то время стремительно и неукротимо, как буйвол на случку, «пер» во власть.

Когда Иван Павлович добрался до премьерского кресла, на Базилевича открыли штук пять уголовных дел и прокатили с депутатством на выборах, да так ловко, что никто и не понял, как это было сделано.

Ранним утром несколько опергрупп выехало по киевским адресам опального Базилевича… Но не тут-то было! Проявив завидный ум и дальновидность, Антон Тарасович тем же днем внезапно обнаружился в Лондоне, хотя, по сведениям пограничников, из Украины не вылетал.

Лондон – город с революционным прошлым, и поездку туда можно, правда с натяжкой, считать путешествием по ленинским местам. Базилевич бродил по шумным улочкам Soho и Theatre Place, посиживал в прокуренных до черноты пабах делового центра и, по рассказам, прямо там, за кружечкой «Гиннеса», писал в Верховную Раду трогательные письма с сенсационными разоблачениями. Англичане делали вид, что Базилевича вроде как и нет в Британии, а украинцы усиленно делали вид, что Базилевича разыскивают по всему миру. Мир, конечно, был велик…

Разыскивать человека, живущего в пригороде Лондона, где дом за миллион фунтов считался подобием курятника, при желании можно бесконечно долго. Для того чтобы облегчить работу рыцарям правосудия, Антон Тарасович давал газетчикам и телевидению по несколько интервью в неделю, но рьяные правоохранители этого упорно не замечали.

После внезапного и скорого падения Ивана Павловича с высот государственной власти в американскую иммиграционную тюрьму, которое стремительностью своей сделало бы честь любому пикирующему бомбардировщику, уголовные дела на Базилевича рассыпались, но не из-за отсутствия состава преступления, а, скорее, за ненадобностью. Но опальный бывший депутат возвращаться на покинутую в спешке родину не спешил. С тяжкой долей эмигранта он сжился, а от родимого бедлама уже отвык.

Быть лидером оппозиции особенно привлекательно, если ты в Лондоне, а не за решеткой. Антон Тарасович этот тезис усвоил быстро.

Его личный конфликт с попавшим на комфортабельные нары экс-премьером, возникший на почве столкновения бизнес-интересов, быстро забылся. Сам Антон Тарасович всегда и везде заявлял, что бежал с Украины от политических репрессий.

Теперь Базилевич был чуть ли не правительством в изгнании – вечным оппозиционером, ни дня не состоявшим в оппозиции, и политическим эмигрантом, хотя возвращению его в родные пенаты после шумного фиаско премьер-министра Кононенко ровным счетом ничего не мешало.

Депутаты, обиженные властью при распределении материальных благ, ездили к нему, словно паломники в Мекку – испить от светлого источника украинского свободомыслия и с новыми силами вступить в борьбу за денежные знаки.

Сергеев допил кофе и с удовольствием закурил.

Сам факт того, что на пленке были Блинов и Базилевич, не значил ровным счетом ничего. О том, что именно Базилевич организовывал оружейную сделку Блинова, Михаил знал и без записи. Что тогда? Посмотрим. Стандартный гостиничный люкс. Похоже на «Хилтон». Хотя «Хилтон» для Блинова не тот понт. «Хилтон» – ночлежка для бедных. Но это не английский отель – точно. Сергеев еще раз посмотрел на стоп-кадр.

План был взят чуть сверху. Объектив камеры находился в каком-то предмете, висящем на стене – например, в раме обязательной для гостиницы настенной картины.

Лицо Блинова было видно превосходно, лицо Базилевича – тоже, хоть портрет рисуй.

А еще… В кадре была видна электрическая розетка – обычная европейская розетка под европейский же разъем, а не под массивный тройной английский.

«Гостиница. Пять звезд. Европа. И пока – все».

Сергеев, не торопясь, промотал несколько планов в режиме покадрового просмотра. Привязок и зацепок больше не было.

«Ну что ж, будем двигаться дальше».

– Ты только не пи…ди! – сказал Блинов весело.

Звук был записан качественно. Полное впечатление, что этот жизнерадостный колобок вкатился в сергеевскую квартиру прямо сейчас. – А то каждый раз слышу, как тебя тянет на родину, и не могу сдержать скупую мужскую слезу.

– Хорошо тебе говорить! А я тут сижу у черта на куличках, пока вы там все занимаетесь своими делами.

Базилевича по голосу Михаил не знал. Слышал пару раз по телевидению, но быть экспертом, тот это голос или не тот, Сергеев бы не взялся…

– Ты тут тоже занимаешься своими делами, Тоша! Не государственными. Так что оставь слезы для барышень. И для почитателей с почитательницами!

Блинов был весел, элегантен, зол и слегка безжалостен. Так может вести себя человек, стоящий на полступеньки выше собеседника. Хоть на самую малость, но выше.

– Выпьешь? – спросил Базилевич.

– Ты наливай, не спрашивай… Летели маушным самолетом, кормят говном, поят говном и еще мало этого самого говна дают! И самолет у них – говно! За что столько бабок берут?

– Летел бы через Франкфурт, с австрияками…

– Отож! – сказал Блинчик, принимая в руки стакан с виски. – Ждать не хотелось. И стыковка неудобная получалась. Долетел – и порядок! Ладно! За нас!

– За нас! – поддержал тост Базилевич и уселся напротив Владимира Анатольевича, в такое же глубокое кресло.

Картинка, снятая скрытой камерой, должна была бы называться «Лорды на рауте», но что-то не складывалось: кресла в кадре были настоящие, а вот лорды…

– Ну? – хмыкнул Блинов, отпив из стакана несколько глотков. – Новости есть?

– Разумеется, – ответил Антон Тарасович и сделал многозначительную паузу. – Ты что, забыл с кем имеешь дело?

Ответ Базилевича был полон пафоса, словно оскорбленная невинность торжествовала над поверженной злой силой и он об этом громогласно объявил публике. Причем, что особо удивляло, наигрыша в этом не было ровным счетом никакого. Вполне такой естественный пафос, правда не подходящий к ситуации.

Выражение лица у Блинчика стало такое, словно он, сунув руку в собственный карман, обнаружил там свежее собачье дерьмо. Нехорошее, надо сказать, стало у него выражение лица.

– Тоша, – сказал Блинов с искренней болью в голосе. – Ну почему ты так от себя тащишься? Что за мудацкая привычка тянуть кота за яйца? Я что, сюда прилетел смотреть, как ты выстебываешься, изображая, блядь, европейца? Я же тебя ясно спросил – новости есть? Да ты мне должен был еще в аэропорту, у трапа докладывать… С почетным караулом меня встретить и красной ковровой дорожкой! Ты, блядь, ничего не забыл?!

Тот, кто монтировал пленку, был, конечно, не Дзефирелли или Кубрик, но основы кинодела знал твердо.

Три камеры под разными углами снимали собеседников непрерывно, неизвестный режиссер давал звук сплошным куском, а планы перебивал мастерски, давая возможность зрителю видеть мимику обоих говорящих.

Базилевич внешне оставался спокоен и на хамство Блинчика не ответил, но стакан в его руке чуть не разлетелся на части, на тыльной стороне ладони проступили сухожилия и вены и на щеке то появлялся, то исчезал желвак.

– Я ничего не забыл, Володя, – наконец-то ответил Антон Тарасович и с явным усилием улыбнулся. – Мне напоминать не надо. Ты хочешь знать – договорился ли я? Да, я договорился. Ты хочешь знать сумму? Я ее точно тоже не знаю. Мы говорили о ста миллионах долларов за систему. Это три машины для несения боевого дежурства плюс одна резервная. За резервную они платят отдельно, но только двадцать пять. Это реально, это справедливая цена. Но… Они хотят увидеть товар на месте.

– Совсем охерели! – возмутился Блинов. – Увидеть у них?!

– Нет. У нас.

– Это возможно, – согласился Блинчик, сразу успокаиваясь. – Надо только подумать, как организовать въезд. Если ниточка потянется – никаких следов быть не должно. Ну это, скорее, моя забота, чем твоя… Дальше? Что еще?

– Двухнедельное обучение их спецов. Тех, кто работал с нашей аппаратурой в прошлые годы.

– Не вопрос… Еще?

– Документация на английском и арабском.

Блинов рассмеялся добродушно.

– Ну понятно, что не на иврите… Давно сделали, Антон, еще когда о сделке и речь не шла. И шильдики перемаркировали, языков на пять, кажется. Только успевай менять. Еще что-то?

– Доставка. Тут они хотят услышать наши соображения…

– Соображения, – произнес Блинов задумчиво, – соображения… Будут им наши соображения. Тут нам с тобой надо подумать. Выпить по семь грамм и подумать. Их же везти целиком нельзя?

Базилевич покачал головой.

– Я в этом понимаю мало, Вова. Но Кузя однозначно говорит, что нужен демонтаж… Контейнерная перевозка. В принципе, мы так уже делали. Вариант с перегрузкой в море.

– Ну, Кузьменко, конечно, специалист! – Блинов отпил из стакана и посмотрел Базилевичу прямо в глаза. Режиссер перебросил план, и Сергеев увидел лицо Владимира Анатольевича. Взгляд у него был не самый дружелюбный. – Хороший вариант с перегрузкой. Делали мы так. Но этот случай особый… Честно говоря, Тоша, мы такого никогда и не продавали. Растем над собой, а? Вот скажи мне честно, Антон, ты бы бомбу атомную продал? Или забздел бы?

Базилевич молчал. Уши у него смешно шевелились.

– Значит, забздел бы… – констатировал Блинчик и ухмыльнулся. – Только чего бздеть, Тоша? То, что ты продаешь, конечно, не бомба, но тоже штука в себе… Уж будь уверен!

– Странный ты человек, Блинов, – сказал Базилевич осторожно. – Чего ты меня испугать пытаешься? Я же не на тебя работаю, мы же с тобой коллеги…

– Коллеги? – удивился Блинов. – Да ну? Ты у нас кто? Депутат Рады? Глава фракции? Руководитель комитета? Тоша! Это там, в Киеве, мои коллеги. Я с ними что-то пилю, что-то делю, а с тобой мне пилить нечего. Я тебе плачу, а те, кому я плачу, мне не коллеги, друже! Они на меня работают. Ты у нас политический эмигрант без средств к существованию. Любитель дорогих женщин, крутых тачек и шикарных казино. Ты посредник на проценте, Тоша, а в качестве доплаты я тебе в родной стране имидж поднимаю на должную высоту. Борец с режимом, блядь!

Блинчик хохотнул.

– На сколько времени, Антон Тарасович, тебе хватит комиссионных от этой сделки? На месяц? На два? На полгода? У тебя больше двух миллионов долгов, если не плюсовать к ним долги казино. Ты все еще надеешься отыграться?

Базилевич молчал. Виски у него стали мокрыми, рука со стаканом дрожала, но Блинов этого не замечал.

– Ты мне не коллега. Ты мой сотрудник. Если я хочу тебя пугать – я тебя пугаю. Если хочу тебя поиметь – я тебя имею. А ты подмахиваешь и делаешь вид, что доволен, ясно? Потому что я плачу тебе деньги. Оплачиваю тебе квартиру, машину, жратву, твой е…ный сотовый, который обходится мне в целое состояние, потому что ты пиз…шь по нему целыми днями. Твоих проституток тоже я оплачиваю, и, что особенно пикантно, счета за них я оплачиваю вместе со счетами твоей жены, которая пасется в самых дорогих магазинах!

Базилевич внезапно оскалился, словно загнанная в угол шавка, и Сергеев невольно подумал, что Блинов играет с огнем. Никого и никогда не надо загонять в угол, если нет четкой цели после того – убить.

Когда-то, очень давно, такую ошибку допустил гнилозубый Чичо. Блинов, конечно, не Чичо, а Базилевич не Сергеев и не Сашка Кручинин, но то, что партийный лидер и по совместительству друг детства играет с огнем, было очевидно.

Чичо такая ошибка стоила жизни.

Сергеев вспомнил, как они с Кручининым под грохот автоматных очередей и хлесткие щелчки карабинов, ну точно, как Фидель после провального штурма казарм Монкадо, «уходили» из старого особняка на краю Гаваны, где миляга Рауль устроил для них персональную тюрьму.

Всего Сергеев провел в заключении семь месяцев. Их только три первых дня держали в подвале офиса контрразведки, на четвертый перевели в лагерь для политических заключенных в ста с лишним километрах от Гаваны – в отдельный барак номер два, еще называемый «расстрельным». Там содержались кубинские инакомыслящие, настоящие и подложные американские шпионы и десятка два настоящих уголовников, чтобы держать обитателей барака в страхе и повиновении. Все это время их сопровождал Чичо – их персональный палач, Божье наказание.

Потом, когда по поводу дела Рауля поднялся крик в мировой прессе, их, от греха подальше, еще не догадываясь, что шум по дипломатическим каналам никто поднимать не будет, перевезли на окраину, в дом с колоннами и мраморными статуями по фронтону – старую гасиенду «Мариа».

На глаз ей было лет двести, а может, и больше. И сад вокруг нее оказался очень стар – заросший, превратившийся из парка в кусок джунглей, полный разной живности – от птиц размером с крупную муху до многоножек размером с ладонь.

Скорее всего, заброшено имение было после свержения Батисты, простояло пустующим несколько лет и уже потом было приспособлено под нужды кубинской контрразведки.

Ко времени переезда из лагеря стало понятно, что живыми из застенков они выберутся вряд ли. Их держали в подвале гасиенды – сводчатом, со стенами, выложенными крупным кирпичом с грубыми потеками известкового раствора, и земляным полом, – скрутив старыми электрическими проводами, словно окорока перед копчением.

Вся живность из сада лезла в подвал через зарешеченные окна под потолком, и Сергеев покрывался нервной сыпью при виде ползающих вокруг сколопендр, пауков и прочей нечисти. Кручинин, которому Чичо прижег гениталии электротоком так, что от сырости у него начала гнить рана на мошонке, стонал и грыз губу, страдая от бессильной злобы и ноющей, как больной зуб, боли в паху.

Если первые три дня их допрашивали по двадцать часов в сутки – пока Чичо не уставал орудовать контактами аккумуляторной батареи и своей любимой киянкой, в лагере – минимум три раза в неделю, часов по десять-двенадцать, то после перевода на гасиенду создалось впечатление, что их просто бросили умирать в сочащийся сыростью и запахом плесени подвал.

Сергеев вообще не мог понять, зачем их допрашивают: узнать от них, собственно говоря, было нечего. Никаких секретов они не знали и с самого первого дня пребывания на Кубе работали по приглашению старшего Кастро. Фидель, приглашая иностранных советников на расследование дела о транзите наркотиков, явно хотел обелить себя перед московскими союзниками. Тогда он еще не понял, что никаких союзников уже нет и буквально через несколько месяцев он останется один на один со своими проблемами. Без средств на поддержание режима и покупку оружия, без хлеба, неспособный прокормить свой народ и к тому же уличенный перед всем миром в организации наркотраффика через остров Свободы в ненавидимую им империалистическую Америку. За деньги.

И черт дернул их так активно включиться в расследование! Ведь ясно было, что этому бородатому авантюристу верить нельзя! Но Родина сказала – надо! Родина сказала: «Вы поступаете в распоряжение нашего кубинского товарища! Отныне вы бойцы кубинской революции и ваша задача – выполнить то, для чего вы туда посланы: защитить кубинских товарищей от злобных наветов!»

У Родины дергалась правая щека. Ее волосы были редки и жирноваты и плохо прикрывали лысину. Один глаз Родины был постоянно полуприкрыт коричневатым, морщинистым веком. Родину звали – генерал Еремеев.

Старая гвардия, сослуживец деда, один из последних могикан – беспощадный, как крестоносец, боец Империи, умерший почти одновременно с ней. Но пока он был жив, именно по мановению его морщинистой руки со сведенными ранним артритом пальцами, в схватку на всей территории планеты вступали бойцы невидимого фронта.

Защитить кубинских товарищей не вышло. Вышло диаметрально противоположное – разоблачение. Ловушка, которую Сергеев с Кручининым тщательно готовили, захлопнулась, только оказались в ней они сами. И ребят молодых погубили. Сколько их было в группе? Четверо сначала. Уже потом прикомандировали Хорхе. Никто не видел, когда их убивали, но только Хорхе свидетельствовал на суде над героями-барбудос и свидетельствовал так, как надо было Раулю и его брату. Остальные на суде не присутствовали. Сомнений в их судьбе быть не могло. Нигде в мире с такими свидетелями не церемонятся.

В тот день Чичо появился в подвале к вечеру. Пьяный, потный, вонючий и удивительно веселый. Сергеев с Кручининым валялись в грязи почти сутки, не имея даже возможности сходить в туалет.

С утра кто-то ходил на первом этаже: скрипели доски, сыпались труха и насекомые с потолочных балок. Потом шаги стихли. На крики никто не отзывался весь день и, когда мулат появился на пороге, мочевые пузыри Сергеева и Саши Кручинина уже почти лопались.

Чичо поставил на пол большую брезентовую сумку, сел на колченогий, древний табурет и улыбнулся, обнажив гнилые, темные от никотина зубы. Сергеев твердо знал, что лежит в сумке. Аккумулятор. Киянка. Самодельный нож с рукоятью, замотанной тканевой изолентой. Шило с деревянной ручкой. Плоскогубцы. Два скальпеля. Провода с ржавыми клеммами. Переносные слесарные тиски. Он знал все предметы наперечет. Набор юного палача, который Чичо таскал с собой, как ребенок любимую игрушку. Он был большой затейник, этот Чичо, наделенный от природы фантазией изощренного садиста. Он любил свою работу.

Но в тот день Чичо допустил ошибку. Он не учел, что человека нельзя так унижать. Когда Кручинин попросил, чтобы им разрешили сходить в туалет, Чичо только покачал головой.

– Ссы в штаны, мучачо! – сказал он и весело подмигнул Саше через плечо.

Он крепил тиски к краю старого стола, крепко сбитого из темных, как кофе, досок.

– Ссы, не стесняйся! Все равно сдохнешь!

– Не будь тварью, Чичо, – Сергеев знал, что просит зря, но не поддержать Кручинина не мог. – Какая тебе разница?

– Мне никакой. И тебе никакой. Но мне приятно, что вы, два чистеньких, беленьких мучачо, умрете обоссанными и вонючими. Я хочу сделать так, чтобы вы сдохли в муках, а я накормил вас вашим собственным дерьмом. Ёб…е гринго!

– Ты что-то спутал, Чичо, – сказал Сергеев. – Мы не гринго. Ты же об этом знаешь…

– Ты гринго, Мигелито, – возразил мулат и водрузил на стол батарею, – и твой друг – гринго. Вас прислали сюда, чтобы оклеветать Рауля. Прислали, чтобы обмануть Фиделя. Но не удалось. Вам никогда ничего не удавалось сделать с Фиделем. Так что ссыте в штаны, такие как вы не должны умирать, как мужчины. Они должны умирать в моче и дерьме, как и жили.

Он начал неторопливо распутывать провода. Сам процесс доставлял ему удовольствие.

Не торопясь распрямить смотанный в кольцо провод, закрепить его на клемме аккумулятора. Размотать второй. Закрепить и его. Проверить искру, коснувшись коротко зажимами, похожими на пасть крокодила друг о друга. Положить «крокодилы» на стол, раскурить изжеванный огрызок самодельной сигары и лишь потом медленно повернуться к Кручинину, которого он так любил пытать электротоком…

Кручинин был брезглив. По-настоящему брезглив и чрезвычайно чистоплотен. Сложно представить, как такого человека не отсеяли психологи на стадии отбора и еще и направили работать в тропики, где само понятие чистоплотности имеет совершенно другой оттенок. Но именно эта ошибка психологов спасла им двоим жизнь.

Последние сутки Саша был на грани сумасшествия, хотя внешние проявления отсутствовали, потому что только сумасшедший мог сделать то, что Кручинин сделал. Это даже не было шансом – чистой воды безумие, но он в тот момент не мог оценить вероятность успеха. Чичо перегнул палку.

Кручинин слишком хорошо представил себе, что будет дальше. Он был готов к смерти – они все были готовы к смерти, их, в конце концов, учили этому. Он был готов умереть как герой. Но он не готов был умереть, барахтаясь в собственных испражнениях. И когда Чичо нагнулся к нему, чтобы начать пытку, Саша оскалился, точно как Базилевич на Блинова, и, движением, противоречащим всем законам физики и анатомии человека, словно лишенная костей змея, бросился к нему навстречу и вцепился зубами в шею мулата, туда, где под кожей билась сонная артерия.

Сергеев услышал хруст – это осколки зубов (а Кручинину в первые же дни Чичо выбил два зуба справа) пронзали дубленную жарким тропическим солнцем нечистую кожу. Мулат не закричал – он с клокотанием завыл: такой звук может издать закипающий чайник с прыгающей под напором пара крышкой. Он неожиданности и боли он потерял равновесие и рухнул под тяжестью тела Кручинина, замкнув провода. Искра короткого замыкания затрещала там, где тела соприкасались друг с другом – сырость подвала мгновенно смешалась с запахом паленого волоса и горящей плоти. На густую, как сахарная пудра, пыль жирно легли черные разводы брызнувшей крови.

Рефлексы Сергеева сработали раньше, чем он начал понимать, что происходит: мышцы швырнули его по направлению к сплетавшимся, словно в порыве извращенной страсти, мужским телам, и он пополз к ним, напоминая со стороны громадного тутового шелкопряда.

Чичо бил о землю своими ножищами, одетыми в армейские башмаки, и старался приподняться, упираясь руками, по корпусу его пробегала дрожь от электрического тока – аккумулятор, стоящий на столе, начал дымиться. Кручинин – безрукий и безногий спеленатый сверток – вгрызался ему в шею с жутким, нечеловеческим чавканьем. Так в третьесортных голливудских фильмах оголодавший вампир впивается в шею жертвы. Чичо рычал, словно придушенный пес, и мотал кучерявой, как небритый лобок, головой и этим только помогал Кручинину рвать вывороченную плоть внутри огромной раны.

Кровь, брызгавшая струйками еще секунду назад, ударила тяжелой полной струей. Хлынула наружу и в рот Кручинину, он начал захлебываться, и в тот же момент мулат рванулся изо всех сил и таки выскочил из мертвой хватки вражеских челюстей.

Он вскочил, перекосившись на одну сторону, неловко, сразу потеряв свою кошачью негритянскую пластику и уверенность движений профессионального палача. Красный поток рвался через ладони, зажимавшие рану. Подоспевший Сергеев ударил его под колени связанными ногами, и Чичо рухнул как подкошенный, гулко стукнувшись затылком о стену. Справа от Михаила послышался утробный звук – Кручинина вырвало кровью и желчью.

Но Чичо был здоров, как буйвол, и крови в нем было литров семь, не меньше. Сергеев видел, что мулат медленно, как во сне, встает и тянется одной рукой к столу, на котором разложены его любимые инструменты. Например, длинное шило на деревянной рукояти. И ржавые скальпели. Он был страшен – с выкатившимися из орбит, белыми, словно сваренные вкрутую и очищенные яйца, глазами, в дымящейся, прожженной рубахе, залитой кровью. Михаил понимал, что, дотянись Чичо до чего-нибудь острого, и даже в агонии он, как раздавленная оса, будет вонзать свое жало в их тела, но не испугался. Он разучился пугаться. Сергеев ударил всем телом в стоящий рядом табурет и, словно клюшкой, запустил его под ноги мулату. Ослепленный болью Чичо споткнулся и рухнул виском точно на угол стола. Он умер еще до того, как тело упало на землю. Кручинина стошнило еще раз, и он со свистом и хлюпаньем втянул в себя воздух, тут же зайдясь страшным, разрывающим внутренности кашлем.

Голова Чичо воткнулась в пыль на полу в тридцати сантиметрах от лица Сергеева. Из рваной раны на шее продолжала бить кровь – толчками, синхронно с затихающими ударами сердца. Изо рта палача свисал откушенный кусок языка, напоминая лопнувшую говяжью сосиску. По телу мертвого пробежала крупная дрожь, ноздри широкого носа раздулись, выбросив струйки крови и зловоние последнего дыхания – воздушный розовый пузырь выполз из ноздри и лопнул. Сергееву показалось, что с оглушительным звуком.

Михаил понял, что его сейчас стошнит, и закрыл глаза.

Тогда он думал, что Кручинин, грызущий горло их мучителю, будет сниться ему каждую ночь. Но человеку в состоянии аффекта свойственно преувеличивать. Этого не случилось, хотя еще много лет при одном воспоминании о той схватке в темном и сыром подвале во рту у Сергеева появлялся горький привкус желудочного сока.

Они лежали в пыли, Сашка плакал, всхлипывая, а за окном пронзительно орал попугай и звенели крыльями огромные зеленые мухи, летящие из сада на запах, как на праздник.

Дальше были двое убитых охранников, еще один топтун, стороживший ворота в дальнем конце усадьбы, которому Михаил свернул шею, словно цыпленку. Тяжелый пороховой дым, ствол, обжигающий руки. Висящий у него на плече, посеченный осколками гранаты Кручинин. И боль в раздробленном колене, даже не боль – жуткий, пульсирующий ужас, становящийся все сильнее с каждым шагом. Пылающий «газик» с убитыми кубинскими гебешниками…

Но сейчас Сергеев не об этом думал. Остановив кадр со взятым камерой крупным планом лицом Базилевича, он внезапно понял, что Блинчик, которого он до сей поры полагал превосходным психологом-интуитивистом, на самом деле слеп, как крот. Только слепой мог не видеть, что своей жаждой унижать и властвовать Владимир Анатольевич не просто плодит себе врагов, а еще и придает им чудовищную силу оскорбленного самолюбия.

Или слепой, или глупец. Но Блинов же не был ни тем, ни другим – просто власть сделала его беспечно самоуверенным. А от этого состояния до смерти даже не полшага – один вздох. Никого и никогда нельзя подводить к самому краю. Блинову надо было бы спросить об этом у Чичо, уж он знал это наверняка.

Сергеев закурил и опять пустил пленку вперед.

«Интересно, когда делалась запись? До стрельбы на трассе и в госпитале или после? Если до, то тогда Базилевич должен быть подозреваемым номер один. Если же после, то надо быть начеку теперь. В любом случае надо искать не только тех, кому Блинов сорвал многомиллионную сделку, но и тех, по кому он вот так же потоптался. Судя по пленке, после смерти к могиле Блинова встанет очередь, как в мавзолей. Для того чтобы плюнуть на могилу, естественно».

– Оставь в покое мою жену, Вова, – прошипел Базилевич, дергая лицом. – Не твоего это ума дело, кого я трахаю…

По мнению Сергеева, Блинову лучше было бы спасовать и попытаться сгладить момент, но он не спасовал.

– Да хоть Элтона Джона трахай, – губы Блинчика презрительно скривились, – дело твое, но тогда, когда ты платишь бабки! А бабки плачу я! Так что ты в коллеги мне не навязывайся, а делай свою работу, Тошенька! Делай, как я тебе говорю, не иначе! Потому что перед «папой» тебя защищаю я, объясняю ему, что ты у нас карманная оппозиция, удобная и максимально удаленная! Что ты есть, что нет тебя – не разберешь, но вроде бы есть демократическое потявкивание из-за Ла-Манша, и отличненько. На хер нам настоящая оппозиция, когда у нас для галочки есть ты в изгнании? Но если ты меня достанешь, то твой дружелюбный лай запихнут тебе же в глотку, будь уверен. Всосал, дружок? Или повторить?

Базилевич молчал.

– Ну вот… – удовлетворенно протянул Блинов, доставая из хьюмидора, стоящего на столе, сигару. – И договорились. Замнем для ясности. И вернемся к нашим баранам.

«М-да… – подумал Сергеев, – наверное, хорошо получить от Блинова предложение о сотрудничестве. Просто здорово. Сколько он мне там пообещал? Миллион? Два? Надо будет предупредить друга детства, что у военных строителей очень неважно с нервной системой. Она у них издергана и расшатана, и если вдруг кто-то решает, что им можно хамить безнаказанно, то с ним может случиться все что угодно».

Базилевич на экране выглядел совсем неважно, желание вцепиться Блинову в глотку лезло из него, как дрожжевое тесто из выварки – через верх.

– Значит, так, – сказал Блинов, раскуривая сигару, – внимательно слушай, что надо сделать…

Огонек массивной золотой зажигалки лизал коричневое тело сигары, ее кончик уже курился дымком. Владимир Анатольевич делал вид, что не замечает полных ненависти взглядов Антона Тарасовича. Или не делал? Во всяком случае никаких внешних признаков озабоченности Блинов не выказывал.

– Пусть Кузя проработает несколько вариантов доставки, – продолжил он.

И тут справившийся с эмоциями Базилевич подал голос:

– Уже проработали. Один маршрут – через Суэц. Второй – с выходом в Атлантику и перегрузом в океане.

– Что проработали – это хорошо, – неожиданно доброжелательно отреагировал Блинчик. – Сколько контейнеров на каждую станцию?

– Если не устраивать комедии с тягачами – два двадцатифутовых. Но проблема в том, что это глубокая разборка…

Блинов цыкнул зубом от неудовольствия.

Михаил был готов поклясться, что Антон Тарасович этого звука натурально испугался, как выступающий на арене зверь вздрагивает от щелчка кнута.

– Кузя предполагает все делать в Ливии… – торопливо прибавил Базилевич.

Блинов покивал и спросил.

– Твоя идея?

– Наша, – сказал Базилевич.

Еще чуть-чуть и Антон Тарасович потупил бы глаза и принялся ковырять холеным пальчиком кожаный подлокотник кресла.

«Как скромен, – подумал Сергеев. – Неужто?»

– Ну и? – Владимир Анатольевич вопросительно поднял брови.

– Там есть наши старые ремонтно-технические базы для обслуживания зенитных ракетных комплексов. И для СКАДов. Вполне можно наладить сборку и установить оборудование на шасси.

– Говно план, – резюмировал Блинов безо всяких особых эмоций. – Натуральное говно. Нет, если «калаши» продавать, то план отличный. А если локационные станции, о которых и слухов ходить не должно, – говно! Для особо умных объясню почему. В Ливии каждый второй журналюга работает на чью-то разведку. И вы прете туда груз, за который нам объявят не просто международный бойкот, а изолируют от остального мира на веки вечные. О котором завтра же будет знать каждая ливийская собака! Они, кстати, там собак не едят? – неожиданно спросил Блинов.

– Нет, – быстро ответил обильно потеющий от страха Базилевич. И добавил, опешив: – Собак – это в Корее.

– Точно! В Корее! Эрудит, ё… твою мать! Так, как ты думаешь, Тоша, можно ли будет соблюсти секретность при этом варианте?

– Мы полагали, что технические сложности…

– Вы полагали… Тоша, на х…я тебе будут твои предположения, когда тебя прямо за помидоры приволокут куда-нибудь в тихое место, привяжут к стулу и не менее эрудированные парни из МИ-6 начнут вынимать из тебя душу? У тебя ведь нет дипломатической неприкосновенности, Антон Тарасович? Так? А после того, как тебя выпотрошат, как дохлую курицу, будет экстрадиция. И куда? Как ты полагаешь? Правильно! Домой! На Украину. Ведь ты не будешь больше для них политическим беженцем, Тоша. Ты будешь обыкновенным торговцем необыкновенным оружием. А кто будет ждать тебя в Киеве? Оболганный тобой «папа», это раз. И очень огорченный х…евым исполнением плана я, это два-с! Скажу честно, я б на твоем месте «папу» бы не боялся. Нечего его бояться, милейший он человек! Матерый такой человечище! Добряк! Весельчак и гитарист! Чего его бояться? Но будь я на твоем месте, при таких обстоятельствах – повесился б прямо в Гайд-парке! Догадайся почему?

Базилевич молчал. Судя по цвету лица, он был очень близок к инсульту.

– Потому что. – Блинов мило улыбнулся. – Если я до тебя доберусь раньше, чем ты повесишься, – пожалеешь, что родился на свет! И Кузя твой, стратег х…ев, тоже пожалеет! И это будет справедливо! Потому что люди вашего возраста и вашего положения просто не имеют права быть такими дебилами и не видеть дальше собственного носа! Всё! Я больше никаких ваших идей слышать не хочу! Есть у меня желание, Антон Тарасович, дожить до глубокой старости и суметь воспользоваться заработанными деньгами. А с вами, педерастами, я не то что до старости не доживу, а и до завтра.

Базилевич поднял на Владимира Анатольевича взгляд, полный нешуточной муки. Да, Блинчик умел завоевывать дружеское расположение!

Но Блинова пронять тоскливым взглядом было невозможно.

– Теперь ликбез для полных идиотов. Первое – рекомендую запомнить схему для того, чтобы не злить меня в следующий раз. Мы ничего и никогда не продадим нашим арабским друзьям. Они нам и не друзья вовсе. Второе. Мы продадим это только туда, куда разрешает ООН и где сейчас в этом действительно есть необходимость. Это называется обоснованием сделки с политической и экономической точки зрения – учись, Тоша, пока есть такая возможность. Это будет стоить нам пару процентов, но потерю пары миллионов долларов пережить легче, чем громкий скандал с хватанием за жопу. Самое забавное, – Блинчик расплылся в довольной улыбке, – что посредником между нами и чернозадыми выступает израильская фирма. Какой-то там «Авионик» из Тель-Авива… Просто ирония судьбы, а? Первый пункт назначения – это Эфиопия. Мы уже имеем оттуда заявку, и сделана она по всем правилам. Груз следует в зону военного конфликта. Теперь твоя задача – переговори с посредником о том, что товар он должен забрать там. В Джибути, в порту… Все эфиопские грузы идут через этот порт, что туда, что обратно… Поэтому, чтобы ты не забыл, Антон, предупреждаю тебя сразу: ящики по выходу из Эфиопии уже должны быть маркированы на их языке. Какой там у них язык?

– Кажется, есть и английский… – пролепетал уничтоженный Базилевич.

– Видишь, Тоша, ты таки эрудит, – сказал Блинов покровительственно. – А я и не знал… Значит, маркировка должна быть на английском. Какие-нибудь комбайны… Или метеорологическое оборудование. Там же электроники много?

– Много, – ответил Антон Тарасович и с трудом сглотнул. – Там электроники больше всего.

– Вот и ладненько, – обрадовался Блинчик. – Очень даже славно. Напишите на контейнерах что-то очень электронное. И в коносаменте. И на каждом ящике, на случай, если контейнер вскроют. Ясно?

Базилевич осторожно кивнул. Он так боялся Блинчикова гнева, что это уже не бросалось, а било в глаза.

«Что же у него на тебя есть, бедный Антон Тарасович? – подумал Сергеев. – Грандиозное „что-то“, и заставляет тебя лизать руку, которая тебя же бьет по морде. Безжалостно так, по-хозяйски. Но каков Блинчик?! Мастер. Психолог. Папаша Мюллер просто отдыхает в Бердянске!»

– Теперь вопрос сборки и послепродажного обслуживания… – Блинов вальяжно растекся по креслу. Он был в своей стихии. Покорял и властвовал. Отдавал распоряжения. Зарабатывал деньги. Вершил судьбы принадлежавших ему людей.

– Наши спецы поедут в Ирак отдельно, по нефтяным командировкам, и встретят груз в Багдаде, но, так как продаст систему Хусейну не Украина, а Эфиопия, следующую инженерную группу мы направим через Аддис-Абебу и Джибути. И так же и вернем. И в этом, друг мой, весь изюм, понял? Регламент, сборку с настройкой, доставку в Эфиопию обеспечим мы и израильтяне, а уж потом… Потом вместо того чтобы прозябать на границе с Эритреей, наши машинки окажутся в столь же жаркой стране, в столице которой всегда все спокойно… И это будет не наш бизнес, а их личное, эфиопское дело!

Блинчик потянулся, сладко, как сытый кот, и сказал добродушно:

– Вот так-то… А ты – Ливия, Ливия… Ничего вам нельзя поручить, все обосрете… Налей-ка мне еще вискарика, Тоша. И не обижайся, кто ж вас дураков работать научит, ежели вы ни х…я не умеете?!

Экран стал синим.

Сергеев нажал на «Стоп» и начал неторопливо просматривать документы. Неплохая подборка. Копия контракта, копии платежек, копия коносамента. Электронное письмо от «Укрвоенэкспорта» тому самому израильскому «Авионику». Конверт…

В конверте из плотной желтоватой бумаги были фотографии. Порт, в котором безошибочно узнается Измаил. Судно под мальтийским флагом, на которое грузятся контейнеры. Эти же контейнеры на железнодорожных платформах. Кто-то заботливый отчеркнул номера, отчетливо видимые на фото, черным маркером, чтобы Сергеев мог легко сравнить.

Ага… Уже интереснее. Выгрузка. Что же это за порт? Явно африканский, но какой точно Михаил не определил. Торговый порт. Нет ни «круизников», ни «шаттлов» местных линий, хотя кто знает, на чем тут возят местное население? Возможно, что и на баржах – это все-таки Африка. Сухогруз, который усиленно снимал фотограф, уже не тот, что грузился в Измаиле – либерийский и чуть поболе размерами. Значит, был перегруз. Все двенадцать контейнеров как на ладони.

Дальше в принципе можно было и не смотреть. 99 и 9, что все это правда. Напрашивался простой вопрос: «Ну и что?» Праведного негодования Сергеев не испытывал, а о том, чем именно балуется старый друг Блинчик, знал и до просмотра пленки. В самом начале своей карьеры Михаил сопровождал грузы, подобные этому, – тогда еще от лица Советского Союза, а позже и России.

Оружием торговали все страны, имевшие такую возможность: развитые, развивающиеся и совсем неразвитые. Тот, кто не делал оружие сам, перепродавал чужое. Нелегальные торговцы от легальных отличались мало. Когда сделка становилась по-настоящему выгодной, разница между ними стиралась окончательно.

Сергеев подошел к окну.

«Но материал, который предоставили, должен был меня убедить в чем-то… Заставить переживать, сомневаться. Не для домашнего же чтения мне его принесли? Чего я не заметил?»

Второй раз бумаги он просмотрел внимательнее. Совершенно нормальный контракт. Экземпляр снят на «ксероксе» еще до подписи, вполне вероятно, что в тексте настоящего договора есть какие-то изменения. Платежки? Тоже норма. Предоплата плюс остальные десять по коносаменту. Финансовый посредник… счет… «Леуми банк»…

Ничего. Не поражает. Не удивляет. Господин Антивирус где-то прошиб, недоработал. Не вызвал ни душевного смятения, ни желания сразу же бежать, вербоваться.

Сергеев бегло проглядел фото. На одном из последних, на том, где контейнеры, как мог догадаться Михаил, грузили на корабль под индонезийским флагом в порту Джибути, с обратной стороны был написан телефон. Тем же заботливым черным маркером, что отчеркивал номера контейнеров на снимках.

Трубку снял сам Антивирус, наверное – ждал. Сергеев сразу же опознал его тембр голоса и манеру говорить, чуть растягивая окончания слов.

– Рад слышать, Михаил Владимирович!

– Я посмотрел то, что вы прислали, господин Касперский.

– Удивлены?

– Нет.

– Ожидали чего-то подобного?

– Да я в общем-то не ожидал, я знал.

– Все знали?

В интонациях собеседника совершенно не проглядывало разочарование от сорвавшегося плана. Не чувствовалось абсолютно. А должно было, если, конечно, такой замысел существовал.

– Ну все по определению знать невозможно… – сказал Сергеев как можно более равнодушно. – Скажем так, ничего нового, за исключением ассортимента. А что, я должен был удивиться?

Антивирус сдержанно рассмеялся, так тихонько, интеллигентно хохотнул.

– Интересный вы все-таки человек, Михаил Владимирович! Скажите, при первом разговоре я произвел на вас впечатление наивного человека?

– Как можно, господин Касперский, как можно? В вашем бизнесе наивные люди долго не живут.

– Тогда не начинайте меня «прокачивать», это лишнее. Мы с вами обязательную программу оттанцевали в прошлый раз. Можете поверить мне на слово, то, чем я могу вас удивить, у меня есть. Но кто же показывает все карты до начала игры?

– А мы уже играем?

– Естественно. Вы ознакомились с пакетом, вы мне перезвонили, мы опять беседуем. Игра в разгаре.

– Послушайте, Касперский, я ведь свои игры уже отыграл… Все, кончен бал, погасли свечи, – сказал Сергеев. – И еще… Вам не кажется, что нехорошо нарушать оговоренные при расставании условия?

– Ах вот вы о чем? Нехорошо? Да просто омерзительно! Скажу больше, – поддержал заданный Михаилом тон Антивирус, – полностью аморально! Но, знаете ли, Сергеев, бывают в жизни обстоятельства, когда вопросы морали, как бы это поточнее сказать, отходят на второй план… Вы, например, задумывались над аморальностью во время своего участия в некоторых… хм… геополитических проектах? Если хотите, могу сослаться на безвыходную ситуацию? Хотите?

– Разве это что-то меняет?

– Нет, не меняет. Вы единственный, к кому мы можем обратиться в настоящий момент.

– Я в отставке. Мы это давно решили.

– Честно скажу, принято решение считать отставку отпуском. Очень высоко принято. На самом верху.

– Да плевать мне, на каком верху принимались решения. Я их давно принимаю сам. Это ваш верх, Антивирус!

– А давайте-ка не будем спешить с выводами. Знаете, я сам неоднократно наблюдал жизненные ситуации, в которых верх и низ спонтанно менялись местами. Встретимся. Поговорим.

– С вами? – удивился Сергеев.

– Конечно же нет! С моим представителем, скажем…

– Слава богу! Я уж думал – Контора совсем потеряла квалификацию…

– И не надейтесь! – весело отозвался Касперский. – При нынешней ситуации мы востребованы, как никогда.

– Если не секрет – кем? Присягу мы с вами, если вспомнить, давали той стране, которой давно нет на карте.

– Экий вы формалист, господин Сергеев. На карте… А в сердце? С сердцем-то что делать?

– Знаете, господин Касперский, когда со мной начинают говорить о делах сердечных, я подозреваю, что в основе намерений находятся деньги. Так почему-то всегда получалось…

– А раньше было по-другому? – осведомился Антивирус, не скрывая сарказма. – Уж не помню кто, но человек явно не глупый сказал: «О чем бы с вами не говорили, будьте уверены, что с вами говорят о деньгах». За точность цитаты не ручаюсь, но то, что смысл передал правильно… Вы, Михаил Владимирович, случаем не альтруист?

– За собой такого не замечал.

– Ну и слава богу! А я уж было испугался! Замер, можно сказать – заледенел душой. Очень я идеалистов не люблю. Опасные, непредсказуемые люди. Все мировые беды от них, уж поверьте! А кем на сегодня мы востребованы, вы обязательно узнаете. Всему свое время, Михаил Владимирович, всему свое время. Завтра к вам подойдет человек…

– … и скажет: «У вас продается славянский шкаф?»

– Пренеприятнейшая у вас привычка – шутить не к месту… Пароль вам не понадобится. Человек вас знает.

– Дело не в том, знает ли меня ваш человек, а в том – знаю ли я его.

Антивирус снова мягко, вальяжно хохотнул.

– А вы хитрец, Михаил Владимирович, натуральный хитрец… Дождитесь завтрашнего дня. Куда вам спешить? И еще… Примите предложение почтенного Владимира Анатольевича! И желательно побыстрее.

«Вот это да! – подумал Сергеев. – Это уже не вербовка, не приглашение восстановиться на работе, а черт знает что такое!»

Обычно (правда, опыту сергеевскому было уже немало лет) Контора никогда не действовала в лоб. Какой смысл ломать человека, если он лучше работает, когда делает все добровольно и с песней?

Антивирус Михаила не вербовал. Сотрудник беседовал с сотрудником, оба знали правила игры, оба знали, кто и на что способен. Правда, у Касперского было небольшое преимущество: скорее всего, перед ним лежало максимально полное досье на Сергеева, содержащее и информацию об акциях, в которых Михаил участвовал за годы службы, и комментарии-рекомендации психологов, и биографические справки. Все, что только можно было собрать, включая сексуальные склонности и привычки. Касперский знал, как на него воздействовать, но пренебрег рекомендациями.

Его фраза означала, что дом Блинчика прослушивается. Возможно, не весь – иначе Васильевича действительно нужно гнать в три шеи, но локальные зоны контролируются каким-то электронным устройством. Более того, в совокупности с пленкой и фотографиями, этот факт говорил о том, что Владимир Анатольевич находится в многомесячной (если не многолетней) разработке. И третье – предмет торгов был назван. В лоб. Без обиняков и экивоков.

«Господи, – подумал Сергеев, – ну почему мне так хронически не везет? Кто же это там обо мне вспомнил после всех обещаний?»

В принципе, он сам мог дать ответ на этот вопрос.

Сергеев стал лакомым куском для своих коллег, засветившись в окружении Блинова. Оставалось выяснить, чем же Блинчик так интересует Контору? Оружейным бизнесом коллеги и сами грешили, но конкурентные вопросы такими методами не решают. Слишком дорого и трудоемко. Услуги хорошего снайпера стоят значительно дешевле. А отличных стрелков в Конторе было пруд пруди!

– Послушайте, господин Антивирус, что ж вы так бесцеремонно меня атакуете? Даже неудобно как-то… Так и хочется спросить, а где прелюдия?

– А чего стесняться, Михаил Владимирович? – весело парировал собеседник. – Вы все равно наш, что бы вы не говорили. Это при рождении вы были мамин и папин, а много лет уже наш. И сами это понимаете. Ну что вам стоило трубку бросить? Или послать меня туда, куда Макар телят не гонял? Но не послали? С бумагами вот возились. Фильмы любительские смотрели. Оно вам надо было?

– Природная любознательность.

– Ой, Михаил Владимирович, не во всем виновата природа. Скучно стало?

– Вы и не представляете себе, господин Касперский, как приятно иногда, для разнообразия, поскучать!

– Наверное. Я не пробовал. Мне, знаете ли, скучать некогда!

– Все за родину радеете? Или все-таки за деньги?

– Скажу вам честно, Сергеев, в последние годы это неплохо сочетается. Может быть, перестанем пикироваться, Михаил Владимирович? Ну не к лицу это человеку с вашей героической биографией.

Сергеев вздохнул.

– Я не хочу ни за кем шпионить. Меня не интересует моральный облик Блинова. Я считаю, что нашим с вами общим друзьям я ничего не должен. Понятно?

– Вы забыли добавить, что вы хотите просто спокойно жить в этом прекрасном городе, хм… дружить с госпожой Плотниковой, посещать вашу служебную синекуру…

– Синекуру можете забрать себе. О Плотниковой лучше ни слова – рискуете здоровьем, поверьте. А с тезисом согласен полностью.

– А если я вам скажу, что шпионить не надо? Скажу, что моральный облик Блинова и нас интересует только с познавательной стороны? И заверю, что никаких долгов по отношению к Конторе у вас нет?

– Задам ответный вопрос – что тогда вам от меня надо?

– Нам надо, чтобы Владимир Анатольевич и дальше благополучно жил и работал. А это вы только за последние несколько месяцев и без нас делали два раза. Чтобы его связи с некоторыми людьми росли и крепли. И чтобы вы были в курсе всех его дел. Не для того чтобы докладывать нам. В этом нет необходимости. Сами можете корректировать его активность, но в рамках концепции.

– А какова концепция?

– Концепция, знаете ли, не менялась… Что хорошо для империи, то хорошо и для нас.

Над запыленным плацем сырой осенний ветер гнал клочья серых, как собачья шерсть, туч. Воздух пах сухими травами крымской степи, тленом, легкой, как порох, коричневой пылью и еще слабым запахом гниющих на далеком песчаном берегу водорослей.

Мангуст, сухой и кривоногий, как буденновский кавалерист, стоял перед зябнущей курсантской шеренгой, заложив руки за спину. Было холодно. Очень холодно и невероятно промозгло. С низкого, нависшего над их головами неба то и дело брызгало мелкой водяной пылью.

– Кадеты! – произнес он негромко, но голос его был слышен отчетливо. – Вы все меня не любите. Некоторые из вас меня даже ненавидят. И это нормально. К концу учебы меня будут ненавидеть все. И это тоже нормально. А когда все закончится, кое-кто увидит во мне друга. Это вполне нормально, но маловероятно.

Он улыбнулся одной половиной рта и обвел строй взглядом.

– Есть одно правило, кадеты, которое нужно запомнить. Одно. Основное. Правило. Если вы поймете, что я имею в виду, любые тяготы и лишения будут казаться вам несущественными. И я, и вы служим не Генеральному секретарю, ни министру обороны, ни ЦК КПСС. Мы служим империи. Она была до нас, она будет, когда нас не будет и сама память о нас сотрется. Но она останется благодаря каждому из нас. Вот почему я хочу, чтобы вы запомнили эту мысль и повторяли ее каждый день, особенно когда вам будет херово. Что хорошо для империи, то хорошо и для нас!

Строй молчал, медленно синея лицами на режущем, как бритва хулигана, осеннем ветру.

– И каждый раз, когда вам захочется меня задушить, помните об этом. Ничего больше. Ничего личного.

– ПОТОМУ ЧТО!.. – заорал он хрипло, и с двух низкорослых тополей за его спиной в воздух сорвались ошалевшие вороны.

– ЧТО ХОРОШО ДЛЯ ИМПЕРИИ, ТО ХОРОШО И ДЛЯ НАС! – каркнул простуженно строй.

– Уже восемь лет, как нет империи, – сказал Сергеев как можно более спокойно. – А значит, нет и той Конторы…

Он все еще стоял там, на плацу, и с распухшего носа на подбородок текли жидкие сопли, которые было не утереть. И слезились иссеченные пылью глаза.

– Да? – спросил Антивирус тем же ироничным тоном, и Михаил, хоть и никогда его не видел, отчетливо представил себе лицо собеседника – с гладко выбритыми щеками, тонким носом, широко посаженными темными глазами и морщинкой над переносицей. И увидел кривоватую ухмылку на тонких бледных губах. – А вы в этом уверены?

Глава 7

Ах как хороша была Плотникова, когда на нее смотрели телевизионные камеры!

Она была хороша и без них, но в тот момент, когда на нее падал свет от ламп освещения, когда вспыхивали красные светодиоды рекордеров, когда перед ее лицом начинали плясать микрофоны, украшенные логотипами каналов, Виктория Андроновна расцветала по-настоящему.

В эти минуты она становилась по-настоящему красивой, но не одухотворенной живой красотой, а холодным совершенством символа. За такими женщинами идут на смерть, за таких женщин сражаются и именно таких женщин благоразумные мужчины боятся до смерти.

Пресс-конференция только что кончилась, медленно, потрескивая, остывали софиты, еще тараторили свои заготовки возле ПТСов журналисты-информационники, а Вика уже начинала свой собственный брифинг на пороге Украинского Дома.

Глядя на Плотникову, тесно окруженную толпой репортеров, Сергеев понял, что на месте ее шефа он бы задумался, а стоит ли пускать впереди себя, «ледоколом», столь харизматичную и привлекательную особу.

Она непринужденно шутила, не обращая внимания ни на направленные на нее камеры, ни на диктофоны, и журналисты смеялись вместе с ней, что само по себе было неожиданностью. Ее шеф нравился представителям СМИ в гораздо меньшей степени: в его присутствии шуток себе никто не позволял. Он претендовал на роль народного любимца и изо всех сил пытался показаться рубахой-парнем, но при острых вопросах в свой адрес мгновенно «набычивался» и не мог стереть с лица угрожающее выражение.

Но господин Лысенко в известной степени был просто ловко слепленным PR-проектом и подавался народу, как запотевшая рюмка с холодной водкой: на серебряном подносике и с соленым огурчиком. Образ был совершенно беспроигрышным.

Для поддержания цельности картины и окружение у Владимира Викторовича должно было бы быть соответствующим, то есть простым, демократичным до тошноты и излишним интеллектом не обремененным. Но Плотникова из этой стройной гармонии выпадала ввиду самостоятельности, независимости суждений и просто наличия ума. Подобный диссонанс в команде обычно бросался в глаза и нервировал не только специалистов по PR, но и избирателей. Но, как ни странно, яркая и выделяющаяся на общем фоне премьерского окружения Плотникова людям нравилась.

В одном жесте этой женщины (вот только что Плотникова привычным движением руки откинула со щеки прядь волос) содержалось больше привлекательности и столь милой народу первобытной зовущей сексуальности, чем в полуторачасовой речи господина Лысенко со всем его мужицким тестостероном, «мачизмом» и хамством, прущим наружу даже из ноздрей.

Электорат, конечно, биомасса и быдло, как неоднократно характеризовали его обе стороны новорожденной украинской демократии, но на некоторые вещи это самое быдло реагирует вполне адекватно. Невооруженным глазом было видно, что начни Виктория Андроновна сейчас свою избирательную кампанию даже с невыгодной позиции пресс-секретаря, и Лысенко мог отправляться на незаслуженный отдых – за ней люди пойдут не задумываясь, как крысы за сказочным крысоловом.

Слева от Вики, держась от журналистов на дистанции, стоял блинчиков холуй Лаврик и сверлил висок Плотниковой влюбленным взглядом. Причем, по мнению Сергеева, сверлил искренне, а уж чего-чего, а искренности за Лавриком не замечалось никогда.

Даже сотрудники Титаренко, у которого Лаврик состоял в адъютантах, за глаза называли его Табаки или просто Шакал. Сейчас же этот самый Шакал буквально ел Викторию Андроновну глазами – с аппетитом, почавкивая и причмокивая.

У Сергеева появилось сильное, похожее на зуд желание зарядить Лаврику в «пятак». Но он прекрасно понимал, что не имеет на это даже морального права, на остальные этические преграды Михаил бы с радостью наплевал.

Лысый – нынешний премьер-министр и кандидат в президенты Лысенко Владимир Викторович – уже скрылся с глаз, скатившись по Владимирскому спуску в сторону Подола, вместе со своим кортежем из черных «гелендвагенов» последней модели. Совокупная стоимость автомобиля премьера и джипов сопровождения как раз составляла сумму, равную выплатам пенсий в Киевской области за несколько месяцев, которую правительство почему-то задолжало.

Появление в центре города на таких «тачках» и при таких раскладах было бы настоящим безумием, но… Но настоящие пацаны на «фуфле» не ездят и «линию не ломают». И стесняться пацанам некого. Переморгают пенсионеры! Все путем!

То, что полтора года назад, после оранжевых событий, им крепко «дали по рогам», уже успело забыться. Да и дали-то чисто условно. Прописали в газетах. Погрозили по телевизору. Ну особо заметным пацанам пришлось пару месяцев позагорать в теплых странах или на лыжах покататься. И всех делов-то!

Лозунги остались лозунгами, это на бигборде писали: «Бандитам – тюрьмы», а в реальной жизни все сложилось не так и плохо. Будущее представлялось столбовой дорогой, по которой стройными рядами пройдут, обнявшись, представители правых и левых партий, объединенные борьбой против партии правящей. И представители национального капитала с темным прошлым и светлыми перспективами в сопровождении лучших представителей криминалитета.

Что сказать? Слегка поторопились те, кто застрелился в революционные дни, но кто виноват, что по простой человеческой наивности они приняли дешевые понты за серьезный базар. Пацанов же, вернувшихся ныне на киевские подмостки победителями, на понт было не взять. «Заточка» не та.

Сергеев поймал себя на мысли, что его настроение и сарказм, скорее всего, вызваны банальной ревностью, и кривовато усмехнулся.

Да, ревность была… Что уж отрицать очевидное? Он и сейчас, уже после расставания и всех тех слов, что они друг другу сказали, смотрел на Плотникову не как на бывшую супругу. И не мог оставаться равнодушным при встречах с ней, не мог на нее злиться, хоть и случилось так, что жизнь разнесла их по разные стороны баррикады и повод для злости у него был.

Сергеев все еще ревновал ее, что было особенно глупо. В том числе к Лысому, который, говорят, был охоч до слабого полу, но все больше тянулся к барышням простым и понятным, не слишком умным и чтобы смотрели с восхищением! (Поговаривали, что это качество было присуще Владимиру Викторовичу с молодости, что сказалось на выборе подруги жизни.)

Нравились ему в основном крупные дамы, килограмм этак под сто, с пудовыми грудями и ляжками – именно таких поставлял ему в сауны и охотничьи домики Лаврик, назначенный партийным начальством «главным по сералю».

Плотникова, с ее пятьюдесятью пятью килограммами на сто шестьдесят семь сантиметров роста, не проходила по «габариту», «приголубить» такие мощи он не возжелал бы даже из жалости.

Зато Лаврик и Усольцев, возглавлявший избирательный штаб Лысенко, да еще целая толпа народу, наряженного в оранжево-голубые цвета будущей партии власти, смотрели на Плотникову, как мышь на сало. Справедливости ради надо сказать, что Вике всегда нравилось, когда на нее так смотрят мужчины. Она любила подтверждать собственную неотразимость ежеминутно, искала очередные доказательства своей неотразимости и с легкостью их находила.

Сергеев отлично знал об этом ее качестве и научился не обращать внимания на пламенные взоры, в которых, словно подснежник под весенним солнцем, нежилась его возлюбленная.

Но тогда, когда она принадлежала только ему.

«Принадлежала? – подумал Сергеев с горьким сомнением. – Плотникова и „принадлежала“? Совершенно неверное слово. Глупость сморозил. Хотя хотелось бы, чего скрывать…»

Он действительно скучал по ней.

– Знаешь, Миша, – говорила Маринка, когда они вчера вечером сидели за угловым столиком в «Репризе» и пили зеленый чай с тростниковым сахаром, – я с мамой о тебе и говорить не пытаюсь. Она злится и молчит.

Маринка в свои неполные шестнадцать стала такой же красивой, как мать, ничем не напоминая того «гадкого утенка», который уселся на заднее сиденье сергеевской «тойоты» много лет назад. Она ходила, как Вика, говорила с ее интонациями, так же кусала нижнюю губу, когда терялась или злилась. Только не курила и, может быть, поэтому не переняла у мамы жест, которым та приглаживала бровь, не выпуская из пальцев гвоздичной сигареты.

У нынешней молодежи была такая «фенечка» – здоровый образ жизни. Поэтому, после того как Плотникова ушла от Сергеева, они с Маринкой втайне от матери встречались именно здесь, в некурящей «Репризе». Не то чтобы часто – пару раз в месяц. У Маринки были свои заботы, свой парень, своя любовь, своя жизнь. Но к Михаилу она была привязана и, несмотря на недовольство матери, находила для него время.

– Чего она так на тебя злится? У тебя что, появился кто-то?

– Пока нет, – ответил Сергеев. – Не появился. Но это не при чем. Не потому она злится. Есть у меня кто-то или нет – ей, поверь, Мариша, давно плевать.

Маринка отхлебнула из чашки, смешно сморщила нос (чай был горячим) и сказала быстро:

– А женщины все равно злятся, нужен ты или не нужен! Она же собственница, знаешь? Ты думаешь – это навсегда?

– Что навсегда? – переспросил Сергеев. – То, что мы расстались?

Она кивнула, глядя на него из-под челки.

– Да. То, что вы расстались.

– Думаю, что так.

– Почему? Почему ты так думаешь? Если она позовет – ты вернешься?

«Вот вопрос, – подумал он. – Сергеев, ты вернешься? Или так: Сергеев, тебя позовут?»

– Мариша, не я ушел. Она. Это мне надо ее звать.

– Почему тогда не зовешь?

– Потому что она не вернется.

Она опять прикоснулась губами к чашке. Викиными губами.

– Откуда ты знаешь? Попробуй!

«И что тут объяснишь? – промелькнуло у Сергеева. – Как рассказать о том, что наша любовь умирала не один день и не один месяц. Как объяснить, что она начала умирать, не успев еще родиться. Из-за того что было у Вики до меня. Потому что для нее жизнь была борьбой со всем, что ее окружало, и в этой войне не делалось различия между чужими и близкими. И было только одно исключение из правил. Не я, разумеется, а ты, Маринка».

– Я пробовал, – сказал он вслух. – Ничего не вышло. Когда-то, очень давно, когда мы только познакомились с мамой, она мне сказала, что в тот момент, когда она узнает обо мне все, я стану ей неинтересен. И тогда она от меня уйдет. Так что… Можешь считать, что твоя мама всего лишь сдержала обещание…

Мимо окон кафе по неровной брусчатке шлепали колесами машины. Возле ларька, на улице, стоял скрипач с испитым, одутловатым лицом и сосредоточенно водил смычком по струнам. Звуки через толстые стекла не долетали, только когда дверь распахивал очередной посетитель, отдаленная музыка врывалась вовнутрь короткой рубленой фразой – всего несколько нот. Сергеев подумал, что вскоре, когда пойдет надвигающийся на город дождь, скрипач, сутулясь, побежит прятаться в ближайшую подворотню, подхватив потертый футляр с мелочью и смятыми бумажными деньгами. А ему так и не удастся узнать мелодию.

– Я думаю, – произнесла серьезно Плотникова-младшая, – что это был только повод.

– Возможно, – согласился Михаил, вымученно улыбнувшись одной стороной рта, – только это ровным счетом ничего не меняет. Даже хуже. Это еще обиднее.

– Почти год прошел…

– Чуть больше.

Он мог с точностью до дня сказать, сколько прошло с того самого момента, как Плотникова, там, на лестнице, прикоснулась прохладными губами к его лбу прощальным поцелуем. Триста девяносто семь дней. Можно было бы сказать и с точностью до минут, но Сергеев не стал этого делать. Триста девяносто семь дней со дня ухода Плотниковой и второго пришествия Мангуста. Только триста девяносто семь дней.

– Давай-ка возьмем тебе чизкейк, – сказал он Маринке и усмехнулся, но не вымученно, хотя это стоило ему усилий, а тепло. – А там, глядишь, и я не выдержу и сам съем кусочек с тобой за компанию. Хорошо?

Маринка кивнула и улыбнулась ему в ответ.

Викиной улыбкой.

– Его надо эвакуировать отсюда, – сказал Сергеев. – Можете мне верить, а можете – нет, но… Если его не доставить на Большую Землю – эта зима может стать для нас тяжелой.

– На что ты рассчитывал? – спросил Красавицкий.

Глаза у него были красные, усталые. Тимур не выспался и стало особенно заметно, как он постарел и сдал за последние полгода.

Они сидели в холле на первом этаже, у камина, собранного из старого огнеупорного кирпича кем-то из здешних умельцев. За окнами крутилась настоящая вьюга, ставшая достаточно частой для этих мест, и швыряла в стекла хлопьями снега, а в комнате было тепло, по-настоящему тепло, так, что в ботинках не усидишь.

Сергеев мучаться не стал, тем более что поменял носки вечером, и, сняв «берцы», сидел, с удовольствием шевеля пальцами ног.

Молчун последовал его примеру незамедлительно.

– Рассчитывал я на то, – отозвался Сергеев, – что наш подопечный в крайнем случае сумеет себя защитить. Был у него, знаете ли, некоторый специфический опыт.

Говорова посмотрела на Михаила с сомнением.

– И не сомневайся, – подтвердил он. – Если бы ты знала, сколько народу этот бледный вьюноша обидел до смерти, – удивлению не было бы предела.

– Ну, предположим, – согласился Красавицкий, ухватив стакан в подстаканнике, полный горячим чаем, за красиво гнутую ручку подстаканника.

Красавицкий обожал старинные штучки, и близкие ему люди, знавшие об этой слабости Тимура, тащили ему в подарок разные антикварные безделки, найденные в развалинах. Этот самый подстаканник из черненого серебра нашел и подарил ему сам Сергеев.

– Предположим, ты прав, и этот парень – натуральный монстр. Рельсы руками гнет, арматуру в узлы вяжет. Взглядом убивает, что твой василиск! Монстр, убивец, супермен! Но он же не идиот? Сколько отсюда до ближайшей границы? Верст 150 будет?

– Поменьше, – задумчиво произнес Сергеев. – Но все равно неблизко. И места, надо заметить, поганые: что на запад сунься, что на восток…

– Ну, если судить по его внешности, на Запад он не пойдет. Восток ему ближе, – усмехнулся Красавицкий невесело. – И ты хочешь сказать, что, назначив тебе рандеву здесь, в Днепре, он собирался пехом чесать до восточной границы? По поганым местам и больше ста километров? Не верю! У него что, постоянное «окно» на Востоке?

Судя по тому, кто Сергеева с Али-Бабой в свое время познакомил, у араба на Востоке было не окно, а целые ворота. Но говорить об этом вслух, даже в своей компании, было неправильно. Можно, конечно, но все-таки неправильно. Мало ли кто может прознать про «дырку» в границе?

Не то чтобы он не доверял Красавицкому и компании, наоборот, этим людям Сергеев верил безоговорочно. Но в Госпитале крутилось большое количество временных постояльцев и просто гостей. Упоминание, услышанное вскользь слово, случайно брошенная фраза…

То, что знают двое, знает и свинья.

Сергееву не улыбалось столкнуться с отрядом доблестных ооновцев, высланных для «прекращения незаконной деятельности преступной группы». Особенно на «окне» во время пересечения грузом границы. Стрелять «белые каски» начинали раньше, чем пугались, и конечно же раньше, чем видели цель.

– «Окно» на Востоке? Возможно, – уклончиво ответил Михаил. – Я бы не стал этого утверждать. Но то, что у него был план быстрой эвакуации, тут, ты, Тимур, прав на все сто. Был. Но вот остался ли?

Молчун посмотрел на Сергеева с нескрываемой иронией, наморщил свой курносый нос и снова пошевелил пальцами ног. Михаил заметил, что один носок у него сильно протерся – выглядело это так, словно на синей и гладкой махровой поверхности появился лишай. Сквозь нитяную решетку проглядывала кожа ступни.

– А чего, собственно, гадать? – спросил Гринберг. – Проснется и поговорим. По душам.

Он не картавил, он грассировал. От этого его речь приобретала этакий лоск, словно Эдуард Аркадьевич был не здешний до мозга костей, а некая пришлая знаменитость, забредшая в гости.

Внешность Гринберга изяществу речи не соответствовала. Был Эдик приземист, коренаст, с широкой мужицкой костью и розовой, как задница новорожденного, лысиной, окруженной венчиком волос, похожих цветом на грязную вату. В короткопалых руках он крутил коптящую самокрутку и от едкого, как иприт, дыма щурил свои маленькие круглые глазки, накрытые сверху, словно крышками, неожиданно густыми, иссиня-черными бровями. Но самой яркой деталью его внешности были уши – огромные, розовые, прозрачные на свету, так и казалось, что Гринберг ими сейчас захлопает.

– Я же объяснил, – пояснил Сергеев терпеливо, – сложность не в том, чтобы поговорить с ним и получить какое-то там признание в тайных грехах и недостойных связях. Он, поверьте, не дурак и быстро сориентируется по обстоятельствам. Скажет все, что надо. А что не надо – не скажет! И ничего ты с этим не сделаешь. Профессия у него такая – молчать, когда спрашивают. Сложно будет другое… Например, доставить его к точке рандеву. Полагаю, что почти невозможно. Идти же он не сможет?

Похожий на сломанный вопросительный знак Боря Головко почему-то замотал головой первым, а остальные врачи присоединились к нему секундой позднее.

– Понятно, – вздохнул Михаил. – А был ли в его рюкзачке спутниковый телефон?

Теперь головой закачал Молчун.

– Значит, не было. Ни отменить, ни перенести встречу без него нельзя. Те двое, что с ним были, нашлись?

– Их не видели. – Красавицкий устало потер висок. – Этот твой знакомец вывалился прямо на южную заставу. Как его ребята с перепугу не исполосовали из автоматов – загадка. Говорят, прыгал, как кенгуру, только на одной ноге… И хрипел. В надвинутой «омоновке», одни глаза, выпученные наружу. Он вообще, ни слова не мог сказать…

Сергеев представил себе прыгающего по грудам битого кирпича и бетонной крошки Али-Бабу. Бесстрашного Али-Бабу, грозу неверных, человека, за голову которого некоторые спецслужбы готовы были бы по сей день заплатить сумасшедшие деньги, скачущего тушканчиком к спасительным кострам. Вообразил себе его раненым, с выпученными глазами и отнявшимся от страха голосом…

Зрелище получалось грустное донельзя. При всем своем бурном воображении Сергеев не мог представить, что могло так напугать его таинственного партнера-араба.

– Кто-то из ребят, – продолжил Красавицкий, – даже пальнул, но, к счастью, мимо. Этот твой Али-Баба шкандыбает, кровища из ноги хлещет. Старший дозора сообразил, что надо помочь человеку, кинулся навстречу, подхватили в четыре руки. И тут из темноты прилетело. Повезло, что в плечо. Попали бы в шею или ближе к позвоночнику – можно было бы не оперировать.

– Мне высказать свои предположения? По поводу того, кто, вероятнее всего, это все сделал? – спросил Михаил, внимательно глядя на Головко. – Или всем и так ясно?

Борис Иванович встретился с Сергеевым глазами и потупил взгляд.

– Ну, – вступилась за Головко Говорова, положив руку ему на плечо, – тут Борю упрекать нечего. Такого и в дурном сне нельзя было предположить.

– А я и не упрекаю, – возразил Сергеев. – Я просто спросил, всем ли все ясно? Мне, например, все.

– Брось, Миша, – Тимур пожал плечами и с неудовольствием проследил за тем, как Ирина Константиновна закуривает очередную, уже и не вспомнить какую по счету, сигарету. – Что будем делать?

– Не знаю. И не смотри на меня так, Тимур! Я действительно не знаю, что делать! Идти ловить этот детский сад с автоматами? Так времени у меня на это нет! Ты же понимаешь, что от того, попадет или не попадет Али-Баба к своим, зависит, сколько ты человек похоронишь этой зимой. И не только ты. Поэтому все остальное побоку!

– Если на него так много завязано, так прости, Миша, дорогой, какого хера ты его сюда пустил? – спросила Говорова своим густым контральто.

Но это была уже не гранд-дама, а та самая портовая шлюха со стилетом, которая, если честно говорить, всегда нравилась Сергееву гораздо больше сдержанной и величественной матроны, коей Говорова была большую половину суток.

– Сидел бы твой Али-Баба себе тихо в Донецке или Москве, дожидался бы тебя спокойненько. Или он решил попробовать – чугунные у него яйца или нет? Так я бы ему и без приключений сказала, что они у него не железные. Я железных отродясь не видела.

«А ведь действительно почему? Почему Али-Баба полез в самое пекло? – подумал Сергеев в легком замешательстве. – Вот же заморочил голову при первом разговоре! Что не для моего удобства полез, так это точно! А что если для того, чтобы полностью обрубить концы? Уже теплее! Возможно, конечно. Но маловероятно. Ему еще нужно вывезти основную часть бериллия, и концы можно будет рубить только тогда, когда вертолеты пересекут границу Ничьей Земли, никак не ранее.

С другой стороны, зачем рубить концы после завершения операции? Что это даст? Полностью „зачиститься“ уже не получится, слишком много осведомленного народа окажется за пределами досягаемости, а вот натворит Али-Баба здесь чего-то не того – пиши пропало! Путь к возвращению за оставшимся материалом будет закрыт навсегда. Нелогично? Да, нелогично! Но остается вопрос… Что тогда ему нужно? Для чего он пошел на такой неоправданный риск? Ну уж никак не для проверки собственных яиц на крутость! Он хитрый и опытный. Он привык выживать. Ему на внешнюю сторону вопроса плевать! Он, если надо, ляжет лицом в дерьмо и будет лежать часами, не морщась и не дыша! Да он с его связями и «крышами» близко к приграничью подходить не должен, не то что нырять с головой в этот омут!

Единственная разумная версия: Али-Баба не хотел, чтобы передача контейнера состоялась в Москве или в контролируемой империей Восточной республике. Почему? Только с одной целью – запутать следы, а это означает, что он не верит Истомину. Я для него не опасен, более того, полезен как окультуренный абориген. Я для него таскаю каштаны из огня, причем своими руками таскаю. Истомин в этой истории – только посредник. Истомин – это человек Али-Бабы, который думает, что Али-Баба – его человек. Вот такой оксюморон выходит! Но не исключено, что все значительно сложнее. И намного. Например, если допустить, что Истомин Али-Бабу „работает“? И, чего уж скромничать, зная, что из себя представляла и представляет Контора, можно в принципе допустить и то, что Константин Олегович „работает“ нас обоих. И тихо посмеивается в усы…

Тогда…

Тогда все становится на свои места. При всей абсурдности такого допущения, пусть унизительного для собственного самолюбия, но достаточно достоверно выглядящего, картина в этом раскладе приобретает стройность. Невиданную ранее стройность.

Итак… Что мы видим?

Али-Баба входит в Зону под патронатом Истомина: „окно“ на вход – это обязательства Кости, которые ему выполнить – как два пальца об асфальт. Один звонок. Что там наплел ему при договоре наш светский мусульманин, какими аргументами обложился – тайна великая есть. „Съел“ Константин Олегович эти сказки, и слава богу! Меня это не интересует. Крепко, видать, не доверяет ему Али-Баба, если решил рискнуть жизнью и здоровьем, только чтобы замаскировать вывоз контейнера. Кидать Костю – это тебе не шутка».

Сергеев вспомнил Истомина во время их последней встречи в «Камелоте».

Слегка обрюзгшего Костю. Костю располневшего. Костю, уплетающего сочащуюся соком баранину под гранатовым соусом. Костю с благодушным, чтобы не сказать с простоватым выражением лица.

«Молодец! Старая школа. Почти убедил. Но меня, а не Али-Бабу. Были догадки у этого смуглокожего хитреца, были!»

Операция, по мнению Сергеева, могла протекать так. Али-Баба пересекает границу Ничьей Земли, получает от Сергеева контейнер с образцами бериллиевого порошка и после положительного результата экспертизы начинает перевозить медикаменты и оборудование в Зону.

Одновременно они с Истоминым готовят вертолет для вывоза остального груза и пару «вертушек» прикрытия. Михаил выводит их на цель, осуществляет погрузку и…

Вот тут вариантов могло быть несколько.

Первый – их не выпустят из Зоны и устроят или показательный захват, или показательный расстрел, тут хрен редьки не слаще.

Второй вариант – захват груза и группы в точке встречи, то есть в любой удобной точке вне Зоны совместного влияния. Тут уже возможен только захват, потому что расстреливать в населенных местах «вертушку», полную бериллиевого порошка – чистое безумие.

Пока другой версии не было, стоило придерживаться этой. Тем более что все происходящее укладывалось в нее с пугающей достоверностью.

Сергеев прервал размышления и вернулся в разговор еще до того, как Говорова заметила, что он отвлекся.

– Что толку обсуждать? – спросил Сергеев и, откинувшись на спинку стула, продолжил: – Али-Баба уже здесь. И то, что мы поймем его скрытые мотивы, ничего нам не даст. Вот он, факт – лежит в соседней комнате, весь в дырочку. Хорошо еще, что живой. И задача у меня крайне простая – сделать так, чтобы он из Зоны выбрался. А уж потом, если будет возможность, я его расспрошу, зачем он сюда полез.

Молчун задрал голову так, что затылок почти коснулся лопаток, и сложил ладонь лодочкой. А потом хитро улыбнулся Сергееву и подмигнул. Такое обилие эмоций на обычно бесстрастной физиономии юноши могло бы удивить незнакомого человека, но не Михаила, научившегося понимать Молчуна по взгляду или скупому жесту.

Молчун был очень доволен осенившей его мыслью. Он был уверен, что нашел выход из ситуации. Оставалось только понять, какая гениальная идея пришла на ум паренька.

– Самолет? – спросил Сергеев осторожно.

Молчун покачал головой и повторил жест.

– Лодка? – сказала Говорова. – Какая лодка? Лед уже стал, по Днепру не пройти.

Молчун внимательно посмотрел на Сергеева и помахал руками, как крыльями.

– Птицы? – это опять Говорова, похоже увлекшаяся игрой в вопросы и ответы. – Самолет?

– Летать? – подхватил Тимур.

Молчун кивнул.

– Летающая лодка? – переспросил Сергеев. – Молчун, ты имеешь в виду то, что мы нашли весной?

Опять утвердительный кивок.

– Вы нашли летающую лодку? Гидросамолет, что ли? – удивился Гринберг.

Но ответа не получил.

– Молодец, Молчун, – произнес Михаил с уважением в голосе. – Классная идея. Есть, конечно, сложности, но идея – закачаешься.

Находку они сделали чисто случайно.

Само здание снесло водой во время потопа. Снесло – как бритвой срезало. Судя по фундаменту, здание было приземистым параллелепипедом из стекла и бетона. Ступени, ведущие в подвал, искрошило дождями, льдом и прорастающей жесткой травой. Когда-то покрытые кафелем стены теперь зияли серыми цементными пятнами, из которых, словно волосы из ноздрей, торчали пучки ржавой арматуры. Сам подвал был забит мусором почти на две трети. Двери в глубине еще можно было рассмотреть, а вот подобраться к ним без бульдозера не представлялось возможным. По завалу уже ползли мох и дурно пахнущая плесень.

«Хорошие признаки теплой ранней весны, – подумал Сергеев, перебираясь через остатки какой-то металлоконструкции, перекрученной до неузнаваемости. – Плесень и мох».

Раньше эта пора определялась по розовым «свечкам» цветущих каштанов, по появляющимся на тротуарах столикам многочисленных летних кафе, по летним легким платьям, вьющимся вокруг женских бедер, по аромату цветущих акаций и шумным весенним дождям, отмывающим город от последних следов зимней слякоти.

Теперь же – по острым обломкам бетона, пластиковому и металлическому мусору, погнившим деревяшкам полз мох. И это возвещало, что лето уже близко.

Здесь, в развалинах, молодые деревца уже начали пробивать себе путь сквозь искореженный асфальт и кое-где даже виднелась трава. Лет через двадцать здесь будет лес. Еще через двадцать развалины полностью скроются под ковром растений. А через сто? Вспомнит ли кто-нибудь, что здесь был город? Будет ли кому вспоминать?

Когда они с Молчуном свернули влево, дорогу им перебежала огромная коричневая крыса размером с хорошую ондатру. Наглое рыжее животное даже не бежало, шествовало неторопливо, волоча по земле голый серо-розовый хвост. Молчун потянулся было к автомату, но передумал. Не захотел тратить патрон. Таких мишеней на день попадалось по полторы сотни, а ночью счет шел на тысячи тысяч. Не то что коты, даже собаки избегали забредать в брошенные города. Бывшим жильем людей теперь владели крысы и тараканы.

Тараканы шуршали в развалинах с весны до поздней осени, а с первыми морозами исчезали куда-то. Мороз должен был бы их убить, но не убивал. Они благополучно зимовали в своих подземных убежищах, обогреваясь теплом гниющей органики, и с первым солнцем их черно-коричневое племя опять появлялось наверху.

Крыса, переваливаясь, как борец сумо, перебралась через вросшую в обломки трубу, проржавевшую почти до прозрачности, и с грохотом съехала с кучи мусора на животе.

– Осторожно, – сказал Сергеев Молчуну. – Видишь, как просела земля?

Земля впереди действительно просела, и под пластами сорванного асфальта вполне могла оказаться «булька». Они миновали опасный участок, прижимаясь спиной к фундаментным блокам, словно прошлись по карнизу над пропастью.

С обратной стороны остатков здания оказались ворота. Краска с них давно уже слезла напрочь, металл покрылся густой ржавчиной, осыпающейся от прикосновения. А в массивных «ушках» виднелся замок, заросший рыжим налетом.

Молчун осмотрел ворота, замок и достал из подсумка гранату. Решение, конечно, отдавало радикализмом, но без электропилы справиться с преградой не представлялось возможным. Такое прикладом не сшибешь, тут и думать нечего.

Гранату Молчун закрепил на «ушках» несколькими витками скотча. Сергеев пропустил через кольцо леску, и они отправились за угол, чтобы не попасть под осколки. На краю мусорной насыпи, как на бруствере, сидела давнишняя крыса, внимательно разглядывая незваных гостей глазами-бусинками с безопасного расстояния.

Взрыв прозвучал глухо, и его эхо утонуло в развалинах.

Крыса, сохраняя ледяное спокойствие, повела усами и с интересом поднялась на задние лапы, словно хотела все получше рассмотреть.

Замок почти не пострадал – так и свисал бурым булыжником, зато «ухо» от одной из створок оторвало напрочь. Взрывная волна чуть покорежила ворота, согнув петли слева, и створка приоткрылась с душераздирающим всхлипом.

Они с осторожностью проскользнули вовнутрь.

Темнота, царившая внутри, была липкой, вполне осязаемой даже на ощупь. Веяло холодом и сыростью, и чувствовался легкий запах какой-то химии. Так пахнет в мастерской, в которой долгое время пользовались растворителями для красок. Ацетон? Уайт-спирит?

Сергеев замер у порога, ожидая, пока глаза хоть чуть-чуть привыкнут к мраку. Автомат он не трогал. Внутри не могло быть ничего живого. Судя по воротам, вход в подвал до недавнего времени был засыпан и освободился только тогда, когда просела почва. А с той поры замок точно никто не открывал.

Слева было слышно легкое дыхание Молчуна. Их с Сергеевым разделял только яркий луч света, падавший между приотворенными створками. По освещенному теплым весенним солнцем участку земли метались огромные мохнатые сороконожки, похожие на лоскутья меха.

Шорохи. Где-то впереди звучно шлепнулась в воду капля. Зашуршала, обваливаясь, потревоженная взрывом штукатурка. Идти вперед без света фонарей было бы безумием, а проверить подвалы хотелось.

«Бог не выдаст, свинья не съест!»

– Включаем подсветку, – сказал Сергеев вполголоса, нащупывая на поясе короткую трубку водонепроницаемого фонаря.

Вниз вели широкие ступени, с проложенными по ним металлическими рельсами. Площадка, на которой они стояли, была когда-то выложена кафельной плиткой, но теперь керамика сплошь заросла многолетней грязью, которую оккупировал плотный, словно сделанный из силикона, серый мох. Когда Молчун светил под ноги, пол, казалось, шевелился – столько разной живности на нем копошилось: пауки, многоножки, мокрицы, жуки, слизняки и прочие обитатели сырых подземелий метались перед ними, образуя плотный ковер.

Приоткрытые ворота и прорвавшийся во внутрь помещения свет часть из подземных жителей испугал, и они бросились в темные углы, а других он притягивал, как магнитом, и на улицу уже выплескивался поток шуршащих хитином насекомых.

Не обращая внимания на сочный хруст под ногами, Молчун и Сергеев двинулись вглубь по ведущей вниз лестнице. Она оказалась пологой и короткой, едва ли не пять низких и скользких ступеней. На нижней площадке живности было уже по щиколотку, а дверь, ведущая дальше, была закрыта на врезной цифровой замок, который Сергеев снес короткой очередью. Вокруг горячих отстрелянных гильз, упавших в живой поток у их ног, закрутились водовороты.

Эту дверь они открыли с трудом. Сергеев даже подумал, что они даром тратят время: дверь открывалась на себя, прикладываться к ней плечом было бессмысленно, а ручка осталась у него в руках после первого же рывка. Но все же они вошли.

Следующее помещение было длинным, как вагон, и заканчивалось большим залом с низким потолком, с которого свисали лохмотья, напоминающие паутину и какие-то белесые плотные нити.

В коридоре, на рельсах, явно бывших продолжением тех, которые Михаил с Молчуном видели у входа, стояла тележка. На тележке же виднелось что-то большое, громоздкое, замотанное в толстенную полиэтиленовую пленку, серую от грязи и пыли.

По бокам помещения шли стеллажи, заставленные канистрами, инструментом и аккумуляторными батареями, старыми и новыми, еще в упаковке. Аккуратными рядами стояли жестянки, очевидно со смазками, покрытые густым «велюровым» налетом коричневой пыли, на полках лежали какие-то железяки, напоминающие части редукторов, обросшие такой же пылевой «шерстью», металлические коробки с непонятными деталями.

Вдоль одной их стен на подставках выстроились полуразобранные лодочные моторы.

– Магазин был наверху, – сообразил наконец Сергеев, обводя лучом фонаря окружающую обстановку. – Спортивный магазин. А тут склад и мастерские. А, ну-ка, дружище, давай-ка посмотрим, что в канистрах?

В канистрах оказался бензин, более полутонны.

А под пыльной пленкой прятался настоящий «Хуверкрафт»: небольшое, на шесть человек, судно на воздушной подушке. Его, наверное, купили и получили перед самым потопом, во всяком случае, расконсервировать не успели, и все эти годы шлюп так и простоял на транспортировочной тележке – в заводской смазке и с маслом, залитым в цилиндры двигателя. Насекомые до него не добрались – упаковано судно было надежно, а вот почему не порезвились крысы, основательно погрызшие даже углы старых аккумуляторных батарей, было непонятно. Из всех возможных версий только одна могла это объяснить – пластиковая пленка, в которую было завернуто судно, шла с добавлением яда.

После беглого осмотра (внутренности пассажирского отсека, отсека моторного и внешний обвес были в идеальном состоянии!) Сергеев с Молчуном заново упаковали катер со всем возможным тщанием и вышли перекурить на воздух.

Давешняя крыса все так же стояла столбиком на мусорной куче неподалеку. Только теперь здоровенная животина не наблюдала за ними, а умывалась, не обращая на пришельцев ровным счетом никакого внимания.

– Полезная находка, – сказал Сергеев, подставляя лицо послеполуденному солнцу.

Глаза при этом пришлось прикрыть, но сквозь неплотно закрытые веки Михаил продолжал отслеживать окружающую обстановку.

Молчун сидел рядом, поставив автомат между коленей и облокотившись о рюкзак худой узкой спиной.

– Теперь надо подумать, как эту находку скрыть, – продолжил Михаил, устраиваясь поудобнее.

Он погладил ноющее от сырости и долгого перехода колено и прикурил пахнущую старым табаком сигарету от веселенькой разовой зажигалки ярко-салатного цвета.

– Такая штука наверняка пригодится. Видел я, как такие суденышки носятся. В прежней, правда, жизни, но видел…

Молчун кивнул и задумчиво почесал щеку, на которой уже проклюнулся юношеский пушок.

– Я смогу это запустить. Там и работы-то на пару часов. И аккумуляторы сухозаряженные есть, еще в упаковке. А лодка эта – все равно что летающая. Через лес, конечно, не перепорхнет, но болота, реки, заросли, пески для нее словно шоссе для нас.

Молчун взглянул на него с удивлением.

– Можешь поверить мне на слово, – произнес Сергеев с некоторой обидой в голосе. – Все именно так, как я говорю. Ты же сам видел – ни колес, ни крыльев, ни гребного винта у нее нет. А ведь и по воде, и посуху прет – нечего делать. Но если не замаскировать – найдутся желающие попользоваться. Не одни мы грамотные! Так что думай!

Самому Сергееву революционных мыслей в голову не приходило. Можно было, конечно, рвануть гранатой второй вход, но это могло похоронить мастерскую, а с ней и «хуверкрафт», навсегда. А уж этого никак не хотелось!

Можно было выкатить его на улицу вместе с тележкой, по тем самым ржавым рельсам, заправить, запустить и попробовать перегнать куда-нибудь. И Госпиталь был неподалеку. И Равви не за тридевять земель. Вот только удастся ли запустить мотор? Сработает ли столько лет простоявший сухим аккумулятор?

Молчун подхватился с места и юркнул в ворота, откуда почти сразу появился с портативным газовым резаком в руках. Физиономия у него была хитрая. Он кивнул на ворота и протянул резак Сергееву.

– Заварим? – спросил тот, уже сообразив, что спрятать резак где-то поблизости легче, чем катер. – Ворота заварим?

Молчун улыбнулся и закивал.

В баллонах резака еще было горючее.

Через десять минут крыса наблюдала, как Сергеев, сняв со спины «станок», сноровисто запечатывает створки свистящей газорезкой. Еще пять минут он с Молчуном сбрасывал вниз мусор, лежащий на фундаменте, маскируя свое вторжение. А крыса все смотрела и смотрела за этой суетой, пока они не ушли. И только тогда, когда звуки их шагов окончательно затихли вдали, крыса поковыляла к развалинам, волоча за собой голый розовый хвост…

Схрон с катером был всего-навсего в двух часах быстрой ходьбы от Госпиталя, и их маленький отряд добрался туда в половину второго пополудни.

Им повезло. Ни за лето, ни за осень никто их тайник так и не нашел. А если кто и видел в глубине провала ворота, то не потрудился вскрыть.

Сергеев показал приданным ему бойцам Красавицкого, где крепить заряды, и когда окончательно снесенные с петель ворота рухнули наземь, они с Молчуном спустились вниз и обнаружили «хувер» на том же месте – запакованным в плотную пленку и перевязанным скотчем крест-накрест, как коробка с рождественским подарком.

Дни стояли короткие, так что времени работать «вразвалочку» у них не было, а ночевать в подвале или, чего доброго, на мусорных кучах брошенного города Сергееву не улыбалось.

Когда они выкатили транспортировочную тележку с катером наверх и содрали мутную, пыльную пленку с корпуса, один из пришедших с ними бойцов (а всего пришло четверо) аж заматерился от восхищения. «Хуверкрафт» был как новенький, словно только что с завода! Подвал, конечно, заливало, но на крайне непродолжительное время – вода под пленку не попала или почти не попала. Даже на приборной доске пыли почти не было – не просочилась она под упаковку и через уплотнители.

Пока бойцы носили бензин в канистрах и заправляли вместительные баки «хувера» под самую пробку, Сергеев расконсервировал двигатель, протер и почистил свечи. Проинструктированный им Молчун тем временем залил водой сухой аккумулятор.

Когда двигатель прочихался, завелся – «хувер» приподнялся над землей, полоща «юбкой» по бетонной крошке. Сзади с низким гулом замолотил воздух тяговый винт, запрятанный в жирный от смазки проволочный чехол.

Сергеев отдал приказ загрузить в пассажирский отсек все полезное: запчасти, смазку, инструменты и прежде всего топливо. Сердце у него учащенно билось. Из ситуации, казавшейся патовой еще утром, мог появиться выход. Конечно, это была не победа и даже не успех, но от бесславного поражения они тоже смогли отвертеться.

Ходовой винт месил снежную пыль, закисшие рули качались со скрипом и скрежетом – смазка густела на морозе и медленно просачивалась вглубь шарниров. Набитый грузом «под завязку» «хуверкрафт» скользил по поверхности, напоминающей лунный пейзаж, оставляя за собой белый шлейф, похожий на дым от пожарища.

Они шли к Госпиталю.

За ними по пятам неслась и рушилась на землю беззвездная сырая ночь. Из развалин, надсадно каркая, поднималось испуганное воронье. Ревел мощный мотор, а с фундаментной стены за летящим над землей катером наблюдала та самая огромная рыжая крыса.

Когда все стихло, крыса опустилась на передние лапы и зашипела, словно вскипающий чайник, широко открывая зубатую, узкую пасть. В ответ на этот пронзительный звук из-за мусорной кучи выскочила еще одна рыже-серая тварь, только размером поменьше, потом еще одна… Развалины оживали.

И люди для этого были совсем не нужны.

Глава 8

Лондон встретил Сергеева дождем.

Он хлынул с мгновенно потемневшего неба, как только скоростной экспресс отошел от платформы Хитроу.

Самолет прилетел днем, пассажиров было не очень много, и вагоны экспресса остались полупустыми. Михаил занял место за столиком у окна и заказал у стюарда кофе. В разовом стакане оказалась омерзительная коричневая жижа, но Сергеев упрямо прихлебывал горячий напиток, вглядываясь в мелькающий за окном индустриальный пейзаж.

Он бывал в Лондоне осенью 1996-го. Всего несколько дней, причем дней далеко не праздных. Было тогда, как бы сказать потактичнее, не до достопримечательностей.

Тогда группе Сергеева поступил заказ на розыск и уничтожение Анвара Усманова. Задание нужно было выполнить в сжатые сроки и чисто. Под «чисто» подразумевалось отсутствие прямых улик, указывающих на то, что уничтожение Усманова было проведено российскими спецслужбами. Метод исполнения приговора (в том, что это был именно приговор, сомнений не было) не уточнялся. Заказчиков интересовал исключительно результат.

Чеченцы в Лондоне в то время уже не были диковинкой. Им сочувствовали, называли борцами за свободу и предоставляли вид на жительство без особых препятствий. Многих даже признавали политическими беженцами. Англичане, пережившие не одну колониальную войну, знали, что такое терять империю. Они, пролившие столько крови для утверждения и сохранения своего могущества, как ни странно, умели сочувствовать бунтовщикам.

Люди, пославшие в Лондон Сергеева, сопереживать мятежникам не умели. Наверное, не читали в детстве «Капитана Сорвиголова».

В апреле того же года, когда Умка, он же Сергеев, Оленин по кличке Бэмби и Кулек – Генка Кульков – приехали в Лондон из разных стран и с разными паспортами, погиб Дудаев. И кто-то из жителей российского олимпа решил, что Усманова никак нельзя пустить на освободившееся место. Вельможное «не пущать» трактовалось однозначно. Приказ был отдан. Но ни одна российская спецслужба его не получила. Зато его получила несуществующая уже три года Контора. Официально несуществующая.

После приказа о разгоне Конторы в 1993-м, подписанного лично Ельциным, они теоретически работали на свой страх и риск, хотя фактически под той же государственной «крышей».

Как частные лица, они стали еще удобнее в пользовании, может, потому, что им теперь платили немалые деньги. А за хорошие деньги профессионал, как известно, может все. Даже то, чего не может!

Для всего мира они были никем.

И имя им было – никто.

В случае неудачи, а такие случаи бывали, рассчитывать хоть на какую-нибудь помощь не приходилось. Для всех, в том числе и для тех, кто платил им деньги за работу, они были международными авантюристами, неким подобием Иностранного легиона. Призраками. Разовым материалом. За таких не вступаются, о существовании таких даже не вспоминают. И уж конечно, порядочные люди услугами таких проходимцев не пользуются!

Но именно они – Кулек, Бэмби и Умка – прилетели в столицу Великобритании тем летом. Прилетели потому, что кто-то должен был ответить за взрывы в Москве и Нальчике. И Усманов ответил. Полной мерой. Был ли он виноват, не был ли – оказалось второстепенным вопросом. Назначен. И этого достаточно.

В тот же вечер, а вернее, ночью никого из них уже не было в Лондоне. Сергеев летел в Буэнос-Айрес, Оленин в то же самое время мчался в Париж в тоннеле под Ла-Маншем, а Кулек сел на самолет до Барселоны.

С Анваром Усмановым в тот вечер случилось несчастье. Он умер от остановки сердца. Совершенно случайно. Без всяких видимых причин. Если не считать причиной несколько капель бесцветной жидкости, нанесенных Кульком на кожаную оплетку руля усмановского «ягуара».

Но это не остановило ни взрывы, ни войну. Что, собственно говоря, было не нужно и самим заказчикам.

Поезд несся к центру Лондона. По стеклам вагона стекали капли воды – дождь припустил пуще прежнего.

«Три года, – подумал Сергеев с неожиданной тоской, – целых три года прошло с той командировки. Я думал, что все кончено и это насовсем. Два года свободы. Совсем другая жизнь, другие заботы… И вот опять. Как назло, тот же Лондон, тот же дождь. Остается надеяться, что хоть на этот раз никто не умрет».

Но особых надежд на такой исход не было. Похоже было, что все развернется самым неблагоприятным образом. Во всяком случае, предчувствия у Сергеева были плохими. Интуиции он всегда доверял, а в последнее время так особенно.

Сквозь внезапно разорвавшийся ковер туч ударило солнце. Поезд пронесся мимо стены из бурого кирпича, плотно разрисованной граффити, и выскочил на эстакаду, на секунды зависнув над красными зданиями, зеленым и свежим пятном небольшого сквера, автомобилями, ползущими по улочкам, и алым, как пожарная машина, двухэтажным автобусом, замершим у остановки.

Лондон Сергеев, как ни странно, знал хорошо. Тогда, в 1996-м, у них был недельный инструктаж, включавший в себя детальное изучение карты города, транспортных маршрутов, схемы метро. Запоминать такие вещи надолго, если не навечно, было частью его профессии. Он и сейчас мог запросто прогуляться по Берлину, без карты проехать в отдаленный район Буэнос-Айреса, найти нужный дом в Мадриде, Тель-Авиве или Бейруте…

И в Гаване, в которой он знал почти каждый двор-колодец, полный солнца и запаха гниющих мусорников.

Рядом с мусорниками сушилось на длинных, провисших до земли веревках белье, шмыгали тощие коты. Во время сиесты из открытых настежь окон, почерневших от старости, с облупленными рамами, раздавались сладкие стоны. И везде пахло морем, теплым Карибским морем цвета изумруда. И женская кожа, цвета кофе с молоком, была солоновата на вкус…

В его памяти лежала добрая дюжина городов, где он бывал. И еще столько же городов, где ему бывать не пришлось. Они были мертвы для него – карты, схемы, основные улицы, достопримечательности. Но стоило ему попасть в один из них, и города оживали, наполнялись шумом толпы, акцентами, запахами еды, музыкой, ночными гулкими шагами по пустынным мостовым, теплым ветром из тоннелей метро…

Лондон он знал.

Поезд остановился, и Сергеев, ухватив дорожную сумку, вышел в здание вокзала «Виктория».

В чинной, как официальная Британия, очереди на такси он простоял минут пять.

Водитель, на счастье, попался спокойный, жующий жевательную резинку с невозмутимостью пожилой коровы. Его не волновали пробки, политика и результаты последнего футбольного матча. Он просто делал свою работу. Радио в «кэбе» молчало.

Сергеев сидел на заднем сиденье, поставив сумку рядом, и смотрел на то, как стремительно высыхают лужи на тротуарах. Над газонами появился легкий парок. Туристы, бредущие по Сёркл, попрятали дождевики и зонты.

Лондонское лето. Дождь, солнце и снова дождь.

Пока его такси перестраивалось в правый ряд, мимо проехал туристический автобус с открытой верхней площадкой. С нее две восторженные девушки-туристки, скорее всего, японки, если судить по раскосым глазам и черным, как вороново крыло, волосам, смеясь, радостно махали руками прохожим и проезжающим машинам.

Сергеев невольно улыбнулся и помахал в ответ, но этого никто не заметил. Мужчина средних лет, машущий рукой никому и в никуда.

Настроение почему-то сразу ухудшилось.

Такси свернуло на одну из боковых улочек и замерло у дверей отеля. Михаил вышел и расплатился с водителем, оставив три фунта «на чай». Водитель с достоинством кивнул. На то, чтобы произнести короткое thank’s, его уже не хватило.

Гостиницу Сергеев выбирал согласно профессиональному требованию – не выделяться. В его нынешнем амплуа «Уолдорф Астория» выглядела бы вызывающе. А эта гостиничка годилась на все сто! Приличная такая, в третьей зоне, крепкие «три звезды», рядом парк, до одной станции метро (здесь его называли «андеграундом») пять минут медленным шагом, до другой – десять, и обе на ветках, ведущих в самый центр.

Русские были в этом отеле редкими гостями, что добавляло месту привлекательности, и, хотя вероятность встретить здесь, в «тихом центре», кого-то знакомого или быть узнанным была неизмеримо мала, Сергееву не хотелось проверять бывают ли в жизни случайности. О том, что они бывают, он знал и без проверок.

Забросив вещи в тесноватый номер, Михаил принял душ, но бриться не стал, а, оставив на щеках легкую щетину, переоделся в легкий полотняный костюм, зачесал назад влажные волосы и сразу стал похож на выходца из Латинской Америки или уроженца северных испанских провинций.

Если бы кто-то, знакомый с Михаилом по Киеву, взял бы себе за труд заглянуть в ячейку, где лежал паспорт, оставленный Сергеевым на регистрацию, то, наверное, немало удивился бы.

Паспорт был выдан на имя Анхеля Гарсиа, гражданина Испании. А на фотографии красовался бывший замминистра МЧС Михаил Владимирович Сергеев собственной персоной. Гражданин Анхель обитал не в Киеве, а в Мадриде и, судя по количеству виз, украшавших страницы сего документа, много ездил по свету и дома почти не бывал. На фотографии дон Гарсиа смотрелся респектабельно и крайне благонадежно.

Паспорт был «правильный».

Михаил повидал на своем веку много поддельных паспортов. И те, которые печатались в специальном цехе на Гознаке, и те, которые делались чуть ли не на коленке в трущобах Ханоя. Попадались и совершенно бездарные подделки.

Этот же паспорт был настоящим. Бланк для его изготовления был украден, а скорее, куплен, но до этого все равно украден. Такой документ, не нарисованный, не стоящий в «стоп-листах» и реестрах пропавших бланков, стоил реально больших денег.

У Васильевича, когда он передавал паспорт Сергееву, было удивительно довольное выражение лица.

– Ну, сеньор Анхель, – сказал он, растянув свою утиную физиономию в улыбке, – с крестинами вас! Имечко, правда, Бог тебе послал…

– Вполне приличное имя, – возразил Сергеев, пролистывая страницы толстой красной книжечки, – от слова Ангел. Чем тебе имя не нравится? Вот фамилия самая что ни на есть крестьянская. Зато распространенная. Как у нас Петренко или Иванов. Хорошая фамилия.

– Как документик? – спросил Васильевич и подмигнул, усаживаясь на высокий стул у стойки бара. И, когда Михаил с уважением кивнул, добавил удовлетворенно: – То-то же!

– Выпьешь что-нибудь?

– Если только минералочки, – согласился Васильевич, – со льдом… Кто ж пьет спиртное в такую жару? Ничего, если я у тебя тут покурю?

Сергеев молча поставил перед Валерием Васильевичем пепельницу и стакан с минералкой. Стакан был запотевший, холодный даже на вид. Пузырьки газа, толкая друг друга, рвались наверх, через кубики льда.

Васильевич пригладил широкой, как утюг, ладонью свой колючий «ежик», уже сплошь серебристый, без намеков на изначальный цвет волос, и с видимым удовольствием отхлебнул воды. Кисть его руки, выглядывающая из рукава пиджака, поросла такими же седыми волосками и выглядела неожиданно мощной – такая кисть бывает у опытного «рукопашника» или рестлера.

Ладони и ступни у начальника партийной службы безопасности вообще были не по размеру. Словно взяты в долг у человека, гораздо крупнее Валерия Васильевича по габаритам. Ладонь размером с небольшую суповую миску больше подходила бы двухметровому гиганту-спецназовцу, а не невысокому мужчине с хитрой физиономией и узкими плечами. И туфли сорок пятого размера на его ногах больше напоминали ласты, хоть и были дорогими мокасинами фирмы «Редвуд», пошитыми из мягкой замши. Из-за таких особенностей анатомии выглядел Валерий Васильевич непропорциональным и неуклюжим, но Сергеев, зная о его прошлом, ни секунды не сомневался, что в случае необходимости неуклюжесть куда-то денется, а непропорциональность конечностей будет играть их хозяину только на руку.

В прошлой жизни Валерий Васильевич Бузькин был военным. И не просто военным, а командиром отряда специального назначения. И не банальным спецназовцем, а…

В общем, биография у господина Бузькина, несмотря на смешную фамилию, была несмешной, вполне заслуживающей уважительного внимания, только ознакомиться с ней подробней у Михаила никак не получалось. Сам Васильевич о себе рассказывать не любил, отделывался шутками да туманными намеками. Но птицу было видно по полету…

– Зер гут! – сказал он, закуривая. – Спасибо, Миша. Как с паспортом закончишь – проверь билеты. Они в конверте. Обратный – с открытой датой.

– А во втором конверте? – спросил Сергеев.

Второй конверт был синего цвета и без прозрачного пластикового окошечка.

– Там карточки. Три карточки – «виза», «мастер» и «амекс». Распишись там, сзади.

Он проследил, как Сергеев ставит подписи на кредитках, и добавил:

– Ты знаешь, а я рад…

– И я рад, – отозвался Сергеев, – только не знаю, чему радуюсь. Я, знаешь ли, человек к заграничным командировкам привычный…

Бузькин хмыкнул саркастически и пояснил, разглядывая Михаила через пелену табачного дыма:

– Я рад тому, что у меня появился коллега, на которого я могу положиться. Это как? Повод для радости?

– Наверное. Ты не обижайся, Валерий Васильевич… Лично к тебе это не относится никак. Просто мне ехать хочется, как умереть…

– Тьфу-тьфу-тьфу! – Бузькин, как любой человек, ходивший под смертью множество раз, такие упоминания о костлявой не любил чрезвычайно. Вот и сейчас он трижды сплюнул через левое плечо и торопливо постучал по деревянному сиденью табурета. – Типун тебе на язык, Михаил Владимирович! Ну чего ты непотребности говоришь? Судьбу испытывать решил?

– Перестань, Васильевич, – сказал Сергеев, пожимая плечами. – Я не на войну еду. Что ж ты суеверный такой?

– Знаешь, я в жизни насмотрелся, – обиделся Бузькин на «суеверного». – Разной крутизны люди встречались. Только шутить на эти темы – себе дороже. Не зови, чтобы потом обидно не было.

– А что, – спросил Михаил, – если не звать, то и не придет никогда? Так, что ли?

Он вообще-то понимал, что Васильевич прав. Не принято было «каркать», особенно накануне совершенно непонятной поездки, которая, только по мнению Блинова, почему-то была прогулочной. По мнению же самого Сергеева, цель и исход ее были смутны, а вот мнение Бузькина о предстоящем путешествии, похоже, было самое что ни на есть отрицательное.

Не был Валерий Васильевич пуглив. Был он опытен, а опыт и трусость – это «две большие разницы». И не считал Васильевич сергеевскую поездку променадом, никак не считал.

– Дело, конечно, твое, – протянул Васильевич, сбрасывая пепел в пепельницу несколько резче, чем предполагалось по ситуации, – я тебе не указ. Ты у нас мальчик взрослый…

– Да, ладно, коллега, – сказал Сергеев примирительным тоном, – и спорить-то не о чем… Ты прав. Извини.

– Так я и не спорю.

– Я действительно не уверен, что делаю правильно.

– Ты о Блинове?

Сергеев пожал плечами.

– Ну, Владимир Анатольевич у нас человек сложный, – заметил Валерий Васильевич не без сарказма. – Есть такое дело. Так и остальные тоже не подарки. Кого не возьми. Или ты полагаешь, что мой шеф – ангел? Основная разница между нашими с тобой положениями, что мне он шеф по моим прямым служебным обязанностям. И Блинов твой мне не товарищ, а начальник. Пусть косвенный, но начальник. Я и за него должен в случае чего под пули лезть. Мне за это деньги платят. А ты лез под пули не за деньги. Вот только за что – я никак не пойму. За дружбу? Так она у вас когда была – та дружба? За общие интересы? Так ты уж, Миша, прости, не вижу я у вас общности интересов. Блинов просто так ничего не делает. Он и погадить не ходит без скрытого смысла. Обязательно с политическим подтекстом гадит. А еще чаще с коммерческим и политическим.

– Не любишь ты Блинова, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Сергеев. – Совсем не любишь.

– Я, знаешь ли, больше девиц полюбляю, – сказал Бузькин серьезно, – совершенно традиционно ориентирован. Владимира Анатольевича мне любить пол не позволяет. А начальству я служу согласно штатному расписанию. Жаль, день у меня ненормированный, а то было бы еще приятнее – с восьми до пяти послужил, и ауффидерзейн, майн либе фройнд! Ладно. – Он вздохнул, и огонек, зажегшийся было в глубине его глаз, угас. – Проехали, коллега. Поговорили на отвлеченные темы, теперь давай по делу. Документы я тебе вручил. Билеты тоже. Машину к подъезду подам. Осталось только передать приветы.

– Так мне Блинов еще и привет передал? – удивился Михаил. – Обещал проводить, кстати… Неужто наврал?

– Почему от Блинова? – спросил Васильевич и ухватил со стойки стакан с остатками воды. Стакан исчез в его ладони почти полностью. – Я принес тебе привет от нашего общего знакомого. Фамилия Касперский тебе что-нибудь говорит?

Сергеев поднял на Бузькина глаза и улыбнулся одной половиной рта.

– Ах вот оно как… Да, Валерий Васильевич, несомненно. Знакомая мне фамилия. Говорили намедни. Долго говорили. А что?

– Да ничего. Просил передать, что очень благодарен тебе за понимание важности вопроса. И что ты волен действовать по своему усмотрению.

Они помолчали. Потом Сергеев полез в бар и достал оттуда бутылку коньяка. Не спрашивая, плеснул маслянистую янтарную жидкость в два стакана и, поставив один перед собеседником, уселся напротив, не сводя с Васильевича взгляда.

– И давно? – спросил Михаил.

– Ты обо мне спрашиваешь? – осведомился Васильевич, сохраняя совершенно спокойное и дружелюбное выражение лица.

– Да.

– Давно.

Он подумал, опять пригладил лопатообразной ладонью свой серебристый ежик и добавил:

– Очень давно. С самого начала.

– Интересная у нас с тобой картина вырисовывается.

– Да уж, – согласился Бузькин. – Спорить не стану. Интересная.

– Идея тоже была твоя?

– Нет. Идея была не моя.

– А я-то все ломал себе голову, что это обо мне вспомнили? Ведь были договоренности…

– Да, знаю. – Васильевич махнул рукой. – И у меня они были, Миша.

Они, не сговариваясь, подняли стаканы с коньяком и почти одновременно выпили.

– Херовая у нас с тобой работа, – сказал Сергеев. – Но полная неожиданностей. Не заскучаешь.

– Есть такое дело, – согласился Бузькин. – Сами выбрали. Да ладно… Что уже убиваться?

Он лег грудью на столешницу, вытянул вперед шею, от чего еще больше стал походить на Дональда Дака и продолжил:

– В Лондон ты, к сожалению, полетишь один…

– Ну хорошо, хорошо, – с некоторым раздражением продолжил Красавицкий. – Конечно, ты и Молчун – грозная боевая сила, не спорю! Но сто пятьдесят верст до границы… Патрули, минные поля, колючка… Да в себе ли ты, Сергеев? Мне очень нужны лекарства. Очень! Но не настолько, чтобы посылать тебя на верную смерть!

– Есть еще склады, – подключился Гринберг, – и здесь, и южнее. Поищем, перезимуем, твоего антисемита подлечим… На кой хер устраивать внеочередной концерт, Мишаня? Кому будет легче, если тебя пристрелят?

– Эдик, Тимур! Ну почему меня обязательно пристрелят? – примирительно сказал Сергеев. – В мои планы это не входит…

– Человек предполагает, – вмешался насупленный, как сыч, Головко. Его худые плечи ссутулились еще больше, чем обычно. – Только располагает-то – Бог, Миша.

– Да я через границу мотался раза по четыре в год. Иногда и больше. О чем мы спорим?

– И при этом на тебе всегда был раненый, которого надо было во что бы то ни стало доставить на ту сторону? Да? – спросил Тимур. – Сам ты у нас – натуральный Виннету, и Молчун тоже не обуза, если мягко сказать. Но… Сергеев! Окстись! Зима, снег, все следы видно на километры, лес голый… И тут ты на вороном коне… Я тебя не пустить, конечно, не могу, но я тебя как друга прошу – останься. Поможешь здесь…

– Погоди, Тимур, – голос Говоровой звучал устало.

Бессонная ночь нанесла на ее лицо новые морщины: словно по холсту картины побежали змеиться трещинки. Теперь ее возраст был легко определим. Она сидела на краю стула, опустив руки между расставленных коленей, с неизменной сигаретой, зажатой в пожелтевших от никотина пальцах. Под припухшими от недосыпа глазами, как нарисованные тени, легли синяки.

– Что вы на него напустились? Словно малые дети, честное слово! Не даете человеку сказать!

Гринберг недовольно фыркнул. Его огромные, хрящеватые уши, похожие на крылья летучей мыши, покраснели от возмущения.

– Вот чем мне нравился патриархат… – начал было он, но, натолкнувшись на взгляд Ирины Константиновны, осекся.

Взгляд был не враждебный, нет! Говорова искренне любила Эдуарда Аркадьевича. Она всех их любила – коллег, пациентов. Просто Тимура она любила как женщина, а остальных – как мать и сестра. Но Эдик замолчал мгновенно, только лишь встретившись с ней глазами.

Взгляд у нее был усталым. Так смотрит замученная жизнью хозяйка большого дома на непослушного сына, который не слушает ее добрых советов.

– Что ты собираешься делать? – спросила Говорова у Сергеева. – Как я понимаю, решение ты уже принял и менять его не собираешься?

Михаил кивнул.

Мороз за стенами Госпиталя явно крепчал. По оконным стеклам бежали белые разводы инея. Утро выдалось холодным и ветреным. Ветер дул со стороны Днепра, кружа поземку, гудел в развалинах и стучался в окна Госпиталя своими тяжелыми, мясистыми лапами.

– Ребята, – сказал Сергеев, – ну нет у нас другого шанса. Нет. Я же не самоубийца, чтобы бросаться на амбразуру…

– Да? – осведомился Гринберг. – А что это теперь называется иначе? Не самоубийством?

– Эдик, – произнесла Ирина с укоризной, – дослушай, а? Напрягись, пожалуйста! Наговоришься еще.

Сергеев вздохнул.

Конечно, то, что его друзья были обеспокоены, неудивительно. План перехода границы на найденном в развалинах судне на воздушной подушке попахивал авантюризмом. Собственно говоря, это-то и планом можно было назвать только условно. Какой уж тут план – типичная философия Портоса: ввязаться в драку, а уж потом разобраться что к чему. Более того, Сергеев пока не мог решить в каком именно месте лучше границу штурмовать.

Запас хода у «хувера», если не топтать педали, был километров 400–450. Поскольку заправок впереди не предвиделось, то еще литров 100–120 бензина можно было взять с собой в канистрах. До ближайшей же границы было полторы сотни верст, и, даже если скорость движения не превысит 20 километров в час, то через несколько часов можно будет оказаться в Восточной Республике. А еще через сутки – в Москве. Костя Истомин в помощи не откажет, как-никак это и его операция. Хотя не факт. У Али-Бабы по этому поводу явно свои соображения. Будь у него с Костей полный шоколад – не лез бы сюда Али, как пить дать, сидел бы, попивая зеленый чай, где-нибудь в Донецке, глядел бы в окно отеля на Железную Розу – отгроханный Союзом олигархов памятник региональному символу – и с места б не двигался. Ан нет! Полез! Так что от мыслей призвать на помощь «руку Москвы» пока придется отказаться.

Можно, конечно, на свой страх и риск мотнуть напрямую до границы с Конфедерацией, но боязно. И боязно прежде всего потому, что слишком много во всей этой истории «непоняток». Кто и что знает в Конфедерации о миссии этого сумасшедшего араба на Ничьей Земле, достоверно не известно. Конфедераты – парни веселые, у них паранойя – национальная черта.

Сергеев вспомнил физиономию Ромы Шалая, возглавляющего нынче службу безопасности гетмана Конфедерации Стецькива, и невольно усмехнулся.

Похожий на белку-переростка Рома Шалай, еще будучи курсантом, был фанатичным приверженцем теории заговора. Нечистый узкий лоб его виднелся из-под постоянно падающей вниз редковатой челки, крупные передние зубы торчали между бледными тонкими губами, из глубоких, костлявых глазниц посверкивали маленькие живые глазки, но при всей комичности внешности не уважать Романа было нельзя.

Под личиной рыжего грызуна скрывался мощный, аналитический ум, расчетливая злоба и выдающиеся оперативные способности. Паранойя только лишь добавляла перцу к его талантам – делала его неутомимым и изобретательным. Шалай, особенно крепко выпив, искал врагов внешних и внутренних даже под кроватями в казарме, а уж став во главе СБ конфедератов (и личной охраны трусоватого гетмана), явно оказался на своем месте. Враги дрожали и сдавались пачками. Проблема заключалась в том, что количество врагов на единицу времени было конечным, и, когда враги временно кончались, Шалай их придумывал и назначал самолично.

Сергеева он уважал, привечал и, можно сказать, ему симпатизировал, но предугадать, не случится ли у Романа Ивановича острого приступа подозрительности по их приезду, Михаил не брался.

Рвануть к «Вампирам»? Круче их, а Сергеев имел возможность сравнить, через границы никто не перебрасывал. Тоже идея неплохая. Но летом. Зимой планеры не летали. А, как было известно Михаилу, два из трех их винтовых самолетов (если честно, то это были не самолеты, а просто летающие гробы, собранные из мусора, найденного в Зоне) были сбиты вертолетным ооновским патрулем еще в начале осени.

На Севере хозяйничали российские патрули, охранявшие газо– и нефтепроводы, хулиганствовали банды, стремящиеся в стольный град Киев, брели на Юг, через леса и поля, неприкаянные дети Капища.

А на самом Юге дышала ядовитыми испарениями Пустошь – бывшая плодородная дельта Днепра, стучали копыта отрядов самообороны и татарских патрулей по высохшей земле равнинного Крыма, у побережья плескались волны безжизненного, как гнилая лужа, моря.

Будь Сергеев один или только с Молчуном – проблема выбора места перехода не стояла бы остро. Она вообще бы не стояла. И план был бы совсем другой.

– Как я понял, трогать Али-Бабу прямо сегодня нежелательно?

– Категорически нежелательно! – сказал раздраженно Красавицкий. – И я не поручусь, что завтра будет можно. И послезавтра. Он ранен, если ты забыл. И тяжело.

– Тимур, да я и не собираюсь! Я хочу смотаться к Равви, взять кого-то из его бойцов в помощь. Жалко будет такую машину бросать, пусть отгонит обратно. Зачем, чтобы добро пропадало?

– Ты безнадежный оптимист, – констатировал Гринберг и покачал головой. – Добро ему жалко. А себя ему не жалко…

– Я не собираюсь ломиться напрямик, – сказал Сергеев без особой уверенности.

В комнату заглянула женщина в аккуратно повязанной белой косынке и, найдя глазами Говорову, сказала:

– Ирина Константиновна! Там раненый ваш в себя пришел. Глазами хлопает.

Молчун, все это время дремавший в уголке, мгновенно ожил. Михаилу даже стало завидно.

Молчун никогда не стал бы тратить время на препирательства и объяснения. Это было лишним, как и любое обсуждение моральной стороны какого-либо действия. Слово «мораль» в его лексикон не входило. Главным для того, чтобы выжить, давно стало слово «необходимость». Если нужно – Молчун убивал. Если нужно – рисковал жизнью, чтобы спасти. Сложно было назвать его поведение жестоким, скорее уж, он был просто рационален. Жесток и прагматичен. Единственный, кто не всегда вписывался в стройную картину совершения необходимых для выживания поступков, был Сергеев. Но не бывает правил без исключений, и Сергеев не обольщался. Ratio, обретшее плоть…

Вот и сейчас Молчун спал, пока не пришло время действовать.

«Что говорить? О чем? Проснулся Али-Баба, и через полчаса все само собой решится – станет ясно, что делать, куда ехать, куда бежать. А до того… Дело, конечно, ваше, но я бы лучше поспал».

Али-Баба был еще не вполне адекватен. Кровопотеря, не очень качественный, скорее всего, просроченный наркоз, болевой шок. Тем более что после окончания операции Красавицкий обезболивающих ему не колол. Зашили и радуйся! Антибиотики, правда, вводили – по необходимости. Ранения были опасными. Сергеев вспомнил, как сыпались коричнево-серые чешуйки с торчащего из плеча Али-Бабы заточенного электрода, как хлестала кровь из простреленной ноги, и поблагодарил Бога за то, что этот гений террора доплелся до дверей Госпиталя. Без антибиотиков араб уже начал бы умирать от заражения крови и горячки. А вместе с ним умерли б надежды на завершение сделки. А так…

Он лежал на белых, хоть и основательно застиранных простынях, с серым, цвета второсортной муки, лицом и больными глазами раненого оленя. Лоб его был густо покрыт испариной, мелкие капельки россыпью рассеялись над верхней губой, прячась в отросшей щетинке. На виске желтела залитая йодом царапина, веки припухли, и от этого жалобный взгляд стал еще более выразительным.

– Здравствуй, Али-Баба, – сказал Сергеев по-русски и сел на стоящий в изножье стул.

– Ждраштвуй, – прохрипел Али и облизал распухшим языком сухие, потрескавшиеся губы. – Я хочу пить. Ошень.

Нянечка возникла у Михаила за спиной, заплескалась наливаемая в стаканчик вода, и через секунду араб с жадностью приник к питью.

– Лучше б ты меня дождался, – продолжил Сергеев по-английски, – что тебе стоило – задержаться на сутки на дебаркадере. Ты же знал, что я приду. Знал, что я хочу сделать этот бизнес.

– Какой сегодня день недели? – спросил Али-Баба. – Давно я тут лежу?

День недели так сразу было не вспомнить – Сергеев присмотрелся к циферблату своих наручных часов.

– Вторник, двадцатое ноября.

– Я здесь два дня?

– Чуть меньше. Что произошло? Ты помнишь?

Он кивнул головой.

– Помню. Дети. Девочка и два мальчика. Она плакала в развалинах. Рыдала. И я пошел.

«О черт! – подумал Михаил. – Убийца, террорист, бандит, которого разыскивает Интерпол, бежит, как щенок, на детский плач из развалин, где за каждым камнем притаилась смерть. Рефлекс – плачет ребенок, надо спасать. И тот же человек взрывает поезда вместе с пассажирами и вокзалами, пускает ко дну паромы, разносит на куски самолеты. А в тот момент, когда он, может быть впервые в жизни, поддался порыву, плачущая девчушка хладнокровно расстреливает его вместе со спутниками».

– С тобой были двое – они живы?

– Нет. Она их убила.

– Ты видел это?

– Как тебя, – ответил араб, с усилием выдавливая из себя слова. – Я пока не могу об этом говорить.

– Миша, – тихо попросил Красавицкий от дверей, – ты его не напрягай. Нельзя сейчас.

– Когда ты должен выйти? И где?

Али-Баба опять облизнул губы (на этот раз язык оставил влажный след) и промолчал.

– Послушай, – Сергеев был дружелюбен, но тот, кто хорошо его знал, мог бы отметить, что это дружелюбие дается Михаилу нелегко. – Я не стараюсь выведать у тебя секреты. Они мне без надобности. И, веришь, я не о тебе забочусь. На тебя мне, собственно говоря, наплевать! Понимаешь?

Араб кивнул и поморщился от боли в раненом плече и затекшей шее.

– Мне нужно, чтобы наша сделка состоялась. Все равно как. И, раз без тебя она состояться не может, значит, она состоится с тобой. Когда ты должен быть в точке рандеву?

– Двадцать третьего, – сказал Али-Баба, – не позже 23.00. И не раньше семи вечера.

– Где?

Али-Баба на мгновение замялся. Ему явно не хотелось вручать свою судьбу в руки Сергееву. Впрочем, на его месте Сергеев не горел бы желанием вручать свою жизнь в руки Али-Бабы. Это как раз было совершенно разумной реакцией. Но при трезвом размышлении становилось понятно, что деваться-то, собственно говоря, некуда. Можно, конечно, было и помолчать, но тогда пребывание здесь в качестве раненого могло плавно преобразоваться в пребывание здесь же в качестве пленного. Разница была существенная. Для того чтобы не понимать разницу в статусе, нужно было быть непроходимым дураком. Араб был кем угодно, но только не дураком.

– За Петропавловка… – он повел глазами, что-то разыскивая в комнате. – У меня в рюкзаке GPS. Там есть метка.

– Одна точка?

– Если бы ты пришел вовремя было бы две.

– Это далеко от границы?

– Практически на ней.

– Истомин готовил окно?

Секунд тридцать Али-Баба смотрел на него молча и становился еще более измученным и мрачным, хотя стать еще мрачнее было задачей сложной, почти нерешаемой.

Потом араб медленно, чтобы не потревожить раны, отрицательно качнул головой.

«Вот так-то, – подумал Сергеев, – с предположениями я попал точно в дырочку. У каждого своя игра. Судьба играет с человеком, а человек играет на трубе. Ну? И как теперь прикажете вести свою партию? Он же и мне не верит ни на грош!»

– Ты представляешь, что будет, когда он поймет, что ты играешь не в его игру? Представляешь?

– Да, – ответил Али-Баба. Он даже попробовал улыбнуться, но вместо улыбки получилась страшноватая гримаса. – Если ты спросишь меня, хорошо ли я подумал, я опять скажу «да».

Сергеев вздохнул обреченно.

– Ты имеешь основания ему не верить?

– Я имею привычку не верить никому. Потому и жив.

– И как ты собираешься забрать груз?

– Ты принес образец? – ответил он вопросом на вопрос.

– Да, – сказал Сергеев. – Образец со мной. Но вывезти этот контейнер и вывезти то, что я видел там, в Киеве, – задачи разной степени сложности. Ты не сможешь все это перетащить без помощи Истомина. Ни в Восточную Республику, ни в Россию…

Али-Баба, несмотря на постоянную боль, мучавшую его, нашел силы все-таки улыбнуться. И не просто улыбнуться, а с определенной степенью умственного превосходства, чуть ли не с жалостью к слабоумию собеседника. Не будь араб тяжело ранен, как пить дать, схлопотал бы в лоб. У Михаила даже кулаки сжались рефлекторно.

– Я никому не рекомендовал бы иметь Истомина во врагах, – произнес Сергеев тихо, не сводя глаз с собеседника. – Кстати, так же говорят и обо мне.

– Наивный ты человек, Михаил. Или хочешь таким казаться. Истомин съест и меня, и тебя, если ему будет надо.

– Меня пока не съел.

– Меня тоже. Но думаю, что собирался.

– Поэтому ты полез в Зону сам?

– Ты думаешь медленнее, чем он. Уверен, что в точке рандеву, которую готовил Константин Олегович, меня бы разнесли на куски.

– Ну уж, не думаю… – возразил Сергеев. – Это совсем ни к чему. Скорее уж, тебя бы взяли с шумом, криком и телевидением. Что толку распылять тебя на атомы? От этого Косте новые звездочки на плечи не упадут. Но я не уверен, что Истомин задумал сделать с тобой такое…

– Значит, ты плохо его знаешь.

– В отличие от тебя, я знаю его много лет.

– Тогда ты знаешь… – начал Али-Баба.

– Что он работал на тебя? – перебил его Сергеев, улыбнувшись уголками рта. – Я догадывался. Но, если ты спросишь меня, был ли Истомин твоим человеком, я отвечу: «Не знаю. Думаю, что не был».

– Я тоже так думаю, – отозвался араб. – Именно поэтому и решил выйти сам.

– И груз забрать – тоже сам?

– Ну я же трезвомыслящий человек! Оооо-хх! – заскрежетал он на вздохе.

У Али-Бабы сбилось дыхание и лицо стало настолько землистым, что Сергееву показалось, что раньше на нем был румянец. Если бы Красавицкий не покинул комнату, чтобы не мешать разговору, то лететь бы Михаилу отсюда кубарем за жестокое обращение с ранеными. Но Тимура в комнате не было, а результат от разговора следовало получить как можно быстрее.

– Дай пить, – попросил Али-Баба совсем тихим, хриплым голосом. – Не могу. Горло сохнет.

Сергеев встал и налил воды в старую фарфоровую чашку. Кофейная эмаль местами потрескалась, взялась тонкой паутинкой, напоминающей патину, ручка была аккуратно приклеена. На боку чашки поблекший Винни-Пух бежал куда-то с некогда розовым, а ныне практически бесцветным Пятачком. Над ними реял в воздухе воздушный шарик. Вид у сказочного медведя был жалкий. Сказочный поросенок исчезал, и оставшуюся жизнь Винни должен был прожить один на один с воздушным шариком – легким, как пустые надежды.

«Что со мной? – подумал Сергеев. – Что за дикий ассоциативный ряд? Это же просто чашка. У нас с Викой была точно такая. Я купил ее как-то для Маринки. Она тогда еще была Мася, а не Маринка. Маська. Масяни этой жуткой, компьютерной еще не было. Это точно. После того как она появилась, Маринка просила не называть ее Мася. Я даже помню, где стояла эта чашка. У Вики на кухне, в шкафчике над мойкой. Потом…

Потом я видел ее там. В развалинах. Она лежала наполовину погруженная в покрытую коркой грязь, неприлично сверкая необъяснимо чистым боком и ярким рисунком на нем. По ее краю ползла огромная изумрудная муха. Воздух был заполнен низким гулом – над развалинами роились мириады мух. Они откладывали личинки в гниющую под жарким солнцем плоть и плодились, плодились, плодились…»

Сергеев невольно закрыл глаза, протягивая АлиБабе питье. Ему казалось, что огромное, цвета электрик насекомое все еще ползет по ободку, щелкая крыльями и жадно потирая передние лапки.

И запах…

Какой страшный запах! Сладковатый, удушливый, тяжелый. Он был везде. На каждой улице. В каждом доме. Так пахла смерть. Гнили не только человеческие тела. Гнили трупы животных, растения, водоросли, мертвая рыба. Весь мир гнил под палящим летним солнцем. Мир умирал. Выжившие брели к Сергееву навстречу. К границам. До того, как они закроются навсегда, ощетинившись колючей проволокой и минными полями, еще было время.

Он шел к эпицентру событий, туда, где солнечный свет пах гноем. Туда, где были Вика и Маринка. И Блинчик, мать бы его так! И Васильевич. И родители Молчуна. И семья Мотла-Матвея. И полковник Бондарев, тогда еще не Равви. И Тимур Красавицкий, плачущий над развалинами своего дома. И Макс Пирогов. И еще миллионы мертвых и тысячи живых, будущих граждан Ничьей Земли: святых, бандитов, безвинных жертв и хладнокровных убийц, стоящих по обе стороны правды.

Воздух пах смертью.

Палило солнце.

Гудели мухи.

И выл, выл на одной ноте сумасшедший, прячущийся в развалинах.

В грязи, сверкая чистым боком, лежала целая чашка.

По чашке ползла большая зеленая муха.

Винни-Пух и Пятачок вместе бежали за голубым воздушным шариком.

Рот Сергеева начал наполняться горькой слюной. На какой-то момент он перестал понимать, где находится, и с недоумением смотрел на лежащего перед ним человека. Потом все встало на свои места.

Араб жадно выпил почти полную чашку, но вода явно не принесла ему облегчения. Сергеев знал, что такое всегда бывает при большой кровопотере – организму требуется восполнить жидкость.

– Я знаю, что тебе сейчас хочется спать, – сказал он, – но мы должны окончить разговор. Ты мне не доверяешь. Более того, я догадываюсь, что при таком раскладе ты не собирался оставлять меня в живых.

В глазах Али-Бабы что-то мелькнуло. Возможно, уважение. Возможно, страх. А, может быть, и то, и другое.

– Сейчас расклад поменялся. Ты у меня в руках. И только от меня зависит, будешь ты жить дальше или нет.

– Зачем тебе меня убивать? – прохрипел араб, глядя на Сергеева своими черными, как смоляные лужи, глазами сквозь полуопущенные, опухшие веки. – Что толку?

Под закрашенной йодом царапиной на его виске билась упругая, живая жилка. Пульсировала быстро потому, что ее хозяин боялся, хоть и не показывал этого ничем.

Сергеев оскалился. Его рефлексы оживали.

– Очень важно, – говорил Леонид Сергеевич, поправляя на носу очки в тяжелой роговой оправе, – перед тем как вы начнете задавать вопросы, почувствовать настроение допрашиваемого. Его эмоциональный настрой. Допрос – это искусство. Что бы вам не говорили, умение получить информацию от человека, который не собирается ее вам предоставлять, сродни игре на музыкальном инструменте. Причем задача осложняется тем, что вы должны сыграть на незнакомом вам инструменте.

Он прошелся по кабинету, бесшумно ступая по дощатому, окрашенному казенной бурой краской полу, повернулся к аудитории и сказал с нежной, проникновенной интонацией, от которой по спине начинали ползти мурашки.

– Найдите клавиши, струны, кнопки и что там еще бывает! Надавите с нужной силой – и инструмент зазвучит. Не бойтесь сломать его – пусть он боится, что его сломают!

– Ты же не собирался оставлять меня в живых? – спросил Сергеев, склоняясь над лежащим. – А я ведь договорился с тобой совершенно о другом…

– С чего ты взял, что я хотел нарушить договоренности?

Али-Баба действительно боялся и с каждой минутой все сильнее и сильнее – от него начал исходить запах страха, перебивающий даже запах медикаментов, которыми были обработаны раны.

– Не считай, что я глупей тебя. Ты собрался обвести вокруг пальца Истомина. Ты плевать хотел на ваши с ним договоренности. Сообщи я тебе, где лежит порошок, – необходимость во мне отпадала.

– Откуда я бы знал, что ты не врешь? Мы же договорились, что «маяк» включается уже после того, как твой груз доставлен в Зону. Сергеев, не будь параноиком! Я не собирался тебя убивать. Я не собирался с тобой не рассчитаться. Но ты прав: я действительно не доверяю Истомину. Может быть, я ошибаюсь! Но я ему не верю. Он что-то задумал.

Али-Баба откинулся на подушки, совершенно обессиленный.

– Я ему не верю! – повторил он. – Он ел у меня с руки. Он помогал мне «отлеживаться» в России, когда становилось совсем худо. Он снабжал меня людьми и оружием…

«Интересная деталь, – подумал Сергеев отстраненно. – Впрочем, чему я удивляюсь? Довелось же мне однажды отобедать в Будапеште, в самом центре, с одним очаровательным испаноязычным джентльменом? Кто нас знакомил тогда? Да, Колычев и знакомил, земля ему пухом! Мило посидели, поболтали, вспомнили Гавану, Буэнос-Айрес, Прагу…»

– …и даже помогал в планировании операций! – продолжил араб.

«…А потом выяснилось, что это был Карлос Рамирес Санчес, официально убитый полтора года назад. Ел покойник, надо сказать, с аппетитом».

– Но я не мог избавиться от чувства, что он откармливает меня, как пастух – барана, на шашлык…

– А ты из меня собирался сделать шиш-кебаб? – перебил его Михаил с той самой, запомнившейся с давних лет нежной интонацией. – Или что-нибудь другое? Али, я же чуть голову не сложил, пока доставил тебе этот гребаный образец, я жизнью рисковал – и своей, и чужими, только чтобы успеть и принести тебе контейнер! А ты, оказывается, решил меня обмануть? Нехорошо. Надеюсь, что ты все тщательно обдумал…

– Да успокойся, Сергеев! – Если бы Али-Баба мог крикнуть – он крикнул бы, а так только прохрипел и закашлялся. От кашля его обдало такой волной боли и в простреленной ноге, и в пробитом плече, что он даже не застонал, а заскрежетал зубами. – Я же у тебя в руках! Образец у тебя! Что ты хочешь? Меня на куски порезать? Так от этого груз здесь не появится. Тебе нужен я? Или лекарства? Давай я отлежусь, а потом все обсудим!

– Груз готов к отправке?

– Частично. Ты же должен был кое-что уточнить…

– Думаю, что придется обойтись без уточнений. Как ты дашь команду на то, чтобы его завозили?

– Для этого я должен выйти из Зоны.

– Если ты выйдешь, ты постараешься обмануть.

– Подумай, Михаил, есть ли мне смысл это делать…

– На мой взгляд, тебе и Истомина обманывать особого смысла не было.

– Ты уверен? – спросил араб. И повторил с нажимом, настойчиво, поблескивая глазами из-под отекших век. – Ты уверен?

Сергеев улыбнулся. Доброжелательной эту улыбку мог назвать только безнадежный оптимист.

– Тебе нужно было бояться Истомина только в одном случае, – сказал он, садясь посвободнее на стуле возле кровати. – Если ты обманул его по поводу того, как собираешься использовать бериллий. Он неглуп. Он работал с такими, как ты, еще тогда, когда ты ходил в школу. Скажи мне честно, звезда террора, что ты собирался делать с порошком? Нет, нет, я помню: ты нам сказал, что ни в моей стране, ни в России использовать его не будешь. Так объясни, ради Бога или, если тебе будет удобнее, ради Аллаха, что знает Истомин? Или, вернее, что не знаю я?

– Поговорим позже, – неожиданно твердо произнес Али-Баба. – Мне трудно говорить.

И закрыл глаза то ли в знак того, что разговор закончен, то ли из-за усталости.

Но прерывать беседу в планы Сергеева не входило. На это не было ни возможности, ни времени.

– Ладно, с Истоминым мы разберемся! Сейчас меня больше волнует другой вопрос… Что будет, если ты не появишься на месте встречи вовремя? – спросил он.

Араб молчал. Жилка продолжала биться под оцарапанной кожей. На переносице пролегла глубокая складка. Дыхание было чуть неровным.

– Хорошо, – сказал Сергеев, вставая. – Можешь помолчать.

Он подошел к дверям палаты и выглянул наружу. Рядом с комнатой никого не было. Даже Молчун исчез куда-то, скорее всего, ушел вместе с Красавицким в вестибюль в конце коридора. И, действительно, возле стола дежурной сестры, совсем рядом с «буржуйкой», над спинкой диванчика из кожзаменителя, виднелась круглая мальчишеская голова.

«Вот и хорошо, – подумал Сергеев, – обойдемся без общества защиты прав тяжелораненых».

И аккуратно прикрыв дверь, повернулся к кровати.

– Али… – тихонько позвал он.

Веки араба дрогнули, но это была единственная реакция на оклик.

– Мне все равно нужны ответы, – сказал Сергеев, не повышая голоса. – Нужны сегодня. И я их получу. Веришь?

Али-Баба молчал.

– Ты же знаешь, кто я? – спросил Михаил и сам себе ответил: – Знаешь… Я не хочу делать больно беспомощному человеку. Но я буду вынужден это сделать.

Али-Баба медленно открыл глаза.

Они были глубоки, как колодцы, и так же беспросветно черны. В этот момент Сергеев понял, что теперь ему крайне нежелательно поворачиваться к собеседнику спиной.

– Послушай меня, Али-Баба, – сказал он с той же ровной интонацией, – я готов выполнить наше соглашение. Слово в слово, как мы договорились. «Маяк» на контейнерах установлен. Сделай то, что обещано, и я помогу тебе забрать груз. Найти, погрузить и вывезти – поверь, это нелегкая миссия. Ты и не начинал еще выполнение своей задачи, а уже лежишь здесь, полумертвый. А твои ребята – мертвы. То, что ты жив, скорее счастливая случайность, чем свидетельство выдающихся боевых качеств. Помнишь, я говорил тебе в Москве: тут нет героев! Здесь побеждает тот, у кого опыт. Твоя крутизна для здешних жителей – ничто. Ведь тебя уложили на койку даже не взрослые, а дети… Представляешь, какие здесь взрослые?

Тут Сергеев, конечно, кривил душой: назвать детей Капища – обычными детьми! Но Али-Баба не знал всей правды, и это могло помочь.

– Я не хочу иметь тебя во врагах. Есть возможность завтра же вывезти тебя на точку рандеву, но для этого надо знать две вещи. Собираешься ли ты выполнить соглашение? И до какого времени тебя там будут ждать? Ответить в твоих интересах! – уточнил Михаил.

Али-Баба облизнул запекшиеся губы. Сергееву даже показалось, что он услышал сухой, шуршащий звук. Словно змея проползла по жухлой траве.

– Я собираюсь выполнить соглашение, – сказал араб через силу. – В точке рандеву меня будут ждать еще пять дней. Я ответил на твои вопросы? А теперь дай мне воды, позови сиделку и уйди.

Новую порцию воды он проглотил с прежней жадностью.

Сергеев снова обжегся о его тяжелый взгляд и пошел к дверям, когда Али-Баба вновь окликнул его своим хриплым шепотом:

– Шергеев!

Михаил оглянулся.

– Ты будешь приятно удивлен, Шергеев!

Али-Баба ждал встречного вопроса, но Михаил молчал, глядя на собеседника.

– Ты ведь знаешь человека, который будет меня встречать…

Араб рассмеялся злорадно, но смех этот был больше похож на болезненное постанывание.

– Он просил передать тебе привет. Сказать, что очень ждет встречи с тобой. Он никогда не верил, что ты погиб. Он знал, что такие, как ты, всегда выживают. Он уже не держит на тебя зла, хотя носит на лице следы вашей последней встречи. Ты удивлен, Шергеев? Знаешь, о ком я говорю? Этот человек мне как брат. Как учитель. Он сказал, что ты называл его Нукер…

И в этот момент Сергеев понял, почему Истомин готовил Али-Бабе ловушку.

Глава 9

Каждый раз спускаясь в метро Сергеев ощущал что-то похожее на приступ клаустрофобии.

Человека без какой-нибудь фобии не существует в природе, и, скорее, ее отсутствие есть признак ненормальности, чем душевного здоровья. Но от знания того, что еще сотни тысяч живых существ, опускаясь в подземные тоннели, испытывают подобные неприятные чувства, Михаилу легче не становилось.

Лондонский «андеграунд» с его специфическими лифтами на сорок человек и коридорами, способными вызвать ностальгию у строителей египетских усыпальниц, провоцировал у него легкую потливость (впрочем, это можно было отнести к реакции на переполненные кабины элеваторов – скопление людей всегда будило в Сергееве мизантропа) и чувство, что у него на загривке дыбом встала шерсть. Точно такое же ощущение вызывала у него опасность, предугаданная на уровне инстинкта.

Толпа лондонцев – разномастная, разноцветная, разноголосая – несла его по узкому и длинному, как кишка, коридору, мимо рекламных плакатов, туда, где с грохотом мчался поезд. Стерильность стен, выложенных желто-белой керамической плиткой, радовала глаз, особенно в сравнении с сотней несвежих косичек, заплетенных на голове идущего впереди парня – типичного растафари, только одетого почему-то в дорогой костюм от Cavalli.

Сергеев усмехнулся, уткнув взгляд в его широкую спину. Обладатель негигиеничных косичек мог вполне оказаться как клерком из дорогого офиса, так и владельцем этого офиса – Лондон в этом смысле непредсказуемо демократичен. Мог оказаться торговцем наркотиками из Эдинбурга или Глазго, а мог быть и потребителем дури, просаживающим на нее и на дорогие шмотки папины деньжата.

«Да кем угодно он может оказаться, – подумал Сергеев, с раздражением оглядываясь вокруг, – плету какую-то „паутинку“. Теории себе надумал! Это же надо так ненавидеть подземки! Обычный парень, такой, как все!»

В этот момент парень, видимо почувствовав на себе чужой взгляд, оглянулся через плечо, показав далеко не чеканный профиль с пухлыми негроидными губами и приплюснутым, как у боксера, носом. Подозрение, что обладатель дорогого наряда – настоящий растаман, усилилось.

«Паранойя!» – вынес себе приговор Михаил.

Толпа вынесла Сергеева на платформу.

Даже воняющий мочой, темный и запутанный, как критский лабиринт, нью-йоркский «сабвей» не вызывал у него настолько сильных эмоций, как лондонская «труба».

Метро в «Большом яблоке» было чрезвычайно опасным местом, где поздним вечером можно было запросто влипнуть в историю с ограблением или разбоем, а то и в перестрелку с поножовщиной. В сравнении с ним лондонский «андеграунд» был стерилен, как разовый шприц в упаковке, и безопасен, как старый евнух. Но его теснота и замкнутость, отсутствие бесконечных эскалаторов, широких лестниц и сквозных платформ рождали у Сергеева душевное беспокойство и дрожь в членах. А опасное, как выкидной нож в руках хулигана, метро Нью-Йорка ничего не рождало, кроме нервного напряжения мышц спины при спуске вниз по загаженным бродягами ступеням.

Из похожего на пещеру тоннеля пахнуло жаром, загрохотал по рельсам короткий состав, и толпа внесла Сергеева в вагон, чтобы через четверть часа выплюнуть в Ковент-Гарден – помятого, но морально не сломленного.

Ковент-Гарден, одна из туристических Мекк Лондона, был многолюден в любое время дня и ночи. Кафе, ресторанчики, кондитерские, кофейни, магазины, кинотеатры и, самое главное, театры привлекали сюда тысячи туристов со всех сторон света.

Где надо прятать лист? В лесу! И поэтому Сергеев, с маской ленивого любопытства на лице, брел по улочкам, изображая праздношатающегося приезжего дона, – неприметный среди таких же, как он, приезжих.

В китайском квартале он обнаружил ресторанчик с южнокитайской кухней и вкусно пообедал. Потом забрел в несколько лавочек, торгующих сувенирами. В книжный магазин, где купил себе последний роман Морелла, и в совсем крохотный антикварный магазинчик, зажатый между двух витрин бутиков модной одежды.

Антиквариат, выставленный внутри лавки, Сергеева разочаровал. Все это больше подходило для лавки старьевщика, чем для магазина, хоть и маленького, но расположенного в одном из самых дорогих районов Лондона.

Лампы с рваными абажурами, мраморные и фарфоровые безделушки, литые скульптурки, похожие на неопрятный «новодел», какие-то табакерки, пепельницы, сломанные или потертые лорнеты, совершенно затертые куклы…

И еще тысячи беспорядочно расположенных безделушек, вплоть до явно древней соломенной шляпки, украшавшей мраморный бюст неизвестного Михаилу серьезного бородача в эполетах.

Но за те десять минут, что Сергеев рассматривал ассортимент магазинчика, у моложавого, невероятно похожего на проныру и жулика хозяина купили серебряный портсигар и набор фарфоровых бульдожек за сумму, от которой у Михаила свело челюсти.

Он прошел через скверик, не озаботившись даже провериться от слежки (право дело, какая тут слежка! Что и кому она даст?), и присел за металлический столик небольшого уличного кафе, заказав себе, по случаю отсутствия дождя, большой бокал светлого пива. Вкус английского эля Сергеев не понимал совершенно.

Минут через десять за его столик присел человек, заказал чашку эспрессо с водой, выпил его и ушел прочь, оставив на стуле небольшой пластиковый пакет с мобильным телефоном. Поднимаясь, чтобы уйти, Сергеев прихватил пакет, и мобилка тут же перекочевала в наружный карман его полотняного пиджака.

А еще через десять минут, когда Михаил разглядывал афиши премьерного кинотеатра на площади Звезд, телефон зазвонил.

Голос, раздавшийся из наушника, вначале показался Сергееву незнакомым, и только в конце фразы, сказанной на плохом испанском, он услыхал знакомую по видеозаписи жалобную интонацию и сразу же опознал говорившего – это был господин Базилевич.

Оплот украинского свободомыслия в изгнании, запуганный коварным Блиновым до нервной дрожи, филологическими талантами не отличался. В Испании за такое произношение его могли бы побить. В Аргентине – линчевать. Здесь же, в Лондоне, его могли просто не понять.

– Господин Гарсия? – осведомилась трубка. – Меня зовут Энтони. Вы обо мне, наверное, слышали… Наш общий друг Бурритос сказал, что я могу с вами встретиться сегодня!

Сергеев чуть не расхохотался в голос. Все-таки у Блинова было чувство юмора!

– Можете. Несомненно, – отозвался он на английском, сдерживая смех. – Где вам будет удобно?

Базилевич с облегчением вздохнул и заговорил на английском куда более живо, но с сильным акцентом.

– Давайте в центре. Вечером. Где вы собираетесь ужинать?

– Честно говоря, – сказал Сергеев, – я только что пообедал.

– Ну, у нас ужинают поздно… – произнес Базилевич с интонациями столичного сноба. – Давайте-ка сделаем так… Есть тут один симпатичный ресторанчик на Друри Лэйн, называется «Сарастро». Он популярен у любителей оперы, потому, пока в Опера поют, там почти пусто. Мы можем отлично поговорить. Вы знаете Лондон?

– Да, – коротко ответил Сергеев.

– Найдете?

– Да.

– Тогда в девять. Как…

– Я вас знаю, – опередил вопрос Сергеев.

– Превосходно, – сказал Антон Тарасович, он же Энтони. – До встречи, дон Анхель.

– До встречи.

«В кино что ли сходить? – подумал Сергеев с ленцой. – Втравили меня в игры дилетантов. Детский сад, штаны на лямках… Нельзя же читать плохие шпионские романы! Тайные встречи в ресторанах, женщины с обнаженными спинами, блеск бриллиантов, яд в бокале… Фигня полная!

А дешевый паб типа „Фиш энд Чипс“ наши амбиции не удовлетворяет? Там, конечно, незаметно встретиться нельзя? Положение не позволяет. Ох, господин Флеминг! Ты-то эту работу знал не понаслышке, изнутри знал. Только, если бы писал все, как есть, ни одного романа не продал бы!

А господин Базилевич твоего Бонда любит! Не где-нибудь назначил встречу, а в центре Лондона! Не в пабе для среднего класса, а в модном театральном ресторане, где его, эстета и политэмигранта, все, от хозяина до официантов, знают по имени и в лицо».

Одно было утешительно: Сергееву это все было безразлично. Его задание и состояло в том, чтобы светиться по максимуму и создавать вокруг Базилевича непонятное движение. Похоже было на то, что Блинов со товарищи, при участии своих английских партнеров, собираются устроить в британской столице настоящий аукцион. Или же настоящую «разводку» – это с какой стороны посмотреть.

Небо, в который раз за день, набухало дождем, но было тепло, парили лужицы на тротуарах. Сергеев решил пройтись до Темзы, не торопясь, пешочком, а если дождь таки решится припустить, то спрятаться от него не будет проблемой. А можно и не прятаться. Что-что, а зонты в Лондоне продаются на каждом шагу.

Прогуляться вот так, праздно и лениво, представлялось идеей невероятно привлекательной, и медленно шагающий по городу Михаил начал понимать, почему Блинов назвал его командировку променадом.

Почему-то вспомнился профессор Плейшнер, бредущий по нейтральному Берну, снятому, кажется, в Риге, с восторженным выражением на лице.

Ассоциация была настолько сильной и неприятной, что Сергеев сразу же подобрался, как хищник, услышавший в зарослях щелчок взводимых курков. Почти мгновенно, словно симптом психоза, у него возникло ощущение «проехавшегося» по спине чужого взгляда. В который раз за сегодня мысленно упрекнув себя в паранойе, Сергеев «проверился» у зеркальной витрины, где торговали зонтами, развешанными на выносной металлической стойке. И минутой спустя проделал то же самое у табачной лавки.

За ним шли двое. Приблизительно одного роста и возраста, с одинаковой небритостью на лицах. Один из них был чуть полнее напарника, с низким лбом и вислыми бульдожьими щеками. Надо лбом ползли залысины, волосы были собраны в «хвост». Второй же отличался болезненной худощавостью и странной краснотой вокруг черных, блестящих глаз – такие лица Сергеев видел у обитателей портовых притонов.

Судя по одежде худого, походившего на карикатурного Дракулу филера, причиной покраснения был не элитный «розовый» кокаин, а дешевый «крэк» или еще что похуже – во всем его виде была заметна привычная неопрятность, свойственная необеспеченным наркоманам со стажем.

Профессионального в их поведении было ровно столько, сколько и привлекательного во внешности. Сергеев шагал по улице, отлавливая топающую за ним двойню в отражениях витрин, и раздумывал над тем, кто отправил за ним этих неумех.

То, что парочка была посажена к нему на хвост с показательными целями, сомнений не вызывало. Значит, существовало, как минимум, два варианта. Первый, самый простой, но не самый вероятный, что кто-то сделал Сергееву «ручкой»: «Ау, милейший, мы здесь, мы тебя видим! Привет! И ты нас видишь? Ну так веди себя хорошо».

Вариант второй был посложнее и более оправдан с точки зрения настоящего «профи». За видимым хвостом скрывались хвосты невидимые, крепкие профессионалы, оснащенные по последнему слову техники. Под прикрытием этих двух недоумков за Сергеевым следовали машины технической поддержки, а в одном из швов его костюма пряталась булавка-передатчик, пеленг которой эти машины ловили. Скрытые камеры отслеживали каждый его шаг, а человек восемь, которых и Даллес не принял бы за агентов ни при каких обстоятельствах, следили за его передвижениями, перепасовывая Михаила друг другу.

Задумка была в том, что «ведомый» быстро и без труда сбрасывает висящих на пятках дилетантов и после этого расслабляется. В сравнении с топорной работой «подсадных уток» профессиональные методы группы наблюдения кажутся совершенно незаметными, и после избавления от мнимого хвоста объект «открывался» как на ладони.

Если дело обстояло именно так, а это надо было проверить незамедлительно, ситуация могла оказаться крайне тяжелой. Кто бы ни начинал против Сергеева оперативную игру, он также начинал ее против Блинчика и Базилевича, а также, сам того не подозревая, оказывался втянут в конфликт с Конторой. А вступать в конфликт со своей бывшей организацией (кстати, почему «бывшей»?) Сергеев не рекомендовал бы никому.

Угодить под правильно организованную операцию скрытого наблюдения через несколько часов после законспирированного прилета в страну означало одно: Блинов и его компания находились в центре профессиональных интересов противоборствующих групп.

И это необязательно были аналоги сергеевской Конторы – нет! Скорее всего, таким образом оружейный рынок проявлял интерес к наглеющей «попсовой» команде из постсоветских стран. И еще, главное, источник утечки информации в окружении Блинчика был не один. Над задуманной Владимиром Анатольевичем операцией, словно стервятники, начали кружиться те, кто рассчитывал на ней заработать. Или те, кто хотел ее сорвать.

Сергеев, сопровождаемый двумя лицами, предположительно, арабской национальности, вышел к Рингу и двинулся дальше в глубокой задумчивости. Со стороны казалось, впрочем, что он не утратил ни беспечности туриста, ни глуповато-восторженного выражения лица, подобающего попавшему в метрополию провинциалу.

Эта мимикрия происходила с Сергеевым помимо воли: работали рефлексы, закрепленные годами учебы и работы на подкорковом уровне. Он почувствовал, что «включился», и непроизвольно восхитился своим соучеником, сумевшим именно ему предложить участие в этой операции, и бывшими коллегами, вынудившими Сергеева в эту игру вступить. Это очень важно – вовремя выбрать из всех вариантов нужного человека.

По Рингу весело бежали двухэтажные туристические автобусы. На открытых верхних площадках гнездились стайки туристов, ощетинившихся камерами и фотоаппаратами. Сергеев постоял у края дороги, глазея на движение (двое филеров замерли в десяти шагах от него, чуть ли не в небо пялясь!), потом, не торопясь, на мигающий уже зеленый сигнал, перешел дорогу и легко и непринужденно заскочил на подножку проезжающего мимо рейсового омнибуса.

Толстый и худой бросились было за ним, но были отрезаны потоком транспорта и с минуту метались по тротуару, не решаясь пересечь дорожное полотно. А когда поток поредел – бросаться на дорогу было уже поздно: автобус с Сергеевым уже удалился на солидное расстояние. Худой повернулся к толстому и замахал руками, широко раскрывая рот. Толстый стал еще меньше ростом и руками развел. Они принялись ловить такси.

Сергеев, улыбаясь, смотрел на них сквозь заднее стекло, хотя улыбаться ему вовсе не хотелось.

Он заметил, что в тот момент, когда он совершал свой «детский» маневр с прыжком в проходящий автобус, от тротуара, заставив шарахнуться красный «форд-эскорт», резво «отвалила» темно-зеленая «ауди-оллроуд» с затененными стеклами.

Игра началась. И в ней он был не загонщиком, а дичью.

– Ты никуда не пойдешь! – проорал Равви так, что его было слышно за пару километров, как минимум.

Матвей упрямо помотал головой и посмотрел, ища поддержку, на Сергеева. Тот сделал вид, что взгляда не заметил.

Они сидели в штабной палатке Равви, за складным столом, на котором было расставлено угощение, включавшее в себя несколько грубо вскрытых банок консервов, тонкие лепешки, отдаленно напоминающие мацу, несколько кругов домашней колбасы, законсервированной в смальце, миску соленой капусты и большую бутылку водки.

Равви кричал уже минут десять. Голос у него был действительно командный, и на Матвея было уже грустно смотреть. Но сдаваться Подольский не собирался.

– Сергееву нужна помощь, – повторил он упрямо. – Ты же знаешь, Александр Иванович, что… Ну скоро от меня особой пользы не будет. Ведь знаешь же?

– Сукин ты сын, Мотл, – Равви в сердцах даже понизил голос с крика до нормы. – Пользы от него не будет, бля… При чем здесь польза?! По твоей логике, так я должен раненых и больных расстреливать!

Он нервно закурил, сильно затягиваясь, и, зло прищурясь, выпустил густую струю дыма.

– Вот так, сразу – заболел человек, а я его – бах, и застрелил! Или ранили бойца, а мне его чего, в лагерь тащить, лечить, не дай бог! А я его из пистолетика и в лоб! Так проще, бля…

И он опять заорал, краснея на глазах.

– Ты чего, Матвей, охерел совсем? Ты ж мне как сын! Как брат родной! Что ж ты говоришь такое? Я тебя должен отпустить потому, что ты болен? Потому что будешь бесполезен? Так в рот я имел твою полезность, слышишь? Насрать мне на нее! Я своих никогда не бросал и сейчас не брошу!

Сергееву хотелось провалиться под землю. Чего-чего, а становиться виновником скандала ему не улыбалось никак. Он не ожидал, что Подольский ухватится за возможность уехать с ним, как утопающий за спасательный круг. А Матвей вцепился зубами. Но тут уже взбесился Бондарев, причем сказать «взбесился» было ничего не сказать.

Сергеев никогда не видел, чтобы Равви так зверел вне боя!

В бою бывало всякое: почуяв запах сгоревшего пороха и крови, Равви становился настоящим ассасином – быстрым, безжалостным и невероятно жестоким. Но, когда ружья молчали, вполне мог проявить нечто похожее на сентиментальность.

Теперь же Говорящая Голова, размахивая протезом, как шашкой, бегал по командирской палатке, хромая в ритме «три четверти», и орал так, что во все стороны разлетались брызги слюны.

– Да я же не о том, Александр Иванович, – настойчиво продолжал Матвей, не обращая внимание на то, что Бондарев дышит, как пробежавший дистанцию марафонец, и упирается в него красными от прилившей крови глазами, – я знаю, что ты бы меня никогда не бросил на поле боя. Знаю. Но я о другом, дядь Саша. Сергееву надо два человека. Кого ты ему дашь? Вадима? Леху? Куцего? Кого? Кого отдашь, чтобы не жалко было?

– Всех жалко, – процедил Равви сквозь зубы. – Только жалко – у пчелки. Он, – Говорящая Голова кивнул в сторону Михаила, – не для баловства людей просит. Для дела. Вадика? Дам Вадика! Он потом эту херню летающую обратно пригонит… И Корнея дам! Он снайпер, взрывник и еще х…й знает кто! А ты чего суешься? Ну, стрелять ты еще с горем пополам умеешь. Так у меня и детишки в неполных четырнадцать из подствольника муху в глаз бьют. Вот ему, – он показал на сидящего в углу испуганной мышью Молчуна, – ему лет сколько?

– Пятнадцать, – сказал Сергеев. – Может быть…

Равви отмахнулся здоровой рукой.

– Пусть шестнадцать! Да он таких, как ты, троих стоит, потому что вырос здесь! Выжил здесь! А ты…

– Дядь Саша, – попросил Подольский, не повышая голоса. – Ты ничего не забыл? Я тоже выжил здесь. С самого начала. С тобой вместе. Я же не ребенком к тебе прибился? Ты, вообще, Александр Иванович, помнишь, сколько мне лет?

Равви как-то сразу потух, сжался, даже в размерах уменьшился слегка и уселся на складной брезентовый стул, неловко вытянув негнущуюся деревянную ногу.

«Надо будет протез для него заказать, – внезапно подумал Сергеев, – снять мерку и заказать. Ведь можно и без подгонки изготовить, только по меркам? Не забыть бы…»

– Это да… – произнес Бондарев севшим голосом и поднял на Матвея совершенно собачьи глаза. Даже краснота их только добавляла сходства с взглядом больного пса. – Это точно. Это я что-то мазанул, Матвеюшка.

Он вздохнул.

– Но нельзя тебе сейчас с Мишей идти. Болен ты. Ослаб.

Сергеев вспомнил, как дышал и харкал красным Подольский во время их короткой пробежки к лагерю охотников, и мысленно согласился с Равви. Боец из Мотла сейчас был как из балерины самурай, но только если не учитывать силу характера. С характером у Подольского было все в порядке.

По таким проявлениям человеческой натуры Михаил мог считать себя специалистом. Был в Матвее стержень, был! И Равви, если только не поглупел внезапно, должен это понимать. Подольский все равно уйдет, как ни кричи. Он не хочет умирать дома.

– Да, ты прав, – неожиданно легко согласился Матвей и, подойдя к столу, начал разливать по стопкам водку. – Я сейчас не в лучшей форме. И не знаю, сколько еще продержусь. Но думаю, что еще несколько недель у меня есть наверняка. Сергеев пойдет на Север, другого пути у него нет. Я понимаю, что зима, я понимаю, что через степи на Юге можно проскочить, но куда? В Восточную Республику? Я не стратег, но если Сергеев уверен, что его московский друг – человек неглупый, и он действительно неглуп, то восточную границу стережет, как цепной пес. Что там той границы?!

– Ну, не скажи, – возразил Михаил, внутренне понимая, что Матвей говорит правильные вещи.

На месте Истомина он бы еще и награду за голову Али-Бабы предложил. И немалую. Не мог Костя не догадаться, что араб его поимел, как ребенка. Получил все, что хотел, и теперь хочет уйти, не расплатившись. Хотя не в деньгах тут дело, не в деньгах…

– Не скажи, Матвей… Там, конечно, граница не такая, как на Западе, но и не северная. На Севере она и укреплена не в пример – живого места нет. И патрули – россияне, ооновцы, а дальше – белорусы. Нечисти разной в округе полно. А восточную… Что восточная? Восточную я ногами пересекал не один десяток раз, а уж с «Вампирами»… С «Вампирами» мы через нее и грузы тащили, и людей…

– Ага, – сказал Равви грустно. – Таскал. Не вопрос. Пока все глаза закрывали – ты и таскал. Ты что, никогда «погранцов» не покупал? Думаешь, твои «Вампиры», они на «стелсах» летали? Ни хера! На «кукурузниках», на планерах, на дельтопланах! Только при таких делах, как ты говоришь, там сейчас денег не возьмут! Не те теперь расклады, чтобы деньги брать…

– Это смотря сколько дать, – сказал Сергеев. – Деньги не есть проблема. Денег у меня в достатке. Надо будет много – дадим много.

– А если все-таки не возьмут? – спросил Равви и задумчиво почесал щеку. – Или возьмут бабки и тут же сдадут тебя твоему коллеге со всеми потрохами? Им чего? Мораль, что ли, помешает? И рыбку съедят, и на лошадке покатаются. Ты, как я понял, этому чекисту без надобности? Старый знакомец и все такое? Так сдай ему этого Ясира Арафата! На хера он тебе? Да как попу гармонь! Ты что, со своими сотрудничками бывшими не договоришься обо всем? Денег много? Много! Здесь они без надобности? Без надобности! Так просто плати и тебе привезут все на дом! С доставкой! Твои же и привезут! Что я, все эти ваши конторы не помню? Было их, как собак нерезаных…

– Не привезут, – отозвался Сергеев. – Ошибаешься. Было бы здорово, но не привезут. Это сторожа на воротах купить можно. А тут… Тут, Равви, точно не в деньгах дело. Тут политика. Личная императорская гвардия. Их, когда отовсюду поперли, кто пригрел? Вот то-то и оно… Их же нет официально. Они никто. И при этом стоит государю щелкнуть пальцами… Так что про то, чтобы их купить, забудь! Тут, как Крутов скажет… А что его императорское величество скажет, если ему о таких художествах доложат, ты и сам знаешь… Я еще тогда удивился, когда Костя Истомин мне Али-Бабу так запросто сдавал, но подумал, что это Костин бизнес. Мне б задуматься, сопоставить! А я одичал, рубанул по-простому: Костю в коррупционеры записал, Али-Бабу – во взяточники! А тут все сложнее… Так что, верь мне, эту ситуацию мирно решить за деньги не получится. Не прокатит такой вариант, Равви, никак не прокатит.

– Ты чего пацану не налил? – спросил Равви недовольным тоном у Матвея. – Что он, не мужик? Шестнадцать уже. Умирать ему можно, значит, и выпить не возбраняется. Налей человеку.

Ни Матвей, ни Молчун не возражали.

Страсти на время утихли. Минут пять за столом стояла тишина, прерываемая только позвякиванием, постукиванием и скрежетом баночной жести.

Бондарев ел со сосредоточенным выражением лица, смешно двигая бровями вверх-вниз, – думал. И, судя по всему, мысли были невеселыми. К концу трапезы бутылка опустела, как, впрочем, и банки с тарелками. Молчун поставил на буржуйку потемневший чайник и отошел к окну покурить.

– Значит, так, – сказал Равви и откашлялся. – Драться я с тобой не буду, Мотл. Хотя хочется. Вот мне интересно, – не удержался он, – если бы тебе настоящий равви приказал, которого скоро прислать должны, что бы ты тогда делал? Ему б яйца морочил? Или под козырек взял?

Подольский молчал, склонив голову, покрытую редким, как у птенца, белым пухом. По розовой, шелушащейся легкими серыми чешуйками коже макушки ползли пигментные пятна. У Бондарева, который был старше не на один десяток лет, таких пятен было куда меньше.

Матвей умирал. Болезнь разрывала его изнутри, высасывала жизненные соки, истощала плоть, но пока ничего не могла сделать ни с разумом, ни с силой воли. То, что она рано или поздно доберется и до них, не вызывало у Сергеева сомнений. И вот тогда Подольский начнет умирать по-настоящему.

Это дело времени, не более, и поведение Матвея, рвущегося прочь, было, в общем-то, понятно. Он не хотел, чтобы те, кого он любил и уважал, видели, как он превращается в растение. Но это было еще не все. Сергеев никогда бы не подумал об этом, а Бондарев подумал. Так чувствовать друг друга могли бы сын с отцом или родные братья, но кто сказал, что Равви с Подольским были меньше, чем кровные родственники? Они были, возможно, даже ближе, а пролитая вместе чужая кровь и сохраненные ими же чужие жизни роднили крепче общего генеалогического древа.

– Ты для меня настоящий равви, – сказал Матвей хрипло. – Ты же знаешь, равви – это по-еврейски учитель. У меня другого не было. И к религии это никакого отношения не имеет. Ты пойми, дядя Саша, я делаю то, что нужно. То, что должен делать в такой ситуации, я не могу иначе. Не могу я лежать здесь и гадить под себя у всех на глазах. Пускать слюну и выть от боли. Не могу. Я лучше себе пулю в лоб пущу. И еще…

– Ты хочешь попрощаться… – отозвался Равви и внимательно посмотрел в глаза Матвею. – С ней. Все остальное – шелуха. Но Сергеев не идет на Север… Сергеев собирается на Восток.

Над столом повисло молчание. Сергеев откашлялся.

– Ну почему же… – произнес он и принялся прикуривать сигарету. – В общем, появляться надо там, где тебя не ждут… Правильно?

Последний вопрос он, скорее, задал сам себе. И ответа на него не знал.

– Я бы не предлагал Мише идти этим путем, если бы не думал, что этот вариант лучший. – Подольский был сосредоточен и серьезен, и в этой сосредоточенности была видна обреченность.

Так смотрит на приближающуюся цель камикадзе, уже попробовавший смерть на вкус.

– Это четыреста с лишним километров, – возразил Равви, щурясь от табачного дыма. – Заметь, вместо полутора сотен верст. Почти в три раза дальше. Бензина-то хватит, я еще дам с собой, но хватит ли удачи?

Сергеев вздохнул. Четыреста километров по Ничьей Земле, зимой, на ревущем двигателями «хувере», прямо в охраняемую зону трубопроводов. Потом вправо, через минные поля. Да и как объяснить тем, кто будет ждать рандеву с Али-Бабой, почему он не появился на месте встречи. Придется выйти на связь по спутниковому телефону, но не от Равви, иначе его маскировка полетит к чертовой матери. То, что российские и европейские спутники сканировали территорию Зоны, Сергееву было известно достоверно.

Это, конечно, не означало, что на любой сигнал спутникового телефона вниз неслась ракета, но сигнал писали, расшифровывали и дальше отслеживали передвижения и траффик с этой трубки до того момента, пока не решали, что хозяину телефона пора на покой.

Вот тогда могла прилететь ракета. Или сыпалась с низко висящих бортов до зубов вооруженная десантура. Или ревели, вращаясь на турелях, автоматические пушки, превращая абонента в фарш. Или, распушив дымные хвосты, срывались с пилонов НУРСы…

Но, так или иначе, с теми, кто ждет араба, поговорить придется. И еще и ему трубку дать. Проблем будет, как у жучки блох, не меньше. И нет же гарантии, что все получится, нету! Ну, попадет Али-Баба в Восточную Республику мимо сетей Истомина, так это еще не значит, что он завтра же с благодарностью бросится выполнять все договоренности. И не факт, что вообще будет их выполнять. И не факт, что он в Восточную Республику попадет. И не факт, что попадет живым.

Будет забавно, если Истомин выследил людей Али-Бабы и приготовил еще одну ловушку там, под Петропавловкой.

И, вообще, Сергеев еще и не думал, как он будет после всего этого объясняться с Костей и Конторой. На легенду просто не было времени. Или не хватало фантазии. А врать Конторе надо очень убедительно. Контора, она ложь чует по запаху, а потом лжец начинает пахнуть лежалым трупом. Перспектива не радует. Но в жизни всегда приходится выбирать между плохим и очень плохим. И объясняться придется. И врать придется. И все это не гарантирует ни жизни, ни выигрыша. Одни неопределенности. И неприятности там, где есть определенность.

Легче всего было бы отказать Матвею. Оставить Али-Бабу поправляться у Красавицкого, потом, весной, проводить его до границы. Или даже не провожать: дать поджопник у порога, чтобы поскакал в нужном направлении самостоятельно. Свалить все на обстоятельства, ведь они всегда сильнее нас! Не лезть на рожон.

Ну, не получилось! Не сложилось – и все! Не было до этого года никакого Али-Бабы, и ничего – жили себе, не тужили! Да, тяжело. Да, каждый год с лекарствами и провизией становится все хуже. Да, нужно оборудование. Но ведь двенадцать лет мы уже прожили. И, если вспомнить, как все было первые года три-четыре, так вроде сейчас и неплохо совсем. Санаторий, и только.

Перезимуем, перетерпим, поищем еще склады, протащим контрабандой несколько мелких партий антибиотиков. Объективно судя, ну на сколько хватит того, что должен доставить араб? На пару лет? На три года? А если нам господа с сопредельных государств добавят населения? Как у них там с инакомыслящими? Нет дефицита? А если опять появится какая-то зараза, как шесть лет назад, когда на западной границе с людей шкура слазила, как перчатка с руки? Непонятная зараза, никому из врачей не известная. И, вообще, зараза ли это была? Или химия какая? Или радиация? Или радиация с химией? Ведь так никто толком и не изучал… Вымерли люди, и всех делов… Участок небольшой, туда и сейчас никто не суется.

Сергеев вспомнил трупы умерших – мужчин, женщин, детей, более похожие на иллюстрации из анатомического атласа. Они лежали беспорядочно по всему селению, словно кто-то невидимый, могучий и жестокий, настигал их и свежевал одним движением. Михаил шел по мертвой деревне в ОЗК и смотрел на тела через потеющие стекла маски противогаза. Земля была пропитана кровью. Он не чувствовал запахов. На этот раз смерть пахла старой резиной и тальком. Лишенные кожи люди еще некоторое время жили, крича и агонизируя, – в пыли остались следы, словно ползли, истекая черной жижей наружу, огромные черви.

На краю поселения, у самой опушки березового леска, лежала ободранная корова. Совершенно целая, хотя и пролежала мертвой, как минимум, сутки. На ней не было насекомых: ни жуков, ни мух, ни муравьев. Ее не тронуло воронье. Ни куска не съели падальщики-звери, расплодившиеся в невероятных количествах. Она лежала нетронутой, как две капли воды похожая на рисунок с разделочной таблицы. И ею брезговали все живые существа.

Вот тогда Сергееву стало по-настоящему страшно.

Страх этот, как любое стихийное чувство, был иррационален. Сергеев же был обучен сопротивляться иррациональным чувствам, но тут его тренированность была совершенно бесполезна. Ужас, испытанный им в тот момент, был совершенно отличным от всего, что он чувствовал ранее. Глубинный, мощный, как первобытный инстинкт. На его пути возникла проблема, которую силами Зоны не решить! Проблема, которая может превратить всех, по обе стороны границы, вот в такую разделочную таблицу, которая еще недавно мычала… Невидимая, коварная и страшная смерть!

Так что остаться без обещанных лекарств, конечно, плохо, но Михаил мог влет назвать с десяток проблем, которые были страшнее и смертоноснее, чем отсутствие антибиотиков.

Бросить, бросить все! Отступление вовремя никто не посчитал бы трусостью, даже он сам.

Здесь, на этой земле, уже много лет никто не считал потери. И как бы Сергеева не привлекала роль спасителя человечества, примерить ее на себя было невозможно. А для того, чтобы ломиться сломя голову в неизвестность, нарываясь на конфликт с бывшими сослуживцами, надо быть полным кретином.

Вот встать бы сейчас и сказать:

– Все, господа! Хватит! Равви, я возьму у тебя трех крепких парней, с выучкой, для охраны раскопок, а то бродят там у нас несколько юных дарований с автоматами, и немного армейской взрывчатки. Есть у меня на карте несколько местечек, где были аптечные склады и еще наметки на пару сейфов. Потом привезем твоих обратно, а весной пусть Мотл и Вадька проводят меня к «Вампирам» и заберут дней через десять-пятнадцать. А с этой идеей все, завязываем. Бред и провокация!

Но вслух он сказал:

– Погоди, Александр Иванович! Удача, конечно, продажная девка империализма, но есть же, как говорили отцы-командиры, и трезвый расчет! Рациональное зерно у Подольского присутствует. На Севере нас действительно никто не ждет…

Бондарев крякнул, а вот от чего, от удовольствия или неудовольствия, Сергеев не понял: Равви мгновенно подхватился с места и быстро заковылял по палатке туда-сюда.

А вот Матвей сидел и смотрел на Сергеева своими влажными, как у теленка глазами, и в них, ей-богу, была благодарность.

– Ты хочешь дойти до вашего киевского кибуца? – спросил его Михаил.

Подольский кивнул.

– Как?

– Думаю, что по реке. Лед стал, это может быть идеальным вариантом.

Сергеев задумался, представляя себе трассу.

– Это уже не четыреста, – произнес он, – это больше. Равви, как я понимаю, карта и курвиметр у тебя найдутся?

– Найдутся, – с раздражением буркнул Равви, открывая дорожный рундук. – Стратеги херовы! Кутузов с Багратионом. Тебе б, Сергеев, глаз выбить – стал бы вылитый Михайло Илларионович в молодые годы! Карта.

Он бросил на стол среднемасштабную карту.

– Курвиметр.

Армейский курвиметр блеснул латунным колесиком.

– Я думаю, – сказал Бондарев, обращаясь к Сергееву, – понятно, что на этой карте ничего за последние двенадцать лет не появилось.

– Спасибо тебе, Александр Иванович. – Сергеев отодвинул в сторону остатки трапезы и склонился над развернутой «десятикилометровкой». Молчун, как привидение, бесшумно возник у него за спиной. Напротив встал Подольский.

Равви несколько секунд наблюдал эту картину, а потом плюнул в сердцах и примостился рядышком.

– Совет в Филях, бля… – сказал он. – Честное слово, Сергеев, был я уверен, что у тебя башка как Генштаб. А оказалось – в ней оперетта. Куда тебя несет? Ты хоть сам понимаешь, что делаешь?

– Вот здесь мы можем срезать угол, – произнес Сергеев, глядя на Бондарева снизу вверх. – Здесь берег невысок. Получится, как ты думаешь, Александр Иванович?

Равви укоризненно покачал головой, но в разговоре участие принял.

Маршрут вырисовывался нелегкий.

Днепр после потопа обмелел и фактически вошел в старое русло. Плотины были снесены, ландшафт выровняли Волна, время и ветер, но теперь река изобиловала природными препятствиями и тем, что принес на своей спине поток.

Берега стали выше, растительность подтянулась к кромке воды. Это был молодой подлесок, но густой, выросший на иле, оставленном рекой, на разлагающейся органике.

Откуда взялась органика, Михаил вспоминать не хотел.

И берега, и пойма изобиловали «бульками», открытыми многометровыми провалами, «зыбучками» и трясинами. Зимой трясину прихватывало коркой льда, а вот «зыбучки» и «бульки» оставались смертельно опасны. Смерть таилась также и на дне провалов, засыпанных легким, как пух, снегом. Она, вообще-то, подстерегала путников везде, но река стала особенно небезопасна.

Кое-что из того, что случалось здесь, на ее берегах, нельзя было объяснить с точки зрения рациональной логики.

С мистической точки зрения, если честно, это тоже никак не объяснялось. В суть происходившего старались не вникать. Ну, пропадают там люди! Ну, хлюпает в прибрежных омутах что-то большое! Обходить стороной опасное место было гораздо легче и безопаснее, чем выяснять, кто теперь обитает «в пруду».

Сейчас же обойти стороной не планировалось. Планировалось ломиться напрямую. Путь по руслу, взявшемуся льдом в безветренную погоду, был предпочтительнее. Срезать дорогу, если верить старой карте, можно было, как минимум, пару раз – и это было нелишним.

Патрули… Они были одинаково смертоносны, что на равнине, что в русле. Ни облысевший к зиме лес, ни молодой подлесок не могли служить убежищем. Равви, намеренно расположивший лагерь в лощине, укрытой сверху маскировочной сетью, сразу ткнул пальцем в несколько знакомых ему мест.

– Здесь можно пересидеть. Овраги подходят вплотную к воде. Они заросли кустарником, а вот склоны – сплошь деревьями, и хорошими. Натянете сеть, я дам с собой, и все. Сверху вас не разглядеть, если вы, конечно, сигнальной ракетой по «вертушке» не пальнете. А это ваше чудо-юдо – лепешка с мотором, по кустам пройдет?

– Пройдет, – подтвердил Сергеев, запоминая ориентиры для будущего маршрута. – Оно по болотам бегает, как жук-водомер. Слушай, Равви, а вот здесь, – он показал, где именно, – мы пройти сможем, как ты думаешь?

Бондарев покачал головой и здоровой рукой ухватил себя за подбородок.

– Сюда не надо. Я, правда, сам туда не ходил, но доходили до меня слухи, что во время потопа там получился грязесборник – видишь, вот здесь и здесь текло, дальше по этим двум оврагам стекалось в ложбину… Дальше сужение и недострой… То ли фабрику строили какую, то ли котельную. В общем, забило выход мусором, как плотину поставило, и вся дрянь здесь собиралась, пока не хлынула через верх. Если не врали люди, там и фон высокий, и «булька» на «бульке» – размыто все…

– А ложбинка удобная, – сказал Матвей, положив бледную, тонкую в кисти безволосую руку на карту. – Километров пятнадцать срежем, как пить дать! И выскочим на левый берег. Тут до кибуца десять верст, но через лес…

– Если не будет крайней необходимости, туда лучше не лезть, – повторил Равви жестко. – Те, кто мне рассказывал об этом месте, там прошли. Ногами прошли. Но не все. Пятеро из двадцати. Не очень обнадеживает такой процент, правда?

Сергеев смотрел на карту и прикидывал, как лучше организовать переход и где. В этом месте, немного ниже бывшего Киевского водохранилища, Ничья Земля вдавалась в чужие территории узким клином. Фактически каждый метр за дамбой жестко контролировался российскими войсками. Туда не допускали даже ооновцев: минные поля, контрольно-следовые полосы, тысячи километров колючки, датчики и видеокамеры наблюдения. За заградительными средствами стояли войска.

Ну, может быть, войска – это слишком сильно сказано. Границу охраняли «погранцы», тщательно, как когда-то, в недалеком прошлом, советско-китайскую. Заставы, системы оповещения, боевые патрулирования. Но служивые здесь явно не помирали от скуки.

Для них за демаркационной линией таилось что-то непонятное и страшное. Поливающее солдатиков кислотными дождями, высыпающее на них ядовитый или радиоактивный снег, жгущее солнечными лучами. В лес за ягодами тут было не сходить. Девки в округе не водились, километров на сорок, как минимум. Зато водились разные диковинные животины, которых полагалось отстреливать, как только заметишь, а вот есть свежатину – ни-ни. И птицы здесь были странные. И рыбы. Солдатики сидели на сухпайках, иногда мерли от непонятных болезней, иногда – от меткой пули, смотрели телевизор, онанировали и мечтали о девках, водке и о том, чтобы никогда больше не видеть этот кривой, перекореженный лес, эту траву в два человеческих роста, эти цветы-мутанты, с соцветиями лилово-алого цвета размером с голову ребенка.

Зимой цветов не было. Лес стоял черный, словно горелый. Трава на «нейтралке» лежала, и снег припорошил ее, посыпав мелкой белой пудрой. Исчезали под невысокими сугробами минные поля – тут никто не отмечал их табличками, Женевская конвенция переставала действовать у первого ряда колючки. Зато теперь заминированные участки можно было пересечь на лыжах или снегоступах с минимальным риском – наст держал вес лыжника.

Раз в час, а иногда вне графика, над границей проносились два вертолета, ощетинившиеся пушками и ракетами. Скользящие в вышине спутники пялили вниз стеклянные глаза сверхмощных объективов, выискивая движение на приграничных территориях. Но ночью они слепли.

Со стороны российской желающих попасть в Зону было минимум, поэтому те, кому было очень надо, на Ничью Землю проходили. Конечно, не без того чтобы кто-то не подорвался на мине или не угодил в руки к пограничникам, но невыполнимой эта задача не была.

Справа российская граница плавно переходила в границу Восточной Республики, хотя если говорить откровенно, то справа просто продолжалась российская граница, тянущаяся вниз, через степи Приазовья, до самого моря.

Слева вниз шла граница Конфедерации – такая же укрепленная, щетинистая и далеко не неприступная.

За ней щедрым цветом расцветали «украиньска мова» и квасной национализм. Напротив, в Восточной Республике не признавали мову даже на бытовом уровне и старались Конфедерацию иначе, как бандеровским гнездом, не называть даже в официальных телепередачах.

«Львовский вестник» периодически публиковал статьи о том, что в Донецке жиды и москали приносят в жертву украинских младенцев, «Донецкие известия» же давали материал о том, как жиды и конфедераты на Галичине мучают и бесчестят русских девушек. В результате лишенные возможности дотянуться друг до друга обе стороны били общий знаменатель газетных материалов, то есть евреев. Между Конфедерацией и Восточной Республикой даже не было дипломатических отношений. Россия и Восточная Республика не признавали конфедератов и представляли их как сепаратистов, а Конфедерация не признавала восточников, обвиняя их в расколе «единой и неделимой».

По мере того как Ничья Земля спускалась на юг, границы удалялись друг от друга, четко очерчивая зону тяжелого поражения, и если в верхней части между ними было едва ли полсотни верст, то на юге смертельных друзей разделяло уже четыреста километров Зоны.

Сергеев глядел на карту и старался представить себе их будущий путь. По всему выходило, что после того, как они достигнут кибуца, пересекать восточную границу будет неразумно. Надо будет десантироваться на российскую территорию, туда, где их появления никто не ждет. «Вампиры» туда не сунутся. Трубопроводы охраняются неплохо, за воздушным пространством следят в оба глаза: нефть и газ для России очень важны. На этом построена вся экономика. На этом построено имперское благополучие. И пока рынок растет, подбираться к охраняемой зоне будет все труднее и труднее.

– А что если попробовать пройти на стыке, – внезапно сказал Равви. – Не ломиться, как медведь в малинник, а сыграть тоньше. Смотри, как удобно можно все устроить. Вот здесь – конец российской границы. Здесь – восточники. Я понимаю, – ухмыльнулся он, – что ты хочешь сказать! Да, охраняют все это российские подразделения. Но… – Он поднял вверх указательный палец и сразу стал похож на старого учителя, объясняющего что-то своим ученикам. – Здесь их дрючат по десять раз в неделю: комиссии, штабные проверки и прочая хренотень! Все потому, что до «трубы» рукой подать. А здесь?

Он опять ткнул пальцем здоровой руки в карту, да так, что пластик основы скрипнул под ногтем.

– Здесь уже – солдат спит, служба идет. Восток, рутина. Ни тебе комиссий с проверками, ни тебе начальства высокого. И чувство безопасности оттого, что совсем рядом элитные части берегут границу и «трубу», как зеницу ока. Понимаешь, о чем я?

Сергеев кивнул.

– Пожалуй, да.

Равви говорил дело. Нюх не подводил старого вояку, но в реальности все было далеко не так празднично.

Шастающие на Восток чуть южнее указанной Бондаревым точки, «Вампиры» только за прошлый год потеряли четырех пилотов и столько же дельтапланов. Дважды из «Эрликонов» чуть не сбили один их самолет – пилоту просто повезло дотянуть до базы на «дуршлаге с крылышками».

Так что иногда господа пограничники проявляли нужную бдительность и завидную меткость. Всегда существовала вероятность нарваться на недремлющего отличника боевой и политической подготовки с цитатником Крутова в кармане гимнастерки. А ведь помимо разгильдяев в императорских пограничных частях были и такие.

«Вампиры» предпочитали пользоваться своим старым коридором на харьковском направлении, но бизнес есть бизнес и предпочтения были вынесены «за скобки». Они перебрасывали грузы и людей через границу в любом месте. И грузы, кстати, тоже были любыми. Наркотики, оружие, лекарства – лишних вопросов Игорек Хлыстов, их лидер и мозг, не задавал. Потому и имел дом на Рублевке, дом во Львове, дачу в Карпатах и особняк в Питере. И в каждом городе отдельная семья. Небедным человеком стал Хлыстов за семь последних лет. А деньги, если относиться к ним не так, как Сергеев, а серьезно, они для одних неподъемный груз, а для других крылья. Для вождя «Вампиров» они были грузом.

Господин Хлыстов, купивший себе даже право выходить в московский свет и мечтавший о дворянском титуле, открывавшем ему путь ко двору государя императора, больше года назад удалился на покой, а дела передал Саманте.

В действительности ее звали то ли Анна, то ли Иванна, но все называли ее Саманта – так, как она представлялась при встрече. Лет ей было за тридцать, но едва-едва, и была она барышней привлекательной, но только для мужчин, которым нравятся сильные женщины.

Подтянутая, мускулистая, резкая в движениях, она и голой казалась скрученной из мышц и жил. И грудь, и зад у нее были каменные на ощупь. Был достаточно давно момент, когда одиночество и голод толкнули Сергеева в ее объятия, но ничего приятного из этого не получилось, хоть была она темпераментна и даже пыталась быть нежной. Сергеев, как не настраивался, не мог избавиться от впечатления, что совершает акт мужеложства, а Саманта, несмотря на попытки проявить ласковость, в порыве страсти чуть не сломала ему пару ребер – синяки болели неделю. После нескольких «заходов» друг на друга, более напоминавших схватку борцов или воздушный бой, чем обычный секс, они лежали рядом на спальных мешках, курили, пили вино из горлышка и хохотали вполголоса, чтобы никого не побеспокоить – дело было в «вампирском» лагере под Перещепино. Саманта, приподнявшись на локте (бицепс, трицепс и «дельта» прорисовались так, что Сергееву стало неудобно за собственную анатомию), поцеловала его в щеку горячими, тонкими губами и, потрепав по волосам, сказала шепотом:

– Все было путем, Миша! Теперь точно останемся друзьями!

Она положила свою коротко стриженную голову, пахнущую ветром и порохом, к нему на плечо и прижалась всем телом (впечатление у Сергеева было, что к нему прижался титулованный культурист), пытаясь сохранить тепло в спальнике, стремительно улетавшее через расстегнутую молнию в предрассветную мглу.

– Ты не виноват, что мне надо с тиграми трахаться. Никто не виноват. Скажи, тебе хоть чуть-чуть было хорошо?

– Да.

Сергеев почти не кривил душой. Ему было хорошо. Сейчас. Когда все кончилось, и они лежали рядом, согревая друг друга.

– Я знала, что так будет, Миша. Просто иногда…

– Я знаю, что такое одиночество, – сказал Сергеев.

– Для всех я начальник. Второе лицо после Игоря. Пилот. Но никак не женщина. Знаешь, – сказала она внезапно, и в интонации ее прозвучала боль, – Богу было угодно, чтобы я, как баба, была одноразовая. Как гондон. У меня ж ни с одним мужиком больше одной ночи вместе спать не получалось. Зато летать все хотят со мной. Раз, два, десять, сколько получится…

Она тихо, невесело рассмеялась.

– Дал Боженька крылья, да вместе с ними и яйца заодно. А любви не дал.

Сергеев молчал. Что он мог сказать? Но ощущение, что к его боку прижимается мужчина, начало проходить.

– Без обид, Сергеев, – сказала Саманта. – Все было класс. Кончили и забыли. Я с тобой полечу всегда. В любое время и в любое место. И скидку бы дала, так ты никогда скидок не просишь. Ты у нас всегда желанный клиент…

«Интересно, – подумал Сергеев, вспоминая ее черные, антрацитовые глаза и жесткий ежик волос на своем плече, – согласится ли Сэм лететь сейчас? С этим грузом и при таких обстоятельствах? Ведь полное право имеет отказать или послать кого-то из молодых. Она у нас теперь начальство. Шеф-пилот! Старший „вампир“! Но так, как летает она, не летал мой вечно пьяный, а ныне покойный друг, контрабандист Перышко. Игорь Хлыстов в свои лучшие годы так не летал. Многие бы из пилотов все б отдали, чтобы уметь летать так, как она. А она, вот же незадача, все б отдала за то, чтобы быть не одноразовой, а желанной.

Надо будет просить Саманту, чтобы летела она. Она у нас „демон ночи“. Но до нее надо еще добраться. Вернее, до лагеря „вампиров“ на Севере».

Сергеев прикинул расстояние от кибуца до «гнезда нетопырей» на глаз, потом проверил курвиметром. Ерунда. Часа полтора на «хувере».

– Ага, – сказал Матвей и подмигнул, – если я подумал то, что ты подумал – это хороший вариант.

– Если они согласятся, – реплика Равви прозвучала несколько отрезвляюще. – Сергеев врать об обстоятельствах не будет, а «Вампиры» на рожон не полезут. Тут из двух зол выбирается меньшее: лучше недозаработать денег, чем положить пилота и самолет. Они ребята трезвомыслящие. Саманта – барышня без сантиментов. Такую переброску дежурные будут согласовывать с ней. Тихо не получится перелететь, а жаль. Зима сейчас. Планеры и дельтапланы отпадают. Миша, я тебя еще раз прошу, не лезь! Останься. Завалят тебя на х…!

– Ладно, Александр Иванович, – примирительно произнес Сергеев. – Не волнуйся. Зубы у них не выросли, меня завалить. Я ненадолго. Туда и сюда. Одна нога… Ну ты знаешь…

Равви покачал головой снова и в этот момент, несмотря на свое целиком «некошерное» происхождение, удивительно напомнил раввина, раскачивающегося над Торой. Глаза у него были по-еврейски тоскливые и слезящиеся, и Михаилу вдруг стало особенно заметно, что Бондарев стар, очень стар. Еще держится и даже превосходно сохранился, учитывая жизненные обстоятельства, но его мысли о преемнике имеют под собой убедительную основу.

– Глупость делаешь, – сказал Бондарев, кривя рот. – Жертвенность у тебя повышена, а разумная бздиловатость ниже нормы! Ху…й признак это. Видал я такое еще в горах. Герои, на х…, а потом домой, грузом «200». Ладно. Своя голова есть. Ты у нас всегда выживал. Авось, Господь даст, и тут пронесет. Есть, Сергеев, такая разновидность бойца – везунчик. Знаешь, когда осколок – в пряжку от ремня. Или там пуля – во фляжку. Или нае…нулся с «вертушки» прямо «духу» на голову – его наповал, а сам целый. Но фарт, на то и фарт, что когда-нибудь кончается. И, заметь, в самый неподходящий момент. Налей-ка, Мотл! За фарт сергеевский выпьем. За то, чтобы он живым вернулся с мальцом своим. И за то, чтобы ты там подольше прожил. И чтобы Вадька пулю с вами, полоумными, не словил. И чтобы этого Арафата вашего вы благополучно вывезли, чтоб он всрался, «муслим» чертов! Бля буду, Сергеев, это из-за них, «воинов ислама», я евреем заделался! Ладно! Проехали! За то, чтобы вам всем повезло! Допьем, мужики, за все это разом! Потому что если за все отдельно пить – помрем от цирроза, а столько не выпьем…

Матвей разлил остатки по стопкам и убрал пустую бутылку со стола по старой русской традиции. Сергеев усмехнулся в прорастающие усы. Стаканчики, банки, тарелки так и остались стоять на расстеленной карте, по которой красной, нарисованной маркером артерией полз по руслу реки, лесам, полям и пустошам их рисковый маршрут.

Равви встал и ухватил стопку здоровой рукой. Все присутствовавшие поднялись вслед за ним и тоже подняли стаканчики.

– За удачу, – произнес Бондарев без всякого пафоса. – Возвращайтесь.

Глава 10

Когда стало ясно, что Базилевич опаздывает на срок, который ни один джентльмен не назовет джентльменским, Сергеев все-таки решил сделать заказ.

В конце концов, он уже более получаса сидел в уютном ресторанчике, отделанном помешанным на театральном антике дизайнером, попивал аперитив, покуривал сигариллы и был готов к ужину, как перезрелая невеста к замужеству. Мобильный, с которого ему днем звонил Базилевич, был вне зоны действия, народ из ресторации укатил слушать оперу и по близлежащим музыкальным театрам, делать было определенно нечего, за исключением того, чтобы вкусно поесть.

Не мудрствуя лукаво, Сергеев заказал себе бутылку аргентинского красного, тарелку сыра и баранину с кускусом.

То, что Базилевич не появился вовремя, конечно, настораживало, но в планы Михаила не входило нянчить Антона Тарасовича, большого уже мальчика.

Задача Сергеева, полученная им от Блинова, была проста: обозначать непонятное движение, светиться всюду, изображая то ли противника, то ли конкурента, в общем – личность полностью мутную и непонятную, но при этом головы никому не отбивать, а, наоборот, способствовать тому, чтобы сделка по продаже техники все-таки состоялась и по как можно более высокой цене.

Антивирус же конкретных заданий и рекомендаций не давал: присмотритесь, определитесь, способствуйте, действуйте по обстоятельствам и по разумению… Главное – полная информация – кто, где, кому, почем. Расклад в такой позиции дороже денег.

Как на экскурсию отправлял, осматривать достопримечательности. Но это обманчиво, не та у Касперского «заточка»! Рекомендации – не мешать – как раз понятны! А вот поступать по разумению – это, знаете ли, материя тонкая. Сергеев воспринял напутствие Антивируса исключительно как приказ присмотреться и послушать. Сама сделка, по мнению Конторы, опасности для интересов империи не составляла. Пусть себе протекает пока, как задумано. А если мнение изменится, то Сергееву об этом сообщат всенепременно, благо в наш век мобильной связи и Интернета ни рацию с собой таскать, ни «закладки» отыскивать необходимости нет. И вот тогда-то уже никто не разрешит поступать по разумению. Только согласно приказу. Шаг вправо, шаг влево – расстрел. Прыжок на месте – провокация.

Покойный Мангуст разъяснял, что в таких случаях особого выбора нет. Скорость исполнения приказа должна превышать скорость распространения радиоволн. А еще лучше – предвидеть, каким этот самый приказ будет, каким выйдет из мозга страдающего паранойей начальства. Для того чтобы попытаться (только попытаться!) это предугадать, нужно или обладать полной информацией, или вообще ничего не знать о сути происходящего.

– Абсурд, – сказал тогда Кудрявый. – Как так может быть, товарищ инструктор? Если я владею информацией в полной мере, то могу хоть что-то предвидеть с определенной долей вероятности. А если я ничего не знаю? Как можно предугадать, если ничего не понимаешь?

Мангуст слушал Кудрявого с интересом, присев на край стола. Он, вообще, любил вот так сидеть на краю стола, боком, опираясь на одну ногу и покачивая второй. В такие моменты он удивительно напоминал хищную птицу: поднятые углом плечи, напоминающие сведенные крылья, особый наклон шеи… Казалось, что, впившись когтями в столешницу, в аудитории сидит старый облезлый гриф и упирается в Кудрявого черными, тусклыми глазами, то и дело затягивая их пленкой век. Если бы Мангуст внезапно захлопал крыльями и утробно заклокотал, роняя на пол перья, – Сергеев бы не удивился.

Но стоило Мангусту встать – и сходство с птицей исчезало. Он и вправду начинал напоминать зверька, имя которого получил на всю жизнь как кодовое. Видел Михаил Мангуста на тренировках и в бою – движения его были резкими и быстрыми, проследить за ними было практически невозможно и, что было особенно необычно, невозможно было уловить подготовку к атаке: переход от бездействия к действию не имел промежуточной фазы.

Шаман, и ему светлая память, рассказывал, что Мангуста и еще нескольких курсантов учил вьетнамец, неизвестно откуда появившийся в Конторе в середине шестидесятых. Правда ли это – никто из курсантов не знал, но было в грации куратора что-то нечеловеческое, противоречащее законам физики и обыкновенной анатомии.

Мангуст смотрел на Кудрявого из-под век, покачивая ногой и внимательно слушая логические построения курсанта. И ухмылка, именно ухмылка, назвать это улыбкой было невозможно, пряталась в уголках тонких, почти бесцветных губ.

– Все? – спросил он, не меняя позы.

Кудрявый кивнул.

– Мудрость, курсанты, заключается в том, что знаешь ли ты что-то, знаешь все или не знаешь ни хрена – на решение начальства не влияет никак. Оно будет принято по неизвестной вам формуле, по тайным для вас соображениям и может показаться совершенно безумным. Но первое и главное… Сколь идиотским оно бы вам не казалось – его надо выполнять. Вопрос к тебе, Кудрявый, ты у нас любознательный… Почему?

– Потому что приказы не обсуждаются, – протянул Кудрявый грустно.

– Правильно, – подтвердил Мангуст. – Все остальные причины вторичны, но давайте, если уж на то пошло, их рассмотрим. Только без пошлостей, товарищи курсанты. Мы с вами не в регулярных частях, фразы типа «я начальник – ты дурак» имеют место быть, но в нашей с вами профессии применяться не могут. У нас, если начальник дурак, то его подчиненные трупы. Сразу. Без вариантов. Он может быть подлецом, беспринципным, жестоким, кровавым и страшным, но только не дураком. Теперь дальше…

Он встал. Даже не встал, а просто перетек из одного состояния в другое – Сергеев не заметил, как это произошло. Вот Мангуст сидит, качая ногой в начищенном до зеркального блеска ботинке, а вот уже стоит в проходе между партами, заложив руки за спину. И все это в один момент.

– Все вы умные. Умеющие принимать решения. Аналитики. Мы вдобавок научили вас стрелять и драться. Выживать. Научили, чему могли. Думать научить нельзя, для того чтобы думать надо иметь соответствующий орган в организме. Но я должен научить вас еще и подчиняться приказам, смысл которых вы не понимаете. Подчиняться, несмотря на то что вам они будут казаться бессмысленными, глупыми и даже вредными порою.

Он остановился, дойдя до окна, за которым бушевала ранняя крымская весна. «Инкубатор» находился внутри военной части, окруженный забором с колючкой, со своим КПП и караулом. Часть, расположенная снаружи, тоже была непростая – пограничная, а значит, гебешная. Мангуст смотрел, как по дорожке, по краю которой лохматились бело-розовыми лепестками цветущие абрикосы, идет взвод, впечатывая каблуки сапог в рыжий песчаник. Слышен был мерный топот и голос старшины: «Левой, левой, раз-два-три! Левой, левой!»

– В нашей профессии человек, работающий «в поле», видит только маленькую часть большой картины. Представьте, что вы смотрите на мир через неподвижный перископ. Только часть, что за границами бинокуляра, вам неизвестна. В том, что происходит внутри вашей «картинки», вы настоящие спецы. Я уже говорил, что вы у нас самые умные и грамотные – лучше вас нет. Вы посылаете в Центр информацию, свой анализ событий, свои соображения, и оттуда, из Центра, приходит приказ. Страшный по форме и содержанию. Совершенно невозможный к исполнению. Противоречащий всему, что вам внушалось много лет, с самого детства. Но…

Он повернулся к молчащей аудитории и медленно, словно пытаясь заглянуть в глаза каждому, обвел класс взглядом.

– Приказ нужно выполнить, потому что тот, кто его отдал, видит всю картину. Он над картой. И его расчеты несоразмеримо сложнее ваших. И то, что вам кажется бессмыслицей, для него одно из событий, позволяющее продолжиться всей логической цепочке. Положим, что вам приказано помочиться перед дворцом английской королевы, выкрикивая при этом «Да здравствует Шотландия!» с ирландским акцентом…

Аудитория заулыбалась. Хихикнул Кулек, растянул рот в улыбку Гусь. Сергеев тоже не удержался от смеха.

– Смешно, товарищи курсанты? Так? Бред! Абсурд! А выполнять надо! Я на полном серьезе говорю: получив такой приказ, вы должны немедленно проследовать к главным воротам Букингемского дворца, достать конец и помочиться прямо на сапоги гвардейцам. Почему? Да потому, что тот, кто отдает вам приказ, знает, что этот поступок вызовет определенные реакции английских властей, например арест. И вы попадете в тюремную камеру и, будьте уверены, в ту самую тюрьму, где содержится нужный нам человек! Например, связанный с активистами шотландских сепаратистов, с которыми мы до сих пор не имеем стабильных отношений. И кто-то другой, работающий в этой же тюрьме, действующий по просьбе друга, которого, в свою очередь, попросил его близкий товарищ, направит вас в одну камеру с этим человеком. И не просто так, с кондачка, а потому что ваш психологический профиль полностью подходит для налаживания контакта с вашим будущим сокамерником… Улавливаете, о чем я?

– Мы будем иметь нового знакомого, – начал Сергеев, – связанного с шотландскими сепаратистами. Человека, который будет нам доверять, естественно, в определенных пределах. И мы сможем установить контакт с ним в нужный нашему начальству момент.

– Возможно и такое развитие сценария, – охотно согласился Мангуст. – Вполне. Но это самый простой вариант. Линейная логика. А если я скажу, что все это затевается для того, чтобы подписать выгодный контракт на поставки мяса в СССР из Аргентины в следующем году? Вы поверите?

– Ну… – Пожал плечами Гусь и посмотрел на Кулька, а потом опять на Мангуста. – Да ну… И при чем здесь Аргентина?

– А верить надо, курсанты, – произнес Мангуст и плотно сжал и без того узкие, бледные губы. – Потому что я говорю вам абсолютную правду. Это совершенно реальная операция, правда на сапоги гвардейцам мочиться не пришлось. Обошлись без оскорбления Ее Величества. Но… Никто, слышите, никто из нас не может видеть всей картины целиком. Вы «в поле», вы бегаете по той самой карте, по шахматной доске, на которую сверху смотрит стратег. И должны ходить так, как ему угодно – не иначе! В противном случае, не хочу вас пугать, но вас ликвидируют при первом же удобном случае. Сдадут, как отыгранную фигуру. Сбросят с доски. Ваш отказ обоссать сапоги королевских гвардейцев приведет к срыву долговременных планов великой державы. По сему вспомните то, с чего мы начали сегодняшнюю беседу. Обладание или необладание полной информацией о конкретном участке операции в данный момент никак не поможет вам предугадать действия стратега, управляющего вами. Ваше дело – выполнять распоряжения. Это ясно? – спросил Мангуст, повысив тон.

– Так точно, товарищ куратор! – рявкнул класс в ответ.

– А теперь секрет, – сказал Мангуст без тени улыбки на лице. – Решение стратега все-таки зависит от того, какую информацию и в каком количестве вы ему дадите. Зависит от вашего ума, пронырливости, подготовленности, наглости, умения анализировать и только иногда от умения стрелять. Глупо думать, что те, кто играет «в поле», ни на что не влияют – влияют, еще и как. Но не на стратегию, не на глобальный план, а на его составляющие – на видение каждого участка проблемы. Когда вы исполняете приказ, не думайте – это вредно для работы и здоровья. Но до того как приказ отдан, вы должны быть образцами проницательности и системного мышления.

Он обнажил зубы в улыбке, медленно, как будто бы неспешно вынимал из тугих ножен шашку.

– И я здесь для того, чтобы научить вас еще и этому.

Склонившийся в поклоне официант плеснул в бокал немного красного вина, оставившего на сверкающих стеклянных стенках розовые следы.

Сергеев вынырнул из воспоминаний, как ныряльщик из морских глубин, с усилием преодолевая толщу прошедших лет.

Вино было терпким и теплым на вкус – от него пахло нездешним зноем, красноватой крошащейся землей виноградников и воздухом высокогорья. Даже представился кондор, парящий в ослепительно голубом небе, огромный, как учебный планер, шорох виноградных листьев, которыми играет пришедший с заснеженных вершин ветерок, и подол крестьянского платья, полный тяжелых, покрытых беловатой пыльцой гроздьев, налитых сиреневым соком. И нежный голос самодельной глиняной окарины…

Времена, страны, люди, потери. Все, что оставляло шрамы на теле. Все, что оставляло шрамы в душе.

Как просто было, наверное, Антивирусу-Касперскому, взять его на крючок. Ведь результат разговора был заранее известен и он всего лишь проявил терпение. Кто просчитал все до слова, до жеста? Конторские психологи? Не исключено. Уж у кого-кого, а у них материала более, чем достаточно. Сколько еще таких же уставших, мечтающих о покое отставников из Конторы потом хандрят и видят во сне горящие сухогрузы, порхающих среди лиан разноцветных колибри и мечутся по влажным от пота подушкам не в силах вдохнуть прозрачный, как хрусталь, вкусный воздух предгорий Кордильер? Они ждут шипящей адреналиновой струи, вскипающей в венах, как нарзанный источник, но ее все нет и нет и тянутся карамельно-приторные и липкие, словно растаявшая на солнце смола, дни. И они слагаются в унылые, похожие друг на друга оглушительно спокойные годы, в которых не случается ровным счетом ничего, кроме инфаркта или инсульта да обманутого ожидания.

Михаил смочил губы в вине еще раз, одобрительно кивнул официанту, моментально наполнившему бокал на две трети (на белую скатерть упала рубиновая тень), попросил принести бутылку «Эвиан» и ухитрился почти не удивиться, когда из-за спины гарсона вынырнул, как черт из коробочки, и уселся напротив него…

Нет, не долгожданный Базилевич, а вовсе неожиданный гость!

В черном летнем костюме из дорогущей шерсти, в легчайшей хлопковой рубашке, с белоснежным оскалом зубов и тяжелым, как бетонная плита, недружелюбным взглядом черных глаз за столик опустился не кто иной, как Хасан по кличке Нукер.

Сергеев услышал знакомый по разговору в Борисполе присвист при дыхании (шрам от пули в районе трахеи выглядел как скрученная в узел кожа, бордово-серый на загорелой шее), а потом Хасан погасил улыбку под щеткой черных усов и сказал, похрипывая и шипя, словно старая грампластинка: «Салам!»

– Здравствуй, – ответил Михаил по-английски и отдал приказ уже в спину отходящего официанта: – Еще раз меню и повторите воду, пожалуйста!

– Как я понимаю, господин Базилевич не придет, – обратился к Хасану Сергеев, откидываясь на стуле.

На носу араба опять красовались очки, не металлические, как в прошлый раз, а более легкие, современные – пластиковые линзы, соединенные несколькими кусочками золотой проволоки, но он смотрел на Михаила поверх них, чуть наклонив голову, отчего выражение его лица казалось ироничным, что не уменьшало недоброжелательности во взгляде.

– Не придет, – откликнулся наконец араб. – Но это не беда. Зато я пришел поговорить с тобой. Так будет лучше.

– Как сказать, – возразил Сергеев дружелюбно. – Я должен был говорить с Базилевичем. Он не появился. Объясни, почему я должен беседовать с тобой, Хасан?

Глаза араба на мгновение вспыхнули, вскипели огненной пеной и снова погасли, прикрытые крышками век. Михаил понял, что тот подавил в себе сильное желание броситься на собеседника или швырнуть ему в лицо что-нибудь по-настоящему оскорбительное, но справился с собой.

«Эгей, – подумал Сергеев неожиданно весело, – если ты так не любишь меня, еще не зная хорошо, что будет с тобой потом, когда мы поближе познакомимся? И не от твоих ли неуклюжих ребят я ушел днем, мой добрый арабский друг, что ты так злишься? Или твои сидели в „ауди“?»

– То, что продает твой хозяин, он продает мне, – просвистел Хасан. – Вот почему ты будешь говорить со мной.

– Это все? – спросил Михаил и пригубил вино. – Могу тебя огорчить, Хасан. Блинов мне не хозяин. Я не обязан говорить с тобой.

– Я видел тебя с Блиновым и Рашидом.

– И Рашид мне не хозяин. Мы друзья. Я тоже видел тебя с ними, Хасан. И что это значит? Каждый, кто стоит рядом с тобой, – твой хозяин?

– Ты работаешь на них.

– Я работаю с ними, а не на них. Улови разницу, Нукер.

– Вот даже как? – спросил араб, кривя рот. – Ты знаешь, как меня называют? Это твои партнеры тебе сказали? Ты же для них партнер?

– Партнер, – подтвердил Сергеев.

Подошедший официант поставил перед Хасаном запотевшую бутылку с водой и попробовал передать тому в руки переплетенное в старую кожу меню.

– Только вода, – прошипел Хасан, клекоча раненым горлом, да так, что официант мгновенно испарился. – И все! – он снова вперил взгляд в переносицу Сергееву. – Значит, партнер? Думаю, что ты мне врешь… Но примем на веру! Партнер… Что ж, это немного меняет дело. Но не настолько, чтобы ты отказался со мной говорить.

Сергеев вздохнул разочарованно, ухватил с тарелки кусочек сыра, разжевал, запил глотком вина и только после этого спросил медленно звереющего от паузы Хасана:

– А куда делся Базилевич?

Если бы взгляды могли испепелять, то в эту секунду оставшиеся от Сергеева легкие серые хлопья, медленно кружась, осели бы на пол.

– У меня, собственно говоря, только два вопроса, так что ты особо не нервничай, – продолжил Михаил, высматривая на тарелке следующий кусочек сыра. – Как в старом анекдоте. Вопрос первый – что тебе нужно от моей скромной персоны? И второй – куда делся Базилевич? Ответишь – будем продолжать беседу. Не ответишь – разговора не будет. Я на разговоры с тобой не уполномочен. А собственного желания разводить с тобой антимонии, извини, нет никакого. Ну, не раздувай ты так ноздри, Хасан! Я тебя все равно не боюсь!

Хасан выругался на фарси витиевато и мощно. Если бы Сергеев не был сдержанным от природы человеком, в ресторане могла случиться банальная драка – оскорбительно получилось, однако! Надо будет запомнить!

– Не понял, – сказал Сергеев, глядя собеседнику в лицо. – Но звучит мелодично. Ты решил прочесть мне стихи?

Нукер рассмеялся, откинув жилистое, крепкое, как бамбуковый ствол, тело на спинку обтянутого красным плюшем стула. Но смех этот был невесел. Смех этот вызывал невольный холод внизу живота и подсасывание под ложечкой.

– Это хорошие стихи, – проговорил он, подняв одну бровь. – Жаль, у меня нет желания их переводить. Но они бы тебе понравились!

– Не сомневаюсь. Где Базилевич?

– В гостях.

– У тебя?

– У меня.

– Зачем он тебе, Хасан?

– Он мне ни к чему. Только мне не понравились некоторые вещи, которые произошли за последнюю неделю.

– Например?

– Например, твой приезд.

– Я приехал только сегодня.

Араб снова оскалил в улыбке свои белоснежные зубы.

Английский его был, несомненно, хорош, гораздо лучше, чем он хотел показать. Свирепое, как берберский лев, «дитя пустыни» вполне могло иметь и оксфордское образование.

– Вот твое прибытие и было достойным финалом… Знаешь, для меня не секрет, что твои партнеры могут по-разному вести бизнес.

– Точно, – сказал Сергеев, лицом изображая: «Вспомнил! Точно, вспомнил!». – Кажется, что в тот раз, когда мы с тобой познакомились, они тоже вели бизнес странно. Собирались продать груз одним, а продали другим… Да? Только странность была тебе на пользу. Это ты имел в виду?

Бровь Хасана снова взлетела вверх.

– Возможно. Только на этот раз я сомневаюсь в том, будет ли это мне на пользу.

– Ну это как дело повернется, – произнес Сергеев, наблюдая за тем, как в проходе между столиками появился официант с его заказом на подносе «под старину». – Знаешь, обстоятельства бывают разные. Мне, например, кажется, что от работы с тобой можно получить головную боль и лишние дырки в теле. Это, конечно, частности, но, как говорил один философ, с трудами которого ты, конечно, знаком: «Практика – критерий истины». Если хочешь знать мое мнение, то мне не понравилось, что сразу после твоего отлета меня и Блинова чуть не зажарили по пути из аэропорта.

– Это был не я, – Хасан покачал головой. – У меня не было причин злиться. Скорее, наоборот. Рашид помог мне решить вопрос. И Блинов выполнил условия договора.

– Выполнил для тебя. А для кого-то другого не выполнил. Именно поэтому в нас и стреляли.

– Это не я, – повторил Хасан с нажимом. – Палестинцы. Ливийцы. Ниггеры. Выбери сам. Но не я.

Он так и сказал: «Ниггеры». Слово прозвучало громко, подходивший к столику официант, смуглый, высокий пакистанец, слегка изменился в лице.

– В том деле было так много посредников, – продолжил Нукер, кривя губы, – что разобраться в том, кому именно отдавили мозоль, очень трудно.

– Да? – переспросил Сергеев. – Трудно? Если не хотеть, то все трудно! Ты меня удивляешь! Поговори с посредниками с нашей стороны… Они живы и здоровы! Они не сменились! Кстати, ты не находишь это удивительным, Хасан? А я нахожу. Понимаешь ли, в таких вот ситуациях, ну я имею в виду, когда одного покупателя предпочитают другому, который заплатил больше, в первую очередь страдают посредники. Такая у них судьба. А тут кто-то пытался укусить хозяина. Это неправильно. Откуда было известно, кто хозяин? Откуда было известно, что груз ушел на сторону? Уж чего проще изобразить, что сделка сорвалась… Только для этого надо вернуть деньги. А вернули ли деньги, Хасан? Этого никто не знает. Слишком много вопросов без ответов, мой арабский друг, слишком много…

Он внимательно посмотрел в глаза Хасану, который уже не улыбался, а смотрел своими выпуклыми, черными, со слюдяным блеском, восточными очами прямо Сергееву в зрачки.

– Я, как человек незамысловатый и не склонный к интригам, вполне могу сделать вывод, что кто-то умный, осторожный и циничный решил, что кормить лишние рты накладно. Вот только почему он посчитал лишним ртом не посредника здесь, а хозяина там? Рассказать о своих предположениях?

Нукер молчал, только желваки играли под тонкой, синеватой кожей его щек.

– Мне и самому интересно, – признался Сергеев, аккуратно накрывая хрустящей салфеткой колени, – вычислить стрелявшего. И хоть говорить с тобой меня никто не уполномочил, все же поделюсь. Безвозмездно, Хасан, совершенно безвозмездно.

Представь себе, что у некоего посредника, например возьмем в порядке бреда господина Базилевича, складываются тяжелые отношения с одним из хозяев прибыльного и совсем уж нелегального бизнеса. Предположим, опять-таки в порядке бреда, что сильно не нравится ему господин Блинов… Это просто предположение, разумеется… Ты же понимаешь?

– Я понимаю, – просвистел простреленным горлом Хасан, не меняя каменного выражения лица.

– И вот господин Базилевич, который, как известно, у себя на родине почему-то считается лидером оппозиции в изгнании, решает, что может играть в оружейные игры сам. Контакты с покупателями на Западе и Востоке у него есть. А на Украине существует масса людей, которые спят и видят, как урвать кусок от поставок оружия разным режимам. Ведь бизнес не становится менее привлекательным оттого, что находится в чужих зубах. Даже наоборот, как приятно выдернуть чей-то кусок прямо из горла! И, поверь мне, люди, которые могут «съесть» такие контракты, есть, Хасан, и это совсем непростые люди. Они способны на многое, если не на все.

– Этого не может быть! – произнес Нукер с явным облегчением в голосе. – Я знаю Базилевича. Он никогда не пойдет против Блинова. Никогда не пойдет против Рашида. И никогда не пойдет против меня. Блинова он боится. Рахметуллоева он боится. Он всех боится. А меня он не просто боится, а так, что потеет при встрече.

Он хохотнул отрывисто.

– Базилевич, играющий свою игру! Это смешно!

Сергеев вспомнил запись, сделанную коллегами Касперского, которую не так давно просматривал у себя на Печерске, вспомнил тяжелый, полный пещерной ненависти взгляд Базилевича, упирающийся в жирную спину Блинова, и пожал плечами.

– Не буду спорить.

На самом деле существовало еще множество теоретических возможностей побороть «потный» страх Антона Тарасовича перед грозным сыном пустынь. Например, более сильный страх перед кем-нибудь другим. Базилевич героем не был, и испугать его до полусмерти было делом не очень трудным. Хасан рядом – боимся Хасана. Нет его – боимся другого. А вот ненависть к унижавшему его постоянно Блинову (ах как сверкали глаза Антона Тарасовича во время памятного разговора!) побороть, по мнению Сергеева, было уже нельзя. Лопнул сосуд. Переполнился.

Мог, мог пан Базилевич сдать своего шефа, мог согласиться на все, пообещай ему противная сторона смерть Владимира Анатольевича в виде гонорара. Мог, ибо хотел этой смерти так сильно, что вполне был способен переоценить свои организаторские способности и возомнить, что в состоянии перетащить на себя Блинчиков бизнес. Но Сергеев прекрасно понимал (в конце концов, кого на что учили?), что на Блинове цепочка не заканчивается. Скорее уж, с него начинается самое интересное, что в этом бизнесе есть «закулисье».

Сразу же за ним стояли стеной Титаренко и Сидорчук, за Титаренко и Сидорчуком виднелись грозные по стати в генеральских фуражках с высокими тульями. В тени генеральских плеч скользили силуэты таинственных цивильных с непривычно ровными, «деревянными» спинами и профессионально скупой жестикуляцией, а там уж, за ними, находились и совсем заоблачно расположенные фигуры, облеченные властью государственной в самом прямом смысле этого слова.

Бизнес на оружии делается руками авантюристов, но владеют им столпы общества. Об этом правиле пану Базилевичу стоило вспомнить. Хотя бы потому, что в работающей схеме в роли авантюриста выступал он, а Блинов и прочие персонажи, скорее уж, были столпами, если вообще были видны. Управлять всегда удобнее из-за кулис, а ежели Антон Тарасович возомнил, что может обрезать нити и выступить на арене самостоятельно, что ж, туда ему и дорога. Упокой, Господи, его грешную душу.

– Мне трудно найти другое объяснение тому, что произошло, – сказал Сергеев. – И, если честно, Хасан, я не обязан тебя убеждать. Не затем я приехал…

– А зачем? – спросил араб.

– Затем, чтобы на этот раз все прошло гладко. Без сбоев.

– С чего это твои друзья решили, что что-то пройдет не так? – в голосе Хасана звучала откровенная подозрительность. – Готовят что-то?

От тарелки, стоящей перед Михаилом, пахло так, что он мог посоревноваться в слюноотделении с собаками Павлова.

«В самом деле, какого черта!» – подумал Сергеев и взялся за нож и вилку, отметив, что его спокойствие действует на собеседника, как красная тряпка на половозрелого быка.

– Я, Хасан, не имел планов видеть тебя. И нельзя сказать, что я счастлив нашей встречей. Не будь параноиком. Нет никакого заговора против тебя. Есть сделка, которая должна завершиться во что бы то ни стало. Есть Базилевич, который давно должен стоять на дне Темзы с бетонной пасочкой на ногах. Есть люди в Киеве, которые начали волноваться из-за некоторых несоответствий. И есть я. Человек, которому надо проблему решить. И тут вместо ожидаемого Антона Тарасовича появляешься ты. Угрожаешь, хамишь, стихи читаешь… Что тебе нужно, Нукер?

– Мне нужно, чтобы ты довел сделку до конца.

– Тогда можешь расслабиться. Наши планы совпадают.

– Не думаю, – бровь Хасана опять стала углом, голос все больше напоминал змеиное шипение.

– Вот что мне более всего претит в вашей религии, – сказал Сергеев, смакуя вкус блюда, стоящего перед ним, – так это то, что, обманывая меня, ты даже не грешишь. Нельзя же так бесцеремонно врать. Я ведь понимаю, что в этой истории покупатель не ты.

Нукер осклабился.

– Жадность – плохое качество, Хасан. Ты рискуешь вызвать гнев с обеих сторон. И со стороны продавца, и со стороны тех, кого ты собрался подвинуть. Опять дашь больше?

– Не дам. На этот раз у меня нет таких полномочий. Но груз мне нужен.

– Дело твое. Рискуешь своей головой. Но есть еще один аспект проблемы. Мои партнеры. Прошлый раз груз ушел в другую сторону. Второй раз им такое с рук не сойдет…

– Не волнуйся, – сказал Хасан. – На этот раз все будет не так. Груз поступит по назначению.

– Вот даже как? – переспросил Сергеев. – Интересно. Наш Иисус когда-то накормил десятью хлебами несколько тысяч страждущих. Надеюсь, что с именем Аллаха на устах тебе удастся сделать так, чтобы один груз благополучно пришел в два разных места. Я на это с удовольствием посмотрю.

– Он не придет в два места.

– Тогда о чем мы говорим?

– Мы говорим о том, что груз исчезнет по дороге. Африка – опасный континент. Джибути – мятежная провинция.

Сергеев помолчал, внешне сохраняя абсолютное спокойствие.

«Как много, однако, можно узнать за короткое время. Интересно, Базилевич жив? А если жив, то цел?»

– Он жив, – сказал Хасан, предугадывая вопрос и явно наслаждаясь моментом. – Я его и пальцем не тронул. Ты это хотел узнать?

– Это хорошо, – произнес Сергеев неторопливо. – Хотя, если честно, мне на это наплевать. Блинов и Рашид знают о том, что ты задумал?

Нукер рассмеялся.

– Пока нет. Ты им скажешь. Потом.

– Почему ты не договорился с ними? К чему столько сложностей? Купить всегда легче, чем украсть. Это всего лишь вопрос денег…

– Знаешь, деньги всегда имеют хозяина. А украсть всегда дешевле.

– Ну, – протянул Сергеев, – я бы так не сказал…

– Тут не о чем спорить!

– Хорошо. Не будем. Зачем тебе для этого я?

– Ты украдешь для меня этот груз, Сергеев.

Теперь рассмеялся Михаил.

– Я?! Хасан, ты это о чем?

– Я о том, что груз уже приближается к Восточному побережью. И завтра нам надо быть на месте.

– Нам – это кому? Мне и тебе?

– Остальные ждут нас там.

– Осталось выяснить одно, что может заставить меня выступить на твоей стороне? – спросил Сергеев. – Я не Базилевич. Со мной так просто не получится.

– С тобой получится еще проще, – сказал Хасан, наблюдая за ним поверх линз своих щегольских очечков. – Значительно проще, чем ты думаешь.

Он улыбнулся всеми мышцами лица, словно это было не человеческое лицо, а игрушечная клоунская маска из мягкой пористой резины, одевавшаяся на пальцы, – у Сергеева была такая в далеком детстве. Улыбнулся всем, кроме глаз: они оставались прежними – настороженными, злыми. И добавил:

– Умка.

Государь император всея Руси Александр Александрович Крутов был слегка обескуражен. Предстоящая встреча напрочь ломала установившуюся традицию: государь не дает аудиенций в Дни празднования возрождения династии. В эту неделю император не занимался делами уже пять лет. И, справедливости ради, надо отметить, что помимо десятидневного отпуска на Байкале и нескольких уик-эндов на родной Балтике, в Петергофе, эти дни были единственными днями за год, в которые над Александром Александровичем не довлели дела государственной важности.

Другими делами Крутов давно не занимался.

Но Бидструп настаивал на встрече, а однокашникам, тем более при таких, тобою же выданных, погонах, не отказывают. Не стал бы Паша бить в колокола, если бы не имел на то оснований. Ой, не стал бы… Он, и веские причины имея, скорее, промолчит, чем станет паниковать по пустякам! А тут… Официальное «мыло» на Императорский секретариат, личный звонок референту… И все это после официального ответа, что государь император в праздничные дни не принимает никого.

Отправляя Бидструпа «рулить» Конторой, Александр Александрович полагал, что проблем с Павлом Андреевичем возникать не будет. И, надо сказать, до настоящего времени их не возникало. Значит, повод так настаивать есть, и повод существенный.

Контора существовала в «спящем» режиме, практически не оказывая влияния на политику империи, выполняя исключительно представительские функции и тайные поручения государя императора только последние годы, – это случилось уже после потопа и было личным распоряжением Крутова. После тех памятных событий, страшных обвинений со стороны недругов и под угрозой возможной «засветки» эта маскировка была единственным шансом вывести Контору из-под удара. Терять людей, прошедших уникальную школу, проверенных и преданных империи и ему лично, государь император не хотел. Оставлять же активной действующей единицей – просто не мог.

Не стал он и «зачищать» Контору – хоть решимость и определенные возможности к тому были – просто на время официально отодвинул от реально важных дел, облагодетельствовал, закрыл глаза на «подработки» (все руководители страны закрывали глаза на «халтурки» конторских ребят начиная с 1991 года, иначе и Конторы б уже не было!) руководства. И даже способствовал кое в чем, направляя энергию бывших подчиненных в нужное империи и себе русло.

Бидструп после назначения ожиданий не обманул. Официально не относящаяся к Службе внешней разведки Контора, не высовываясь и не требуя орденов на грудь, постепенно восстановила старые агентурные связи, наладила сбор информации и даже потихоньку занималась вербовкой в дружественных и недружественных странах. Учитывая специфику прежних дел «конторских служащих», и агентура вербовалась специфическая, боевая и отчаянная – не «белые воротнички» или профессура, а пригодная к решению самых разнообразных проблем и самыми нетривиальными методами.

В расколовшемся на части мире иначе было нельзя.

Мир зависел от того, что скажет Россия, что сделает, как на кого посмотрит. СССР проиграл гонку вооружений, но Россия выиграла сырьевую гонку. Газ, нефть и уголь правили бал. Центры мирового сосредоточия силы давно уже совпадали с нефтяными и газовыми залежами.

Россия.

Арабский мир.

Южная Америка.

Китай, конечно, был могуч, но плотно сидел на нефтяной игле. Европа, раздираемая национальными противоречиями, была ближе к России, чем к Америке и особого выбора – с кем дружить – не имела, посему дружила, но с видимым отвращением, на которое и самому Крутову, и его империи было свысока наплевать.

Тот, кто обладал ресурсами, обладал всем. Российская империя ресурсами обладала. А значит, обладала и почти неограниченным влиянием.

Жалкие части, оставшиеся от бывшего южного соседа, разделенные безжизненной Ничьей Землей, ненавидели друг друга, но транспортировке сырья на Запад не мешали ни в коей мере. Более того, отошедший к империи кусок обладал запасами угля и развитой индустрией. То, что называлось Конфедерацией, было, конечно, как бельмо на глазу, то есть раздражало государя императора самим фактом своего существования. Александр Александрович, будучи сторонником проведения в жизнь очень жестких решений, иногда, читая последние известия с новостных лент и ругательные, переведенные с мовы статьи из «Львовского вестника» или «Конфедерата», едва сдерживал нетерпеливый зуд в конечностях. Но осознание того, что он может решить проблему одним движением брови, делало его гуманнее и терпеливее, чем ему хотелось бы.

Существующее положение вещей устраивало все стороны.

Между Европой и Россией лежала Конфедерация. Между Восточной Республикой и Конфедерацией – Ничья Земля.

По охраняемым пуще глаза трубам постоянно текло черное и голубое золото, превращаясь в достояние империи, в основу ее растущего год от года могущества. И за то, чтобы его страна оставалась лидером, Александр Александрович был готов отдать многое, хотя и не все.

Положение обязывало принимать Бидструпа в Кремле, в зале для аудиенций, хотя Крутову было бы проще пройти по подземному переходу до персональной электрокары и через несколько минут выйти в подвалах здания на Лубянке.

Там и обстановка была более привычной и рабочей, да и все, что нужно, под рукой. В любое другое время Александр Александрович так бы и сделал, сменив удушающий парадный мундир, украшенный золотым шитьем и бриллиантовой Императорской звездой, на любимый серый костюм, а высокие сапоги с голенищами мягчайшей кожи – на простые кожаные туфли от Зилли, но не на этой неделе.

Два сотрудника безопасности, выряженные («Как шуты!» – со злостью отметил Крутов) в ливреи и парики, распахнули перед ним огромные двустворчатые двери, и, степенно ступая по надраенному до зеркального блеска паркету, Александр Александрович вошел в зал для аудиенций.

Секретари уже стояли «во фрунт», хотя их присутствие было вовсе не обязательным. Все происходившее в аудиенц-холле записывалось множеством камер и микрофонов. В основном для истории, но иногда и для других целей – прежняя профессия Александра Александровича давала о себе знать.

Крутов пересек зал и, взойдя на ступенчатый подиум, уселся в стоящее на возвышении кресло. Сама процедура более всего напоминала ему восшествие на насест, и государь император в который раз за день мысленно обругал обязательный протокол матерными словами. Сидя в рабочем кресле, более всего напоминающем трон, Александр Александрович мог взирать на окружающих с высоты, обеспечивающей ему психологическое превосходство, тем более что ростом государь император не вышел. Но, несмотря на малый рост, Александр Александрович в жизни не испытывал от этого ни малейшего неудобства. Какое значение имеет рост, если характер Крутова позволял ему ставить на колени людей вдвое выше его?

Он уселся, расположившись в неудобном, обитом пурпурным бархатом, кресле с максимальной степенью раскованности, которую позволял парадный (мать бы его!) мундир, и кивнул головой церемониймейстеру, стоящему у дверей, ведущих в приемную.

– Его превосходительство, – заголосил церемониймейстер с легким дребезжанием в голосе, – генерал-лейтенант Девятого управления Императорской жандармерии господин Кукольников!

«Как демократично звучит – господин! Просто господин! – подумал Крутов между делом. – А ведь мог бы и подсуетиться Бидструп, однозначно же мог, через Дворянское собрание. Там и не пикнули бы, сам Трубецкой бы ему биографию придумал и сам бы и нарисовал, так что и комар носа б не подточил. Кем там у нас был Трубецкой до возрождения нации – неудавшийся художник и талантливый фальшивомонетчик? А теперь? Потомственный дворянин „до двадцать второго предка“, шеф-редактор журнала „Вестник российского дворянства“, председатель Дворянского собрания. Ему друзья в верхушке славной жандармерии нужны как воздух, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах старое дерьмо не хлынуло через все щели. Но не подсуетился Пал Андреевич, за вымя Трубецкого дергать не стал, не стал и в общей очереди толкаться. Надо ему, что ли, титул пожаловать, а то в таких чинах, а без титула…»

Крутов поглядел на идущего к нему через длиннющий зал генерал-лейтенанта Кукольникова, седого, широкого в плечах и начавшего основательно тяжелеть в талии, в голубом мундире дорогого сукна с расшитыми золотым шнуром эполетами, и отчего-то загрустил. Ему стало холодно в этом зале, с уходящими в бесконечность расписными потолками, вызолоченном, как рыночный балаган, и при этом полном брезгливого, показного величия.

За окнами Кремля стояла московская зима, морозная и ветреная, с летящей по широченным проспектам поземкой, с хрусткой снежной коркой поверх замерзших ноябрьских луж. Кипел огромным муравейником город – многолюдная столица великой империи, сердце России, горящее неоновыми огнями витрин, синеватым свечением ртутных фонарей и многоцветными пожарами гигантских реклам. Причудливо подсвеченные, вздымались над старыми кварталами маковки соборов и церквей, в которых вот уже пять дней шли круглосуточные службы во славу праздника Дня возрождения династии, бежали по улицам окутанные выхлопами коробочки автомобилей, станции метро всасывали и выплевывали многотысячные толпы народа.

Его народа.

В аудиенц-холле было тепло – холод гнездился где-то в спине Крутова, вдоль позвоночника. Возможно, это было возрастным ощущением: несмотря на постоянное внимание лучших врачей и медикаменты, заставлявшие семидесятитрехлетнее тело функционировать, как организм сорокалетнего мужчины, Александр Александрович иногда переставал чувствовать себя молодым, а ощущал себя именно на свой возраст, но отчаянно молодящимся.

Будучи по природе человеком хладнокровным и прагматичным, Крутов неожиданно для себя начал рассуждать о грузе прожитых лет, призраках прошлого и прочей ерунде, которую ранее всегда отметал в сторону не задумываясь.

Правда, о рассуждениях этих никто не знал – рассуждать и сомневаться государь император мог позволить себе только в одиночестве. О его мыслях не догадывалась даже супруга, когда-то самый близкий Александру Александровичу человек. Впрочем, виделись они в последнее время редко, говорили при встречах все больше о безделицах: Лилия Афанасьевна была чрезвычайно увлечена благотворительностью и воспитанием внуков, а политикой – ни внешней, ни внутренней – не интересовалась уже давно, как раз с того времени, как по ее родной Украине прошла губительная Волна. Такая же волна, не менее разрушительная, прошла тогда же по их взаимоотношениям, и вместо дружбы и взаимопонимания в них воцарилась Великая сушь. К ней Александр Александрович тоже привык, нашлись в жизни дела и поважнее, но, если быть до конца откровенным, по жене все же скучал.

Он понимал, что одиночество – удел великих, но смириться с такой платой за власть не хотел. Хотя смог же в результате. В одиночестве тоже есть свои плюсы.

Вот только этот холод в спине, пускающий щупальца в само средостение…

Проще думать, что это возрастное…

Кукольников пересек зал, остановился и склонил голову в почтительном поклоне. Склонил, но ровно на столько, как это требовал протокол. Павел Андреевич был человеком гордым, лишенным раболепия и жадного подобострастия, которым отличались множество его коллег. Такого поведения в присутствии государя императора было достаточно, чтобы прослыть при дворе личностью героической.

Из-под черных, густых бровей, контрастирующих с седой шевелюрой, на Крутова глянули спокойные серые глаза: правый живой и блестящий, левый слегка замутненный. Кукольников страдал сахарным диабетом и с каждым годом видел хуже и хуже, благо что только на один глаз.

Генерал-лейтенант выпрямился, расправив плечи. В тишине чуть слышно звякнули ордена.

– Мое почтение, Ваше Императорское Величество! – произнес он.

– Здравствуйте, генерал!

Голос у Павла Андреевича был вовсе не командный. Тихий, с мягкими тонами, приятный и без металла. Таким голосом хорошо рассказывать сказки внукам (их у Бидструпа было три), беседовать о литературе или искусстве. Но впечатление, создаваемое бархатистой речью, было обманчиво. Кукольников был человеком жестким. Даже не так – жестоким. И биография у него была такая, что начни он рассказывать внукам не сказки, а истории о своей служивой жизни, мальчики могли бы вырасти заиками. Невеселый, в общем-то, человек был Павел Андреевич, совсем невеселый, но честный, профессиональный и беззаветно преданный, но не государю императору, а идее империи, за что и был ценим Крутовым чрезвычайно.

– Прошу прощения за то, что нарушил протокол, но поверьте, государь, ситуация не терпит промедления.

Крутов встал с неудобного, как походный стульчак, кресла и спустился вниз, к стоящему справа от подиума столу, делая приглашающий жест в сторону Кукольникова. Генерал последовал за ним.

– Просил бы у вас разрешения доложить наедине.

– Оставьте нас, – сказал Александр Александрович секретарям.

На секунду он задумался, а потом добавил:

– И запись отключите. Я позову, если понадобитесь.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – произнес Кукольников.

Секретари вышли в приемную, охрана исчезла за дверями.

– Брось, Паша, – сказал Крутов с облегчением. – Достало это все. Садись.

– Спасибо, Александр Александрович, – внешне Кукольников слегка «оттаял», но Крутов обратил внимание, что присесть Бидструп не торопился, соблюдая субординацию. – Я постараюсь много времени не занять…

– Сколько будет нужно, столько и займешь. Ночь уже. Мне особо торопиться некуда. Разве что спать. А какой у нас, стариков, сон…

Кукольников был на три года младше Крутова, но выглядел лет на десять старше. Александр Александрович явно кокетничал.

– Как я понимаю, случилось что-то серьезное. Иначе ты бы принял решение сам.

– Достаточно серьезное, Александр Александрович… И, хотя проблема больше по моему ведомству, я опасаюсь, что мне не хватит ни ресурсов, ни сил, чтобы ее решить.

– Ты меня пугаешь? Или интригуешь?

– Сложный вопрос…

Кукольников улыбнулся краем рта. И несколько вымученно, как заметил Крутов. В голове у государя императора зазвенели тревожные колокольца: прежние профессиональные навыки стремительно пробуждались от летаргического сна власти.

– Скорее уж, не это и не то, Александр Александрович. Испугать вас – себе дороже. Испуганным я вас не видел никогда, а вот вышедшим из себя доводилось! – сказал Бидструп, тщательно взвешивая слова. – Заинтриговать? Так особой интриги нету. Есть опасность, так о ней надо говорить без обиняков, и тогда, ежели даст Господь, ее удастся избежать…

– Ну? – спросил Крутов, чувствуя, что кожа на лбу начала собираться складками. – Что натворили, профессионалы?

Кукольников вздохнул и, похоже, мысленно перекрестился. Во всяком случае правая рука дернулась непроизвольно и тут же легла обратно, на край стола.

– Год назад я докладывал вам, что один из бывших отделов Конторы начал оперативную игру с неким Али-Бабой, террористом, связанным с экстремистскими арабскими организациями, номер три в розыскном листе ФБР на настоящий момент, номер два в листе Интерпола, номер четыре у нас, в ФСБ…

– Я помню, – сказал Крутов, вынимая из воспоминаний обрывки сведений, полученных год назад. – В общих чертах. Чечня, самолет в ОАЭ, потом рейс «Эль Аля». Да?

Знающий о том, что бывший шеф любит вникать в подробности, Кукольников протянул Крутову несколько листов с плотным, мелким текстом.

– Ах да… – протянул Александр Александрович, скользя глазами по тексту «в диагональ». – Да ну… Точно. Да.

Он поднял взгляд на Кукольникова, и это был уже не взгляд императора, это был взгляд руководителя одной из самых грозных спецслужб в мире – генерала Крутова: холодный, сосредоточенный и, мягко говоря, недружелюбный.

– Это понятно. Дальше.

– Тогда, когда я вам докладывал, его просто вели. До того, как он сунул нос в Чечню, у нас с ним были контакты. Он даже делал для нас кое-что. А после взрывов в Воронеже и Новороссийске мы полагали, что он уже здесь не появится. Но он появился. Вел себя прилично. Ни с кем из наших подопечных не общался. Я уж грешным делом думал, что он у нас отсиживается. Но ошибся. Его интересовал бериллий.

– Объясни.

– Принцип «грязной» бомбы, Александр Александрович. Обычная мощная бомба с начинкой из порошка бериллия в центре Москвы сделает ее нежилой на много лет. Нескольких килограммов хватит. Если совместить с ядерным зарядом – эффект во много раз сильнее. И смертоноснее. Если интересуют технические подробности, у меня есть пояснительная…

– Потом. Оставишь. Дальше.

– Такой порошок остался в Ничьей Земле. В Киеве. Там был филиал одной питерской конторы, еще в советское время. Он начал искать контакты, и мы решили подставить ему своего человека.

– Кто мы? – переспросил Крутов. – Откуда он знал про порошок? Объявление что ли хохлы повесили?

– Сценарий разрабатывал Истомин. И Рысина.

– Жива еще?

– Живее всех живых, – подтвердил Бидструп. – И в твердой памяти, и здравом уме.

– Зачем она Истомину? Своей головы нет?

– Да нет, Александр Александрович, есть голова. Внучатый пасынок Рысиной – один из тех, кто осуществляет связь Зоны с остальным миром. И мы этот процесс контролируем, по мере возможности. Он бывший наш, конторский, но вы его не знаете, не совпали по времени. Хотя фамилию знаете, наверное, – Сергеев. Михаил Сергеев.

– Мангуст? Дело Мангуста? – Крутов скорее утверждал, чем спрашивал.

Павел Андреевич искренне удивился.

У государя императора была потрясающая память. А как для его возраста, так прямо феноменальная. Помнить события двенадцатилетней давности?… Впрочем, в то время Александр Александрович был президентом Российской Федерации и ему наверняка докладывали о бойне, которую устроили Умка с Мангустом в московском метро во время Ливня.

Мангуст тогда окончательно слетел с катушек. Он и его Братство. Банда ненормальных. Шумная тогда вышла история. Когда два оперативника такого масштаба, как Сергеев и Мангуст, начинают резать друг другу горло, то это тяжело не заметить – ни Ливень, превративший Москву в бурлящую грязевыми потоками реку, ни кошмар Волны, сделавшей часть Украины безжизненной Зоной, не могли скрыть концы полностью.

Кукольников вспомнил тело Сашки Кручинина – изломанное, искореженное, его белое, словно присыпанное мукой, лицо и остекленевший, застывший взгляд глаз, потерявших цвет от долгого пребывания в воде. Они стали линялые, тусклые, из уголков струйками скатывалась вода, словно Сашка плакал. И из приоткрытого рта шла вода. А потом меж губ появился огромный слизняк, выполз на щеку и неторопливо пополз вверх, к открытым настежь глазам, оставляя жирный след на начавшей подсыхать коже.

Приехавший Дайвер осмотрел тело, поцокал языком, трогая правую руку Кручинина, сломанную в трех местах, и вынес вердикт, вытирая ладони влажной дезинфицирующей салфеткой:

– Мангуст…

– Ты уверен? – спросил Бидструп. – Зачем Мангусту Вязаный? Он же когда-то у Мангуста учился?

– Я тоже когда-то учился у Мангуста, – сказал Дайвер, закуривая. – И водку с ним пил. И на задание ходил. Например, когда мы Сергеева с Кубы вытаскивали… А что, это что-то меняет, Пал Андреевич?

За окнами потоками лил дождь. Так продолжалось третьи сутки, и он становился все сильнее и сильнее. Это был Ливень, но этим именем его назвали уже потом. Крупные капли стучали по окнам залитого грязной водой полуподвала, где-то в углу пищали крысы, на поверхности плавали пластиковые бутылки, целлофановые кульки, презервативы, смятые пачки от сигарет и поднявшееся из канализационных труб дерьмо.

По пояс в воде бродили бледные оперативники, пытаясь разыскать хоть что-то – уровень поднимался и через несколько часов разыскивать будет уже негде. Запах стоял такой, что не спасали даже турунды с серебром в ноздрях: тяжелый запах гнилой воды, мочи, фекалий и сырости. Тело Кручинина лежало наполовину в черном пластиковом мешке, а наполовину на ведущих вверх ступенях. За последние тридцать минут две нижних ступени скрылись в коричневой жиже.

– Руку его видели? – спросил Дайвер, из ноздрей которого смешно, словно седые волосы, торчали клочки ваты. – И ребра слева? И шейные позвонки? Мангуста работа. Его техника. Я думаю, что где-то здесь, – он повел рукой с дымящей в ней сигаретой в сторону подвала, – лежит пистолет Кручинина. Он успел его достать. А Мангуст успел ударить. Был у него такой удар – кисть ломается, как спичка, и плечо одновременно. Тут он еще и локоть на излом взял, через колено. Но это для шока болевого. Сашка тоже не подарок был, а тут поплыл, это очевидно. Потом Мангуст с ним разговаривал. Ну, в смысле, узнать ему что-то было надо…

Кукольников видел левую руку Кручинина – все пальцы сломаны, вывернуты из суставов, первые фаланги раздавлены. Дайвер несомненно был прав: Мангуст проводил экспресс-допрос. Что он хотел узнать и узнал ли – оставалось тайной.

– Скорее всего, Кручинин ничего не сказал, – предположил Дайвер, стряхивая пепел в воду. – Иначе Мангуст убил бы его сразу.

– Он что, убил его не сразу?! – встрепенулся Кукольников.

От одной мысли, что этот человек, сейчас более всего напоминающий побывавшую под грузовиком куклу, жил еще некоторое время в подвальной вони, лишенный возможности двигаться, и ворочался в прибывающей воде, как раздавленный жук, становилось страшно. Бидструп был человеком с воображением и ничего не мог с этим поделать.

– Боюсь, что так, Пал Андреевич… Не сразу. Вот видите – здесь лопнули ребра? Его ударили так, что осколки ребер пробили легкое, возле сердца. И бросили умирать.

– Он мог ползти?

Дайвер покачал головой.

– Это была казнь. Мангуст наказал его за что-то. Искалечил и бросил умирать смертельно раненного. Мангуст – жестокий человек, но это даже для него чересчур. Он совсем с катушек сошел, наверное. Никто бы слова не сказал, если бы это был чужой. Но Кручинин свой. Разное бывает, но мог бы добить, из милосердия… Впрочем, кто-то его пожалел…

– Не понял, – отозвался Кукольников. – Что ты имеешь в виду?

– Его добили, Пал Андреевич. Он не захлебнулся – в легких воды нет. И не успел истечь кровью через рот. Я вижу, мне не впервой. Спросите потом у патологоанатома, он подтвердит. Тот, кто пришел потом, помог ему уйти. Он сломал Саше шею. Очень правильное решение. Профессиональное. Спасти Кручинина было невозможно. А вот сделать так, чтобы он не мучился…

И тут Дайвер перекрестился.

Кукольников смотрел на него широко открытыми глазами. Убивец, профессиональный диверсант, шпион с семью нулями перед личным номером (если бы такая классификация существовала в действительности) размашисто осенил себя распятием, стоя над истерзанным трупом в грязном вонючем подвале московского пригорода.

«Сколько ему? Лет под сорок? – подумал Бидструп. – Не больше. Атеист, наверное. Комсомолец. Коммунист. Бывший, конечно. Они думали, что взрастят новых самураев. Ассасинов. Без страха, без совести, без сомнений. Не задалось. Выросло что-то кривое, страшное, вроде меня. Все внутри выжжено. Но не у всех. И не до конца…»

– Пистолет, товарищ полковник! – жалобно сказал один из экспертов, держа двумя пальцами найденный на дне «вальтер», из ствола которого лилась вода. – Я пистолет нашел!

А потом Дайвер присел на корточки и закрыл Кручинину глаза.

– Я не знал, что Сергеев еще жив, – произнес задумчиво Александр Александрович. – А Мангуст?

– Не знаю, – сказал Кукольников. – Я его трупа не видел. И его самого с тех пор тоже. Но Мангуст объявлялся мертвым трижды. Это только официально. Пустой гроб хоронили дважды.

– М-да… – протянул Крутов, и Павел Андреевич был готов поклясться, что в его тоне сквозило сожаление. – Были же люди! Дважды пустой гроб, ты говоришь?

– Да, Александр Александрович… Так что поручиться за то, что Мангуст мертв, не могу. Он мертв по моей информации, но это еще не факт.

– Так что Сергеев?

– Мы поддерживаем с ним постоянную связь. Он контактирует с Истоминым. Достаточно давно. Медикаменты. Оружие. Все это перевозится в Зону с помощью группы, известной как «Вампиры», промышляющей контрабандой и нелегальными переходами через границы Ничьей Земли. Командиром был раньше известный вам Хлыстов. Минимум три раза в год Сергеев пользуется их услугами. С нами он поддерживает постоянные отношения: охотно делится информацией о том, что происходит в Зоне. Он прирожденный аналитик.

– Как дед его. Деда я хорошо помню. С Рысиной он общается?

– Контактов избегает. Что-то там еще в детстве не сложилось. Впрочем, неудивительно. Елена Александровна – женщина специфическая.

– Что да, то да… – согласился Крутов. – Дальше!

– Истомин вывел на него Али-Бабу. План был такой: Сергеев организует вывоз бериллия из Зоны за медикаменты и оборудование, а мы берем Али-Бабу с порошком. Араб-то нам без надобности, можно отпустить попугав, пусть дальше гуляет, а вот бериллий с Ничьей Земли он вывезет за свои деньги. А мы по этому поводу шум поднимем на полмира! А то вопросы нам постоянно задают о законности пребывания, да конфедераты постоянно в ООН жалобы пишут!

– Плевать я на эти жалобы хотел! Сами вывезти эту дрянь не могли? – спросил Александр Александрович. – Денег у вас не хватает? Людей? Мальчики-игрунчики! Только не говори мне, что это оперативные игры…

– Это оперативные игры, – грустно произнес Кукольников, склонив голову.

– Так, – мрачно проговорил Крутов. – И Али-Баба игру поломал?

– Поломал.

– И контроль над операцией у вас потерян?

– Относительно.

– Да или нет?

– Да, – выдавил из себя Бидструп с видимым усилием.

– Вот за что я вас люблю, так это за ваше поганое свойство завести дело в тупик и бежать ко мне за поддержкой и решением. Ты забыл, наверное, Пал Андреевич, что я давно у вас не работаю! Как и вы у меня. Я, вообще, к этому бардаку отношения не имею! Вы все это забыли? Ну и что теперь? Этот бешеный араб явится в Москву с бомбой…

Крутов замолчал, явно споткнувшись о какую-то мысль.

– Постой-ка… А если не в Москву? В Иерусалим, например? Или в Дубаи? Или во Львов? Или в Багдад, не дай бог?! По материалу можно определить его происхождение?

– Спецы говорят, что да!

Александр Александрович улыбнулся Кукольникову, но так, что Павел Андреевич едва не опорожнил мочевой пузырь в присутствии государя императора.

– Как мило, – губы Александра Александровича разъехались в стороны, обнажив безукоризненную работу придворного дантиста. – Порошочек, говоришь, в Питере произведен? Так? Превосходно! И чего хочет от меня моя личная обосравшаяся гвардия? Денег? Совета? Или чтобы я вас всех разогнал сегодня же, к еб…й матери?

– Мы просили бы полномочий на проведение масштабной операции в Зоне.

Кукольников буквально заставил себя говорить без дрожи в голосе.

– А что мы объясним ооновцам? Которым на нас гетман жалобы пишет? Это же не охранная зона трубопроводов! Масштабная операция? Вы что, войска собрались туда вводить? Или бросить туда атомную бомбу?

«На самом деле неплохо было бы…» – подумал про себя Павел Андреевич, а вслух сказал:

– Нам необходимо блокировать выходы из Зоны.

– Где? – поинтересовался государь император с игривой интонацией, которая заставила Кукольникова сжаться.

Ощущение было такое, словно его медленно окунают в ледяную воду. Он даже почувствовал, как собирается в тугой комок мошонка и подтягиваются вверх яички.

Кукольников не боялся смерти. Он видел ее и был под ней столько раз, что свыкся с неизбежностью ухода. Генерал понимал, что шевельни Крутов мизинцем и через несколько минут его не станет – быстро или медленно это произойдет, зависит только от благорасположения императора. Он принял бы и медленную смерть с достоинством, как полагается офицеру. Но то презрение, которое сейчас звучало в голосе бывшего шефа, было хуже смерти. Крутов унижал его и при этом имел на то все основания. Впору было застрелиться, но такой поступок не мог исправить положения, а оно, по мнению Бидструпа, было очень серьезным, серьезнее некуда.

– Где? – повторил вопрос государь император. – Где перекрывать будем? С востока? С запада? С севера или юга? Вы определились, господа? Куда они пойдут? Что говорит агентура? Я, конечно, точно не помню, сколько моя личная гвардия тратит на поддержание агентурной сети, но так, навскидку, деньги немалые!

– Молчит агентура, Александр Александрович. Али-Баба вошел в Зону несанкционированно. И мы даже не знаем, выйдет ли он из нее. Возможно, что его нет в живых. Вчера он не вышел в точку рандеву, где его ждала группа Истомина. Но не предусмотреть возможность того, что он жив и играет дальше без нас, я не могу!

– Ты еще каблуками щелкни, – посоветовал Крутов, – про честь офицера расскажи.

Он ухватил себя пятерней за худощавое, как всегда, чисто выбритое лицо.

– Просрали вы его, добры молодцы, – процедил Александр Александрович через пальцы. – А как поняли, что просрали, прибежали ко мне. А я не Господь Бог, Паша, и за все ответить не могу…

Кукольников молчал, наклонив седую голову, и только желваки медленно и страшно ходили на его щеках.

– Чего ты ждал? – спросил Крутов уже спокойно. – Совета? Так я тебе его дать не могу. Разрешения на развертывание отдельных сил? Прости, Паша, тоже не дам. Это не решение будет. Это будет жест отчаяния. Потом бомбу попросишь, чего доброго… Ловите, господа опричники! Ловите! Задействуй агентуру в Зоне, ее у тебя там, как собак нерезаных. Каждый второй или на Богдасика, или на тебя работает. Свяжись с СБ Конфедерации. Там же все бывшие наши. Тут не до политики – пусть проявят корпоративную солидарность! Лично Богдасику звони! Проси помощи, пугай, ври, выкручивайся – насрать! Мне нужен результат!

Кукольников к тому моменту уже имел три приватных беседы с Богдасиком, который, выслушав преамбулу, бросился помогать со всем возможным усердием. Только толку с того было, как с известного животного – молока!

Павел Андреевич, сохраняя преданность и сосредоточенное внимание на лице, подумал, что, наверное, к Крутову он с этим разговором пришел зря. Что индульгенции не будет – так это было и до личного доклада известно, а что ничего нового Александр Александрович ему не скажет – стало понятно теперь.

Во всяком случае, ничего такого, чего Павел Андреевич сам бы не знал.

Император иронично хмыкнул и добавил:

– Скажу больше – результат нужен тебе. Ты уверен, что твой араб не вышел из Зоны на этот момент?

– Да, – сказал Бидструп. – До определенного момента с ним был наш агент. Мы вели его по радиомаркеру.

– И? Он пропал? Так?

– Маркер не работает. Но, когда он перестал работать, объект был в ста пятидесяти километрах от восточной границы Ничьей Земли.

– Почему вы не ввели в курс дела Сергеева? Заранее, как положено? Почему принято решение играть его «втемную»?

– Сергеев, – сказал Кукольников, переводя дух, – человек сложно прогнозируемый. Мы не имели стопроцентной уверенности в адекватности его реакций.

– Ты хочешь мне сказать, Пал Андреевич, что Сергеев мог стать на сторону Али-Бабы?

– Сергеев, – сказал Бидструп твердо, – на своей стороне. Не на нашей. Не на той, другой. Ему плевать – даже если мы друг другу горло перегрызем. Он на своей волне. Ему нужны лекарства, оборудование для выживания его…

Он поискал нужное слово, не нашел и продолжил:

– …соплеменников. И он постарается это получить. Все остальное для него давно второстепенно. Его взгляды для нас не секрет. Полагаться на него как на сотрудника и единомышленника мы не могли. Но с его помощью операция имела бы девяностопроцентную вероятность быть удачной.

Крутов подумал, помолчал с минуту и спросил:

– Паша, а почему ты начал бить в барабаны? Еще ж ничего не произошло? Ну, зашел в Зону этот чокнутый персонаж? Ну, пропал там же ваш человек с радиомаркером? Так никто ничего оттуда не вынес, и еще вопрос – вынесет ли! Ты что, мне чего-то недоговариваешь?

– Есть еще одна подробность… Просто я до нее еще не дошел. Мы получили информацию от источника, заслуживающего доверия. И она полностью изменила расклад. Партнером Али-Бабы по этому бизнесу является Нукер.

– Хасан? – Крутов на доли секунды потерял выдержку. Брови пошли вверх, блекло-серые глаза округлились. – Хасан Аль-Фахри? Ты что? Серьезно? Он же мертв почти двадцать лет! Его же убили то ли в Ливии, то ли в Танзании… Ах да, Джибути! Та самая операция с якобы «Кольчугами»…

– Сколько лет вас знаю, Александр Александрович, все не перестаю удивляться вашей памяти. Да, та самая операция с якобы «Кольчугами». Украинцы продавали их в Ирак. А мы взялись обеспечить их исчезновение в пути и последующую доставку Ливии. Вина в любом случае падала на Киев, Джамахирия получала оружие против янки, Ирак бы купил «Кольчуги» у нас… Но операция не удалась. Хасан, работавший на ливийцев и на нас, был убит…

– Якобы убит, – поправил его Крутов.

– Якобы убит, – согласился Бидструп. – Груз уничтожен. Вся игра пошла наперекосяк. С нашей стороны в игре присутствовал еще один человек, бывший оперативник, которого тогда тоже играли «втемную». Действуя по своему разумению, он и устроил весь этот кавардак, и, как мы тогда полагали, уничтожил Хасана.

– И груз.

– Да. И груз. Он действовал в рамках разработки аналитического отдела. Но очень успешно! Гораздо успешнее, чем нам было нужно! И, вместо того чтобы обозначить присутствие в сделке третьей силы, на которую и должны были потом «перевести стрелки», полностью изменил ситуацию. Так вот, Александр Александрович, оперативный псевдоним этого человека – Умка. А зовут его…

– Я знаю, как его зовут, – сказал Крутов, поморщившись. – Что за страсть к дешевым мелодраматичным эффектам…

– Опять Хасан. Опять Сергеев. Опасный для нас всех груз. Старые счеты. Я даже сказал бы – нереализованные амбиции. Вы, как профессионал, должны понять причины моей озабоченности. Реально на настоящий момент мы ситуацию не контролируем. Виновные будут наказаны, но обстоятельств это уже не изменит. Печально, но факт. Я со своей стороны неоднократно высказывал мнение, что считаю любые оперативные игры вокруг Ничьей Земли чрезвычайно рискованными…

– Ну да… – перебил его государь император раздраженно. – Была бы твоя воля, и вместо Зоны было бы асфальтовое озеро!

Крутов встал и прошелся вдоль стола – маленький, сухой, с хищным заостренным личиком, но по-прежнему ладный и подвижный. Каблуки парадных сапог звонко застучали по паркету, и эхо шагов многократно отразилось от высокого сводчатого потолка кремлевской залы. Словно в аудиенц-холле застучал метроном.

Бидструп встал одновременно с императором и замер, следя глазами за Александром Александровичем.

Стол был длиной в семь с половиной метров. Государь-император сделал двенадцать шагов в одну сторону, развернулся на каблуках и зашагал в другую.

Молча.

Кукольников ждал.

В принципе, готовое решение уже лежало в небольшой пластиковой папке, ждущей своего часа на столешнице красного дерева. И в этом документе не было ни слова о масштабной операции или (не дай бог!) об акции вторжения. Павел Андреевич не мыслил подобными категориями. Но подготовленный им план нельзя было назвать и чистой оперативной игрой.

В той же папке лежало еще три альтернативных документа, предусматривающие неожиданные повороты мысли государя императора. Кукольникову оставалось только вытащить из колоды нужную карту: так опытный шулер подставляет сопернику подрезанную колоду.

Павел Андреевич привык, что от решений, принимаемых в темных, пахнущих кровью и деньгами коридорах власти, зависят судьбы миллионов людей, и полагал, что критерии морали неприменимы к личностям, готовым взять на себя бремя ответственности за принятие таких решений. Их нельзя судить по человеческим законам. И он – передаточное звено, исполнительный механизм между теми, кто вершит историю, и всеми остальными, кто, сам того не зная, этим решениям подчиняется, – также неподсуден. Разве что суду Божьему.

А в Бога Кукольников не верил.

Он никому не верил. Даже этому невысокому человеку в парадном, прекрасно скроенном мундире с бриллиантовой Императорской звездой на груди. А, может быть, особенно ему. Но нити, управляющие значительной частью мира, были зажаты в этих тонких, поросших редким бесцветным волосом, похожих на сухие птичьи лапки руках. Государь император умел принимать решения.

Поэтому Кукольников стоял, следя глазами за ровной, негнущейся спиной Крутова, чуть касаясь пальцами пластиковой папки, лежащей на столе, в ожидании своего часа. Стоял и ждал, осторожный и хладнокровный, как сидящий в засаде паук.

Ждать он умел.

Глава 11

Первым за рычаги сел Вадим.

Управление «хувером» здорово напоминало управление БТР – рычаги и педали ведали распределением тяги от могучих вентиляторов, нагнетающих воздух под «юбку» судна. Сначала машина пошла боком, но Вадик быстро приноровился и выровнял «хувер», который уверенно заскользил над поверхностью.

– Левее, – сказал Сергеев, – левее и потом вниз, по лощине.

В кабине было жарко. Что-что, а автономная печка работала на славу, наполняя тесный салон запахом сауны. И еще было тесно. И это обстоятельство, учитывая предстоящий долгий путь, грозило стать самой большой неприятностью.

Грузовой отсек был полностью занят канистрами с топливом и небольшой частью амуниции – одно название: грузовой отсек. На самом деле места в нем было совсем немного. Несколько канистр и оставшуюся амуницию грузили в салон, потом поверх нее расположили носилки с Али-Бабой. Оружие положили навалом, между креслами, только цинки с патронами и несколько гранатометов, которым не нашлось места внутри, занайтовали по бокам кабины, снаружи, прочными брезентовыми ремнями.

За стеклами вьюжило. Видимость была никудышная. Щетки стеклоочистителей елозили по налипающему на стекла густому, как сметана, снегу. Сергеев подумал о том, что если метель не стихнет к ночи, то от залепленных снегом фар будет мало толку.

«Хувер» скользнул по стоящему стеной сухому камышу, с хрустом и шорохом приминая коричневые стебли. Ловко проскочил между остовом сгоревшего автобуса и огромным бетонным валуном и под веселый матерок Вадима лихо пошел по склону вниз, к реке, виляя, как слаломист на дистанции.

– Ты полегче, – попросил Мотл с заднего сиденья. – Раненый слетит!

Действительно, мотыляло «хувер» беспощадно. Молчун вцепился в кресло двумя руками, да так, что косточки побелели.

– Минуточку! – Вадим сработал рычагами в противоход, машина послушно пошла под девяносто градусов, подскочила на земляном валу, пролегавшем поперек лощины, и вылетела на лед, кружась, как пущенный опытной рукой «фрисби».

– Есть! – воскликнул Вадик с совершенно детскими интонациями в голосе. – Ух, классная штука!

Сзади раздался стон Али-Бабы. Он вцепился в носилки похлеще, чем Молчун в кресло, и был бледен, как полотно. Ему, лежащему, приходилось хуже, чем всем. А если еще учесть ранения…

– Теперь прямо, – скомандовал Сергеев. – Держи вот на ту вышку линии электропередачи.

Напоминающая скульптуру больного абстракциониста, сломанная и перекрученная ферма располагалась метрах в ста на северо-запад, практически на пределе видимости, – доехать до нее оказалось минутным делом. Дальше кружащийся снег образовывал сплошную стену, и никаких ориентиров не стало видно. Вести машину по гладкому льду было удовольствием, но делать это надо было по карте и GPS – другого пути просто не было.

Сергеев вставил GPS в самодельный держатель на приборной доске и включил маршрутизатор. Из двенадцати спутников, требуемых для точной локализации местонахождения, прибор «нащупал» только пять, следовательно, и точность была соответствующая – плюс-минус двадцать пять метров.

– Ты не лихачь, – попросил Михаил. – Осторожно поезжай. Пошел по точкам.

Высокий берег, откуда они только что спустились, бесследно исчез в белой мгле.

Днепр лежал перед ними скованный льдом. Он был совсем не таким широким, каким помнил его Сергеев, гораздо уже, но все равно он был могуч. Теперь из его заснеженного чрева острова выступали, как древние крепости, вознося высоко вверх свои гранитные берега. Деревья, некогда росшие у самой воды, нависали над обрывами, и их беспорядочные, как запутанная пряжа, корни мерзлой бахромой спадали вниз, не в силах дотянуться до тверди.

Двигатель «хувера» работал ровно, без сбоев, но шумновато – постоянный низкочастотный гул наполнял кабину и вызывал вибрацию в костях, напоминавшую зуд.

Лед под «юбкой» судна был относительно гладким – поверхность замерзала при безветрии, но пурга наметала поперек русла толстые снежные «языки» и обзор оставлял желать лучшего, так что опасность налететь на торос или на торчащее изо льда препятствие оставалась.

– Следи за оборотами, Вадик, – предупредил Сергеев еще раз. – Будет обидно, если запорем моторы.

Тот молча кивнул и бросил быстрый взгляд на приборную доску.

От жары его большие, как у лисички-фенека, уши раскраснелись и торчали в стороны локаторами. На лице был написан нескрываемый восторг: командир штурмового отряда Равви был счастлив, словно мальчишка, которому отец впервые дал подержать руль автомобиля.

Молчун же, наоборот, сидел насупившись и внимательно, с ревностью, наблюдал за тем, как Вадим ведет «хувер» сквозь снежную пелену.

Сергеев, обернувшись, потрепал его по колену.

– Успеешь еще. Дорога длинная, – сказал он вполголоса. – И на твою долю достанется.

Судя по выражению лица, Молчун хотел было улыбнуться в ответ, но счел это не подобающим взрослому человеку поведением, а потому только с достоинством кивнул.

Матвею от жары было не по себе, он дышал тяжело, с присвистом. Крупные капли пота катились по его голове, покрытой непонятным белесым пухом, и, миновав место, где когда-то были брови, сбегали по щекам за ворот расстегнутой фланелевой рубахи.

Али-Бабе же было плохо еще и от тряски. По-хорошему, ему надо было еще дня три-четыре лежать на больничной койке, но раны не гноились, даже начали затягиваться, и сам он настаивал на том, чтобы поскорее пуститься в путь.

Тимур Красавицкий, конечно, возражал, но вынужденно сдался – в конце концов, каждый выбирает себе смерть по вкусу. Но похоже, что араб уже пожалел о своем решении. Был он болезненно бледен, с темными кругами под глазами, заметными даже на фоне оливковой кожи, кривился от каждой встряски и даже закусывал губу на особо больших ухабах. Но больше не стонал, явно стесняясь своей слабости.

Почти три с половиной часа они продвигались по руслу без особых проблем, если не считать объезд по узкой береговой линии развалин железнодорожного моста и ржавых остовов вагонов, торчащих изо льда. На обрывистых берегах никаких следов моста не было и в помине. Скорее всего, и вагоны, и искореженные фермы пролетов принесло Волной, протащив много километров. Выглядело все так, словно кто-то швырнул поперек реки остатки гигантского конструктора и растоптал их в ярости. Стальные конструкции, обросшие сосульками, были похожи на причудливые скульптуры из металла, вагоны же смотрелись как кубики, рассыпанные в беспорядке. Один из них, стоящий торцом, напоминал занесенный снегом обелиск – висели в воздухе на согнутой оси колеса, на вмятом, некогда серо-стальном борту виднелась надпись «СТОЛИЧ»… Дальше ничего разобрать было нельзя – из-под облупившейся краски лез наружу ржавый, порванный металл.

Еще им пришлось объезжать пороги.

Сергеев знал, что таких препятствий впереди будет много – обмелевшая река с удовольствием показывала каменные зубы, более трех четвертей века скрывавшиеся под водой. Но все равно, когда из белого мельтешения вьюги выступили гранитные валуны, почувствовал себя неуютно.

На этот раз им повезло: проход нашелся справа. В этом месте река вымыла себе дорогу, обрушив и унеся стремительным потоком часть берега. Обрыв защищал «хувер» от пронзительного ветра и снежной круговерти, лед под ними был чист, черен и прозрачен. И, скорее всего, тонок, во всяком случае гораздо тоньше, чем в местах, где стремнины не было. Под темной поверхностью катились на юг сотни тонн холодной воды, неслись со скоростью курьерского поезда, неторопливо перекатывались над глубинами, опять летели вскачь и, уставшие, уже неспешно вливались в отравленные, безжизненные воды Черного моря.

Через три с половиной часа они остановились и сверились по GPS. Результат оказался не таким уж и плохим. Им удалось пройти почти шестьдесят километров по маршрутизатору и немногим более пятидесяти верст реального пути. Один из баков по левому борту, если верить датчикам, был почти пуст, второй, расположенный симметрично по борту правому, – пуст наполовину. Вторая пара баков была полна. Расход топлива оказался меньше ожидаемого, но все равно немалым, хотя, по сергеевским расчетам, горючего на дорогу должно хватить вполне, а если повезет, то для обратного пути надо будет добавить всего литров сто.

– Меняемся, – приказал Сергеев, складывая карту. – Вадик, давай назад, к Матвею. Молчун, садись рядом, стажироваться будешь.

Он оглянулся.

– Мотл, ты как?

– Бывало лучше, Миша, – отозвался Подольский.

Потеть он не перестал, но дыхание выровнял и сейчас сидел на корточках возле носилок Али-Бабы, проверяя повязки. Тот смотрел на Мотла глазами джейрана и молчал, закусив губу.

«Так и закладываются основы интернациональной дружбы, – подумал Сергеев с некоторой долей черного юмора. – И гуманность побеждает вековую вражду. Это радует, особенно если вспомнить, что устроил этот сын пустыни на рейсе „Эль Аля“».

Но Матвей об этом не знал, и Вадим об этом не знал. И сообщать им подробности того давнишнего и кровавого случая в планы Сергеева не входило. Как и о роли беспомощного нынче Али-Бабы в том теракте на борту израильского самолета. Запаса гуманности у его попутчиков могло бы и не хватить.

– Ничего страшного, – доложил Мотл, завершив осмотр. – Больно ему, конечно, но раны не открылись. Слушай, Али, – обратился он к арабу на английском, с ужасающим акцентом (но речь была вполне доступна для понимания и даже похожа на разговорную). – Придется потерпеть. Я дам тебе несколько таблеток анальгетика, будет легче.

Али-Баба, за головой которого «Моссад» охотился добрых десять лет, принял обезболивающие таблетки с ладони еврея Подольского и жадно запил их водой из пластиковой бутылки.

Сергеев занял место водителя. Оно было поудобнее, чем в БТРе, но орудовать двумя педалями и двумя рычагами во время многочасового пути было сомнительным удовольствием. Михаил для проверки несколько раз качнул рулями на тяговом винте – обледенения не было, рули ходили свободно – и плавно тронул «хувер» с места.

До сумерек оставалось меньше семи часов. За это время Сергеев хотел пройти хотя бы еще шестьдесят-семьдесят километров.

Пока над рекой ветер гнал тяжелые снежные тучи, вертолетов можно было не опасаться. Но рано или поздно метель закончится, и вот тогда…

О том, что будет тогда, Сергеев не успел додумать.

Из пурги вывалился лежащий на боку карьерный самосвал – громадный, словно рухнувший на лед мамонт. Кузов ударом свернуло под немыслимым углом к шасси, колеса, венчавшие уродливые столбы мостов, висели в воздухе, как шляпки огромных грибов. Оторванный ударом кардан уходил под лед исполинским комариным жалом.

– Ни фига ж себе! – выдохнул Вадик.

Зрелище действительно было впечатляющее, но времени на рассматривание у Михаила не было.

Он бросил «хувер» влево, полагаясь более на интуицию, чем на зрение, и оказался прав в своем выборе: уйдя вправо, они бы обязательно налетели на карданный вал толщиной с хорошую сосну. Судно проскочило совсем рядом с грузовиком, едва не касаясь бортом ржавого железа днища, и вновь нырнуло в белую круговерть.

– Вот это да… – сказал сзади Матвей. – Я даже испугаться не успел. Что это было? БелАЗ?

– Похоже, – отозвался Сергеев. – Карьерный самосвал. Уф! Аж спина вспотела! Разбиться мы б не разбились, но машину бы повредили точно.

Со стороны носилок Али-Бабы донеслось несколько слов на фарси. Одно из них явно было «иншалла».

– Запомнил, как и что я делал? – спросил Михаил Молчуна, мысленно усмехнувшись. – Смотри, этот рычаг управляет рулями…

Машина Хасана стояла на тротуаре возле ресторана, оттеснив от входа «роллс-ройс» владельца заведения.

Водитель хозяина «Сарастро», довольно мрачный и коротко стриженный парень славянской наружности, подпирал дверцу черной лакированной глыбы с «серебряным духом» на капоте и мерялся взглядами с водителем Хасана, стоявшим возле не менее черного «рэндж-ровера» последней модели.

На улице было свежо, пахло дождем и озоном. Лезть в нутро джипа не хотелось совершенно.

– Я пройдусь, – сказал Сергеев. – Где меня найти ты, наверное, знаешь?

– Не волнуйся, – ответил Хасан с серьезным выражением лица.

– Вот все-таки любопытно, – спросил Михаил, – кто придумал такую схему? Ведь для того, чтобы меня сдать, надо было иметь веские причины. Кому в голову пришло сводить меня и тебя вместе?

Хасан посмотрел на него с интересом, задумался, а потом махнул рукой водителю – мол, поезжай за мной! – и пошел рядом с Михаилом в сторону Ковент-Гардена.

Сумерки еще только собирались спуститься на вечно влажные лондонские крыши. На площади, возле рынка, гуляющие туристы рассаживались по летним площадкам ресторанчиков, а со стороны Чайна-Тауна, расположенного неподалеку, доносились визгливая музыка и стук барабанов.

Со стороны Сергеев и Хасан Аль-Фахри выглядели как неторопливо прогуливающиеся приятели. Михаил в своем белом полотняном костюме «а-ля латинос» и араб в черном со сверкающей белизной рубашки грудью, несмотря на контраст в одежде, не выглядели антагонистами.

Напротив, в грации движений, в пружинистости походки, в повороте головы, в самой их осанке было настолько много общего, что посторонний наблюдатель мог бы принять одного за другого, особенно в сумерках. Эта схожесть была клеймом профессии: хотя один из них был террористом и торговцем оружием, а другой – бывшим сотрудником спецслужб, по сути, всю жизнь занимались они одним и тем же.

И сейчас, когда они неторопливо шествовали плечом к плечу по туристическому центру Лондона, обмениваясь фразами, ни у кого и мысли не могло возникнуть, что эти двое могут вцепиться друг другу в горло ровно через несколько секунд.

– Я тоже задавал себе это вопрос, – сказал Хасан. – Почему твои бывшие шефы отдали тебя мне? И не нашел на него ответа. Не знаю. Я не просил ни о чем. Просто в одно прекрасное утро мне позвонили и сделали предложение…

– И оно было лучше, чем предложение, что сделал тебе Блинов… – продолжил Сергеев.

Хасан прерывисто засвистел горлом, что должно было означать смех.

– О да! На тот момент любое другое предложение было для меня лучше. Ведь участвовать в этой сделке меня не приглашали вообще. Они решили, что могут обойтись без меня…

«Ах вот оно что… – подумал Сергеев. – И можно сколько угодно рассчитывать и строить сложные комбинации, но как же правы те, кто всегда и во всем полагаются не на изощренный ум, а на самые банальные человеческие чувства. Зависть. Лживость. Желание унизить ближнего. Больное самолюбие. Похоть. Жадность. Универсальный пусковой механизм. Они решили, что могут обойтись без меня! И пошло-поехало… Воруется информация. Готовятся к атакам боевики. Разрабатываются сложнейшие планы. Десятки людей передвигаются по миру, чтобы занять исходные позиции согласно рекомендациям высокооплачиваемых аналитиков. И, для того чтобы одно государство перехватило выгодные оружейные контракты у другого государства, будет сделано все! Но начало было положено одной фразой: „Ты знаешь, я слышал, что твои бывшие партнеры обошлись без тебя!“ Потому что нет лучшей мотивации для такого человека, как Хасан, чем ущемленное самолюбие».

Михаил невесело усмехнулся.

– Даже если они и обошлись без тебя… Не думаю, чтобы ты обиделся!

– Когда я обижаюсь, это заканчивается чьей-то смертью!

– Не преувеличивай, Хасан! И у Рашида, и у Блинова были причины тебе не доверять. Убедительные причины!

К удивлению Сергеева, с этим предположением Аль-Фахри согласился.

– Да, были. Я бы тоже никому не верил после такой стрельбы. Но они работают со мной не первый год. Мы могли бы все обсудить.

– Люди, которые посоветовали тебе работать со мной, тоже знали меня не один год. Однако «слить» информацию тебе это не помешало.

– У вас, у неверных…

– Давай оставим религиозные диспуты, Хасан. Меня «слили» не потому, что мои шефы не мусульмане, а потому что им это выгодно в настоящий момент. В короткой или долгосрочной перспективе пока непонятно, но «на сейчас» выгодно. И не говори мне, что мусульмане не предают, ради Аллаха! Предают, еще и как! И хасиды предают! И греко-католики! И пока это будет выгодным бизнесом – предавать не перестанут. А выгодным бизнесом это будет всегда.

Они прошли мимо станции метро, занимавшей угол здания, мимо нескольких магазинов, у которых толпилась молодежь. На узких скамейках, расположившихся в центре пешеходного тротуара, не было свободного дюйма – их оккупировали компании: ярко раскрашенные, раскованные и веселые. Звучал смех.

«То, чего я всегда был лишен, – подумал Сергеев, скользнув глазами по собравшимся на вечерний променад по клубам юношам и девушкам. Девушки были хороши. Юноши в меру мужественны. – Сначала беззаботности детства. Потом вольностей юности. Все свои радости я не получил, я их урвал у служебного долга. И даже сейчас я не просто прогуливаюсь, а иду по одному из красивейших городов мира исключительно по делу, к которому предпочел бы не иметь никакого отношения. И не с любимой женщиной, которую я оставил дома, а бок о бок с человеком, которого я не знаю и предпочел бы не знать. С человеком, который мне, честно говоря, антипатичен на химическом уровне. С вчерашним противником, которого я постоянно „прокачиваю“, как и он меня. Что может быть опаснее, чем временный союзник? Но именно его мне предназначили в напарники по нынешней игре, сути которой я опять не понимаю».

Они вышли из короткого переулка на угол небольшой улочки, утыкавшейся в ступени театрального подъезда, и тут же рядом с ними, как из-под земли, появился джип Хасана. За затемненными стеклами мелькнула тень. Телохранители отрабатывали свой хлеб старательно и не без особого шика.

– Когда Аллах хочет испытать кого-нибудь, – сказал Нукер с нескрываемой иронией на лице, – он заставляет его наступить на собственное самолюбие.

– Не обольщайся, наши дела слишком мелки, чтобы Аллах обращал на них внимание, Хасан. Я не считаю это испытанием.

– Знаешь, Сергеев, я чувствую, что была бы твоя воля…

– Это да, – подтвердил Михаил спокойно. – Но воля не моя. Это работа. Ты назвал пароль. Мне приказано оказывать содействие тому, кто выйдет на связь. Когда-то, много лет назад, нас учили не оспаривать приказы начальства, чтобы не испортить гениальность замысла. Я подчиняюсь. – Он глянул на довольное лицо собеседника и добавил: – Пока подчиняюсь, Нукер, пока. Да и ты, как я вижу, ко мне братских чувств не испытываешь. Мы с тобой просто попутчики…

– Волею Аллаха, – проскрипел Аль-Фахри, останавливаясь.

– Ну, – отозвался Сергеев задумчиво, – я бы не стал заноситься столь высоко.

– Ты хорошо сказал – попутчики. Попутчик – это никто. Это не гость, которого нельзя тронуть, пока он в твоем доме. Это не друг-единоверец, которому велено отдавать последнее, это не враг, убить которого – благое дело. И ты никогда не станешь ни гостем, ни другом, ни единоверцем…

– В моем возрасте уже не обрезаются, – улыбнулся Михаил, останавливаясь и глядя в черные, блестящие глаза Нукера, – так что тут ты прав – не быть нам единоверцами. А вот одна вакансия осталась незанятой! Попутчик всегда может стать врагом. Так?

– Так, – подтвердил Аль-Фахри.

Он держал себя в руках, профессионал все-таки, но ноздри его нервно шевелились, как у ахалтекинского жеребца, учуявшего волков.

– И если Бог на твоей стороне, шурави, то он сделает так, чтобы ты оказался как можно дальше от меня в тот момент, когда наши пути разойдутся. И не зли меня, попутчик! Не проверяй, как много оскорблений я могу выслушать, не убив тебя! Ты нужен мне, но не настолько, чтобы быть неприкасаемым.

– Тогда и ты запомни, Хасан, я получил приказ, но некому проверить его исполнение. Ты понял, о чем я говорю?

Неожиданно Аль-Фахри улыбнулся: морщинки пробежали в углы глаз, на синих от бритой щетины щеках проявились ямочки. Он засмеялся, задирая подбородок, отчего стал особенно заметен шрам на шее – затянутое рубцовой тканью входное отверстие от давнишней пули, узел с фасолину величиной. Заходил по простреленному горлу угловатый крупный кадык, сверкнули белые, как рафинад, зубы.

– Тот, кто свел нас вместе, имел правильный расчет, – отсмеявшись, сказал Хасан механическим, дребезжащим, как старый велосипед, голосом. – Кто лучше всего будет следить друг за другом? Конечно, два врага, у которых одна общая цель! Ты не пропустишь моей ошибки, я, уж поверь, не пропущу твоей. Если нам придется убить один другого – мы сделаем это с удовольствием. Вот ответ на твой вопрос, Сергеев! Для того чтобы сделать то, что нам поручено, мы идеальная пара.

За его спиной снова возник черный «рэндж-ровер» Хасана. Чтобы так маневрировать в узких, с односторонним движением, улочках Ковент-Гардена, надо было быть действительно асом. Задняя дверь джипа распахнулась, и Сергеев увидел ствол с массивным цилиндром глушителя на нем. Пушка была серьезная – девятимиллиметровый «инграм», способный превратить их с Хасаном в фарш секунды за полторы. Лица человека, держащего их на прицеле, видно не было: он находился в тени, но намерения у него были самые недружелюбные, в этом сомнения не возникало.

За спиной у Сергеева тоже что-то происходило: выражение лица Аль-Фахри до мимики героя античной трагедии не дотягивало, но, если судить по изменившемуся выражению глаз, то, что он видел, ему не нравилось.

Медленно, стараясь не делать резких движений, Михаил посмотрел через плечо.

То, что не радовало Хасана, называлось «Хеклер и Кох» с интегрированным глушителем. Забавная, компактная машинка, прошивающая парабеллумовским патроном бронежилеты, словно они из бумаги сделаны. Особенно на такой дистанции. Держал его в руках, и, надо заметить, достаточно ловко, толстый, черный, как эбонит, продавец игрушек, у ног которого ползал по-пластунски, издавая жуткие тарахтящие звуки, электрический морской пехотинец.

Ситуация, в сущности, была так себе. Не курорт, конечно, но рискнуть можно, хоть ребята и расположились грамотно, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Хасану, конечно, доведется узреть Аллаха немедленно, но кто сказал, что мучеником становятся просто так? А вот у Сергеева все шансы выскочить есть. Причем не только остаться в живых, но и положить обоих стрелков рядышком и водителя между ними.

Вот только одно – на площади вокруг них кипела жизнь. У входа в кондитерскую стояли туристы, толпились тинейджеры у входа в кинотеатр, в нескольких шагах от них две бабушки, совершенно пасторального вида в черных «вдовьих» платьях, белых буклях и черных плоских шляпках по моде тридцатых годов, кормили обнаглевших жирных голубей. Молодая пара, обнявшись, шла прямо на джип, а значит, и на ствол скорострельного «инграма». На груди у рослого рыжего парня, обнимавшего крупную, толстоногую девицу в линялых шортах и мешковатой футболке за плечи, висел упитанный, с огненными волосами британец, месяцев четырех от роду.

Краем глаза Михаил заметил, как у Нукера напряглись плечи и сказал:

– Спокойно. Не дергайся.

Хасан был бледен мертвенной бледностью адреналинового наркомана. Зрачки его глаз расширились, губы вытянулись в нитку. Сергеев знал, что означает это состояние – сжатая до предела пружина, готовая мгновенно распрямиться, круша все вокруг. Можно было с уверенность утверждать, что судьба вислощекого рыжего британца, болтающегося в рюкзаке на груди у папы, его нимало не волнует. Как, впрочем, и судьбы всех остальных на этой площади.

Счет шел даже не на секунды, на миллисекунды. У Аль-Фахри не было ни единого шанса, начни он свой безрассудный танец. Но и у Сергеева не было ни единого шанса, если Хасан начнет действовать. Более того, у очень многих беззаботных туристов, фланирующих по округе, вероятность выжить была практически равна нулю. Михаил прекрасно представлял, что такое стрельба из автоматического оружия в условиях центра города, а то, что оба боевика будут стрелять на поражение, сомнения не вызывало. Больно уж ухватисто они держались за свои «железки».

– Не вздумай, – сказал он Нукеру на фарси. Какая уж тут маскировка! Слова, произнесенные на родном языке, и сознание того, что на нем заговорил шурави, невольно заставили Хасана вздрогнуть, и Сергеев выиграл ту секунду, которая была ему так необходима. – Стой спокойно и предоставь действовать мне.

Адреналиновый блеск в глазах араба начал тускнеть. Стало понятно, что рывка уже не будет. А значит, шансы Сергеева закончить все в свою пользу стремительно росли!

– В машину! – приказал негр с «хеклером» в руках на английском, в котором явственно слышался гортанный, незнакомый акцент. «Хеклер» в его руке смотрелся дамским браунингом. – Быстренько, быстренько! Чтобы я не повторял, парниша!

Он был круглолиц, грузен и черен так, как бывают черны только уроженцы Центральной Африки – то есть радикально, словно гуталин, но при этом чем-то напоминал покойного американского комика Джона Кэнди – это сравнение пришло к Сергееву в голову почти сразу, как негр заговорил, и он мысленно так и окрестил его – Кэнди. Конфетка тянула этак килограммов на сто тридцать – сто сорок, но нездорового жира в этих килограммах не было вовсе. Продавец игрушек был скроен, как бульдозер, и его комплекция увальня была обманчива. Сергееву был знаком такой тип – все эти центнеры и килограммы могли выстрелить навстречу опасности со скоростью горячего спорткара.

– Двигай ногами, парниша! – повторил он еще раз. – Не заставляй меня нервничать.

Сергеев пожал плечами и, повернувшись к джипу, пошел к дверце. От «рэнджа» несло пороховой гарью и тяжелым запахом кровоточащей плоти.

«Только бы Хасан не устраивал скачек! – подумал он – Все же испортит!»

За спиной гремел приводами и палил из пластмассовой М-16 игрушечный морской пехотинец, браво ползущий по мостовой.

Человек с «инграмом» на заднем сиденье джипа оказался молодым чернокожим парнем, лет двадцати пяти, одетым во все темное, отчего Сергееву сразу вспомнилось детское присловье «негр ночью уголь ворует» – настолько плохо был виден стрелок внутри машины из-за плотно затонированных задних стекол. Но сам парень все видел превосходно.

– Стой, – скомандовал он, когда Михаил подошел вплотную. – Пиджак распахни!

Вот у него английский был правильный, лишенный акцента и искаженного произношения. Стало понятно, что употреблять древнее сленговое «парниша» молодой не будет, так не говорят уже лет двадцать, а вот назвать Сергеева «чуваком» с него станется.

Оружия под белым полотняным пиджаком, естественно, не было – ни спереди, ни сзади. Разумеется, в брючном поясе Михаила таилось острое, как опасная бритва, жесткое пластиковое лезвие, способное при случае вспороть горло или живот, как лучшая «крупповская» сталь, но его время еще не пришло.

– Отлично, чувак! – сказал молодой. Сергеев наконец-то рассмотрел его лицо и тут же назвал парня Пятницей – за огромные, как отжимные валики старой стиральной машины, губы. – А теперь поднимайся и садись рядышком! Спокойно, как ангелок!

Пятница вполне профессионально подался к дальней дверце джипа, пропуская Сергеева вовнутрь. Автомат в его руке практически не отклонялся от линии ведения огня – кургузый ствол, украшенный цилиндром «глушака» следил за каждым сергеевским жестом.

Сергеев уселся, ощутив, как «инграм» воткнулся ему в ребра. Порохом воняло по всей машине, из простреленного переднего водительского сиденья наружу лез наполнитель. А вот кровью несло из багажника.

Сергеев скосил глаза и увидел затекающую на светлый ковролин темную, словно тушь, кровь. И скрюченную кисть чьей-то руки, лежащую на черном, начищенном туфле. Оба – телохранитель и шофер – валялись, словно сваленное в кучу грязное белье, здесь, за сиденьями второго ряда, мертвые, как тушки бройлеров. Их и забили, как на птицефабрике, быстро и беспощадно. И тихо. Сделано все было в центре Лондона, прекрасным летним вечером, в окружении тысячных толп праздношатающихся.

Вариантов рисовалось два. Или оба эти «снежка» были законченными отморозками, а на таких, только в белом варианте, Сергеев насмотрелся вдосталь во время своих приездов домой в начале девяностых. Говно люди – придави и треснут, но, упаси боже, попасть под их кураж! Либо же были они крутыми профессионалами, оплаченными звонкой монетой наемными спецами. Что, если не надувать щеки, было хуже. Несопоставимо хуже, если быть честным до конца. Но все-таки не смертельно.

Хасан, теснимый горой мышц, выпирающих из тела продавца игрушек, медленно отступал к машине. Он только что не шипел, как разъяренный кот, и даже волосы у него на затылке стояли дыбом, точно как шерсть на кошачьем загривке.

Какая-то девушка, коротко стриженная и худая, как жердь, заметила происходящее, сказала что-то толстой подруге, жующей сандвич. Та кивнула и даже указала на джип рукой, но, скорее всего, девушкам-туристкам и в голову не могло прийти, что они находятся в двух шагах от смерти, имеющей совершенно безобидный вид, – торговец игрушками, заметив внимание к своей особе, дружелюбно помахал им рукой и улыбнулся широкой белозубой улыбкой.

Отступая, Хасан уперся спиной в колесную арку и, нащупав рукой сиденье, было полез вовнутрь салона, но подошедший Кэнди ткнул его стволом «хеклера» под дых и быстро и сноровисто обыскал, впрочем не тронув ноги.

Сергеев усмехнулся краем рта.

Секунда, и Хасан уже сидел рядом с ним – взбешенный и тяжело дышащий.

Крепыш демонстративно, чтобы сомнений не возникало, щелкнул переключателем «детского замка» на торце двери и уж совсем примерился хлопнуть дверцей, как в ноги ему ткнулся тот самый электрический морской пехотинец, наконец-то доползший до цели. С непередаваемым удовольствием, написанном на черном, как первородная тьма, лице, Кэнди поднял правую ногу и с размаху, со вкусом опустил ее на голову ни в чем не повинного игрушечного солдатика. Хрустнул дробящийся пластик, взвизгнул динамик, и механический шум стих. Кэнди несколько раз крутанул стопой, словно давил огромного тарантула или скорпиона, и звучно чмокнул губами.

Дверца джипа захлопнулась с глухим «породистым» стуком, а здоровяк в мгновение ока оказался на переднем сиденье, рядом с водителем, в пол-оборота к пленникам. Его автомат смотрел на них сквозь спинку кресла, и Сергеев отметил, что это умно и очень даже профессионально. Для «хеклера» каркас сиденья не преграда, а вот дотянуться до оружия противника ни у Хасана, ни у него возможности не было.

Пятница что-то сказал водителю на незнакомом гортанном языке, джип тронул с места, и Сергеев только сейчас заметил, что водитель у этой парочки – девушка, причем такая же черная, как и двое похитителей. Роста она была небольшого, и спинка кресла почти скрывала ее, но в зеркале заднего вида сверкали белки темных глаз и яркая, заметная даже в полумраке салона, полоса помады на губах.

– Сидеть тихо, – приказал Кэнди, не меняя дружелюбного выражения на широкой физиономии, украшенной знаменитым приплюснутым «африканским» носом. – Не болтать! Не делать резких движений! И все будут живы!

Он явно был старшим в тройке. Ни Пятница с его шикарным выговором, ни девушка-водитель, лицом похожая на сойку, и звука не издали. Но такое распределение обязанностей вполне могло оказаться эффективной маскировкой, а старшим в тройке могла быть и барышня. Посему Сергеев решил не зацикливаться на вопросах лидерства (хотя объективная польза от таких знаний была: с лидером полагалось пытаться договариваться, лидера в случае чего надо было и убивать первым!), а пока будет такая возможность – понаблюдать, мысленно поставив «птичку» на кандидатуре Кэнди.

Сидящий справа от него Хасан, медленно прикрыл глаза, выравнивая дыхание. Он явно приводил себя в порядок.

Ствол «инграма» больно давил Сергееву на ребра.

Михаил мысленно примерился – если левым локтем ударить вверх, метя в самый кончик носа, то смертоубийство могло и получиться, но кто знает, насколько развиты у «губатого» рефлексы? Если развиты как надо, то он и мертвым успеет надавить на спуск (а он у этой игрушки легкий, как перышко!) и сделает сито из них обоих. Так что вгонять ему носовой хрящ в мозг было занятием небезопасным. Во всяком случае пока.

Определить, куда они едут было сложно, но куда бы не покатил джип, вырвавшись из мешанины улиц Ковент-Гардена, их шансы предпринять что-то становились призрачными по мере удаления от центра города. Находясь в центре, можно было рассчитывать на помощь полиции, на наблюдательность прохожих, на счастливую случайность, в конце концов! На окраине они оставались с проблемой один на один. И проблема эта была серьезной.

Люди, захватившие их, были, несомненно, африканцами и, скорее всего, имеющими опыт участия в одной из разрушительных гражданских войн. То, как бесстрашно и легко они расстреляли водителя и телохранителя Хасана буквально на глазах у прохожих, говорило Сергееву больше, чем подробная биографическая справка на каждого из них.

Тот, кто не видел, что такое война в Африке, просто не в силах себе представить, до какой степени может быть обесценена человеческая жизнь. Сергеев же видел, и впечатлений от того, что он видел, ему хватило на всю остальную жизнь. Не самые приятные были впечатления. И поэтому его не могла обмануть ни улыбка на лице Кэнди, ни благодушная гримаса на физиономии Пятницы, ни испуганно косящая глазом Сойка. Очень убедительные факты, остывая, лежали за его спиной, в узком пространстве багажного отсека и пачкали кровью дорогой ковролин.

Иллюзий не было.

Малейшая возможность стрелять – и эти люди будут стрелять. Это для них рефлекс. Привычка. Так они решают проблемы.

Беззлобно и обыденно выбивают мозги наружу пулей, прикладом, рукоятью револьвера или деревянным молотком.

Отрезают носы и уши, из которых потом делают ожерелья, насилуют все живое, а когда все живое заканчивается, то и мертвое.

Там, в Африке, причиной для убийства может быть принадлежность к другому племени, другой конфессии, просто плохое настроение, корысть… Да всего не перечислить! Они убивают потому, что убить проще, чем разговаривать, проще, чем прогнать или отнять что-нибудь.

Убить – это разом разрешить все задачи: и прошлые, и те, которые могли бы возникнуть в будущем. И здесь, в одной из самых цивилизованных европейских столиц, эти трое не могли вести себя иначе: опыт многолетней войны стучался в их сердца, как пепел Клааса в сердце Уленшпигеля. Как только неудобство возникнет, они начнут избавляться от него единственно доступным им способом.

Значит, пока не будет полной ясности, не стоит давать этой троице повода нажать на спуск. Хорошо, если Аль-Фахри это тоже понимает, потому что сейчас, вне зависимости от взаимных симпатий и антипатий, они в одной лодке.

– Ну и? – спросил Сергеев, обращаясь к Кэнди как можно более спокойно. – Дальше-то что? Куда едем? К кому едем? Что делать будем?

– Что делать будем? – переспросил тот, пахнув на Михаила концентрированным чесночным ароматом. – Не волнуйся, старина, пока стрелять не будем, пока будем ехать. А потом… Потом или будем дружить, или будем умирать. Посмотрим.

В джипе можно было задохнуться. Помимо чесночной вони, запаха пороха, крови и кожи сидений, в салоне от кого-то несло потом, как от финишировавшей скаковой лошади.

– Точно, – подтвердил Пятница. – На вас посмотрят. И решат.

Потом несло не от него. И не от Кэнди.

«Ничего ж себе, – подумал Михаил, стараясь особо не принюхиваться. – Девушки так не пахнут. Никто так не пахнет. Как же она, бедная, с этим живет? Ее же в джунглях по запаху обнаружить, как раз плюнуть».

– День у меня сегодня, видно, такой, – сказал Сергеев, обращаясь больше к Хасану, чем к похитителям. – Неудачный день. Почему все хотят со мной говорить?

Он перевел взгляд на Кэнди, скалящегося на него через спинку переднего кресла, и продолжил:

– Увы, господа, вовсе не понятно, чего вы от меня хотите… Я аргентинский подданный, в конце концов! Может быть, вы меня с кем-то путаете?

Сойка опять коротко глянула на него через зеркальце заднего вида. Настороженно глянула, будто сличая с кем-то.

– Путаем? – опять переспросил Кэнди. Было похоже, что он или глуховат, или недостаточно хорошо владеет чужим ему языком, чтобы быстро перевести фразу с английского на родной. – Да нам, в общем-то, плевать! Если путаем, значит, тебе не подфартило. Значит, ты попал, старичок!

– Только кажется нам, – подхватил Пятница и покрутил стволом у Сергеева в боку, – что мы не ошибаемся, а ты нам бессовестно врешь!

Он заулыбался и, склонившись, заглянул Михаилу в глаза. Иногда смерть смотрит и так – с белозубой улыбкой, выползшей из розовой раковины толстых губ. Но от этого она не перестает быть смертью.

– Не надо нам врать, – попросил «губатый» и еще сильнее надавил на ствол пистолета-пулемета. Сергееву показалось, что еще немного и у него хрустнут ребра, так впился в них срез цилиндра глушителя. – Нам нужно говорить правду и только правду. Тебя будут спрашивать, и, если ты скажешь какую-нибудь чушь, лично я отстрелю тебе хрен. Понял?

– Ствол убери, – попросил Михаил. – Все и так очень убедительно. Зачем щекотать? К кому мы едем?

– Узнаешь, – отрезал Кэнди.

– Базилевич, – процедил Хасан сквозь зубы, – сука…

И опять, как давеча в ресторане, выдал длинное и мелодичное, как поэзия Хайяма, ругательство на фарси.

Рука Кэнди вылетела из-за спинки кресла с потрясающей скоростью и такой же точностью. Хасан только охнул, хватаясь за бровь. Между пальцев Аль-Фахри потекли струйки крови – негр носил крупный, угловатый перстень и, если судить по сноровке, с которой был нанесен удар, носил не только для красоты.

Взгляд Нукера, устремленный на Кэнди, был способен заставить плавиться горные породы и вполне мог испугать до смерти человека впечатлительного, но для этого надо было, чтобы чернокожий имел хоть чуточку воображения. Но он его не имел.

– Видишь, как получилось? – спросил крепыш вполне миролюбиво. – Не говори так, чтобы я не мог понять. Когда я не понимаю, я начинаю нервничать. Когда я нервничаю, я могу искалечить. Или убить.

Джип миновал вход в Гайд-парк и, ведомый уверенной рукой Сойки, катился в плотном транспортном потоке. Машин и автобусов было очень много, но каким-то непостижимым образом все это не превращалось в одну большую пробку, а катилось, хоть и медленно, по торговым улицам, полным туристов, набирало скорость и рассасывалось на расширениях дорог, выплескивалось на рассекающие Темзу мосты и снова неспешно текло к предместьям и в спальные районы.

На город вместе с легким туманом начинали опускаться поздние летние сумерки. Они кружились над набережными, расцвеченными мутными пятнами ртутных фонарей, над мостами, нависшими над темною текучею водой. Выделенные лучами прожекторов, в темнеющее небо взметнулись башни Тауэра, словно огромное цветное панно в красных тонах вспыхнул фасад парламента, величественно запылали гирляндами ламп мосты, и, как колесо Судьбы, возник из мутного небытия приближающейся ночи горящий Лондонский Глаз.

Брызнул на стекла легкий дождь, и «дворники» смахнули капли с лобового стекла.

В джипе царило настороженное молчание. И глаза им никто не завязывал, и под ноги мешком не бросали, что Сергеев принимал за достаточно дурной знак.

Многое в происходящем было неправильным. Слишком многое. Это «неправильное» началось еще в Киеве и продолжалось, нарастая, как снежный ком, грозя превратиться в лавину, под которой с легкостью будут погребены множество жизней, судеб и планов. Михаил был уверен, что с размаху бросился или был брошен, сам того не подозревая, в большую игру с участием неизвестных игроков, с неопределенными правилами, но зато со вполне ясным и совершенно неблагоприятным для него исходом.

И уверенность эта имела под собой основания. Почему-то именно сейчас, зажатый между скалящимся Пятницей и разъяренным до невозможности Хасаном, Сергеев неожиданно понял, что Блинов и не думал приносить его в жертву своим преступным планам или низменным наклонностям. Блинов всего лишь хотел прояснить ситуацию. И Сергеев был самым совершенным инструментом из всех, что оказались у Владимира Анатольевича в распоряжении. Он спустил своего старого школьного друга на ситуацию, как спускают бультерьера на подозрительный шум охранники усадьбы – стараясь опередить события. Но для того, чтобы поступить так, Блинов должен был иметь информацию о том, что Сергеев может и понимать, насколько много он может.

И он это понимал.

Обычной утечкой это быть никак не могло. Система безопасности строилась серьезно и очень ответственными людьми. Людьми, умеющими хранить информацию еще с тех времен, когда за неуместно сказанное слово можно было заплатить собственной жизнью. Это не значило, конечно, что в ту пору не сдавали агентов. Сдавали, конечно… Но такое действие было исключением из правил. Ситуацией невероятно редкой. И могло быть вызвано только государственной необходимостью или предательством. Происходящее сейчас с Сергеевым вполне могло иметь любой из этих корней. Оставалось ответить на вопросы: у какого из государств возникла острая необходимость в его специфических услугах или кто, собственно говоря, его предал, бросив в водоворот частных интересов.

Одно мыслилось бесспорно. Причины подобной информированности хозяев Хасана, Блинова и этих троих, черных, как тропическая ночь, боевиков надо было искать в Москве. А еще проще спросить у господина Касперского. Но его, увы, сейчас ни о чем не спросишь…

А вот чего сейчас точно не стоило делать, так это молчать. Атмосфера в «рэндж-ровере» была и так непраздничная. Несмотря на разнообразие запахов, буквально буйствующих в салоне джипа, Сергеев улавливал еще и запах страха. Кто-то из этих крутых африканских парней боялся, хотя и не показывал это ничем. Когда человек хочет казаться суперменом и при этом находится на грани того, чтобы впасть в панику, – дело может окончиться плохо. Например, стрельбой в замкнутом пространстве салона. Или еще какой-нибудь глупостью, крайне опасной для окружающих. И ничто так не способствует развитию психоза, как напряженное молчание, подобное тому, что воцарилось в кабине джипа после того, как Кэнди рассадил Хасану бровь своим перстнем.

– При чем тут Базилевич? – спросил Сергеев как можно более непринужденным тоном. Место для светской беседы было, конечно, неподходящее, но разговаривать на понятном всем окружающим английском им никто не запрещал. Захотят прервать – прервут. Не захотят – беседа в любом случае расслабляет. А если удастся втянуть в нее их сопровождающих, то будет совсем неплохо.

Хасан покосился на него. Вид у Аль-Фахри был, мягко говоря, так себе. Хоть для того, чтобы остановить кровь он и использовал носовой платок, но потеки разрисовали его выразительную физиономию и даже на стеклах очков были видны на просвет мелкие кровяные брызги.

– Я тебе соврал, – признался Нукер без особого раскаяния в голосе. Просто констатировал факт. – Базилевич не у меня.

– Вот даже как? – удивился Сергеев. Хотя удивляться, собственно говоря, было нечему.

– Должен был быть у меня. Я сам искал его перед нашей встречей.

– Он пропал?

Хасан пожал плечами.

– Может быть. Или ушел. К ним.

Он указал подбородком на Кэнди, который с интересом прислушивался к разговору.

– Ну почему, – спросил Михаил с сарказмом, – ты всегда думаешь о людях плохо? Мало ли почему человек мог не прийти на встречу?

– Потому что я хорошо знаю людей, – отозвался Хасан, совершенно не реагируя на иронию. – И Базилевича твоего тоже знаю. Ему так нужны деньги, что он готов всех продать три раза подряд.

У Сергеева после просмотра той самой кассеты тоже сложилось подобное впечатление. Но делиться им он обязательным не счел. Тем более что для Антона Тарасовича существовал еще дополнительный стимул к действию – ненависть к Блинову. А такой мотив, он, пожалуй, посильнее природной жадности.

– Даже если ты и прав – это дела не меняет, – сказал Михаил. – Все равно нам ко времени не успеть.

Хасан вздохнул.

– Это точно, – вмешался в беседу сидящий слева от Сергеева Пятница. Его прямо так и распирало от собственной значимости и от страха. Сергеев понял, что тот самый запах исходит от него. Еще бы, захватить двоих чуваков, которые считались крутыми парнями! Вот они, сидят рядком и не кукуют! Но все равно страшно: а вдруг какой номер выкинут? – Точно грю… Не успеть вам! И на вашем месте, чуваки, я бы помолился о том, чтобы остаться в живых! Пабло Кубинец шутить не любит!

– Твою мать! – сказала резко Сойка. Голос у нее был низким и хриплым, как у Грейс Джонс. – Рот закрой, удолбыш! Я тебе сейчас яйца оторву за говорливость!

И в ее речи был явно слышен испанский акцент. Теперь и вопрос о том, кто в этой троице старший, тоже был снят.

Кэнди, глядя на молодого, укоризненно покачал головой.

– Рад слышать, сеньорита, знакомые интонации! – произнес Сергеев на испанском. – Как приятно встретить земляка!

Сойка бросила «рэндж» влево и, прижавшись к обочине, включила «аварийку». Для того чтобы стать видимой из-за высокой спинки водительского сиденья, ей пришлось встать.

– Пушку отдай, – приказала она Пятнице. – Вот ему.

Кэнди покосился на Сойку и протянул молодому руку.

– Ты чего? – обиженно спросил Пятница. – Почему, Че?

– Пушку, – повторила она брезгливо. – Это приказ.

– Ну ладно, – сказал Пятница, лениво растягивая слова («Интересно, – подумал Сергеев. – Поет ли он рэп?»), – если надо, я их руками порву! Без базара! На! Держи!

Он сунул «инграм» рукоятью вперед в широкую, как совковая лопата, ладонь Кэнди.

Сойка сделала неуловимое движение рукой. В салоне хлопнуло, словно кто-то решил открыть бутылочку шампанского. Голова у Пятницы мотнулась, словно у резиновой куклы, и что-то с хлюпаньем из нее вылетело. Он задрыгал ногами, задрожал в судороге и сразу же обмяк. Тело съехало по коже сидений еще правее, и он глухо ударил виском в боковое стекло.

Сергеев, стараясь не выпускать Сойку из виду, бросил быстрый взгляд на убитого. Пулевое отверстие красовалось над левой бровью, ближе к переносице. Совсем небольшое.

И пистолет в руках у Сойки был небольшой. Плоский браунинг, старенький, если судить по поблекшему никелевому блеску ствольной коробки, калибра 5.65. На расстоянии более пяти метров – несерьезная игрушка, но на близкой дистанции… Ствол миниатюрного пистолетика смотрел Сергееву точно в лоб, и держала его Сойка настолько профессионально, что и мысли о том, что оружие можно выбить или попытаться отобрать, в голову не приходили.

– Я тебе не земляк, – сказала она без улыбки.

Она была негритянкой, но сейчас, лицом к лицу, Сергеев рассмотрел то, что раньше не имел возможности увидеть. Она не была африканкой. В ней присутствовала большая часть карибской крови, осветлившей кожу и сделавшей черты более мягкими. Ее трудно было назвать даже симпатичной, но и посчитать это слегка асиметричное лицо совершенно уродливым тоже было нельзя. Черты лица были необычны: высокие скулы, тонкий нос, большие глаза, обрамленные частоколом густых ресниц. Одна бровь была чуть выше другой, что придавало всем чертам некоторую неправильность, заметную с первого взгляда. На голове сидела седоватая шапка из плотно прилегающих кудряшек, что сразу же, в совокупности с низким лбом, делало ее похожей на лемура.

– Друзья зовут меня Че. Как Че Гевару. Те, кому я не нравлюсь, – Вонючкой. Ты уже знаешь почему. Ты будешь звать меня Сержант. Потому что я и есть Сержант. Понял?

Сергеев кивнул. Объяснено было доходчиво.

– Ты не узнал меня, сеньор Анхель? – спросила она. – А я тебя узнала. Тогда тебя звали не Анхель. И мы три дня гонялись за вами по джунглям. За тобой и твоим другом. Так что я тоже рада встрече. И если Пабло даст мне такую возможность…

И она улыбнулась так, что у Сергеева в животе возник холодный, вязкий комок.

– …Я обязательно с тобой поговорю. Наедине. Нам есть что вспомнить, да?

Сергеев посмотрел на эту перекошенную ухмылкой обезьянью рожицу и вспомнил эти три дня.

Они бы не выжили тогда, если бы не колоссальное везение, почти непроходимые джунгли, укрывшие их более или менее надежно, и чудовищная наглость Мангуста.

Вместе с Сашкой Кручининым их было полтора бойца (израненный Кручинин, ковыляющий Сергеев – они и идти-то не могли, не опираясь друг на друга!), но волокли они на себе целый арсенал, отобранный у кубинских вояк. Их поимка и уничтожение для регулярных частей и групп СБ было делом часов – не дней, так, тренировочная задача. Им даже не нужно было идти на огневой контакт, достаточно было блокировать пути отхода и ждать, пока беглецы не умрут сами или не рухнут без сил. От понимания этого легче не становилось и раны не затягивались, а вот «спортивная» злость, возникающая от острого чувства безысходности, действовала, как хорошая анестезия.

Куба все-таки остров. Хоть и немаленький, но ставший гораздо меньше с тех времен, когда юный Фидель прятался от контрразведки Батисты в его отдаленных уголках после штурма казарм Монкада. Научно-технический прогресс все-таки! Да и в сравнении с Фиделем Батиста был беспечен и доверчив, как ребенок. Случись тогда, в пятьдесят девятом, на месте кровавого диктатора и американского наймита сам Кастро, и Куба никогда не стала бы свободной.

На вторые сутки побега, когда стало понятно, что погоню не стряхнуть, да и то, что висит у них на хвосте никакая не погоня, а массированная облава, неторопливая и обстоятельная, в которой участвуют лучшие силы службы безопасности, Сергеев принял решение выходить к побережью.

У них был выбор – забиться в мангровые заросли прибрежных болот и умереть там или спрятаться в тростниковых посадках и… тоже умереть. Но на сахарных плантациях смерть могла быть пострашнее – их почти наверняка нашли бы с собаками. По их следу шли хорошо натасканные, рослые и свирепые псы, обладавшие превосходной наследственностью – их предки некогда ловили беглых рабов, безошибочно разыскивая беглецов в чаще тропического леса по одному только запаху страха. Их лай отчетливо доносился из зарослей сахарного тростника, когда погоня подходила совсем близко, – тяжелый, утробный, как кашель туберкулезного больного. От этого «уханья» по спине пробегали холодные волны и на память сразу приходили вересковые пустоши и болота близ родового поместья Баскервилей.

Так что при трезвом размышлении они выбрали мангровые болота, хотя вся разница состояла в том, кому пойти на корм: рыбкам или собакам. Это был действительно рискованный шаг: у Кручинина, испуская гангренозную вонь, начала гнить промежность, а треснувшее колено Сергеева было размерами чуть меньше гандбольного мяча и радикально синего цвета. И грязевые ванны были вовсе не тем, в чем нуждались их искалеченные тела. Но другого выхода они не видели. Остров есть остров – кусок суши, со всех сторон окруженный водой. Для того чтобы с него исчезнуть, нужна лодка, плот, надувной матрас, в конце концов! Самолет, дельтаплан, что там еще приходит в голову? Ах да! Еще для исчезновения отлично подходит база американцев в Гуантанамо, где их, несомненно, ждут с особым расположением! Вот уж кто рад будет чрезвычайно!

Хотя… Уж кто-кто сожрал бы Рауля с потрохами, так это «америкосы»! Весь наркотраффик, идущий в Штаты через Майами, курировал именно он. И все штатовские спецслужбы об этом знали. Только доказательств у DEA не было, а у Сергеева со товарищи они были, и самые что ни на есть достоверные. Впрочем, какие теперь доказательства, теперь и у Сергеева в запасе были одни слова! Но отметать мысль об американской базе как об убежище на крайний случай не стоило. Отличное, надо сказать, место. Не хуже, чем любое другое.

Добраться до Гуантанамо было задачей непростой, но более реальной, чем захват самолета береговой охраны или катера кубинских пограничников, планы экспроприации которых они с Сашей Кручининым уже обсуждали несколько раз.

Вот только сознание того, что прорываться надо через ряды «условно своих» в объятия вероятного противника, вызывало чувство неловкости за саму мысль. И еще одну мысль вызывало: странно, что цель вероятного противника вполне соответствует долгу человеческому, как понимал его сам Сергеев, гораздо более, чем цели бывших союзников. Хотя, если задуматься, никакого парадокса в этом не было.

В их профессии и до того случались разные казусы, вот только читать об этом в учебниках было гораздо безопаснее, чем ощущать смену политических симпатий на собственной шкуре. Нет худшей практики, чем делить мир на своих и чужих! Эти понятия непостоянны – и плюс может смениться на минус в любую минуту. Еще Черчилль сказал: «Нет вечных врагов и вечных друзей. Есть только вечные интересы!» Будь мир устроен иначе, и им бы правили романтики, а на деле им правят прагматики. Ни Рауль, ни его партнер из Картахены романтиками не были. В этой истории, вообще, не было романтиков.

Группа Сергеева должна была сообщить миру, что Куба никакого отношения к торговле наркотиками не имеет. Несколько отщепенцев, организовавших свой собственный бизнес, не в счет! Вот только черт дернул Михаила и его коллег копнуть поглубже, гораздо более глубоко, чем было заказано. Зачем было залезать в тот слой, где уже не действовало обаяние героев-барбудос, где завоевания революции выражались в миллионах долларов, заплаченных дилерами Восточного побережья за сотни килограммов белого с «розовинкой» порошка? Сергеев превосходно понимал, что люди, замешанные в этом бизнесе, не пожалеют ни средств, ни сил на то, чтобы об этой истории никто не сказал ни слова. Просочись информация о делах Рауля наружу – и скандал будет такой, что даже гаванских бездомных котов прибьют к позорному столбу! И кем-то обязательно придется жертвовать! Зная Кастро, сложно было представить, что этой жертвой станет родной брат президента!

Именно так впоследствии и случилось… Мир получил свое жертвоприношение и успокоился. Ничего, собственно говоря, и не изменилось. Разве что самолеты слегка изменили свой курс во время ночных рейдов, а порошок незначительно вздорожал. Это означало, что все, кто канул в небытие во время развязки этой истории, умерли зря.

Но тогда Сергеев не имел возможности рассуждать, глядя со стороны. Тогда он тащил на себе Сашу, а Саша был плох и с каждым часом становился все хуже и хуже. Температура у него прыгала, и он то трясся в лихорадке, то обмякал тряпкой, весь в холодном поту, бледный, как смерть, и совершенно обессиленный. У него начинался сепсис, и с этим ровным счетом ничего нельзя было поделать.

Сам Сергеев был немногим лучше, но в сравнении с Кручининым чувствовал себя богатырем. У Саши в запасе не было и суток – инфекция уже ела его изнутри, и без инъекций лошадиных доз антибиотиков смертный приговор можно было считать приведенным в исполнение. Гнилостные бактерии действовали надежнее, чем пистолет палача. Мертвый Чичо мстил своему убийце. У Михаила же это время было.

По-хорошему им надо было бы сдаться, и тогда их пристрелили бы люди Рауля (была надежда, что прикончат быстро, чтоб чего лишнего не рассказали!) или застрелиться самим, но, как водится у людей, которым терять, в общем-то, нечего, решение было принято противоположное. Если уж выжить не получится, уйти так, чтобы их надолго запомнили. Про свои мысли о походе на Гуантанамо Сергеев Саше не сообщил, но оставил вариант, как запасной.

Они наверняка знали, что от всей группы, прибывшей на Остров Свободы с благородной миссией – помочь Фиделю в очистке революционных рядов от враждебных и деклассированных элементов, не осталось никого – только они двое. Кубинские товарищи, те, естественно, кто был в курсе, кого искали, как искали и что нашли – полегли тоже. Кроме засланных казачков, разумеется, но сейчас кто есть кто – не разобраться. Да и не нужно это никому. Нынешняя цель была проста для понимания и сложна для исполнения. Надо было выжить.

В болотах оказалось хуже, чем можно было себе представить. Для Кручинина Сергеев соорудил некое подобие плота, достаточно широкого, чтобы уложить на него и раненого, и оружие. Самому Михаилу пришлось лезть в коричневую, как растворимое какао, воду по самое горло. Запах от воды шел затхлый, и разной живности в ней кишело, как вермишели в супе у хорошей хозяйки, – мангровые заросли жили своей жизнью. Сергеев не помнил точно есть ли тут ядовитые змеи, но подозревал, что при таком количестве проплывающих мимо особей разнообразного вида и окраса, их не может не быть. Правда, от плавающих носилок и самого Сергеева змеи шарахались, словно вампир от чеснока, но змеи, как и люди, бывают разные.

Передвигаться погруженным по шею в этот живой суп было сложнее, чем казалось на первых порах. Даже там, где стволы мангровых деревьев расходились, их корни сплетались между собой, как щупальца осьминога. И протиснуться над или между ними можно было только с большим трудом, оскальзываясь на поросших какой-то слизью петлях, на ощупь напоминающих чьи-то кишки, путаясь в них ногами и то и дело погружаясь с головой в жирную, словно в грязной кухонной раковине, воду.

Для того чтобы идти хотя бы со скоростью километр в час, Михаил вынужден был выбраться из чащи на самую кромку болота, туда, где бурой грязи уже с брезгливостью касались голубые языки прибрежных волн. Тут дышалось легче, но зато по правую руку была открытая вода, и подойди к берегу патрульный катер, их бегству вполне мог прийти конец. Расслышать гудящий мотор пограничного судна за бесконечным гомоном болотной жизни, обступающей со всех сторон, было сложно, а вот их продвижение, как опасался Сергеев, можно было заметить за несколько миль – по взлетающим вверх, горланящим птицам, испуганным приближением чужаков.

Кручинин, лежа на импровизированном плотике, потихоньку начал бредить – от влажной духоты, от боли в гниющем паху, в котором уже начали копошиться разнообразные насекомые и прочая мелкая дрянь, кишащая и в воздухе, и в воде, от жара, накатывавшего на него волнами. Он стонал все громче и громче, раскачивая в такт своим внутренним тамтамам грязной, покрытой струпьями головой.

Сергееву самому хотелось застонать от бессилия. У экипажа расстрелянного ими «газика» с собой было только два индивидуальных пакета, и то не полностью укомплектованных. Никаких обезболивающих, йод, грязноватые бинты, желудочные пилюли, две таблетки ацетилсалициловой кислоты, клок серого цвета ваты и целая упаковка давно забытого тетрациклина. Тетрациклин на гнойную мокнущую рану, особенно в таком деликатном месте, не самый правильный вариант. Но даже такой древний антибиотик – это лучше, чем ничего. Кручинина надо было вытащить на сушу, стащить с него грязную, мокрую одежду, попробовать хоть как-то перевязать…

Все это нужно было делать несмотря на то, что печальный итог был близок. Настолько близок, что и думать об этом не хотелось.

Сергеев зацепил больным коленом за подводный корень и на миг ослеп от взорвавшегося в глазах фейерверка. Он даже провалился с головой под воду – внезапно подломилась и вторая, пока еще относительно здоровая нога. От двойной нагрузки за последние сутки и она уже болела, словно нарывающая десна. Это было похоже на начинающийся бурсит, а бурсит коленного сустава означал, что вскоре Михаилу придется ползти на пузе, как Мересьеву. Только не в одиночестве по зимнему лесу, а с ротой кубинских гебешников на хвосте по тропическим джунглям, а так хрен редьки не слаще.

Когда солнце начало клониться к западу, заросли мангра уткнулись в песчаную полосу.

Пологий берег преграждал путь болоту – дальше начиналась картинка с рекламного проспекта: «Приезжайте к нам в Гавану! Варадеро ждет Вас!». Синее море, белый песок, пальмы, зеленая стена леса неподалеку и висящие в вышине, в горячих, восходящих потоках прозрачного, чистого воздуха, громадные альбатросы. Курорт, да и только. Только выбираться на этот пляжик длиной в несколько километров было равнозначно тому, чтобы улечься на противень, смазать себя майонезом и присыпать сверху петрушкой, зажав для особой привлекательности веточку укропа в зубах, и пригласить кубинцев на праздничный ужин с главным блюдом в виде себя любимого. Но другого варианта не было.

По небритой, сизой щеке Кручинина ползла крупная зеленая муха. На едва бьющейся жилке чуть ниже виска разбухал от крови сытно обедающий москит – здесь в тени, в сочащемся гнилой влагой полумраке кровососы не успокаивались ни на минуту.

Ругаясь вполголоса, Сергеев выполз на берег, отчаянно путаясь в густой коричневой траве, окаймлявшей границу между пляжем и болотом, развернулся и, покряхтывая от натуги, подтащил к себе плотик с бесчувственным телом товарища и трофейным арсеналом. Здесь, находясь в провале между светом и тенью, они пока были невидимы и могли осмотреться.

Он коснулся плеча Кручинина, но Саша на прикосновение не отозвался – он был где-то далеко, глазные яблоки быстро и страшно двигались под посиневшими веками. Из пересохших, полопавшихся губ с присвистом вырывалось горячее, несвежее дыхание.

– Я сейчас, – сказал Сергеев, и сам не узнал своего голоса. Из горла вырывалось какое-то хрипение, словно он осип с мороза. – Я вернусь, Саша. Слышишь?

Но Кручинин не слышал.

Нужно убежище. Не очень жаркое, но сравнительно сухое. Чтобы просматривался берег и спина была чем-то прикрыта.

Прикрытая спина… Сергеев с ужасом осознал, что вскоре он останется один. Что Сашка Кручинин, по кличке Вязаный, названный так за свою любовь к бесформенным свитерам из трикотажа, которые он виртуозно вязал, хватаясь за спицы каждую свободную минуту, скоро уйдет насовсем в их отдельную Валгаллу, оставив Сергеева одного.

Но пока он еще жив, нужно сделать все возможное, чтобы он протянул подольше. Пока не подойдет помощь…

Сергеев вздохнул, потому что знал: помощи ждать неоткуда. И не от кого.

Пляж, на первый взгляд, был безлюден и совершенно дик. Михаил подождал, пока глаза привыкнут к разнице освещенности и, пользуясь одним из карабинов, как костылем, как можно быстрее проковылял наискосок через залитый ярким солнцем участок и нырнул в тень деревьев. В ботинках хлюпало, на белом песке после его «пробежки» остались шарики упавших водяных капель. Словно по берегу пробежалось какое-то диковинное морское животное, оставляя бесформенные мокрые следы.

Глаза его не подвели.

Когда-то, наверное еще при Батисте, потому что при Кастро новые отели практически не строились, особенно в таких диких местах, тут шло строительство гостиничного комплекса. Теперь джунгли уже заплели полуразвалившиеся стены занавесями лиан, затянули пустые глазницы окон, заполнили травой вырытый под бассейн котлован. Это было не запустение, запустение приходит туда, где когда-то жили люди. Тут же люди пожить не успели.

Стены нигде не возвели выше второго этажа – не хватило времени. Или денег. Или пришедшая на Остров Свободы революция навсегда перечеркнула планы захватчиков-империалистов по превращению Кубы в лучший курорт мира. Кастро всегда говорил, что его родину хотели сделать публичным и игорным домом для всей Америки, и, возможно, был недалек от истины. Может быть, именно поэтому он, наперекор всем вражеским прожектам, сделал Кубу казармой, из которой бежали семьями, целыми компаниями, группами и в одиночку. Бежали на дырявых тазиках, в лодках из долбленых стволов деревьев, на самодельных воздушных шарах, на планерах из фанеры от посылочных ящиков и просто вплавь.

Кубу со всех сторон окружало глубокое синее море, более надежное, чем Берлинская стена. Разрушить его не представлялось возможным. Оставалось или смириться с существованием в социалистическом раю и жить по карточкам под присмотром вездесущего ГБ – под звуки речей Кастро из репродукторов, или рискнуть жизнью и свободой. И многие рисковали. И кормили акул в теплых водах Карибского моря, между ненавистным родным берегом и желанным побережьем Майами.

Куба менялась. Из тугой сексуальной красотки, пахнущей морем, солнцем и женской горячей плотью, она превращалась в старуху, с обвисшей уныло грудью, от кожи которой уже пахнет только солью, увядшими цветами и тленом. Но никто не мог окончательно стереть с ее лица остатки былой красоты, выглядывающей из-под обваливающейся штукатурки. Красоты, все еще заметной в стройности колонн полуразрушенных усадьб, в строгости Капитолия, в торжественности Кафедрала, в пышности апельсиновых садов и величии улиц, освещенных только огромной и причудливой луной.

Оставшиеся после американцев отели потеряли лоск и присущий им колониальный шик, уже никто не заливал Гавану мерцающим неоновым светом по ночам: отечество, как всегда, было в опасности и государство экономило электроэнергию. Ночью фонари не горели, и в Старой Гаване туристам было небезопасно. Мимо сверкающих девственной белизной пляжей в Сантьяго-де-Куба, мимо охраняемых, как военный объект, песков Варадеро, гремя проржавевшими крыльями, катились автомобили сорокалетней давности, выбрасывая в воздух клубы вонючего синего дыма, и серые, как мыши, туристические такси и прокатные машины. Обветшали небольшие гостиницы и ресторанчики, расположенные на улочках близ набережной, исчез аромат сдобной выпечки и пряной свинины с черной фасолью, но, слава богу, запахи рома и кофе остались, и они перебивали кислую вонь от плохого пива, стираного белья и маисовых лепешек, жаренных на старом масле.

Сергеев принюхался.

О присутствии живых людей много говорят остающиеся запахи. Люди курят, едят, пьют, испражняются, в конце концов. Все это оставляет следы. Здесь, на побережье, недостроенный, но уже умерший окончательно и бесповоротно отель пах лесом, пронзительно синтетическим запахом мокрого цемента и шершавой кирпичной крошкой. Ничего человеческого в воздухе не ощущалось. И это было хорошо.

Михаил осмотрел развалины за десять минут. На скорую руку, конечно, но достаточно тщательно, чтобы понять, что люди, если и появляются здесь, то крайне редко.

Дорога, ведущая через джунгли вглубь острова, заросла высокой травой, и колея в ней практически не просматривалась. Не было видно ни свежих окурков, ни бумаги, ни пятен масла на земле. Не воняло аммиаком от впитавшейся в камни старой мочи. Следы испражнений Сергеев нашел, но было им немало месяцев, так что место можно было считать пригодным для ночевки.

Теперь оставалось перетащить сюда Кручинина, перевязать его, дать лекарство и что-нибудь поесть – в трофейном вещмешке нашлось немного серых галет из плохой муки, вяленое жесткое мясо, крупная соль и несколько вареных яиц. В тряпочку, сравнительно чистую, были завернуты маисовые лепешки – тонкие, слегка зачерствевшие.

Потом надо было думать, куда идти дальше. И вот в этом месте продумывания плана Сергеев совершенно терялся. Может быть, потому что идти дальше было некуда, а может, потому что, куда бы он не пошел, впереди ждало одно и то же.

К ночи Кручинину стало много лучше. Он уже не терял сознание и даже говорил понемногу. Но его раны… Сергеева едва не стошнило от вони гниющего мяса, когда он подручными средствами делал перевязку. Даже с тетрациклином, приостанавливающим процесс разложения, у Сашки оставался день. От силы – два.

Они съели часть провианта и уснули в ложбинке у старой стены, прикрыв ненадежное убежище широкими пальмовыми листьями, под ночные крики ошалевших от лунного света птиц и успокаивающее стрекотание бесчисленных цикад.

А проснулись под лай собак и урчание двигателей «газонов», выруливающих на площадку перед полуобрушенной стеной основного корпуса несостоявшегося отеля. На джунгли уже спустился бледный, полный дымки и росы рассвет.

Сергеев, замаскировавшись свисающей с потолка зеленью, практически невидимый в заросшем оконном проеме, пересчитал приехавших. Их было семнадцать человек и с ними две собаки. Будь они с Сашей здоровы – приехавших уже можно было бы начинать отпевать. Но Кручинин был плох: Михаил несколько раз за ночь проверял, жив ли Сашка, и, просыпаясь, с удовлетворением слышал его хриплое, напряженное дыхание. Раз дышит, значит, жив.

Но оставаться живым еще не значит быть боеспособным. Впрочем, стрелять Сашка, судя по всему, как-то сможет. А вот сам Сергеев явно не мог порхать бабочкой, только ковылять в ритме «три четверти» – с такой ногой много не навоюешь. Если ударить внезапно, из укрытия, пока прибывший отряд не рассредоточился по территории, то человек пять положить можно. Остальные тут же рассыплются и устроят игру «Зарницу», а тут у них, с лежачим Сашкой, против местных профессионалов гебешников шансов нет. Ни одного.

Отходить к морю? Только для того чтобы утопиться! Обратно в болото? Пожалуй, надо рискнуть. Это даст шанс помереть не сегодня, а завтра, например. А за двадцать четыре часа жизни стоит побороться в любом случае. Тем более что их могут и не заметить. Тогда появляется надежда отсидеться. Если, конечно, они сразу же не спустят собак…

Сергеев невесело ухмыльнулся.

«Вот за что идет борьба! Не за жизнь, а за возможность отсидеться и умереть не завтра, а послезавтра. За лишние двадцать четыре часа».

Припадая на больную ногу, он нырнул вглубь развалин, где, крепко охватив влажной от пота ладонью рукоять снятого с предохранителя древнего АК, ждал его Кручинин.

Но приехавшие не были новичками в своем деле и спустили собак почти сразу же, как цепь сделала первые шаги, так что надежда отсидеться незамеченными канула в небытие вместе с очередью из автомата, которой Сергеев срезал первого бразильеро, распластавшегося в стремительном прыжке.

Глава 12

Плотина была огромна. Сейчас, зимой, она была просто чудовищно огромна, как водопад Виктория или Ниагарский водопад – только рукотворный.

Сергеев представил, как они со своим катером выглядят сверху – маленький жучок у бетонной стены, уходящей в белесый снежный туман.

Там, где плотина лопнула, зияли провалы, заполненные застывшими ледяными глыбами. Под ними и сейчас вниз изливалась вода, бесконечным и беспрерывным потоком скользя под метровым слоем льда, укрывавшим вертикальную бетонную стену.

– Ничего ж себе, – сказал Вадик, задирая голову, – это ж как долбануло, чтобы такую махину разбить! Да на куски! Я себе и представить не могу!

– Ты где был во время потопа? – спросил Михаил, сверяясь по GPS с картой на планшете.

Ветер затих, но, судя по нависающему грязно-серому небу, погода не обещала стать лучше: при полном штиле сыпало густым, как проливной дождь, снегом, который с каждой минутой становился все крупнее и крупнее, сбиваясь в неправдоподобно большие хлопья. GPS барахлил. Благо установить координаты места, где они сейчас находились, можно было и по карте, а ошибка в несколько километров на полторы сотни верст ни на что не влияла.

– В армии я тогда был, – ответил Вадик, придерживая капюшон. – На сверхсрочную собирался остаться. Спецназ, ВДВ.

– В России? – догадался Сергеев.

– Ага. А тут у меня девушка была. В Херсоне. Мы в Питере познакомились, когда я в отпуске был… Летом 2005-го… Ну сам знаешь… Типа любовь-морковь, вечная верность… Я думал – так, пройдет. Забуду ее, как всех прочих.

Капюшон таки свалился с его стриженой головы, но Вадим его поправлять не стал, а щелкнул зажигалкой, прикуривая влажную, пятнистую от тающих снежинок сигарету.

– В общем, она мне писала. Я ей. Договорились встретиться, подать заявление…

Он замолчал.

– Любовь-морковь, говоришь? – спросил Михаил. – Я думаю, это по-другому называется.

– Да это я так… У нас в роте так говорили. С ней, Миша, все серьезно было. Очень серьезно. Так что, когда все это… Когда началось, я все на хер бросил и рванул сюда, в Зону. В Херсон.

– Сочувствую. Там мало кто выжил.

– Да, – сказал Вадим жестко. – Мало кто. Можно сказать – никто. Но я ее нашел. Неживой, но нашел. В Мертвых Заводях. Слышал о таких, Сергеев?

Мертвых Заводей было много по всему пути Волны. Так называли места, куда волей причудливых течений сносило огромное количество тел. В каждом городе были свои Мертвые Заводи. Тысячи, а то и десятки тысяч распухших от воды и жары, разлагающихся трупов, которые невозможно было похоронить. Впрочем, их никто и не хоронил. И сейчас, спустя двенадцать лет, можно было набрести на огромные участки, из которых наверх торчали человеческие кости, еще не растасканные зверьем. Это и были бывшие Заводи – огромные братские могилы. Найти там кого-то…

Мертвые Заводи называли еще и Рачьими. Сергееву не хотелось вспоминать почему.

Он искоса взглянул на Вадима, огромные уши которого наливались алым от крепчающего к ночи мороза.

– Не смотри так, Миша, – попросил он. – Ты же знаешь, я нормальный…

По глубокому убеждению Сергеева, остаться нормальным, живя на Ничьей Земле, было нереально, но противоречить командиру коммандос он не стал.

– Я ее действительно нашел. По кольцу. Я ей дарил такое колечко, необычное. С нашими инициалами. Ее Викторией звали…

Сергеев невольно вздрогнул.

– …так что В и В, получалось. Такой вензель красивый, все переплетено.

Вадим вздохнул, тяжело и глубоко, и выпустил в воздух струю сигаретного дыма.

– Я ее неделю искал, думал, мозгами поеду… А когда нашел, там, Миша, кроме кольца узнавать было нечего. Я остался. Помогал, чем мог. Потом закрыли границы, ну когда пошли разговоры, что это была ракетная атака, типа диверсия. Мне тогда возвращаться в Россию совсем кисло стало, столько я тогда насмотрелся. Все эти заградотряды, белые каски, блядь, ревнители законности! Ясно стало, что тут я нужнее. Сколотил вокруг себя правильных ребят, что-то типа отряда охраны правопорядка, и начал патрулировать территории. И все было путем, пока мы не нарвались… И если бы не Равви!

Лязгнул утепленный прошитыми матами люк «хувера», и на мороз полез Мотл, похожий на киношного вампира, со своим белым пухом на черепе, безбровым лицом и красными, воспаленными глазами.

– Ох, как тут душно… – выговорил он хрипло, хватая губами летящий снег. – Надо проветрить.

– Ничего, Матвей, – отозвался Сергеев. – Проветрить – не натопить. Оставь люк открытым на минутку, и будешь зубами лязгать.

– Там твой Арафат доходит тихо. Ртом воздух хватает, аки рыбка, – Мотл встал на лед рядом с ними, поднял воротник дохи и уперся взглядом в бетонно-ледяной ансамбль разрушенной плотины. – М-да… Я и забыл уже, как это выглядит вблизи. Хотя бывал здесь, правда, зимой – в первый раз… Вон там, слева, отсюда не рассмотреть, на скалах большой круизный корабль. Раньше был, как новенький, издалека. Лет пять назад… Впечатляет, надо сказать…

За пеленой снегопада и сгустившейся вязкой тьмой рассмотреть что-либо было невозможно. Свет фар «хувера» казался тусклым и слабым, огромная стена плотины ощущалась в сумерках, как нависшая над ними угроза, весом в миллионы тонн.

– Заночуем здесь, – сказал Сергеев. – Ночью объезд не найти. Дай бог, чтобы он вообще существовал, этот объезд. Рельеф меняется ежегодно, от каждого ливня и особенно во время половодья. На крайний случай мы можем вернуться на три километра назад и уйти левее. Там объезд есть точно, только это на пятьдесят километров удлиняет путь.

– Прямо под плотиной ночевать? – удивился Матвей.

– Нет, конечно. То, что справа от нас, это остров. Основание – скальное. Есть места, где можно забиться в норку. Вадик, давай-ка, за руль и тихой сапой к скалам. Это там!

Михаил махнул рукой, указывая куда-то в темноту, которая подступала все ближе и ближе к корпусу катера.

– Там и проветримся, и перекусим, и заночуем. Рассвет у нас завтра, – Сергеев сверился с GPS, – в 5.22. Но это астрономический, еще ничего не видно. Выйти надо не позже 5.40, тогда развиднеется хоть чуть-чуть.

Он с сомнением оглянулся на густеющий, как сахарный сироп, снегопад. Если так же будет и утром – рассвет не поможет. А, похоже, к утру опять поднимется ветер, а ветер – это пурга.

– Если нам повезет, – продолжил он, чувствуя, как мороз начинает пощипывать лицо и мочки ушей, – если найдем дорогу за час, успеем еще кое-что сделать в городе, есть там у меня несколько тайничков с полезными вещицами. Не найдем – возвращаться не станем. Делать такой крюк нам не с руки.

«Хувер» они расположили в месте, где скальные выходы закрывали его с трех сторон. Со стороны реки оно вовсе не просматривалось, а берег острова нависал над ним, как козырек. Тут можно было спрятаться и средь бела дня, человек, не знающий особенности рельефа этих мест, запросто прошел бы в десяти метрах от их убежища, даже не заподозрив, что за этими валунами можно скрыть немаленьких размеров судно.

Плечо Али-Бабы пришлось заново перебинтовать. Рана не вскрылась, но покраснела, и от нее во все стороны, словно лучи, пролегли вспухшие, алые прожилки. Закончив перевязку, Сергеев вколол арабу антибиотик, смешанный с болеутоляющим. Вымотанный до крайности Али-Баба едва успел перекусить, на полный ужин его уже не хватило – он уснул, уронив голову на грудь прямо над пластиковым судком. Молчун помог Сергееву уложить его на носилки. Остальным пришлось спать сидя. Лежачие места в каюте предусмотрены не были.

Автономный отопитель Сергеев основательно прикрутил, и под утро, когда снаружи температура упала достаточно низко, внутри «хувера» было прохладно и дышалось довольно легко.

С рассветом снегопад утих. Забортный термометр показывал минус восемнадцать. Снег, а за ночь его выпало сантиметров тридцать, хрустел под ногами, как разгрызаемый сухарь. Замерзший, укрытый плотным белым покровом Днепр выглядел ровным, словно стол, застеленный белоснежной скатертью. Над рекой все так же висело низкое, беременное очередным снегопадом небо, и Сергеев подумал, что хоть в этом им повезло. Солнце и чистое небо были мечтой для систем спутникового наблюдения. А так спутники были слепы.

Сергеев помог Али-Бабе справить нужду в «утку», как сделал бы это для раненого товарища – не испытывая брезгливости, дал влажное полотенце, чтобы араб мог умыться, и вышел наружу.

Было так тихо, что казалось, слух утерян навсегда. Звуки падали на мягкую белую подушку и увязали в ней. Это была девственная зимняя тишина. В такой тишине трудно представить себе даже крик птицы или звериное сопение. Так молчат только безжизненный зимний лес и морские глубины. И четверо мужчин, что стояли около диковинного, похожего на бублик с кабиной, аппарата и молчали, были подавлены немотой окружающего мира. Совсем рядом, в нескольких километрах, по обе стороны заледеневшей реки, лежал мертвый город – некогда большой, промышленный, многолюдный, ныне давший пристанище нескольким сотням человек, постоянно ищущим пропитания, чтобы и дальше бороться за жизнь. Пока город был жив – была мертва тишина, но стоило городу превратиться в развалины, и великое молчание спящей в холода природы разлилось над окрестностями.

– И ни птица, ни рыба слезы не прольет, – продекламировал Мотл нараспев, стоя по колено в снегу, на краю уходящей во все стороны белой пустыни, – если сгинет с земли человеческий род. И весна, и весна встретит новый рассвет, не заметив, что нас уже нет…*

И пояснил, прокашлявшись – холодный воздух обжигал больную гортань, хотя его никто не спрашивал:

– Это я у Брэдбери вычитал.

– Не прольет, – сказал Вадим. – Ни птица, ни рыба… Всех изведем. А кого не изведем, тех съедим. Ох, блядь, какую землю просрали! И теперь она ничья. Никому на хер ненужная. И мы на ней никому на хер не нужны. Аминь!

Он присел, набрал полные ладони сухого, как пепел, снега и растер себе лицо, стриженую круглую голову и оттопыренные уши-локаторы. Комочки снега повисли у него на ресницах и бровях, застряли в смешном «ежике» на макушке.

Еще пять лет назад Сергеев не рискнул бы умыться снегом, не проверив, не фонит ли он, но сейчас без колебаний опустился на корточки рядом с Вадиком и тоже умылся. Чуть погодя, то же самое сделал и Молчун, а после некоторого колебания и Матвей, побаивающийся холода.

Двигатель «хувера» завелся с натугой, со второго оборота ключа, потрещал, прогреваясь, и вышел на режим, огласив окрестности ровным гудением тяговых винтов. Снег с шуршанием сошел с «юбки», слетел с кабины длинным туманным шлейфом. Катер выбрался из своего скального убежища и, выдувая во все стороны белые облака, заскользил к правому берегу.

Около семи утра они нашли подъем наверх и через тридцать минут уже ехали по улице, некогда бывшей главной в этом городе.

Поселение Плотины оказалось пустым.

Там, где дорога выбиралась на склон, «хувер», кряхтя, как немощный старик, перебрался через завалы битого кирпича и бетонной крошки и уткнулся в баррикаду из плит, ржавого металла и блоков. Баррикада была построена хитро: справа, вплотную к массивной стене, можно было открыть проход и пропустить гостей внутрь. Это был единственный нормальный вход на центральную площадь – его еще называли Бутылочным Горлом. Остальные улицы были трудно преодолимы из-за завалов и мин, расставленных колонистами.

Здесь всегда, а Сергеев знал здешние порядки хорошо, так как останавливался на ночлег много раз, был пост – минимум пять человек, охранявших баррикаду и днем и ночью.

Сейчас же не было никого.

Вадик, а вслед за ним и Сергеев спрыгнули с бортов на утрамбованный ветром снег. Молчун, силуэт которого едва виднелся через лобовое стекло, завис над рычагами управления «хувером», Матвей со снятым с предохранителя автоматом застыл на корточках у люка. Винты катера продолжали молотить морозный воздух: их мерное гудение и клекот мотора создавали впечатление, что где-то рядом находится огромный улей со встревоженным роем внутри. Звук был неприятным и низким – от него начинали чесаться зубы.

За баррикадой стало понятно, что недавно здесь шел бой, а когда Михаил увидел площадь, посеченную взрывами гранат, дома, покрытые жирными потеками копоти, оспины от пулевых попаданий вокруг окон, то понял, что бой был длинный и кровопролитный.

Кто атаковал Плотину было непонятно, но не миротворцы и не регулярные российские войска! Миротворцы и россияне, имей они повод и желание разогнать колонистов, обязательно бы задействовали бронетехнику и вертолеты – это вовсе не хлопотно, а, наоборот, эффективно и ускоряет процесс.

Здесь же шли стенка на стенку – со стрелковым оружием в руках. Одни пытались защищать каждую пядь земли поселения, другие штурмовали лагерь – грамотно и жестоко. Оценить всю картину было сложно – слой снега скрыл стреляные гильзы, трубы использованных гранатометов, пустые «рожки» и пролитую кровь, но и Сергеев, и его напарник знали, что здесь убивали и умирали. Горели, чадя, скаты, приспособленные под клумбы на лето, – они стояли под стенами всех жилых домов. Летела в разные стороны крошка, выбитая из стен автоматными очередями, звонко взрывались на брусчатке ручные гранаты, хлопали подствольники, забрасывая в окна и дверные проемы несущие смерть цилиндры…

Двигаясь перебежками и по очереди прикрывая друг друга, они пересекли площадь и нырнули в развороченные двери одного из домов, в котором до потопа был кинотеатр – на фасаде сохранились каркасы неоновых букв: «Звездный».

Двенадцать лет назад здесь показывали кино, ели попкорн и мороженое, целовались в зале, на последних рядах. По стенам фойе были развешаны рекламные плакаты, в перерывах между сеансами играла музыка и шипел паром кофейный автомат за стойкой бара.

Сейчас же тут висел запах гари – тяжелая, гнусная вонь, которой пропитались все стены. На полу фойе валялись сотни гильз, виднелись темные замерзшие потеки…

Они остановились перед входом в бывший зрительный зал, и Вадим сказал в микрофон рации:

– Что там у вас?

– Все тихо, – отозвался Мотл. – Двигатели не глушим. А у вас?

– Хреново, Матвей! Пока ни живых, ни мертвых, но молотиловка здесь была недетская. Так что расслабляться рано.

Вадик опустил руку с уоки-токи, посмотрел на Сергеева и покачал головой – ему явно было неуютно. И Михаилу пришло в голову, что командир головорезов Бондарева в глубине души просто боится идти дальше, боится того, что может ждать его в темном зале, за прикрытыми неплотно, словно пасть оскалившегося хищника, двустворчатыми дверями. Ведь не супермен этот парень, нормальный мужик, чуть за тридцать, со своими комплексами, страхами и горькими воспоминаниями, которые он тщательно прячет от посторонних глаз. Не машина для убийства, а ломанный обстоятельствами человек, способный, как и все, бояться, сомневаться и сопереживать.

Сергеев сделал предостерегающий жест (Вадим, чтобы скрыть неуверенность, явно собирался влететь вовнутрь лихим кавалеристским наскоком) и проверил осторожно, нет ли на массивных деревянных ручках «растяжек». Опыт городских боев у Михаила был все же побольше, в конце концов, кто на что учился.

«Растяжек» не было ни на ручках, ни вверху двери, ни на косяках – дверь не минировали. Сергеев толкнул тяжелое деревянное полотно, и одна из створок, издавая противный, почти ультразвуковой визг закисшими петлями, медленно отошла в сторону.

В зале было темно. Серое пятно света, пробившегося через фойе, упало на пол у входа, высветив щербатый бетонный пол, с которого давным-давно содрали истлевший от влаги ковролин. Но дальше не было видно ровным счетом ничего.

В зале кто-то был: Михаил слышал дыхание. Справа. Да, недалеко – метров десять от входа. И еще один – по центру.

Сергеев посмотрел на Вадима, чтобы убедиться, что он тоже слышит эти звуки, встретился с ним глазами и отрицательно покачал головой.

Маскироваться не имело смысла – визг открывающихся дверей уже выдал их с головой. Да и топотали они, перебегая через фойе, словно табун лошадей. Но и становиться мишенью, возникая в освещенном проеме, было бы глупо – словно повесить на грудь бумажную мишень.

Тот, кто сейчас находился в темном зале, ждал от них ошибки. Он мог присесть между рядами, наведя на двери автомат, мог слиться со стеной, замереть в тени, держа оружие наготове, но, если на нем нет очков ночного видения, стрелять он станет только тогда, когда увидит их на фоне серого прямоугольника, наверняка.

Вадик едва слышно чмокнул губами, привлекая внимание Сергеева, и показал ему лежащее на ладони зеленое яйцо светошумовой гранаты. Идея была хороша – особенно если противник щеголял в «тепловизорах», но ведь существовала и вероятность того, что там, в зале, не противник, а кто-то из уцелевших колонистов. Во всяком случае, у Сергеева была такая надежда, хоть и слабая, но была.

– Есть тут кто-нибудь? – громко спросил Сергеев, предусмотрительно отодвинувшись подальше от дверного проема. – Отзовитесь!

Тишина. Потом звук, будто бы кто-то перебежал с место на место, такой дробный глуховатый звук, похожий на топот большого ежа.

– Не бойтесь! – крикнул Вадик, не высовываясь. – Выходите на свет!

– Не бойтесь! – повторил Михаил. – Это я, Сергеев! Вы меня помните? Я был здесь много раз!

Опять непонятное топотание, а потом что-то большое и тяжелое упало на пол, вернее, не упало, а завалилось мягко, словно опрокинулся мешок с сахаром.

– Скажите, кто вы?! – голос у Вадика был командирский, зычный, что особенно было слышно в гулком пустом помещении. – Кто здесь?

Теперь во тьме возник неприятный шуршащий звук, как будто бы что-то волокли по бетону, и вместе с ним стало слышно какое-то цоканье. И эти звуки приближались.

Сергеев почувствовал, как зашевелились волосы у него на затылке, причем не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Судя по тому, как сжались в нитку губы Вадима, ему тоже стало не по себе. Секунды начали растягиваться, превращая происходящее в фантасмагорию, сердце отбивало ритм.

Шедший по проходу между рядами что-то волочил за собой. И находился он совсем близко – может быть, метров пять, а может быть, и менее. Определиться точнее мешало эхо, бродившее под высокими потолками.

В руках у Вадима вместо гранаты оказался фальш-веер, а Сергеев перехватил автомат поудобнее и выдохнул в морозный воздух облачко белесого пара, зависшее в воздухе.

Еще ближе…

Словно толпа гномов тащила по полу дохлую змею.

Сергеев боковым зрением увидел, как двинулась вниз рука напарника, дергающая запальный шнур, и предусмотрительно отвел глаза в сторону. Фальш-веер вспыхнул красным, ярким пламенем, залившим неестественным светом вестибюль – длинные тени колонн рухнули на замусоренные полы, заметались и потекли к выходу черными реками, мигнул и изрыгнул из себя фонтан слепящего, искристого огня вперемешку с неправдоподобно густым дымом.

Ловко вывернув локоть, Вадим швырнул трубку фальш-веера внутрь зала и, словно из шляпы фокусника, неуловимым движением вытащил из пустоты свой АКМ.

Выстоять против отряда кубинцев из семнадцати человек уже само по себе было бы чудом. А выстоять против специально подготовленных кубинцев, прекрасно ориентирующихся на месте, имея по три «рожка» на нос и россыпь патронов к двум карабинам, было задачей фантастической. Были еще два облезлых ТТ, но пистолеты сейчас можно было не учитывать. Вот когда патроны кончатся, тогда…

Что будет тогда Сергеев не стал додумывать. Отбросил печальные мысли в сторону. А были они печальны, так как один «рожок» из трех был уже пуст, вражеская пуля оцарапала ему щеку, Кручинин стрелял практически наугад, и невидимые в чаще тропического леса гебешники всего за два часа, потеряв трех человек, прижали их к морю.

Уроженцы Кубы, вообще, прекрасные вояки! Кто не верит, может справиться в Африке – есть масса людей, готовых это подтвердить, и в Мозамбике, и в Анголе, и в Центрально-Африканской Республике. Список при желании можно было продолжить. Но зарывшемуся в еще сырой и свалявшийся от утренней росы песок Михаилу делать этого не хотелось.

Теперь их было четырнадцать – сытых, спокойных солдат, привычных к травле человека. Они были выдрессированы на это, как и их собаки с наследственностью настоящих убийц. Благо из двух псов в живых остался только один, но Сергеев, знавший цену бразильеро, так и ждал, когда из кустов покажется оскаленная морда еще одного «охотника на рабов», чтобы всадить в нее пулю. Собака была противником не менее опасным, чем солдаты, а может быть, даже и более.

Солнце начинало пригревать. За спиной плескались синие, как на картинке, волны. Ветер, дующий с моря, крепчал с каждой минутой и обещал превратиться в шторм или, по крайней мере, нагнать высокую волну. Вода, еще несколько часов назад гладкая, как глаженая простыня, покрылась белыми барашками. Иногда над прибрежной полосой несло кусок сорванной пены и мелкую водяную пыль.

Здесь, на берегу, запах джунглей и отдаленная вонь мангрового болота не ощущались совсем. Пахло морем, солью и еще той таинственной субстанцией, которой пахнет ветер, пришедший с необозримых водных просторов, – какой-то первородной свежестью.

Кубинцы засели в джунглях и из лесу носа не казали, хотя могли, конечно, разобраться с двумя русскими за несколько минут. Наверное, избегали прямого огневого контакта, при котором потери неизбежны, и так в первые двадцать минут боя Сергеев подстрелил троих.

Так, из засады, воевать было легче. Спрятавшись в густом кустарнике, который окаймлял пляж зеленой кудрявой бородкой, они лениво постреливали в сторону противника, явно ожидая подмоги с моря или с воздуха. Сергеев с Кручининым, лежащие задами вверх на белом, как снег песке, в тени трех развесистых пальм, с воды были видны как на ладони, и подошедший пограничный катер означал для них стопроцентную смерть.

Заметив движение в кустах, Сергеев повел стволом карабина и отправил «в молоко» еще одну пулю. Из джунглей выстрелили в ответ, скупо и прицельно, трехпатронной очередью, выдававшей с головой армейский навык стрелявшего. Впрочем, и без этого давно было понятно, что за ними отправили коммандос, а не кабинетных работников. Пули легли кучно, в песок перед импровизированным окопчиком Сергеева и швырнули кварцитовую пыль ему в лицо.

– Кранты нам, Миша, – выговорил Кручинин, повернув к нему бледное, как у покойника лицо, с синими, словно накрашенными, веками. – Они нас и выцарапывать не будут – подождут катер.

– Или вертолет, – согласился Сергеев.

– Хрен, а не вертолет, – Кручинин попытался сплюнуть, но слюны у него не было, и он вместо плевка только смешно шлепнул губами. – Нет у них сейчас вертолетов. Или запчасти ждут, или деньги экономят. Был бы вертолет – уже давно бы нам пиз…ц приснился. Тут лету всего ничего. Я эти места знаю. Катер ждут. И не спешат, суки! Видят, что никуда не денемся!

Михаил протянул ему свою флягу. Воду он успел набрать еще вечером из небольшого бочажка за развалинами, с которого начинался ручей, исчезающий в лесной чаще. Она была вкусной и прозрачной просто необычайно.

Саша посмотрел на него с благодарностью и припал к горлышку, глотая шумно и с жадностью. Лоб его сразу покрылся испариной, а синева выступила и вокруг губ и носа.

– Может, давай я тебя прикрою, – предложил Кручинин, отдышавшись после питья. – А ты попробуешь через болото? А? Тут и бежать не надо: ползи себе потихоньку! Отсидишься…

– А дальше? – спросил Сергеев, разыскивая глазами шевеления в чаще, чтобы попробовать еще раз сделать прицельный выстрел. – Сколько я буду сидеть в этом болоте? День? Два? Неделю? Месяц? Ты мое колено видел?

– Видел, – сказал Кручинин и быстро-быстро задышал, что должно было означать смех. – У меня яйца больше, чем твое колено!

– Да, – согласился Михаил. – И с таким коленом, как у меня, и с такими яйцами, как у тебя, особо не побегаешь!

– Умка. – Сергеев не поверил своим глазам: Кручинин, обессиленный, умирающий от лихорадки, пахнущий гангреной и смертью, улыбался, растянув запекшиеся губы. – Слышишь, Умка, а они нас бздят даже таких! Они б за нами и армию отправили, если б надо было!

– За секретом своим, Саша, за секретом они бы и армию отправили. На нас им плевать.

Он снова вспомнил торжествующий взгляд Рауля в гостиничном номере, полный саквояж наличных – кто-то из ребят говорил, что в такой чемодан помещаются три с половиной миллиона, простреленную голову Нуньеса, гнилозубую улыбку Чичо, держащего в руках ржавые «крокодилы», Кручинина, с хрустом и чавканьем вгрызающегося к нему в горло, и горящую машину на лесной дороге…

– Никогда не думал, что умру на таком шикарном пляже, – сказал Кручинин, прижимая к груди ложе карабина. – Я знал, что не в постели помру, мало кто из наших до такого дожил… Но чтобы на курорте! И в мечтах не было.

Он вздохнул с нехорошим посвистом, и капля пота скатилась по носу, чтобы зависнуть на верхней губе.

– Я в детстве и на море почти не был.

– А я был. – Сергеев тоже отхлебнул из фляги. – Почти каждый год был. Мои только последние лет пять постоянно мотались по заграницам и то, как отпуск, так брали меня и на море. Отец Сочи любил. А мама – Крым.

– А я своих не помню.

– Детдом? – спросил Михаил.

Кручинин кивнул.

– Ага. Только специальный. Там не просто дети были, а… В общем… Мне награды родителей отдали, когда я спецшколу закончил. Мать – орден Красного Знамени, а у отца – Звезда Героя.

– А?… – попытался спросить Сергеев, но Сашка только покачал головой:

– Не знаю за что. Засекречено все на пятьдесят лет. Наверное, и не узнаю теперь.

С моря донесся отдаленный гул, низкий и мощный. Он был почти не слышен за свистом ветра в кроне пальм и шумом набегающих на берег волн.

– Ну, вот! – сказал Кручинин просто. – Пора умирать, Умка!

Сергеев оскалился и пересчитал патроны. Восемнадцать для СКС и две полных обоймы для АК. Две гранаты – наши родные «феньки». Плюс ТТ. Не густо. Интересно, а на катере есть пулемет?

Судно появилось не со стороны Гаваны, а из-за мыса справа от них, вгрызающегося далеко в море. Как ни странно, шум моторов затих, хотя ветер дул с моря, зато стало видно небольшую, на первый взгляд, черточку прыгавшую по волнам.

И тут же над деревьями, вспоров голубизну неба дымной чертой, вспорхнула красная ракета. Спустя секунду в воздух взмыла еще одна.

Сергеев несколько раз выстрелил в джунгли со злости, не пытаясь ни в кого попасть. Оттуда даже не стали стрелять в ответ.

Катер уже резал волну поперек, несся к берегу на сумасшедшей скорости, взлетая над водой и снова рушась вниз, оставляя за собой пенный след – в воздухе за ним висело хорошо видимое облако мелкой водяной пыли.

Сергеев был готов зубами заскрежетать от бессилия. На безупречной песчаной полосе они были, словно мухи, прилипшие к клейкой ленте. Деваться было решительно некуда. И он с Кручинным, и те, кто ждал в зелени прибрежного леса, это знали. Перед его глазами, выставив вперед боевую клешню, проковылял крупный песчаный краб, перевалил через песчаные холмики, оставленные пулями, и скрылся за сухим пальмовым листом.

Катер шел ходко, вырастал на глазах, и жить им оставалось ровно столько, сколько понадобится шкиперу, чтобы развернуться к пляжу бортом, а стрелкам поймать их в прицельную рамку кормового пулемета.

– Прикрой меня, – приказал Сергеев и, развернувшись, ужом переполз на несколько метров – здесь небольшой песчаный холмик закрывал его от стрелков из леса, а сам он мог вести огонь по побережью.

Судно было уже метрах в двухстах от берега и продолжало идти полным ходом, но шкипер, наверно предполагающий, что за «комитет по встрече» может его ожидать, менял галсы, бросая лодку из стороны в сторону. Будь у Михаила не две обоймы, а больше, этот маневр помог бы хитрому мариману, как мертвому припарка, но человек предполагает, а Бог располагает, и Сергеев мог только следить, как приближается к берегу их смерть, ловя целиком длинный, веретенообразный силуэт.

Правда, бросалось в глаза некоторое несоответствие – больно хорош для этих мест был приближающийся катер. На глаз было трудно оценить его длину, но все же она составляла не менее десяти метров. Просторный кокпит был закрыт достаточно высоким, округлым ветровым стеклом, и, Сергеев готов был поклясться, что в тот момент, когда судно зарывалось носом в волну, становилась видна отделанная деревом носовая палуба. Михаил видел такие суденышки в портах Майами и Барселоны, оснащенные двумя двигателями сил по двести пятьдесят, с тиковыми панелями, холодильниками, телевизорами и прочими атрибутами красивой жизни в просторных каютах. Но здесь и сейчас такой катер просто не мог появиться, а уж тем более с такой миссией. Ему полагалось с шипением резать морскую гладь у берегов Киклад или гоняться наперегонки с ветром вблизи Ямайки. Но, для того чтобы это судно, стоимостью под двести тысяч баксов, оказалось здесь, у берегов давно и безвозвратно социалистической Кубы, нужна была машина времени.

Сто метров.

В уши уже бил рев лодочных моторов, слышны были удары волн в реданы. Сергеев лихорадочно соображал, что, собственно говоря, происходит, но автомат все же не опускал.

Второй катер появился со стороны Гаваны – он выскочил из-за восточной оконечности мыса, там, где море было отделено от болот узкой полоской леса. Его ход казался гораздо менее быстрым, но расстояние, которое ему нужно было пройти до пляжа, составляло едва ли треть расстояния, которое преодолел приблизившийся к ним вплотную скоростной красавец. Выглядел он более привычным для этих вод – неуклюжий, похожий на рыбацкий бот, с квадратной остекленной кабиной и открытым баком, на котором суетились несколько человек в зеленой одежде. Сергеев даже рассмотрел стоящий на турели крупнокалиберный пулемет.

Он опять перевел взгляд на веретенообразный катер, который был готов выскочить брюхом на песчаную полосу, и в этот момент шкипер положил судно на борт настолько резко, что лодка легла на борт, показав Сергееву киль, часть днища и бешено вращающийся в воздухе винт.

Вода взлетела в воздух, как снег из-под лыж тормозящего на полном ходу слаломиста. Звук моторов качнулся, словно в стереоколонках, шкипер врубил реверс, и катер сел на корму, как будто бы наездник на скаку осадил лошадь.

И в тот же момент, удерживая равновесие с ловкостью циркового канатоходца, на борту появился Мангуст – в бриджах и «гавайке» навыпуск и с неуклюжим ММ-1 в руках.

«Бред! – подумал Сергеев. – Горячечный бред. Я болен. У меня малярия».

Он впервые в жизни понял, что писатель, придумавший выражение «и челюсть у него отвалилась…», знал в своем деле толк.

А потом неуклюжий, с огромным барабаном гранатомет плюнул огнем, и граната, вспоров воздух над пляжем, нырнула прямо в джунгли. Взрыв был достаточно громким, а крик, который раздался из кустов, скрывающих преследователей, – просто истошным.

– На борт! – заорал хрипло и весело Мангуст. – На борт, блядь!

Вторая граната ушла в заросли, прошелестев над головой Сергеева. Мангуста отдачей чуть не сбросило в кокпит, но он удержался и шарахнул по позициям преследователей третий раз.

В ответ из джунглей хлестнули автоматы. Но Михаил, ошалевший и почему-то радостный, как ребенок, играющий в казаков-разбойников, забыв про колено, уже волок Кручинина к спасительному катеру с грацией умирающего Паниковского.

Мангуст бил из гранатомета, как машина, управляемая компьютером, не обращая ровным счетом никакого внимания на свистящие вокруг пули – гранаты ложились именно туда, где скрывались стрелки. Очередь простучала по дюралю борта, вторая прошлепала по воде.

Дно ушло у Сергеева из-под ног, он отшвырнул автомат, перехватил Сашку левой рукой под горло и поплыл, отчаянно загребая воду правой.

– Шевелись! – голос Мангуста перекрывал стрельбу. – Шевелись, Умка!

С подходящего пограничного бота по ним ударил неприцельно тяжелый пулемет. Свинцовый шквал пронесся над головами, срезая кроны с пальм и расщепив ствол одной из них до половины. Целиться пограничникам мешало волнение.

Веревочный шторм-трап, тяжелый, как контейнер, Кручинин, скользкий борт…

Когда Мангуст рванул на себя рукоять тяги, Сергеев полетел назад кубарем, едва не свернув шею. Катер стал на винты, разворачиваясь на одном месте. С берега ударили в несколько стволов – одна из пуль продырявила ветровое стекло, одна отрикошетировала от металлической стойки.

– Дум, дум, дум, дум! – загудел крупным калибром станковый пулемет, но очередь легла с недолетом и только потом пошла на зависший над водой и во времени катер.

Фонтаны от тяжелых пуль мало походили на всплески от пуль автоматных.

Сергеев видел, как приближается к ним череда маленьких гейзеров, и успел подумать, что на корме у пограничников установлен не пулемет, а авиационная пушка и такими снарядами сбивают низколетящие бронированные штурмовики, а штурмовик – не то что катер! Катер просто на щепу разнесет!

А потом их лодка, встав на струю, прыгнула вперед. В грудь Сергееву, выбивая из него остатки дыхания, врезался заскользивший по салону тяжеленный гранатомет.

Михаил попытался встать, но ноги разъезжались, как у новорожденного теленка, и колено, о котором он в горячке умудрился забыть, напомнило о себе так, что он сверзился между шикарными сиденьями и больно ударился затылком об обшивку. Он зашипел от удара, повернулся и уткнулся в белые, закатившиеся глаза Кручинина и его открытый в каком-то демоническом хохоте рот, похожий на запекшуюся рану, с торчащими из нее осколками зубов.

Ухватившись за пухлую спинку кресла, Сергеев умудрился встать и поднять гранатомет. Ветер, прорвавшийся через наполовину рассыпавшееся лобовое стекло, ударил в него, как подушкой. Мангуст оглянулся через плечо, глаза сверкнули из-за развевающегося воротника несерьезной «гавайки».

Катер пограничников был в пятидесяти метрах от них и разворачивался бортом, давая возможность расчету вести прицельный огонь. Сергеев не стал проверять барабан гранатомета, полагаясь на интуицию и память: Мангуст стрелял не более шести раз, а «эмка» двенадцатизарядная.

Отдача у этой ручной пушки была такая, что, не опирайся Сергеев на сиденье, упал бы наверняка. Как Мангуст вел огонь с борта качающегося на волне катера и при этом не нырнул в воду, было загадкой, но и сам Мангуст был загадкой, так что удивляться не приходилось. Граната легла с недолетом, подняв небольшой столб воды. Взяв выше, Михаил опять промазал – на этот раз рвануло метрах в тридцати за катером противника, расчет которого уже поворачивал ствол пулемета в сторону их судна, набирающего ход.

«Три!» – сказал Сергеев про себя, мысленно прочерчивая траекторию гранаты.

Легло с перелетом, но совсем небольшим – пулеметчиков окатило водой, длинный ствол ПКТ качнулся в сторону и вверх, и с ним вместе в воздух ушла очередь.

– Дум, дум, дум!

Михаил, чуть опустив ствол, чтобы занизить линию прицеливания, выстрелил два раза подряд. Первая граната легла у самого борта пограничного катера, чувствительно тряхнув противника, а вторая через полсекунды влетела в рубку сквозь стекла и разорвалась там, превращая в фарш все живое на небольшом судне. Куски корабельной фанеры взлетели вверх в столбе дыма и пламени, потерявшее управление судно закрутилось на месте, как собака, играющая с собственным хвостом.

Не веря в собственную удачу, Сергеев завалился в кожаное кресло и, оглянувшись, увидел за кильватерной струей белую ленту пляжа, дымящуюся стену джунглей, обезглавленные пальмы и маленькие фигурки, бегущие к морю и стрелявшие на ходу.

Катер вырвался в открытое море – стремительный, мощный и неудержимый. Здесь волна разгулялась не на шутку, Мангуст мастерски работал рулем и резал волну в три четверти, но все равно огромное судно прыгало на особо крупных гребнях с легкостью молодой козочки, только вот удар о воду при приводнении был такой, что лязгали челюсти.

«Почему он не сбрасывает газ?» – подумал Сергеев, глядя на сгорбленную над рулевым колесом спину Мангуста. – Мы же ушли… Мы же почти в безопасности…

Но когда он встал, жмурясь от плотного, как поток воды, набегающего воздуха, стало понятно, почему Мангуст несется со всей возможной скоростью.

Надежно отсекая их от нейтральных вод, не далее чем в кабельтове, шли, вздымая высокие буруны, два торпедных катера, гордо несущих на корме флаги социалистической Кубы.

Content

Дети Капища