Борис Цеханович

Хлеб с порохом

Глава первая

Под Чечен-Аулом

Утром меня вызвал начальник штаба полка:

– Копытов, берешь к себе в колонну еще машину космической связи. За благополучную доставку ее к командиру полка отвечаешь головой. Учти, в ней золота больше, чем стоит полк твоих противотанковых установок. Задача понятна? Ну, тогда вперед.

Наконец-то. Ровно месяц назад наш кадрированный полк срочно был пополнен солдатами из Забайкальского военного округа, перекинутыми к нам в течение суток самолетами. Пополнена и моя противотанковая батарея. Среди 28 рядовых и сержантов были повара, строители, пехотинцы, химики… Был даже бывший осужденный, но ни одного противотанкиста. Офицеров и прапорщиков тоже дали, но уже из нашего округа. Вот с таким контингентом нам и пришлось идти на войну. Десять дней интенсивного боевого слаживания. Марш железнодорожным транспортом на Кавказ. Снова боевое слаживание, но уже в Чечне под Толстым-Юртом в тяжелых условиях. Марш на станцию Примыкание, которая находилась между Аргуном и Грозным. И вот четырехдневное стояние здесь закончилось. Мотострелковые батальоны полка вчера прорвались мимо Пригородного, Новых Промыслов к Чечен-Аулу и закрепились там. Сегодня с двумя взводами ухожу я туда, а третий взвод пока остается на поле, прикрывать огневые позиции нашего дивизиона.

За этот месяц я достаточно хорошо узнал личный состав батареи, и сейчас, пока шел к колонне, мысленно еще раз пробежался по своим подчиненным, как бы заново оценивая их. Хорошо показали себя командиры взводов: лейтенанты-двухгодичники. Я сразу же выделил командира первого взвода лейтенанта Жидилева: небольшого роста, хитроватый, хозяйственный деревенский мужичок. И солдаты подобрались такие же хозяйственные, все, что имело какую-то ценность в будущем на войне, тащили во взвод и уже обросли своим имуществом, которым очень дорожили. Командир второго взвода лейтенант Коровин не отличался хозяйственной жилкой, но был добросовестным и грамотным офицером, насколько это можно сказать об офицере-двухгодичнике. Сумел заинтересовать и сплотить вокруг себя личный состав, и его взвод уже представлял достаточно крепкий воинский коллектив. Командиры первого и второго взводов закончили Челябинский сельскохозяйственный институт, где на военной кафедре изучали противотанковую установку «9П148». Надо сказать, что преподаватели на кафедре добросовестно относились к своим обязанностям и хорошо готовили из студентов офицеров-противотанкистов. Что Жидилев, что Коровин отлично знали технику и уверенно ее использовали, как на занятиях, так и в ходе многочисленных маршей. Очень много беспокойства вызывал третий взвод и его командир лейтенант Мишкин. Глядя на него, я часто вспоминал фильм «Адъютант его превосходительства» и одного из героев – поручика Микки. Такая же романтическая натура, которая при первой встрече с реальной действительностью очень быстро ломается. Мне кажется, он мечтал как можно скорее попасть на войну, где в бесконечных победных боях он во главе взвода врывается в гущу противника, проявляя массу героизма – побеждает, а может быть, и геройски погибает. Но уже на этапе боевого слаживания романтизма и восторга поубавилось. По закону подлости ему во взвод подобрались слабые сержанты и водители. Один водитель, рядовой Снытко, со своей вечно кипящей противотанковой установкой, мог вогнать в глухую тоску любую героическую натуру. Личный состав в третьем взводе подобрался разношерстный, и коллектив как таковой не сложился.

Из прапорщиков я в полной мере мог положиться на Игоря Карпука – добросовестный парень, инициативный. Постоянно работая на технике, он достаточно быстро узнал устройство и особенности эксплуатации противотанковых установок. Немаловажную роль сыграло и то, что он родом был из Бурятии, откуда была подавляющая масса личного состава. Среди них он быстро завоевал авторитет, и солдаты безоговорочно выполняли все его указания. В результате получилось так, что замполит Кирьянов был моей правой рукой, а Карпук стал, если так можно выразиться, – левой рукой.

Старшина, прапорщик Пономарев, бывший капитан милиции, не пользовался никаким авторитетом среди солдат. Он их боялся, а солдаты быстро это прочухали и давали ему отпор во всех его начинаниях. Да и я часто ругал его за то, что он всю работу взваливал на одних и тех же безответных, добросовестных солдат.

Среди солдат я хорошо узнал тех, с кем мне приходилось часто сталкиваться в период подготовки батареи. Водителем на мой, командирский БРДМ попал бывший заключенный рядовой Чудинов – кличка Чудо. В тюрьму попал по хулиганке, отсидел, что-то увидел, почувствовал, чем страшно гордится. Нахватался зэ– ковских понятий, законов и пытается здесь этим бравировать. Офицеров и прапорщиков считает «западло», особенно ненавидит старшину за то, что он бывший мент. С солдатами живет нормально, говорит: «Чистые погоны – чистая совесть». Пока выполняет все приказы беспрекословно, хотя иной раз саботирует указания старшины. Сержант Алушаев, пулеметчик моей машины, серьезный и надежный парень. Санинструктор сержант Торбан добросовестный, но бестолковый. По своей специальности подготовлен слабо. Если сталкивается с какой-нибудь болячкой, бежит за советом к технику. Игорь, оказывается, неплохо разбирается в медицине – на бытовом уровне. Среди командиров машин в лидерах ходят сержанты Некрасов и Ермаков. Оба из второго взвода. Правда, краем уха слышал разговор среди солдат, что Ермаков слабоват на выпивку. Узнал я и других солдат, сержантов батареи – кого больше, кого меньше, и теперь нам вместе придется выполнять боевую задачу.

Колонна машин, которая должна была двигаться к Чечен-Аулу, уже была выстроена. Тут же стояли и два моих противотанковых взвода. Я только сходил за «Уралом», на котором была установлена космическая связь, и поставил его в свою колонну, за машиной командира второго взвода. А еще через десять минут мы тронулись. Прошли мимо подбитого самолета и по автостраде проехали километра три в сторону Грозного, после чего свернули в поле, на дорогу, пробитую прошедшей техникой. Я сначала опасался за свои БРДМ, но машины шли нормально, и «Урал» со связью тоже. Минут двадцать мы шли по территории обширных садовых участков. Кругом были видны воронки и израненные осколками снарядов и мин деревья, и только в одном месте мы увидели перевернутый прицеп с рассыпанными по земле минометными выстрелами. Дорога ухудшилась, и колонна стала растягиваться, тяжелый «Урал» начал опасно отставать. Пришлось тоже снизить скорость. Еще пару километров, и техника, натужно гудя, форсируя большую и глубокую лужу, стала выползать на асфальт, втягиваясь в улицу дачного поселка. Тут уже располагался блокпост морских пехотинцев, но над поселком и дорогой грозно нависали высоты Новых Промыслов, откуда в любой момент мог обрушиться шквал огня.

Колонна остановилась, поджидая отставшие машины. Батарея моя была в полном составе, и «Урал», спокойно работающий на холостом ходу, внушал оптимизм. Замыкание доложило о всех машинах, тронулись дальше. Метров через сто увидели первый труп боевика. Он лежал, уткнувшись головой в землю, автомат, наверно, забрали, но тело было перепоясано ремнями, на которых висели пустые подсумки для гранат и патронов. Лежал боевик рядом с какими-то разбитыми мастерскими, во дворе которых теснились легковые и грузовые машины. Даже мимолетного взгляда, который я успел бросить внутрь двора, было достаточно, чтобы понять: если там и были целые машины, то после посещения наших военнослужащих они годились только в металлолом. Все машины были или расстреляны, или взорваны гранатами. Слева промелькнуло кладбище, густо утыканное пиками и свежими могилами. Я уже знал, что под каждой пикой лежит воин, погибший в борьбе с неверными, и количество пик радовало душу.

Проехали поселок Гикаловский, еще через пять минут миновали автобусную остановку с телами расстрелянных боевиков и северный перекресток дорог на Чечен-Аул. Через километр подъехали к племенной станции, где расположился командный пункт и подразделения полка. Перед главной дорогой, где был поворот к зданию племенной станции, стояли два больших постамента, облицованных кафельной плиткой. На левом – скульптура мощного быка, который в ярости загребает копытами. Особенно рельефно на скульптуре выделялись яйца, на которых виднелись следы пуль. А на правом – скульптура барана, гордо закинувшего голову. Я слез с машины и, внимательно осмотрев монументы, отправился искать командира полка, чтобы доложить о прибытии и получить задачу. Штаб располагался в трехэтажном здании бывшего управления племенной станции на первом этаже. В большой комнате, когда-то здесь размещалась бухгалтерия, я нашел командира полка и начальника артиллерии, стол которого располагался рядом со столом командира. Сразу же доложился обоим. Командир спросил, как добрались, была ли обстреляна колонна? Получив ответы, Петров низко склонился над картой.

– Смотри на карту и запоминай, – командир взял в руку карандаш, – встанешь здесь. Вот сейчас ты проезжал, слева был перекресток, автобусная остановка и дорога на Чечен-Аул, помнишь?

– Да, товарищ полковник, видел.

– Вот этот перекресток ты и обороняешь. Разворачивайся и закапывайся. Там сейчас стоит мотострелковый взвод третьей роты, но я его завтра уберу оттуда. И ты там будешь единственным заслоном от боевиков со стороны северной части Чечен-Аула, да и Гикаловского. Кстати, насчет Гикаловского. Первый батальон прикрывает лишь дорогу, саму деревню не контролирует. Боевики тоже ее не контролируют, но иногда там шастают. Так что за этим селом так же внимательно надо наблюдать. Вот на этом поле через пару дней я разверну артиллерию полка. Так что от тебя будет зависеть многое. Будь бдительным. От Чечен-Аула идет асфальтовая дорога, всего километр, ты даже оглянуться не успеешь, как дудаевцы ворвутся в твое расположение – если они по ней рванут на тебя. А метров через триста и позиции дивизионов. Пожгут они на хрен все. А у нас и так вчера за двадцать минут боя сожгли почти всю танковую роту. Так что ты должен там организовать четкую службу и крепкую оборону. Задача ясна?

Я склонился над картой, несколько секунд вглядываясь в условные обозначения, потом поднялся:

– Ясно, товарищ полковник. Разрешите убыть?

Командир махнул рукой, я же еще посмотрел на начальника артиллерии, ожидая дополнительных указаний, но тот лишь вяло махнул рукой, и я вышел из комнаты.

Приняв вправо у перекрестка, я остановил колонну, соскочил с машины и пошел к мосту через арык, на котором стоял офицер. Это оказался командир третьей роты Саня Григорьев. Мы поздоровались, и я объяснил причину своего прибытия, попросив обрисовать обстановку.

– Ты, Боря, смотри сам. Здесь я тебе не советчик. Сам определяйся, куда и кого ставить.

Закончив обход позиций мотострелков, я определился с обороной данного района, после чего подозвал командиров взводов:

– Коровин, ты со своим взводом занимаешь оборону за мостом, пятьдесят метров дальше сгоревшего «Москвича» – фронтом на Чечен-Аул. Задача: не пропустить боевиков в случае атаки на мост. Жидилев, а ты со своим взводом располагаешься на поле, на уровне второго взвода, но углом к дороге, так чтобы в случае попытки прорыва боевиков ты мог вести огонь по дороге, идущей из деревни ко второму взводу, а также по деревне. – Я прутиком начертил на земле схему расположения взводов. – Как развернетесь, сразу же капитально закапываться. Я же расположусь вот здесь, у моста. Если кто прорвется, то мы будем с ними уже здесь разбираться. Задача ясна?

Офицеры мотнули головами.

– Алексей Иванович, ты с Карпуком оборудуешь место командного пункта у моста. «Уралы» и БРДМ туда же поставишь. Но БРДМ так поставишь, чтобы пулеметами мы могли смести с моста любого, кто там окажется.

Поставив задачу, я пошел к видневшейся в отдалении кашаэмке артиллеристов. За ней в пятидесяти метрах деловито суетились танкисты, цепляя тросом танк, который свалился в арык.

– Кто командир батареи? – спросил я солдата с автоматом.

Ответить солдат не успел: открылся люк, и из него вылез капитан Кириллов.

– Боря, здорово. Ты чего тут делаешь?

Выслушав меня, он обрадовался:

– Боря, я сейчас пытался танком взорвать склад ГСМ на окраине Чечен-Аула, да ни фига не получается. Корректировал, корректировал, но эти дебильные танкисты попасть не могут. Давай из твоей противотанковой установки долбанем…

Кириллов показал рукой на четыре большие цистерны, которые стояли на склоне горы. Да и я сам давно уже обратил внимание, как танк в двухстах метрах от нас в течение двадцати минут стрелял по складу ГСМ и никак не мог попасть. Я вскинул бинокль и стал осматривать склон горы: четыре цистерны, выкрашенные серебрянкой, поблескивали на солнце. Рядом стояла будка и еще пара строений. Но сложность была в том, что впереди склада высились деревья и проходила линия электропередачи, которые наполовину перекрывали проводами и ветками цистерны.

– Хорошо, Игорь, сейчас попробую уничтожить.

Я отдал необходимые распоряжения и уже через десять минут наводил визир переносной противотанковой установки на левую емкость. Но с этого места тоже было плохо видно: мешали деревья. Я переместился еще на пятьдесят метров влево, теперь можно стрелять. Поставил контейнер с ракетой на пусковую установку и механизмами горизонтальной и вертикальной наводки навел на цель. Затем поднял перекрестье, как это положено, на одну треть высоты цели над цистерной. Успел пожалеть о том, что не захватил на позицию шлемофон, и нажал на спуск. Сначала громко щелкнули и отстрелились крышки контейнера, и почти сразу же заревел стартовый двигатель. Ракета сорвалась с направляющей и помчалась к цели. Оглушенный пуском, я действовал уже на автомате: через секунду огонек от стартового двигателя показался в визире, на границе большого круга. Ракета вихлялась на траектории и все больше смещалась за границу прицельных кругов. Мелкими движениями механизмов наведения за две секунды ввел огонек двигателя в малый круг и установил контроль над полетом ракеты. Постепенно я начал механизмами наводки совмещать малый круг и емкость с горючим. Ракета, послушная командам, начала плавно доворачивать на цель, скользнула над ветками деревьев и практически впритирку прошла по верхнему краю цистерны, взорвавшись под одним из навесов. В разные стороны полетели доски, шифер, загорелись мгновенно куски старого рубероида, выкидывая вверх клубы черного дыма.

Я вскинулся над установкой, в пяти метрах от меня в азарте приплясывал Игорь:

– Боря, блин, еще сантиметров бы пятьдесят ниже, и рвануло бы. Давай вторую.

Взглянул на склад: до него примерно 1800 метров, это значит 9 секунд полета ракеты. А мне показалось, что она летела целую минуту. Я хмыкнул и поставил на направляющую следующий контейнер. Но тоже неудача. Ракета разорвалась в ветках впереди стоящих деревьев. Взял чуть выше, и ракета ушла выше склада, разорвавшись на склоне перед кладбищем. Четвертая попала в провода линии электропередачи и тоже взорвалась. Я еще более сосредоточился: и следующая ракета, ювелирно пройдя меж проводов и над ветками, вонзилась в бок цистерны. День был солнечный и теплый, поэтому пары, которые скопились вверху цистерны, красиво рванули, превращаясь в стремительно расширяющийся огромный огненный шар, но через несколько секунд от огненного шара остался лишь черный дым, а над баком весело и красиво заплясали яркие языки пламени. Я поднял голову и, даже полуоглушенный, услышал радостный рев солдат не только моей батареи, но и всех, кто наблюдал. Подбежали солдаты и положили на землю еще две ракеты. И следующую ракету я уже уверенно вогнал в низ цистерны. Взрыв был не такой впечатляющий, но зато через возникшую дыру хлынул мощный поток горящего топлива, который покатил вниз, зажигая все, что ему попадалось на пути. Последней ракетой я промахнулся и плюнул. Все, на сегодня достаточно.

– Боря, давай еще стрелять. – Кириллов от нетерпения даже подпрыгивал на месте.

– Игорь, все. Комбат счет в батарее открыл. Завтра добьем цистерны, а на сегодня хватит. И так полночи гореть будет.

Мы вернулись на командный пункт, здесь и во взводах вовсю кипела работа. Я попытался тоже включиться в работу по оборудованию землянки, но, быстро почувствовав боль в районе сердца, бросил это занятие и в бинокль стал рассматривать окружающую нас местность. Типичные для Чечни окрестности. Сзади меня проходила асфальтовая дорога, которая связывала город Грозный с ближайшим населенным пунктом Старые Атаги. В двадцати метрах параллельно дороге протекал арык в глубоком, метра четыре глубиной, канале. Вот на этом клочке, между дорогой и каналом, мы сейчас и развертывали свой командный пункт. Со стороны боевиков нас прикрывала полутораметровая насыпь, которая шла вдоль всего канала. За каналом проходил железобетонный желоб, где тоже текла вода, но в отличие от арыка она была чистой. Слева от нас, через канал стоял железобетонный мост с большой дырой от снаряда посередине, и дорога от моста шла в Чечен-Аул, который находился в полутора километрах. Он полностью был под контролем боевиков. Слева и справа от дороги чистые поля. На правом поле в трехстах метрах от нас был передний край третьего батальона, а слева никого не было, и вдоль дороги к деревне, практически до нее, шла зеленка шириной метров двадцать. Самое гнусное место для нападения со стороны чеченцев. За ГСМ, который продолжал гореть, было кладбище. Оно плавно взбиралось по склону небольшого хребта на окраине Чечен-Аула, который тянулся, покрытый лесом, несколько километров до н/п Пригородное. Сама деревня казалась вымершей, на улицах никого не было видно, лишь кое-где бродил брошенный скот. Не было видно и боевиков. Я перевел бинокль снова на дорогу, которую прикрывал. Самое плохое, что по прямой чистого пространства было метров девятьсот, то есть ракеты не применишь: оператор просто не успеет взять управление на себя. Тут надо бы еще метров триста как минимум резерва иметь. На плавном повороте дороги виднелись остатки нескольких разбитых машин.

– Это моя работа, – послышался из-за спины голос Кириллова. Он подогнал свою кашаэмку ближе к нам и встал в пятидесяти метрах от моего КП. – Мы в первый день, как сюда прорвались, заняли с мотострелковым взводом оборону. Ночью духи завязали бой с третьим батальоном, причем так нажали, что пехота дрогнула. А здесь они решили додавить. Смотрю в ночник, а они колонну строят, чтобы рвануть и смять нас здесь. Докладываю командиру полка, а тот: «Держитесь сами, подмоги не будет». Ну, я одним дымовым дал пристрелочный. Смотрю, снаряд лег практически нормально, только сто пятьдесят метров перелетел. Я ввел поправочку в прицел и 72 снаряда дивизионом – беглый огонь! Вообще, классно снаряды легли. Сразу же половина машин взлетела от прямых попаданий, боевики в разные стороны, но мало кто ушел. Пехота даже огня не открывала. Так что я им здесь полностью атаку сорвал. – Игорь от удовольствия потер руки. – Честно говоря, я проворонил, когда они раненых и убитых уволокли. Утром смотрю, а они еще и неподбитые машины втихаря утащили. Да и черт с ними, мало им не показалось.

Мы еще в таком духе немного поболтали, обговорили все возможные вопросы взаимодействия. Игорь предупредил, чтобы ночью я поглядывал за арыком, а то по ночам духи пробираются по ним в расположения войск и вырезают наших. Вскоре Кириллов ушел к себе, а я начал проверять подготовку взводов к ночи. Прошелся по позициям, проинструктировал не только командиров взводов, но и весь личный состав. По радиостанции доложил командиру о занятии района, а через какое-то время стемнело.

В 23 часа я с сержантом Торбаном заступил на дежурство. Небо было чистое и все усыпанное звездами. Из-за горизонта медленно вылезла багровая и огромная луна, обещая освещать своим призрачным, неживым светом все вокруг на протяжении всей ночи. Это меня особо радовало, так как осветительных ракет было уже мало. Но они и не нужны были. Раз в три – пять минут с шелестящим звуком прилетали с огневых позиций около станции Примыкание осветительные снаряды и освещали все кругом: Чечен-Аул, поля, кладбище, хребет с лесом, да и нас тоже. Через минуту после того, как гас осветительный снаряд, высоко в небе разгорался факел осветительной мины, который медленно и величаво опускался на парашюте к земле, освещая все вокруг в течение сорока секунд. А в перерыве между ними в небо взлетали две-три осветительные ракеты, которые пускала пехота. Так что с освещением местности проблем не было.

Дежурство проходило спокойно. Тревожили только отсветы фар машин боевиков, которые шастали на противоположной стороне Чечен-Аула, но с ними активно работал Игорь. Из недалеко стоявшей кашаэмки, из открытого люка, изредка доносился голос Кириллова, подающего команды на огневую позицию своей батареи. Как правило, после команды со стороны станции Примыкание прилетали снаряды и рвались в деревне или на противоположной окраине населенного пункта, пытаясь нащупать машины. После разрывов отблески фар гасли, а потом вновь возникали, но уже в другом месте.

Утром я начал проверять инженерное оборудование позиций взводов. Третья рота уже снялась и ушла, так что теперь нам надо было надеяться только на себя. Пришел Кириллов, и огнем из противотанковой установки мы взорвали еще две цистерны на складе ГСМ, четвертую сумели добить танкисты.

Я сходил в штаб и доложил начальнику артиллерии о том, что развернулся в указанном районе и выкопал позиции. Честно говоря, оборудованием позиций взводов я был недоволен, считая, что укрытия для машин вырыты мелковато и окопы для стрельбы из стрелкового оружия тоже мелкие. Но я считал, что в процессе оборудования позиции мы этот недостаток устраним.

В течение нескольких дней полк перетянул все подразделения, которые оставались около станции Примыкание, в свой район. Сзади нас на поле встали два дивизиона: дивизион Чистякова, который был нам придан, и наш дивизион – Князева. Слева от позиций второго взвода и дальше встала восьмая рота Толика Соболева. Остальные подразделения третьего батальона пододвинулись к Чечен-Аулу еще на четыреста метров и уплотнили свои боевые порядки. Прибыл и мой третий взвод. Начали подходить и другие части. С развернутым флагом мимо нас с помпой проехал «разбитый» 245-й полк и ушел на Урус-Мартан. Зашел еще один мотострелковый полк и встал за нами фронтом на Новые Промыслы. Я как раз оказался на стыке полков. Правда, туда потом поставили один взвод восьмой роты, и теперь стало поспокойнее за свой тыл.

Так как вдоль моего расположения по асфальту проносились на большой скорости машины, я решил снизить их скорость, а то не дай бог собьют кого-нибудь из моих солдат. Вокруг перекрестка было много брошенных легковых автомобилей, причем большинство из них были иномарки. Зацепив их за «Урал», я стащил машины на дорогу и выстроил из них примитивный лабиринт. Теперь машины, подъезжая к моему расположению, снижали скорость и медленно проезжали вдоль моего командного пункта. А я хвастался и гордился, показывая своим гостям коллекцию иномарок. Но продолжалось это всего три дня. В одну из ночей по всей моей коллекции проехали напрямую три танка и расплющили автомобили. Теперь на дороге громоздилась куча автомобильного хлама и хвастаться было нечем.

Жизнь в полку тоже постепенно налаживалась и как-то успокаивалась, что здорово расслабляло. Чеченцы прекратили активные боевые действия на нашем участке и действовали больше исподтишка. В основном работали снайперы, и каждый день наши потери составляли один-два человека убитыми и человек пять ранеными. Я первые несколько дней очень возмущался тем, что как только выйду на насыпь у арыка, так сразу же начинают посвистывать вокруг меня пули. Пехота от безделья на переднем крае изгалялась. Выставляли банки, бутылки и целыми днями стреляли, и я считал, что это пехота начинает стрелять к нам в тыл. Но оказывается, это были чеченские снайперы. Я зашел как-то в девятую роту, когда они перемещались на триста метров вперед. БМП зацепила вагончик, в котором проживали офицеры роты, и потащила его на новое место. На крыше вагончика в это время молодцевато стоял под солнцем полуголый солдат, уткнув руки в пояс. Внезапно он резко согнулся, схватился руками за живот и, как в замедленной съемке, упал на землю. Когда мы подбежали к нему, то оказалось, что ему в живот попала пуля.

Из-за безделья и в поисках новых острых впечатлений солдаты стали разбредаться по округе, шариться по деревням, и у нас появились первые без вести пропавшие. Как правило, их вылавливали оставшиеся местные жители в деревнях при мародерстве и зверски казнили тут же на месте. Потом изуродованные трупы мародеров мы часто находили в зеленках.

После завтрака, оставив за себя Кирьянова, я двинул в сторону штаба. Через пять минут свернул у «Быка с Бараном» к зданию, где размещался штаб. Как обычно, в глаза бросилась большая дыра в стене здания на месте бывшего кабинета директора племенной станции. Когда с ходу, после короткого боя, заняли племенную станцию, то командир с штабниками пошел выбирать место для штаба. На первом этаже было много обширных помещений: актовый зал, столовая с буфетом, огромная бухгалтерия. На втором и третьем этажах располагались небольшие помещения специалистов и руководства. Зашли в один из кабинетов с небольшой приемной на втором этаже.

– Товарищ полковник, как раз для вас кабинет, – наперебой заговорили сопровождающие.

Действительно, это был типичный кабинет руководителя. Сейфы, столы, стулья, телефоны и другие недешевые атрибуты. Окна выходили на Чечен-Аул и открывали взгляду красивую панораму окрестностей. Дверь справа вела в большую комнату отдыха, которая была тоже нехило укомплектована. Небольшая, уютная приемная. Но Петров походил, похмыкал, разглядывая помещения, и отказался. Приказал поставить свой кунг сзади здания и решил: «Буду здесь жить. Не лежит у меня сердце к этому кабинету».

И правильно сердце командиру подсказало: на следующий день духи первым же снарядом из танка попали в кабинет директора и все там разворотили. И теперь каждый день обстреливали из орудий расположение командного пункта полка и позиции артиллерии. Правда, били не прицельно, а по площадям. Но все равно эти обстрелы доставляли достаточно хлопот. Каким-то образом они вычислили, что совещания у нас проходят в девять часов и в семнадцать, и в это время снарядов падало гораздо больше.

На совещании командир полка довел до присутствующих происшедшие последние случаи и потребовал от командиров ужесточения воинской дисциплины. Когда разнос был закончен, командир уже в более спокойном тоне стал ставить задачи. Оказывается, завтра на место первого батальона будет становиться морская пехота, а первый батальон займет позиции правее третьего батальона и будет продвигаться в сторону Старых Атагов.

– Ну, а напоследок самое плохое. С завтрашнего дня и до 21 февраля в силу вступает перемирие между федеральными войсками и боевиками. Перемирие заключили Москва и Дудаев, и ничего здесь не поделаешь. Я всех призываю усилить бдительность и не расслабляться. Все вы, конечно, прекрасно понимаете, что боевики используют это время по максимуму для восстановления своих сил, укрепления позиций, восстановления связи и взаимодействия между собой. Я сомневаюсь, что они прекратят боевые действия, но на каждое открытие огня с нашей стороны будут реагировать как на грубое нарушение условий перемирия. Поэтому приказываю: огонь открывать только в случае явного нападения боевиков.

Совещание все покидали возмущенные тем, что наши демократы бездумно заключили перемирие, которое впоследствии будет оплачено кровью наших солдат и офицеров.

На вечернее полковое совещание я пошел пораньше и еще не успел подойти к зданию штаба, как духи начали вечерний обстрел командного пункта полка. Несколько снарядов упало в районе артиллерийских позиций и РМО. Один снаряд упал около бани саперной роты, а когда я уже был около кунга начальника артиллерии, меня обогнал совершенно голый человек, в котором я узнал начальника артиллерии группировки полковника Кальнева. Был он весь в грязи и возмущенно матерился. Забежал мимо растерявшегося часового в штаб и скрылся в комнате, где располагался его пункт управления огнем артиллерии. Несмотря на то что полковник Кальнев лишь неделю был с нашим полком, все его уважали и прислушивались к его советам. Когда-то он и Масхадов не только учились в одном артиллерийском училище, но и достаточно долго служили в одном полку и даже дружили семьями. И сейчас довольно часто, правда, только по делам, Кальнев выходил на частоту Масхадова и решал с ним текущие вопросы обмена пленными, убитыми. Зачастую и сам Масхадов выходил на его частоту, чтобы решить вопрос о двухчасовом перемирии, в ходе которого собрать с поля после боя убитых чеченцев. Вот и сейчас, когда я зашел в коридор штаба, из-за двери слышался возмущенный голос Кальнева:

– Ты чего творишь? Ты там своим уродам скажи, что когда я баню принимаю, пусть они не стреляют. А за то, что я сейчас голый и грязный, я вам отомщу…

Я приоткрыл дверь и заглянул к артиллеристам. Кальнев бросил наушники на стол и кинулся к телефону.

– Князев, давай врежь по центру Шали своим дивизионом, там сейчас Масхадов, а то он достал меня своими обстрелами. – Полковник послушал, что сказал ему командир дивизиона. – Да, да, семьдесят два снаряда по центру Шали. Взрыватель – осколочный и фугасный. Все, давай. Если кто спросит, говори: приказал Кальнев.

– Заходи, Копытов, – увидев меня, пригласил полковник и начал рассказывать: – Вышел я из баньки покурить, хорошо так попарился, а тут снаряд прилетает и взрывается прямо в луже с грязью, с навозом, и все это на меня. До того обидно, черт побери, – сказал и сам же весело рассмеялся. Удовлетворенно кивнул, услышав слитный залп дивизиона, надел свежие трусы и ушел в баню.

* * *

Утро было пасмурное и хмурое, под стать моему настроению. Возвращаясь с совещания, около автобусной остановки увидел пару незнакомых БТР и человек тридцать бродивших вокруг нее морских пехотинцев. Подошел к ним и спросил, кто старший. Ко мне вышел заместитель командира взвода и доложил, что командир убыл с их старшим на будущие позиции и скоро вернется. Я в свою очередь представился и сказал, что мне нужен их командир взвода для того, чтобы установить взаимодействие.

В этот момент и подошел командир взвода морских пехотинцев – старший лейтенант Виктор Явлинский. Он рассказал мне, что оборону будет занимать в двухстах метрах левее меня и командный пункт у него будет находиться в здании поливочной станции в трехстах метрах отсюда. После обеда я к нему подойду, и тогда мы решим все вопросы взаимодействия.

Еще когда я подходил к остановке, то обратил внимание на фашистскую каску, которая была закреплена на броне одного из БТР.

– Откуда она у тебя?

– Да это во время боев, в Грозном, грохнули одного духа, он в ней и бегал.

Мы разошлись. Явлинский повел своих на новые позиции, а я отправился к себе и попробовал заняться делами, но у меня не выходила из головы немецкая каска, и я все думал, как бы ее выпросить себе.

Сразу после обеда я отлил в отдельную бутылку коньяк, налил в другую емкость еще пять литров коньяка и отправился с визитом к старшему лейтенанту Явлинскому. Здесь я немного схитрил. Выставил на стол бутылку коньяка, а когда мы обсудили за столом все вопросы взаимодействия в случае нападения боевиков на меня или на него, я подарил ему еще пять литров коньяка от себя. Витька обрадовался, но с огорчением констатировал, что ему нечего подарить в ответ. И тут я горячо заговорил:

– Витя, подари мне каску, она тебе на фиг не нужна. Или вы ее потеряете, или твой боец какой-нибудь сопрет ее и увезет на дембель. Дома похвастается с неделю да и продаст за бутылку такому же балбесу. А я коллекционер, и у меня этого фашистского имущества полно. У меня она не пропадет и будет как память о совместных боевых действиях.

Явлинский заколебался, но из разговора с ним я уже знал, что снабжение боеприпасами у них налажено плохо, и когда я ему пообещал, что дам еще десять огнеметов и с другими боеприпасами у него проблем не будет, – он сдался. Солдат принес каску, и я ее надел: она была как будто на меня сделана, так удобно села на голову.

– Видишь, сзади дырочка от пули – это дух, когда от нас убегал, пулю в затылок получил.

Снял каску с головы и стал ее разглядывать. Темно-зеленая «родная» краска, на которой слева нанесен общевойсковой армейский знак – орел с зажатой в когтях свастикой. Подтулейные устройства тоже «родные»: на коже видно тиснение – изготовлено в 1940 году.

– Витя, я тебе за эту каску в любом вопросе помогу, – с чувством произнес я.

…Для меня наступили тяжелые дни. Солдаты нашли выход на коньяк, и в батарее то в одном взводе, то в другом начались пьянки. Если во взводе, который был со мной в одной землянке, бойцы остерегались выпивать, то в остальных двух взводах пили, не стесняясь командиров взводов. Особенно тяжелая обстановка в этом плане сложилась в третьем взводе. Лейтенант Мишкин и так был слабоват, а сейчас он вообще не пользовался авторитетом у солдат, и во взводе «рулили» пулеметчик Акуловский и командир машины Рубцов. Чтобы как-то разделить солдат третьего взвода, я стал посылать на сопровождение колонн в Моздок БРДМ командира взвода и с ним несколько его солдат. После этого обстановка во взводе немного стабилизировалась. Но залихорадило второй взвод. Причем до такой степени, что мне пришлось их снять с позиции раньше времени и поселить с собой. Командир взвода Коровин не смог справиться с ситуацией:

– А что я могу сделать, товарищ майор? Не могу остановить пьянку…

Когда я их поселил с собой, вроде бы накал страстей сбил. Солдаты опасались пить при мне, но продолжали пить втихую и приходили в землянку уже датые. Правда, вели себя при этом тихо, чтобы не привлекать к себе внимания, но я прекрасно видел их пьяные рожи.

Передали по радиостанции, чтобы я прибыл в штаб и забрал отца моего водителя рядового Большакова. Мы быстро переговорили и отправились назад в батарею. Вещей у него было немного, и ничего нам не мешало идти и разговаривать. Я рассказал о батарее, о его сыне. Попросил его выступить перед солдатами, особенно акцентируя на том, что употреблять спиртные напитки нельзя. По-отцовски выступить. Но, честно говоря, я не был уверен, что он сумеет найти такие слова, чтобы они задели солдат за душу. Был он невысокого роста, какой-то тихий, неуверенный. Хотя, с другой стороны, то, что он доехал сюда из Бурятии, минуя все препятствия и препоны, добрался до сына, показывало достаточно сильный характер. Что ж, посмотрим, испытаем его.

Я не стал мешать встрече отца и сына, которые обнялись, а через несколько минут вокруг них собралось большинство солдат батареи, чтобы пообщаться с земляком. Целый день они сидели в окружении солдат и угощались привезенными отцом продуктами, потом солдаты угощали его трофейными разносолами, и я опасался, как бы это не переросло в обычную пьянку. Но все прошло нормально.

После проведенного мною совещания в батарее я пригласил Григория Ивановича Большакова за наш стол и там в свою очередь угостил его, но уже с употреблением трофейного коньяка. Большаков выпил граммов сто и больше не стал пить.

– Григорий Иванович, вы в армии служили?

– Да, на Балтийском флоте службу проходил. Больше двадцати пяти лет прошло, а до сих пор помню.

– Вот сейчас еще лучше вспомните, – я взял со своей кровати автомат и ремень с подсумками под магазины. Все это было заранее по моему приказу подготовлено старшиной. Пододвинул к нему списки закрепления оружия и по мерам безопасности. – Распишитесь за автомат, за меры безопасности и вперед.

Большаков неуверенно хохотнул:

– Не понял, Борис Геннадьевич.

– Да, да, Григорий Иванович. Здесь война, и каждый должен свою лепту вносить. Ваш сын с двадцати трех до трех часов ночи заступает на ночное патрулирование района расположения. Вот и вы тоже с ним заступите. Я, командир батареи, тоже в 23 часа заступаю на патрулирование, но только, в отличие от солдат, до пяти часов утра. И так каждую ночь. Расписывайтесь и получайте.

Большаков-старший еще раз взглянул на меня, а потом решительно пододвинул к себе ведомость и расписался:

– Ну, вернусь домой, рассказов-то будет, но, наверно, никто и не поверит, – взял автомат и вернулся к сыну на нары.

Ночью первый батальон тихонько выдвинулся вперед и без шума занял позиции боевиков на перекрестке дорог Шали – Старые Атаги. После двухдневных наблюдений его командир Будулаев установил, что на ночь боевики, а это были в основном жители Старых Атагов, скрытно оставляют позиции и уходят ночевать домой. А рано утром, по темноте, возвращаются и занимают свои позиции. Этим и воспользовался командир первого батальона. Рано утром, когда сонные боевики приехали на позиции, они были мгновенно уничтожены, а один из них захвачен в плен. Так получилось, что боевика после допроса по каким-то соображениям не расстреляли. А днем я встретился в штабе с Будулаевым, он рассказал мне, что два часа тому назад из Старых Атагов, под белым флагом, пришла жена живого боевика. Шустрая баба: сначала со скандалом наехала на командира батальона, а потом обругала всех и предложила обменять своего мужа на пленного солдата. Будулаев согласился, но выставил условие – если завтра в 11.00 солдата на перекрестке не будет, в 11.01 ее муж будет расстрелян прямо на перекрестке. На том и разошлись.

Интересно, что завтра будет? Сумеет она найти пленного и вовремя привести солдата? Завтра все узнаю.

Пришел в батарею, а там опять солдаты датые бродят. Блин, что делать, прямо не знаю. После обеда Кирьянов притащил сломанный пулемет. Его пехота сдала на склад, так как во время боя в ствольную коробку попали пули и рваные края пробоины якобы мешают ведению огня.

Кирьянов радостно суетился вокруг пулемета:

– Борис Геннадьевич, вранье, что боевики попали в пулемет. Смотрите, пули вот как вышли. Пехота сама, видать, пьяная и прострелила ствольную коробку. Наверно, пулеметчику надоело с ним бегать и захотелось автомат получить. Сейчас мы напильником вот здесь подточим, и у нас в батарее будет свой пулемет.

Через два часа, действительно, пулемет был готов к боевому применению. Мы тут же его испытали. Хорошая машинка. Особенно мне нравилось, когда он вел длинную очередь: как часики работал пулемет – ровненько.

На утреннем совещании командир сказал, что завтра приезжает с гуманитарной помощью комитет солдатских матерей из Бурятии. Поэтому солдат нужно привести в порядок: помыть, если есть возможность, переодеть в чистое обмундирование. Сформировать колонну, которая уйдет через два часа в Моздок за гуманитаркой и делегацией.

Целый день в батарее, да и не только в батарее все чистились и приводили себя в порядок. Но и потихоньку попивали спиртное. Целый день я шарился по батарее, но найти спиртное не смог. Днем отправил замполита на коньячный завод привезти оттуда сахара, а то он у нас был на исходе. Первый батальон оттуда уже ушел, и там лазили все кому не лень. Правда, коньяка уже не было: частью его выпили, частью вылили на землю, но разжиться кое-чем еще можно было. И в этот раз замполит приехал с богатой добычей. Привез он мешок сахара, в больших бутылях литров двести экстракта кока-колы и четыреста трехлитровых банок вина «Анапа». Все это перенесли в землянку: сахар и кока-колу поровну разделил между взводами.

Так как с питьевой водой у нас была напряженка, то солдатам я сказал, что каждый день утром, в обед и ужин сам лично буду разливать в кружки вино, чтобы его пили вместо воды. Я думаю, что это не является большим нарушением и не такой уж большой дозой, чтобы солдаты опьянели. Мое решение было встречено одобрительным гулом. Довольные тем, что мы теперь с сахаром, спустились в землянку и решили попить кофе. Вода согрелась быстро, и я на правах старшего первым набухал в аппетитно пахнувший напиток несколько ложек сахара. Размешал его и сделал первый большой глоток. От кислятины у меня свело скулы, но я уже успел проглотить жидкость.

– Алексей Иванович, – возопил я, отдышавшись и придя в себя, – ты чего привез? Это же лимонная кислота.

Кирьянов и Карпук, с испугом наблюдавшие за моей реакцией на кофе, одновременно сделали из своих кружек по маленькому и осторожному глотку. Тут же заплевались и облегченно перевели дух.

– Борис Геннадьевич, а я-то подумал, что отраву привез или какие-нибудь химикаты. Испугался. Там этих мешков навалом лежало, но точно были и с сахаром. Наверно, я спутал, но я сейчас смотаюсь и возьму сахар.

Мы засмеялись, услышав мат и смех от костра, на котором солдаты тоже готовили себе кофе.

Замполит опять укатил на коньячный завод и через час привез по мешку сахара на каждый взвод.

Вечером я пораньше пришел на совещание и остался ждать Будулаева на стоянке машин. Только он подъехал, как я подскочил к нему:

– Виталя, ну что? Давай рассказывай, сумела чеченка привести пленного солдата?

– Боря, представляешь, крутанулась баба. За ночь собрала две тысячи долларов у родни. Пошла к тем, у кого были пленные солдаты. Купила одного. Причем выбрала самого целого. Солдат оказался из 245-го полка, и в плен его взяли три дня тому назад. Вот он и рассказал, что его просто изуродовать не успели: взяли в плен и всего несколько раз избили, выбили только передние зубы, а тут его и купили. Других вообще искалечили. Ребра переломаны, яйца отбиты или вообще их нету – кастрировали. Как только рассвело, она солдата и привела. Мы вывели чеченца на перекресток, вышибли ему передние зубы, чтоб все поровну и по-честному было, и отпустили. Только предупредили, если опять попадется, то расстреляем на месте.

Наступил день приезда делегации из Бурятии. В двенадцать часов дня мимо нашего расположения медленно проехала колонна машин с гуманитарной помощью, отправленная за ней в Моздок. Солдаты радостными криками встретили ее и махали руками женщинам, сидящим в кабинах машин. Настроение у всех в батарее было праздничное, как в Новый год.

Я подал команду на построение батареи. Послал на позиции, чтобы командиры взводов оставили дежурные расчеты, а с остальными солдатами пришли на построение.

Батарея построилась, и я прошелся вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица солдат. Осмотр только подтвердил мое предположение: половина батареи была пьяна. Но солдаты, встречаясь взглядом со мной, приободрялись и старались показать себя трезвыми. Лишь рядовой Кушмелев вызывающе и насмешливо смотрел на меня, даже не стараясь скрыть опьянение: типа, ну что, комбат, а мы опять пьяные, и что бы ты тут ни говорил, ничего с этим ты не поделаешь.

Неприкрытая насмешка солдата еще больше разозлила меня:

– Рядовой Кушмелев, выйти из строя. Постойте здесь, товарищ солдат, и послушайте командира батареи.

Солдат вышел и продолжал насмешливо, но уже и снисходительно улыбаясь, наблюдать за мной.

Я начал говорить, и чем больше говорил, тем больше горячился. Горячился от того, что видел, как мои слова не могли пробиться к душам солдат. Видел их непроницаемые лица. Никакого раскаяния от того, что они пьяны, что комбат мечется и бесится от бессилия изменить положение вещей. Кушмелев все откровеннее ухмылялся, наблюдая за моими метаньями вдоль строя. Я внезапно остановился напротив него и вперил свой бешеный взор в его наглые глаза. Он выдержал мой взгляд, и торжествующая улыбка еще больше раздвинула его губы. Это стало последней каплей в чаше моего терпения. Я шагнул вперед, резким движением поднял руки и большие пальцы обеих рук вогнал в уголки рта, растянув в разные стороны губы до предела. Увидев дрогнувшие в испуге глаза солдата, я зарычал ему в лицо:

– Сучонок, комбат бегает перед строем, рвет свое сердце, пытаясь достучаться до вас. А ты ухмыляешься здесь. Только попробуй еще раз ухмыльнуться, и я тебе рот до ушей разорву. Ты что, сука, думаешь, что я развлекаюсь здесь перед строем? Мне приятно это делать? Да я заколебался работать с вами.

Я замолчал, переводя дух, но не отрывая взгляда от глаз солдата. Потом, совершенно не думая о последствиях, резко и сильно ударил Кушмелева головой в лоб. Удар был такой силы, что у меня на несколько секунд все поплыло перед глазами, но это состояние быстро прошло. У Кушмелева от удара кокардой моей шапки рассекло кожу на лбу, и оттуда обильно пошла кровь. Взгляд у него затуманился, но насмешки уже не было, а только один страх. Я выдернул пальцы изо рта солдата, злость мгновенно улетучилась, осталась только усталость:

– Что хотите думайте обо мне, но с пьянкой в батарее я буду бороться. С этого момента я в батарее объявляю сухой закон. И начинаю с себя. Старший лейтенант Кирьянов, притащите сюда мой коньяк.

Через две минуты две двадцатилитровые канистры с коньяком стояли рядом со мной. Я открыл их и ударом ноги опрокинул на землю. В воздухе резко запахло спиртным, и пахучая жидкость начала бурно выливаться на землю. Я вытряхнул последние капли из канистр.

– Все – сухой закон. Офицеры тоже не пьют. Сержант Торбан, окажите медицинскую помощь Кушмелеву. Остальным разойтись.

Я подошел к отцу Большакова, который наблюдал за происходящим:

– Что, Григорий Иванович, осуждаете меня, наверно?

Большаков вздохнул:

– Если бы я узнал об этом там, в Бурятии, я, конечно, осудил бы вас. Но побывав здесь, увидев все это, я не одобряю вас, но в то же время не могу и осуждать. Я ведь прекрасно понимаю, что вы так поступаете не от того, что у вас было желание избить подчиненного. Ведь вы, замполит, командиры взводов делаете все, чтобы сохранить солдат целыми и невредимыми. А пьяный солдат, да еще с оружием в руках, это источник угрозы и опасности. Я тут уже третий день и постоянно им пытаюсь то же самое вдолбить. Они вроде бы соглашаются, но все равно пьют. Только сына своего и сумел удержать от выпивки. Вы тоже со своей стороны не обижайтесь на них: гоняйте их больше, и вы добьетесь своего. Солдаты очень уважают вас.

Торбан наложил повязку на голову Кушмелева, и тот теперь бродил по расположению. Вокруг него периодически кучковались солдаты, что-то возбужденно обсуждая. Через час он на тридцать минут удалился в другие взводы, потом вернулся, и опять вокруг него закрутились солдаты. Я издали наблюдал за этими непонятными переговорами и перемещениями, понимая, что солдаты обсуждают произошедшее на построении и готовят какой-то сюрприз.

Под вечер из штаба вернулся замполит и сразу подошел ко мне:

– Борис Геннадьевич, чуть не забыл: вас вызывает к себе командир полка.

Только я появился у входа в штаб полка, как оттуда вышел командир:

– Копытов, ты как раз вовремя. У тебя в батарее солдат есть. Все фамилию забываю. А вместе с делегацией приехал отец этого солдата, вон как раз он и идет.

Из кочегарки, где размещалась офицерская столовая, вышел здоровенный мужик в камуфляже и, вытирая рот носовым платком, направился к нам. Когда он приблизился, на его плечах я увидел майорские звезды.

– Павел Павлович, помещение вам подготовили. Сейчас сына вашего из батареи вызовут. А это командир батареи – майор Копытов. Можете пообщаться с ним.

Майор протянул мне такую же здоровенную руку:

– Кушмелев Павел Павлович.

У меня дрогнуло сердце, перед мысленным взглядом промелькнул его сын с перевязанной головой, но пожал руку и спокойным тоном представился:

– Майор Копытов Борис Геннадьевич.

Кушмелев повернулся к Петрову:

– Нет, я в батарее буду жить, там с комбатом и пообщаюсь. Надеюсь, мне место там найдется? – Это он уже обратился ко мне.

– Конечно, Павел Павлович. Какие проблемы? Берите вещи и пойдемте.

Через десять минут я и Кушмелев шли по дороге в батарею. Сзади пыхтели два солдата, которые тащили за нами здоровенную сумку.

– Ну, как мой сын служит? Как тут обстановка? – поинтересовался Павел Павлович.

– Придем на батарею, там сын вам все и расскажет, – уклонился я от ответа.

Остановились у землянки, и солдаты с облегчением опустили сумку на землю, а из землянки на шум выскочил Алушаев, которого я тут же отправил за Кушмелевым.

Павел Павлович с любопытством оглядывал расположение, потом я показал, где проходит передний край боевиков, а сам с беспокойством ожидал появления Кушмелева-младшего.

– Папа, ты, что ли? – раздался сзади радостно-изумленный голос солдата. Мы обернулись. – Ни фига себе, я и думать не думал тебя здесь увидеть.

– Ну, здорово, сын, – они обнялись, потом Павел Павлович отодвинул от себя сына. – Что у тебя с головой, ранили, что ли?

Солдат с превосходством и вызывающе посмотрел на меня, со значением сказав:

– Да это так, я тебе потом расскажу… Все расскажу…

Они отошли в сторону и начали прохаживаться по расположению. Я же спустился в землянку, где меня ждали офицеры батареи. На совещание сегодня идти не надо было, поэтому командир полка в двух словах сказал мне, что завтра делегация будет в каждом подразделении. Поэтому везде навести порядок.

Поставив задачу, я распустил командиров взводов и сидел на кровати, наблюдая за солдатами второго взвода, которые сидели без обуви на нарах, весело обсуждая полученные из дома письма и подарки.

В землянку с шумом ввалились майор Кушмелев с сыном.

– Борис Геннадьевич, где мое место? – весело спросил Павел Павлович.

Я с облегчением вздохнул и показал на кровать Карпука:

– Вот здесь и располагайтесь.

«Значит, сын отцу ничего пока не рассказал», – мелькнула у меня мысль.

Павел Павлович сел на кровать и стал доставать из сумки колбасу, копчености и другие вкусные вещи. Все это он передавал сыну, а тот раскладывал продукты на нарах перед своими товарищами. Посчитав, что солдатам хватит, Павел Павлович очистил от лишнего стол передо мной и стал на нем раскладывать остальные продукты и аккуратно нарезать их ломтями. Потом торжественно достал полуторалитровую бутылку и стал ее открывать.

– Борис Геннадьевич, Алексей Иванович, Игорь – прошу за стол, – Павел Павлович сделал приглашающий жест.

Игорь с Алексеем Ивановичем нерешительно переглянулись, и в землянке повисла напряженная тишина. Я кашлянул в кулак, прочищая горло:

– Павел Павлович, тут такое дело: в связи с некоторыми обстоятельствами в батарее с сегодняшнего дня я ввел сухой закон. Так что мы покушаем, но пить не будем.

– Борис Геннадьевич, я через половину страны тащил эту бутылку, чтобы выпить с командиром моего сына, а тут какой-то дурацкий сухой закон, – отец солдата огорченно поставил открытую бутылку на стол.

Я молча развел руками, как бы показывая, что ничего не имею против, но приказ есть приказ.

В повисшем молчании с нар неторопливо слез Кушмелев-младший и, не стесняясь, подошел к столу. Сел на ящик, заменяющий стул, и в гробовой тишине спокойно налил в стакан спиртное из отцовской бутылки. Уверенно взял в руки, покрутил его в пальцах и насмешливо посмотрел на меня сквозь стекло и прозрачную жидкость.

Я внутренне подобрался: «Если этот наглец выпьет сейчас водку, не посмотрю, что рядом с ним его отец – врежу ему так, что мало не будет, но покажу, кто в батарее хозяин. Теперь-то понятно, чего он шушукался с солдатами». Эти мысли как молнии мелькнули у меня в голове, и я приготовился к схватке. Насторожились и внутренне подобрались замполит с техником. Солдат опять насмешливо посмотрел на меня и потом решительно пододвинул ко мне стакан.

– Товарищ майор, мы тут между собой обсудили все, что вы сказали нам на построении, и решили: сухой закон на вас и офицеров батареи не распространяется, ну а мы уж больше пить не будем. Так что пейте на здоровье, – солдат еще ближе пододвинул ко мне стакан, встал из-за стола и вернулся на нары. Павел Павлович смущенно хмыкнул, быстренько налил себе, технику и отцу Большакова.

В течение часа мы сидели за столом, потихоньку выпивали, я рассказывал Кушмелеву о том, как мы готовились и воевали. Солдаты сидели на нарах и тоже с любопытством прислушивались к моему рассказу о боевых действиях полка.

В конце рассказа я вытянул из-за кровати пулемет:

– Ну, и в дополнение ко всему сказанному, на время пребывания в батарее вы, товарищ майор, подчиняетесь всем моим приказам и за вами закрепляется пулемет. Пользоваться умеете?

Павел Павлович подтянул к себе пулемет и стал задумчиво его рассматривать:

– В принципе знаю, но нужно дополнительное занятие.

Через пять минут он и Кирьянов с увлечением разбирали и собирали пулемет, щелкали затвором. Павел Павлович брал навскидку и, пытаясь прицеливаться, водил стволом пулемета из стороны в сторону, опустив его на уровень бедер, пока не выбрал положения, из которого было удобно стрелять и держать оружие.

– А пострелять можно? – возбужденно спросил он.

– Завтра. Завтра, Павел Павлович, замполит выведет на передок, там и постреляете. А пока ночь отдежурите без стрельбы.

Пара дней прошли нормально, но сегодня ночью, уже под утро, внезапно вспыхнула стрельба в районе взводного опорного пункта восьмой роты, который встал на стыке полков. Мы переполошились, развернулись в ту сторону, но стрельба как вспыхнула, так же внезапно и прекратилась. Утром пришел оттуда Толик Соболев: какая-то группа пыталась пробраться в нашу сторону со стороны Грозного и наткнулась на пехоту. В результате скоротечного боя с обеих сторон потерь не было. Неизвестные отошли обратно.

Кушмелев и Большаков после обеда ушли в штаб полка, решать вопросы убытия домой. Завтра делегация после обеда уезжала в Моздок, чтобы оттуда вечером вылететь в Улан-Удэ. Вместе с ними решил ехать и Большаков-старший. Честно говоря, я привык к обоим, особенно к Павлу Павловичу, который как-то сразу влился в наш коллектив и принимал активное участие в жизни батареи. Большаков несколько сторонился нашей компании и был больше с сыном.

Завтра также кончалось и перемирие между нашими войсками и боевиками. Вечером они влезли в мою радиосеть и стали, как обычно, угрожать нам. Врубив на радиостанции максимальную громкость, я предложил послушать боевиков обоим отцам. Несколько духов, перебивая друг друга, на разные лады рассказывали, что в ночь с 22 на 23 февраля они нам устроят «ночь длинных ножей» и всех вырежут, тем самым они почтят память предков, которых 23 февраля 1944 года советская власть силой вывезла в различные районы СССР. Выслушав эту белиберду, я в течение нескольких минут препирался с духами, приглашая ночью к себе, чтобы разом их истребить, а не вылавливать по всей Чечне. Все кончилось, как обычно – взаимными оскорблениями и угрозами. Но впечатление на родителей этот обычный треп врагов произвел гнетущее. Ночью они несли службу более добросовестно и серьезно и требовали такой же службы от других.

День наступил солнечный, теплый и не предвещал ничего неожиданного. Но в одиннадцать часов внезапно на южном выходе из Чечен-Аула разгорелся нешуточный бой между боевиками и третьим батальоном. Два танка духов с небольшим количеством автоматчиков выскочили на окраину и открыли огонь по переднему краю батальона. Мы стояли на насыпи и напряженно смотрели на поле боя, где в дыму и в пыли разрывов крутились два танка противника. Туда же били и наши танки, метались трассы от зенитных установок, но без результата. Я выгнал одну установку на насыпь и примеривался к тому, чтобы пустить по чеченским танкам ракету, когда на насыпь Алушаев притащил радиостанцию и протянул мне наушники:

– Товарищ майор, командир полка вызывает.

– Альфа 01, я Лесник 53. Прием.

– Лесник 53, бой на южной окраине видишь?

– Да, Альфа 01.

– Танки противника видишь?

– Да.

– Поразить со своей позиции сможешь?

– Могу, но очень рискованно, можно в дыму и пыли спутать чеченские танки со своими.

– Хорошо, тогда не надо. Наблюдай. Конец связи.

Бой не утихал и гремел с прежней силой.

– Борис Геннадьевич, может быть, все-таки ударим туда ракетами, а то я так и уеду, не побывав в бою? – Кушмелев-старший был возбужден, и ему не стоялось на месте.

– Павел Павлович, нет, рискованно. Но мне кажется, что мы еще поучаствуем.

Я как сглазил. Слева, с позиций морских пехотинцев, послышались разрывы снарядов. Мы все повернули туда головы и увидели опадавшую землю от разрывов. Судя по разрывам, снаряды были от 122-миллиметровых гаубиц. Еще два разрыва легли среди окопов. Значит, где-то на окраине Чечен-Аула сидел артиллерийский корректировщик чеченцев.

– Всем наблюдать за окраиной деревни. Искать наблюдательный пункт духов, – подал я команду.

Все зашарили глазами по Чечен-Аулу, и через три минуты радостный вопль Кирьянова возвестил о месте нахождения НП:

– Борис Геннадьевич, на мечети они!

Только Алексей Иванович прокричал о местонахождении, как я сам в бинокль увидел чеченцев. Их там было четыре человека.

– Некрасов! Верхушка мечети – навести! Огонь по моей команде.

Сержант, как всегда, уловил все с первого слова и нырнул в люк, я же кинулся к радиостанции. Существовал приказ: по мечетям и кладбищам не стрелять.

– «Альфа 01», я «Лесник 53», обнаружил НП противника на мечети, – только я произнес последнее слово, как меня по ноге сильно пнул Кирьянов: зачем говорить где. Но я махнул на него рукой. – Разрешите открыть огонь по мечети?

Получив тут же «добро», я скомандовал в радиостанцию:

– Некрасов, огонь!

Ракета сорвалась с пусковой и помчалась по восходящей траектории к цели. Но духи, наверное, слушали наш эфир. Только я произнес слово «огонь», как они стремглав ринулись по лестнице вниз, бросив наблюдательные приборы, и выскочили на третий этаж минарета, примыкавшего к мечети. Ракета попала в пустой уже верх и разнесла верхушку минарета. Некрасов, увидев бегство боевиков с верха, тут же пустил ракету по третьему этажу, но духи помчались еще ниже, и ракета опять разорвалась безрезультатно, лишь разрушив частично третий этаж. Третья ракета попала в опять пустой второй этаж, подняв в воздух клубы красной кирпичной пыли. Некрасов, высунувшись по пояс из люка, вопросительно смотрел на меня. Я размышлял лишь пару секунд.

– Некрасов, четвертой ракетой бей в окно чердачного помещения мечети, посмотрим, что там.

Ракета, пробив окно, залетела внутрь, под крышу. Мы все ожидали, что от взрыва внутри вздыбится только часть шиферной крыши, но такого мощного взрыва не ждали. У духов, наверно, там стояли емкости с горючим, отчего вся крыша взорвалась, превратившись в один стремительно расширяющийся огненный шар, из которого в разные стороны вылетали осколки шифера, а то и целые куски, падая вниз щедрым дожем на большом расстоянии от здания.

– Вот это да! – в восторге завопил Павел Павлович и так сильно ударил меня по плечу, что я чуть не свалился с насыпи в арык.

Мы повернулись в сторону позиций морских пехотинцев и наблюдали за ними несколько минут. Снаряды больше туда не падали: значит, это и был наблюдательный пункт чеченских артиллеристов.

– Товарищ майор, у меня еще одна ракета осталась. Куда ее? – крикнул мне сержант с пусковой установки.

И тут я не колебался. Еще когда сделали первый пуск по минарету, я в бинокль увидел на кладбище, на пороге сторожки наблюдателя, за которым мы давно охотились. Он и сейчас смотрел на наши позиции, даже не скрываясь, держась одной рукой за дверь.

– Некрасов, через кусты, по духу, на крыльце сторожки.

– Борис Геннадьевич, где? Где? – затеребил меня за рукав Кушмелев.

Показав ему боевика, мы стали наблюдать за полетом ракеты, которую Некрасов уже запустил. Я не надеялся, что Некрасов сможет провести ракету через кусты, так густы они были. Но сегодня удача была на нашей стороне. Ракета, благополучно миновав ветки, попала в крыльцо и красиво взорвалась, подняв тело духа на воздух и на несколько метров отбросив его за сторожку. Больше мы его там не наблюдали. А танки и автоматчики чеченцев, отступив обратно в деревню, прекратили огонь, и бой сам собою закончился.

…Наступило время прощаться. Вещи отъезжающих вынесли к дороге, и я по просьбе Кушмелева-старшего построил батарею. Павел Павлович встал на середину строя, откашлялся:

– Всегда и всему приходит конец. Заканчивается и наше пребывание. Честно хочу сказать, что мы с Григорием Ивановичем остались бы еще с вами повоевать. Нам понравилось у вас. Понравилось, как вы живете, чем вы живете. Понравилась ваша батарея, ваш крепкий воинский коллектив, понравились ваши командиры, но цель свою мы выполнили: приехали, посмотрели на вас и уезжаем успокоенные и обо всем увиденном обязательно расскажем вашим родителям. Такое же впечатление и у всей делегации в целом за весь полк. Помимо главной задачи – доставить вам посылки и небольшую помощь родины, мы хотели разобраться в ваших офицерах. Мы разговаривали, общались с вами, но больше всего присматривались к вашим командирам. И вот что хочется сказать по этому поводу. Если вы будете слушать своих командиров, выполнять все их требования и указания, то мы уверены, что вы вернетесь домой живыми и здоровыми. Мы убедились, что ваши командиры имеют моральное право вести вас в бой и имеют для этого достаточные знания и опыт. Мы также с Григорием Ивановичем призываем вас не пить. Не пейте эту гадость, никогда водка не доводила людей до добра. Помните, не стоит из-за пяти минут радости приносить горе своим близким. Пьяный человек на различные ситуации реагирует совершенно по-другому, чем трезвый. И последнее: Борис Геннадьевич, наверно, ломает голову над вопросом: знаю я или не знаю, что это он разбил лоб моему сыну. Знаю, Борис Геннадьевич, и не осуждаю. Мы понаблюдали за вашим командиром батареи и решили с Григорием Ивановичем, что передаем ему свои отцовские права. Борис Геннадьевич, если наши дети – а я тут говорю не только от себя, но и от других родителей, – так вот, если наши сыновья не понимают слов, то мы разрешаем настучать им по лицу и другим частям тела. И ничего тут страшного нет, пусть вам лучше морду начистят, но зато вы приедете домой живыми и здоровыми. Только, Борис Геннадьевич, не переборщи: не ломай челюсти, ребра, они дома пригодятся, – по строю прокатился смешок. – Все ваши письма, я обещаю, будут доставлены вашим родным и близким.

Павел Павлович замолчал и уступил место Большакову. Григорий Иванович был лаконичнее:

– Я поддерживаю все, что здесь сказал Павел Павлович.

Настал мой черед, я тоже не был многословен:

– Павел Павлович, Григорий Иванович, можете ехать спокойными. Все, что зависит от нас, офицеров, чтобы сохранить ваших сыновей, будет сделано на сто процентов и даже больше. Я думаю, что та работа, которая была проведена вами с солдатами, не пропадет зря. Наш девиз остается прежним – «Вместе вошли, вместе и вышли». А сейчас разойдись, можно попрощаться.

Строй рассыпался, солдаты и сержанты окружили уезжающих земляков и стали прощаться, а через десять минут со стороны штаба подкатила небольшая колонна с делегацией. Еще несколько минут прощания, и только пыль, медленно оседающая на дорогу, и исчезающие машины на окраине Гикаловского напоминали об ушедших. Из-за автобусной остановки вышел Явлинский, он там стоял, не мешая прощанию. У него все нормально. На позиции упало в общей сложности двадцать снарядов, но никого не задело. Я же в свою очередь рассказал о чеченских корректировщиках.

До вечера солдаты грустно бродили по расположению, а потом ночное дежурство и предпраздничный день все расставили на свои места. После завтрака Кирьянова вызвали в штаб, где он оказывал помощь политработникам в организации небольшого праздничного концерта. Там же ему по секрету сказали, что его и еще нескольких военнослужащих наградят медалями. Группировка выделила двадцать советских медалей и разрешила командиру полка наградить военнослужащих своим решением.

К вечеру погода стала портиться, повалил мокрый снег, который тут же таял, а часа в три ночи ударил морозец – градусов пять. Все замерзло. Небольшой ветерок шевелил ледяными ветками, и от этого отовсюду слышался тихий стеклянный звон. Время от времени я запускал из ракетницы ракету и несколько секунд мог наблюдать красивое зрелище: белый снег, покрывший землю, склонившиеся подо льдом ветви деревьев, и все это блестело, переливаясь разноцветными бликами, в свете ракеты. Было промозгло и холодно. Но, несмотря на холод и сырость, меня не покидало предпраздничное настроение.

Поставив задачу не ослаблять наблюдение, я пошел к морпехам. Прошел по мосту (кстати, единственный целый мост и самый короткий путь, через который техника боевиков могла из Грозного прорваться в Чечен-Аул), обороне его я уделял особое внимание. Перейдя мост, свернул влево, вдоль арыка прошел метров четыреста и подошел к зданию поливочной станции, где располагался командный пункт старшего лейтенанта Явлинского. Здесь все уже было готово – стол был накрыт, и ждали только меня. Витька Явлинский тоже постарался. На столе стояла кастрюля с ухой. Рыбу добыли тут же в арыке, глушили ее гранатами, и я даже подумать не мог, что в арыке водится такая большая рыба. Много было мяса и других продуктов. Ну, и все тот же коньяк.

Вчетвером мы весело расселись за столом. Алексей Иванович достал свою медаль, полученную на торжественном собрании, и положил ее в кружку. Я же наполнил ее только наполовину. Конечно, ее нужно было бы по традиции наполнить до краев, но учитывал, что мы на войне и напиваться нельзя. Другим я налил граммов по пятьдесят.

Я встал:

– Алексей Иванович, поздравляю тебя с первой правительственной наградой и желаю тебе, чтобы она не была последней.

Кирьянов встал, поднял кружку, обеспокоенно заглянув в нее, и тоскливо поглядел на нас. Я его понимал: он очень мало пил и даже полкружки выпить для него было проблемой. Но традиция есть традиция. Я кивнул ему:

– Давай, Алексей Иванович. Давай, дорогой.

– Товарищи офицеры! Представляюсь по случаю награждения правительственной наградой, – замполит произнес стандартную формулу, сильно выдохнул воздух, поднял кружку и мелкими глотками стал пить коньяк. После того, как коньяка не останется, он ртом должен выловить в кружке медаль. После этого считается, что медаль обмыта.

Мы все смотрели и переживали за то, как трудно и долго он пил. Прекратил пить и застыл. Медленно опустил кружку на стол. Видно, как внутри его организма шла борьба между ним и коньяком. Спиртное рвалось обратно, и Алексей Иванович боролся с этим.

Я забеспокоился и, не сводя глаз с замполита, стал отодвигаться:

– Алексей Иванович, не надо… прошу тебя, не надо…

Но было поздно, я резко оттолкнулся от стола, и вовремя: Кирьянов в спазме открыл рот и изверг из себя на стол фонтан. Игорь и Витька, опрокидывая табуретки, тоже благополучно отскочили от стола. Вся закуска была безнадежно испорчена, а Алексей Иванович стоял у стола и виновато вытирал рот:

– Борис Геннадьевич, я не мог удержаться.

– Ладно, Алексей Иванович, не расстраивайся. Мы сейчас все это уберем, но это незачет. Потренируешься и назначишь день, когда мы сделаем еще одну попытку обмыть медаль.

Все засмеялись. Явлинский отдал приказ, и через несколько минут все было убрано, на столе стояла свежая закуска. Разлили по пятьдесят граммов, выпили за праздник, затем еще по пятьдесят граммов за победу.

Глава вторая

МТФ

– Копытов, смотри сюда, – командир полка взял карандаш и очертил им овал на стыке первого и третьего батальонов. – Боря, завтра к вечеру встанешь двумя взводами вот здесь, напротив МТФ, и усилишь оборону на этом участке. Сейчас на этом участке переднего края сосредоточены значительные силы боевиков – то ли для внезапной контратаки, то ли для обороны МТФ и моста через реку Аргун на Шали. Место горячее, так что будь там осторожнее. Завтра с утра начнешь перемещаться, а вечером на совещании мне докладываешь о размещении на месте. Да, третий взвод оставишь на перекрестке, за мостом. Задача у него прежняя: оборонять дорогу на Чечен-Аул.

Приехав в расположение, я на общем построении довел до батареи новую задачу, чем взбудоражил личный состав. Все были рады переехать на новое место, где будут новые впечатления. День прошел в сборах, снимали масксети, грузили лишнее имущество. С собой на новое место я забирал второй и третий взвода. Первый оставлял на перекрестке. Командир взвода старший лейтенант Жидилев – серьезный мужик и способен принять правильное решение в случае критической ситуации, да и взвод у него все-таки надежный.

Прибыв на новое место, я первым делом осмотрелся и остался доволен осмотром местности. На месте будущего командного пункта батареи сходились три зеленки и две грунтовые дороги, тут же проходил на метровой высоте и воздушный арык из бетона. И, что меня особенно порадовало, рядом с новым командным пунктом батареи располагался наблюдательный пункт Виктора Черепкова. Сразу же за зеленкой, она была шириной двадцать метров, определил взвод Коровина, а третий взвод поставил в двухстах метрах впереди и правее, сразу же за полуразрушенным бетонным арыком. В ста пятидесяти метрах слева от меня на поле, закрытом зеленкой, располагался командный пункт танкового батальона. Туда я и направился. С командиром батальона, Толей Мосейчуком, я обговорил все детали взаимодействия и попросил у него БРЭМ с «лопатой» для того, чтобы выкопать землянки. Подогнал машину и сначала выкопал большую и глубокую канаву под свою землянку, а потом для второго и третьего взводов. Приехал старшина и привез, как всегда, вкусный обед. Погода была солнечная и теплая, располагающая к выпивке. Мы расставили в бетонном арыке стол, сняли верхнюю одежду, я позвал Черепкова, немного выпили вина и с аппетитом перекусили, после чего я пошел в мотострелковый взвод, который занимал оборону впереди второго взвода в пятидесяти метрах, для того чтобы с командиром взвода также установить взаимодействие. Его палатка стояла прямо в зеленке. Одним краем зеленка выходила к моему КП, а другим уходила за передний край боевиков и была слабым и опасным местом в обороне.

Я обговорил с командиром взвода все вопросы взаимодействия в случае нападения боевиков и ушел к себе. Строительство землянок шло полным ходом. Алексей Иванович выставил на дне вырытой канавы поперек ящики из-под ПТУРов, заполнил их землей, и получилась стенка. Сверху положил несколько толстых досок и накрыл все это большим брезентовым тентом. Получилась просторная и теплая землянка. У деревянной стенки я поставил свою кровать, набил гвоздей в стенку для оружия и одежды, а замполит и техник поставили кровати вдоль земляных стенок. Между кроватями установили стол. Остальное место мы предоставили для оборудования нар для Чудинова, Алушаева и Торбана: они будут жить вместе с нами. Старшину я отправил на усиление в третий взвод, пусть там живет и помогает командиру взвода. Обустроились и остальные взводы.

В 23 часа я, как обычно, вместе с Торбаном вышел на патрулирование. Забрался в бетонный арык и стал прохаживаться по нему: тридцать метров вперед, тридцать метров назад. Двигался я бесшумно, чутко вслушиваясь в ночные звуки. На старом месте с насыпи я мог наблюдать практически все вокруг и пользоваться ночным биноклем, а вот здесь с двух сторон поле зрения ограничивали две зеленки, проходящие в двадцати метрах от нас и закрывающие передний край боевиков. Поле между нами и боевиками не было заминировано, это я уточнил у саперов, поэтому вся надежда была на сторожевые посты пехоты, а я им не верил. И на патрули своих взводов. Боевики незаметно и беспрепятственно могли подобраться к нам почти вплотную и атаковать, так что место действительно было опасное. В основном приходилось полагаться на слух, ночной бинокль я отдал во второй взвод – им он был нужнее. Ночь прошла спокойно, и в восемь часов я выехал на совещание. Только выехал на поле, как в ста метрах поднялись два минометных разрыва, я присел в люке, пережидая пение летящих осколков, и опять высунулся. Следующие два разрыва легли дальше, но ближе к дороге. Ничего себе, как это духи стреляют так точно вслепую? Ведь между мной и ними зеленка, и они не видят ни меня, ни командира танкового батальона, который ехал на совещание на «КамАЗе» впереди меня в трехстах метрах.

На совещании командир полка сообщил, что 6–7 марта из Екатеринбурга прилетает начальник штаба округа и с ним ряд офицеров; вполне возможно, от артиллеристов будет Гвоздев, получивший звание генерал-майора. И в это же время планируется показать им наступление полка на МТФ с последующим взятием берега реки Аргун и моста через нее. Из этого вытекали и задачи: усиление разведки позиций боевиков. Поиски слабых мест в обороне противника, выявление огневых точек.

Перед обедом от Черепкова прибежал солдат и позвал к командиру батареи.

– Боря, хочешь духа увидеть? – спросил меня Виктор, когда я уселся рядом с ним в башне машины командира батареи.

После совещания я в течение часа изучал в бинокль передний край боевиков, но не заметил ни одного из них. Хотя пули иной раз посвистывали надо мной. Поэтому предложение посмотреть на боевика принял с радостью. Черепков навел оптический прибор и предложил взглянуть. Я прильнул к окулярам и увидел бетонный забор, а на его фоне периодически появлялась лопата, выкидывающая очередную порцию земли из окопа. Повернув прибор вправо и влево, я сориентировался, где боевик копал окоп, и тут же увидел другого боевика, который короткими перебежками продвигался вдоль забора к копавшему духу. Только я хотел предложить накрыть боевиков огнем батареи, как снаружи послышался выстрел из танковой пушки, и снаряд разорвался прямо под ногами боевика. Тело чеченца взлетело вместе с землей от взрыва и улетело за забор. Через мгновение послышался второй выстрел, и в том месте, где мелькала лопата, поднялся второй столб дыма, огня и земли. Наверно, для закрепления танкист положил туда еще один снаряд. Больше смотреть было не на что. Боевика в окопе если и не убило, то контузило капитально, и он не боец на достаточно долгое время.

С сожалением я покинул командно-штабную машину командира батареи. Сидишь в кресле в тепле и сухости, тебя не мочит ни дождь, ни снег, не продувает холодный ветер. Крутишь себе башню вправо, влево и ведешь разведку. Нашел цель, тут же по радиостанции вызвал огонь батареи или дивизиона и дальше ведешь разведку. Так воевать можно. Хотя я не завидовал, мне нравилась моя противотанковая батарея. От Черепкова я пошел к комбату танкистов и выяснил, что Толю тоже заколебали эти минометные обстрелы.

– Боря, как только собираюсь ехать в штаб, так обязательно из миномета обстреляют, – возмущался комбат.

Задав несколько вопросов, я выяснил, что Толя на утреннее и вечернее совещания выезжает со своего КП в одно и то же время.

– Толя, а ты не думаешь, что они знают о времени полковых совещаний? Знают о том, что тут стоит КП одного из батальонов. Вот и приноровились сюда стрелять. Значит, их лазутчики по ночам здесь шастают. Как тебе такой вывод?

Мосейчук покрутил головой:

– Боря, сегодня и проверим. Приходи ко мне, посмотрим, что будет, а потом на моем «КамАЗе» поедем на совещание.

В половине пятого я был у Мосейчука. Мы сидели на табуретках перед палаткой комбата и, разговаривая, смотрели на поле. Без пяти пять на поле упали три мины и разорвались у дороги. Еще две мины разорвались прямо на дороге, но дальше на двести метров. Толя витиевато выругался и развел руками:

– Знают они, Боря, о совещании. Теперь придется ездить вдоль зеленки, а в конце сворачивать на перекресток.

Но это были благие намерения. В последующие дни мы с Толиком ехали на совещание и обратно по той же самой дороге. Каждый день играя со смертью в прятки, с упорством игрока испытывая судьбу. Когда мины накрывали нас, а когда падали далеко от дороги. Но ни разу у нас не мелькнула мысль изменить раз и навсегда заведенный порядок. До нашего приезда на этом участке обороны полка активность проявляли только танкисты. Они дежурили на переднем крае, вели разведку целей и если находили их, то сразу же уничтожали. Появилась противотанковая батарея, и мы тоже активно вошли в это противостояние. Мои солдаты и офицеры часами сидели и пялились в бинокли, оптические прицелы, вычисляя позиции боевиков, и били туда ракетами или пытались достать из пулеметов. Пехота не участвовала в этом противостоянии: ходили, как слоны, по позициям, даже не прячась. Если хотели пострелять, то ставили в направлении к боевикам банки или коробки и стреляли по ним, из-за чего боевикам даже неинтересно было стрелять по пехоте. Но когда мои солдаты стали с энтузиазмом отслеживать духов, пытаясь их уничтожать, то боевики активно откликнулись и азартно вступили с нами в поединок. Они быстро вычислили позиции взводов и часто обрабатывали их огнем. Особенно они доставали второй взвод. Вычислили землянку взвода и то, что командный пункт батареи находится практически там же. И с этих пор второй взвод стали донимать снайперы. Хорошо, мы вырыли землянки в длинных канавах. Часть канавы занимала землянка, а вторая половина, достаточно большая, была свободной, и на ней могли спокойно размещаться девять человек взвода, костер, и оставалось еще много места для перемещения. Вся жизнь во взводе сосредоточилась на этом пятачке. Только кто-то из взвода неосторожно высовывался или выходил из канавы, как со стороны духов прилетала пуля, а иной раз и несколько. Участились и минометные обстрелы. Боевики открывали огонь из минометов по несколько раз в день и пытались нащупать командные пункты танкистов и противотанкистов. И с каждым разом огонь боевиков был все точнее и точнее. Выглядывая из канавы и наблюдая результаты минометного огня, я понимал, что рано или поздно боевики накроют мой командный пункт.

На второй или третий день противостояния командир второго взвода обнаружил позицию пулеметчика духов и сцепился с ним. В течение почти сорока минут нервно строчили оба пулемета машины командира взвода, пять раз слышались шипящие звуки пусков ракетами по огневой точке, но каждый раз пулемет вновь оживал и обильно поливал свинцовым дождем зеленку в расположении взвода, и я уже начал беспокоиться, понимая, что этот поединок может плачевно закончиться именно для нас. К пулеметчику присоединились снайперы, потом еще один пулемет, прилетали на излете пули, выпущенные из автоматов. Уже не только второй взвод они достали, но достали и нас на командном пункте. Пули визжали, свистели, срезали ветки, которые падали в канаву, где мы сидели, щелкали по броне моего БРДМ, вздымали фонтанчики земли на бруствере. И в довершение всего наш район накрыли из минометов. После минометного обстрела стрельба быстро прекратилась, и над передним краем повисла тишина.

– Все нормально у вас? – крикнул я второму взводу.

– Все нормально, товарищ майор, – долетел веселый голос из-за зеленки.

– Как Коровин приедет, пусть ко мне подойдет.

– Хорошо.

Через несколько минут послышался приближающийся гул двигателей противотанковой установки и командирского БРДМ, возбужденные голоса солдат, которые обменивались впечатлениями. Время шло, но Коровина все не было, а из расположения второго взвода периодически слышались какие-то щелчки по металлу. После щелчка сначала слышался приглушенный мат Коровина, а потом дружный солдатский смех.

– Коровин, ну что ты там, давай сюда, – крикнул я через пятнадцать минут, когда у меня кончилось терпение.

– Сейчас, сейчас, товарищ майор, командир взвода подойдет. Вы только сами не ходите сюда.

Послышался очередной громкий металлический щелчок и новый дружный смех. Прошло сорок минут, и когда я собрался идти во второй взвод, появился командир взвода. Полусогнувшись, он перебежал зеленку и спрыгнул к нам в канаву.

– Коровин, ты что, комбата игнорируешь? Я тебя вызываю, а ты являешься через сорок минут, а тебе идти тут сорок метров. Что за ерунда? – с раздражением спросил я.

– Товарищ майор, – старший лейтенант заразительно засмеялся, и у меня тут же улетучилось раздражение, – товарищ майор, снайперы заколебали. Когда подъехали к землянке, солдаты успели выскочить из машин, а я только люк открою, а по нему пуля щелк – я обратно в машину. Через пару минут опять высовываюсь, и опять пуля щелк, солдатам смешно, а мне не до смеха было. Только сейчас и выскочил, – Коровин опять заразительно засмеялся, засмеялись и мы.

Отсмеявшись, командир взвода уже серьезным тоном продолжил:

– Засек позицию пулеметчика, по-моему, это наш старый знакомый, выпустил по нему пять ракет. Из пулеметов по нему бил, но уничтожить не смогли. Так что он еще нам даст просраться.

Мы помолчали, вспоминая о том, как каждое утро чеченский пулеметчик ровно в семь часов утра давал очередь именно над вторым взводом и моей землянкой, как бы приветствуя нас. А потом в течение дня неожиданно открывал огонь по нашему расположению, но каждый раз с новой позиции. По пехоте он не стрелял: ему просто было неинтересно стрелять по этим «слонам», которые даже не реагировали на его огонь. А мои солдаты отвечали огнем на огонь. И этот поединок продолжался уже несколько дней.

– Значит, так, – сказал я, – кто уничтожит этого наглеца, будет представлен к медали «За отвагу». Если группа его уничтожит, то каждый будет представлен к медали. Думаю, что это хороший стимул, чтобы постараться.

Офицеры оживились.

– Борис Геннадьевич, – в азарте Игорь даже кулаком стукнул по брустверу, – я и Алексей возьмем к себе в помощь Алушаева, вычислим его и уничтожим. Только я хочу получить со склада вместо автомата снайперскую винтовку. Вы не против?

С этого дня началась охота за пулеметчиком. Уже три дня замполит, техник и Алушаев безвылазно сидели в секрете, вычисляя огневые точки пулеметчика. Не отставали от них солдаты второго и третьего взводов. Кольцо охоты постепенно сужалось. А пока пулеметчик резвился: ровно в семь часов утра над землянкой пролетала, посвистывая, стайка пуль из пулемета, а потом слышалась ровная строчка очереди. Мы в этот момент вскидывали руку в приветствии и вразнобой кричали:

– Здорово, здорово! Живой еще? Ну ничего, недолго осталось.

И вот мы его нащупали. Удача улыбнулась группе замполита. Они вычислили место: огневую точку, куда дух всегда возвращался под вечер. Скорее всего, это была его основная позиция. Он оттуда никогда не стрелял, а вел огонь исключительно с других позиций.

Было десять часов утра, когда в землянку ввалились возбужденные Карпук и Кирьянов:

– Есть, вычислили его. Он всегда к шести часам вечера приходит к каменному мосту через арык, у северного угла МТФ, а в шесть утра уходит оттуда на охоту за нами. Туда, не доходя сто метров до моста, подходит зеленка, которая начинается от нас. Она не заминирована, лишь в двух местах прерывается открытыми пространствами на пятьдесят – сто метров. Ну, эти места мы проползем. Сегодня мы втроем, третий будет Алушаев, по зеленке проберемся до самого края, заляжем там, и как только он появится, мы в три автомата с такого расстояния в момент срежем его. И сразу же по зеленке уйдем обратно.

План был авантюрный, но именно из-за этого мог и сработать.

– Хорошо, утверждаю, но давайте обговорим вопросы прикрытия, когда вы будете отходить.

В течение сорока минут мы обговорили все детали операции, и Карпук с Кирьяновым уехали по своим делам на командный пункт полка. А я остался скучать. Делать было нечего. Немного почитал, потом полежал, бездумно блуждая взглядом по потолку, по стене, и наконец мой взгляд остановился на снайперской винтовке Карпука. Во, занятие было найдено, и интересное. Я с энтузиазмом встал с постели, вытащил из-под кровати цинк с патронами для винтовки, снарядил три магазина и взял еще три нераспечатанные пачки.

Сначала я вышел на левую часть переднего края, но долго здесь не задержался. Скучно было. В оптический прицел винтовки был виден только серый бетонный арык и бугор – больше ничего. Я пересек зеленку, вышел на правую часть передка. Свернул налево и через минуту остановился у разрушенной части бетонного желоба арыка. Огляделся. В третьем взводе торчала лишь голова дежурного наблюдателя, он немного понаблюдал за мной, а потом продолжил смотреть в сторону Старых Атагов. Я стоял один на поле, и в радиусе в двести пятьдесят метров не было никого. Широко расставив ноги, я поднял винтовку к плечу и через оптический прицел стал смотреть на передний край, пытаясь разглядеть там какую-нибудь цель. Но в перекрестье, кроме бетонного забора, деревьев и крыш коровников, ничего не было видно. Марки прицела плясали от того, что стойка у меня была неправильная и не было упора. Опустив винтовку, я оглянулся, увидел в пяти метрах полуразрушенный снарядом бетонный желоб, на который можно было положить ствол винтовки.

Только я поудобнее расположил винтовку на желобе, как по бетону, в сорока сантиметрах от меня, ударила пуля и с визгом ушла в небо. Крошки бетона больно секанули лицо, заставив зажмуриться. Пока я стоял, как в столбняке, вторая пуля попала в край желоба, уже совсем рядом, и отколола большой кусок бетона. Из охотника, который вышел пострелять, я сам превратился в дичь. Резко присев, я спрятался за желобом, лихорадочно зашарил глазами вокруг себя. Да, место я выбрал неудачное и ненадежное, до любого укрытия было метров сто открытого пространства. Как бы подтверждая мои мысли, в укрытие ударили одна за другой две пули. Одна из них насквозь пронзила бетон, проделав огромную дыру в полуметре от меня. Я просунул в дыру ствол винтовки и через оптический прицел стал высматривать позицию снайпера.

«Где же эта сука скрывается?» Ничего не было видно, но каждые две минуты в бетон били пули и дырявили его. Я веером выпустил пули в том направлении, откуда, как я думал, стреляли. Но теперь с той стороны к снайперу присоединился и застрочил пулемет, превратив часть бетонного арыка в решето. Сжавшись в комок, обхватив руками голову, как будто это могло меня спасти от попадания пули, я в очередной раз избежал смерти.

«Довернут вправо, еще одна хорошая очередь, и мне звиздец», – промелькнула в башке мысль. Больше я не стал раздумывать, а метнулся к воронке от снаряда в десяти метрах. И вовремя. Вновь застучал пулемет, и послышались новые удары пуль о бетон. Пару раз свистнуло совсем рядом с головой, но я уже был в воронке. Осторожно выглянул и посмотрел на укрытие, откуда я прибежал. Вторая часть желоба тоже была в дырках от пулемета. Ни фига себе, на несколько секунд бы опоздал, и все. Я бы отсюда уже не смотрел, но на мое тело потом бы смотрели с сожалением. Я даже порадоваться не успел, как тяжелая пуля ударила прямо перед лицом в край воронки. Глаза засыпало землей, и я нырнул вниз.

Протер глаза и по-хозяйски осмотрелся в воронке. Яма была большая и полностью скрывала меня от боевиков. Край воронки, обращенный к духам, был выше, а противоположный край ниже, и я хорошо видел свой участок переднего края, даже сидя. Тут же валялся непонятно откуда взявшийся ржавый фиолетовый тазик. Я выкинул его на край воронки и с интересом стал ждать, что получится. Через двадцать секунд в тазик ударили две пули и скинули его обратно ко мне. Я опять выкинул его наверх, тазик скатился к моим ногам с еще одной дыркой в боку. Раз за разом я выкидывал посудину наверх, и каждый раз она скатывалась вниз. Снайпер попался матерый, и так просто он меня выпускать не хотел. Сторожил, наверняка приняв меня тоже за снайпера.

Я уже около часа сидел в яме и мрачно наблюдал за своим командным пунктом, терпеливо ожидая, что кто-нибудь хватится меня и выручит из этой идиотской ситуации. Около закопанной КШМ Черепкова копошились его солдаты. Вышли из-за зеленки к ним Чудинов и Алушаев, посмотрели в мою сторону из-под ладони и через несколько минут ушли обратно. Кричать им или махать руками было бесполезно – далеко. Через полчаса к землянке проехал старшина – обед привез, а меня никто не выручает.

Прошло еще полчаса, из зеленки внезапно выскочила БМП и на большой скорости направилась в мою сторону. Резко затормозила около воронки, задняя дверь машины открылась, и из-за нее выглянул заместитель командира мотострелкового взвода сержант Логинов.

– Товарищ майор, у вас все в порядке? А то я видел, как вы шли сюда, а назад все не идете. Ваши солдаты приходили ко мне, расспрашивали про вас.

В БМП попала пуля и с визгом срикошетила в землю.

Логинов засмеялся:

– Все понятно, товарищ майор, зажали вас. Как откроем огонь, так бегите, мы прикроем.

Сержант и несколько солдат достали из машины пару пулеметов ПК и, прикрывшись БМП, через пару минут открыли огонь по предполагаемой позиции снайпера, а я рванул по полю в сторону своего КП. Не знаю, стреляли по мне или нет: сзади грохотали пулеметы, раз за разом рявкала пушка БМП, в ушах, по-моему, даже посвистывало, на такой большой скорости я мчался по пахоте. Наверно, если бы я обернулся назад, то увидел бы хороший шлейф пыли из-под моих сапог.

Все триста метров на одной и той же скорости я промчался по пахоте до КШМ Черепкова и здесь, почувствовав себя в безопасности, резко сбавил скорость. Хотел обернуться, но в нескольких сантиметрах от головы просвистела пуля снайпера, я пригнулся и в несколько прыжков скрылся за машиной командира батареи.

Дождавшись благополучного возвращения БМП Логинова, я уже спокойно вернулся в землянку. Обедал в одиночестве, даже успел вздремнуть до приезда из штаба Кирьянова и Карпука. Еще раз обсудив все детали предстоящей авантюры, замполит, техник и Алушаев были готовы к выходу в засаду. Присели, помолчали, потом решительно встали и пошли к палатке командира мотострелкового взвода. Здесь нас уже ждали Коровин с солдатами и сержант Логинов с пятью мотострелками. Получив последние указания и напутствия, группа скрылась в зеленке. Мы стали терпеливо ждать. Сразу же после открытия огня нашей группой Коровин со своими солдатами и двумя пулеметчиками из пехоты вылетают из зеленки на левую половину, разворачиваются в цепь и прикрывают огнем отходящую группу на своем направлении. Я с пехотой выбегаю на правую половину, и с той стороны мы бьем по чеченцам. Третий взвод, услышав стрельбу, открывает огонь из пулеметов БРДМ командира взвода. КПВТ будет нашей основной огневой мощью.

Время приближалось к шести часам, и напряжение нарастало, каждую минуту мы ожидали услышать автоматные очереди, но их все не было. Время перевалило на седьмой час, и я уже стал жалеть, что отпустил их на эту охоту. Мозг услужливо рисовал мрачные картины гибели группы; представлялось, что группа в зеленке на подходе к засаде сама попала в засаду и была вырезана или без шума взята в плен. Я даже затряс головой, отгоняя дурные мысли, и с облегчением услышал дружные автоматные очереди. Сначала прозвучало несколько автоматных очередей, а потом, через секунд сорок, когда мы уже выбегали из зеленки, разворачиваясь в цепь, передний край боевиков взорвался ответным огнем.

Я бежал по пахоте с пулеметом в правой руке, на левом плече висели, стянутые ремнями, две коробки с пулеметными лентами по 250 патронов каждая. К пулемету была пристегнута коробка на сто патронов. Я бежал к своему месту, откуда должен был открыть огонь, и удивлялся тому, как тяжело было бежать. Несколько часов назад я бежал по этому самому полю и не чувствовал ног под собой, а сейчас пот заливал глаза и ноги тонули в земле по щиколотку. Заговорил пулемет КПВТ в третьем взводе, дал несколько очередей и заткнулся. Сзади меня пехота уже залегла и открыла отсекающий огонь, а я все бежал к своей позиции. За зеленкой, на направлении Коровина, к стрельбе из автоматов присоединились звуки выстрелов из КПВТ БРДМ второго взвода и послышались шипящие звуки летящей ракеты. Вот и моя позиция. Я упал, в течение десяти секунд удобно устроился и взглянул на место боя.

В пятистах метрах от нас виднелись фигурки замполита, техника и Алушаева, которые то мелькали в зеленке, то скрывались за деревьями. В ста – ста пятидесяти метрах сзади них по зеленке и по полю стремительно двигались, развернувшись в цепь, человек десять. Они останавливались на мгновение, чтобы дать очередь по нашим, и двигались дальше. Сколько было боевиков на той половине поля, мне не было видно, но, судя по интенсивности стрельбы, их было достаточно и там. Группа быстро и организованно отходила, каждые тридцать метров кто-то из них по очереди останавливался и огнем из автомата прикрывал отход других, потом стреляющий, уже под прикрытием огня двоих, отходил сам, таким вот перекатом они и отступали. Я прильнул к прицелу и дал первую пристрелочную очередь. Хорошо. Чуть подправив точку прицеливания, я дал длинную очередь и с радостью увидел, как трассера завились вокруг двух бегущих духов. Убить я их не убил, но залечь заставил. Под огнем моей группы залегли и другие боевики, которые бежали по полю около зеленки, но остальные духи в зеленке продолжали преследование. К нашему огню наконец-то присоединился КПВТ третьего взвода, и 14-миллиметровые разрывные пули рвали землю среди лежащих боевиков, заставляя их пятиться обратно с поля в гущу деревьев. То один, то другой боевик скрывался в зеленке и уходил в сторону своего переднего края. Когда они все скрылись среди деревьев, пулеметчик КПВТ стал обрабатывать зеленку на пути отхода боевиков. Даже на таком расстоянии было видно, как пули крупнокалиберного пулемета срезали не только ветки, но и достаточно большие деревья и выкашивали кустарник.

Если эту часть боевиков мы заставили отказаться от мысли догнать и уничтожить нашу группу, то в зеленке человек пять еще пытались ее преследовать. Я прекратил огонь и стал наблюдать за местом, куда должны были выскочить Кирьянов и другие. Замполит и Карпук выскочили, но Алушаева с ними не было. Раз за разом я пробегал взглядом зеленку, но сержанта увидеть не мог, видел лишь фигуры боевиков, которые мелькали среди деревьев. Интенсивность стрельбы с обеих сторон ослабела, и слышались лишь отдельные очереди и выстрелы. Теперь и я услышал частое посвистывание пролетающих в опасной близости пуль. Некоторые из них вздымали фонтанчики рядом со мной, но я не обращал на них внимания, а все пытался разглядеть в зеленке сержанта. В двухстах метрах от меня из-за деревьев выскочили Кирьянов, Карпук и, уже не скрываясь, помчались к нашим позициям.

Заглядевшись на них, я не увидел, как почти на середине поля, неизвестно откуда, выскочил Алушаев и стремительно, насколько это было возможно, побежал прямо на меня. Поняв, что двоих русских им уже не догнать, боевики переключились на Алушаева. Выскочив на край зеленки, они открыли плотный огонь по сержанту. От пехоты их закрывали высокие и густые кусты, поэтому мотострелки крутили головами, но не могли понять, откуда велась такая интенсивная стрельба. Пулеметчик третьего взвода, увлекшись огнем по отступавшим боевикам, тоже не мог прикрыть одиноко бегущего по полю Алушаева. Очереди вспарывали землю вокруг ног сержанта, и от этого он делал дикие, нелепые прыжки в разные стороны, но невредимый продолжал бежать вперед. А боевики, почувствовав безнаказанность и вседозволенность, веселились, спокойно стреляя в беззащитную бегущую мишень. Судя по жестикуляции и спокойным действиям чеченцев, они стреляли на спор: как долго продержится русский. Но самое плохое было в том, что Алушаев находился в створе с боевиками, и я не мог открыть огонь из пулемета. Пули, пролетавшие мимо сержанта, густо свистели и жужжали в опасной близости от меня. Вскочив с земли, я перебежал с пулеметом на десять метров в сторону и опять упал на землю, теперь я мог стрелять, не боясь зацепить своего подчиненного. Алушаев, в свою очередь, увидев мой маневр, тоже подправил направление своего движения и опять влез между мной и боевиками. Боевики, увидев меня и мои маневры, разделились, и теперь половина их стреляли по сержанту, а другая по мне. Я опасно приподнялся и заорал изо всех сил:

– Алушаев, в сторону… в сторону уходи, я не могу стрелять! – даже замахал рукой, показывая, что надо делать. Но Алушаев упрямо, ничего не понимая, продолжал бежать на меня. Несколько пуль ударило в нескольких сантиметрах от меня, что-то сильно дернуло меня пару раз за одежду, но боли я не почувствовали. «Неужели ранили?» – мелькнула мысль и пропала.

Встал на четвереньки и шустро подался в сторону. Опять упал и прильнул к прицелу. Теперь Алушаев был несколько в стороне от линии огня. Уже не целясь, сразу же открыл огонь, боясь, что сержант опять вылезет между мной и боевиками. Алушаев был уже в семидесяти метрах от моей позиции, и когда я дал первую очередь, резко изменил направление. Теперь можно было стрелять без опаски. Я надавил курок и длинными очередями стал поливать боевиков. В ленте был снаряжены через один патрон трассер – разрывная, трассер – разрывная, поэтому хорошо было видно, как очереди хлестали по боевикам, вокруг них, срезая ветки с деревьев и подымая фонтанчики земли. Духи засуетились, заметались по краю зеленки, а потом дружно скрылись в глубине. Я добил ленту до конца, простреливая кусты, куда они скрылись, а потом встал и, не прячась, пошел к своим. Несколько раз свистнуло, но я даже не оглянулся и не сделал ни единой попытки спрятаться, лишь слегка ускорил шаг. У палатки меня ждали, здесь же был и Алушаев. Не успел я дойти до них, как они радостно, перебивая друг друга, загалдели:

– Борис Геннадьевич, товарищ майор, завалили мы его. Как начали стрелять, так он сразу и упал. А там, оказывается, толпа духов была, еле ушли. Если бы не прикрытие, не убежали бы.

Алушаев тоже что-то рассказывал, сбиваясь с одного на другое, и счастливо улыбался; даже сейчас, по прошествии десяти минут, он выглядел взбудораженным, дико поблескивали широко открытые глаза.

– Алушаев, ты-то как посередине поля оказался? – остановил я его сбивчивый рассказ.

Сержант замолчал, собираясь с мыслями, потом засмеялся:

– Мы еще когда вперед пошли, я заметил, что из зеленки в сторону третьего взвода глубокая канава отходит. Показать я не успел замполиту с техником, прошли ее уже, но в голове она как-то отложилась. А когда начали отходить, я оказался у нее, когда прикрывал отход замполита и техника. Что-то задержался сам с отходом, пришлось мне нырять в канаву и по ней уходить в сторону третьего взвода. Боевики меня здесь и потеряли. А потом я выскочил и побежал в вашу сторону, товарищ майор, думал, что боевики меня не заметят. Но все, слава богу, обошлось. А пулеметчика мы все-таки завалили.

Обмениваясь впечатлениями, мы пошли к себе, и тут я вспомнил, как меня сильно дернуло за одежду во время боя.

– Алексей Иванович, погляди сзади меня, а то когда меня пулеметной очередью накрыло, что-то сильно дернуло.

Пока замполит осматривал одежду, я прислушивался к своим ощущениям, боясь почувствовать боль от раны, но из-за спины послышался радостно-удивленный возглас:

– Борис Геннадьевич, да вы в рубашке родились, две дырки в одежде, но тело не задето, смотрите. – Я повернул голову и посмотрел вниз, Кирьянов засунул в дырки пальцы и весело шевелил ими. – Борис Геннадьевич, это надо обмыть.

…Остаток ночи прошел нормально, в пять часов меня сменил Кирьянов, а без десяти семь меня разбудили. Сонно поглядывая на часы, я ждал, а рядом сидели солдаты и офицеры: тоже ждали, будет ли «здороваться» пулеметчик или он действительно убит. Минутная стрелка перевалила на восьмой час, а пулеметной очереди все не было. В пятнадцать минут восьмого я констатировал:

– Наверно, вы его все-таки завалили. Сегодня воскресенье, так что, Алексей Иванович, наградные завтра готовь из того расчета, как мы определили.

Все оживились, а я снова завалился спать. Ночь не принесла особого беспокойства. В пять утра меня, как обычно, сменил Кирьянов, а я завалился спать, планируя встать часов в десять. Но поспал немного, и около семи часов, как от толчка, проснулся. Тело было расслаблено, веки словно налиты свинцом, спать хотелось жутко, но мозг четко фиксировал все происходящее вокруг меня. А вокруг меня было все спокойно: я чуть приоткрыл глаза и сквозь ресницы разглядел Карпука и Кирьянова, которые сидели на своих кроватях. Алексей Иванович чистил подствольник, а Игорь попивал кофе. Я опять смежил веки и попытался заснуть. Но ничего не получилось, и я лежал, не шевелясь, слушая тихий разговор моих подчиненных. Уже почти проваливаясь в сон, услышал, как над землянкой, посвистывая, пролетела стайка пуль, и через какое-то мгновение донеслась пулеметная очередь. Потом еще раз, как бы подтверждая, еще одна стайка пуль и опять ровная строчка пулемета. Сон сняло как рукой. Я затаился. Послышался шепот Кирьянова:

– Елки-палки, Игорь, посмотри, командир спит?

Несколько секунд молчания, в течение которых Карпук разглядывал меня:

– Спит комбат.

– Игорь, давай, пока он спит, подымем взводы и попытаемся накрыть гада.

Послышался шум, подчиненные выскочили на улицу, заревел БРДМ, и звук двигателя удалился за зеленку. Такой же шум раздался и во втором взводе. Через десять минут на передке затрещали пулеметы, послышались звуки пусков ракет и глухие далекие разрывы, которые продолжались в течение сорока минут. А вскоре появились и мои подчиненные, сели молча на кровать и стали наблюдать, как я подшиваю свежий подворотничок.

– Чего там у вас за война была? – как ни в чем не бывало задал я вопрос.

– Да так, – уклонился от ответа Кирьянов. Я же дальше не стал развивать эту скользкую для моих подчиненных тему.

Так, в молчании, прошло несколько минут, да и долго ждать не пришлось. Над землянкой опять пронеслась стайка пуль и звук пулеметной очереди, как бы говоря – живой я, живой.

Я засмеялся:

– Что, плакали ваши медали? А говорили – убили, товарищ майор, убили…

Карпук и Кирьянов удрученно, почти синхронно выругались.

– Мы думали, что пока вы спите, может быть, его завалим, а не получилось…

* * *

Наступил день, когда в полк приехала комиссия округа. Командир приказал всем находиться в подразделениях и ждать приезда окружников, а вечером всем командирам быть на совещании. Несколько дней тому назад замполит полка подполковник Крупин предложил сдать ему для обобщения жалобы и просьбы. Я же ничего не стал сдавать, а опросил своих офицеров и решил напрямую, на совещании, доложить начальнику штаба округа наболевшие вопросы.

В десять часов утра ко мне в землянку заглянул скучающий командир танкового батальона. Дела были все переделаны, и я выставил на стол трехлитровую банку «Анапы» и закуску, а в разгар посиделок ко мне приехал из штаба майор Халимов и попросил показать, где можно разместить командно-наблюдательный пункт полка на время наступления. Мы вышли в расположение второго взвода. Надо сказать, что духи в этот день вели себя нервно. Стреляли по поводу и без повода. Обстрелы из минометов сменялись на обстрелы из более крупных калибров. Те, в свою очередь, оканчивались массированным обстрелом какого-нибудь участка обороны из стрелкового оружия. И эта карусель тянулась с самого утра. Вот и сейчас, только мы вышли и стали показывать Ренату места возможного размещения КНП, как нас сразу же обстреляли из автоматов и пулеметов. Причем впечатление было такое, как будто боевики продвинулись вперед и стреляли с расстояния в триста метров. Мы благополучно добежали до землянки второго взвода и здесь переждали обстрел, после чего скрытно переместились ко мне. Но даже и здесь изредка пролетали пули: то в одном месте, то в другом на землю падали срезанные пулями ветки или слышались редкие, но сильные щелчки пуль о бетонный желоб. Ренат, разгоряченный беготней, весело ругал начальника штаба полка за то, что тот послал его выбирать КНП полка.

– Боря, где я его выберу? Как? Пусть сам едет и выбирает.

Мы с Толиком стояли и посмеивались, а когда запал у Халимова закончился и он умолк, я пригласил его к себе в гости. Выставил на стол еще одну банку холодной «Анапы», старшина накрыл прекрасный стол, и застолье покатилось своим ходом. Как-то незаметно три литра вина закончились, и на столе, так же незаметно, появилась еще одна банка. Халимов, заинтересовавшись моими богатыми продовольственными запасами, решил сготовить из них что-нибудь восточное. Довольный, он сидел около раскаленной печки, где уже аппетитно шкварчала сковородка, куда старшина с Чудиновым по указанию Рената разбивали яйца, кромсали колбасу, помидоры и черт его знает что. Мы с Толиком веселились, глядя на эту суету, и периодически прикладывались к кружкам. Атмосфера в землянке царила веселая и беззаботная. Но в этот прекрасный момент начался очередной минометный обстрел, причем падали мины вперемешку: 82-мм со 120-миллиметровыми минами. Первый залп лег недолетный. Опытное ухо уловило, что он разорвался, слава богу, не в расположении второго взвода. Второй залп перелетел метров на сто через мое расположение и взорвался в поле. Халимов насторожился и в напряженной позе замер у печки, уставившись взглядом куда-то в угол. Старшина с Чудиновым отошли от входа в глубину землянки и уселись на дрова в углу, сжавшись в ожидании очередного залпа. Мы же с командиром батальона весело и бестолково закричали, пытаясь привлечь внимание майора Халимова, одновременно разливая вино по кружкам:

– Ренат, вилка: минус-плюс были, сейчас по нам долбанут. Давай быстрей к столу, мы еще успеем выпить, пока нас не накрыло.

Мы подняли свои кружки и кружку Халимова, но Ренату уже было не до нас, он дико посмотрел на наши бестолково поглупевшие лица, схватил автомат и выскочил из землянки. И тут нас накрыли. Кругом загрохотали разрывы, даже в землянке был слышен противный визг осколков. Одна из мин с оглушительным грохотом разорвалась в нескольких метрах от входа в землянку. Плащ-накидку, заменяющую дверь, мотануло взрывной волной, несколько осколков залетели в помещение, но никого не задели. В течение нескольких секунд земля ходила ходуном от разрывов, и так же внезапно все оборвалось. Мы сидели оглушенные и не верили тому, что все закончилось благополучно. Вся закуска была засыпана всяческим мусором, залетевшим от разрыва мины у входа, в кружках тоже было полно мусора, насыпавшегося с потолка. Я выплеснул из кружки вино и налил чистого вина себе и Мосейчуку. Молча стукнулись кружками.

– Чудинов, сходи и посмотри, что осталось от майора, – будничным тоном приказал я солдату, поднялся: – Давай, Толя, выпьем за майора Халимова. Хороший был мужик, царство ему небесное. Остался бы в землянке – сейчас бы подымал вместе с нами кружку.

Выпили и сели на кровати, стали закусывать. Откинулся полог входа:

– Товарищ майор, нету майора Халимова и крови не видно. Да и машины его нет, может, уехал?

Около входа в землянку красовалась достаточно глубокая воронка от 120-миллиметровой мины. Установка взрывателя на мине была «фугасная», поэтому, прежде чем взорваться, мина сильно углубилась в землю и там разорвалась, это и спасло нас: подавляющее количество осколков осталось в земле. Ни около воронки, ни поблизости крови не было видно. Значит, для Рената все закончилось тоже благополучно. Мы с Толиком выпили за здравие офицера, потом еще. Мы, может быть, продолжили бы и дальше, но в землянку вбежал Торбан и возбужденно закричал майору Мосейчуку:

– Товарищ майор, там к вашему КП подъехал БТР командира полка и на нем полно офицеров.

– Толя, блин, по-моему, это командир полка с начальником штаба округа, а с ним и мой Гвоздев, – в панике воскликнул я и рванулся из-за стола. Это я хотел рвануться из-за стола, но у меня ничего не получилось. Если сознание работало более-менее четко, то ноги совершенно не подчинялись командам, которые шли из мозга, и попытка вскочить чуть не закончилась опрокидыванием стола. То же самое происходило и с командиром танкового батальона. Мы оба барахтались за столом, пытаясь выйти оттуда, но это у нас плохо получалось.

– Сержант, гад, убирай стол, а то мы так и не выйдем отсюда, – в отчаянии закричал Мосейчук, пытаясь в очередной раз выбраться из-за стола и заваливаясь на меня.

Торбан и Чудинов схватили стол и поставили его в угол. На этот раз нам хоть и с трудом, но удалось подняться с кроватей. Первым из землянки, качаясь из стороны в сторону, выбрался Толик, я за ним. Высунувшись из-за кустов, посмотрели в сторону КП танкистов. Действительно, там стоял БТР командира, а на нем полно офицеров. Петров, стоя на броне, что-то объяснял Каспировичу и показывал в сторону моей батареи, рядом с ними стоял Гвоздев и тоже смотрел, как мне показалось, прямо на меня.

Толя тоскливо вздохнул и обреченно произнес:

– Боря, мне надо туда идти. Это звиздец. – Повернулся и, сильно кренясь из стороны в сторону, неловко побежал к БТР командира.

Я почти в панике заметался около землянки, но через несколько секунд взял себя в руки, понимая, что после КП танкового батальона они заедут ко мне. А я двух слов связать не могу. Лучше бы мина в землянку попала.

– Чудинов, быстро наводи шмон в землянке, со стола все убрать. Чистота и порядок, даю тебе две минуты. Понятно? – Водитель мотнул головой, и его как ветром сдуло. – Торбан, медицина, черт тебя подери: что хочешь делай с комбатом, но через три минуты я трезвый. Вперед!

Торбан тоже метнулся в землянку и через тридцать секунд выскочил оттуда с полной кружкой в руке:

– Пейте, товарищ майор, не задумываясь, и сразу же протрезвеете.

Я поднес кружку к носу и осторожно понюхал, учуял запах спиртного:

– Что это? – с подозрением спросил у санинструктора.

– Пейте, товарищ майор. Это вода наполовину с нашатырным спиртом.

– Торбан, я же сейчас все здесь облюю.

– Пейте, – почти приказал мне сержант.

Я зажмурился и, стараясь не дышать, в несколько глотков выпил кружку, и тут же побежал к кустам, где меня вывернуло почти наизнанку. Стало легче, но мне показалось, что я стал еще пьянее. Подскочил к желобу и выглянул из-за него. Командир танкового батальона, приложив руку к головному убору, как стойкий оловянный солдатик, стоял у БТР и выслушивал длинную тираду начальника штаба округа. Толю, несмотря на его старания держаться прямо, качало и штормило, и не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что ему говорил генерал. Гвоздев же продолжал упорно смотреть в мою сторону.

– Товарищ майор, – позвал меня Торбан, – становитесь сюда и наклоняйтесь, а я сверху буду лить вам на затылок из чайника струю холодной воды. Это тоже здорово помогает от хмеля.

Я обреченно нагнулся, и струя холодной воды потекла мне на затылок, потом за шиворот по спине, но мне уже было все равно. Поняв, что и это не помогает, я сунул голову целиком в бочку с водой и затаил дыхание. Выдержал я в таком положении секунд сорок, потом выдернул голову из воды и с шумом вздохнул. Ладонями сильно провел по волосам и лицу, сгоняя оставшуюся воду, и увидел, что Торбан принял строевую стойку и приложил руку к головному убору. Кого он приветствовал, это был даже не вопрос. Я медленно повернулся: вдоль бетонного желоба медленно проезжал БТР командира полка. Все, кто был на броне, с интересом разглядывали открывшуюся им картинку из быта противотанковой батареи. Я же видел только одного Гвоздева и смотрел на него, как кролик на удава. К моему счастью, БТР не остановился, а проехал в расположение первого батальона, я лишь успел увидеть недовольный взгляд полковника Петрова, который догадался, откуда появился пьянущий майор Мосейчук. А через пять минут появился расстроенный Толик:

– Боря, ну и отодрал же меня Каспирович. Наверно, снимут с батальона, – офицер пригорюнился. – Лучше бы мина в землянку попала, сейчас было бы все до лампочки.

Я приобнял Толика:

– Толя, у меня точно такая же мысль, про мину, была. Что теперь сделаешь, может, еще пронесет? Давай-ка лучше мы пойдем да еще по стаканчику дербалызнем. Заполируем.

В землянке действительно был наведен за две минуты порядок, и о происходившей здесь пьянке ничего не напоминало, за исключением стойкого запаха спиртного и закуски.

– Чудо, а где все со стола? – в удивлении спросил я солдата.

Водитель нагнулся и с усилием вытащил из-под кровати деревянный ящик, в него-то и смахнул он рукой все со стола. Я налил в кружки вино, присели с Толиком над ящиком, осторожно пальцами вытащили по куску мяса и медленно, с наслаждением выпили вино. Обсуждать происшедшее желания не было, мы просто сидели на корточках у ящика и периодически залезали туда за закуской, потихоньку тянули вино, размышляя каждый о своем.

В землянку опять ворвался Торбан, которого я оставил наверху с биноклем наблюдать за БТР командира:

– Товарищ майор, духи накрыли минами БТР командира.

Нас как ветром выдуло из землянки. КП первого батальона стоял от меня через поле, метрах в восьмистах, и хорошо был виден. Даже без бинокля видно было, как около КП падали мины и метались фигурки людей. Часть из них заскочили на БТР, который сразу же набрал большую скорость и помчался по краю поля в сторону штаба полка. Я вскинул бинокль и стал разглядывать командирскую машину. Судя по поведению людей на ней, во время обстрела никто из них не пострадал.

После вечернего совещания, оставшись решить с начальником артиллерии ряд назревших вопросов, я оказался свидетелем обсуждения предстоящего наступления. Особенно горячился Будулаев, пытаясь доказать командиру полка, что он ночью, втихую, без артиллерийской подготовки займет территорию МТФ.

– Товарищ полковник, да ночью там никого нет. – Будулаев поправился: – Ну, есть там пара бункеров, но мы их тихо уничтожим и займем МТФ, духи до утра не схватятся.

Командир задумчиво потирал подбородок, смотрел в карту и сомневался.

– Товарищ полковник, мои разведчики чуть ли не каждую ночь ползают туда, да и полковые разведчики это же говорят, – продолжал давить Виталий Васильевич.

Командир недоверчиво смотрел на Будулаева и продолжал молчать. Дверь открылась, и в помещение вошел генерал – старший Забайкальского спецназа, который стоял вместе с нами на племстанции. Петров с ходу озадачил его вопросом:

– Геннадий Порфирович, твои каждую ночь лазают за передок духов. Что они докладывают про МТФ: есть там духи или их нет?

Генерал оперся руками о стол и вперил взгляд в карту оперативного дежурного, секунд пятнадцать молчал, потом неохотно поделился:

– Да, ползают они туда, даже до берега Аргуна доходят. Говорят, что на берегу духов полно, а на ферме ночью никого нет.

Петров тяжело вздохнул:

– Геннадий Порфирович, ты-то сам им веришь?

Старший спецназовцев коротко хохотнул:

– Да я сам себе не верю, не то что своим разведчикам.

– Вот и решили, – Петров повернулся к командиру первого батальона, – ничего менять не будем. Все остается по-прежнему, так что иди в батальон и готовься.

– Товарищ полковник, а моя батарея? Все получили задачу, а я нет. Мне что, опять кого-то охранять? – Это я не выдержал, влез в обсуждение и теперь с обидой смотрел на командира полка.

– А тебе что, не довели задачу? – Петров в недоумении повернулся к начальнику штаба, но тот что-то увлеченно обсуждал с начальником разведки полка. Командир посмотрел на него и повернулся ко мне:

– Копытов, ты на время боя мой резерв. Поверь мне, без дела не останешься, это я тебе гарантирую.

Глава третья

Берег

Ночь перед наступлением я провел в тревожном ожидании. Командир полка со своим штабом расположился на КП танкового батальона, и там все находилось в постоянном движении. Подъезжали и отъезжали машины, слышались голоса и команды. Мотострелковые подразделения под покровом ночи, с проводниками от спецназовцев, двинулись вперед, и пока все было тихо. Это тревожило. Не добавляла энтузиазма и погода. С неба сыпал мелкий и нудный дождик, было промозгло и холодно, где-то около нуля градусов. Я поежился, представляя, каково быть раненым в такую погоду и умирать где-то в поле. Постепенно стало светать, и наконец-то послышались первые одиночные выстрелы, которые быстро переросли в непрерывную стрекотню нескольких сотен автоматов. Пролетели первые снаряды артиллерии и разорвались где-то за МТФ. Через час стало известно, что первый батальон сумел без боя захватить всю территорию МТФ: в одном бункере, когда туда незаметно подобрались пехотинцы, было уничтожено около десяти боевиков, а из второго бункера, что-то заподозрив, выскочили четверо боевиков и, отстреливаясь, сумели уйти в зеленку. Чеченцы, услышав звуки стрельбы, быстро заняли оборону по валу, который проходил вдоль восточного края МТФ, но под стремительным натиском подразделений отступили на обрывистый берег и не дали батальону продвинуться дальше. Третий батальон вышел в темноте на берег Аргуна, но закрепиться не сумел и откатился назад на триста метров, где и остановился. Меня пока не трогали, это, с одной стороны, успокаивало: значит, все идет нормально. С другой стороны, задевало мое самолюбие: опять полк воюет, а моя батарея снова в тылу. В таком взвинченном состоянии я провел несколько часов. Звуки боя то затихали, то вновь возрастали. В довершение всего дождь усилился, и над полем боя стал сгущаться туман.

Из землянки выскочил Алушаев и отчаянно замахал мне рукой:

– Товарищ майор, по радиостанции передали – срочно прибыть к командиру полка.

Сердце у меня дрогнуло: «Начинается…»

В палатке командира танкового батальона кипела работа. Командир полка сидел над картой и что-то показывал там карандашом начальнику штаба и начальнику артиллерии. Увидев меня, он подозвал рукой к себе.

– Копытов, подошел твой черед. Смотри, – карандаш командира прочертил несколько штрихов на карте, – вот здесь располагается передний край третьего батальона. Вот здесь правый фланг батальона. Будулаев взял МТФ, но четкого левого фланга у него нет. И вообще, пока трудно сказать, что происходит у него там. Связь очень неустойчивая и часто прерывается. Между третьим и первым батальонами образовалась брешь: примерно триста-четыреста метров. Ты ее и закроешь, пока туда не влезли боевики. Какая там обстановка и есть ли там боевики – неизвестно.

Командир бросил карандаш на карту и выжидающе посмотрел на меня:

– Сколько ты сможешь выставить людей?

Я мгновенно подсчитал всех, кого я могу взять без ущерба для боевой готовности взводов и батареи: я, замполит с техником, старшина, два водителя «Уралов», Торбан, Чудинов, Алушаев. Ну и все.

– Девять человек со мной, товарищ полковник.

– Как девять? – в изумлении протянул командир. – Копытов, у тебя ведь в батарее 65 человек. Так почему девять?

– Товарищ полковник, шестьдесят пять человек было бы, если бы у меня в батарее был взвод визирования, а мы его оставили в Екатеринбурге. И сейчас у меня в батарее с офицерами и прапорщиками 35 человек. Вот и получается, что я могу без ущерба из батареи забрать только девять человек.

Командир в удивлении посмотрел на начальника артиллерии, но тот кивком подтвердил мои слова.

– Да… – протянул Петров. – Ну хорошо, я тебе дам еще два танка для поддержки. Но сейчас их у меня нет. Иди готовься к атаке и жди моей команды.

Я вылетел из палатки и помчался к себе, сразу же все закрутилось. Через двадцать минут суматоха в батарее закончилась, все уходящие в бой сидели на броне моего БРДМ и ждали команды командира полка и танков. Я же прильнул к наушникам радиостанции, настроенной на частоту командира, быстро разобрался в обстановке и в сути переговоров: в районе боя сгустился туман, и командир полка послал в брешь между батальонами на разведку танк: сейчас он и переговаривался с командиром танка.

– Альфа 01, продвигаюсь в указанном районе. Туман. Ничего не вижу дальше пятнадцати метров. Никого нет – ни наших, ни боевиков.

– Альфа 01, меня обстреляли! Нападающих более десятка, сделали два выстрела по танку из гранатомета и скрылись обратно в туман. Я открыл в ответ огонь, но не знаю, попал ли я. Что мне делать дальше?

– Я Альфа 01, отходите обратно.

– Вас понял. Черт побери! Меня опять обстреляли уже с другого направления, но не попали. Отхожу.

На этом связь между командиром и танком прекратилась. Прошло уже полчаса, но танков не было и не было мне команды – «вперед». Мы все вымокли от непрекращающегося нудного дождя, но терпеливо ждали. Прошло еще десять минут – так можно сидеть до конца дня. Я решительно поднялся и скомандовал:

– Всем обедать, переодеться в сухое и взять с собой ОЗК. Быть в готовности к сигналу.

Все оживились, быстренько спрыгнули с брони и разбежались по землянкам. Я еще немного послушал переговоры в эфире, с сожалением выключил радиостанцию и тоже направился в землянку.

Стол уже был накрыт, офицеры и прапорщики, переодетые в сухое, терпеливо ожидали меня. Хотя я и сидел внутри машины, но тоже вымок. Быстро переоделся и сел за стол. Алексей Иванович нагнулся и в торжественной тишине водрузил бутылку ликера «Амаретто», которую он достал из-под кровати:

– Борис Геннадьевич, эту бутылку мы купили еще в Екатеринбурге, узнав, что это ваш любимый ликер, и сохранили ее. Сегодня пойдем в бой, и как он сложится для нас, неизвестно. Так давайте выпьем ее.

Я был растроган. Через минуту, смакуя вкус ликера, ощущая аромат и вкус черемухи, я закрыл глаза и как будто очутился дома, где мы частенько в кругу семьи попивали этот напиток. Но действительность безжалостно вторглась в мои грезы: недалеко раздался разрыв снаряда, и за шиворот посыпалась земля. Мы быстро закончили обедать, и я ушел к командиру за указаниями.

– Копытов, – заговорил Петров, как только я зашел на КП, – танков нет, так что, наверно, пойдешь ночью, а пока готовься.

Такое решение меня совсем не устраивало. Дневной бой сложен, а ночной тем более. Так что лучше драться днем.

– Товарищ полковник, разрешите мне пойти без танков? Я справлюсь. Вместо танков я использую два БРДМ. Если что, четырьмя пулеметами я смету всех, кто встанет на моем пути. Товарищ полковник, я справлюсь. Поверьте мне…

Петров молча смотрел на меня, и я понимал, что в его голове сейчас идет напряженная работа, где взвешиваются все шансы. И если командир примет решение не посылать меня, спорить и доказывать ему что-либо будет бесполезно.

– Хорошо, Копытов, – командир полка тяжело вздохнул, – действуй, но, ради бога, только осторожно.

Через двадцать минут все опять сидели на броне, только рядом с моей машиной стоял еще БРДМ Коровина, и на нем сидели несколько солдат второго взвода. Я высунулся из люка и еще раз огляделся вокруг. Дождь перестал, и как будто даже потеплело. Туман тоже рассеялся, и теперь вперед было видно километра на полтора. А там гремел не переставая бой: над нами с шорохом пролетали снаряды, самих разрывов видно не было, но горизонт застилал дым от разрывов снарядов и мин. Резко и мощно бухали выстрелы танковых пушек. В нескольких местах к небу поднимался дым от горевших зданий, а воздух над полем боя беспорядочно пронизывали трассы очередей, которые шли как в сторону боевиков, так и оттуда. Непрерывно строчили пулеметы и автоматы.

Около машины толпились солдаты батареи, которые оставались на старых позициях и с завистью смотрели на нас. Многое бы они отдали, чтобы сидеть на броне среди нас. Но пора было двигаться, я махнул им рукой и скомандовал:

– Вперед!

БРДМ взревел и тяжело двинулся по грязи, набирая скорость, иной раз корму его заносило, но ненадолго. Чудинов хорошо держал дорогу. Вслед за нами так же тяжело вывернул БРДМ Коровина. Он сразу же вошел в колею моей машины и бодро помчался за нами. Хотя мы и знали, что дорога к боевикам от нас до арыка не была заминирована – все равно напряженно вглядывались в землю, стараясь разглядеть следы от постановки мин или подозрительные бугорки. Но все обошлось благополучно.

Звуки стрельбы по мере приближения к арыку усиливались, и через десять минут мы остановились за бетонным желобом; он не только отделял нас от боевиков, но и скрывал от них. По моему приказу двигатели заглушили, и звуки боя стали оглушительными. Я соскочил с машины и через щель в арыке стал осматривать местность. На том участке, который мы должны взять под свой контроль, никого не было видно, но непрестанно оттуда строчил то ли пулемет, то ли автомат, с нашего места разобрать было невозможно. Слева в трехстах метрах возвышался небольшой бугор, оттуда тоже доносился звук непрестанно работающего пулемета. За бугром суетились солдаты, скорее всего восьмой роты – ставили палатку. Тут же приткнулась пара машин и БМП. Еще чуть дальше и ближе к боевикам из арыка торчала корма завалившегося туда танка, вокруг которого суетились трое танкистов. Время от времени они залегали и отстреливались от наиболее ретивых боевиков, которые в одиночку или небольшими группами пытались прорваться к танку. Справа в двухстах метрах виднелись здания МТФ, и оттуда тоже доносились звуки ожесточенного боя, но никого не было видно. Впереди, за полем, в трехстах метрах вдоль берега реки, тянулась зеленка, где виднелись перебегающие с места на место боевики. Там же рвались наши снаряды и мины, а воздух над нами рвали пролетающие в разных направлениях пулеметные и автоматные очереди. Рвались снаряды, мины и в нашем расположении, но гораздо реже: чувствовалась нехватка боеприпасов у противника. Что ж, задача была ясна: нужно было разбираться, кто стреляет и куда на нашем направлении.

– Алексей Иванович, – позвал я к себе замполита, одновременно проверяя на поясе нож, – я сейчас пойду туда и разберусь со стрелком. Если что, принимаешь командование на себя и занимаешь оборону на этом участке, – я рукой показал на местности, где мы должны развернуться, и, чтобы не слушать возражений Кирьянова, перескочил бетонный арык и, пригнувшись, помчался к тому месту, откуда велся огонь. Оказавшись на поле, я понял, что высокую скорость развить не сумею: к сапогам сразу же прилипли большие комья грязи, и я еле переставлял ноги. Воздух как будто сгустился, но я упорно продвигался вперед. Когда до ямы, где засел стреляющий, осталось пять метров, я присел и перевел дух, машинально подергал нож на поясе, проверяя, хорошо ли он выходит из ножен, и метнулся вперед. Уже скатившись в яму, увидел, что это был свой. Солдат прильнул к автомату и стрелял по мелькающим впереди фигуркам боевиков. В яме вокруг него все было завалено гильзами, тут же валялся и гранатомет, из которого он уже сделал несколько выстрелов. Под ногами у него валялся тощий вещевой мешок, а на бруствере лежали несколько гранат.

– Солдат, – я положил ему руку на плечо.

Боец вскинулся и резко повернулся ко мне. Испуг, было появившийся в его глазах, быстро сменился радостью:

– Товарищ майор, а вы что тут делаете?

Я похлопал ободряюще его по плечу и задал ему встречный вопрос:

– Ты-то сам что тут делаешь?

– Из восьмой роты я. Как только мы закрепились на этом рубеже, командир роты поставил меня сюда с задачей оборонять этот участок. Поставил он меня еще утром, и больше никто сюда не приходил. Правда, патронов море мне сюда притащили, а так никого. Вот и бьюсь с духами, – солдат пнул ногой пустой цинк из-под патронов, – патронов, правда, мало осталось. А вы как здесь оказались?

– Все, солдат, считай, что задачу свою ты выполнил. Противотанковая батарея здесь оборону сейчас будет занимать. Так что дуй в свою роту и командиру от меня привет передавай.

На грязном лице пехотинца засияла счастливая улыбка; быстро, но без излишней суетливости собрал небогатое имущество и оружие.

– Счастливо оставаться, товарищ майор, – он махнул рукой и рванул по полю к бугру.

Наблюдая, как солдат, пригнувшись, чешет через поле, я решил про себя: как закончится бой, разыщу солдата и буду ходатайствовать о представлении его к медали «За отвагу». Я тоже вылез из ямы и замахал рукой, подзывая к себе офицеров. Пока они шли ко мне по пахоте, я повернулся и стал разглядывать передний край боевиков, который проходил в двухстах пятидесяти метрах от меня. По зеленке продолжали мелькать фигурки духов, иной раз они внезапно пропадали, видать, спрыгивали в нарытые окопы. Иной раз так же внезапно выскакивали из них на поверхность и мчались куда-то по своим духовским делам. Гораздо меньше суеты было в районе моста, главной цели всего наступления, и здесь было наиболее сильное противодействие со стороны боевиков. Стреляли, в принципе, по всему берегу, но здесь стрельба велась наиболее ожесточенно. Если с левым флангом было все понятно, то справа я никак не мог увидеть, до какого рубежа дошли подразделения первого батальона. На поле, за МТФ, дымилась сгоревшая наша БМП: подбили ее часа два тому назад, но ни тел погибших вокруг и никого поблизости не было видно. Но стрельба на территории фермы шла ожесточенная. Лишь около будки, которая стояла в ста пятидесяти метрах от боевиков, копошились несколько человек. Но кто они были, духи или наши – непонятно. Вокруг меня все чаще посвистывали пули, несколько очередей вспороли землю под ногами, но я продолжал стоять во весь рост. Конечно, можно было лечь на землю, но утром я видел офицера и солдата третьего батальона после атаки. Они были невообразимо грязные и мокрые, после того как под огнем противника им пришлось несколько раз залегать и передвигаться ползком. Нет, пусть меня ранят или убьют, но я буду сухим и чистым. Обогреться на этом поле в ближайшие сутки негде. Хоть дождь и прекратился, стало значительно теплей, но ночь будет влажной и промозглой.

Подошли офицеры.

– Коровин, ты со своими солдатами становишься на левом фланге, в семидесяти метрах от восьмой роты, и отвечаешь за оборону вон до того куста. Я же с остальными от того куста до крайних строений МТФ. Командный пункт будет здесь. Алексей Иванович, расставляй людей. Двоих разверни в сторону МТФ. До сих пор я не могу понять – кто там: то ли наши, то ли духи. Я же пошел в восьмую роту устанавливать с ними взаимодействие.

Офицеры, получив указания, замахали руками, подзывая к себе технику и солдат, я же направился к соседям. Идти было трудно, ноги скользили и разъезжались по грязи, к каждому сапогу прилипло килограммов по восемь грязи, и через каждые десять шагов приходилось ее стряхивать. В довершение всего несколько боевиков сосредоточили огонь по мне, решив завалить. Пули пели, визжали, чмокали, вонзаясь в землю и подымая фонтанчики грязи под моими ногами. Несколько раз меня сильно дергало за одежду, но я проходил метр за метром и все еще оставался целым и невредимым. От бугра мне махали и что-то кричали несколько человек, но я упрямо шел, решив про себя: или дойду, или меня убьют, но в грязь я не лягу.

От танка в арыке, до которого было около двухсот метров, послышалась ожесточенная стрельба. До двадцати боевиков поднялись во весь рост и, строча из автоматов от живота, кинулись в атаку. Даже здесь были слышны их исступленные вопли – «Аллах акбар». Один из троих танкистов встал во весь рост, а остальные двое с колена поливали бегущих к ним боевиков. Но огонь трех автоматов не мог сдержать духов, которые упрямо приближались к танку.

Я остановился на несколько секунд, глядел на танкистов и прикидывал – успею я по грязи добежать до танкистов и помочь им в рукопашной схватке или не успею. Внезапно огонь со стороны танкистов ослабел. Теперь по боевикам бил лишь один автомат, двое других танкистов лихорадочно шарились вокруг танка, пытаясь найти среди пустых цинков патроны. Чеченцы, ободренные заминкой, прибавили ходу и теперь находились в ста метрах от них.

«Не успею», – с горечью констатировал я, но все равно рванулся в сторону танкистов. Успел пробежать лишь метров двадцать, как из-за бугра вырвался танковый тягач и, выкидывая высоко вверх комья грязи из-под гусениц, ринулся к арыку. На его броне, пригнувшись и в напряженных позах, сидели человек десять технарей из танкового батальона, среди которых возвышалась фигура зампотеха батальона. Он криками и взмахами руки подбадривал сидевших на броне и механика-водителя БРЭМа. Смолк и третий автомат, но боевики, увидев подмогу танкистам, засуетились и стали отходить обратно к зеленке. Один из солдат на тягаче схватился за пулемет НСВТ, закрепленный на броне, и нажал на курок. Длинная очередь трассирующих пуль прошла над головами отходящих боевиков, которые отступали, но продолжали огрызаться огнем. Вторая очередь ударила прямо перед тягачом, потому что он клюнул носом в яму, а пулеметчик не успел поднять ствол пулемета, но и третья очередь ушла в небо, так как в этот момент тягач выскочил из ямы. Через минуту бронированная машина подскочила к арыку и, веером раскидывая грязь, развернулась около танка. Технари горохом посыпались с брони и без суеты, но споро начали снимать троса и сцеплять машины.

Увидев, что здесь все обошлось без меня, я снова направился к бугру, до которого оставалось метров сто двадцать.

Теперь я разглядел, что от бугра мне кричал и махал руками зам по вооружению полка Булатов. Услышал и что он мне кричал:

– Ложись! Копытов, ложись, я тебе приказываю!

Да и я сам почувствовал, что количество пуль, летевших в меня, значительно увеличилось. Но упрямо продолжал идти вперед, выдирая ноги из грязи. А через три минуты я стоял, радостный и вспотевший, но невредимый перед подполковником Булатовым. Тот махал перед моим лицом кулаками:

– Копытов, тебе морду надо набить. Ты чего вытворяешь? Перед кем выпендриваешься?

Но я не обижался на него:

– Товарищ подполковник, ведь я живой дошел. Так за что морду мне бить?

Булатов безнадежно махнул рукой. Уже спокойным тоном рассказал, что полк понес ощутимые потери, особенно среди офицерского состава. Оказывается, тяжело ранен начальник разведки полка Олег Холмов. Пока его вытаскивали из-под огня, были ранены и убиты еще пять человек. Подбита и сгорела одна БМП, прикрываясь которой и вытащили Холмова. В машине погиб сержант Молдаванов; но сержант стрелял, не подпуская боевиков. Так он дал возможность разведчикам вытащить Холмова.

– Копытов, тебя убьют, кто тогда будет командовать твоей батареей? Ведь никто кроме тебя не соображает в вашей противотанковой артиллерии. Да чего тебе говорить, все равно бесполезно. Вечно тебе покрасоваться надо. Сейчас чего пришел сюда?

– Взаимодействие нужно установить с соседями, товарищ подполковник. А где Соболев? – Это я уже повернулся к командиру взвода восьмой роты старшему лейтенанту Смолину, который стоял рядом с замом по вооружению и улыбался.

Тот сразу погрустнел, тяжело вздохнул:

– Ранили Соболева, теперь я командир роты.

– Как? Когда?

– Под мину попал, ранен в ногу. Час назад отправили его в госпиталь. Так что со мной устанавливай взаимодействие.

В течение пяти минут мы обсудили все вопросы, какие могут возникнуть. За это время Булатов ушел по своим делам, пообещав передать командиру полка, что противотанковая батарея заняла новые позиции, после чего я ушел к себе. Сначала зашел к Коровину, который обстоятельно устраивался на новой позиции, проинструктировал его и вдоль берега арыка двинулся на свой новый КП. Здесь тоже было все в порядке. Алексей Иванович расположил солдат на участке обороны. Чудинов загнал БРДМ за небольшой бугор и теперь лежал рядом с ним и стрелял короткими очередями из пулемета по мелькавшим в зеленке духам. Изредка взрыкивал КПВТ Алушаева. После его очереди на позициях боевиков вскидывались комья земли или же падали небольшие деревья, срезанные разрывными крупнокалиберными пулями. Остальные с интересом наблюдали, но сами не стреляли, понимая, что на таком расстоянии наши АКСУ не эффективны.

Бой продолжал греметь по всему переднему краю. Но по нам стреляли уже меньше, хотя часто над нами пролетали в опасной близости пулеметные и автоматные очереди. Особенно досаждал нам один пулемет, бил он откуда-то справа. После пяти минут наблюдения, в течение которых несколько раз пришлось всем нам плотно прижаться к земле, так хорошо нас окучивал пулемет, я определил примерное место, откуда по нам стреляли. Это было то маленькое строение, около которого я с самого начала заметил мельтешение фигур и откуда доносились звуки пулеметной стрельбы. Я отодвинул от пулемета Чудинова и прижался к прикладу. В прорези прицела появилась будка, еще мгновение – мушка встала посередине целика и совместилась с неясными фигурами.

Очередь. Еще очередь, и около десяти трассирующих разрывных пуль ушло к будке. Ни одна из фигурок не упала, но они засуетились вокруг будки и залегли. Я дал еще пару очередей без всякой надежды кого-то поразить. Так, для контроля. Но только встал из-за пулемета, как от будки в нашу сторону потянулись пулеметные трассы, которые заставили нас уткнуться мордами в землю. Вокруг нас заплясали фонтанчики грязи, пара пуль ударила в коробку с лентами и отбросила ее на несколько метров от нас.

Кирьянов в восторге выругался:

– Ну ничего себе душара лупит! Ну и окучивает! Борис Геннадьевич, а на ферме кто сейчас: боевики или наши?

– Вот сейчас я и пойду туда, Алексей Иванович. – Я подозвал к себе Чудинова и Самарченко, одного из водителей «Урала». – Замполит, остаешься здесь за главного, а я с ними пойду на МТФ и попробую установить взаимодействие с правым флангом. Если услышишь стрельбу в нашей стороне, двигай на подмогу.

Мы двинулись вдоль берега арыка к постройкам, которые виднелись из-за деревьев в двухстах метрах от наших позиций. Так как берег и кусты скрывали нас от боевиков, то мы спокойно дошли до поворота арыка. Миновали поворот, который скрыл нас от моих подчиненных, и остались одни. Прошли еще сто пятьдесят метров, пересекли зеленку, перепрыгнули через брошенные окопы боевиков и увидели МТФ. Затаились в кустах, несколько минут разглядывая окраину. Никого не было видно, но стрельба шла где-то сразу за зданиями. Понаблюдав еще минуты три, я махнул рукой на строения и первым выскочил из кустарника; пригнувшись, помчался вперед. За мной выскочили Чудинов и Самарченко. И тут же мы попали под сильный перекрестный огонь. Заметили нас, наверно, давно и поджидали, поэтому, когда мы выскочили на открытое пространство, по нам открыли огонь, но все-таки слишком рано. Били сразу с нескольких направлений, и воздух как будто загустел от пуль, которые жужжали со всех сторон. Даже не задумываясь, я нажал на курок и от живота, веером, пустил очередь в полмагазина в сторону строений, откуда велся огонь. Потом, быстро передвигаясь и виляя из стороны в сторону, уже короткими очередями стал бить по появившимся человеческим фигуркам среди зданий и заборов. Наконец-то заговорили автоматы моих солдат. Перезаряжая закончившийся магазин, но не останавливаясь, я мельком взглянул на них. Чудинов и Самарченко вели огонь в разные стороны, там тоже мелькали неизвестные. Правда, двигались они гораздо медленней, чем я.

– Отходим! – проорал я команду и стал смещаться в сторону кустов.

Пули визжали вокруг меня, вспарывали землю под ногами, щелкали по стволам деревьев, но еще никого из нас не задели. Как только замолчали автоматы моих солдат, выстрелив последние патроны из магазина, открыл огонь я. Бойцы рванулись в сторону кустов, на ходу меняя магазины. Через несколько секунд достигли кустарника и упали. Изготовившись к стрельбе, заорали:

– Отходите, товарищ майор! Мы прикроем.

Патроны у меня в магазине еще не закончились, поэтому я пятился к кустам медленно, пытаясь подцепить на мушку мелькавшие фигуры, а когда это удавалось, давал очередь. Но мазал, и это меня здорово злило. За спиной застрочили автоматы, и я, плюнув на противника, рванул в кусты и упал на землю рядом с Чудиновым. Лежа на спине, я перезарядил автомат, а когда перевернулся обратно, стрелять было не в кого. На окраине МТФ никого не было видно, и стрельба с той стороны так же внезапно прекратилась, как и началась. Чудинов и Самарченко тоже с удивлением смотрели на окраину.

– Черт побери, Чудо! Если бы мы тут по полю не скакали, как бешеные мустанги, то я бы подумал, что все это нам приснилось. Ладно, отходим.

Через несколько минут мы благополучно добрались до своих.

– Алексей Иванович, ты что, не слышал, как нас зажали?

Замполит удивленно посмотрел на нас:

– Товарищ майор, да тут кругом стрельба идет, так что неудивительно, что мы ничего не услышали.

Выставив в направлении МТФ троих человек, я задумался: через несколько часов наступит темнота, и до этого надо бы накормить людей и организовать службу ночью так, чтобы это было не особенно трудно. Неизвестно, что нам следующий день принесет.

– Старшина, – ко мне подбежал Пономарев, – старшина, берешь Самарченко и дуете пешком в лагерь. Тут минут двадцать ходьбы. Что хочешь делай, меня не интересует, как ты это будешь проворачивать, но ужин ты должен сюда привезти капитальный. И водки, бутылок восемь. Да, привезешь еще ящики из-под боеприпасов – штук двадцать, спальные мешки для солдат и офицеров. Чтобы мы ночью по переменке могли хоть немного поспать в тепле. Задача ясна?

Хотя старшина и старался скрыть радость от того, что он сейчас уйдет отсюда, но получалось это у него плохо. А мне было наплевать, толку от него все равно мало, может, хоть пожрать вкусного привезет.

– Смотри, старшина, чтобы ужин был на уровне, а то оставлю тебя с собой на ночь.

Расчет мой оказался верен: через два часа из-за бетонного арыка показался «Урал», и Пономарев стал хлопотливо разгружать имущество. Сначала он достал три стула и предложил нам сесть. Я, замполит, техник уселись и, несмотря на продолжавшуюся ожесточенную стрельбу со стороны духов, стали с интересом наблюдать за маневрами прапорщика, а тот развил кипучую деятельность. Как по мановению волшебной палочки из кузова появился раскладной стол, который как будто сам по себе расставился перед нами и на котором с изумительной быстротой появилась водка, килограмма два уже нарезанной колбасы, сыр, кастрюля жареной картошки, десятка два вареных яиц, трехлитровая жестяная банка консервированной капусты и много другой вкуснятины. Я пододвинул к себе капусту и запустил туда ложку. На вид она была водянистой и не особо аппетитной, но давно я не едал такой вкусной капусты. Прожевав вторую порцию, с суровостью в голосе спросил:

– Старшина, я надеюсь, что солдатам ты привез такую же вкусную пищу? А то ночь здесь длинная и опасная.

Все одобрительно засмеялись, и Пономарев еще больше засуетился, понимая, что не найдет сочувствия среди присутствующих, если мне не понравится пища для солдат.

Что ж, еда для солдат тоже оказалась на уровне. Я подозвал к себе пулеметчика:

– Алушаев, возьми две бутылки водки. Одну употребите сейчас, а вторую часов в одиннадцать для согрева. Ты старший, с тебя и спрошу, если обе сразу засандалите.

Сержант поблагодарил меня и убежал с бутылками к радостно засуетившимся солдатам.

Старшина разделил пищу солдат на две части, выгрузил ящики, спальные мешки и подошел ко мне:

– Товарищ майор, разрешите мне к Коровину выехать и выдать пищу.

Я взял со стола две бутылки водки и передал старшине:

– Отдай это Коровину, пусть с солдатами погреется. Езжай.

Замполит с техником на противоположном конце стола в это время расставили алюминиевые тарелки и разложили в них пищу, разлили водку и с кружками в руках вместе со мной наблюдали, как старшина вскочил в кабину автомобиля. Машина тяжело тронулась и, проскальзывая колесами по грязи, двинулась в сторону восьмой роты. Я мельком глянул на своих товарищей и с сожалением произнес:

– Черт, не сказал старшине, чтобы он у Коровина не мордой к боевикам стоял, а кузовом.

Я как будто сглазил: только закончил фразу, как со стороны боевиков прилетела первая пулеметная очередь и впилась в кузов «Урала», отщепляя от его деревянных частей большие щепки. Вторая очередь уже из трассирующих пуль вонзилась в тент и ушла внутрь кузова.

Даже не задумываясь, а действуя чисто инстинктивно, я сильно оттолкнулся от стола и стал валиться со стулом назад, сжимая кружку с водкой в руке и стараясь ее не пролить. Успел увидеть, падая, что замполит и техник также валятся на землю, стараясь удержать кружки на весу.

«Следующая очередь наша», – успел подумать я и увидел, как жестяная банка с капустой внезапно сначала подскочила вверх, но от попадания второй пули резко изменила траекторию полета и улетела в грязь. На столе творилось что-то невообразимое: алюминиевые тарелки скакали под ударами пуль и стремительно улетали в грязь. Банки с рыбными консервами, разбрызгивая на нас соус, слетали со стола. Лишь несколько бутылок водки, как символ стойкости русского народа, и глубокая тарелка с колбасой нерушимо стояли на своем месте под этим вихрем.

Когда огненная метель закончила бушевать на нашем столе, я встал с земли, поставил упавший стул, сел. Так же невозмутимо поднялись с земли замполит с техником и первым делом заглянули к себе в кружки, потом спокойно уселись на свои места. Молча выпили водку. Я отряхнул с одежды остатки рыбных консервов, тяжело встал и вытащил из грязи банку с капустой. По закону подлости она, конечно, упала открытой частью на землю. Но это не смутило меня, я вытряхнул на землю из банки грязь и верхний слой капусты и опять водрузил ее на стол. Из пулевых отверстий внизу банки на стол сразу же стал вытекать капустный сок, образовав вокруг нее небольшую мутную лужицу. Алексей Иванович с Игорем неторопливыми движениями навели порядок на столе и сидели с очередной порцией водки в кружках, ожидая, пока я разложу остальную закуску на тарелках.

Несмотря на то что наш стол стоял на открытом пространстве, в двухстах пятидесяти метрах от позиций боевиков, мы не прятались и были отличной мишенью для пулеметчика, но больше он по нам не стрелял.

Я потянулся через стол к боевым друзьям, чокнулся с ними:

– Ну, будем. Раз сразу не попали, значит, уже не попадут.

Закусывая, я обернулся в сторону позиций Коровина и с досадой произнес:

– Так я и знал, что старшина мордой станет к переднему краю боевиков.

Автомобиль стоял на открытом месте, и около кабины толпилось несколько солдат. В бинокль хорошо было видно, как старшина открыл дверцу и выдавал прямо из кабины пищу. Немного в стороне на табуретке сидел Коровин, и перед ним, тоже на табуретке, стояли тарелки с едой и бутылка водки.

– Может, пронесет? – промелькнула у меня надежда, и я повернулся к столу.

Мы еще выпили, но через пять минут Игорь с тревогой обратился ко мне:

– Борис Геннадьевич, что-то старшина нехорошо летит к нам.

Я опять повернулся в ту сторону. Действительно, по полю, виляя из стороны в сторону, высоко выкидывая из-под колес грязь, мчался в нашу сторону «Урал». Было что-то странное в этой картине, и когда машина приблизилась, то стало видно, что лобовые стекла отсутствовали напрочь, а из кабины выглядывали обалдевшие лица старшины и Самарченко. Машина остановилась, а еще через пару минут мы смеялись, выслушав сумбурные объяснения Пономарева.

– Товарищ майор, подъехал к позиции Коровина, выдал им пищу. Самарченко ушел перекусить вместе с солдатами, а я решил остаться в кабине и заодно понаблюдать за передним краем боевиков. Только приладился кушать, а тут подходит солдат из восьмой роты и спрашивает, нет ли у меня лишней буханки хлеба? А хлеб у меня был, лежал на полу кабины. Я наклонился вниз, и тут все застучало и посыпалось стекло на меня сверху. Боевик из пулемета ударил, и если бы я не нагнулся за хлебом, звиздец бы мне пришел. Солдату я хлеб выкинул, Самарченко скаканул в кабину, и сюда, – старшина с водителем стояли и ошалело смотрели то на меня, то на замполита с техником.

Отсмеявшись, я налил в кружку водки.

– Старшина, иди теперь в кузов посмотри. Когда ты уезжал от нас, тебе в зад машины две хорошие очереди пулеметчик врезал. Так что он за тобой целенаправленно охотился. Поздравляю, у тебя сегодня второй день рождения. Давай, старшина, пей и иди туши машину.

Самарченко уже бежал к автомобилю, из кузова которого тянулся все усиливавшийся дым. Пономарев торопливо опрокинул кружку с водкой в рот и, не закусывая, ринулся туда же. Бой продолжался, не снижая интенсивности, пока, лязгая гусеницами, к нам не подъехал танк, развернулся за арыком, поерзал на месте и самоокопался. Повел стволом и пару раз выстрелил по зеленке. Стрельба на моем участке пошла на убыль, и нам уже реже приходилось нагибаться, когда над нами пролетали очереди. В это же время подошли два огнеметчика, доложили, что их прислал командир полка в помощь к нам, и спросили, где занять позицию. С собой они принесли восемь «Шмелей». Указал им место тоже за арыком, недалеко от танка. Оказывается, и танк приехал ко мне по приказу командира полка: это прокричал мне из-за арыка командир танка. Так что обо мне помнили, а это было приятно. За всем этим я забыл про автомобиль, старшину и сначала не понял, о чем мне докладывает Самарченко:

– Товарищ майор, матрасы затушили, их там у нас штук пять лежало. Трассерами их зажгло. Кузов посекло, но это ерунда.

Я несколько секунд непонимающе смотрел на него, а потом вспомнил и засмеялся. Техник налил в кружку водки и протянул ее водителю. Солдат залпом выпил, вытер грязным рукавом рот и, не стесняясь, потянулся к тарелке с колбасой. Выбрал самый большой кусок и такой же большой кусок хлеба и с удовольствием отправил закуску в рот. Замполит с техником поощрительно засмеялись:

– Ну, Самарченко, губа у тебя не дура. А теперь сбегай и посмотри, чего старшина там делает? Что-то долго его не видно. Не грохнуло ли его там случайно?

Через пять минут старшина стоял перед столом и пытался что-то объяснить, но я жестом остановил его и подал полную кружку водки. Давно решил про себя, что со старшиной выпивать не буду и, вообще, запретил ему употреблять спиртные напитки, так как он неадекватно себя ведет в пьяном состоянии, но сейчас решил отступить от этого правила.

– Давай, старшина, выпьем, – я и замполит с техником чокнулись с Пономаревым, который в растерянности переводил взгляд с кружки на меня и обратно, не решаясь поднести ее ко рту, – сегодня тебе можно. Не каждый день бывает у людей второй день рождения. Если б не твой ангел-хранитель, лежал бы ты сейчас в кабине с пробитой башкой, или бы Самарченко вез тебя в кузове, мертвого, в санчасть. – Хотел продолжить, но остановился, увидев, как в ужасе расширились глаза старшины, понявшего, чего он только что избежал.

Старшина отчаянно, одним залпом, выпил кружку. Подождав, когда он продышится и закусит, я начал ставить ему задачи:

– Значит, так, Пономарев. Едешь сейчас в ремроту, ставишь там новые стекла и домой. Остаетесь с Мишкиным на старых позициях старшими, а утром привозишь такой же вкусный завтрак. Тем, кто после ночи останется в живых. – Я пошутил, и зря. Старшина, еще не отошедший от своих приключений, обалдевшими глазами посмотрел на меня. Потащил Самарченко к машине и быстро уехал.

Еще немного посидели за столом. Бой постепенно затих, хотя с нашей стороны и со стороны боевиков стрельба продолжалась, но интенсивность ее значительно снизилась. На нашем участке расположилось несколько танков, и как только где-то показывался боевик, по нему следовал выстрел из танковой пушки. Пару раз выскакивали на открытое пространство духовские гранатометчики, приседали на колено и пытались из гранатометов достать танки, но или целились неправильно, или же боялись хотя бы лишнюю секунду остаться один на один с грозной боевой машиной, поспешно нажимали на курок и исчезали, пытаясь опередить выстрел танкистов. Одному такому отчаянному духу снаряд попал прямо под ноги: тело от взрыва взлетело вверх на несколько метров и повисло на ветвях дерева, но через несколько минут упало вниз, и его быстро утащили в кусты. Остальные чеченцы больше не осмеливались открыто перемещаться по своему переднему краю, как это было до появления танкистов. Приходил ко мне командир танка, который стоял за арыком, потом подошел один из огнеметчиков, им я поставил задачи и уточнил сигналы взаимодействия, немножко порасспросил их о том, что они знают и видели. Знали они, правда, немного. Что солдат может видеть из своего окопа? Но посмеялись: командира взвода, танкиста, во время боя ранило. Офицер высунулся из люка, чтобы лучше рассмотреть местность, в это время пуля попадает в броню, рикошетит и отрывает ему кончик носа. У огнеметчиков еще смешнее: солдату во время перебежки пуля попала в член. Не оторвала, а пронзила его. Долго на поле с ним мучились, не зная, как правильно перевязывать член. И смех, и грех. Говорят, у нас большие потери, но подробностей они не знают.

Погода улучшилась, стало значительно теплей, но по небу все равно быстро пролетали тучи, обремененные влагой. Темнело, и пора было переходить на ночное дежурство. До полной темноты я еще успел сбегать к Коровину и убедился, что тот серьезно подготовился к ночи. В темноте собрал вокруг себя всех, кто был со мной, и определил порядок дежурства. Сам же, разложив пустые ящики из-под боеприпасов на земле, раскинул на них спальный мешок и первым завалился спать до 23 часов, справедливо полагая, что если духи и будут атаковать ночью, то это произойдет где-то ближе к утру. Под мерное шуршание капель мелкого дождика я быстро провалился в крепкий и здоровый сон.

Проснулся, как от толчка, хотя меня никто и не будил. Зажег в спальнике фонарик, поглядел на часы: было половина одиннадцатого. Обрадованный, что еще могу поспать минут тридцать в тепле, смежил веки, но сон уже не шел. Поворочавшись на ящиках, я почувствовал, что все тело ноет от жесткого ложа. Вылез из спальника и огляделся. Рядом со мной на таких же ящиках в неудобной позе спал Кирьянов, а фигуры техника и двух солдат виднелись на фоне неба в пяти шагах от меня. Справа маячил Торбан, который в ночной бинокль разглядывал окраину МТФ. Постукивали редкие выстрелы, иной раз в сторону боевиков уходили трассера. Танкисты узкими синеватыми лучами прожекторов в несколько секунд обшаривали поле, иной раз дотягиваясь до зеленки боевиков, и тогда следовал выстрел из танковой пушки, который на мгновение освещал поле. Дождя не было, а в облаках появились просветы, откуда выглядывали умытые и чистые звезды, предвещая хорошую погоду. Сладко потянувшись, я поправил сбившуюся с Алексея Ивановича плащ-палатку. Подхватил автомат и легким шагом хорошо отдохнувшего человека направился к Карпуку. Отправив Игоря спать, начал мерно выхаживать по позиции, каждые тридцать секунд вскидывая ночник, осматривая поле и подходы к нам со стороны МТФ. На удивление, ночь прошла спокойно, без каких-либо сюрпризов.

Радовало и то, что к утру небо совсем очистилось от облаков. Все-таки когда солнце – воевать веселее. Незаметно подошло время будить на смену замполита, но я не чувствовал себя уставшим, поэтому решил додежурить до восьми утра. Пусть замполит отдохнет. Где-то перед рассветом, когда темнота на короткое время сгущается, готовая сдаться свету наступающего утра, за арыком в тылу позиции возник шум двигателя, и оттуда на поле выпятилась огромная темная масса. Судя по звуку, это был автомобиль «Урал», но не было видно знакомого очертания: ни кабины, ни фар – ничего. На позицию достаточно быстро надвигалось что-то большое и квадратное. Я быстро присел и попытался на линии горизонта что-нибудь рассмотреть. Не сумел. Успокаивало только то, что это двигалось к нам из нашего тыла. Но все равно я был настороже. Лишь когда оно приблизилось, я рассмеялся: по полю к нам задом приближался «Урал» старшины. А еще через мгновение машина остановилась рядом со мной, хлопнули дверцы, и ко мне подошли старшина и Самарченко. Обрадованные тем, что они точно выехали на позицию, перебивая друг друга, начали рассказывать, как они волновались, боясь промахнуться мимо нас и уехать к боевикам. А я не стал их разочаровывать тем, что дальше арыка за нами они бы уехать не смогли.

Как по команде проснулись все, кто спал. Хотя мы и не были голодными, но с радостью сели за стол, который Пономарев расставил уже за машиной. На стол он водрузил керосиновую лампу. На одном краю он накрыл нам – офицерам, а на другом разложил еду для солдат. Старшина и сейчас расстарался: было приятно смотреть на изобилие вкусных продуктов и водку. Мы не выпили вчерашнюю, а он привез еще. Две бутылки я оставил на столе, остальные вернул обратно прапорщику:

– Все, старшина, молодец, но водки больше не надо. День будет теплым и сухим. Ночь прошла спокойно, все отдохнули. Так что это в мой личный НЗ.

Солдаты с сожалением завздыхали, но приказ есть приказ. Пока старшина кормил солдат, пришел с котелками огнеметчик за едой. Дали и ему. Потом прибежали танкисты, досталось и им. Мы в это время спокойно выпили граммов по сто пятьдесят и теперь не спеша завтракали. Очень польстило мне восхищение танкиста, когда ему старшина щедрой рукой положил на экипаж еды. Танкист заглянул в котелки, поглядел на большие куски колбасы, которые Пономарев положил ему в шлемофон:

– Да, товарищ майор, вот это пища у вас в батарее, не то что у нас в батальоне.

Солдат ушел, а я, довольный и слегка хмельной, ласково заговорил со старшиной:

– Товарищ прапорщик, видите: ведь можете, когда захотите. Приятно от чужого солдата услышать хорошее о батарее. Теперь он всем будет рассказывать, как отлично старшина кормит солдат в подразделении. Так и действуйте дальше. А сейчас за отличное обеспечение пищей в боевых условиях я представляю вас к медали «Суворова». Алексей Иванович, оформить наградной.

Кирьянов весело мотнул головой, а старшина от переизбытка чувств с силой ударил себя в грудь.

– Товарищ майор, – горячо заговорил он, – да я в лепешку расшибусь, чтобы оправдать ваше доверие…

Выслушав его заверения, мы рассмеялись, смех этот был одобрительным и доброжелательным, так как прапорщик Пономарев сейчас окончательно стал полноправным членом нашего коллектива.

Пока мы завтракали, совсем рассвело, а из-за бетонного арыка выехал БРЭМ танкистов и остановился около нас.

– Боря, принимаешь в свой коллектив? – весело заорал Андрюха Филатов, спрыгнул с машины и по-хозяйски уселся за стол.

Пономарев положил заместителю по вооружению танкистов в чистую тарелку еды, а я щедро налил ему водки. Лишь только когда мы выпили, Андрей рассказал, что его сюда прислал командир батальона оборудовать командный пункт батальона. Это здорово нас обрадовало, так как давно с танкистами сложились дружеские отношения.

– Андрей, тогда и мне выкопай БРЭМом землянку.

– Боря, какие проблемы?

В принципе, это и определило задачи на день. Боевики вели себя тихо и опасались стрелять по нам, но еще рано утром 100-миллиметровая пушка боевиков одним выстрелом уничтожила санитарный «ГАЗ-66» первого батальона, который неосторожно выехал к восточной окраине МТФ. День, судя по небу, будет сухой и теплый. Так что надо обустраиваться на месте. На позициях я оставил минимум людей, а остальных отправил разбирать лагерь и перевозить его сюда. Пока машина танкистов рыла землянки под КП батальона и мне, мы с Филатовым еще немного выпили, а потом БРЭМ сломался, и Филатов с механиком-водителем залезли в двигательный отсек, пытаясь с ходу что-то там починить, но ничего у них не получилось.

– Боря, – огорченно заговорил Андрей, вернувшись к столу от машины, – поломка серьезная, так что твоему второму взводу выкопать землянку не получится.

Весь день пролетел в хлопотах и суете, но вечером мы уже сидели в готовой землянке, а в углу весело потрескивала горящими дровами печка. Над столом висела ярко горевшая от аккумулятора лампочка и освещала стол с едой. Второй взвод тоже устроился неплохо, и я был спокоен, хотелось немного выпить с офицерами, а до заступления на ночное дежурство часа два поспать. За столом царило веселое оживление: вместе с Коровиным ко мне в гости пришел командир восьмой роты старший лейтенант Смолин, и временами землянка наполнялась дружным смехом, когда мы вспоминали какой-либо из моментов прошедшего боя, считая его самым трудным. Никто из нас и не предполагал, что пройдут лишь сутки, и полк понесет более тяжелые потери. Много солдат и офицеров не доживут до вечера: кто погибнет в бою утром, а кто днем. Причем из жизни уйдут лучшие. А пока мы веселились и особо не задумывались над завтрашним днем.

* * *

Хотя утро было прохладное, но чистое и ясное небо предвещало отличную весеннюю погоду. Я вышел из землянки и с удовольствием потянулся. Чувствовал себя хорошо отдохнувшим, весь был переполнен энергией, которой нужно было дать выход. По широкому спуску в землянку я выбрался наверх и осмотрелся. Чудинов, время которого было дежурить, тихо дремал, сидя на ящике из-под боеприпасов, изредка он поднимал голову и сонным взглядом окидывал пустое поле между нами и боевиками. За арыком, где была позиция танка, было пусто. Вечером по приказу командира этот танк перекинули на другое направление, и только один танк теперь находился в расположении восьмой роты. Огнеметчиков тоже не было видно, лишь торчали из их окопа несколько контейнеров со «Шмелями». Я вскинул бинокль и посмотрел на расположение второго взвода. Вчера я полностью перетащил их сюда, а на старой позиции остался лишь третий взвод. У палатки Коровина не было видно даже наблюдателя. Но вот полог входа откинулся, и из палатки на солнечный свет вылез весь растрепанный и всклокоченный сержант Кабаков. Широко зевнув, он отошел на пару шагов и тут же справил малую нужду.

«Хреново, надо будет встряхнуть Коровина и за гигиену, и за дежурного наблюдателя».

В расположении восьмой роты так же лениво ползали мотострелки, занимаясь необходимыми утренними делами в ожидании завтрака.

Я опустил бинокль и машинально потер щетинистый подбородок: «Ого, вот это зарос! Ладно, сейчас приведем себя в порядок». По дороге в землянку ткнул кулаком Чудинова в бок:

– Не спи, солдат, – замерзнешь.

Водитель от неожиданности свалился с ящика и теперь таращил на меня сонные глаза, не понимая, почему он не сидит, а лежит. Потом вскочил и смущенно стал оправдываться. Я махнул рукой и занялся утренним туалетом. Копаясь в своей сумке, я наткнулся на аккуратно сложенный старенький свитер жены, который лежал на самом дне. Свитер покупали мне, еще когда я служил в Германии, но жене он больше нравился, и она его часто надевала. А когда я собирался в Чечню, положила его мне: «Боря, выкидывать жалко, а там его доносишь и выбросишь».

Достал его из пакета и прижал к лицу. Несмотря на то что прошло два месяца, свитер хранил родные запахи жены и дома. Скинул с себя пропотевшую тельняшку и вместо нее надел свитер, заправил его в брюки и, затянув на поясе ремень с пистолетом, с бритвенными принадлежностями выбрался из землянки.

Чудинов уже прохаживался по краю траншеи, где располагалась наша землянка, но пока я пристраивал зеркало и мылил себе щеки, он опять уселся на ящик и внимательно стал наблюдать, как я начал бриться. Разглядывая себя в зеркало и водя станком по правой щеке, я обдумывал план дня: чем занять солдат сегодня и какие задачи поставить взводам. Но одиночный выстрел, тут же второй нарушили течение мысли. Чудинов рефлекторно повернул голову в сторону позиций боевиков, откуда донеслись выстрелы. Глаза его в изумлении расширились, и непонятно как, даже не вставая с ящика, с криком «Духи!» он спрыгнул ко мне в траншею. Я вскочил на бревно и выглянул из траншеи. Выстрелы уже слились в сплошную трескотню, и пули свистели над нами в опасной близости. По зеленке перебегали с места на место боевики, и непонятно было, куда они стреляли и пойдут ли сейчас в атаку. Я с сожалением посмотрел на бритвенный станок и отбросил его в сторону.

– Батарея, тревога… К бою… – Схватил накрытый плащ-накидкой пулемет с магазином на сто патронов, в другую руку еще одну коробку с лентами в двести пятьдесят патронов. Выскочил из траншеи и рванул сквозь вихрь пуль к бугру, в пятидесяти метрах от землянки. Сзади топал сапогами Чудинов. Оглянувшись, увидел, как из траншеи выскочили Торбан, Алушаев и замполит с оружием в руках.

Упал за бугром и быстро изготовился к стрельбе. Прильнув к пулемету, я повел стволом по зеленке, примериваясь открыть ответный огонь. С нашей стороны тоже началась стрельба, причем наиболее сильной она была в расположении первого батальона. Но нам тоже доставалось нехило. Пули щелкали по броне БРДМ, который стоял рядом с бугром, и с визгом рикошетили. Алушаев полез было на броню, но тут же соскочил и прижался к колесам.

– Алушаев, все-таки надо к пулеметам пролезть, – я обернулся к сержанту и тут же повернулся обратно. В том, что Алушаев попытается еще раз, я не сомневался. Поймал в прорезь прицела фигурку боевика, перебегающего по зеленке к мосту через Аргун, и дал очередь в десять патронов. Рой трассеров и разрывных пуль ушел через поле и впился в духа. Боевик внезапно остановился, как будто наткнулся на стену, сделал несколько неуверенных шагов, медленно переломился в поясе и упал в кусты.

«Есть», – радостно отметил я про себя и довернул ствол левее. Там суетились несколько боевиков, что-то вытаскивая из окопов, но прицелиться мешали ветки кустов, которые росли в нескольких метрах впереди бугра.

«А, ерунда», – и дал очередь сквозь кусты, так как понял, что боевики вытаскивали и устанавливали на треноге пулемет НСВТ. Мой пулемет задрожал в руках, и ветки, срезаемые пулями, упали, открыв хороший обзор. Духи вокруг пулемета засуетились еще быстрее, но я давил на курок пулемета и гнал, гнал в ту сторону одну очередь за другой, пока ни одного боевика не осталось около пулемета. Грозно зарокотал над головой КПВТ, но трассы его очередей шли в сторону моста, срезая кусты и мелкие деревья. Наверно, наш огонь очень досаждал противнику, поэтому большинство боевиков сосредоточили свой огонь против нашей позиции. Несколько раз грохнули гранатометы чеченцев, но мимо.

Мои подчиненные открыли бешеный огонь, и патроны у них быстро закончились. Автоматы один за другим замолчали, а пробраться к землянке не было возможности – до того сильным и мощным был огонь противника. Внезапно замолчал и КПВТ – что-то там заело. Боевики, уверенные, что это они подавили наш огонь, теперь сосредоточили огонь против моего пулемета. А я в азарте водил стволом пулемета и давил на курок, когда на мушке появлялся дух. Поле зрения сузилось, я смотрел вдоль ствола и видел лишь как бы набегающих на мушку боевиков, и тогда давил на курок, радостно отмечая, как после моей очереди фигурка или падала, или начинала метаться, пытаясь уклониться от пулеметной очереди. Я уже не обращал внимания на визг и жужжание пуль вокруг меня, не обращал внимания на комочки земли, которые больно секли мне лицо, лишь мозг автоматически отмечал количество отстрелянных патронов. Закончилась коробка с патронами, я засуетился, вставляя в пулемет новую ленту, одновременно совещаясь с замполитом.

– Борис Геннадьевич, боевики усилили огонь. Как бы они не пошли в атаку. Пока вы стреляли, я засек несколько огневых точек около моста и хочу их загасить.

– Как?

– В окопе огнеметчиков лежит несколько «Шмелей», я сейчас проберусь туда и открою огонь.

– Алексей Иванович, давай, но осторожней.

Лента была вставлена, я потянул затвор на себя, а потом вперед – пулемет заряжен. Дал несколько очередей, искоса наблюдая, как замполит ползком пересек расстояние между бугром и берегом арыка. Попытался встать, но опять упал на землю, прижатый плотным огнем боевиков, которые заметили этот маневр. Алексей Иванович на четвереньках вошел в воду и погрузился в нее по горло. В воде вокруг него заплясали фонтанчики от пуль, но Кирьянов упрямо двигался вперед, пересек несколько метров водного пространства и выбрался на другой берег. Обернулся, счастливо улыбаясь, помахал нам рукой: мол, все в порядке. Рывком пересек оставшееся расстояние до окопа и по-хозяйски стал там осматриваться. Рядом громко заматерился Чудинов, поднялся во весь рост и рванул через огненный шквал к окопу огнеметчиков. Так же благополучно пересек арык и спрыгнул невредимый в окоп к Кирьянову. Я облегченно вздохнул и приник к пулемету, дал несколько очередей по перебегавшим чеченцам в зеленке и опять поглядел на Кирьянова. Тот растерянно крутился с огнеметом в руках в окопе, становился на цыпочки: тянулся вверх, пытаясь разглядеть передний край боевиков. Переговорив о чем-то с Чудиновым, Алексей Иванович выскочил из окопа наверх и склонился к Чудинову, который подал ему из окопа контейнер огнемета. Но выпрямиться не успел: по земле захлестали длинные очереди из пулемета и автоматов. Казалось, еще мгновение, и они перечеркнут офицера. Я дал несколько очередей по пулеметному гнезду, стараясь если не уничтожить пулеметчика, то хотя бы на время прекратить его огонь. Вновь поглядел на окоп, уже не ожидая увидеть Кирьянова живым, и с радостью увидел его сидящим рядом с Чудиновым.

Переждав огонь, Кирьянов привстал и закричал мне:

– Борис Геннадьевич, ни черта не видно из окопа. Куда мне стрелять?

Я чуть приподнялся над бугром, но тут же пришлось пригнуться и спрятаться: свинцовый шквал промчался надо мной, а несколько пуль, подымая фонтанчики земли, вонзилось в верхушку бугра. Две из них звонко цокнули, подняли и отбросили пустую коробку из-под лент за мою спину. Уже осторожно я высунулся из-за бугра:

– Алексей Иванович, сделаем так: я даю очередь трассерами, а ты туда стреляй из огнемета – сейчас дальность двести пятьдесят метров. Расстояние я каждый раз буду тебе кричать.

Я опять прильнул к пулемету и повел стволом по зеленке. Остановился на группе кустов около моста. Оттуда с самого начала боя велся особенно интенсивный обстрел наших позиций пулеметом. И там чаще всего мелькали фигурки боевиков.

– Алексей Иванович, стреляй туда! – прокричал я и дал длинную очередь по кустам.

Замполит вскинул контейнер, придал ему соответствующий двумстам пятидесяти метрам угол прицеливания и выстрелил. Мощный звук выстрела, как всегда, оглушил всех, а пыль, поднятая реактивной струей, скрыла окоп. Черная точка снаряда прочертила свой путь в воздухе и разорвалась на поле, не долетев пятидесяти метров до кустов.

Пыль осела и открыла нашим взорам отплевывавшихся от нее Кирьянова и Чудинова.

– Алексей Иванович, дальность дальше пятьдесят! – в азарте прокричал я корректуру прицела, неосторожно поднявшись над бугром, но тотчас же спрятался: новый шквал пуль обрушился на мою позицию.

Как только прогремел второй выстрел, я вновь, не обращая внимания на пули, вскинулся над бугром, боясь пропустить разрыв. Над окопом огнеметчиков стоял столб пыли, как будто именно туда попал снаряд, а не вылетел оттуда. Но я, не отрываясь, смотрел на кусты, где находились позиции духов. Есть! Прямо в центре кустарника поднялся светло-серый от пыли разрыв «Шмеля».

– Алексей Иванович, отлично. Давай туда же еще два снаряда.

Два раза проревел огнемет, и оба разрыва полностью накрыли всю площадь кустарника. Оставшиеся четыре выстрела мы сделали веером по зеленке, смещая его от моста влево на двести пятьдесят метров. После чего стрельба со стороны боевиков быстро пошла на убыль, а через пять минут прекратилась совсем. Еще примерно пять минут после этого вела огонь восьмая рота, но и он быстро прекратился. Лишь пулемет на бугре продолжал строчить, посылая злые очереди в сторону боевиков. Но и он через некоторое время тоже замолчал. Над передним краем повисла тревожная тишина.

– Торбан, – окликнул я санинструктора, – дуй во второй взвод. Узнай, все ли там в порядке? И Коровина ко мне. Да, по пути посмотри техника, что-то я его не наблюдаю. Не ранен ли он?

Из окопа огнеметчиков уже не ползком, а полусогнувшись прибежали Кирьянов и Чудинов. Оба мокрые, грязные и возбужденные.

– Ну, огнеметчики и балбесы! Вырыли окоп, а оттуда позиций боевиков не видно. Как мы хоть стрельнули? – Полуоглушенные, они оба орали, наверно, считая, что и мы ничего не слышим.

Я шутливо тоже заорал почти в ухо замполиту:

– Алексей Иванович, отлично стрелял. Всех положил, видишь – духи молчат, не стреляют.

Кирьянов с Чудиновым засмеялись, поняв свою ошибку, а Алексей Иванович начал показывать пальцем на мое лицо. Я машинально провел рукой по щеке и посмотрел на ладонь, ожидая увидеть кровь, так как во время боя сильно секло землей лицо. Но на руке виднелись остатки пены с недобритой перед боем щеки. Мы все поднялись в полный рост, уже не боясь огня боевиков. Переговариваясь на ходу, направились к землянке, здесь я и обратил внимание, что в пулеметной ленте осталось всего девять патронов.

– Да, тяжело пришлось бы, если б духи предприняли атаку на наши позиции. Все легли бы.

Поправляя штаны, из арыка появился Карпук. Еще не подойдя к нам, начал рассказывать:

– Я только пристроился «подумать», а тут стрельба, да и вашу команду «Батарея, тревога!» слышал. Попробовал выскочить, да невозможно. Пули так и стригут кустарник. Мечусь по арыку. На ремне только пистолет с запасной обоймой. Главное, даже выглянуть невозможно, до того плотный огонь. К землянке не прорваться. Ну, думаю, духи пойдут в атаку – пятнадцать патронов по ним, один себе. Слышу, наш пулемет работает и несколько автоматов: значит, дерутся наши. Только высунусь из арыка, пули тут же по земле у лица бьют. Толком ничего разглядеть не успеваю. Слышу, работает только один пулемет. Елки-палки, неужели всех убили? Короче, напереживался.

Из второго взвода пришел Коровин и доложил, что у него все в порядке, потерь нет.

– Товарищ майор, что это было? Вы чего-нибудь поняли?

– Непонятно, Коровин, особенно сильная стрельба в расположении первого батальона была. Может быть, там что-то случилось?

На нашем участке стояла тревожная тишина, лишь в районе МТФ пощелкивали выстрелы, поэтому все занялись своими утренними делами. Коровин ушел к себе. Ругать его за отсутствие наблюдателя я не стал, но замечание сделал. Я добрился, после меня побрились Карпук и Алушаев. Вроде бы все было в порядке, но тишина, повисшая над передним краем, не располагала к оптимизму. Приказал усилить наблюдение, а сам стал следить за танком, который мчался за бетонным арыком в моем тылу. Я подумал, что этот танк проедет сзади в расположение восьмой роты, но он свернул в разбитый проем в бетоне и направился ко мне. Это меня еще больше обеспокоило – я никого не ждал. Танк был из нашего танкового батальона, но офицера, который соскочил с брони и подбежал ко мне, я не знал.

– Товарищ майор, это ваше подразделение стреляло сейчас по зеленке? – Танкист показал рукой на деревья, тянувшиеся от моста вдоль реки против моего участка обороны.

– Да, моя батарея, – настороженно ответил я. – А в чем дело?

– Меня прислали вас предупредить. Первый батальон попал в окружение и разбит. Остатки пехоты будут прорываться через эту зеленку в вашем направлении. Смотрите, не откройте огонь по ним.

– Ни фига себе… – в изумлении протянул Кирьянов, стоявший около меня.

Я оглянулся – сзади стояли практически все: офицеры и солдаты.

– Слушай, старший лейтенант, как окружен и разбит?

– Да я сам ничего не знаю. Знаю только, что командир батальона тяжело ранен и его будут выносить во время прорыва.

Эти слова старлей произносил уже с брони. Спросить, кто его прислал, я уже не успел. Танк заревел, крутанулся на пашне, вздыбив землю, и умчался обратно. В голове царил сумбур и смятение от этого сообщения. Я не понимал, как мог быть разбит целый батальон. Тогда получается, что МТФ тоже в руках боевиков, и нам надо опасаться оттуда нападения. Я начал советоваться со своими подчиненными, как лучше организовать оборону своего участка в свете новых обстоятельств. Но не успели мы обсудить этот вопрос, как стрельба вспыхнула в расположении первого батальона с новой силой. Еще более интенсивная, чем в первый раз. Без моей команды все разобрали оружие, Торбан с Чудиновым схватили еще цинки с патронами, я опять взял пулемет и пару коробок с лентами, еще несколько коробок – Карпук с Кирьяновым, и мы снова заняли оборону. Духи суетились в зеленке, но в нашу сторону практически не стреляли. Огонь они вели в направлении окраины МТФ. Кустарник, куда Кирьянов нанес удар огнеметами, вновь ощетинился огнем. Особенно зло и упорно бил пулемет, из-за чего мы его быстро обнаружили.

В окопе около стреляющего пулеметчика суетились еще двое чеченцев: наверно, второй номер и подносчик боеприпасов. Я прильнул к прицелу и навел свой пулемет на огневую точку противника. Еще мгновение, и нажал бы на курок, но в это время вокруг окопа заплясали разрывы от пушки БМП-2. Приподнявшись над пулеметом, я наблюдал в бинокль, как очередями автоматической пушки БМП перепахивало землю вокруг пулеметного гнезда, пока огневая точка не прекратила свое существование.

Я перевел бинокль в сторону окраины МТФ. Со стороны молочно-товарной фермы к мосту неслось несколько БМП с десантом на броне. Вокруг машин и на их пути подымались разрывы от подствольных гранатометов, ручных гранатометов и мин, но машины с прильнувшим к броне десантом сквозь огонь упорно двигались к мосту. Из зеленки выскочил боевик, присел на колено и вскинул РПГ на плечо. Через секунду сверкнуло пламя, и граната устремилась по короткой траектории к ближайшей БМП. Ударила вскользь и ушла в сторону, разорвавшись сзади машины. Пехота еще плотнее прижалась к броне, потом, как по сигналу. они приподнялись и стали бить из автоматов по гранатометчику. Боевик в это время вставлял в гранатомет следующую гранату, от неожиданного ответного огня уронил гранатомет и вскочил на ноги. Стал топтаться на месте и резво размахивать руками, как будто отбивался от пчел или ос. Потом сообразил, упал на землю и на четвереньках быстро-быстро помчался в сторону кустов, где через несколько мгновений и скрылся.

Пока я наблюдал за метаниями гранатометчика, пехота спешилась с машин и редкой цепью уже охватывала кустарник и бугры у въезда на мост. Вроде бы сопротивление было сломлено, но из кустов сверкнуло пламя выстрела из гранатомета, и граната вонзилась в бок БМП. Пламя от разрыва гранаты, как это бывает от попадания в цель, мгновенно окутало всю машину и тут же исчезло. Боевая машина, до этого медленно двигавшаяся к мосту, как будто споткнулась и начала разворачиваться, но тут же замерла. Из люка показался механик-водитель, быстро выскочил из машины и в шоке обежал несколько раз вокруг нее. Пулемет в башне, еще когда она двигалась, бил по кустарнику, но сейчас молчал. Механик остановился около кормы и оглянулся вокруг, но никто не спешил ему на помощь: каждый на войне занимался своим делом. Он открыл кормовую дверь, откуда сразу же повалил черный дым. Солдат сначала от неожиданности подался назад, но потом решительно нырнул в дым и скрылся внутри машины. Две БМП обогнули его машину с обеих сторон и двинулись к въезду на мост, непрерывно строча из пулеметов вдоль моста, изредка били их пушки, но уже по тому берегу, невидимому для нас. Десант с подбитой БМП суетился около кустарника, кидая туда гранаты и строча вслепую из автоматов в глубь кустов, но сломить сопротивление чеченцев не удавалось. Одна БМП с несколькими солдатами на броне медленно проехала вдоль кустарника. Солдаты настороженно всматривались в заросли с высоты машины, вдруг резко привстали и открыли интенсивный огонь в глубь кустарника, тем самым предопределив судьбу обороняющихся боевиков. БМП, оказав помощь, двинулась дальше вдоль берега, но уже через двести метров попала под жестокий огонь боевиков. Удачно избежав попадания нескольких пущенных гранат, бронированная машина стала пятиться в сторону моста, огрызаясь огнем из пушки и пулемета. Солдаты, прикрываясь башней БМП, вели огонь по чеченцам, которые двигались параллельно машине по зеленке и стреляли по нашим из автоматов. Через сто метров они вырвались из зоны огня и остановились у кустарника, уже занятого солдатами. Подбитая БМП горела в полную силу, выбрасывая в чистое небо черный столб дыма. Иной раз пламя вскидывалось, и из него вылетали искры от рвавшегося внутри машины боезапаса. В двадцати метрах виднелся механик-водитель, сидевший рядом с другом, которого он вытащил из подбитой машины. К ним подскочила санитарная МТЛБ, механика сразу отодвинули в сторону, а над раненым склонились медики, но колдовали они немного, через минуту его загрузили в машину, и она помчалась по асфальту в сторону племсовхоза, где находился полковой медицинский пункт.

Пехота уже определилась с обороной и располагалась в районе моста, иной раз ее обстреливали из зеленки, но стреляли вяло. Как правило, после ответного огня духи на долгое время затихали, а потом все повторялось. БМП уже не горела, а лишь чадила. Механик-водитель потерянно бродил вокруг остатков машины, не обращая внимания на автоматный огонь боевиков. Время от времени к нему подходили сослуживцы и утешали, пытались утащить к себе, но солдат не соглашался и оставался около догорающей боевой машины. Правее МТФ, за ним, продолжал греметь бой. Стрельба то усиливалась, то замирала, но стреляли там постоянно. Артиллерия посылала через нас за реку снаряды; куда они там падали, видно не было, но после разрывов в небо подымались клубы черно-серого дыма.

Так прошло минут тридцать-сорок, и я уже только изредка поднимал бинокль и разглядывал то позиции мотострелков у моста, к которым непрерывно подходило подкрепление живой силой и техникой, то смотрел на зеленку, все еще занятую боевиками, понимая, что следующий удар наших будет вдоль зеленки и берега реки в сторону южной окраины Чечен-Аула.

– Товарищ майор, – крик Торбана заставил меня вздрогнуть, – вас к радиостанции вызывает командир полка.

– Лесник 53, я Альфа 01. Прием! – услышал я нетерпеливый голос связиста командира, когда спустился в землянку.

Я ответил связисту, выслушал приказ Петрова и через минуту подтвердил получение сообщения. Торбан побежал во второй взвод за противотанковой установкой сержанта Ермакова, а Алушаев и Чудинов суетились вокруг моего БРДМ, прогревая двигатель.

– Алексей Иванович, остаешься за старшего, а меня с противотанковой установкой вызывает к себе командир полка.

Я с нетерпением поглядывал в сторону второго взвода, где солдаты суетились вокруг противотанковой установки. Мне казалось, что все делается медленно, и я начинал закипать, почти не слушая, что говорит мне Кирьянов. Но вот машина Ермакова тронулась с места и направилась в мою сторону. Я облегченно вздохнул и стал слушать, что мне обиженно говорил замполит. Это была старая песня о том, что я его никуда не отпускаю и не беру с собой повоевать. А он только киснет в тылу. Спорить с ним было бесполезно, да и не время.

– Алексей Иванович, – я досадливо поморщился, наблюдая за тем, как мой БРДМ подъезжал ко мне, – сколько можно разговаривать на эту тему? Я командир, и моя задача воевать. Ты замполит, и твоя обязанность воспитывать солдат, ну а когда придет время, то повести их за собой в бой. Тебе что, мало позавчерашнего и сегодняшнего дней? Алексей Иванович, давай рули здесь, а я поехал.

Я забрался на БРДМ, рукой махнул Ермакову, показывая, чтобы он следовал за мной. Сразу за арыком свернули налево и вдоль него поехали к МТФ. Куда ехать, я знал, поэтому решил выскочить на асфальтовую дорогу, которая проходила вдоль молочно-товарной фермы, по ней проскочить до конца забора и свернуть направо, а там я увижу, где командир. Не учел я только одного: дорога на протяжении ста метров, прежде чем мне надо было сворачивать направо, не только просматривалась, но и простреливалась с того берега реки через мост. И первая же очередь стеганула землю практически у самых колес. А от второй, попавшей струей свинца в машину, гулко загудела броня, пули с визгом и искрами рикошетили, уходя под разными углами в воздух и землю. Сквозь гул двигателя я услышал, как ящик с боеприпасами, закрепленный на броне, с грохотом сорвался с брони на дорогу. Я быстро нырнул в люк и схватился за командирский прибор, Чудинов одной рукой ухватился за рукоятки броневых заслонок и закрыл лобовые стекла. Сделал он это очень вовремя: корпус машины опять загудел от града пуль, попавших в лобовую броню. Я, только было прильнул к командирскому прибору, тотчас же невольно откинулся назад, но, поняв, что мне сейчас опасность не грозит, вновь придвинулся к оптическому прибору. При четырехкратном увеличении противоположный берег Аргуна казался близким, слева от моста и дальше виднелись полуразрушенные здания, кучи щебня и фигурки перебегавших с места на место боевиков.

Разглядеть толком местность я не успел, так как моя машина повернула вправо, и мост и противоположный берег исчезли из поля зрения. Прекратился и обстрел. Повернув рукоятку люка и резко откинув его, я высунулся по пояс из машины и посмотрел назад на противотанковую установку, которая еще катилась по дороге. Теперь-то по полной программе доставалось ей. Видно было, как пули, оставляя отметины на броне, уходили в разные стороны, водитель пытался лавировать, но ямы и воронки не давали достаточного места для маневра. Наконец машина свернула за нами и тоже вышла благополучно из-под обстрела. Конечно, пулеметный огонь не был страшен для БРДМ, но я боялся, что пули попадут по колесам, а самоподкачка работала не на всех машинах. Успокоенный тем, что мы не пострадали, я повернулся и стал разглядывать на ходу открывшуюся местность. Мы ехали вдоль простреленного во многих местах бетонного забора МТФ, слева от нас расстилалось большое ровное поле. Метрах в трехстах на нем три подбитых БМП: две рядом друг с другом, а третья несколько дальше. Подбили их, наверно, час тому назад, потому что они уже только дымились. Вокруг них валялось имущество, но разглядеть, что именно, было невозможно. Метров двадцать-тридцать дальше БМП виднелись фигурки нескольких человек, но кто это были – боевики или наши, – разглядеть тоже было невозможно. Несколько раз над головой опасно свистнуло, но я уже приказал Чудинову свернуть за забор, и мы подъехали к группе машин, стоявших за насыпью. Это и был командно-наблюдательный пункт полка.

Я доложил командиру полка о прибытии, и Петров, закончив переговоры по радиостанции, повернулся ко мне.

– Боря, сейчас пойдешь вперед, на обрыв, – командир махнул рукой на поле, – задачу тебе поставит начальник артиллерии. Будь осторожен, духи лупят – будь здоров. Потерь у нас до фига, особенно там – на обрыве, так что еще раз говорю, будь осторожен!

Петров опять отвернулся к радиостанции, а я подошел к подполковнику Богатову, который стоял сзади ПРП и разговаривал с кем-то через дверь в корме машины.

– Копытов, – начал ставить задачу начальник артиллерии, – разведрота атаковала боевиков на обрыве, уничтожила их там, но сами понесли большие потери. Это их БМП подбитые стоят. Все офицеры полегли в бою. Сейчас разведчиков осталось 13 человек, и командует ими сержант. Все бы ничего, но их достал духовский танк – выскочит из зеленки, выстрелит по ним и обратно в зеленку. Артиллерией мы его накрыть не можем, а у разведчиков ничего нет, чтобы его достать. Чуватин сейчас тебе покажет место, откуда он чаще всего выскакивает, а ты пойдешь туда, на обрыв, и уничтожишь его. Задача ясна?

Я утвердительно кивнул и полез внутрь ПРП, через отделение радиотелефониста пробрался в башню и уселся в свободное кресло рядом с Игорем Чуватиным.

Игорь, мельком взглянув на меня, опять прильнул к окулярам. Взвыли электромоторы, и башня повернулась немного вправо. Игорь еще немного подправил наводку дальномера по вертикали и откинулся в сторону от окуляров, освобождая мне место.

– Боря, смотри, чаще всего он оттуда выскакивает. Где он сейчас, я не знаю.

Я разглядывал зеленку и не наблюдал даже малейших характерных признаков пребывания там танка, тем более следов выхода его из зеленки.

– Ну что, Боря, видишь? – зудел над ухом Чуватин.

Повернув немного дальномер вправо, а затем влево, я запоминал место и характерные детали, чтобы потом это место узнать, когда буду его разглядывать с другой точки. Отвалился от дальномера:

– Понял, я пошел.

– Боря, не высовывайся. Снайперы лупят дай боже, – уже в спину прокричал мне Игорь.

Богатов тоже стал меня наставлять, что мне делать. Но я его не слушал, а размышлял, как мне быть: то ли взять переносную установку, несколько ракет и уйти вперед, то ли все-таки взять БРДМ, противотанковую установку и выехать на берег, а не бегать потом за ракетами через все поле. Да и пулеметы на моей машине, если что, помехой не будут.

По-прежнему не обращая внимания на начальника артиллерии и не слушая его наставлений, я вскарабкался на БРДМ, подав команду на начало движения. Машина по моей команде обогнула земляной вал, за которым скрывались машины командно-наблюдательного пункта. Тяжело переваливаясь с боку на бок, за нами выехала противотанковая установка. Я махнул рукой, показывая сержанту Ермакову, чтобы он взял немного в сторону и шел параллельно моей машине, но вровень со мной. На малой скорости, осторожно мы двинулись в сторону дымящихся БМП. Вполне благополучно переехали поле и остановились в двадцати метрах от сгоревших машин, вокруг которых валялись автоматы, каски, части военного снаряжения и другое имущество. Махнул рукой, подзывая Ермакова к себе, а пока его машина подъезжала ко мне, я присел в люк и обратился к экипажу:

– Алушаев, наблюдаешь за зеленкой, остаешься старшим, а я сейчас сбегаю к разведчикам. Чудо, наблюдаешь за мной, я посмотрю, куда можно поставить машину, и махну рукой, тогда подъедешь.

Отдав распоряжение, я вылез на броню и быстро перебрался за башню, так как все чаще и чаще стали посвистывать пули. Машина Ермакова почти притерлась к моей машине, и Ермаков перепрыгнул ко мне. Мы присели на корточки сзади башни, и я стал ставить задачу сержанту:

– Видишь, Ермаков, за рекой по возвышенности проходит дорога: справа село Новые Атаги, а слева перекресток дорог. От перекрестка вправо идет зеленка и кончается около здания большого, типа ткацкой фабрики, – почему я назвал это здание ткацкой фабрикой, я сам не понял, но Ермаков послушно мотнул головой: типа, понял. – Вот в этой зеленке скрывается танк. Время от времени он выскакивает из зеленки и долбит сюда. Так что веди разведку: если засечешь – мочи.

Ермаков еще раз мотнул головой, перепрыгнул на свою машину и отъехал в сторону. Я же тяжело спрыгнул на землю и, пригнувшись, побежал к окопам разведчиков, откуда они уже с любопытством поглядывали в нашу сторону. Миновал БМП, а еще через двадцать метров соскочил в окоп, где меня с одобрительными возгласами встретили разведчики.

– Здорово, мужики! – бодренько прокричал я. – Как дела?

– Нормально, – улыбаясь, ответил ближайший из разведчиков, в котором я узнал сержанта Иванова, – принимайте, товарищ майор, разведроту. Вы тут сейчас единственный живой офицер, а нас осталось всего тринадцать человек. Два часа уже просим какого-нибудь офицера, пока не прислали вас. – Сержант теперь говорил без улыбки, с горечью.

– Иванов, ты чего? Командуй ротой сам. У меня другая задача – танк уничтожить. Говорят, он вас тут уже достал. Я рядом буду, если что, конечно, помогу, а сейчас показывай свое хозяйство и куда мне машины поставить.

Сержант повел меня по окопу. Хоть разведчики и были здесь уже два часа, но везде – на дне окопа, стенках и бруствере – виднелись следы крови и рукопашной схватки.

– А где убитые боевики? – удивленно спросил я.

Разведчик провел меня еще немного по окопу, который проходил по самому краю обрыва, и молча показал на выход из траншеи. Задней частью окопа служила полуметровая стенка, отделяющая сам окоп от края обрыва. Полуметровый выход заканчивался у деревянной лестницы. Я присел у края обрыва и осторожно выглянул. Картина была впечатляющей: отвесный обрыв, высотой с пятиэтажный дом, тянулся в обе стороны, и деревянная лестница на его фоне казалась хлипким сооружением, хотя по ней было видно, что боевики ею постоянно пользовались. Внизу, у основания лестницы, громоздилась куча мертвых бородатых чеченцев. Они навалом лежали друг на друге, кто лицом вниз, а кто вверх. В разные стороны, под разными углами, порой неестественными, торчали руки, ноги. Открытые рты в последнем предсмертном крике «Аллах акбар» дополняли эту жуткую картину. Я отодвинулся обратно в окоп, и тут же последовал удар пули в стенку. Снайпер хоть и не дремал, но все-таки опоздал с выстрелом.

– Товарищ майор, поосторожнее, – предупредил сержант.

– А, ерунда, – я беспечно махнул рукой. – Все равно придется высовываться из окопа и вести разведку местности и зеленки. Ты лучше расскажи, как тут все произошло?

Иванов достал сигареты и закурил, не спеша затянулся, поглядел на сгоревшие БМП и зло сверкнул на меня глазами:

– Ваши хваленые артиллеристы, товарищ майор, ни хрена не могли за эти сутки попасть по боевикам и уничтожить хотя бы эту позицию, я уж не говорю про другие. Не могут попасть, и все. А они контролируют отсюда практически все подходы к мосту и берегу. Поле ровное, как стол. Командование решило: атака на БМП. Стремительный рывок, спешиваемся у окопов – и врукопашную. Сначала так и получилось: практически все поле пролетели, несмотря на сильнейший огонь духов. А в тридцати метрах от окопов духи всаживают гранату в БМП. Кто уцелел, соскочил с брони, а их в упор тут же косят из автоматов и пулеметов. Вторая БМП резко заворачивает, своим корпусом заслоняет от огня боевиков ребят, чеченцы сосредотачивают огонь на нем и тоже сразу же подбивают БМПэшку. Но вот в эти секунды остальная рота спешилась и рванулась к окопу. Я дал очередь в окоп, потом спрыгнул вниз и – в драку. Опомнился уже, когда всех духов кончили. Из офицеров один старший лейтенант Сороговец остался, да и тому через пару минут пуля в глаз прилетела. Пришлось мне на себя брать командование. Осмотрелись: духи, человек семьдесят, уже Аргун вброд переходят и скрываются в кустах. Тут из-под обрыва несколько человек, видать, опоздавшие, выскочили и к реке побежали. Но никто из них не добежал – всех положили. Убитых духов в окопе собрали и покидали вниз, чтобы не мешали. Наших собрали, убитых и раненых, и на уцелевших БМП отправили в полк. Вот так, сидим уже два часа, ждем офицера или какую-нибудь команду, а прислали вас, да еще с другой задачей. – Сержант с досадой махнул рукой, потом продолжил: – Вы, товарищ майор, не обижайтесь. Мы вас знаем и считаем нормальным офицером, но все-таки обидно, что прислали артиллериста, а не пехотного офицера. Что, они там про нас забыли, что ли?

– Иванов, я понимаю твою горечь, обиду на всех, но ты не прав, – я старался не только подбодрить разведчиков, которые прислушивались к нашему разговору, но и в какой-то степени развеять обиду на командование и артиллеристов. – То, что вы сейчас совершили, будут помнить всегда, и командир помнит о вас, отдает необходимые распоряжения, чтобы вас отсюда заменили. В частности, меня прислали. На артиллеристов тоже зря обижаетесь. Смотри, окоп прямо по краю обрыва идет, половина снарядов пролетают мимо и рвутся внизу, не принося вреда боевикам, а половина на поле – тоже с минимальным эффектом. Это только в кино: показали цель, и туда прилетел снаряд. Боевики тоже не дураки, толково обустроили здесь позицию. И задача у нас с тобой одна: я бью танки противника, а ты пехоту. Так что все нормально, как говорится – держи хвост пистолетом.

Я дружески толкнул кулаком сержанта в плечо и только захотел обсудить с Ивановым ряд вопросов, как справа заработали десятки автоматов, и над окопом густо зажужжали пули. Протискиваясь через разведчиков, мы пробрались в крайнюю ячейку позиций и выглянули из нее. В трехстах пятидесяти метрах от нас виднелись постройки. Поливочная станция – сразу всплыла в голове информация. Около этой станции, разворачиваясь в цепь, двигалась в нашу сторону группа боевиков численностью до пятидесяти человек. Я бросил тревожный взгляд в сторону оставленных на открытом пространстве моих машин и успокоился: Чудинов с Алушаевым сами нашли укрытие для машины. Сейчас башня разворачивалась в сторону поливочной станции, готовясь открыть огонь, а противотанковая установка заезжала в выемку, которая практически полностью скрывала машину, но давала возможность вести огонь из пусковой установки. Послышалась стрельба со стороны позиций командно-наблюдательного пункта, но она была неэффективна, так как с той стороны боевиков частично закрывал кустарник. Сержант Иванов начал командовать разведчиками, но окоп был расположен фронтом в сторону МТФ и не давал возможности развернуться всем солдатам в направлении атакующих. Несколько разведчиков выскочили из окопа и, пригнувшись, перебежали к сгоревшим БМП, где заняли оборону. Я не считал нужным вмешиваться в распоряжения сержанта, так как считал, что он все делал правильно.

Боевики приближались медленно: истекли уже минуты три после начала атаки, но чеченцы прошли за это время метров пятьдесят, не прекращая огня из автоматов. Я вскидывал бинокль, оглядывая цепь духов. Перегибался через край окопа и старался осмотреть подножие обрыва, считая, что эта атака – отвлекающий маневр, а другая группа боевиков незаметно пробирается вдоль обрыва, чтобы внезапно ударить снизу. Поворачивался в сторону зеленки и быстро просматривал ее, также считая, что сейчас как раз самое удобное время поддержать огнем танка атаку. Но ничего не обнаруживал, а духи тем временем прошли еще пятьдесят метров. Иванов ерзал рядом, поглядывая на меня. Наверно, считал, что это я должен подать команду на открытие огня. Никто еще не стрелял, подпуская духов поближе. Я наметил одиночный куст, решив: как только первый боевик поравняется с ним – подам команду «Огонь!».

Чуть приподнялся, набирая воздух в грудь, чтобы подать команду, как сзади цепи атакующих расцвел снежно-белый разрыв дымового снаряда. Я схватил сержанта за плечо:

– Стой, сержант, не стрелять. Сейчас артиллерия накроет духов.

Разрыв дымового снаряда заметили и боевики, в их цепи возникло замешательство, так как они тоже понимали, что это был пока только пристрелочный разрыв и что еще через пару минут прилетят остальные снаряды. Так и произошло: несколько боевиков рванули вперед, чтобы выйти из зоны поражения, но большая часть отхлынула назад на пятьдесят метров и залегла, однако это мало им помогло. Земля вздыбилась и засверкала мгновенными вспышками множества разрывов, закрывая весь район дымом и пылью. Еще пару минут там гремели взрывы, а потом все резко прекратилось. Несколько боевиков, которые вырвались вперед, поднялись с земли и, нырнув в дым, исчезли из виду. Никто из разведчиков даже не стрелял по ним; всем было ясно, что атака сорвана. Солдаты оживились и, громко переговариваясь, стали доставать сигареты. Иванов сполз с бруствера на дно окопа и уселся на обломки ящика из-под патронов:

– Вот так артиллеристы и сюда стрельнули бы… – задумчиво произнес сержант, хотел продолжить свою мысль, но не успел.

– Духи, духи! – послышались возбужденные крики, свист и улюлюканье.

Мы с сержантом вскочили на ноги, ожидая увидеть атакующих боевиков. Тревожный взгляд, брошенный в сторону поливочной станции, не обнаружил ни одного боевика, как будто их там и не было. Глянули туда, куда показывали разведчики. Из-под обрыва в сторону реки бежали два чеченца. Один, несмотря на то что в руках он держал автомат и был обвешан боеприпасами, бежал легко, без всяких усилий перепрыгивая препятствия. Второй «чесал» изо всех сил. Он побросал все: оружие, боеприпасы, амуницию, но и этого показалось ему мало. На бегу он начал стаскивать с себя новую камуфлированную зимнюю куртку, и как только он ее сбросил, среди криков и свиста солдат послышалась короткая очередь. Пули попали бегущему в спину, разрывая на нем обмундирование. Он по инерции сделал еще несколько скачков, но ноги уже отказали, и он упал, перекувырнувшись через голову. Он еще дергался, но вторая короткая очередь пригвоздила его к земле. Больше он не шевелился. Второй боевик легко и ловко обернулся на ходу и дал пару очередей в нашу сторону, причем очень метко – пули заставили нас резко пригнуться, а боевик продолжил свой бег в сторону берега, наверняка уверенный, что сумеет уйти живым. Но он был обречен. Ударили сразу несколько автоматов: пули разорвали на спине камуфлированную куртку, и боевик так же легко, как и бежал, ушел в иной мир.

– Ну что ж, товарищ сержант, люди подготовлены у тебя хорошо: ни одной пули мимо. Теперь моя очередь показать класс.

Я повернулся и пошел по окопу, слыша, как за моей спиной Иванов начал распоряжаться. Около своей машины я подождал Ермакова, которого позвал к себе, чтобы поставить задачу. Распределил сектора для наблюдения между солдатами. Я тоже взял себе сектор, и мы начали наблюдать, чтобы своевременно вычислить танк. Несмотря на то что пули продолжали посвистывать вокруг нас, обстановка была в целом спокойной, и я теперь имел возможность рассмотреть местность, расстилающуюся перед нами. Слева виднелся мост через реку Аргун, который достался нам целеньким, не считая нескольких дыр в настиле и отсутствия во многих местах ограждения. Дальше за мостом виднелись сооружения промышленного типа и большие кучи щебня, среди которых суетились фигурки боевиков. Но я лишь равнодушно констатировал сам факт нахождения их там. У меня мишень была другая и покрупнее. От моста в сторону Шали, отделяя щебеночный завод от зеленки, шла дорога. Через километр она упиралась в асфальтовую дорогу из Новых Атагов, образуя обширный Т-образный перекресток. Здесь находилась автобусная остановка с навесом, превращенная в дот. Две амбразуры, обращенные в нашу сторону, чернели провалами, тая в себе угрозу. Под навесом виднелся бруствер окопа и темнела пулеметная башня МТЛБ.

«Так, цель номер один – дот, – мысленно отметил я про себя и перевел бинокль на несколько каменных построек, которые виднелись в тридцати метрах от автобусной остановки. – Наверняка, там тоже духи и запас боеприпасов. Это будет цель номер два».

Но цель номер два пришлось сразу же вычеркнуть из своего списка, так как там поднялись серо-красные разрывы артиллерийских снарядов, и несколько из них попали прямо по постройкам. В воздух поднялась красная кирпичная пыль, которая на время закрыла перекресток и дот. Повел биноклем по зеленке, где мог скрываться танк, но там не было даже признаков пребывания танка. У «ткацкой фабрики» двор обширный: здесь находилось несколько капитальных построек, закрывающих значительные пространства, где свободно могли передвигаться боевики.

«Надо будет ракетами прощупать «фабрику».

От этого места начинался ряд высоких пирамидальных тополей, которые тянулись вдоль дороги до окраины Новых Атагов. В памяти всплыло предупреждение командира полка о том, что существует договоренность между жителями села и нашим полком: отряд самообороны (так они называли двести вооруженных чеченцев, находящихся в селе) не стреляет по нашему полку, а мы не стреляем по селу. Недалеко от окраины стояло несколько больших будок и зданий, похожих на мастерские: «Их я обязательно пощупаю, но попозже».

Внимательно разглядывая окраину, особенно место, где дорога входила в село, я обратил внимание на большой двухэтажный кирпичный дом на самой окраине около въезда в населенный пункт. А выделялся он тем, что все его окна были заклеены бумажными лентами, чтобы при разрывах снарядов или бомбардировке стекла остались целыми. Я и так не любил богатые чеченские дома, а этот раздражал своими лентами на окнах. Но я помнил приказ командира полка и вынужден был подавить свое раздражение. Я рассматривал этот дом, окраину села и даже не мог себе представить, что пройдет две недели, и я буду лежать в этом месте, около своего перевернутого БРДМ, и держать под прицелом окружающих мою машину боевиков. А пока я смотрел в бинокль и не знал этого.

Все остальное пространство между асфальтовой дорогой и нами занимала пойма реки. Наш берег был относительно открытый, а на стороне боевиков весь берег был покрыт зеленкой и не просматривался. В течение часа мы наблюдали за зеленкой, но танк себя больше не проявлял. Я поручил наблюдать за зеленкой своим подчиненным, а сам направился к разведчикам, чтобы обсудить с сержантом Ивановым дальнейшие наши действия, но обсуждать их нам не пришлось: со стороны моста, по обрыву, в нашу сторону выдвигались подразделения первого батальона. Я своим глазам не верил, но впереди солдат шел командир батальона Виталя Будулаев – целый и невредимый.

– Виталя, ты же тяжело ранен! – в изумлении воскликнул я, вспомнив утренние события, и выскочил из окопа наверх.

Будулаев, улыбаясь, подошел ко мне и поздоровался, потом повернулся к окопу разведчиков:

– Разведка, кто у вас старший?

– Я, – ответил Иванов и тоже вылез из окопа.

– Все, ребята. Собирайтесь. Мне приказано вас сменить здесь и занять оборону по всему обрыву. Вы свою задачу выполнили и теперь можете спокойно вернуться на свою базу. Молодцы.

Сержант Иванов и несколько вылезших за ним из окопа разведчиков растерянно топтались на месте, потому что сообщение командира батальона застало их врасплох. Только что они обсуждали, как будут и дальше держать здесь оборону, а через несколько минут все кардинально изменилось и нужно уходить с этого места, где погибли их товарищи, с которыми еще утром они смеялись, общались, ели кашу, делились сигаретами, а сейчас надо было уходить. Я тоже в какой-то степени растерялся: только что мы были одиноки на обрыве, а сейчас мимо нас шла пехота, обтекая нас, деловито занимая позиции. Короткий разговор с комбатом, и остальные разведчики вылезли из окопа, а там уже по-хозяйски располагались мотострелки. Как-то сразу же понаехали БМП, МТЛБ. Обрыв наполнился гамом, смехом, командами и ревом машин. Как-то незаметно подъехала БМП разведроты, и разведчики не спеша забрались на верх машины, сошлись на корме, с минуту совещаясь, затем расселись, и БМП, взревев двигателем, медленно тронулась с места.

Разведчики одновременно вскинули автоматы и открыли огонь в воздух, выстрелив каждый по магазину. Они уезжали и салютовали: это был салют подвигу, который совершила разведывательная рота, салют павшим товарищам. Это был вызов – разведрота жива и еще отомстит духам. Я вскинул свой автомат и дал очередь в воздух, отдавая дань уважения этим ребятам. Пока я прощался с разведчиками, Будулаев пошел по подразделениям, а я подозвал к себе Ермакова, определили с ним цели и порядок их поражения. Я решил пустить около десяти ракет и огнем прощупать подозрительные места, где, вполне возможно, скрывались боевики.

Первая цель, конечно, дот и МТЛБ под навесом около дота. Раз за разом ушли три ракеты, но поразить МТЛБ мы не смогли: над бруствером укрытия торчала только небольшая башня с пулеметом. Две ракеты попали прямо в бруствер, а третья прошла почти впритирку с башней и ушла за перекресток. По моей команде Ермаков запустил ракету в дот, попытался попасть прямо в амбразуру, но ракета угодила в стену рядом с черным провалом амбразуры и взорвалась, не принеся особого вреда сооружению. Однако результат не замедлил сказаться: из дота выскочило до десятка боевиков, многие из них руками держались за голову – наверняка, получив хорошую контузию. Пометавшись по перекрестку, часть убежали за перекресток, а другие пропали в развалинах строений у дороги. Потом удачно запустили ракету внутрь трехэтажного здания, где, по моим прикидкам, мог находиться пулеметный расчет. Около дороги красиво взорвали будку, остатки которой мгновенно загорелись и полыхали ярким пламенем еще целый час. Двумя ракетами попытался разрушить пару строений на «ткацкой фабрике», но не получилось – очень уж крепкими они оказались. Еще двумя ракетами прощупал здания мастерских рядом с окраиной Новых Атагов, и я был удовлетворен произошедшими изменениями в их облике.

– Боря, нормально, но мне лично не нравится дом с заклеенными окнами, – послышался усталый голос командира первого батальона. Он, оказывается, уже пять минут наблюдал за действиями моих противотанкистов.

– Виталий Васильевич, я бы сам давно его с удовольствием завалил, но приказ командира. Сам должен понимать. – Я развел руками. Помолчав немного, поманил к себе Ермакова и повернулся к Будулаеву: – Хорошо, но ты потом подтвердишь мое решение. Ермаков, дом с заклеенными окнами видишь?

– Так точно.

– Что ты там наблюдаешь?

Сержант посмотрел внимательно на меня, потом на Будулаева, обернулся и поглядел на дом. Повернулся к нам, но наши непроницаемые лица ничего не выражали. Ермаков было поднял руку, чтобы почесать затылок, но резко ее отдернул.

– Товарищ майор, – начал он неуверенно, – наблюдаю: в окнах второго этажа блеск стекол бинокля, а в комнатах первого этажа перемещение вооруженных лиц. Предполагаю, что там наблюдательный пункт боевиков. Хочу добавить, – Ермаков увидел на наших лицах поощрительные улыбки и уже смелее продолжил, – что пять минут тому назад туда занесли пулемет и несколько коробок с лентами, а также…

Я рукой остановил доклад подчиненного, так как понял, что еще пару минут доклада, и мы услышим, что это наблюдательный пункт самого Дудаева:

– Ермаков, что за ерунда? Почему до сих пор наблюдательный пункт и пулеметная точка боевиков не уничтожена?

Взрывом первой ракеты был полностью разрушен угол дома. Несколько секунд после взрыва ничего не происходило, но потом крыша здания медленно осела, более ее половины сорвалось и съехало на землю. Вторая ракета, пробив окно первого этажа, разорвалась внутри помещений. Ленты не помогли: весело сверкнув сотнями бликов, стекла дружно вылетели, а через пару минут пламя уже выбивалось красными языками из всех окон.

– Ну как, Виталя, мы НП боевиков уничтожили?

Виталий Васильевич одобрительно хлопнул меня по плечу:

– Боря, представь сержанта к медали – классно стреляет. Да, кстати, вон мой замполит идет. Не хочешь прогуляться с ним за трофеями вниз?

Об этом он мог бы и не спрашивать. Обговорив детали прикрытия, втроем, а третьим был солдат, мы по шаткой лестнице спустились вниз и остановились около кучи убитых боевиков. Сразу бросилось в глаза новенькое камуфлированное обмундирование, и, судя по лицам и рукам, это были простые сельские жители, которых наспех собрали, вооружили и оставили защищать заранее обреченные позиции. Не сегодня, так завтра обрыв был бы взят, а они были бы все равно убиты. Постояли немного, настороженно оглядывая лагерь боевиков. Прямо в подножии обрыва были выкопаны несколько землянок, и еще пара хлипких строений приткнулись к стене обрыва. В центре утоптанной многими ногами земли виднелось кострище, стоял здоровенный казан с еще теплой едой, причем мяса там было до фига. Тут же стояли банки с консервированными помидорами и огурцами. Позавтракать они явно не успели. Рядом торчала из земли лыжная палка с надетым на нее небольшим зеленым флагом, который я тут же сбил ногой на землю. Мы разделились: Сорокин с солдатом направились осматривать землянки, а я, еще раз проверив гранаты на поясе, решил обследовать хлипкие строения. Остановился около темного провала входа, который не сулил ничего хорошего. Я еще помнил, как бежали двое оставшихся боевиков, и каждую секунду запросто мог получить пулю в лоб от еще, возможно, прятавшихся здесь чеченцев. Глубоко вздохнув, я дал веером очередь в глубину помещения и ворвался туда, сразу же ушел в сторону, дал еще одну очередь в другой угол и опустил автомат. Никого, хотя в помещении до этого проживали человек пятнадцать. На полу лежала солома и шинели советского образца, которые служили постелями для убежавших, а может быть, уже погибших хозяев. Ближайший угол был забит продовольствием: поблескивали банки с помидорами, кабачками. Отдельно на плащ-палатке лежал хлеб. Тут же – бумажные кульки с другими продуктами. Больше ничего интересного в помещении не было. Стволом автомата я приподнял несколько шинелей и отбросил их в сторону: под ними тоже ничего не было. Мне давно хотелось иметь хороший нож или трофейный кинжал. Один раз видел у спецназовцев чеченский «ножичек», и теперь захотелось иметь такой же. Я вышел из хибары. Витька Сорокин и солдат шуровали в других землянках, но пока ничего стоящего тоже не нашли. Рядом чернел вход в еще одну землянку, но, судя по тому, что я видел снаружи, она была глубокой и уходила далеко в обрыв. Лезть туда желания у меня не было, поэтому я достал гранату и, выдернув чеку, забросил ее как можно дальше внутрь. Отпрянул в сторону. Глухо рванула граната, и из выхода со свистом вылетела струя раскаленного газа, мусор и осколки. Я прислушался – тишина. Даже если там кто-то и был и остался живым – то это уже был не боец. Мало ему там во время взрыва не показалось: как минимум хорошая контузия.

Подошли замполит батальона и солдат. Коротко посовещавшись, мы скорым шагом двинулись к трупам боевиков, которые виднелись вдали. Сорокин с солдатом пошли к дальним, а я подошел к последним убитым чеченцам. «Ловкий», как я его окрестил, боевик лежал лицом вниз. Одежда на спине была изодрана попавшими в него пулями, но крови было мало. Автомат валялся рядом, и, что меня обрадовало, был он калибра 5.45. У меня сержант Кабаков где-то потерял магазины к автомату, штык-нож вместе с ремнем, и теперь боеприпасы он носил в карманах, от чего штаны его были вечно спущены и ширинка моталась в районе коленок. Боевика я переворачивать не стал, а лишь приподнял его с одного бока и вытащил из-под него портупею со штык-ножом и подсумок с магазинами. Повесив все это через плечо, пошел осматривать второго боевика – «труса». Это был молодой парень, с едва пробивавшимися усиками на верхней губе. Несмотря на то что он был одет в новенькое обмундирование, в нем не было того «армейского шика», с которым носят форму отслужившие в армии. Парень лежал на спине, раскинув руки в стороны, правая сторона лица была запачкана уже подсохшей кровью. Брать у него было нечего, его автомат меня не интересовал, да и был он калибром 7.62.

Со стороны ушедших вперед послышалась стрельба из автоматов. Приподнявшись, я увидел, что солдат и Витька поднимали оружие боевиков и стреляли из него по зеленке; когда закончились патроны, они подняли гранатомет и стали стрелять из него по очереди, запуская гранаты под таким углом, чтобы они рвались над зеленкой, засыпая кустарник осколками. Пока мои коллеги баловались стрельбой из автомата – зеленка молчала, но когда над ней рванули три разрыва, и, наверно, удачно, зеленка ожила. Боевики открыли интенсивный огонь, и теперь они били с расстояния в сто пятьдесят метров, сразу же поставив Сорокина и солдата в тяжелое положение. Они залегли и открыли ответный огонь. Открыл огонь и я, но мой АКСУ был слабенькой подмогой. Пошел огонь, и достаточно мощный, с обрыва. Я схватил автомат убитого, выдернул из его подсумка все магазины и рванул к залегшим товарищам, но те, пригнувшись, уже сами, под прикрытием огня с обрыва, бежали мне навстречу. Когда они поравнялись со мной, я присел на колено и длинными очередями стал полосовать по зеленке на той стороне реки. Выпустив все патроны, я снял ствольную коробку, выдернул затворную раму и разбросал в разные стороны части автомата, затем, низко пригнувшись, ринулся в сторону обрыва. Навстречу мне ударили два автомата – это теперь Витька и солдат присели и прикрывали мой отход. Несмотря на сильный огонь, я по пути к обрыву не забыл про новенькую камуфлированную куртку убитого боевика. И когда я ее схватил, с обрыва сквозь огонь донесся далекий крик Будулаева:

– Боря, куртка моя – это мой трофей.

Несмотря на то что мы находились в незавидном положении, я рассмеялся на ходу. Наша российская армия еще носила песочную «афганку», а все боевики носили камуфляж. И такая новенькая курточка, которую я сейчас нес в руках, была мечтой каждого российского военного.

Прикрывая друг друга огнем, мы добрались до лестницы. Духов не было видно, да они бы и не сунулись в погоню за нами; мотострелки с обрыва надежно прикрывали нас. Самое трудное сейчас было подняться по лестнице. Пули с тупым звуком впивались в землю и в стену обрыва, осыпая нас комочками земли. Самое хреновое было в том, что несколько пуль попало в перекладины лестницы на середине высоты, и в разные стороны полетело несколько крупных щепок, что значительно ослабило крепость деревянного сооружения. Мы топтались около кучи убитых боевиков и понимали, что если лестница не выдержит и сломается, то мы упадем с большой высоты прямо на трупы, и еще неизвестно, останемся ли невредимыми после падения. Первым полез замполит, и через пару минут он благополучно добрался до своих. Но он был полегче, я и солдат – крупнее и намного тяжелее.

– Давай, боец, вперед! – Я подтолкнул солдата к лестнице. Он закинул автомат за спину и с обреченной решимостью начал карабкаться по лестнице. Присев у кучи убитых боевиков, я настороженно оглядел окрестности, готовый каждую секунду открыть огонь при появлении боевиков, но боевиков видно не было, хотя огонь только усилился. Подняв голову, увидел, что солдат также благополучно добрался до верха обрыва. Теперь настала моя очередь. Я стал медленно подниматься по лестнице. Когда я спускался с обрыва по лестнице и наблюдал за подъемом замполита, мне казалось, что это достаточно легко. Однако это было не так: лестница под тяжестью моего тела опасно раскачивалась и трещала, но пока держала. Подниматься мешала и курточка, зажатая под мышкой, мне приходилось лишь ограниченно использовать левую руку, чтобы нечаянно не выронить свою ношу.

– Боря, бросай ее. На хрен она мне нужна, – послышался крик сверху.

Я поднял глаза и увидел командира первого батальона. Он напряженно смотрел на меня. Внезапно около его головы в стенку обрыва впились несколько пуль, и офицер тотчас пропал из виду. Послышалась команда Будулаева, и стрельба с обрыва усилилась. Я преодолел более половины пути, когда несколько пуль попали в перекладину рядом с моей рукой и раздробили дерево; невольно я отпрянул и на какое-то мгновение оторвал свободную руку от перекладины. Мгновенно потерял равновесие и стал валиться вниз. Судорожно дернувшись, я попытался снова ухватиться за перекладину, но лишь царапнул ее пальцами, сломав ноготь на одном из них. Теряя надежду, но все еще ощущая перекладину под ногами, я предпринял последнюю попытку зацепиться за лестницу. Резко согнувшись и выбросив повторно руку вперед, уже в падении, я надежно зацепился за ступеньку и прижался к дереву. Сердце бешено колотилось в груди, и я боялся, как бы меня прямо здесь, на лестнице, не настиг сердечный приступ. Но через минуту нормальное дыхание восстановилось, биение сердца пришло в норму. Лестница держала меня, и хотя пули продолжали впиваться в землю вокруг меня, движение вверх можно было продолжать. Оставшуюся часть пути я проделал быстро, не обращая внимания ни на опасный треск лестницы, ни на огонь боевиков. Оказавшись в окопе, я быстро сдернул автомат из-за спины и со злостью выпустил пару магазинов в зеленку. Убедившись, что им не удалось никого убить, боевики быстро прекратили огонь. Мы тоже перестали стрелять и стали возбужденно обмениваться впечатлениями.

Будулаев нагнулся, поднял со дна окопа брошенную куртку и довольно произнес:

– Ну, теперь у меня будет камуфляж. Боря, смотри, какая ткань крепкая. – Виталя крутил в руках куртку, щупал ткань, которая действительно была хорошая.

– Витя, погоди. Давай пошарим по карманам… Интересно ведь, чем живут духи.

Я взял куртку и стал методично обшаривать одежду, но добыча была небогатая. Из кармана на рукаве я достал белое и чистое полотнище, которое заменяло бинт. Тут же лежал одноразовый шприц в полиэтилене и какие-то таблетки, которые не были похожи на наркотики. И больше ничего. Впервые у меня шевельнулось чувство жалости к убитому крестьянскому парню, которому задурили голову, одели, обули. Дали в руки автомат, назвали ополченцем и оставили умирать на обрыве.

Возбуждение от боя постепенно спадало. Солдаты стали заниматься своими делами, продолжая обустраиваться на позициях. Будулаев с замполитом ушли на правый фланг батальона, а я, понаблюдав за боевиками, стал бродить по обрыву, поручив Ермакову следить за противником. Алушаев короткими очередями пристреливал из КПВТ дорогу от Новых Атагов к перекрестку, но дальность была большая даже для крупнокалиберного пулемета. Пули, потеряв энергию полета, падали на дорогу, разрывные срабатывали, подымая фонтанчики пыли, а трассирующие еще отскакивали от земли и падали уже в ста метрах дальше, другие просто втыкались в землю и, пока не сгорал до конца трассер, красными огоньками мерцали на земле.

Время приближалось к вечеру, бой постепенно прекращался, но еще местами слышны были очереди из пулеметов и автоматов. В основном работала артиллерия, но и она все реже и реже посылала снаряды в сторону боевиков. Я решил подождать еще минут двадцать и просить разрешения убыть в свой лагерь, так как в темноте пускать ракеты было бы бессмысленно. Наблюдал за перекрестком и размышлял о том, что на нем, вполне возможно, располагаются огневые точки и позиции боевиков: слишком удобная позиция для обороны и неудобная для атакующих. В этот момент на перекресток спокойно вышел боевик и начал неторопливым шагом пересекать дорогу, направляясь к кустам на противоположной стороне дороги.

– Ермаков, бей! – дурным голосом реванул я команду.

Сержант, в этот момент высунувшийся из люка и тоже наблюдавший за перекрестком, мгновенно провалился внутрь машины, одновременно закрывая люк. Причем он так стремительно захлопнул его, что, по-моему, даже хорошо треснул им самого себя по голове. Моторы пусковой установки завизжали на высокой ноте, стремительно поворачивая установку на перекресток. Она замерла, и тут же ракета сорвалась с направляющей, помчавшись к перекрестку. Краем глаза я увидел солдат первого батальона, которые в азарте кричали и свистели:

– Давай, давай…

А боевик спокойно продолжал свое движение, и жить ему оставалось всего несколько секунд. Но все-таки сегодня был его день. Из-за строений у перекрестка неожиданно вынырнул БТР духов, стремительно пересек перекресток и по грунтовой дороге так же стремительно стал спускаться в зеленку. Боевик мгновенно был забыт.

– Ермаков, бей БТР! – заорал я, одновременно понимая, что мой подчиненный не может слышать меня. Но Ермаков, может быть, еще раньше меня увидел бронированную машину: ракета слегка изменила направление полета и устремилась к БТРу. Все, кто видел этот поединок, затаили дыхание. Кто победит? Машина духов успеет скрыться в зеленке? Или ракета все-таки поразит ее?

В бинокль хорошо было видно, что часть боевиков, увидев приближающуюся ракету, начали поспешно прыгать с брони. Почти все они не могли удержаться на ногах, и при приземлении их раскидывало в разные стороны. Другие стали быстро перемещаться на переднюю часть машины. Казалось, боевикам повезло; уже передок скрылся за деревьями, и ракета не успеет. Я открыл рот, чтобы в досаде выматериться, но ракета все-таки успела ударить в самый край кормы, где находились топливные баки, и взорвалась. Пламя мгновенно охватило кормовую часть, вздыбилась серым облаком пыль на дороге, а через секунду машина вкатилась в зеленку, исчезнув из виду.

– Черт, они сейчас потушат машину, – в огорчении воскликнул я, все-таки с надеждой всматриваясь в место, куда въехала машина чеченцев. Прошло секунд сорок, и несколько в другом месте, чуть подальше, в небо взметнулся багровый шар взрыва – это взорвались баки БТР. Пламя опало, и теперь были видны отдельные языки огня, которые весело плясали в зеленке.

– Альфа 01, я Лесник 53. Прием! – Получив подтверждение, я возбужденным голосом продолжил: – Альфа 01, на перекрестке дорог, на территории духов уничтожил БТР противника.

После непродолжительного молчания в наушниках захрипело:

– Лесник 53, доложите точные координаты места, где вы подбили БТР.

– Альфа 01, к сожалению, точно указать не могу, так как забыл взять с собой карту, но это перекресток дорог на Шали и Новые Атаги. Альфа 01, прошу вашего разрешения убыть в свой район, так как через полчаса стемнеет и ничего уже не будет видно.

Получив разрешение убыть в свой лагерь, я быстро собрался и помчался к себе, решив по пути проехать на отбитые у боевиков 13 марта позиции. Мы слезли с машины у моста через арык. Спрыгнули в длинный окоп и сразу же оказались в пулеметной ячейке. Дно ее было густо усеяно стреляными гильзами. Я прилег на бруствер и посмотрел в нашу сторону: хорошо были видны позиции третьего взвода, место, где стоял МТЛБ Черепкова, и часть моего бывшего командного пункта. Теперь было понятно, откуда нас «приветствовал» чеченский пулеметчик. Из его ячейки мы пошли по окопу, заглядывая в каждую щель, и везде видели одну и ту же картину: окоп, в стене через каждые десять-пятнадцать метров были вырыты тесные углубления, застланные соломой и опять же шинелями советского образца. Здесь они жили, спали и умирали. Та же нищета и оголтелое упорство. Наши солдаты жили и воевали в гораздо более комфортабельных условиях. Пройдя по всему окопу, мы вылезли и направились в свою уютную, светлую и желанную землянку. Здесь нас уже ждали с нетерпением Алексей Иванович и техник. Стол был накрыт, и мы сразу же приступили к ужину. Я неторопливо рассказывал, а Кирьянов и Карпук, открыв в изумлении рты, слушали мой рассказ.

В десять часов утра следующего дня я с противотанковой установкой сержанта Некрасова уже дежурил на обрыве. Помимо пехоты, на обрыве заняли оборону несколько зенитно-самоходных установок, вокруг которых крутился командир дивизиона майор Микитенко. По всему обрыву через равные расстояния стояли танки, и везде кипела работа по наращиванию инженерного оборудования позиций. Я сидел на башне своего БРДМ и лениво оглядывал в бинокль территорию, занятую духами. Движения там особенного не было, а если что-то я и замечал, то не реагировал. Это были не мои цели. Изредка в стороне от перекрестка вздымались разрывы снарядов нашего дивизиона. Но что они там долбили – видно не было. Потом один из снарядов упал в пятидесяти метрах от построек у дота. Через минуту второй снаряд разорвался уже прямо на перекрестке. Пристреливают. Я уже более внимательно осмотрел перекресток и его окрестности, но ничего не заметил. Только обратил внимание, что МТЛБ из-под навеса у дота исчез.

Продолжая наблюдать за перекрестком, я в изумлении открыл рот, когда из кустов на дорогу спокойно выбралась белая «Волга» с пятью боевиками внутри, медленно выехала на центр перекрестка и остановилась. Вокруг меня все заорали, показывая пальцами на автомобиль. Попытался что-то скомандовать Некрасову, но горло перехватило спазмом, и я издал только нечленораздельный писк. Рядом со мной Алушаев нырнул было в люк к пулеметам, но зацепился бушлатом за выступ и застрял. Теперь он бессмысленно дергался, пытаясь освободиться, а Чудинов хватал меня за руки и, беззвучно открывая рот, тыкал пальцем в сторону дороги. Некрасов же просто разинул рот и истуканом застыл в своем люке. Я, оттолкнув руки Чудинова, вновь поднял бинокль, моля Бога, чтобы хоть кто-то не растерялся и все-таки уничтожил зарвавшихся духов. «Волга» тем временем, постояв секунд пятнадцать на перекрестке, начала разворачиваться, и тут Бог, наверно, услышал не только мою молитву. На перекресток обрушился шквал снарядов. Первые же два снаряда попали в автомобиль, и «Волга» с боевиками исчезла в огненном шаре. Тут же перекресток и его окрестности утонули в дыму от десятка разорвавшихся снарядов, вверх, по крутой траектории, вылетела крупная часть машины, описала довольно большую дугу и шмякнулась далеко от дороги. Еще несколько кусков взлетели над дымом и упали обратно в огонь.

Кругом вопила в восторге пехота, многие повернулись ко мне и показывали пальцами на перекресток: мол, вот как надо. Я как будто очнулся от столбняка, отцепил бушлат Алушаева, продолжающего биться в люке, от выступа, и сержант с грохотом и матом исчез в глубине БРДМ. Я обматерил Чудинова и показал кулак Некрасову. Если бы мы не растерялись, то у нас было бы достаточно времени, чтобы уничтожить боевиков.

Через несколько минут дым рассеялся. На перекрестке, изрытом снарядами, горели остатки «Волги». Остальные части чадили несколько в стороне. Молодцы артиллеристы! Я отдал несколько распоряжений и стал терпеливо ждать, решив взять реванш. Долго ждать не пришлось. На перекресток со стороны Шали выскочила белая иномарка, над которой развевался странный голубой флаг на гибком и высоком флагштоке. Повернув направо, иномарка на огромной скорости рванула в сторону Новых Атагов. Алушаев и Чудинов находились на своих местах, поэтому мне осталось только провалиться в люк на свое место. Я, по-моему, даже не успел еще захлопнуть люк, как Алушаев открыл огонь.

В командирский прибор был хорошо виден автомобиль, мчавшийся на огромной скорости. Алушаев разом нажал на две кнопки электроспуска пулеметов, и теперь две струи пуль тянулись к машине. Но одна, пролетев несколько дальше половины расстояния, бессильно клонилась к земле: это был 7,62-миллиметровый пулемет ПКТ. А второй пулемет КПВТ дотягивал до машины, но отставал от нее. Пули впивались в асфальт все время сзади машины, дробили его, но не успевали. Умом я понимал, что Алушаев просто не взял упреждение, но скорректировать его не мог, так как мысли мои в азарте смешались, и я лишь что-то безумно орал. Рядом со мной в таком же азарте бился об руль Чудинов и тоже кричал, как безумный. А машина мчалась, в течение одной минуты пролетела полтора километра до окраины деревни и скрылась в глубине улиц Новых Атагов. Я пришел в себя быстро, огляделся в машине: Чудинов с сумасшедшими глазами остервенело продолжал бить кулаком по рулю и продолжал орать: «Бей! Бей, бей…»

Над головой все строчил пулемет: в КПВТ давно закончилась лента, там было лишь пятьдесят патронов, поэтому работал только ПКТ. Хотя автомобиль и скрылся в деревне, Алушаев продолжать жать на кнопки электроспуска. Я ударил сержанта по коленке, и только после этого он отпустил кнопку.

– Алушаев, ты балбес. Ведь нужно брать упреждение. А ты целился по машине, вот пули и падали сзади машины.

Пока я это ему говорил, в глазах пулеметчика появилась искра мысли, и он смущенно зачесал затылок.

– Ладно, Алушаев, но в следующий раз думай.

Я вылез из машины и побрел вдоль обрыва, разглядывая, как пехота оборудовала позиции. Внизу, у подножия обрыва, группа офицеров стояла у кучи трупов боевиков и что-то обсуждала. Судя по тому, что среди них находился Ренат Халимов, можно было предположить, что обсуждали они очередной обмен. Мы духам трупы, они нам пленных. Самое интересное, что, оказывается, не надо было лазить нам по лестнице: в ста метрах от нее на самый верх обрыва вела дорога, по которой и спустились вниз офицеры.

Не успел я дойти до дороги, как раздалась одна автоматная очередь, потом другая. Тревожные крики. Опять на перекресток выехала машина, но это был теперь «КамАЗ». Он остановился около развалин строений, из кузова выскочили два боевика. Мгновенно выдернули несколько ящиков с боеприпасами и исчезли в развалинах. «КамАЗ» двинулся дальше в сторону Новых Атагов. На обрыве в это время творился бедлам: пехота орала, но не стреляла, понимая, что из пулемета и автомата боевиков не достать. Танкисты метались около танков, а Микитенко гонял своих зенитчиков. Но никто не стрелял. Только моя противотанковая установка сопровождала ракетами движение автомобиля.

Я схватил Будулаева за рукав:

– Виталя, сейчас мои вмочат, завалят духов вместе с машиной.

Но «КамАЗ» медленно, как будто дразня нас, ехал по дороге, потом остановился у «ткацкой фабрики», спокойно высадил группу боевиков, которые рассыпались в придорожной канаве и исчезли непонятно куда. А автомобиль двинулся дальше, все ближе и ближе к деревне. Я начал злиться, понимая, что шансов уничтожить его все меньше и меньше. Проехав еще метров триста, автомобиль снова остановился, и два боевика, находившиеся в кабине, чего-то засуетились. В этот момент и пошла моя ракета. Я радостно заорал и сильно дернул друга за рукав. Но тут же поперхнулся и замолчал: ракета шла хорошо, даже очень хорошо – прямо на «КамАЗ». Но на середине траектории стояла большая и высокая береза, в створе с которой и остановился автомобиль.

«Черт, не попадет…» – в отчаянии мысленно простонал я.

Ракета тем временем стремительно приближалась к березе, затем по плавной траектории поднялась вверх и уже в крутом пикировании, перевалив березу, атаковала машину. Сначала показалось, что ракета прошла вскользь и разорвалась рядом с кабиной, за автомобилем. Схватив бинокль, я ринулся вдоль кромки обрыва к противотанковой установке, чтобы оттуда, под другим углом, разглядеть, куда же попала ракета. С нового места было хорошо видно, что она угодила прямо в кабину «КамАЗа». Еще когда я бежал с биноклем в руке, то над кабиной подбитой машины начинал виться сначала тонкий, но с каждой секундой густеющий дымок. Уже подняв бинокль у позиции противотанковой установки, я с удовлетворением констатировал факт прямого попадания ракеты в кабину.

– Володя, Микитенко, – позвал я командира зенитного дивизиона, – давай своей ЗСУшкой добивай «КамАЗ», по-моему, у него в кузове есть еще боеприпасы и горючее.

Офицер сам нырнул в люк зенитной установки, довернул башню с четырьмя стволами и открыл огонь. 23-миллиметровые трассирующие снаряды первой очереди упали в двадцати метрах от «КамАЗа» и, как мячики, заскакали к стене высоких тополей, стоявших вдоль дороги. Дальность была достаточно большой, и снаряды падали около машины на излете, почти потеряв энергию полета. Следующие снаряды упали практически рядом с машиной. Еще и еще, очередь за очередью била зенитная установка, некоторые снаряды попадали в кузов, но детонации не происходило. Все тополя, стоявшие за автомобилем, были уже изрублены снарядами, даже на таком расстоянии был виден раскуроченный асфальт, но «КамАЗ» не загорался. Исчез дым и над кабиной. Расстреляв практически все боеприпасы, Микитенко вылез из башни и заругался:

– Боря, да влупи ты еще одну ракету!

– Не… «КамАЗ» уже восстановлению не подлежит. – Я действительно потерял всякий интерес к подбитой машине, мы и так показали своей стрельбой высокий класс.

Остальной день прошел нормально. Алушаев несколько раз открывал огонь из КПВТ по машинам, летевшим на большой скорости из Новых Атагов и обратно. Хоть он и брал упреждение, и пули падали в непосредственной близости от автомобиля, никого он не подбил. Попытался и Некрасов ракетой поразить движущуюся цель, но тоже не смог.

На следующий день дежурить на обрыв я послал Коровина, а сам день посвятил отдыху и стирке. Полк тоже приводил себя в порядок и готовился к новым боям. Всем было понятно, что наступать мы будем через мост в направлении «щебеночный завод – перекресток» и далее в сторону Шали и Новых Атагов. Самое плохое, что единственная дорога была зажата с одной стороны зеленкой, вплоть до перекрестка, а с другой стороны строениями и сооружениями щебеночного завода. Если со стороны зеленки не видно было никаких приготовлений к отпору, то на территории завода боевики проявляли большую активность, демонстрируя готовность сражаться. Здесь чеченцы организовали жесткую оборону, и было там их не менее 100–150 человек. С правого фланга над полком нависали Старые Атаги, которые обороняло большое количество боевиков. Они представляли серьезную опасность в случае внезапной атаки. Этой деревней занимался один из мотострелковых полков, но сломить сопротивление боевиков они не могли. Несмотря на то что мы, в отличие от соседей, смогли переломить ситуацию с Чечен-Аулом в свою пользу и вдоль реки все-таки вытеснить боевиков на окраину селения, боевики и с этого направления могли принести нам много хлопот. Особенно опасная ситуация могла создаться в случае одновременной атаки с обоих населенных пунктов. В этом случае духи имели шансы отбросить нас на старые позиции.

Артиллеристы и минометчики практически круглые сутки, не жалея снарядов, били по предполагаемым позициям боевиков. Но все понимали, что этого было недостаточно.

В один из дней полковник Петров уехал в Грозный на совещание, которое проводил министр обороны Грачев. Положительное на этом совещании было то, что Грачев устроил разнос тыловикам и РАВистам, которые стали вводить лимиты на расход боеприпасов.

– Какие лимиты? Вы что тут, совсем охренели? Слушайте мой приказ: никаких лимитов. Если боевик выстрелил в сторону наших позиций – открыть туда такой огонь, чтобы не только место это перестало существовать на земле, но и в карте дырка образовалась.

Зная о важности нашего направления, министр поднял командира полка и спросил, что ему надо для успешного наступления. Петров четко и коротко обосновал необходимость применения на нашем направлении армейской и фронтовой авиации.

Грачев сурово повел взглядом по рядам офицеров:

– Командующий авиацией, чтобы через два часа после совещания вся твоя авиация бомбила этот щебеночный завод и другие позиции, какие укажет командир полка. Чтобы от этого завода действительно осталась одна щебенка.

Обо всем этом мы узнаем на вечернем совещании, а сейчас я обеспокоенно вертел головой, прислушиваясь к непонятному мощному гулу, накатывающемуся из тыла. Он быстро приближался и рос, рядом со мной тревожно вглядывались в наш тыл замполит с техником. Звук был похож на работу вертолетного двигателя, но был гораздо сильнее.

Из-за дальней зеленки выскочило около пятнадцати боевых вертолетов, длинными и хищными телами похожие на крокодилов. Они сделали круг над нашими позициями, примериваясь к местности. Один из них поднялся на высоту восемьсот метров и завис на одном месте. Корректировщик. Остальные встали в круг и устроили «карусель»: двигаясь по большому кругу, каждый вертолет по очереди шел в атаку и отстреливал определенное количество неуправляемых ракет, которых было навешено на каждом в контейнерах по сто двадцать штук. Там же, на подкрылках, виднелись и ПТУРы – «Штурм С», которые по своим возможностям были выше, чем мои управляемые ракеты.

Первая пара вертолетов сделала горку практически над нами и в снижении пошла в атаку. Правая машина пустила «Штурм»: двухметровая ракета с характерным звуком и шорохом устремилась к заводу, промчалась над берегом и через несколько секунд исчезла в проломе стены заводоуправления. Левая в это время выпустила до десятка неуправляемых ракет и тоже по заводоуправлению. Блеснула багровая вспышка внутри здания, выплеснув тучу пыли в разбитые проемы окон. А вокруг него одновременно поднялись султаны разрывов второй машины. Вертолеты, наклонившись набок, ушли вправо, на их место вышла следующая пара. Дали залп десятком НУРСов и тоже отвалили в сторону, давая место другим вертолетам. К нашей позиции снова приблизилась первая пара. Правый вертолет опять пустил ПТУР, но, видимо, летчику захотелось показать пехоте класс, провести ракету низко над дорогой, между откосами предмостья и вывести «Штурм-С» через мост к заводу. Летчик вел ракету все ниже и ниже, гнул траекторию к земле, но в какое-то мгновение утратил над ней контроль. Ракета сразу же «клюнула», потеряла высоту и взорвалась на позициях первого батальона. Вертолет стремительно взмыл вверх и отвалил в сторону.

– Черт побери… – вырвался вздох досады у всех наблюдавших.

– Огурец, я Борт 34, – послышался голос из радиостанции. До этого мы слушали переговоры авиакорректировщика с вертолетчиками вполуха, но теперь все насторожились. – «Огурец», куда я попал? Есть ли пострадавшие?

– Борт 34, я Огурец. Когда снова подойдет твоя очередь, я сообщу.

Вертолет за вертолетом крутили карусель, территория завода кипела в разрывах и постепенно затягивалась пылью и дымом, но вертолеты вновь и вновь били по цели, багровыми вспышками покрывая всю территорию завода. Вновь вдалеке появилась первая пара, она быстро росла в размерах, приближаясь к рубежу открытия огня, и мы все прислушались к эфиру:

– Борт 34, я Огурец. Все нормально. Пострадавших нет.

Это сообщение как будто прибавило резвости и ярости вертолету. Машина стремительно сделала горку, и летчик дал выход своей злости: ракет сорок сорвались с его контейнеров и ушли к заводу. В результате этого достаточно длинного залпа вертолет чуть дальше пролетел к позициям духов, и сразу же из разных мест зеленки к вертолету потянулись трассы автоматных очередей. Вертолет в развороте дал еще добрую очередь из авиационной пушки по зеленке, а следующие несколько пар вертолетов накрыли ракетами всю зеленку, откуда велся огонь. Отстрелявшись, вертолеты построились в походный порядок и ушли на базу, а через полтора часа все повторилось заново. Под вечер прилетели самолеты, скинули несколько 250-пятидесятикилограммовых бомб, которые потрясли окрестности. Клубы дыма и пыли, казалось, поднялись до самого неба от мощных взрывов. Ночью самолеты прилетели вновь, но теперь они сбросили 500-килограммовые бомбы. Вспышки разрывов, по-моему, осветили даже горы в нескольких километрах от нас.

На следующий день все повторилось, но новизна прошла, и мы уже равнодушно поглядывали в сторону завода, превратившегося в ад.

Глава четвертая

Комендант

– Копытов, встанете первым блокпостом вот здесь, – карандаш командира поставил точку на карте, потом рука немного сдвинулась и поставила вторую точку, – а вторым здесь – в лесу.

Я наклонился над столом и старательно перенес обе отметки на свою карту, продолжая слушать постановку задачи:

– Двумя блокпостами зажмешь Лаха-Варанды и будешь прикрывать дорогу от хребта до вот этого поворота на населенный пункт Алхазурово. Там стоит отряд брата Шамиля Басаева – Ширвани. У него человек двести в отряде. Дорогу от Алхазурово должен прикрывать блокпост 166-й бригады, но какие они вояки, мы прекрасно знаем. Самое хреновое то, что от Алхазурова до твоей деревни сплошная зеленка и сил у нас нет, чтобы взять ее под контроль, так что ты останешься один на один со всеми бандюгами, которые полезут к дороге. Крепись, Боря. Кстати, сколько у тебя человек в батарее?

Я сложил аккуратно карту и сунул ее в полевую сумку:

– Здесь у меня 27 человек и девять с третьим взводом на старом месте: охраняют РМО.

Петров оперся обеими руками на стол, задумчиво разглядывая карту, потом выпрямился:

– Хорошо, сегодня твой третий взвод еще охраняет РМО, а завтра забирай его к себе. Сейчас быстро собираешься и выдвигаешься на северную окраину деревни – там тебя уже ждут десантники. Да смотри будь внимательным, – командир ткнул карандашом в черные прямоугольники на карте, обозначающие группу зданий, – рядом со вторым блокпостом пионерский лагерь. Там боевики активности не проявляют, но напакостить возможности не упускают. Туда поставь усиленный блокпост. Понятно?

Я кивнул головой и вышел из штаба, довольный поставленной задачей. Мне уже надоело бесполезно торчать на берегу Аргуна: первый батальон практически стоял в ущелье, слева от Дуба-Юрта. Десантники еще вчера сумели прорваться по дороге мимо скалы к туберкулезному диспансеру и вышли на окраину Чишков. Завтра туда уходит штаб полка и все тыловые подразделения, которые расположатся в диспансере. Седьмая рота оседлала вершину горы и отогнала боевиков в глубь зеленки по хребту, но сбить их с позиций не смогла. Теперь там, на вершине, постоянно шла перестрелка с чеченцами. Сам командир роты со взводом расположился недалеко от пионерского лагеря в поселке с названием Пионерское. Так что, получив самостоятельную задачу, я обрадовался. Обрадовалась и батарея, быстро собрались и выехали к деревне. Там нас действительно ждали. Одна БМД, загруженная имуществом под завязку, расположилась недалеко от окраины, а рядом вторая БМД – командира роты, вокруг которой стояли десантники и курили.

– Мы уж заждались, товарищ майор… – ворчливо начал было ротный, но я его прервал:

– Да ладно тебе, мы приехали, и ты теперь можешь ехать.

Первый взвод под руководством Кирьянова стал разворачивать блокпост, а я со вторым взводом помчался за БМД десантников. Деревня, которую мы должны были зажать в тиски, оказалась целенькой, но абсолютно безлюдной. Жители ее покинули в полном составе, когда война подошла вплотную к входу в ущелье, а боевики заняли свои позиции южнее деревни, поэтому она и не пострадала. Сразу же бросилось в глаза, что все дома, постройки и мечеть в деревне новые, а в поселке Пионерский, наоборот, много старых домов, хотя местами, особенно на окраине, виднелось несколько новых. Перед отворотом дороги от главной, в сторону пионерского лагеря, машина командира роты приняла вправо на обочину дороги и остановилась, а по его знаку мы тоже встали сзади нее.

– Товарищ майор, пойдемте, покажу, где вы должны встать.

Следом за ним я, Коровин и его заменщик, прибывший вчера, вошли под кроны величественных грабов и буков, прошли метров сто и остановились перед густыми зарослями лопухов, крапивы и других колючих кустов, откуда на тихий свист ротного вынырнули сержант и еще один солдат.

– Товарищ майор, вот здесь располагайте свой второй блокпост. – Я мельком взглянул на карту и определил, что мы сейчас находимся на той точке, что я наколол на карте как место второго блокпоста. – За кустами начинается огород, а за ним территория пионерского лагеря и позиции боевиков. Активности особой они не проявляют, но следят за нами. Чуть что – стреляют, но стреляют из мелкашки – исподтишка: выстрела не слышно, только щелчок пули о ветки и листья. Так что пусть особо ваши не высовываются…

Ротный внезапно замолк, увидев, как сержант резко, предостерегающе приподнял руку. Наступила тишина, нарушаемая пением птиц и шорохом листвы.

– Товарищ майор, – шепнул командир десантников, – слушайте – духи разговаривают.

Я прислушался. Действительно, издалека невнятно доносились гортанные голоса: они то затихали, то доносились до нас отчетливо. Коровин слушал внимательно, но спокойно, а его заменщик с любопытством и с заметным беспокойством, но видя, что мы спокойно слушаем голоса противника, тоже не дергался.

– Они там, за огородами, в пионерском лагере. Сил у нас не хватает, чтобы отогнать дальше в лес и уничтожить, у них тоже сил не хватает, чтобы наносить нам серьезные удары. Вот и находимся мы все в подвешенном состоянии. Ну ладно, майор, удачи тебе.

Командир роты выпрямился, попрощался со мной и с моими офицерами, после чего удалился, сопровождаемый десантниками. Туда же ушел и заменщик Коровина, чтобы привести машины к месту будущего блокпоста. Раздвигая осторожно кустарник и пригнувшись, я и командир взвода пробрались к изгороди огорода.

Огород как огород: ограда из длинных жердей тянулась вправо и влево от нас на сотню метров. Справа, полускрытые деревьями, виднелись жилые дома Лаха-Варанды. Шириной огород был где-то сорок – пятьдесят метров; все пространство буйно зеленело и радовало глаз. Богатый урожай должны собрать хозяева, если вернутся обратно. Голоса боевиков с нашего места стали слышны отчетливее и ближе. Коровин неосторожно приподнялся над кустарником, стал пристально вглядываться в ту сторону и чуть не поплатился за это головой. Резкий щелчок и шелест пули в листве чуть выше головы практически слились друг с другом, заставив Коровина резко присесть. Следующая пуля прошелестела немного ниже и ушла в лес, уронив на голову взводного несколько мелких веточек. Быстро, стараясь не потревожить ветки кустарника, мы сместились влево на пару метров, и третья пуля прошла еще ниже, но опять мимо.

Откуда стрелял дух, ни я, ни Коровин не заметили, потому не стали стрелять и выдавать свою новую позицию. Понаблюдав за противоположной стороной огорода несколько минут и услышав шум приближающихся БРДМ, мы тихонько отошли обратно.

БРДМ подъехали, остановились около нас, солдаты соскочили с машин и по команде командира взвода выстроились в шеренгу. В течение нескольких минут я объяснил задачу батареи и конкретно их взвода. Обратил внимание на особенности несения службы в непосредственной близости от противника и пообещал завтра на усиление прислать третий взвод.

– Коровин, – после постановки задачи и инструктажа я направился к дороге, где стоял мой «бардак», а командир взвода и его заменщик пошли меня провожать, – для усиления на ночь пришлю тебе Кирьянова и Карпука с пулеметом, но и сам сейчас еще раз проинструктируй бойцов, чтобы никто из них сдуру не подставил голову под пулю. Связь по радиостанции. Хотя, конечно, если у вас тут что-то завяжется, я и так услышу. Ладно, идите обустраивайтесь на месте.

Взводные исчезли в лесу, а я дал водителю команду – вперед. Медленно проехали вдоль вымерших домов поселка Пионерский и выехали к отвороту дороги на пионерский лагерь, за которым справа от дороги расстилалась большая поляна с группой складских зданий на краю.

Оттуда одна за другой выходили боевые машины десантников, доверху нагруженные палатками, матрасами, печками, трубами к ним и другим скарбом, необходимым для организации лагеря на другом месте. Чуть проехав за колонной десантников, я свернул влево на окраину поселка, где виднелся лагерь седьмой роты. Командира роты не было, он – на вершине горы с двумя взводами. А здесь находился лишь один взвод с командиром. Предупредив пехотного офицера о том, что мы развернулись в лесу, я попросил его организовать взаимодействие с моими, пообещав ему, что сейчас же пришлю к нему своего командира взвода. Обстановка здесь была спокойная: два поста, усиленные пулеметами, расположились в направлении пионерского лагеря, и теперь даже если духи внезапно атакуют, то им сначала придется преодолеть двести метров ровной поляны под огнем пулеметов. А тыл расположения седьмой роты прикрывал отвесный обрыв высотой с пятиэтажный дом. На вершине хребта изредка были слышны автоматные и пулеметные очереди, которыми обменивались противоборствующие стороны, и шальные пули иной раз с жужжанием залетали даже сюда. Но в целом здесь был курорт.

За время моего отсутствия Кирьянов развернул блокпост – первый взвод расставил палатку, а наш салон загнали в кусты в пятнадцати метрах от дороги так, чтобы он всегда был в тени и прикрыт от огня боевиков насыпью, где проходила дорога. Мне осталось только вместе с офицерами определить наиболее опасные направления, откуда могли атаковать нас боевики, и определиться со схемой огня. Напротив моего салона, на противоположной стороне дороги, была небольшая возвышенность с одиноким деревом, с которой хорошо просматривалось поле вперед и вправо, зеленка, тянувшаяся от деревни вдоль дороги на километр и в глубину до самого Алхазурова, и окраина нашей деревни – на бугре решили оборудовать постоянный наблюдательный пост, где будет находиться БРДМ командира первого взвода, чтобы в случае нападения он огнем своих пулеметов простреливал всю открытую местность и окраину деревни, которая проходила всего в ста пятидесяти метрах от нашего блокпоста. Там же, на НП, я сосредоточил и необходимый запас боеприпасов. Поставив задачу на дальнейшее совершенствование позиций, я послал Карпука и Кирьянова с прикрытием в деревню, чтобы они ее прочесали и попытались кого-нибудь там найти для получения дополнительной информации, а сам сел за составление схемы непосредственного охранения и самообороны батареи. Самое интересное, что деревня не была нанесена на карту, но в горах имелось небольшое селение с таким же названием – Лаха-Варанды. Решив отложить все вопросы до появления жителей, я включился в работу по оборудованию блокпоста. Старых, обстрелянных солдат осталось мало, в основном теперь в батарее была молодежь, но бестолковая и ленивая. Приходилось их постоянно гонять, чтобы они что-то делали. Через два часа мне доложили, что наблюдательный пункт на бугре оборудован и готов. Действительно, ящиками было выложено укрепление, которое по грудь скрывало наблюдателей и заслоняло БРДМ. Сами ящики были прикрыты в целях маскировки свежесрубленными ветками, но от жары они тут же стали вянуть. Смотрелось все это красиво, но когда я сунулся открывать ящики, которыми были выложены стены укрепления, то они оказались пустыми. Кипя от злости, я собрал у наблюдательного поста солдат и дал очередь из своего автомата по ящикам. Пули свободно прошили деревянные стенки и, выдрав большие щепки из ящиков, ушли в зеленку.

– Балбесы, вы чем думаете: башкой или задницей? На хрен такое укрепление нужно? Для меня вы, что ли, укрепление строите? Это я сейчас стрелял из АКСУ, да калибр у меня гораздо меньше, а придут из Алхазурово боевики, у них ведь автоматы посерьезней и калибр 7,62. Пуля не только прошьет эти деревяшки, но и у вас все кишки через спину унесет. Ну посмотрите: вот пуля вошла – видите, какое маленькое входное отверстие? А теперь посмотрите, как она вышла и какие щепки вырвала. А пуля 7,62 полспины вынесет с позвоночником. Сейчас же все ящики наполнить камнем или землей! Вам понятно?

Для убедительности я легонько стукнул каждого, кто строил наблюдательный пост, кулаком в лоб. Работа закипела, но все равно мне приходилось постоянно вмешиваться, показывая, что землю не только надо в ящики насыпать, но и утрамбовывать ее там плотнее.

Пока мы занимались оборудованием блокпоста, мимо нас в сторону Чишков прошла разведрота, штаб полка, комендантская рота и другие подразделения обеспечения. Минут через сорок из-за поворота вынырнул мой БРДМ, на котором на разведку уходили наши в деревню, за ним на прицепе тянулся грузовой «ГАЗ-53». Из кабины, весело улыбаясь, выглядывал Карпук. Я знаком показал им свернуть в кусты, чтобы автомобиль не был виден с дороги. С БРДМ соскочил Кирьянов, а из кабины вылез довольный техник:

– Борис Геннадьевич, в деревне никого нет. Пошарились по домам: все ценное имущество жители снесли в три дома на дальней окраине деревни. Но мы оттуда ничего брать не стали и бойцам ничего не сказали, чтобы не лазили туда. А на соседней улице вот этот трофей прихватили.

Я молча обошел машину, попинал колеса, ухватился за борт и заглянул в кузов, который был полностью забит домашними вещами.

– Ну, я понимаю, приволокли машину, но на фига вы это взяли? – недовольно кивнул я на имущество.

– Борис Геннадьевич, – начал рассказывать Карпук, – она уже с вещами стояла, и разгружать ее не стали. В нее бензин осталось залить и аккумулятор поставить, и будет у нас своя хозяйственная машина. Будем ездить за водой и еще за чем-нибудь.

Я недовольно поморщился – не люблю такие трофеи, но настроение портить ребятам не стал:

– Ладно, занимайся машиной. Что можно использовать в хозяйстве, пусть взводы разберут, а все остальное сложить в кусты и чем-нибудь закрыть.

Я ушел, чтобы не наблюдать, как солдаты с удовольствием шуруют в вещах, а через полчаса сначала послышались гулкие хлопки двигателя «газончика», а через некоторое время он ровно и радостно загудел. Довольный Карпук вместе с Кирьяновым затащили в кузов емкости под воду и уехали к колодцу, а через сорок минут вернулись и торжественно стали раздавать воду. Я уже смирился с новой забавой техника и с удовольствием помылся нагретой водой. Теперь можно было воду не экономить, поэтому на завтра назначил банный и постирочный день.

Вечером, тщательно проинструктировав замполита и Игоря, отправил их во второй взвод, а сам приготовился к первой ночи на новом месте. Но ночь прошла без происшествий. Утром приехали Алексей Иванович и Игорь, доложили, что ночью они сумели засечь несколько позиций боевиков, но трогать их не стали, правильно считая, что сил пока маловато. Поставили задачу на день проследить, будут ли боевики и днем на этих позициях.

Вместе позавтракали и разъехались: я поехал в штаб полка на совещание, а замполит с техником уехали за третьим взводом. Быстро промчался по улице вдоль деревни, еще раз отметив безлюдность улиц, проскочил блокпост второго взвода, через триста метров остановился на окраине поселка Пионерский. Вчера, когда выставлял взвод на позицию и организовывал взаимодействие с пехотой, времени разглядывать местность и бывшие позиции боевиков не было. А сейчас я внимательно осмотрел скалу, на которой располагались чеченцы и три дня не давали десантникам пройти по дороге в ущелье. Практически все деревья на скале были искорежены, разбиты огнем артиллерии, и обожженная листва приобрела бурый цвет. Такие же бурые пятна наблюдались практически во многих местах леса, покрывающего хребет от подножия до вершины, где и сейчас не прекращалась вялая перестрелка между седьмой ротой и боевиками.

Проехав еще двести метров, остановился в самом узком месте, где дорога делала поворот за скалу: от скалы до обрыва реки было метров двадцать-тридцать. И еще более узким это место делала расщелина шириной метров семь, которая шла от обрыва и метров пять не дотягивала до асфальта. Мы слезли с БРДМ и заглянули в расщелину, которая отвесными краями уходила до уровня реки. В пяти метрах от поверхности, заклинившись между каменными стенами, висела подбитая боевая машина десантников, а на краю расщелины стояло дерево, с ветвей которого и сняли раненого механика-водителя.

…Несколько дней назад, когда батарея стояла на берегу Аргуна, напротив Чири-Юрта, недалеко от нашего расположения на асфальтовой дороге выстроилась колонна БМД, в которой я насчитал тринадцать машин с десантом на броне. Подождав немного, я пошел к головной машине, которая оказалась машиной командира роты, чтобы выяснить, чего они здесь стоят. Может быть, придется устанавливать с ними взаимодействие. Ротного не было, старший лейтенант метался вдоль колонны, отдавая последние приказания, после чего вернулся в голову колонны, где я разговаривал с его чумазым механиком-водителем. Выслушав меня и одновременно выпив полфляжки воды, командир роты шумно выдохнул, переведя дыхание.

– Да вы, товарищ майор, не обращайте на нас внимания. Мы тут еще часа два постоим и вперед пойдем: попытаемся прорваться в Аргунское ущелье и захватить Чишки.

Я удивленно посмотрел на здоровенных десантников, которые буквально скрывали под собой боевые машины десанта:

– Как вы будете прорываться туда, если Лаха-Варанды под боевиками и в самом узком месте сильные позиции, да и в Чишках батальон «Борз» стоял, значит, и сейчас там нехилые позиции…

Старший лейтенант беспечно махнул рукой:

– А, товарищ майор, да мы ломанемся на машинах колонной. А колонна, если вы вдумчиво изучали военную историю в училище, имеет хорошую пробивную силу. Вот мы, как кулаком, и пробьем коридор в ущелье.

Я в сомнении покачал головой, в чем-то соглашаясь, а в чем-то нет с десантником. Хотя, может быть, таким образом и получится что– нибудь у них?

Только я вернулся на позицию батареи, как боевые машины десантников разом взревели, окутавшись сизым дымом, и понеслись в сторону Аргунского ущелья. Удачи вам, ребята!

Прислушиваясь к удаляющемуся гулу колонны, я рассказал своим офицерам о задаче, поставленной десантникам. Кирьянов и Карпук осуждающе покачали головами и выразили сомнение в благополучном исходе, а молодые офицеры молчали, прислушиваясь к обмену мнениями. По времени десантники уже должны были подходить к Лаха-Варанды. Еще пара минут, и вдалеке послышалась сильная перестрелка, несколько раз донеслись глухие выстрелы гранатометов, и так же внезапно стрельба стихла. Мы вскинули бинокли и напряженно вглядывались в скалу, которая нависала в самом узком месте над дорогой. Несмотря на то что до скалы было пять километров, в бинокль хорошо были видны несколько вспышек от выстрелов гранатометов со стороны боевиков, а еще через несколько секунд донеслись звуки боя. Бой длился минут двадцать, после чего все стихло. Гадая, прорвались наши в ущелье или нет, все разошлись по своим местам. Еще через полчаса в сторону ущелья ушли три самоходные артиллерийские установки десантников и несколько БМД с десантом на борту. А еще через полчаса гулкие выстрелы артиллеристов, донесшиеся из Лаха-Варанды, и вспышки разрывов снарядов на скале подтвердили худшие опасения – десантники не прорвались. Артиллерию десантников поддержал огнем наш дивизион, и большие багрово-красные разрывы накрыли позиции боевиков.

Позднее мы узнали подробности попытки прорыва десантников. Колонна на большой скорости ворвалась в деревню Лаха-Варанды и благополучно выскочила на противоположную окраину, к которой вплотную примыкал поселок Пионерский, здесь и столкнулась с первыми боевиками. Чеченцы, человек пятнадцать, не ожидавшие такого количества русских, да еще и десантников, дали несколько очередей из автоматов и, неудачно выстрелив из гранатометов, разбежались в разные стороны. Десантники огнем из автоматов и пулеметов, не замедляя хода, с брони накрыли примыкающие к дороге кустарники, опушку леса, брошенные позиции и продолжили стремительное движение к ущелью. Не встречая огневого противодействия, десантники посчитали, что это и был заслон перед ущельем, но ошиблись. БМД командира роты шла первой и первой подскочила по дороге к скале – боевики молчали. Еще пара десятков метров, и десантники были готовы радостно заорать оттого, что они сумели прорваться в Аргунское ущелье, как их встретил, практически в упор, выстрел из гранатомета. Граната впилась в БМД и взорвалась, калеча и сметая десантников с брони. Механик-водитель был сразу же тяжело ранен, потерял контроль за подбитой машиной, и она слетела с дороги, ударившись о толстое дерево на обочине и срезав его. От сильного удара сумевшие после разрыва гранаты удержаться на броне десантники были сброшены с машины, а безжизненное тело механика-водителя вылетело из люка и повисло на толстых ветвях другого дерева. Боевая машина десантников проехала еще несколько метров и провалилась в узкую расщелину слева от дороги, пролетела пять метров вниз и намертво заклинилась между каменными стенами на высоте четырехэтажного дома.

Почти одновременно с выстрелом по первой машине со скалы по остальным заработали несколько гранатометчиков, и боевики с тщательно замаскированных позиций накрыли десантников из автоматов и пулеметов. Огонь велся с предельно близкого расстояния: сразу же появились убитые и раненые, а неудача с машиной командира роты предопределила и исход самой атаки. Десантники вынуждены были спешиться с машин и ввязаться в бой на невыгодных для себя условиях и отойти к Пионерскому, а после этого под прикрытием огня к ним сумели отойти командир роты с ранеными и уцелевшими с первой машины. Не сумели лишь унести тело механика-водителя, которое висело на дереве на противоположной стороне расщелины. Подошедшие на помощь артиллерийские установки развернулись прямо на улице Лаха-Варанды и начали методически обрабатывать позиции боевиков, а ночью десантники предприняли попытку вынести тело товарища и почти подобрались к дереву, где висел механик, но снять его не смогли, так как к этому месту внезапно подошла большая группа боевиков – пришлось отойти.

Утром командир роты вызвал на переговоры боевиков и попросил разрешения забрать тело десантника.

– Пусть висит, в назидание вам. Аллах все видит, Аллах вас всех накажет. – Такой был ответ бородатых чеченцев.

В следующую ночь десантники опять подобрались к расщелине и уже сумели снять тело механика, но каково же было их удивление, когда они обнаружили, что десантник живой и находится в бессознательном состоянии. Двое суток он провисел на дереве, и ни одна пуля или осколок не задели его, да и духи не удосужились его обыскать, иначе бы обнаружили, что он живой…

За скалой нас встретило сильное зловоние от нескольких трупов коров, которые, раздувшись, лежали на обочине дороги. Смрад был до того сильным и «липким», что, даже проехав этот участок, еще некоторое время ощущали трупный запах, идущий уже от нашей одежды. Но вот дорога влилась в небольшое поселение: справа потянулась небольшая каменная стена, за которой располагались одноэтажные здания типичной больничной архитектуры. Причем так годов тридцатых. Среди них живописно располагались машины и радийки роты связи. Несколько салонов, где жили командир, начальник штаба и остальные замы, были обнесены маскировочными сетями, и вход к ним охранял боец из разведроты. Рядом со штабом в здании на высоком фундаменте уже разместился полковой медицинский пункт. Все это располагалось под большими и высокими деревьями, что придавало колоритный вид командному пункту. Слева от дороги располагались двухэтажные здания старой постройки, где уже разместились зенитчики и разведчики, прикрывая штаб с этой стороны. На одном из зданий виднелась старая и побитая вывеска – «Почтовое отделение связи». Так как мы остановились около этой почты, то когда я слез с БРДМ, чисто машинально зашел в разбитое почтовое отделение. Здесь уже похозяйничали, и я лишь с любопытством заглянул в раскуроченный сейф, откуда вытащил целые листы марок абонентской платы за радио. Сердце старого филателиста дрогнуло; отобрав пару целых листов, он бережно положил их в полевую сумку.

В штабе я доложил командиру полка о положении дел и, не получив никаких дополнительных указаний, прошелся по командному пункту, чтобы ознакомиться с его расположением.

Вернувшись к БРДМ, я поехал на свой блокпост и, еще не доезжая до него, увидел в трех километрах дальше, в районе моста через Аргун, подымающийся в чистое небо черный столб дыма. Вяло поразмышляв, что кому-то «повезло» нарваться на мину, я через пять минут подъехал к своему расположению, где увидел машины третьего взвода, за исключением одной противотанковой установки, и бледных, суетящихся Кирьянова и Карпука, которые ринулись ко мне с докладом.

Теперь я понял – опять «не повезло» Мишкину.

– Что, Мишкин горит? Голову даю на отсечение, что это несчастная машина Снытко, – автоматом ткнул в сторону дыма, жирным пятном расползающегося в голубом небе.

Алексей Иванович и Игорь обреченно кивнули головами.

– Потери есть, кроме машины?

Получив отрицательный ответ, я выслушал сбивчивый рассказ подчиненных:

– Приехали на старое место, быстро собрались. Машину Снытко зацепили за «Урал», поскольку она, как обычно, сломана, и поехали, старшим туда посадили командира взвода. До моста доехали нормально, а когда отъехали от него метров на двести, она внезапно загорелась и ее так быстро охватило пламя, что экипаж и Мишкин еле успели выскочить из машины и отцепить ее от «Урала». А через две минуты внутри начали рваться ракеты. Ну, вот и все. Мы Мишкина и экипаж там пока оставили на охране догорающей техники. С десантниками договорились; если мы задержимся, то их покормят.

Замполит и техник виновато опустили головы. Немного, лишь для виду, упрекнув техника и Кирьянова за произошедшее, я обнял их за плечи:

– Да ладно вам переживать, люди целы, и слава богу. А машину спишут. Ерунда все это. Ты, Алексей Иванович, веди третий взвод к Коровину, возвращайся, и после обеда поедем к Мишкину разбираться.

…Мы слезли с БРДМ, остановившись в пятидесяти метрах от чадящего на обочине дороги корпуса противотанковой установки, и направились к командиру взвода и экипажу, которые поднялись с земли, увидев нас. Мишкин и его солдаты стояли передо мной, как военнопленные: без ремней, головных уборов и без оружия. Решив еще раньше про себя, что не буду ругать командира взвода за происшедшее, хотя это была его прямая вина – бесконтрольность, я все-таки начал «закипать».

– Мишкин, что вы такие расхлюстанные перед командиром батареи стоите? Где ваше оружие?

– В машине. Выхватить не успели, – еле слышно прошептал офицер и стал смотреть в сторону.

Все мои благие намерения сдержаться мигом улетучились. Никогда не лежало у меня сердце к командиру третьего взвода: как бестолковый и безалаберный был – таким он и остался, хотя и провоевал, можно сказать, четыре месяца.

– Это что ж, товарищ старший лейтенант, получается? Вы с командиром машины, оставив оружие, амуницию внутри машины, ехали на броне, как на курорте. Забыв, что кругом противник, что он может выстрелить из-за любого куста. Это вы должны пинать бойцов, чтобы они были всегда начеку, а вы первый и нарушаете, подавая пример своим подчиненным…

Я замолчал, а то если я буду продолжать его ругать, то ведь могу не сдержаться и в рожу ему заехать, так он меня со своим взводом достал.

– Ладно, ругать больше я вас не буду – просто бесполезно. Мишкин, сколько ракет взорвалось внутри?

Командир взвода задумался, но потом нерешительно пожал плечами:

– Не знаю, товарищ майор.

Я тяжело вздохнул, подавляя нарастающий гнев:

– Как ты был, товарищ старший лейтенант, «пиджаком», так им и остался. Ничему тебя не научили эти четыре месяца войны. Как с тобой разговаривать, я не знаю.

– Товарищ майор, ну чего вы опять на меня наезжаете? Ну, не считал, сколько взорвалось ракет, и что из этого?

С досадой махнув рукой, я повернулся к командиру машины:

– Сколько взорвалось?

Сержант исподлобья взглянул на командира взвода, потом потупил взгляд:

– Тринадцать.

– А теперь, Мишкин, послушай, для чего твой сержант, в отличие от тебя, считал разрывы ракет. Докладывайте, товарищ сержант.

Командир машины чувствовал себя неуютно, полагая, что своими разъяснениями ставит в неловкое положение командира взвода, и поэтому мялся, но потом пересилил себя и начал рассказывать:

– В машине находилось пятнадцать ракет, взорвалось тринадцать. Две ракеты, которые не взорвались, подверглись воздействию высоких температур и, скорее всего, находятся во взведенном состоянии. Значит, транспортировать противотанковую установку нельзя, нельзя и туда лезть. Можно, конечно, кинуть туда гранату, чтобы они сдетонировали, но неизвестно – взорвутся обе или только одна.

Сержант замолчал и выжидающе поглядел на меня, как бы спрашивая, все ли он сказал или что-то упустил.

Я удовлетворенно мотнул головой и молча показал рукой на сержанта: мол, учись, Мишкин, потом отослал солдат подальше, чтобы они не слышали, что я буду говорить их командиру.

– Мишкин, ты хоть разговаривай с подчиненными, общайся больше с ними, и они тебя многому научат. Видишь, как сержант четко и грамотно все разложил – учись. Ладно, ругать больше не буду, но я тебя все равно накажу. Может быть, неправильно поступаю, но я тебя здесь оставляю вместе с солдатами для охраны противотанковой установки, чтобы никто не полез туда из любопытства и не подорвался. Можно, конечно, было оставить одних солдат для охраны, но останешься и ты – раз думать не хочешь, значит, будем заставлять. Еду и спальные мешки старшина вам привезет. А я сейчас поеду к саперам и договорюсь, чтобы завтра они разминировали ракеты, и мы утащим машину в ремонтную роту для ее списания. Сходишь к десантникам и договоришься о взаимодействии.

Приехав в штаб, я доложил командиру полка о происшествии, но командир воспринял мое сообщение спокойно и буднично.

– Копытов, только с саперами вы там будьте поосторожнее. Лучше всего взорвать бы ее.

Ту же мысль высказал и командир саперов:

– Боря, давай ее завтра взорвем к черту. Как разминировать твои ракеты после пожара – неизвестно. Завтра возьмешь Андрюху Южмина, тротила побольше – и все проблемы. Автоматы перед этим достанем.

На том и порешили.

В двенадцать часов на следующий день мы были у противотанковой установки. Мишкин с солдатами всю ночь провели у костра и сейчас с красными, но радостными глазами встретили нас. Автоматы они достали еще вчера: согнули проволоку крючком, осторожно залезли на броню и вытащили все три автомата, вернее, их остатки.

Южмин выгрузил из машины 25-килограммовый ящик тротила и в сомнении почесал затылок:

– Черт, не знаю, сколько надо для того, чтобы ее взорвать. Боря, тебе как надо ее взорвать?

– Надежно, Андрей. Надежно.

Офицер бесшабашно махнул рукой, и два солдата саперной роты осторожно опустили деревянный ящик внутрь машины. Я остановил сапера, который уже собирался поджечь бикфордов шнур:

– Андрей, подожди. Ведь сейчас так рванет, что и десантников может зацепить. Пойдем к ним и скажем, чтобы они попрятались.

Около моста был развернут пункт водозабора, и его охраняли несколько солдат. Чистая вода плескалась в нескольких больших резервуарах, и от них отъехала полностью залитая водовозка. Десантники встретили нас подколками и шуточками:

– Ну что, пехота, ковыряетесь там? Кинули бы туда две гранаты, и всех делов.

– Да нет, тут надо надежнее машину «убить». Ты бы, прапорщик, зубы поменьше скалил, а лучше спрятались бы на время взрыва и убрали свои резервуары, а то мы сейчас дырок в них наделаем, и резины у вас не хватит, чтобы заклеить.

Но прапорщик, старший водозабора, с презрением отнесся к нашим предупреждениям: типа, нашли, чем десантника пугать. Мы пожали плечами и вернулись к останкам противотанковой установки. Развернули машины и отправили их вместе с солдатами метров за триста. Андрей Южмин поджег бикфордов шнур, и мы, обливаясь потом, тяжело побежали вверх по дороге. Длина огнепроводного шнура была рассчитана на то, чтобы мы спокойно добежали до укрытия.

В брошенном окопе, куда мы ввалились, нас ждали подчиненные Южмина. Отдышавшись, мы направили бинокли на установку, сиротливо стоящую на обочине дороги. На водозаборном пункте, голые по пояс, стояли десантники и, куря сигареты, тоже ожидали зрелища.

– Эх, Андрюха, накроет их, – с досадой произнес я, а саперы с тревогой поглядели на десантников.

– Да ну их к черту, Борис Геннадьевич, вечно выпендриваются, как будто они только здесь и воюют. Не накроет их, – сапер хотел сказать убедительно, но вышло у него все это неуверенно, и напряжение только усилилось.

Взрыв грянул, как всегда, неожиданно: на месте противотанковой установки внезапно вспух красно-багровый шар, в который мгновенно засосало всю пыль с обочины. Куски металла, большие и маленькие, понеслись в разные стороны, щедро посыпая землю осколками. Мы мгновенно повернули бинокли в сторону водозаборного пункта и с ужасом увидели, как куски металла дождем падают на резервуары и насосы, легко пробивая шланги и вспарывая резервуары, которые, выпустив воздух, резко накренялись на поврежденную сторону и выливали очищенную воду на землю. Десантники, закрыв головы руками, метались в поисках укрытий, падали на землю и неподвижно лежали, пережидая смертоносный дождь. Секунд десять длился этот железный ливень, пока не прекратился. Десантники начали неуверенно подниматься с земли, опасливо косясь в небо, но поняв, что все уже закончилось, стали сначала осматривать друг друга, а потом уже испорченное имущество. При виде того, во что превратился водозаборный пункт, из груди десантников исторгся дикий и возмущенный крик, и они дружно, даже забыв оружие, ломанулись в нашу сторону. Зачем они побежали к нам, гадать не приходилось. Мы с Андреем перевели бинокли на место взрыва и, убедившись, что от БРДМ осталось только днище, а остальное равномерно разлетелось по окрестностям, дали команду заводить машины и грузиться. Саперы рванули в машину, как будто выполняли норматив, но мы, понимая, что десантники здесь будут лишь минуты через две, спокойно подошли к своим машинам и, когда десантники уже были в ста метрах, предвкушая, как они расправятся с нами, тронулись с места, набирая скорость. Вторично возмущенный вопль десантников, который потонул в пыли, мы уже не слышали. Я был спокоен, так как номеров на наших машинах давно не было, и найти нас, если Мишкин не проболтался, будет достаточно сложно.

Командир полка, выслушав мой подробный доклад, жизнерадостно рассмеялся:

– Боря, оказывается, чтобы списать противотанковую установку, ее не взрывать надо было, а тащить на пункт сбора подбитой техники на станции Червленная.

– Товарищ полковник, что тащить? Ведь там осталось только днище.

Петров опять рассмеялся и похлопал меня по плечу:

– Боря, это твоя проблема – ты ее и решай.

Думать и переживать я особо не стал: вместе с РАВистом Женей Ончуковым мы составили акт списания, который подписал особист. Ночью Мишкин из-под носа десантников сумел украсть днище и вместе с этим актом отвез его в Червленную, там тоже никаких проблем со сдачей остатков машины не было, и через два дня я и думать забыл о ней.

На следующий день замполит и техник укатили в Грозный на рынок для поиска покупателя на фисташки, которые в огромном количестве мы нашли в деревне, а я взял солдат и решил проехаться по дальним улицам деревни, которые вплотную примыкают к зеленке. В нескольких местах мы останавливались и осматривали дома, вызывающие подозрения. Но все было в порядке: во всех домах видны были следы спешных сборов, в помещениях валялись разбросанные домашние вещи, много мебели и бытовых приборов было вытащено во двор и там брошено – наверно, не поместилось в кузове автомобиля беженцев. Прочесав окраинную улицу и не обнаружив следов пребывания боевиков, мы сосредоточились во дворе крайнего дома. Было жарко и очень хотелось пить. Присев в тени на корточки, я послал двоих солдат в дом, чтобы они посмотрели, нет ли там чего попить, а сам остался с еще одним солдатом на прикрытии. Боец, из новеньких, посидев немного со мной в тени, стал бесцельно бродить по двору, разглядывая разбросанные домашние вещи, а когда он сунулся к холодильнику, брошенному в углу двора, я его строгим голосом остановил:

– Рыжов, стой! Чего ты туда лезешь, а вдруг там мина или граната на растяжке?

Разморенный от жары солдат лениво поглядел на меня, и в его взгляде я прочитал едва прикрытую усмешку, что меня здорово обозлило.

– Боец, ты тут всего две недели, а строишь из себя бывалого фронтовика. Я себе этого не позволяю и тебе не позволю. И если еще раз увижу усмешку в твоих глазах на мои слова или приказы – морду начищу в два счета.

Было так жарко, что даже ругаться не хотелось. Хотя надо бы встать и дать хорошего пенделя бойцу. Но я лишь продолжал лениво наблюдать за солдатом. Тот немного еще покрутился около холодильника, не решаясь открыть дверь на глазах комбата, пошел вдоль забора к дивану, который стоял в тени дерева. Расстегнув ширинку, с удовольствием помочился на ствол, отошел от дерева и стал садиться на диван.

– Рыжов, стой! Замри! – Я чуть не сорвал голос в крике, заметив, что сиденье дивана чуть приподнято над самим основанием.

Солдат нелепо замер враскоряку над диваном, испуганно глядя, как я в несколько прыжков подскочил к нему:

– Ну-ка, отойди.

Солдат, не распрямляясь, сделал несколько неуклюжих шагов вперед и остановился. Из дома выскочили встревоженные моим воплем солдаты и рассыпались в разные стороны, сразу же заняв оборону: это были мои солдаты – из старых. Я махнул им рукой, мол, все в порядке, встал на колени и заглянул в щель между сиденьем дивана и основанием, но там было темно и ничего не видно.

– Рыжов, притащи какой-нибудь осколок стекла или зеркала.

А через минуту, когда послал солнечный зайчик в темноту, удовлетворенно хмыкнул и дал открытой ладонью сильного леща в лоб Рыжову:

– Солдат, с тебя выпивка и закуска. Усмехаешься над комбатом, а комбат тебе жизнь спас. Гляди.

Я с силой нагнул голову солдата и посветил внутрь дивана. Рыжов посмотрел и непонимающе взглянул на меня.

– Ну, ты и балбес, Рыжов. Сиденье дивана не закрывается, потому что упирается в расческу. Видел? – Солдат мотнул головой, а я продолжил: – Ты садишься на диван, расческа ломается и крышка с силой опускается на взрыватель мины, и твои яйца, весело звеня друг о друга, опережая тебя, летят в небо, ну а ты за ними. Что, не веришь? Смотри.

Еще раз посветил внутрь, а потом осторожно приподнял сиденье – на дне дивана лежала противопехотная мина во взведенном состоянии. Надежно зафиксировав сиденье, я торжествующе показал на мину, а потом подозвал остальных солдат.

– Что, Рыжов, так кто прав? Убить тебя мина, конечно, не убила бы, но жопу разворотила основательно. Об яйцах я тебе уже рассказал. Задницу бы тебе в госпитале склеили, с яйцами посложнее. Ходил бы ты враскоряку, и на тебя показывали бы пальцем, как на урода, и смеялись. Правда, живой, но на хрен кому нужна была бы твоя такая жизнь. Твои родители кляли и обвиняли бы Министерство обороны в твоем уродстве, меня – твоего командира, а ведь виноват во всем этом ты был бы сам. Вот теперь я голову могу дать на отсечение, что и в холодильнике тоже мина или граната – «эргэдэшка».

Рыжов стоял, хлопая глазами: мину он видел, слышал, что я ему говорил, но пока он не воспринимал все это применительно к себе. Другой солдат, Минашкин, нашел в доме длинную бельевую веревку и осторожно привязал ее к ручке холодильника, мы отошли за угол и сильно дернули: послышался приглушенный щелчок, а затем сильный взрыв. Открывшаяся нам картина была вполне обычной для военного времени: полуоторванная дверца держалась на одной петле, упершись другим концом в землю. Сам холодильник, сильно изуродованный взрывом, потерял первоначальную форму и пучился рваными краями металлической обшивки.

– Рыжов, извини, но ошибся: не «эргэдэшка» там была, а «Ф-1». – Я шутливо развел руками, но тут же ожесточился: – Безмозглая скотина, ты понимаешь, что я тебе спас жизнь два раза? До тебя хоть сейчас дошло, что ты на войне, а не в казарме?

Что-либо говорить или спрашивать Рыжова дальше было бесполезно: солдат, тупо уставившись в развороченное нутро холодильника, усиленно потел, потом бледнел, а после этого его опять бросало в жар и краску. Наверняка перед его внутренним взором проскакивали картины одна страшнее другой, и он со стороны видел свой изуродованный труп рядом с холодильником, с оторванными руками и разорванным животом, или рядом с диваном, с развороченной задницей.

– Большаков, Минашкин, ведите его к машине, а я с диваном разберусь.

Дождавшись, когда солдаты залезут на БРДМ, я огляделся, вытащил гранату и, выдернув кольцо, бросил внутрь дивана, а сам резво метнулся за угол дома. Прогремел взрыв, отбарабанили по земле остатки дивана, и снова установилась тишина. Я залез на машину и устало скомандовал водителю:

– Вперед!

Но как только мы заехали за угол, показная усталость мигом слетела, я остановил БРДМ.

– Степанов, Рыжов, отъезжайте на пару кварталов и замрите. Минашкин, Большаков, за мной – сейчас посмотрим, кто прибежит на взрывы. Степанов, если в течение тридцати минут стрельбы не будет, возвращайся сюда, за нами.

Мы спрыгнули с машины, и она, взревев мотором, укатила в глубину деревни, а я с солдатами, пригнувшись, дворами вернулся к злополучному дому и выбрал удачную позицию, с которой хорошо проглядывался двор дома и подходы к нему. Но пролежали в засаде мы безрезультатно: видать, мины были поставлены давно, и на взрыв никто не явился.

Через тридцать минут приехал за нами БРДМ, мы поехали через центр деревни на свой блокпост и тут налетели на нескольких чеченцев, которые суетились вокруг синего фургона во дворе одного из домов. Увидев нас, они застыли на месте, испуганно наблюдая за нашими действиями.

Большаков, Минашкин и я мгновенно перебрались на противоположную сторону машины и залегли там, направив автоматы на чеченцев. Потом Большаков развернулся и стал наблюдать за противоположной стороной улицы, готовый немедленно открыть огонь и прикрыть с тыла. Рыжов в это время в растерянности метался по верху машины, а Степанов, который по моему приказу внезапно остановил машину, теперь, задрав голову из люка, орал мне:

– Товарищ майор, а мне что делать?

– Рыжов, сюда, – сука, не мельтеши, – солдат, услышав голос командира, сразу же сориентировался и скатился к нам. – Степанов, не дергайся, если стрельба начнется – врубаешь скорость, и мы уходим.

Увидев наши приготовления к бою, чеченцы дружно вздернули руки вверх и закричали, что они мирные. Да и мы сами уже разглядели, что они выгружали из фургона домашние вещи и носили их в дом. Мы опять расселись поудобнее на броне, и я взмахом руки подозвал к себе одного из них, но автоматы все равно держали наготове.

– Кто такие? Откуда и как сюда попали? – Я спрыгнул на землю и стал разглядывать стоящего передо мной чеченца. Лет ему было около пятидесяти, невысокого роста, хорошо одетый, держался с достоинством – судя по всему, был старшим. Я не ошибся.

– Глава администрации селения Лаха-Варанды, – представился он и назвал себя – Рамзан; – фамилию я не расслышал. С ним его односельчане, которые приехали на машине из одноименного населенного пункта в горах, где находятся остальные жители деревни. Приехали, чтобы посмотреть, что стало с деревней, и подготовить дома к приему остальных жителей, которые прибудут через несколько дней.

– Как сюда попали? – Это меня сейчас более всего интересовало. Неужели они проехали через мой блокпост, и их пропустили без моего разрешения? Но все оказалось проще: они проехали через Чишки, и их пропустили там.

Тут меня черт дернул за язык, и я, в свою очередь, представился комендантом деревни.

– Так, Рамзан, через два часа у меня на блокпосту, и там порешим многие вопросы, – я забрался на машину и, не заезжая к себе, помчался в штаб полка.

– Товарищ полковник, – обратился к командиру, только что вылезшему из резинового резервуара, где он спасался от жары, – жители деревни начинают возвращаться домой, так я что думаю: с вашего согласия назначу себя комендантом деревни. С главой администрации уже познакомился и приказал ему с докладом явиться ко мне на блокпост. Мне ведь все равно придется контактировать с ними, так лучше, если я буду диктовать свои условия с позиции силы и власти. Как вы на это смотрите?

Петров рассмеялся:

– Боря, ну тебе и неймется. Вечно что-нибудь придумаешь. Вот на хрена тебе это надо? Но, впрочем, ладно, валяй, но будь осторожен – не дай себя обмануть.

Мое сообщение о назначении меня комендантом Лаха-Варанды не встретило энтузиазма у моих подчиненных:

– На фига это нам надо, товарищ майор? Мы сами по себе живем, и они пусть живут сами по себе.

Но я уже загорелся этой идеей и все больше доводов находил в пользу моего решения:

– Ребята, нам все равно придется решать с ними разные вопросы, так лучше решать с позиции силы с нашей стороны, будем навязывать им свою волю. Пусть этот Рамзан приходит каждое утро и докладывает обо всем, что у него произойдет в деревне, пусть он сам наводит там порядок от моего имени и чтоб он знал, что будет нести ответственность передо мной за все, что там произойдет. Наверняка будут сношения боевиков и жителей деревни: ведь ту сторону, где зеленка вплотную подходит к деревне, мы все равно не контролируем, вот пусть он и жители дергаются: не допускают туда боевиков, или, по крайней мере, сводят свои контакты с ними к минимуму. Короче, ребята, мыслей у меня по этому поводу дополна, и думаю, что я правильное решение принял. И еще вот что: кормить нас стали хреновато, так я деревню данью обложу – пусть они нас кормят.

Мои офицеры только головами закрутили:

– Потравят они нас, товарищ майор. – Но я уже не обращал внимания на их сомнения.

В семнадцать часов на окраине деревни замаячил Рамзан, я уже предупредил всех солдат, чтобы они не дай бог не открыли стрельбу по нему, и взмахом руки подозвал его к посту. Провел к своему салону, где уже были собраны почти все солдаты:

– Представляю вам старейшину деревни Лаха-Варанды. Он один имеет право пройти ко мне для доклада в любое время дня, больше никто.

После этого я распустил солдат и посадил главу администрации напротив себя:

– Рассказывай, Рамзан, про деревню, про себя и про то, как ты видишь наше с тобой сотрудничество.

Внимательно, не перебивая, в течение получаса слушал чеченца и не пожалел.

Вот что он рассказал вкратце. До конца восьмидесятых годов все жители деревни проживали в населенном пункте Лаха-Варанды далеко в горах. Но случилось сильное землетрясение, которое разрушило деревню, и правительство Советского Союза выделило деньги для строительства нового населенного пункта на равнине. Все желающие воспользовались случаем, и в течение трех лет было отстроено новое поселение (теперь понятно, почему селения нет на карте). Когда Дудаев пришел к власти, то деньги, которые выделялись для строительства оставшихся домов, были спокойно положены дудаевцами к себе в карман, из-за чего население Лаха-Варанды не поддержало новые власти и всегда было в оппозиции к режиму. Сам Рамзан пользовался большим уважением среди односельчан за деловую хватку, за ум и справедливость. Совершил два раза хадж в Мекку и имел очень влиятельных родственников в Иордании, приближенных к королевскому дому. Поэтому жители предложили Рамзану стать главой администрации, справедливо считая, что боевики вынуждены будут по этим причинам закрывать глаза на независимую позицию деревни. Так оно и произошло. При приближении боевых действий к деревне жители решили переждать опасное время в горах, а когда узнали, что федеральные войска миновали Варанды, то послали нескольких мужчин для разведки.

– Вот, товарищ майор, вкратце такова история, но я хочу рассказать и неприятные для вас вещи. Деревня полностью ограблена, – я переглянулся с офицерами, которые сидели вокруг нас и тоже слушали рассказ. Рамзан внимательно посмотрел на нас и продолжил: – Когда мы в спешке покидали деревню, то самые дорогие вещи снесли в три дома, которые расположены на дальней окраине деревни, считая, что туда мародеры просто не доберутся. Но когда мы сегодня зашли в эти дома, то они оказались практически пустыми. – Он помолчал. – Товарищ майор, хочу вам открыть небольшой секрет. Перед уходом в горы мы в мечеть на самый верх принесли воды, продуктов и оставили там четырнадцатилетнего пацана с биноклем, для наблюдения за деревней, – Рамзан со значением посмотрел на нас.

Чтобы как-то скрыть краску смущения, мне пришлось повернуться к бачку с водой и сделать вид, что я пью, потом повернулся к нему и в упор спросил:

– Рамзан, что ты этим хочешь сказать?

Старейшина думал, что мы заюлим от его полупрямых намеков и начнем оправдываться, но, не увидев того, чего ждал, сам заюлил, боясь прямым заявлением обвинить и обидеть меня.

– Да нет, я ничего такого не хочу сказать, тем более обвинить вас, товарищ майор, но все-таки факт пропажи вещей имеет место, и это сделали военнослужащие федеральных сил. И вы как комендант несете определенную долю ответственности за это, тем более что у моего парня записаны все номера машин.

– Рамзан, у нас с тобой впереди еще много дней, когда придется решать много хитрых, возможно, неприятных вопросов и общих проблем. А мне совсем не нравится, что наше сотрудничество начинается с «непоняток». Я не собираюсь от тебя скрывать, да еще и оправдываться перед тобой в том, что мои подчиненные тоже ездили в деревню и тоже забирали оттуда продукты, посуду и постельное белье. Это во-первых. Во-вторых, я сейчас поеду и арестую твоего, как ты говоришь, пацана: арестую его на том основании, что он вел разведку за нашими подразделениями, и передам его в особый отдел – пусть они с ним там пообщаются. Я думаю, это будет и для тебя не совсем приятное воспоминание от общения с карательными органами. Ну а в-третьих: не тебе, мой дорогой, определять степень моей ответственности.

– Товарищ майор, – Рамзан протестующе замахал руками, – ваших машин в том списке нет, а если вы, то есть ваши солдаты, взяли посуду, постельное белье и продукты из домов, то мы не в обиде. Мы понимаем, что солдатам это необходимо в быту каждый день. Так что пользуйтесь всем этим на здоровье и не обижайтесь, если я что-то не так сказал.

Я сделал задумчивое лицо:

– Ну, если наших машин нет, то тогда сами решайте, что делать с остальными номерами. Хочу даже больше сказать: мы знали про эти три дома, но никому об этом не говорили, чтобы не возникало никаких соблазнов. И еще: за кустами стоит грузовая машина «ГАЗ-53». Мои офицеры ее отремонтировали, домашние вещи аккуратно выгрузили, а машину несколько раз использовали для подвоза воды.

Рамзан на минуту задумался:

– Хм, у нас в деревне ни у кого не было «ГАЗ-53», может, пойдемте посмотрим.

Чеченец несколько раз обошел вокруг машины, заглянул в кузов и разворошил домашние вещи, потом уверенно заявил:

– Нет, это не наша машина.

– Ну, вот видишь, Рамзан, вполне возможно, к грабежу приложили руку и твои земляки из других деревень, но ты с ними разбирайся сам. Машину я тебе отдаю, вместе с аккумулятором и заправленную бензином, так сказать, жест доброй воли. А завтра в восемь часов утра приведешь всех остальных к блокпосту, я хочу с ними познакомиться.

Вечером Рамзан пришел с водителем голубого фургона, и они, погрузив домашние вещи, уехали в деревню.

В восемь часов утра семь чеченцев стояли в пятидесяти метрах от блокпоста, а сзади них виднелся голубой фургон.

– Рамзан, я ведь приказал построить только людей, машину я уже видел, – пошутил я, но, увидев мрачное лицо старейшины, спросил: – Что случилось?

– Борис Геннадьевич, из Алхазурово лесом пришел знакомый и сообщил моему односельчанину, что вчера от авиабомбы полностью погибла его семья. Как раз водителя фургона. У меня к вам просьба – договоритесь с начальником блокпоста у Алхазурово, чтобы его с машиной пропустили туда.

– Почему именно с машиной?

– По нашим законам надо хоронить до захода солнца. Если ехать через Старые Атаги, потом по трассе Грозный – Баку и в горы, то получается крюк в сто пятьдесят километров, да еще проверки на блокпостах сколько времени отнимут – не успеет. А через Алхазурово он через час будет на месте.

Я задумался: связываться с этим делом мне очень не хотелось, не хотелось ехать на блокпост 166-й бригады и договариваться о пропуске машины. Не исключал я и того, что чеченцы, вполне возможно, использовали меня втемную в своей игре, и мне это тоже очень не нравилось.

Я подошел к водителю, он вчера угонял машину от нас, и Рамзан представил его мне: имя я не запомнил, только фамилию – Музаев. Водитель был внешне спокоен, но вчера, когда я его видел, и сегодня – это были два разных человека. Его лицо, и так худое, за ночь осунулось еще больше, красные глаза лихорадочно блестели, а руки жили своей беспокойной жизнью: то и дело застегивали и расстегивали пуговицы на рубашке, непрерывно поправляли брючный ремень, а то вздымались к голове и теребили волосы. По моей команде он открыл фургон, и я, убедившись, что там ничего нет, тщательно осмотрел в угрюмом молчании и всю машину. Ничего не обнаружив, я повернулся к Музаеву:

– Как это произошло?

Чеченец поднял руку к горлу и с силой помял его, как будто хотел прочистить, несколько раз хрипло кашлянул и отвернул лицо от меня, но я успел увидеть скатившиеся из глаз слезы. Я не торопил, а справившись с собой, он хриплым голосом рассказал:

– Вчера днем над деревней пролетел один– единственный ваш самолет и скинул всего одну бомбу, которая попала в дом моего брата. Там жила и моя семья, которую я завтра хотел перевезти сюда. Полностью погибла семья брата, брат, моя жена и пятеро моих детей. Пришел из Алхазурово знакомый, рассказал, что никто не может решиться собрать все, что осталось от моих. Просят, чтобы я сам пришел и соскреб их со стен. – Музаев стиснул зубы и со свистом втянул в себя воздух. – Помогите, товарищ майор, я сейчас бы собрал останки, к вечеру вернулся обратно и похоронил бы их на кладбище.

Я тяжело вздохнул. Придется помочь.

– Ладно, поехали. Только сразу же хочу предупредить: попробую договориться, но если начальник поста упрется, то я давить на него не стану. Все-таки он офицер другой части.

Я на своем БРДМ, сзади голубой фургон, через полчаса подъехали к блокпосту 166-й бригады, который расположился в пятистах метрах от окраины Алхазурово и перекрывал дорогу. Представившись старшему лейтенанту комендантом соседней деревни, я в нескольких словах объяснил ситуацию и попросил пропустить машину через его пост. Начальник поста внимательно посмотрел на меня, потом на стоявших в отдалении Рамзана и Музаева.

– Нет, пропускать никого не буду.

Я сделал еще одну попытку нажать на старлея и добился лишь частичного решения вопроса: он согласен пропустить чеченца, но без машины. На большее он не шел. Пожав плечами, я отошел к чеченцам:

– Начальник поста согласен пропустить, но без машины.

Музаев сверкнул глазами, а Рамзан возмущенно всплеснул руками.

– Борис Геннадьевич, я пойду поговорю с ним тоже, – Рамзан решительно направился к старшему поста и, возбужденно размахивая руками, начал его уговаривать.

Некоторое время я наблюдал за ними, потом повернулся к Музаеву:

– Когда похоронишь, в лес уйдешь – мстить?

Чеченец тяжело вздохнул и с тоской произнес:

– А что мне остается делать?

Через пять минут вернулся Рамзан и сокрушенно развел руками:

– Только пешком, машину не пропускает.

– Ладно, – Музаев принял решение, – я пойду так. В деревне возьму машину и к вечеру вернусь обратно. Ты, Рамзан, машину отгони и могилы подготовь. Спасибо, командир, что не отказался мне помочь.

Музаев повернулся и подошел к старшему лейтенанту. Я знаком остановил Рамзана, а сам поспешно подошел к офицеру и чеченцу, чтобы, если у Музаева сейчас сдадут нервы, не допустить конфликта.

– Сынок, – чеченец вперил взгляд в офицера, – многое хочется тебе сказать, но ты не поймешь сейчас, может быть, поймешь, когда будешь постарше. Скажу только одно – не дай Бог тебе такого горя, как у меня.

Музаев махнул рукой и повернулся ко мне:

– Спасибо, товарищ майор, вас и ваших я не трону, – он развернулся и понуро побрел в сторону деревни.

Дождавшись, когда он скроется среди домов, мы развернули машины и поехали в сторону Лаха-Варанды.

В штабе, куда я приехал после того, как расстался с Рамзаном, царило оживление: из пункта постоянной дислокации позвонили и сказали, что через два дня вылетает борт с заменой для офицеров и прапорщиков полка – всего около ста восьмидесяти человек. Все бегали и суетились, подписывали акты списания и другие необходимые документы для передачи подразделений. На все это я смотрел спокойно и слегка свысока, так как уже знал, что заменщика мне не нашли, и когда найдут, тоже неизвестно. Прокрутившись целый день в штабе и в подразделениях обеспечения, я совершенно забыл про Музаева и вспомнил, только когда возвращался к себе после совещания, увидев на кладбище напротив мечети толпу чеченцев человек в сорок, которые опускали в могилу останки семьи Музаева. Сам он стоял среди громко причитающих женщин и, комкая в руках фуражку, смотрел на то, что осталось от близких. Услышав звук двигателя, все обернулись и стали недобрыми глазами смотреть на меня, сидящего на броне БРДМ, женщины прекратили причитать и тоже уставились на меня мокрыми и дикими глазами. Если бы взгляды могли убивать или зажигать, то не проехал бы живым и десяти метров, а так я словно плыл по воздуху, не чувствуя под собой машину, под этими ненавидящими взглядами, которые буквально пронзали меня, и только скрывшись за деревьями, смог перевести дыхание.

Вечером с докладом пришел Рамзан:

– Борис Геннадьевич, в деревню вместе с Музаевым приехали около ста человек, а основная масса жителей прибывает завтра к обеду. Это те, кто могут самостоятельно прибыть. Кто победнее, тех будем за счет деревни перевозить, и здесь нужна ваша помощь. Машины у нас есть, но вот с бензином проблемы. Нельзя ли через вас как-нибудь решить этот вопрос?

– Я завтра попытаюсь решить этот вопрос, но мне интересно знать, каким маршрутом прибудут жители и сколько их прибудет. Да и сколько нужно бензина, чтобы перевезти остальных людей?

– Нам на первый день нужно литров сто двадцать, а потом каждый день на нужды деревни по сорок литров. А приезжать люди будут со стороны Чишков. Есть договоренность о пропуске завтра до полутора тысяч человек. Да, кстати, хозяина машины, которую вы передали нам, мы вычислили. Музаев, когда сегодня был в Алхазурово, уже задал ему неприятные вопросы, почему его машина оказалась в нашей деревне, нагруженная чужими вещами.

– Слушай, Рамзан, раз о Музаеве разговор зашел, он свою месть на моих ребят не перенесет? В лес ведь он однозначно уйдет.

Рамзан пододвинулся ко мне:

– Борис Геннадьевич, с Музаевым я разговаривал, и не только я. Он сказал, что вреда своим уходом для деревни не принесет. И уйдет в отряд, который действует в другом районе. В принципе, наверно, для вас не секрет, что боевики вычисляют всеми способами фамилии и адреса летчиков. Платят любые деньги за любую информацию про них и больше всех их ненавидят.

Мы помолчали, а потом я спросил:

– Ну, а к нам как вы относитесь? Тоже, наверно, ненавидите?

Рамзан помолчал, посмотрел на меня и на весело суетящихся в отдалении замполита и техника. Они полчаса тому назад приехали из Грозного и привезли солидную сумму денег за сданные фисташки, а тут узнали, что послезавтра им приходит замена.

– Борис Геннадьевич, ведь эти летуны летят на очень большой высоте и кидают оттуда бомбы, ничем не рискуя, их ведь невозможно достать. Вот и с семьей Музаева: если бы самолет прилетел и отбомбился по деревне, даже если бы много было жертв среди селян, совершенно по-другому мирные жители все это бы восприняли. А так пролетел мимо и бросил одну бомбу: так, походя. У нас это ни у кого в голове не укладывается. Никто не может понять, зачем было на мирную деревню одну бомбу кидать? Ну, а что вы? Вы, как и боевики, рискуете, можно сказать, воюете по-честному: или они вас, или вы их. Поэтому к вам и нормальное отношение.

– Ладно, Рамзан, давай по делу поговорим. Раз у тебя основная часть жителей прибывает, то давай завтра же в шестнадцать часов проведем митинг у школы, где ты меня представишь и я, как комендант деревни, доведу свои требования, чтобы потом у нас не было друг к другу претензий.

Решив еще несколько насущных вопросов, мы разошлись.

Кирьянов и Карпук на вырученные деньги купили немного выпивки, колбасы, сыра, кофе и других продуктов. Степанов сгонял на второй блокпост, привез командиров второго и третьего взводов. Через полчаса мы старым составом сели за стол, новеньких приглашать не стали, и пусть не обижаются: то был наш коллектив, который сложился за эти пять месяцев, а их коллектив пусть складывает новый комбат.

К обеду следующего дня в деревне закипела жизнь. Проехавшись на БРДМ по улицам Лаха-Варанды, я увидел десятки грузовых и легковых машин, множество тележек, в которые были запряжены даже коровы, откуда выгружались домашние вещи и утварь. Все это активно заносилось в дома и складировалось во дворах. Всюду, где бы я ни проезжал, я видел обращенные на меня любопытные взгляды, как будто я был представителем совершенно другой цивилизации, а не их соотечественник. Хотя было и достаточно много весьма недружелюбных, злобных взглядов, которыми провожали проезжающую машину. Когда я вернулся на блокпост, то из-за заборов окраинных огородов частенько доносились крики «Аллах акбар!», что здорово нервировало моих солдат, особенно старослужащих, так как мы знали, что обычно после этого выкрика следовал выстрел. Но останавливало солдат от ответных действий то, что голоса были детские.

В течение часа я продумывал свое поведение на митинге и свои заявления, прекрасно понимая, что только жесткими требованиями на этом этапе я смогу держать обстановку под своим контролем.

Перед выездом на митинг я опять собрал всех офицеров:

– Так, ребята, сейчас мы проводим важное мероприятие. Батарее боевая готовность «Полная» – все на позициях, пока я не вернусь с митинга. Обстановка в деревне неясная, многие взбудоражены гибелью семьи своего односельчанина. Все, кто оставлял вещи, подсчитывают убытки от мародерства. Вполне возможно, боевики из Алхазурово тоже знают о митинге и постараются настроить жителей против нас, чтобы организовать как минимум провокацию, а может быть, они в этот момент постараются ударить по обоим блокпостам, поэтому всем ушки на макушке. От того, сумеем ли мы навязать свою волю деревне или нет, будет зависеть дальнейшая жизнь батареи на этих позициях. Если не сумеем, то в батарее будут раненые и убитые. Алексей Иванович, Игорь, едете со мной. БРДМ поставите на улице, я уже место присмотрел, оттуда хорошо простреливается вся площадь перед школой, где будет митинг. Я с себя сниму все оружие, оставлю только «свою» гранату и ракетницу. Если со мной что случится – бейте всех подряд и уходите. Все, ребята, через пять минут я выезжаю, остальные по местам.

Я вызвал к себе экипаж противотанковой установки, которая смотрела своими ракетами на деревню.

– Вам особая роль отводится, особенно тебе, товарищ сержант, – обратился я к командиру машины, – сейчас занимаете места в машине и ждете красную ракету.

Я достал из-за голенища сапога ракетницу и показал подчиненным:

– Как только увидите ракету в воздухе, ты, сержант, делаешь пуск вон по тому сараю на возвышенности. – Я показал в бинокль сарай на склоне горы. – Я тебе не приказываю, а прошу – смотри, не проворонь ракету и попади в сарай. От этого будет многое зависеть.

– Товарищ майор, не беспокойтесь – все будет нормально.

Перед школой, куда мы приехали, бурлила огромная толпа.

– Борис Геннадьевич, какие полторы тысячи? Да здесь три тысячи человек, – ужаснулся Кирьянов, а я показал место, куда он должен был поставить машину.

– Ладно, Алексей Иванович, я пошел.

Под взглядами умолкнувшей толпы я снял с себя автомат, подсумки с гранатами и патронами. Одну гранату я сунул в карман, спрыгнул с машины и решительным шагом направился к собравшимся. При моем подходе толпа слегка раздалась, и оттуда выскочил взмокший и разгоряченный Рамзан. Он что-то крикнул, и люди расступились в стороны, освобождая проход к высокому крыльцу школы, где в креслах сидели, положив руки на посохи, пять благообразных стариков в высоких каракулевых папахах.

– Борис Геннадьевич, это наши самые уважаемые люди деревни, и я сейчас вас представлю им. – Рамзан начал, говоря по-чеченски, представлять меня старикам, которые с достоинством протягивали и пожимали руку, внимательно оглядывая меня. Закончив процедуру представления, Рамзан указал мне на свободное кресло и предложил сесть рядом со стариками.

– Рамзан, садиться я не буду: не тот возраст, чтобы сидеть рядом с уважаемыми людьми. Если все собрались, то давай начнем.

Глава администрации кивнул головой:

– Борис Геннадьевич, вы только не обращайте внимания на то, что я сейчас буду говорить с жителями на чеченском языке: я им объясню цели и задачи федеральных войск, представлю вас и в нескольких словах расскажу о ваших требованиях, которые мы обсуждали с вами, а потом я предоставлю слово вам.

Я кивнул головой, соглашаясь с этим сценарием, и Рамзан начал говорить. Неясный гул, который шел от толпы во время знакомства со старейшинами, сразу же смолк, и толпа, придвинувшись ближе к крыльцу, стала внимательно слушать своего представителя. По мере того как Рамзан говорил, в гуще людей сначала возник шепот, шелест голосов, который все более и более стал возрастать, превратившись в грозный гул, а Рамзану пришлось напрячь голос, чтобы перекричать возникший шум. Если присутствующие мужчины лишь сдержанно обменивались впечатлениями и подчеркнуто держали нейтралитет, то женщины что-то визгливо кричали по-чеченски и решительно проталкивались вперед, вскоре заполонив все пространство перед крыльцом, оттеснив в сторону мужчин. Теперь между мной и разъяренными женщинами стоял только Рамзан, красный от гнева; он продолжал кричать, пытаясь усмирить этих фурий, но постепенно под натиском женщин отступал вверх ко мне.

Со стороны, может быть, я казался внешне спокойным, внимательно поглядывающим на происходящее, но внутри меня шла лихорадочная работа мысли в поисках выхода из создавшегося положения. Не было сомнения, что данную ситуацию спровоцировали подговоренные, может быть, подкупленные боевиками жители деревни, негативно настроенные к русским. И если сейчас решительно не прекратить истерию среди женщин, то мне живым не выбраться с митинга. Острой жалостью промелькнула мысль о сданном в марте на склад пистолете: сейчас его можно было бы выхватить из кобуры и разрядить обойму в воздух, тем самым охладить пыл этих дьяволиц. Можно, конечно, запустить вверх красную ракету, но я ее хотел использовать для других целей. Я еще раз оглядел колыхающееся море голов и свой БРДМ, где суетился Карпук, а Кирьянов нагнулся в люк и что-то туда кричал. Потом он и Карпук мигом перебрались за башню, которая быстро крутанулась в сторону толпы, пулеметы немного приподнялись вверх, и воздух расколола оглушающая очередь из КПВТ. Толпа как бы присела и смолкла, над площадью повисла тяжелая тишина, а женщины сразу же отхлынули от крыльца. Головы всех, как по команде, повернулись в сторону БРДМ. Кирьянов и Карпук поднялись из-за башни и, демонстративно поправляя автоматы, снова уселись перед башней, как бы говоря, что стрельбы больше не будет.

Незаметно переведя дух, я повернулся к Рамзану, который стоял за спинами стариков, спокойно наблюдавших за происходящим.

– Рамзан, из-за чего такой шум?

Глава администрации успокаивающе махнул мне рукой и в течение двадцати секунд быстро переговорил со стариками, потом подошел ко мне:

– Люди возмущены тем, что они ограблены. У многих дома вычищены подчистую, и им даже не на чем приготовить пищу. Возмущены, что к этому во многом причастны федеральные войска. Ну, а вы представитель этих федеральных сил, вот они и высказывали свое возмущение в ваш адрес.

– Ничего себе высказали возмущение: еще немного, и нас бы с тобой растерзали. Давай объявляй, что слово предоставляется коменданту.

Рамзан вышел вперед и по-чеченски хрипло прокричал несколько слов, одно из которых было «комендант».

Я встал на край крыльца и обвел сотни обращенных ко мне лиц. Толпа была спокойна, как будто и не было моря страстей пару минут назад. Женщины прятали свои лица и глаза под платками, опасливо оборачиваясь в сторону БРДМ, а мужчины смотрели прямо на меня, не скрывая в основном своих недружелюбных взглядов. Правильно говорят: «Чеченцы понимают только сильного» – вот с позиции сильного я и буду с ними разговаривать.

– Я назначен к вам комендантом, но это не значит, что я теперь буду решать ваши проблемы: искать пропавших коров, разбираться с водой, доставкой продуктов, заниматься больными, мирить поссорившихся. Для этого у вас есть глава администрации и уважаемые жители деревни, – я показал рукой на Рамзана и стариков. – У меня и у моего подразделения, которое находится у входа в деревню и вон там в лесу, другая задача. Я отвечаю за безопасность передвижения подразделений федеральных сил в районе: от перекрестка дорог Старые Атаги – Алхазурово и до туберкулезного диспансера. В этот район входит и Лаха-Варанды. Я знаю, что в трех километрах отсюда в Алхазурово стоит отряд боевиков в двести человек, вон там на горе, – я показал рукой на вершину горы, – позиции боевиков, которые наши подразделения пока не могут взять, но все равно возьмут. Добьем артиллерией и возьмем. Пионерский лагерь рядом с деревней тоже контролируется боевиками: у меня просто сейчас нет сил его зачистить. Но я четко вижу, что по моим солдатам стреляют именно из пионерского лагеря, а не из деревни. В противном случае я с вами разговаривал бы совершенно по-другому. Я знаю, что сегодня ночью из Алхазурово в деревню приходили боевики и склоняли вас на провокацию во время проведения митинга, даже знаю, к кому приходили, – последние слова я кинул в толпу наобум, лишь предполагая, замолчал и повернулся к Рамзану. Но тот только развел руками: типа, а что я могу с этим поделать…

– Ладно, на первый раз я прощаю это, но предупреждаю: если контакты продолжатся – эти люди будут арестованы и переданы в особые отделы, а там разговор короткий. Я не собираюсь патрулировать окраинные улицы около леса или устраивать там засады. Если вы хотите жить в мире со мной, то сами договаривайтесь с боевиками, чтобы они не совали нос на мою территорию. У вас в деревне достаточно мужчин, чтобы они там стояли и не пускали их в деревню. Но сразу хочу жестко предупредить: если в моем районе будет даже небольшое нападение на моих солдат, на проходящие машины, не дай бог, кого-то ранят или убьют, то деревня будет наказана. У меня в подразделении сто тридцать пять ракет, и после каждого нападения я буду расстреливать ваши дома. У нас в Библии тоже написано: «Око за око, зуб за зуб». Так что не обессудьте. А теперь видите тот сарай на горке? – Я достал из-за голенища сапога ракетницу и показал ею на присмотренный мною заранее сарай. – Вот посмотрите, что с ним сейчас произойдет.

Я поднял вверх ракетницу и запустил в чистое и жаркое небо красную ракету, моля Бога, чтобы экипаж противотанковой установки не спал. Но нет, прошло пятнадцать томительных секунд, со стороны блокпоста послышался звук выстрела, а еще через пару секунд ракета появилась над деревней и стремительной тенью пронеслась несколько в стороне от толпы. Многие ее увидели и закричали, тыча пальцами в небо и провожая ее взглядами. Ракета пронеслась над деревней и воткнулась в гнилые и дряхлые стены сарая, легко проломила их и ярко-красной вспышкой взорвалась внутри. От взрыва стены и крыша полетели в разные стороны, уже в полете разламываясь на более мелкие куски и отдельные доски, поражая и ломая молодые деревца, росшие вокруг сарая. Через несколько секунд, когда рассеялся дым, взглядам толпы предстали жалкие остатки сооружения. Это был красивый и впечатляющий взрыв. Ошеломленные результатами взрыва, люди повернули ко мне лица, и в глазах их я увидел растерянность.

– Это произойдет с любым вашим домом после каждого нападения боевиков в моем районе. Я думаю, хорошо и наглядно вам продемонстрировал, что будет. Следующее: в деревне вводим комендантский час – после двадцати часов вечера и до восьми часов утра из деревни никто не имеет право выходить. Это распространяется и на улицу, по которой проходит дорога. Внутри деревни перемещения не запрещаю. Если кто-то этот приказ нарушит и будет задержан вне деревни, с тем я поступлю по законам военного времени – расстрел на месте, как пособника боевиков.

При последних моих словах в толпе опять возник неясный гул и движение, вперед выскочила женщина и визгливо, на хорошем русском языке закричала:

– Какой комендантский час? Какие двадцать часов? Да нас вы ограбили, во всей деревне вряд ли найдете хоть одни часы. Вы мародеры, и Аллах вас всех накажет…

Она что-то еще кричала, пытаясь возбудить толпу, но по знаку Рамзана из толпы выскочил ее муж и еще несколько женщин, которые быстро утащили истеричку обратно в гущу людей. Дождавшись, когда восстановится порядок, я продолжил:

– Насчет мародерства и воровства – это не ко мне. Мы с вашим главой администрации этот вопрос обсуждали, и он прекрасно знает, кто на самом деле воровал. А комендантский час будет, нравится кому это или нет. Но раз у вас нет часов, то в двадцать часов вечера дежурный солдат будет из пулемета давать очередь из трассирующих пуль над деревней. Поверьте, вы ее все услышите и увидите. В восемь часов утра то же самое – конец комендантского часа.

– Борис Геннадьевич, – зашептал мне в затылок Рамзан, – народ спрашивает, скот ведь надо в шесть часов выгонять на пастбище.

– Хорошо, конец комендантского часа в шесть часов утра, но каждый раз пастух прогоняет стадо по пустырю мимо блокпоста. В дальнейшем я сам буду указывать, где ему стадо прогонять, – на лице у Рамзана появилось легкое удивление, но он промолчал. – Насчет мародерства; здесь я постараюсь вас защитить. Но для этого вы должны все выезды из деревни, кроме одного – у мечети, закрыть баррикадами, лучше всего, конечно, бетонными блоками. У оставшегося свободного выхода установить постоянное дежурство: пять-десять мужчин. На ночь этот выход закрывать баррикадой. Если появились мародеры, немедленно гонца ко мне, а я с ними сам разберусь. Еще один момент: кормить нас стали хуже, поэтому деревня должна ежедневно выделять определенное количество продуктов на мое подразделение, это в основном зелень, мясо, молоко и другое. С Рамзаном я это еще обсужу более подробно. Не бойтесь, мы вас не объедим. И последнее. Я понимаю, что жизнь есть жизнь, каждый день она преподносит сюрпризы и проблемы, и если они у кого-то внезапно возникнут, то не надо сразу же бросаться ко мне: все решения вопросов через главу администрации, а он мне доложит. В свою очередь, хочу заверить, что если у меня будет возможность решить ваши проблемы – я их решу. Если вопросов больше нет – митинг закончен.

Толпа возбужденно загудела, обмениваясь впечатлениями, и стала расползаться в стороны и исчезать в глубине улиц. Я повернулся к старикам и стал с ними прощаться.

– Борис Геннадьевич, старики говорят, что ты им понравился. У тебя честное, открытое лицо и хорошо держался.

Я молча усмехнулся, приложил руку к головному убору и направился к БРДМ.

– Ну, ты, комбат, и взвалил на свою шею ярмо, на хрен тебе это нужно? – встретили меня неодобрительно товарищи.

– Алексей Иванович, Игорь, это нужно. Кормить стали хреново, причем как-то сразу стало плохо с кормежкой. А так я хоть с питанием налажу дела. И все-таки я думаю, что, налаживая контакты с деревней, навязывая свою волю, я поступаю правильно. Я хоть какую-то информацию из деревни буду иметь. Другое дело, если бы я встал просто и зажал блокпостами деревню: информации из деревни никакой, и что они там делают и думают – неизвестно. Ладно, разберемся.

Вечером в 20 часов я вышел на дорогу и дал длинную очередь из пулемета трассирующими пулями над деревней – начало комендантского часа.

…Утром в шесть утра прогремела очередь – конец комендантского часа, а в восемь у блокпоста стоял с докладом Рамзан:

– Борис Геннадьевич, у нас в деревне все нормально.

– Теперь давай обсудим, сколько и каких продуктов деревня будет мне выделять. Я тут прикинул на бумажке, что мне в сутки на батарею нужно: два ведра молока, помидоров – 30 килограммов, зеленого лука – пять кг, редиски, чеснока, лука репчатого – пять кг. Мяса килограммов десять. Так как я известный человек и хлебосольный хозяин, то мне нужно в день четыре бутылки водки. Пока, в принципе, все, но список еще не окончательный. – Увидев кислое лицо главы администрации, я рассмеялся: – Что-то тебе, Рамзан, мой список не нравится.

– Борис Геннадьевич, мы и так пострадавшие, а вы нас таким оброком обложили, – попытался выкрутиться Рамзан. – А водка… я ведь дважды хадж совершал, и мне грешно с ней связываться.

– Рамзан, я бы на твоем месте не упирался, тебе ведь еще не раз придется ко мне обратиться. Тогда я тоже могу в сторону уйти, и ты останешься со своими проблемами один на один. А ведь я мог и большие требования выставить.

Рамзан помялся, сделал попытку поспорить, но все-таки согласился и понуро ушел в деревню, а через десять минут прибежал обратно и, возбужденный, стал тянуть меня за руку:

– Борис Геннадьевич, дети играли и нашли заминированное место. Помогите – разминируйте, иначе кто-нибудь подорвется.

Я озадаченно почесал затылок:

– Рамзан, я как сглазил: только тебя укорил, и ты через десять минут прибежал за помощью. Что за мина и где?

– Около мечети дети играли и нашли в водостоке под дорогой мину. Я заглянул туда, а там что-то длинное и круглое лежит – явно ваша, выставил охрану и никого не подпускаем.

– А с чего ты взял, что это мина, может быть, кусок трубы валяется?

– Нет, это точно мина.

Я опять почесал затылок:

– Да я, Рамзан, вообще-то не сапер. Ну ладно, поехали, посмотрим все-таки.

Мы заскочили на БРДМ и помчались к мечети, где уже собирался народ. Слезли с машины, и Рамзан издалека показал рукой на водосток под дорогой, который был единственным не забаррикадированным выходом из деревни. Я осторожно подошел, нагнулся и заглянул в темное, пахнувшее сыростью отверстие водостока. Приглядевшись к полумраку, увидел лежащий длинный предмет, но разглядеть толком его не смог. Чуть отодвинувшись в сторону, чтобы больше света упало внутрь, я еще раз заглянул и сумел разглядеть контейнер от противотанковой ракеты; целый он или использованный, разглядеть все равно не мог, но по крайней мере крышка контейнера с этой стороны была закрыта. Я поднялся из канавы, перешел на другую сторону дороги и снова поглядел в бетонный водосток. Теперь ясно разглядел контейнер: и с этой стороны крышка контейнера была закрыта. Он лежал, наверно, уже несколько дней, так как был слегка покрыт пылью. Никаких проводов, идущих к контейнеру ни с этой стороны, ни с той, я не заметил.

Я выпрямился и подозвал рукой к себе замполита с техником, которые приехали со мной. Сделал озабоченное лицо и стал деланно размахивать руками, как будто что-то бурно обсуждал со своими подчиненными, а сам их инструктировал:

– Алексей Иванович, Игорь, там контейнер с противотанковой ракетой лежит, вроде целый и ничего к ней не подсоединено, но вы сейчас перед чеченцами разыгрываете «драму», что якобы там стоит очень сложный и мощный фугас и Борис Геннадьевич сильно рискует, самостоятельно разминируя его.

Кирьянов и Карпук, зная, что за нами наблюдают, чуть заметно ухмыльнулись:

– Борис Геннадьевич, мы сейчас такую комедию сыграем, что они вас до вашей замены одними деликатесами кормить будут.

– Смотрите только не переиграйте.

Я на виду жителей деревни с озабоченным лицом сделал несколько кругов вокруг водостока, приседая и заглядывая в зияющую темноту, сокрушенно покачивая головой и почесывая затылок. Затем поднял взгляд к небу, картинно перекрестился и лег у края водостока, запустив руку в темноту. Ощупал контейнер и убедился, что с этой стороны никаких проводков нет, не было их и с той стороны. Осталось самое опасное: затаив дыхание, я напрягся и с усилием потянул контейнер на себя. Протащив его сантиметров тридцать по трубе к себе, окончательно убедился, что контейнер с противотанковой ракетой внутри никакой опасности не представляет. Я поднялся, вытер пот со лба и, услышав обрывок объяснения замполита, ухмыльнулся.

– …тот, кто ставил мину, не рассчитал, что когда она рванет, то не только военные пострадают, но от взрыва наполовину разрушит мечеть с одной стороны, а с другой вон тот дом, поэтому оттуда надо эвакуировать жителей.

Я уже спокойно лег на землю и запустил руку к контейнеру, отщелкнул предохранительную крышку для соединения контейнера с противотанковой установкой и замер, делая вид, что провожу разминирование фугаса. Через пятнадцать минут решительно поднялся, отряхнул форму от пыли и подошел к Рамзану, а из-за заборов в это время, на приличном расстоянии, выглядывало голов двести.

– Рамзан, ну вам и повезло! Я еле сумел отсоединить радиовзрыватель от мины. Не знаю, на кого они ставили фугас, но войска-то по этому мостику ведь не ездят. Ну, взорвали бы боевики, когда русские проезжали бы мимо, ну, скинуло бы кого-нибудь с брони, поломало бы ребра, ноги, но не убило бы. Зато взрывная волна пошла бы по бетонному водостоку в обе стороны. С той стороны мечеть к черту бы полетела, а с той вон тому дому и тому амбец пришел бы… – я поворачивался и показывал руками то на мечеть, то на дома и вешал лапшу главе администрации, а тот послушно поворачивался за моей рукой и потемневшими глазами смотрел то на мечеть, то на дома и все больше мрачнел.

– Вот к чему может привести бестолковое и безмозглое сотрудничество с боевиками, – подвел я итог моей «беседы», но это я уже адресовал и подошедшему хозяину дома, который якобы должен был пострадать от взрыва. Тот тоже помрачнел и что-то быстро и решительно проговорил Рамзану: как я понял, с кем-то он хотел разобраться.

Пока я разговаривал, Игорь вытащил контейнер, загрузил его на БРДМ, и мы укатили в штаб полка, где я передал особистам ракету. А в это время подошла колонна с заменщиками, и в штабе начался форменный бедлам: сначала все здоровались, обнимались, когда встречались со знакомыми, потом всю эту толпу построили и начали разбираться – кто взамен кого приехал.

Знакомых офицеров и прапорщиков было не так уж много. Вместо Будулаева командиром первого батальона приехал майор Тищенко. Несмотря на то что несколько лет тому назад оба мы бегали капитанами и поддерживали дружеские отношения, поздоровался он со мной холодно и как-то свысока. Славка Упоров приехал командиром ремонтной роты, но он остался принимать роту в старом лагере. Подполковник Андреев заменял командира третьего батальона. Но пообщаться с ним толком не пришлось, его сразу же утащили к командиру полка. Были еще несколько знакомых офицеров, но основная масса прибывших была из других гарнизонов.

Кирьянов и Карпук вскоре привели ко мне своих заменщиков, а также замену для старшины. Мне они сразу не понравились. Я до того привык к своим подчиненным, к Мишкину и Пономареву, что если бы пришли даже отличные офицеры, то и они мне наверняка не понравились бы.

Новый замполит – лейтенант двухгодичник, «живого» солдата, наверно, никогда не видел, а тут полуобстрелянные бойцы, которые уже считают себя бывалыми фронтовиками. Техник – прапорщик, зовут Анатолий, в глазах неуверенность и тоска. Старшина – мужчина в возрасте, но какой-то мягковатый и больно уж домашнего вида. Однако подчиненных, как и начальников, не выбирают. Вздохнув, я махнул рукой на БРДМ и, разместившись на броне, мы двинулись к себе. Только отъехали от поворота дороги, скрывшего штаб, метров на триста, как нас обстрелял пулеметчик боевиков, который расположился, по всей видимости, ниже позиций седьмой роты и теперь мог обстреливать этот участок дороги. Длинная очередь стеганула обочину дороги, подняв облачка пыли, а еще несколько пуль ударило в корму БРДМ, обиженно взвизгнув. Все пригнулись, а Степанов по моей команде выжал из двигателя максимум, и через несколько секунд нас скрыл от пулеметчика край скалы. Поглядывая назад, я увидел, что этот небольшой боевой эпизод оказал сильное впечатление на прибывших. В расположении блокпоста меня уже ожидали Рамзан и его племянник, который держал в руках большой казан, а в ногах у них стояло несколько картонных ящиков.

После того, как я представил прибывших замполита и прапорщиков личному составу своего блокпоста, я подозвал Рамзана и Юсупа к своему салону. Обрадовавшись, что наконец-то и до них дошла очередь, Рамзан начал выкладывать на стол из картонных ящиков водку, зелень, овощи, сушеное, копченое мясо и другие продукты.

– Борис Геннадьевич, это вам от деревни за то, что вы, рискуя жизнью, разминировали мину, – он отодвинул продукты немного в сторону и поставил на стол казан, – а это вам от моего племянника. Вы как-то рассказывали, что вам нравится наше чеченское блюдо – мясная шурпа. – Юсуп с готовностью заулыбался и, как китайский болванчик, закивал головой.

Я засмеялся и, как бы призывая в свидетели собравшихся вокруг нас офицеров, прапорщиков, обвел руками стол:

– Рамзан, и ты так дешево ценишь мою жизнь? У меня ведь шансы были – 50 на 50, взорвусь или не взорвусь. А деревня мне прислала четыре бутылки водки и несколько килограммов мяса. Рамзан, я разочарован. Мне не нужно от вас ни денег, ни золота: мне нужно только, чтобы вы правильно оценили этот мой поступок и соответственно относились к моему подразделению, помогали мне в поддержании порядка в моем районе. Вот это-то ясно?

Я молчал, выдерживая паузу и глядя на смутившегося чеченца, который наверняка ожидал от меня слова благодарности за принесенную водку и продукты. Помолчав немного, я сменил тон:

– Ну, ладно, Рамзан, что ты голову опустил? Это я так сказал тебе, к слову: особо не бери в голову, но слова мои передай односельчанам, и ты, Юсуп, две недели мне будешь готовить шурпу и каждое утро, в восемь часов, мне ее приносить. Понял?

Мы с Рамзаном обсудили еще пару вопросов, а Алексей Иванович с Игорем в это время принесенными продуктами накрыли стол, выставили солдатские кружки и пригласили меня и главу администрации садиться. Как всегда, Рамзан отказался, говоря, что он правоверный мусульманин и совершил два раза хадж. Окинув критическим взглядом заставленный закусками стол, он удалился с племянником в деревню. А я пригласил вновь прибывших за стол, чтобы накормить их с дороги и поближе с ними познакомиться.

После того, как немного выпили и, выслушали каждого – кто он, с какой должности, где служил, я, в свою очередь, довел до них сложившуюся обстановку вокруг полка и батареи, задачи подразделений, рассказал немного о личном составе. Проанализировал ошибки, которые совершили уже новые командиры взводов, естественно, более подробно рассказал об их обязанностях и моих требованиях к ним.

Мы выпили еще немного, и я отправил всех передавать должности заменщикам. Игорь взял свою тетрадь, где у него было записано все, что касалось техники и вооружения, акты передачи, и начал лазить с новым техником по машинам, проверяя наличие имущества. Пономарев минут десять показывал акты списания батарейного имущества, а когда новый старшина с изумлением констатировал, что документально в батарее имущества нет, то Пономарев подвел его к двум «Уралам» и, театрально откинув полога брезентов, изумил его еще больше – кузова под завязку были набиты имуществом, брошенным пехотой, которое прапорщик скрупулезно собирал на старых позициях.

Новый старшина в растерянности подошел ко мне и начал что-то мямлить, но я его прервал:

– Иван Федорович, акты списания имущества есть? Есть. Все, что списано, в наличии? В наличии. Солдаты спят в палатках, голые не ходят, маскировочные сети, которые тоже списаны, стоят и лежат на своих местах, цистерны под воду на месте. Да еще имущества в кузовах машин на пару батарей. Так что смело подписывай акты приема должности.

Новый старшина все равно нерешительно мялся и не решался поставить свою подпись на актах, но, услышав последний мой аргумент, что я, командир батареи, не уезжаю завтра, а остаюсь с ним служить дальше, – решился подписать передаточные документы.

Через десять минут я уехал с Карпуком и новым техником во второй и третий взвода для проверки техники. Пока техники лазили по машинам, мы с Коровиным через кусты выбрались на замаскированную позицию наблюдателей. Видать, мы все-таки выдали чем-то свое прибытие: только мы присели к солдатам, как по кустам веером прошли пули, резкими щелчками о ветки наполнив пространство вокруг нас. Стреляли из нескольких малокалиберных винтовок, и засечь позиции стрелков было невозможно. Пригнувшись еще ниже, мы затаились на несколько минут и переждали еще один шквал пуль, но уже в нескольких метрах справа.

– Вот так, собаки, и стреляют временами, а откуда стреляют, засечь не можем, – шепотом доложили наблюдатели. – Мы уже веревки протянули и время от времени шевелим кусты в стороне, провоцируем на стрельбу – все равно засечь не можем, слишком тихий выстрел. Но их разговоры слышим постоянно, жалко, по-чеченски разговаривают – ничего не понять.

Остаток дня и вечера я, Алексей Иванович и Игорь просидели за столом – мы прощались. Водку даже не трогали, полтора часа пили чай, а потом перешли в специально оборудованное нами место типа курилки, но там мы сидели только тогда, когда ели реквизированные фисташки. Из трех машин, которые мы вывезли, себе оставили половину машины, и теперь все, как только выпадала свободная минута, ели фисташки. Такая прилипчивая зараза, что остановиться было трудно: мы их назвали «чеченские семечки». Причем офицеры и прапорщики ели только в одном месте: мы проводили эксперимент – какой слой шелухи получится, когда мы съедим все фисташки. Вот тут мы и сидели, щелкая фисташки, разговаривали, старательно избегая темы завтрашнего отъезда.

Ночь прошла спокойно: Игорь и Алексей Иванович несли последнее дежурство со своими заменщиками, всю ночь вдалбливая им, как надо себя поставить в коллективе батареи. Утром, когда мы привели себя в порядок и со второго блокпоста приехали Коровин и Мишкин, я усадил всех за стол, и завтрак прошел, несмотря на предстоящую разлуку, весело и непринужденно. Я тоже смеялся, провозглашал тосты, желал им благополучного возвращения домой и маялся, не подавая виду. Смотрел на своих товарищей, смотрел на их заменщиков и понимал, что я не смогу сидеть вот так за столом с новыми моими подчиненными – они были для меня чужими. Ничто не связывало меня с ними – ни общая радость, ни общие беды и неудачи, через которые нам пришлось пройти в эти месяцы.

В штабе, куда мы приехали, все кипело. Сюда собрались все, кто мог покинуть позиции, и сейчас толпа офицеров и прапорщиков колыхалась на пятачке перед зданием. Строевая часть вынесла столы на улицу и заканчивала выдавать документы отъезжающим. Командир полка стоял у столов в окружении замов – старых и новых, отдавая последние распоряжения. Самое интересное, что вчера заменщики приехали в полк без нового командира полка. Полковник Матвеев по неизвестной причине остался в Моздоке, и Петров принял решение оставить полк на нового зама по боевой подготовке подполковника Есаулова, а самому со всеми ехать в Моздок, выловить там полковника Матвеева и подписать акт передачи полка. Когда я заходил через ворота, навстречу мне попался прапорщик Линник, который бежал к стоящему недалеко «КамАЗу».

– Сергей, ты куда? Я ведь попрощаться с тобой хочу.

Линник остановился и кивнул на штаб:

– Боря, проходи туда, а через сорок минут я вернусь. Только вот хлеб в третий батальон в последний раз отвезу. – Сергей махнул рукой и пошел к машине.

Замполит, техник, командиры взводов и старшина пошли к столам строевиков получать проездные документы, а я стал прощаться с уезжающими товарищами. Все были веселые, возбужденные, переступившие грань, за которой война для них закончилась, а мы оставались. Я прощался с ними и завидовал, мне тоже хотелось ехать с ними и через сутки оказаться дома, но я оставался, и самое хреновое, что даже и предположить не мог, когда уеду отсюда. В округе не могли найти мне заменщика – именно противотанкиста. Он мог прибыть и завтра, а мог и через месяц или через полгода. Я пробился к командиру и попрощался с ним.

– Копытов, держись тут. Как только я приеду в Екатеринбург, так сразу же начну теребить командование, чтобы тебя и остальных заменить. Так что не переживай, ты не один в таком положении. Кудрявцеву, Князеву тоже замена не пришла.

Я отошел от командира и стал ходить от одной группы отъезжающих к другой, прощаясь с товарищами. Попытался проститься с зампотехом первого батальона, но Владимир Иванович уже ни на что не реагировал, до того он был пьян. Я его окликнул, но майор лишь вскинул голову, пытаясь разглядеть, кто с ним разговаривает, и тут же бессильно уронил ее на грудь.

Прощание затягивалось, все уже давно позакидывали свои вещи в машины, но командир не давал команды на посадку, так как ждали прапорщика Линника. Водитель «КамАЗа», молодой солдат, не знал дороги в третий батальон, и Линника послали отвезти хлеб. Но вот за каменным забором послышался рев двигателя автомобиля, который быстро приближался к воротам. Это был «КамАЗ» с хлебом для третьего батальона. Лобовые стекла отсутствовали, а кабина со стороны старшего машины была расстреляна, самого прапорщика видно не было. Автомобиль остановился, и двигатель тут же заглох, а водитель, судорожно сжимая баранку руля, расширенными от пережитого ужаса глазами шарился по обращенным к нему лицам и молчал. Первым среагировал новый начальник медицинской службы полка майор Волощук: он подскочил к двери машины открыл ее и резко отодвинулся в сторону от хлынувшей из кабины крови, так ее много было.

Иван Волощук начал вытаскивать тело Линника, которое лежало на полу кабины, и одновременно нащупывать пульс:

– Живой, носилки давайте сюда.

К машине подскочили еще несколько человек, осторожно помогли вытащить прапорщика и положить его на носилки. Хоть он и был весь в крови, но когда его проносили мимо меня, то были заметны раны в нескольких местах: в основном живот, правый бок и спина. Санитары занесли раненого в здание полкового медпункта, и врачи склонились на Сергеем, оказывая ему первую медицинскую помощь.

– Кудрявцев, срочно вызывай вертолет, и водителя «КамАЗа» сюда быстро.

Водителю уже дали глотнуть водки, и он несколько пришел в себя. Более-менее связно начал рассказывать, что произошло. На перекрестке, где расходилось несколько дорог, Линник, наверно, ошибся, и они поехали по дороге, считая, что едут в третий батальон, а на самом деле прямиком помчались в населенный пункт Ярышмарды, занятый боевиками. Дорога все время шла вдоль реки Аргун, была очень узкая и развернуться было негде, а перед самой деревней нашелся небольшой пятачок земли, где хватало места для маневра, что и спасло их от неминуемой смерти. Здесь уже сидели в засаде несколько боевиков, которые и ударили из автоматов, когда «КамАЗ» выехал на площадку. Линника срезало практически с первой очереди, а так как стреляли со стороны старшего машины, то все пули ему и достались, он невольно прикрыл своим телом водителя.

Солдат не растерялся и сразу же стал разворачиваться, что удалось с первого раза, боевики перенесли огонь на него, но попасть уже не сумели. Прибавив скорости, автомобиль выскочил из-под обстрела, а Линник сполз на пол кабины. Им повезло, что пули боевиков не попали в двигатель и у них был шанс уйти.

Через несколько минут пришел майор Волощук и доложил командиру, что состояние Линника критическое и его может спасти только срочная эвакуация: он уже распорядился, и раненого сейчас вывозят на вертолетную площадку. Подошедший начальник связи, в свою очередь, доложил, что вертолет будет через пятнадцать минут. И только дождавшись, когда улетел вертолет, полковник Петров дал команду на отправление, но прошло еще десять минут, в течение которых все рассаживались по машинам, а потом колонна тронулась в сторону Грозного.

Я еще послонялся по командному пункту, тут же, у штаба выпили за здоровье Линника, вместе с нами выпил и заменщик Сергея; был он очень расстроен и подавлен, как будто чувствовал, что сам погибнет через две недели.

Я вернулся на свой блокпост и как неприкаянный начал слоняться в тоске по расположению, батарея как будто опустела. Попытался завязать беседу с замполитом, но она быстро угасла. Мне просто не о чем было разговаривать с ним. Парню двадцать два года: ни жизненного опыта, ни военного, ни внешности – худенький, скромный. Разве он может мне заменить Алексея Ивановича? Понаблюдав за техником, вспомнил слова Игоря, который предостерег меня насчет нового техника:

– Борис Геннадьевич, боится он, поглядывайте за ним. Вечером, когда мы с ним дежурили, он все ходил рядом со мной, а потом взял лопату и пошел копать окоп в зеленку. Черт с ним, пусть бы копал окоп, но он его выкопал бестолково: в середине зеленки, и из него ничего не видно.

Честно говоря, и командиры взводов не блистали. Я опять с тоской вспомнил своих уехавших товарищей и совсем впал в тоску.

…Чего я опасался, это и случилось: в полку начались разброд и шатания. Такая стремительная замена, какая произошла у нас, не могла не сказаться негативно. Около ста восьмидесяти боевых, опытных офицеров и прапорщиков, которые знали личный состав, могли держать его в кулаке и, что самое главное, имели заслуженный авторитет у этого личного состава – уехали, передав подразделения в течение суток людям, которые не знали ни личный состав, ни обстановку и не имели боевого опыта, что не прибавляло им авторитета. Не хотелось с предубеждением говорить о вновь прибывших, но все-таки надо констатировать: в первую смену поехали лучшие офицеры и прапорщики. Конечно, во второй смене было много отличных и хороших офицеров, которые с честью и достоинством прошли все испытания, но было много и таких, которые, если бы им предложили ехать еще в первой смене, – отказались бы наотрез и благополучно уволились, а так они за полгода разглядели, что на войне, оказывается, не так уж часто убивают и далеко не всех. Да дают еще должности, ордена-медали и квартиры. Можно и неплохо «подзаработать», втихую продав чего-нибудь из военного имущества чеченцам. И в гарнизонах, как это ни парадоксально, появились очереди на командировку в Чечню.

Через день после того, как уехал полк, появился новый командир полка – полковник Матвеев. Он был из нашего гарнизона, я его немного знал, и уважения у меня он не вызывал. А первые же совещания расставили все точки над «i» и относительно замов командира полка. Там нормальные были только двое, которые и пользовались заслуженным авторитетом: заместитель командира полка по боевой подготовке подполковник Есаулов и начальник штаба полка подполковник Мельников. А остальные были просто ничто, лишь пытались изобразить из себя значительных начальников. Особенно этим блистали зам по тылу и замполит полка. Много негативного было и среди командиров среднего и низшего звеньев. Отрицательную роль сыграло и то, что в данный момент было затишье в боевых действиях и многие вновь прибывшие офицеры, прапорщики, считавшие, что они сразу попадут в боевые условия, оказались сбиты с толку, попав практически в мирные условия. Да и для того, чтобы новым командирам подразделений взять ситуацию внутри коллективов под свой контроль и узнать ближе подчиненных, тоже нужно было время. Полуобстрелянные контрактники, из которых в основном состоял личный состав, тут же вообразили себя Рэмбо и воспользовались этой вынужденной паузой. В полку началось пьянство, мародерство: личный состав группами бросал позиции и уже днем, ничего не боясь и не стесняясь, выезжал в деревни и мародерничал, грабил, требовал наркотики, издевался над мирными жителями, пьянствовал.

…Я собирался ехать в полк, чтобы договориться о получении новых аккумуляторов на БРДМ, поэтому к тому времени, когда увидел БМП, набитую контрактниками, остановившуюся на окраине моей деревни, был вооружен. Контрактники встали во весь рост на броне и стали бурно обсуждать, с какой стороны лучше заехать в деревню, что мне дало время привести блокпост в боевую готовность и отдать необходимые распоряжения. У пехоты обсуждение тактики мародерства закончилось, и они стали раздеваться до нижнего белья, решив заехать в деревню с моей стороны, через зеленку, что было изначально невозможно, так как там проходила глубокая канава и им придется возвращаться обратно на дорогу, где я их и встречу.

На наблюдательном пункте в это время дежурили трое толковых бойцов из первого взвода, в том числе и пулеметчик с БРДМ. Объяснив им в нескольких словах, когда и как они открывают огонь, я решительно направился в сторону мародеров. Те же, не замечая меня, разделись и теперь, щеголяя грязными солдатскими трусами, а кое-кто и не первой свежести кальсонами, поднялись во весь рост на броне, и машина тихонько тронулась вдоль заборов. Контрактники, потрясая оружием, свистели, улюлюкали, изображая на броне танец индейцев, вышедших на тропу войны. Из общения с Рамзаном я уже знал, что, согласно обычаям и традициям чеченцев, мужчина не имеет права раздеваться на виду у всех или быть раздетым: это считалось оскорблением присутствующих. А тут полтора десятка поддатых «контрабасов», пользуясь беззащитностью жителей, сознательно оскорбляли всю деревню. Чувство сильного и ощущение безнаказанности могли этих ублюдков в российской форме толкнуть на любое гнусное действие по отношению к деревенским, порождая в ответ ненависть и глухую неприязнь к любому русскому. Я решительно шел вслед за БМП, даже понимая, что могу нарваться на пулю от этих сволочей, но шел и ощущал на себе взгляды жителей, считавших меня единственной защитой. Шел и сам кипел от ненависти к этим подонкам.

Как я и ожидал, БМП остановилась перед непреодолимой канавой, и «контрабасы» загалдели вразнобой, решая, как им быть, все еще не замечая меня. Остановившись в пяти метрах от боевой машины пехоты и оглядевшись, я с удовлетворением убедился, что меня и БМП отлично видно с моего НП. Скинув автомат с плеча, я веером дал длинную очередь над головами контрактников, которые от неожиданности присели и замерли, а потом медленно повернулись ко мне.

– Ну, вот что, уроды третьего батальона, – я уже успел разглядеть бортовой номер машины и медленно подошел к ее корме, – сейчас медленно разворачиваетесь и мотаете отсюда, и передадите другим, чтобы сюда свой поганый нос никто не совал. Это моя деревня. Вам все ясно?

Контрактники, разглядев, что я один, быстро пришли в себя. Один из них, судя по повадкам – главарь, прошел на корму и присел на корточки. Гадливо ухмыляясь, он вызывающе плюнул мне под ноги.

– Ты, майор, ошибся – тут мы хозяева, а не ты, так что катись отсюда сам, пока мы тебя не завалили. И совет тебе – забудь, что мы из третьего батальона.

Контрактники дружно заржали, а главарь повернулся назад и подмигнул своим товарищам – во как я его срезал.

Я же спокойно наблюдал за этими веселящимися скотами, чувствующими свое численное превосходство. Реальную опасность представляли только двое: главарь и еще один, с которым он обменивался взглядами, что-то замышляя насчет меня. Пора было их пугануть.

– Слушай, ты, Рэмбо сраный, если хотел бы вас завалить, я бы завалил вас давно, а не базарил с вами. Вы у меня давно на мушке.

Я поднял кепку над головой и резко махнул ею. Сначала ударила длинная очередь из ПК: ровная строчка пуль стремительно прошла по земле слева от БМП, красиво вздымая фонтанчики, и ударила по забору, дробя доски и вырывая большие щепки из штакетника. Следом солидно заработал КПВТ, и его разрывные пули вздыбили уже не фонтанчики, а начали рвать землю у носа бронированной машины и разнесли вдребезги часть забора. Контрактники, как стадо, метнулись от носа машины на корму и столпились там. Как бы ставя точку, грянул выстрел из гранатомета, и от взрыва гранаты не стало целого пролета забора в тридцати метрах от нас. «Контрабасы» опять шарахнулись на корме, как стадо баранов, и столкнули своего главаря практически ко мне под ноги. Наступила тишина, и теперь я присел на корточки перед главарем:

– Ну, теперь тебе ясно, кто тут хозяин, чмо? Или ты еще дергаться будешь?

Судя по злобе, которая колыхнулась в его глазах, сдаваться он не собирался, но его товарищи уже сдались:

– Все… все… товарищ майор, мы уже уезжаем…

Я выпрямился и, еще не ощущая, что до конца переломил ситуацию в свою пользу, снова махнул кепкой. Струя пуль из пулемета Калашникова ударила в нос БМП и, вырвав правую фару из гнезда, ушла в сторону. Рокотнул КПВТ, и опять наступила тишина.

– Вроде бы сказали, товарищ майор, что уходим… – буркнул старший мародерной команды, поднимаясь с земли, уже совершенно другим тоном.

– Нет, погоди. Не спешите. Сейчас, скоты, оденетесь на виду у всей деревни, а когда уедешь отсюда, то передай остальным, чтобы в эту деревню не совались – это моя деревня. И без глупостей: я тебе настоятельно советую – не старайся мне отомстить.

Поспешно одевшись, контрактники расселись на броне и укатили в сторону своего расположения. Когда БМП скрылась за поворотом и осела пыль, я почувствовал, какого напряжения мне стоило это противостояние. Понял, и чем для меня могла закончиться эта стычка, если бы я не подстраховался. В штаб полка я уже не поехал, а прилег отдохнуть. Немного подремав, я все-таки проехал на командный пункт и, решив ряд вопросов, сразу же поехал обратно. Миновав мечеть, обратил внимание на «ГАЗ-66», который одиноко и сиротливо стоял у одного из домов. Недалеко кучковались чеченцы, нерешительно поглядывая на автомобиль, не решаясь подойти к машине. Оставив БРДМ на дороге, я тихо подошел к автомобилю. Оглядев пустой кузов, прошелся вдоль машины, приоткрыл дверь и вытащил из замка зажигания ключи. Впереди кабины у забора стоял солдат, приподнявшись на цыпочках; он глядел в огород и, увлеченно тыча пальцем, кому-то командовал:

– Да ты с той грядки рви. Чего ты уперся только в эту? А ты, Петька, иди к командиру взвода, помоги барана скрутить, а то этот бестолковый лейтенант не справится один.

Я слегка дернул солдата за автомат, а когда он повернул удивленное лицо, сильно ударил его в челюсть. Боец, взмахнув руками, безмолвно рухнул на землю, оставив в моих руках оружие. Добавив ему еще один удар, но уже ногой, я бросил взгляд за забор. Открывшаяся картина заставила меня побагроветь от гнева. Безусый лейтенант неуклюже бегал по огороду за бараном, пытаясь его поймать, но каждый раз его попытки заканчивались неудачей. На одной из грядок стоял солдат, наверно, Петька, и заливался от смеха, наблюдая за бесплодными потугами командира взвода. Третий солдат шел по грядкам, как комбайн, и рвал все подряд, запихивая добычу в узел, но больше топтал и ломал зелень, чем срывал.

– Товарищ лейтенант, – позвал я, сдерживая гнев в голосе, командира взвода, – тут вашему водителю плохо стало. Подойдите сюда.

Лейтенант, увидев постороннего офицера, испуганно заюлил глазами и нерешительно направился к забору, солдаты повернулись в мою сторону и настороженно наблюдали за происходящим. Офицер, тяжело навалившись на забор, перебрался на мою сторону и остановился, растерянно поглядывая то на водителя, которого я прижал ногой к земле, то на меня. Судя по всему, это был обыкновенный двухгодичник – «пиджак», который несколько дней тому назад приехал по замене.

– Лейтенант, е… – начал было я спокойно, но тут же сорвался на мат, – …вот это чмо ты оставил на охране? Ты, чудо в перьях, знаешь, что было бы, если б я сейчас не подъехал? Видишь тех чеченцев?

Командир взвода затравленно мотнул головой, а я погнал дальше гнать «страшилку»:

– Вот сейчас бы они, а не я, обезоружили твоего бестолкового солдата, который еще тобой командует через забор. Связали бы, переломали ноги-руки и всех четверых грохнули бы за этого барана и лук. Ты что творишь? Ты, «пиджак», позоришь меня – кадрового офицера, меня – коменданта этой деревни. Ты из какого батальона, чучело?

Лейтенант судорожно сглотнул и проблеял:

– Из третьего…

– Забирай своих солдат и уе…, чтобы тебя здесь больше не видел. А это чмо – накажи, накажи непременно, – я швырнул ключи от машины на землю, а лейтенант заметался между машиной и забором, потом невнятно подал команду, солдаты ринулись к забору, но тут я их остановил: – Оставить все, что набрали, скоты.

Пока солдаты садились в кузов, лейтенант горячо благодарил меня, только мне уже было не понятно, за что: то ли за то, что я его отпустил, то ли за то, что «спас» его и солдат от смерти от рук местных жителей.

Вечером ко мне пришел Рамзан, который от имени жителей передал большую благодарность за защиту деревни. Я долгим взглядом посмотрел на главу администрации и промолчал: говорить, оправдываться за этих дебилов или что-то объяснять не было желания, и я только с горечью махнул рукой, отсылая его обратно в деревню.

Утром ко мне на блокпост заехали полковые особисты – Костя и Саня.

– Боря, «бардак» хороший нужен для одного дела, часика на два. Дашь?

– Какие проблемы, вот мой, и забирайте.

Особисты были вооружены капитально, видно, что собрались на серьезное дело. Костя даже надел бронежилет.

Отправив Степанова с особистами, я прошелся по блокпосту и остался недоволен тем беспорядком, который творился в расположении первого взвода. Собрал в кучу командира взвода, замполита, старшину и всех троих отругал; особенно досталось командиру взвода и старшине за отсутствие порядка. Замполиту тоже сделал внушение за отсутствие инициативы и поставил ему задачу обшарить все кусты и обнаружить, где прячут солдаты брагу, которую они периодически хлещут. Дождавшись доклада о наведении порядка, построил солдат в полной экипировке перед своим салоном, проверил состояние оружия, боеприпасов и в очередной раз провел «воспитательную» беседу, но остался недоволен ее результатом. Бойцы уже протрезвели и, стоя под солнцем, мучились от похмелья: были хмурые, и мои слова отскакивали от них как от стенки. Контрактникам пригрозил, что их в качестве наказания буду посылать в седьмую роту на вершину горы, а срочников пообещал отправлять в пехоту на перевоспитание. Я бы, наверно, еще долго разглагольствовал на тему вреда пьянства, но на дороге остановился БТР, с которого слез командир полка полковник Матвеев и замполит полка подполковник Сорокин. Я развернул строй и доложил командиру о состоянии дел в батарее, после чего Матвеев с замполитом с удовлетворением осмотрели моих подчиненных, которые, увидев начальство, подтянулись и в полной экипировке выглядели вполне воинственно.

Отпустив солдат, командир сел в тень деревьев за стол.

– Давай, Копытов, свою рабочую карту, документы и рассказывай, как ты рулишь деревней и какая обстановка в округе.

Я разложил карту, схемы и в течение десяти минут докладывал полковнику Матвееву об обстановке в моем районе. Командир полка внимательно выслушал и удовлетворенно отодвинулся от карты.

– Я доволен, товарищ майор, положением дел в вашем подразделении. И на тебя лично мне дали положительную характеристику. Так что действуй так и дальше.

Зашелестели кусты, и из них вылез замполит, который, пока я докладывал обстановку, смотрел, как живет личный состав. Услышав последние слова Матвеева, решил показать, что он в полку тоже не последний начальник.

Сдвинув бесцветные, жидкие брови к переносице и напустив на худое лицо значимость, стал меня отчитывать:

– Товарищ майор, если у ваших солдат в палатке и вокруг нее порядок, то у вас бардак. Вы хотя бы ради зарядки убирали пустые бутылки из кустов и мусор. А здесь что за срач? – Замполит ткнул рукой в место, где мы лущили фисташки. Глупую мою инициативу про слой шелухи неожиданно поддержали и солдаты. Даже в пьяном состоянии они ползли сюда и лущили здесь фисташки. Теперь толстый слой шелухи неряшливым пятном серел недалеко от салона. Я поглядел на шелуху, а потом с презрением посмотрел на заместителя командира, который даже в жару был в бронежилете. Я многозначительно молчал, не считая нужным что– либо объяснять. Мое молчаливое презрение взбесило подполковника – побагровев, он начал орать:

– Товарищ майор, вы что себе позволяете? Что это такое? Почему ваши солдаты в бронежилетах, а вы без него? Видите, я тоже в бронежилете, – он немного сбавил тон, считая мое молчание покорностью, и был очень поражен тем, что я ему ответил:

– Ты кто такой? Ты кто такой, чтобы укорять меня за отсутствие бронежилета? Да пошел ты на… – дальше я произнес слово из трех букв, от которого замполит онемел и только беззвучно шевелил губами да возмущенно показывал рукой на меня.

Матвеев сильно хлопнул ладонью по столу и резко встал:

– Прекратить! А вы, товарищ майор, в семнадцать часов ко мне на беседу. Понятно?

Я проводил ненавидящим взглядом замполита, который пробыл в полку три дня и еще пытается качать права. Ты сначала покажи, какой ты в боевой обстановке, а потом уж перья распускай или наезжай на тех, кто с тобой приехал. В такой манере я бубнил, сидя за столом, но уже через пять минут забыл о происшедшем. Я тискал в своих объятиях Славку Упорова, который остановил колонну ремонтной роты на дороге.

– Боря, – радостно орал мне в ухо однополчанин, – теперь мы часто будем встречаться! Я со своей ротой переезжаю к вам. Давай выпьем за встречу.

Славка дернулся к своей машине, но я схватил его за руку и потащил к столу. Мигом достал бутылку и несколько кусков копченого мяса.

– Боря, погоди. Со мной же Гоблин, сейчас я его позову.

Упоров ринулся на дорогу, где нерешительно стоял зам по вооружению полка подполковник Арсентьев и смотрел в нашу сторону. Славка его позвал, но Арсентьев отрицательно покачал головой и отдал команду на начало движения. Колонна ушла, а Славка спустился ко мне:

– Гоблин чего-то отказался. Я ему говорю: пойдемте на пять минут, с однополчанином выпьем, но он не захотел, а мне разрешил попозже подъехать.

Упоров посидел у меня минут двадцать и уехал размещать роту, а через двадцать минут на блокпост заехал мой БРДМ и остановился. Саня и Костя молча сидели на броне и отрешенно смотрели на меня. Степанов вылез из люка, сел рядом с ними и дрожащими руками закурил сигарету. Были они, несмотря на загар, бледными и потрясенными.

– Ребята, что случилось? – обеспокоенно спросил я, подойдя к машине.

Костя медленно слез с машины и пальцем показал на водителя:

– Боря, вот этого солдата к медали «За отвагу» представь, что хочешь делай, но представь. Он нас тридцать минут назад из такого говна вывез, что мне до сих пор не понятно, как он это сделал.

– Ну-ка, ребята, давайте слезайте. Пошли к столу. Степанов, давай за стол тоже.

Только выпив залпом по сто пятьдесят граммов, они смогли членораздельно рассказать, что произошло:

– Боря, вышли на нас чеченцы из одного горного селения и попросили встречи, чтобы решить вопрос об обмене пяти пленных солдат на пленных боевиков. Как бы такие вопросы и раньше решали, поэтому мы поехали на встречу без всякой опаски. Приехали на горную дорогу в то место, какое нам указали. Узкая дорога: слева почти отвесная каменная стена, справа пропасть. Главное, развернуться негде. Смотрим, два духа стоят, видно, что без оружия. Костя остался на броне, а я пошел разговаривать с ними. Самое интересное, что о возможности засады даже не подумали. Только обратил внимание, что они ведут себя нервно. А когда осталось до них метров двадцать, они упали за камни и оттуда по нам открыли шквальный огонь. Это была сплошная стена металла, – у Сани даже глаза сделались большими, когда он дошел до этого места в своем рассказе, – как меня не смело с дороги, не понимаю до сих пор, и как в меня с двадцати метров не попали, тоже не понимаю. Практически одним движением я перекинул автомат из-за спины вперед и длинными очередями стал полосовать по засаде. Слышу, сзади Костин автомат заговорил, и я начал отходить к БРДМ, чтобы хотя бы броней прикрыться. Тогда был шанс дождаться подмоги, но когда я обернулся к машине, то оказалось, что твой Степанов каким-то образом сумел развернуться, и мне оставалось только запрыгнуть на броню, пока Костя огнем прикрывал меня. Я запрыгнул наверх и прикладом стукнул по броне, давая понять, что можно трогаться, Степанов так рванул с места, что я слетел с брони и, зацепившись за поручень, повис над пропастью. Так я и провисел, пока БРДМ не вынес нас из-под огня. Потом уж я забрался на машину, и мы спокойно двинулись в полк. Я Степанова и Костю всю дорогу расспрашивал, как они сумели развернуть «бардак» на дороге? Но оба ничего не помнят. Вот такие дела.

Я только руками развел, налил еще водки Степанову:

– Ну, молодец, Степанов, не опозорил батарею. Но если бы особисты не просили, хрен бы ты медаль у меня получил: очень уж ты говнистый.

Время подошло к семнадцати часам, когда я начал собираться к командиру полка «на ковер». Особисты поехали со мной и всю дорогу инструктировали меня, как вести себя:

– Боря, ты, самое главное, молчи, не вякай. Стисни зубы и стой молча, иначе они тебя сожрут.

Ровно в семнадцать часов я пересек завешенный масксетью вход на территорию командирского салона, где в пятикубовом резиновом резервуаре плескались командир полка с замполитом.

Я остановился перед резервуаром и, не глядя на начальство, прокричал:

– Товарищ полковник, майор Копытов по вашему приказанию прибыл. – И застыл в строевой стойке.

Первым вылез подполковник Сорокин, он взял полотенце и медленно обошел вокруг меня, потом встал напротив и начал со значительным видом вытираться, как бы показывая: я сейчас вытрусь и такой разнос тебе устрою… Я же еле сдерживался, чтобы не сорваться и не нагрубить этому дебилу. Но насладиться своей властью замполиту не дал Матвеев: он тоже вылез из воды и, вытираясь полотенцем, спокойным голосом стал рассказывать, что со мной можно сделать, причем в пять минут:

– Копытов, я еще когда в ППД был, знал, что ты нормальный и порядочный офицер, что здесь воевал грамотно. У тебя, у единственного в полку, за полгода нет убитых в батарее. Это ведь не только удача, но и определенный организаторский, командирский талант. Здесь тебя тоже все хвалят, и сегодня ты мне грамотно все доложил и растолковал по своему району. Порядок нормальный у тебя в подразделении, не то что у многих. Да, в какой-то степени и я, и подполковник Сорокин признаем, что ты имеешь боевого опыта больше всех в полку. Но это не дает тебе права по-хамски разговаривать с заместителем командира полка. С офицером, который старше тебя по воинскому званию, должности и еще является для тебя начальником.

А теперь давай эту ситуацию рассмотрим с другой стороны. Может ведь быть и по-другому: вот ты сейчас к командиру полка приехал в нетрезвом состоянии, так я сейчас могу пойти и отдать приказ – откомандировать тебя в пункт постоянной дислокации с формулировкой «За систематическое употребление спиртных напитков в боевой обстановке и нетактичное поведение по отношению к заместителю командира полка». Вот так: и твой авторитет, и заработанное уважение не помогут тебе отмыться. Будешь потом рассказывать, что командир полка плохой, принял решение, сгоряча не разобравшись, но поверят-то мне, а не тебе. Но я так поступать не буду и дам тебе возможность спокойно замениться. Ты понял меня?

– Так точно, товарищ полковник, – хрипло произнес я, понимая правоту командира. Он мог так сделать, и никто бы его не осудил. А внутри я клокотал, видя, как злорадно ухмыляется Сорокин, но приходилось молчать и мириться с этим положением.

На вечернем совещании командир полка поставил мне задачу: укомплектовать две противотанковые установки и передать их на три дня в первый батальон. Поэтому с утра и до одиннадцати часов следующего дня я занимался этим вопросом, а потом поехал в батальон передавать экипажи.

Подъезжая к своему блокпосту после первого батальона, я еще издалека увидел стоящую ПРП начальника артиллерии полка майора Чайкина, который заменил подполковника Богатова. Мой начальник сидел на скамейке и с большим удовольствием поглощал из рядом стоящего ящика фисташки. Я слез с БРДМ и доложил о состоянии дел в подразделении. Майор благодушно выслушал и хлопнул ладонью по скамейке рядом с собой:

– Садись, Борис Геннадьевич, пообщаемся.

Но общаться он не спешил, а продолжал молча лущить фисташки и оглядывать окрестности. Я присоединился к Чайкину. Начальник артиллерии отряхнул с брюк мусор:

– Ну что, Копытов, рассказывай. Говорят, ты вчера замполита полка послал подальше? Да и с другими начальниками скандалишь. Что за проблемы?

– Товарищ майор, вот есть командир полка, полковник Матвеев – я его не уважаю, но он командир полка, и я вынужден выполнять его приказы и хотя бы как минимум уважать его за должность. Есть замы командира. Из них достойны уважения лишь двое: Есаулов и начальник штаба полка подполковник Мельников. Это достойные офицеры, нормальные мужики и как профессионалы находятся на своих местах. А вот замполит и зам по тылу, оба – говно. И вы это прекрасно знаете. Я вам больше скажу, я сейчас и в первом батальоне с командиром батальона поругался. Наверно, командиру полетит докладывать. Завтра батальон идет в бой, а я знаю, как старый командир батальона готовился к бою, и мне есть с чем сравнивать. Так командир батальона сидит и книжку читает, и его больше волнует, как бы старого сослуживца подмять под себя и показать, что он командир батальона, а не командир роты. Поверьте мне, я-то, наверно, не увижу, но вы-то увидите: через месяц, ну, максимум два, товарищ Тищенко под любым предлогом смотается отсюда. Вы останетесь, а он смотается. Да ну все это на фиг… – я замолчал. Хотелось многое рассказать, но я его еще мало знал и не мог просчитать его реакцию на мои откровения.

– Копытов, имея такие убеждения, ты и меня скоро пошлешь подальше. Я ведь тоже всего пять дней как командую артиллерией полка.

– Ну, товарищ майор, вам бояться меня нечего.

– Почему? – искренне удивился Чайкин.

– Во-первых, товарищ майор, – я загнул палец, – вы мой прямой и непосредственный начальник: вы имеете право ругать меня, делать мне замечания, принимать решения по мне, моей батарее. Во-вторых: когда вы приехали в полк, конечно, я порасспрашивал людей, которые вас знают, и вам дали нормальную характеристику. И в-третьих: вот даже сейчас вы не стали сразу мне замечания делать, а предложили – давай, мол, Копытов, рассказывай. То есть вы способны выслушать подчиненного и принять справедливое решение. Да и приехали вы сейчас, наверно, не для того, чтобы нотации мне читать.

Чайкин усмехнулся:

– Правильно, не для этого. Я за эти несколько дней, в принципе, изучил местность в ущелье. А вот что у тебя здесь происходит? Не знаю. Может быть, тебе здесь помощь нужна или еще что-то? Может быть, тебе здесь развернуть наблюдательный пункт, чтобы ты отсюда в случае чего огнем артиллерии рулил?

Мы поднялись от моего салона на наблюдательный пункт батареи, где с биноклем дежурили два наблюдателя. Я еще раз оглядел деревню и расстилающийся вокруг нее лес, который ровным зеленым ковром спускался с вершины горы и тянулся до Алхазурова. Во многих местах этого ковра виднелись бурые проплешины засохших и поврежденных деревьев, появившиеся в результате ведения огня артиллерии. Дивизион Князева ежедневно, через неравные промежутки времени проводил огневое прочесывание леса на возможных путях движения боевиков. И все мы с удовольствием часто наблюдали огневой «гребешок» шириной триста-четыреста метров, который чесал лес от вершины до равнины и обратно. О чем я и рассказал начальнику артиллерии.

– Да, товарищ майор. Еще такую штуку делают боевики, и надо бы их отучить от этого. На вершине горы, на той части сидят два взвода седьмой роты, а на другой половине вершины боевики. Постоянно друг с другом перестреливаются. И духи придумали такой маневр. – Я показал Чайкину, где сидит седьмая рота, а где сидят боевики. – Они вечером спускаются ниже вершины метров на двести и из того вон места начинают одиночными трассерами из снайперской винтовки стрелять по взводу, который расположен внизу, в поселке Пионерский. Те внизу «заводятся» и начинают садить из автоматов и пулеметов вверх, и так как боевики находятся в створе со взводами наверху, то половина пуль достается им. Те в свою очередь бьют вниз, и так же больше половины огня уходит по взводу седьмой роты в поселке. И так всю ночь взводы воюют друг с другом. А боевики потихоньку уходят оттуда. Место, откуда все время бьют боевики, я заметил, заметил и их вторую позицию, куда они отходят. Так давайте мы сейчас пристреляем эти точки, а сегодня ночью я накрою их огнем дивизиона.

– Что ж, мысль здравая, давай попробуем. Только я сам пристреляю эти цели.

Первый снаряд лег выше, но второй и третий легли куда надо. Довернули двести метров вправо и первым же снарядом попали в место второй позиции боевиков. Начальник артиллерии удовлетворенно хмыкнул:

– Так, первая цель № 410, а вторая № 411. Я Князева предупрежу, чтобы по первой же твоей команде открыли огонь.

Мы спустились на дорогу, и когда майор Чайкин собирался залезать на ПРП, я его остановил:

– Товарищ майор, вот теперь хочу сказать и четвертую причину, по которой я вас на три буквы не пошлю.

– Ну-ка, ну-ка, Копытов, доложи – распотешь мою душу. – Чайкин заинтересованно смотрел на меня.

– Вы, товарищ майор, приехали сюда и с этой стороны посмотрели обстановку. Четырьмя снарядами пристреляли две цели, и мы сегодня духам неприятный сюрприз подготовили. А ведь могли книжку читать, как Тищенко.

Начальник засмеялся:

– Ну тебя к черту, Копытов. Оставайся, но не зли начальство. – С этим пожеланием он и уехал.

С подъехавшей через некоторое время машины соскочил знакомый офицер:

– Боря, с тебя бутылка. Как, слабо – за хорошую новость?

– Ну, если хорошая… Только, честно говоря, я и представить себе ее не могу.

– Боря, наливай.

Я достал водку, товарищу налил граммов сто, а себе только плеснул:

– Ну, давай. Удивляй.

Товарищ выпил водку, не торопясь закусил и, увидев, что я сгораю от любопытства, махнул рукой:

– Ладно, не буду тебя томить. Езжай в штаб, там тебе заменщик приехал. Тоже майор, здоровенный…

Он что-то еще говорил, но я его не слышал. Новость не то что удивила – оглушила меня. Я уже настроился тут загорать как минимум месяц, а приезжает человек и так просто говорит, что ты завтра уже можешь ехать домой. Я даже сел в растерянности.

– Слушай, если ты пошутил, то это жестокая шутка, – сказал я, надеясь на то, что он все-таки не пошутил.

А товарищ, довольный произведенным впечатлением, уже сам разливал водку.

– Боря, успокойся. Я уже с ним переговорил, немного рассказал о тебе и батарее. Он с Еланской учебки. Да чего ты сидишь? Езжай, меня Сергей Тимошенко, строевик, попросил по дороге к тебе заехать.

Как в тумане, но очень быстро я собрался и помчался в штаб. Сергей не соврал: у штаба в курилке томился в одиночестве здоровый незнакомый майор с большой черной сумкой у ног. Когда я проходил мимо него, то во все глаза рассматривал его. Он тоже пристально посмотрел на меня, и мне не понравились его глаза: слишком много было в них тоски и неуверенности.

– Сергей, это мой заменщик там сидит? – спросил я начальника строевой части майора Тимошенко.

– Боря, забирай его быстрее отсюда, а то его на минометку поставят в первый батальон. В приказ я его уже вбил. Тебе замена нужней, чем кому-то.

Мы вышли из штаба, и Тимошенко уже официальным тоном представил вновь прибывшего – майора Николая Севрюгина. Сказал несколько ободряющих слов офицеру, и мы пошли к БРДМ. Я начал расспрашивать Севрюгина, но тот больше молчал, хмуро поглядывая по сторонам, и все больше не нравился мне. Но когда приехали на блокпост, он оживился и уже повеселевший сидел за столом, куда я выставил все свои деликатесы. Задав ему несколько наводящих вопросов и немного его послушав, понял: Николай, честно говоря, слабый артиллерист, много лет прослужил в учебке и готовил сержантов на минометы. Долгие годы дело имел с курсантами и побаивался солдат из линейных подразделений. Но я его как мог успокаивал, и он внимательно слушал мои наставления.

– Коля, тебе повезло, что поставили на противотанковую батарею. Я с Кубы приехал, все в дивизион рвался, но когда послужил командиром противотанковой батареи, понял, что был дураком. Ты отдельное подразделение, сам себе хозяин. Из-за того, что многие начальники противотанковую батарею не знают, они к тебе и не лезут. Главное, чтобы ты сам и твои солдаты не приносили ЧП, тогда о тебе и вспоминают очень редко. Вот и сейчас: я стою отдельно, у меня своя задача, я комендант деревни и от этого положения вижу только одно хорошее. Сейчас стали гораздо хуже в полку кормить, а у меня на столе видишь какие деликатесы – и утром старейшина, приходя на доклад, еще водку приносит. Солдаты тоже питаются хорошо. Живи, балдей и посмеивайся над другими. Старослужащих солдат, которые могли бы тебя послать подальше из-за того, что они тут пять месяцев провоевали, – нет, все уволились. Остальной личный состав – одна молодежь, в боевой обстановке я их уже немного поднатаскал, так что тебе обучать в принципе не надо, только следить за ними. Офицеры вообще молодые, и тебе остается только лепить из батарейки все, что ты захочешь.

Не стал я ему говорить о тех трудностях, с которыми ему придется столкнуться: сам потом все узнает. А пока пусть без страха и сомнения принимает батарею, поэтому я продолжал петь оптимистические песни дальше.

– Я тут еще недельку побуду и помогу тебе войти в курс дела по всем направлениям. Вот ты хотел на минометную батарею, так я хочу тебе рассказать, чем бы ты сейчас там занимался. Завтра первый и третий батальоны идут в наступление, и сейчас бы ты метался по расположению батареи, не зная, за что хвататься. Метался бы, судорожно вникая в вопросы обеспечения боеприпасами, ГСМ, подготовки техники и вооружения, а ведь еще надо изучить и спланировать огни, цели, которых как минимум пятьдесят, да надо еще изучить местность, по которой будет проходить наступление. Вечером на совещании командир батальона задаст кучу глупых и ненужных вопросов и нарежет новые задачи. И ты, не зная подразделения, людей, завтра поведешь их в бой, за который и ты несешь ответственность. А так мы сидим за столом, пьем спокойно водку, потому что у нас совершенно другая задача и самое главное – ты спокойно примешь батарею. Сейчас мы еще немного посидим и отдохнем пару часиков, а в 23 часа заступим вместе на дежурство до утра, по ходу дела я тебе объясню и остальные нюансы.

– На какое дежурство? – удивился заменщик, размякший от того, что не ему завтра идти в бой.

– Таков установленный мною порядок: комбат несет службу всю ночь, чтобы, если случится нападение, со свежей головой, а не сонный, не владеющий обстановкой, командовать обороной расположения.

– Но я ведь командир батареи, пусть взводные несут дежурство.

– Коля, пока я здесь, давай не будем ничего ломать. Я уеду – заводи свои порядки, перекраивай, как хочешь. Но такой порядок в военное время, в таких специфических условиях, когда духи могут напасть в любое время и с любого направления, – необходим.

Севрюгин недоверчиво посмотрел на меня, но возражать не стал. Пока я знакомил его с батареей и расположением, показывал технику, потом вручил его автомат и экипировку, подошло время немного вздремнуть перед заступлением на дежурство. Убедившись, что техник со своими дежурными приступили к наблюдению, я разделся до плавок и лег на постель в салоне. Мой заменщик в это время готовил экипировку и оружие, я же все это время, сделав вид, что сплю, наблюдал сквозь ресницы за офицером. Подготовившись, он надел каску и бронежилет, вышел наружу. О чем-то долго шептался с техником, а потом с оружием в руках уселся в кресле у салона. Незаметно для себя я провалился в сон и проснулся от того, что меня тормошил Севрюгин:

– Боря, Боря, проснись: нас обстреливают снайперы.

Мгновенно вскинувшись, я сел на постели, заменщик с встревоженным видом стоял передо мной, а в дверь заглядывал техник.

– Толя, что случилось? – отодвинув майора, спросил я у техника, чутко прислушиваясь к тишине за стенами салона.

– Товарищ майор, озверели духи, и что-то рановато сегодня, – я машинально бросил взгляд на часы: двадцать два тридцать. А Анатолий продолжил: – Человек пять лупят с горы трассерами по седьмой роте внизу, да и по нам. Вроде бы далеко, но пули на излете долетают.

Как бы в подтверждение послышался резкий щелчок попадания пули в ствол дерева около салона, а еще через несколько секунд и звон разбитой бутылки на столе.

– Ну, это борзота, – возмущенный наглым поведением боевиков, которые сегодня действовали явно по другому сценарию, я надел на голову свою каску, схватил в охапку радиостанцию с автоматом и, как был в плавках, выскочил наружу и огляделся. Бойцы сидели на своих позициях и наблюдали, каждый в своем секторе, поглядывая в нашу сторону. Толя с Севрюгиным резко присели, услышав, как пуля, прошелестев высоко в листве, улетела в глубину зеленки. На наблюдательном пункте помимо дежурной смены находился командир первого взвода. Он мне и показал на гору, откуда срывались трассера в седьмую роту и к нам.

– Хорошо, иди к себе во взвод, и если что, будешь свое направление прикрывать. А я тут сейчас порядок наведу.

Я поставил радиостанцию на верх ящиков и стал настраивать частоту дивизиона, по ходу объясняя новому командиру батареи и технику, что сейчас сделаю.

– Стреляют они со старого места, наверно, там прогалина, откуда хорошо видно расположение седьмой роты. – Я прекратил возиться с радиостанцией и стал наблюдать за стрельбой духов. Через две минуты наблюдения подвел итог: – Так, бьют из снайперских винтовок, но не пять, как ты говоришь, а десять человек. Они расположились достаточно кучно, чтобы накрыть их одним огневым налетом.

Я нацепил на голову наушники и вызвал дивизион, который тут же мне ответил.

– Полтава, я Лесник-53. Цель 410, основным, десять снарядов беглый огонь!

Радиотелефонист артиллеристов подтвердил прием и продублировал мою команду.

– Ну что ж, нам теперь только осталось посмотреть, как сработают артиллеристы.

Долго ждать не пришлось, через две минуты до нас донесся звук первого выстрела, и тут же прошелестел высоко в небе снаряд, который багрово рванул там, где и планировалось. Еще девять снарядов прошелестели над нами и легли на позициях боевиков, причем наводчик не восстанавливал наводку после каждого выстрела, и все разрывы равномерно и удачно накрыли весь район расположения чеченских снайперов. Стрельба с их стороны мгновенно прекратилась, и над окрестностями повисла тишина.

– Полтава, я Лесник-53. Цель 411, десять снарядов беглым, зарядить!

Я ждал и не ошибся, духи отступили и теперь открыли огонь со второй позиции. Но трассеров стало гораздо меньше.

– Ну что, Толя, сколько теперь боевиков стреляют? – торжествующе спросил я техника, а тот поскреб в затылке:

– Да вот сейчас, по-моему, человек пять, остальных, наверно, накрыли.

– Полтава. Цель 411. Веер сосредоточенный подручной, десять снарядов беглый огонь!

Боевики, наверно, не успели понять и удивиться, как их опять засекли. Залп лег кучно, а потом снаряды в течение полутора минут рвали лес на второй позиции боевиков.

– Ну, вот и все, сегодня седьмая рота будет нести службу спокойно, – я повернул голову к Севрюгину и посмотрел на изумленного офицера.

– Боря, как это ты без пристрелки, без координат уничтожил боевиков? – Майор еще раз посмотрел на гору. – Боря, как?

Когда я поворачивался к нему, то хотел рассказать, как днем приезжал начальник артиллерии и мы пристреляли эти цели, но, услышав его удивленные вопросы и неподдельное изумление, расхотел ему что-либо говорить. Он был не только слабым артиллеристом, но еще, к сожалению, и тупым. Я с состраданием посмотрел на него и лишь сказал:

– Ничего, Коля, с мое повоюешь и так же стрелять будешь.

Мы облокотились на ящики и молча стали наблюдать за местом, откуда можно было ожидать появление трассеров, но лес хранил угрюмое и обнадеживающее молчание. Я с удовлетворением оттолкнулся от стенки наблюдательного пункта, собираясь спуститься к салону, чтобы одеться, как над нами засвистели пули и из зеленки напротив раздалась автоматная очередь. Все резко присели, и вторая очередь уже попала в стенку из ящиков, защелкав по камням внутри ящиков, а между мной и техником появилась дырка. Большая щепка, пролетев по воздуху, чиркнула по щеке одного из солдат, оставив на лице длинную и глубокую царапину, засочившуюся кровью. Сверху на меня свалилась радиостанция, больно ударила по коленке и хлестнула антенной солдата уже по другой щеке, оставив на ней багровый рубец. Увидев в боку радиостанции два пулевых отверстия, я вскочил на ноги и кинулся к пулемету. Сняв с предохранителя ПК, дал длинную очередь, потом еще и еще по краю зеленки, откуда, по моему мнению, велся огонь. Светлячки трассеров хлестали кусты, заросли в двухстах метрах от нас, а рядом со мной заговорили автоматы моих подчиненных. Грохнул выстрел из гранатомета, и граната рванула внутри зеленки. Стрельба смолкла так же внезапно, как и началась, из зеленки больше по нам не стреляли. Выждав еще минут десять, я с заменщиком спустился к салону. Хотя сгустились сумерки, но бледность лица Севрюгина выдавала его испуг. Делая вид, что не замечаю его суетливых движений и страха, я быстро оделся, и мы вышли на дорогу. Заменщик семенил рядом со мной и норовил двигаться так, чтобы я все время был между ним и зеленкой. Я же, разгадав его нехитрые маневры, тоже поворачивался так, чтобы Севрюгину приходилось все время крутиться вокруг меня, но вскоре мне надоело его мучить, и я отправил его к салону, где он заснул, сидя в кресле, крепко прижимая к себе автомат. Я думал, что он будет спать тревожно, постоянно вскидываясь, но мне пришлось его еще и будить утром, когда я уже побрился и привел себя в порядок.

– Николай, вставай – пора кофе пить, – на печке стоял чайник с закипающей водой, а на столе тарелка с бутербродами. Севрюгин встал с кресла, с трудом распрямляя затекшую поясницу, и хмуро посмотрел на меня, понимая, что я смеюсь над ним. А смеяться было над чем: круглое лицо лоснилось от пота, припухшие глаза и раздувшаяся от укуса комара губа. Осторожно пощупав пальцами губу, майор уныло побрел к умывальнику. Так же уныло, как мышь в газете, копошился он и в салоне, а я сидел за столом и еле сдерживался, чтобы прямо не сказать этому офицеру: «Послушай, дорогой, я здесь уже пять месяцев, прими батарею, дай мне уехать и делай потом что хочешь, но отпусти меня…»

Я решил отложить этот разговор на потом, но пока мы пили кофе, он повеселел и даже с юмором воспринимал наше вечернее приключение. Сегодня, в связи с наступлением, совещание было назначено на шесть утра, поэтому мы позавтракали и не спеша собрались ехать в штаб. Я задержался, отдавая последние распоряжения замполиту и старшине, а Севрюгин в каске и в бронежилете суетился на броне БРДМ. Он то садился в сиденье командира машины и закрывал люк, то открывал его и вылезал на броню: садился гоголем у башни и оглядывал местность. Понаблюдав за его маневрами, я забрался на броню и уселся над водителем, спустив ноги в люк. Заменщик осмотрел меня с головы до ног.

– Боря, а почему ты без бронежилета ездишь?

Беспечно махнув рукой, я дал сигнал на начало движения. Севрюгин сел на сиденье внутри машины, но, посмотрев на меня, неохотно вылез на броню.

– Боря, а почему ты ездишь сверху? На броне, а не внутри? Ведь так быстрее убьют, – снова задал мне вопрос Николай.

Я облокотился поудобнее на ствол КПВТ и стал объяснять:

– Конечно, броня спасет от пуль, если ты находишься внутри. Но внутри ты оказываешься в какой-то степени и в ловушке: во время попадания гранаты у тебя меньше шансов уцелеть и выбраться оттуда. Если машина перевернется, внутри ты получаешь большее количество травм: будешь биться обо все выступы, кувыркаясь вместе с машиной. А теперь смотри: обстрел справа, – я ловко подпрыгнул и выбросил ноги на левую половину брони и присел, прикрываясь башней, а потом быстро перескочил на правую сторону машины и, опять прикрываясь башней БРДМ, повел стволом автомата по придорожным кустам. Все это я проделал на полном ходу машины и под изумленным взглядом Севрюгина. Я опять уселся на свое место и стал объяснять дальше: – Когда еду наверху машины, то при попадании гранаты меня максимум скинет с брони на дорогу или обочину. Ну, побьюсь, ну, сломаю руку или ногу, пару ребер, но остаться живым будет гораздо больше шансов. Сейчас будет место на дороге, которое периодически обстреливают боевики из пулемета, и я тебе покажу, как просто укрыться внутри машины от огня в случае обстрела.

Мы миновали самое узкое место и теперь ехали по дороге, участок которой простреливался с позиций боевиков, и Степанов прибавил скорость. Как по заказу, с горы ударила очередь, и пули защелкали по броне сзади нас. Севрюгин загнанно глянул на меня, а я, изогнувшись на краю люка, закинул ноги за спину водителя и мгновенно скользнул вниз, только чуть задев водителя. Майор, уяснив мой маневр, повторил его, но, зацепившись бронежилетом за выступ, сильно ударился лицом о крышку люка и провалился внутрь машины. Прежде чем мы выскочили из зоны поражения, еще одна очередь прогрохотала по броне. Я опять вылез наверх, туда же вылез и бледный Севрюгин.

– Ничего, Николай, умение приходит с тренировкой, – попытался я успокоить заменщика, но он уже паниковал и не пытался скрыть этого.

Как только мы остановились у ворот штаба, Севрюгин соскочил с БРДМ и стремительно побежал к салону командира полка. Я чертыхнулся и, уже не спеша, направился тоже к командиру полка, который вышел из-за масксети.

– Товарищ полковник, я не хочу быть командиром противотанковой батареи, – донесся до меня дрожащий голос офицера, – меня там убьют.

Матвеев заулыбался:

– Да вы что, товарищ майор? Вон Копытов какую ряху наел. Вся деревня кормит и лелеет его, мы здесь так не питаемся, как он. Да, кстати, товарищ майор, чего это вы всю ночь на связь не выходили? – Последние слова командир уже адресовал мне.

– Вчера вечером группу снайперов накрыл артиллерией, вот духи мне и отомстили. Обстреляли из зеленки и сразу же попали в радиостанцию… – продолжить я не успел, так как к командиру подошел начальник штаба полка подполковник Мельников и, хмуро глянув на меня, стал докладывать.

– Товарищ полковник, начальник строевой части майор Тимошенко и майор Копытов поступили возмутительно. Майор Севрюгин с самого начала был предназначен для замены командира первой минометной батареи. А Тимошенко вчера самостоятельно принял решение и перенацелил его на противотанковую батарею в качестве дружеской услуги. – Подполковник Мельников повернулся к Севрюгину: – А вы, товарищ майор, езжайте прямо сейчас за своими вещами, и сюда.

В течение последующих нескольких минут в мой адрес было высказано немало крепких слов. Не знаю, чем бы все это закончилось, но подошел начальник артиллерии и, воспользовавшись паузой, обратился к командиру с просьбой представить меня к правительственной награде за уничтоженных снайперов. Наступило неловкое молчание, в течение которого командир полка и начальник штаба озадаченно хмыкали и поглядывали то на меня, то на начальника артиллерии. А Чайкин глядел невинно на полковых начальников.

– Ладно, идите, товарищ Копытов, – наконец-то вяло махнул рукой Матвеев, и они с начальником штаба ушли в сторону роты связи, оставив меня с Чайкиным.

– Копытов, – начальник артиллерии сбросил с лица невинное выражение, – чего тебе спокойно не сидится? Вчера Тищенко приезжал к командиру жаловаться на тебя. Хорошо, я случайно оказался рядом и смог вступиться за своего подчиненного. После этого Матвеев ответил Тищенко в таком духе: «А чего ты хотел? Конечно, Копытов правильно взбеленился. Кто ты для него? Необстрелянный салага, на большее не тянешь. Вот отвоюешь свой первый бой нормально, тогда и сможешь его застроить, а пока придется молча проглотить обиду. Это мой тебе совет».

От радиостанции поднялся дежурный радиотелефонист и подошел ко мне:

– Товарищ майор, передали, что можно наши установки забрать из первого батальона.

Быстро собравшись, я через несколько минут мчался по дороге, с удовольствием ощущая напор встречного воздуха. Честно говоря, мне до чертиков надоело сидеть на блокпосту, но эти дни не прошли зря: дисциплина в батарее заметно подтянулась, стало больше порядка, и в действиях солдат появилось больше четкости и организованности. БРДМ бодренько взобрался по дороге в бывшее расположение первого батальона и остановился на огневой позиции минометной батареи, где и нужно было забрать противотанковые установки. Поздоровавшись с солдатами и узнав, что с ними все в порядке, я подошел к палатке командира батареи капитана Грегоркина, который ждал у входа, когда я переговорю с солдатами. От проезжающих через мой блокпост я кое-что знал про своего «сбежавшего» заменщика. Через два часа после того, как он приехал в батарею, началось продвижение мотострелковых батальонов вперед, и когда потребовался минометный огонь, майор Севрюгин ошибся, положив минометный залп по цепи наступающих мотострелков. Чудо, что никого не убило. Нового комбата сразу же отстранили от ведения огня, и Грегоркин вместо того, чтобы рассчитываться и ехать домой, продолжал командовать батареей и обучать Севрюгина. Получалось, что не только меня он подвел, но и другого офицера. Поздоровались, обменялись новостями, и командир батареи пригласил меня в гости. В палатке, несмотря на то что были приподняты над землей стены, было душновато, но мы все равно расположились внутри.

Пока Грегоркин накрывал на стол, я огляделся и с удивлением увидел среди спящих солдат так же мирно спящего Севрюгина. Спал он в каске и в бронежилете, крепко сжимая в руках оружие.

– Ну, как он тут? – Я кивнул на спящего офицера.

Грегоркин с досадой махнул рукой и стал наливать в кружки вино:

– Боря, лучше не спрашивай. Если бы не его дебилизм и трусливость, я бы уже ехал домой на поезде и слушал, как стучат колеса, а теперь торчу здесь и должен еще этого бестолкового майора обучать. Как только начинаются обстрелы или только предпосылки к ним, все, его нет – бросает батарею и убегает прятаться. Заколебал он меня. Вот, смотри, спит как сурок и до лампочки ему, что офицер из-за него здесь торчит.

Комбат первой минометной чокнулся со мной и махом вылил вино в рот, я отпил немного и поставил кружку на стол. А Грегоркин налил себе еще вина в кружку, потом мотнул головой на Севрюгина:

– Ну что, пригласим его?

Я махнул рукой: типа, мне все равно, и Грегоркин сильно пнул ногой лежащего в бок. Николай Севрюгин резко вскинулся и, сидя на матрасе, красными от сна глазами оглядел нас, стол и палатку. Командир батареи мотнул приглашающе головой к столу, и Севрюгин, беззаботно зевнув во весь рот, снял каску с головы. Я с любопытством наблюдал за своим бывшим заменщиком и все больше удивлялся. Стояла жара, волосы под каской были мокрыми, а под бронежилетом был еще свитер. Когда он стянул и его, я даже рот разинул от удивления. На голой потной груди на толстой железной цепочке висела огромная латунная икона.

– Николай, это откуда у тебя? – Я присел перед ним и стал рассматривать икону, явно старинной работы.

Севрюгин застеснялся, но потом ответил:

– Это мне жена своими руками повесила икону на вокзале от пули.

– На фига ты тогда бронежилет таскаешь?

…Через час я уехал, довольный общением с товарищем, а под вечер решил съездить с проверкой во второй и третий взводы. Обычно я ездил днем, а тут решил уже практически в сумерки. Пообщавшись с командирами взводов и выпив с солдатами чаю, я выбрался уже в темноте к забору на наблюдательный пункт взводов и затаился, наблюдая за противоположной стороной огорода, где были чеченцы. Они, кстати, и не скрывались особо: периодически до нас доносилась гортанная чеченская речь. Причем находились они метрах в ста, не дальше. Я уже собрался отойти к палаткам взводов и уехать к себе, как из домов, черневших в темноте в двухстах метрах от нас на окраине деревни, сорвались светлячки трассирующих пуль и пронизали кустарник вокруг нас. Вторая очередь пронеслась над нами и ушла к палаткам. Определив место, откуда шли очереди, я не скрываясь ломанулся через кусты к взводам. У палаток стояла легкая суматоха, но все были целы. Я выбежал на дорогу и, вскочив на подножку «Урала», скомандовал Субанову, который был за рулем:

– Гони к деревне, духи обстреляли нас.

«Урал» заревел и, набирая скорость, полетел к мечети, где был свободный заезд в деревню. Второй солдат, сидевший в кабине, открыл на ходу дверцу и тоже перебрался на подножку, держа наготове оружие. У кладбища свернули влево, немного в горку и выскочили к хлипкой баррикаде, осветив ее в упор фарами. В ярких потоках света за деревянной баррикадой заметались до десятка деревенских мужиков, вооруженных дубинами, назначенных на ночное дежурство у входа в деревню.

Я дал очередь из автомата в воздух и крикнул водителю:

– Дави, Субанов, эту баррикаду. – И тут же заорал чеченцам: – Где Рамзан? Рамзана ко мне.

Автомобиль врезался в препятствие, легко перескочил через остатки заграждения и повернул по моей команде влево, мимо школы. Впереди машины в свете фар, как зайцы, бежала толпа мужиков, а «Урал», ревя двигателем, подпирал спины бегущих. Страх перед непонятными действиями коменданта, периодические очереди из автоматов над головами – все это вносило страх и панику в ряды караульщиков и активно гнало их впереди меня.

Машина вместе с толпой деревенских выскочила на окраинную улицу, и чеченцы свернули в сторону, а мы с солдатом соскочили с подножек, Субанов за нами. С ходу атаковали недостроенный дом, откуда по нам велся огонь. Водитель и солдат открыли огонь по окнам, прикрывая меня, а я подскочил к стене дома и, не останавливаясь, метнул внутрь две гранаты одну за другой. Третью, отскочив от стены, метнул в незакрытое отверстие чердака. Ворвавшись в дом, мы в быстром темпе прочесали все помещения, но ни следов стреляющего, ни гильз не обнаружили.

На улице, куда мы вышли, меня встретил испуганный Рамзан.

– Рамзан, – налетел я на главу администрации, – с этой улицы и вот из этого дома пять минут тому назад обстреляли мой блокпост и меня. Ты что-то слышал или видел?

– Борис Геннадьевич, никто отсюда не стрелял, по крайней мере я ничего не слышал и не видел. А я вот здесь живу, – Рамзан показал на дом по соседству с тем, откуда велся огонь.

– Рамзан, ты что, меня за дурака принимаешь? Я своими глазами видел, как отсюда вылетели две автоматные очереди. Так что ты мне не крути, а то я тебя сейчас арестую за пособничество боевикам. – Я поглядел на толпившихся недалеко мужиков и заорал на них: – А ну, быстро прочесать улицу, Субанов, Козлов, проконтролировать.

Солдаты, дав по очереди в воздух, погнали вдоль улицы чеченцев, которые по мере продвижения исчезали во дворах. Я уже более спокойно стал разговаривать с Рамзаном, а тот продолжал доказывать, что никакой стрельбы с его улицы не было.

Через десять минут вернулись Субанов с Козловым и доложили, что никого не обнаружили. Чеченцы было столпились недалеко от нас, но я их прогнал караулить разбитую баррикаду.

– Ну что, Рамзан, остался единственный дом, который мы еще не осмотрели – это твой. Пошли.

Оставив у машины Козлова для охраны и прикрытия со стороны улицы, я и Субанов настороженно зашли во двор, а затем в течение десяти минут осмотрели дом и дворовые постройки. В доме, кроме жены Рамзана, никого не было. Закончив осмотр, мы остановились во дворе, а Рамзан, облегченно переведя дух, уже спокойно пригласил меня в дом попить чаю. Я согласился, но предложил расположиться на веранде, откуда хорошо просматривался двор, все постройки и подходы как к дому, так и ко двору. Субанова отослал к машине и шепотом приказал ему бдительности не терять. Сам же сел на веранде так, что со спины подойти было невозможно, все-таки у меня было подозрение, что стрелявший мог прятаться в доме у Рамзана. Я уже давно не верил чеченцам и вообще мусульманам. Слишком часто они призывают в свидетели Аллаха, но, как сведущие люди мне объяснили, у правоверных даже старики не считают грехом обман неверного.

Жена чеченца быстро накрыла на стол, Рамзан часть закуски отослал с женой моим солдатам, и мы начали пить чай. Я больше молчал, в основном говорил Рамзан: о своей жизни, о жизни деревни после того, как федералы разберутся с боевиками, и о многом другом.

Я просидел у Рамзана до двенадцати часов ночи и, ничего не дождавшись, уехал к себе. На блокпосту царила суматоха, которая прервалась с моим появлением, вызвав общий вздох облегчения.

Больше всех обрадовался замполит:

– Товарищ майор, мне передали из второго взвода, что вы помчались разбираться со стрельбой из деревни. Потом стрельба из автоматов, взрывы гранат и тишина, а вас все нет. Что делать – не знаю. Понимаю, что если с вами что-то случилось, то ехать вас искать уже поздно. В полк докладывать, а что? Успокаивало в какой-то степени, что из деревни никто не прибежал с плохой новостью. А ведь надо было что-то делать, и я решил: если еще в течение получаса не появится комбат, тогда организую поиски.

Я молча похлопал замполита по плечу, а про себя подумал, что надо бы подзаняться лейтенантом, чтобы он хоть опыт какой-нибудь приобрел, пока я командую батареей, а то придет какое-нибудь «чудо» вместо меня…

Через полчаса солдаты утихомирились: кому положено охранять, затаились на своих постах, а я стал прохаживаться по дороге, чутко вслушиваясь в ночную тишину. В час ночи послышался быстро приближающийся гул МТЛБ, за двести метров до блокпоста в ночное небо взметнулась красная ракета, обозначающая, что это свой. В принципе, этого можно было и не делать: на МТЛБ мог быть только майор Волощук, который ночами, если в этом была необходимость, доставлял тяжелораненых в госпиталь в Грозном. Вообще, Иван Волощук, несмотря на то что совсем недавно прибыл в полк, уже завоевал крепкий авторитет в полку и как врач, и как человек. Он мог пойти в атаку, мог сползать и притащить раненого из-под огня; что, кстати, он и сделал двое суток назад, когда ночью, лично, под носом боевиков эвакуировал раненых и уцелевших солдат 245-го полка с острова реки Аргун, куда их выбросило после того, как они спрыгнули с обрыва. Подружился и я с ним, часто он останавливался у меня на полчасика, когда возвращался из госпиталя, или же я приезжал к нему в гости.

Из-за домов темной тень выскочила МТЛБ и через минуту остановилась около меня. С брони соскочил Иван.

– Боря, дай прикрышку до Грозного, раненого из пехоты везу.

Пока я распоряжался и БРДМ первого взвода выруливал на дорогу, мы обменялись новостями, и Иван снова умчался в ночь. И хотя машины почти сразу же скрылись в темноте, еще в течение получаса можно было проследить их маршрут. Вот в пяти километрах взлетела красная ракета: это Иван доехал до блокпоста десантников на мосту через Аргун. Через десять минут несколько дальше вторая ракета – это Волощук подал сигнал, что свой, блокпосту десантников у цементного завода. Третья ракета у Новых Атагов, а четвертая на перекрестке дорог. Я наблюдал за ракетами и не знал, что через неделю между третьей и четвертой ракетой я и Иван, также ночью, попадем в засаду и пятая и другие ракеты будут сопровождать меня в госпиталь уже в качестве получившего сильнейшую контузию.

Утром, в пять часов, запыленные МТЛБ и БРДМ остановились на блокпосту, БРДМ первого взвода сразу же стал на свое место, а Иван спустился ко мне, где за столом я его угостил горячим кофе и бутербродами. Иван был уставший и вяло жевал мои мясные бутерброды, но, выпив одну порцию кофе, потом вторую, ожил и повеселел. Садясь на машину, он пригласил меня вечером к себе в гости.

…Незаметно прошло, без каких-либо серьезных происшествий, еще несколько дней. Я сидел у себя за столом с офицером железнодорожных войск, который прибыл ко мне принять в батарее БРДМ-2 командира второго взвода, для установки его на бронепоезд, чтобы сопровождать эшелоны до Грозного и обратно. БРДМ он принял быстро и остался доволен его состоянием, комплектацией, и мы это дело обмывали, с обоюдным удовольствием обмениваясь впечатлениями и наблюдениями о войне. Были мы уже изрядно подшофе, когда на дороге остановилась колонна и из кабины головной машины выскочил новый начальник службы РАВ капитан Юрка Сирик. Он сбежал к нам и по-хозяйски уселся за стол:

– Боря, наливай. Я тебе заменщика привез.

Я засмеялся:

– Юра! У меня уже один был. Вези этого сначала в штаб.

– Боря, этот капитан конкретно тебя едет заменять, а не кого-то другого. Иди принимай его.

Я недоверчиво посмотрел на капитана:

– Юра, не шути так. Второго такого «облома» мне не надо.

– Да, Боря, тебе, тебе. Я у него командировочное предписание смотрел. Иди, принимай.

Я разлил гостям водку, достал целую бутылку, взял из сейфа два стакана и поднялся на дорогу. Посередине асфальта стоял среднего роста худощавый капитан, и у его ног лежала объемистая сумка. Капитан был сильно пьян, но еще держался на ногах.

– Ты, что ли, заменять меня приехал?

Капитан медленно сфокусировал взгляд на мне и спросил:

– Ты командир противотанковой батареи?

Я кивнул. Тогда офицер приложил руку к головному убору и представился:

– Товарищ майор, капитан Волков прибыл на должность командира противотанковой батареи. – Он помолчал, потом протянул руку. – Юра.

Я пожал руку, медленно обошел его кругом и опять остановился напротив него:

– Ведь сбежишь, Юра.

– Нет, – насколько это было возможно в том состоянии, категорично произнес капитан.

– Хорошо, сейчас проверим. – Я зубами оторвал пробку от горлышка и налил по 250 граммов водки в каждый стакан, один из них протянул Волкову: – Пей. Выпьешь – значит, не сбежишь.

Заменщик взял в руки стакан, опасно качнулся, но устоял. А потом мучительно долго цедил водку сквозь зубы. А когда последний глоток жидкости исчез в его глотке, Юра мутным взглядом поглядел на меня и хрястнул стакан об асфальт:

– Я же сказал – не сбегу.

– Хм… – озадаченно хмыкнул я, залпом выпил свой стакан и тоже хлопнул его об асфальт. – Ну и хорошо, что не сбежишь.

В этот момент последние силы оставили Волкова, и он отключился, рухнув мне на руки. Со всеми предосторожностями мы отнесли его в салон и уложили спать, туда же отнесли и вещи. Гости через полчаса разъехались, оставив меня в радостном возбуждении. Наконец-то приехал мой, именно мой заменщик. Хотя где-то в глубине души шевелился червячок сомнения: а вдруг опять ошибка, и Волков спьяну что-то напутал. Не выдержав сомнений, я позвал замполита.

– Сергей, будешь свидетелем: я сейчас залезу к нему в карманы и найду командировочное предписание, чтобы точно знать, ко мне он приехал или нет. А то я до утра не выдержу этой пытки.

Лейтенант заулыбался, но помог мне, и вскоре я держал в руках предписание, где черным по белому было написано – командиром противотанковой батареи в/ч 61931. Камень с души упал, и я теперь мог спокойно вздохнуть. К замене был готов, только осталось дождаться, когда Волков проснется, чтобы начать передавать подразделение.

Лишь вечером новый командир батареи сумел выбраться из салона и сесть напротив меня. Ему было очень худо, мутным и тоскливым взглядом он осмотрел окрестности и снова воззрился на меня, мучительно вспоминая, кто я такой и где он находится. Но у него ничего не получилось. Пришлось ему помочь, и лицо офицера просветлело, когда узнал, что он все-таки в своей батарее. Но после того, как он попробовал вылечиться русским способом от похмелья, пришлось его отвести обратно в салон, где он опять бездыханным телом рухнул на постель.

На ночное дежурство я заступил в радостном возбуждении, как-то сразу поверив, что Волков примет у меня батарею и я наконец-то уеду домой. Я бодро прохаживался по дороге, чутко вслушиваясь в ночную тишину, которая сегодня была особенной. Звездное небо, воздух без ветерка, и даже не было слышно ни единого выстрела. Глубокая тишина нависла над окрестностями, только иногда перекидывались несколькими словами дозорные на наблюдательном посту. Вся эта атмосфера располагала к мечтам, чем я с удовольствием и занимался: в мыслях уже ехал домой и встречался с родными. Но долго мне не пришлось витать в облаках: гул двигателя, красная ракета, и на моем блокпосту остановилась санитарная МТЛБ, откуда на асфальт спрыгнули Иван Волощук и Сергей Тимошенко, который решил прокатиться в Грозный.

– Боря, мне сказали у тебя прикрышку взять, тяжелораненого везу в госпиталь.

– Иван, а мне и нечего тебе давать. Мой «бардак» с ночевкой в Ханкалу ушел, один БРДМ я сегодня на бронепоезд передал, остальные просто не доедут до Грозного.

– Черт, что же делать? Раненого надо срочно в госпиталь доставить, – Иван затоптался на месте, прикидывая, как быть. – Боря, может быть, противотанковую установку дашь? Все-таки броня.

– Иван, так от нее ведь в бою никакого толка.

Обсудив с товарищами ситуацию, я принял решение:

– Ладно, Иван, сейчас выгоняем противотанковую установку, и я лично тебя сопровожу туда и обратно. Заодно и развеюсь немного.

– Боря, может, тебе не надо ехать, пусть командир взвода сопровождает, – нерешительно предложил Волощук. – Я ведь знаю, что тебе заменщик пришел, и по всем неписаным военным законам тебе нельзя ехать. Я это еще по Афгану знаю…

– А, Иван, ерунда все эти приметы, все нормально будет.

По моей команде разбуженный Синьков выгнал установку на асфальт. Я отдал последние распоряжения замполиту, который оставался вместо меня старшим, и наша маленькая колонна двинулась вперед.

Я сидел на верху машины, опустив ноги в люк водителя, и все время видел маячившую впереди МТЛБ и сидящих на броне товарищей и санитара. Первые пятьсот метров, пока я поудобнее располагался на броне, я не обращал внимания на странные вихляния машины по дороге, но когда на повороте мы чуть не вылетели в поле, наклонился в люк к водителю, и меня обдало сильнейшим перегаром.

– Синьков, скотина, ты же пьяный.

С досады я сильно пнул ногой его в спину, а солдат поднял голову и быстро-быстро зачастил:

– Товарищ майор, товарищ майор, я всего чуть-чуть выпил. Только чуть-чуть, все будет нормально. Я доеду…

Возвращаться было поздно, да и перед товарищами неудобно. Я махнул рукой и с досадой еще раз сильно пнул ногой в спину контрактника.

– Ну, Синьков, вернемся в батарею, я тебе, гад, устрою… – плотоядно пообещал своему подчиненному.

Водитель сконцентрировал внимание на управлении и какое-то время вел машину безукоризненно, но сильно отстал от МТЛБ, а когда я приказал прибавить скорость, машину опять начало кидать по всей дороге. Я пинал водителя, ругался матом, но это мало помогало: или мы опасно виляли по полотну дороги, или же ехали нормально, но отставали от МТЛБ. А Иван несся по дороге, даже не подозревая, с какими проблемами я столкнулся. Таким образом мы проскочили через мост, раза два чуть не улетев в реку, миновали Чири-Юрт и цементный завод, проехали опасную зеленку и выскочили на поля перед Новыми Атагами. Здесь я боялся только бетонного моста, на который сложно было заезжать даже днем, а тут пьяный водитель и ночь. Свои опасения проорал Синькову на ухо, перекрикивая гул двигателя, и водитель, сосредоточившись, почти безукоризненно выполнил сложный маневр. Я облегченно перевел дух, считая дальнейшее легкой прогулкой. Мы огибали село по широкой дуге, пыля по полям, когда справа из зеленки мелькнуло багровое пламя выстрела из гранатомета. Даже не видя полета гранаты, я понял, что это была «моя» граната. Сжался в комок и сильно пнул ногой в спину Синькова, заорав в люк:

– Туши фары!

Но водитель с испугу сделал все наоборот – врубил дальний свет и в довершение всего включил еще и фароискатель, который он смастерил самостоятельно пару недель тому назад. И теперь моя машина мчалась по полю, как рождественская елка, сияя всеми огнями. До того, как граната долетела до меня, я успел дать пару коротких очередей из автомата в сторону засады. Грохнул взрыв чуть сзади и сбоку, не долетев до машины считаные метры.

– Ого, если там такой опытный гранатометчик, то следующая граната точно будет «моя».

Я опять пнул водителя в спину и уже спокойнее прокричал:

– Туши, гад, свет, смотри, эмтээлбэшка уже потушила.

Но Синьков непонимающими глазами быстро глянул вверх на меня и продолжал рулить по полю. Санитарная машина потушила огни сразу же после разрыва гранаты и теперь прибавила скорость, выходя из зоны поражения. Мой же водитель, потеряв ориентир – габариты впереди идущей машины, впал в панику и стал лихорадочно крутить рулевым колесом, чтобы высветить потерянную машину хотя бы фарами, и теперь мы выписывали по полю немыслимые зигзаги. На месте засады замигали вспышки выстрелов, и несколько трасс очередей протянулись в мою сторону. Я продолжал пинать водителя, но тот окончательно потерял голову. Я уже расстрелял по боевикам второй магазин и присоединял третий, считая, что мы уже, в принципе, прорвались сквозь засаду: ну, еще метров двести, и боевики нас не достанут, когда в зеленке вновь сверкнула вспышка выстрела гранатомета.

– Все, не успели, – обреченная мысль мелькнула в башке, я еще успел бросить взгляд вперед, заметив большой бугор, появившийся в свете фар. Граната ударила в самый край кормы машины, чиркнула ее рикошетом и взорвалась с оглушительным грохотом, словно кувалдой ударив меня по голове. БРДМ, наехав правой стороной на бугор, стал переворачиваться, а я по инерции, как ракета вылетев из люка, полетел вперед, внезапно оказавшись в воздухе в трех метрах впереди машины. Уже гаснущее от контузии сознание успело дать телу команду: упадешь на землю – катись, чтобы тебя не раздавил «бардак».

Еще успел вытянуть руки вперед, чтобы смягчить падение, как сильнейший удар головой об землю отправил меня в небытие.

…Боря, Боря, – слова и звуки, внезапно хлынувшие в мой мозг, почти затопили меня и как молотом били по голове, пытаясь вновь отправить меня туда, откуда я только что вынырнул.

– Черт, он живой, но без сознания. Кладите его на носилки и в машину, – это уже был знакомый голос.

Меня бесцеремонно подхватили за одежду и положили на носилки. Я ожидал, что сейчас взорвусь от боли, но, к удивлению, тело ответило лишь тупой ноющей тяжестью во всем организме. Лишь в шее что то хрустнуло, и в голове плеснула яркая вспышка боли. Я открыл глаза и одним взглядом охватил все, что происходило вокруг меня: сначала звездное небо, потом Ивана Волощука рядом с носилками, лежащий на боку БРДМ. Он продолжал светить всеми фарами, освещая все вокруг и приближающийся проем санитарного МТЛБ. Сергей Тимошенко бил ногами Синькова, а тот валялся в пыли и, слабо защищаясь, только кричал:

– Товарищ майор, товарищ майор, я думал, что он мертвый, поэтому и убежал…

Но Сергей вошел в раж и, пиная его, сам орал:

– Да ты, сволочь, и автомат свой бросил. Ты хотя бы мертвого комбата из-под фар в темноту утащил. Ты хотя бы проверил, есть у него пульс или нету. Ты, сука, просто струсил и сбежал, забыв даже свое оружие.

Я зашарил у себя на груди:

– Иван, где мой автомат и что с духами?

– Боря, ты пришел в себя, – обрадовался Волощук и положил автомат ко мне на грудь, – вот он, вот, а духов мы отогнали. Не стреляют больше.

Я рывком вскинулся и сел на носилках: боль плеснулась только в мозгу, и голова тут же завалилась, как будто там не было позвоночника, влево набок. Левой рукой поставил голову прямо, но когда отпустил руку, голова опять упала влево. Я повторил действие: что интересно, голова падала только влево, вправо она держалась.

– Боря, ты как? – встревоженно захлопотал вокруг меня Волощук.

– Нормально, я сейчас, – осторожно слез с носилок, ноги достаточно уверенно держали меня, и все тело подчинялось моим командам, только чувствовалась сильная слабость и как чугун гудела голова.

Увидев, что я слез с носилок, Тимошенко прекратил пинать водителя, а тот обрадованно поднялся из пыли и запел сладким голосом:

– Товарищ майор, а вы живы, оказывается…

Я молча подошел к Синькову и сильно ударил его автоматом в лицо. Это я хотел сильно ударить его, но удар получился слабым, и прикладом автомата лишь рассек ему кожу на лбу.

Я повернулся к Волощуку:

– Иван, поехали, раненого ведь в госпиталь надо, а этот пусть остается здесь и обороняет от духов машину. На обратном пути заберем, если живым останется: поставим машину на колеса и утянем к себе.

– Боря, это неправильное решение, так делать нельзя, – Тимошенко и Волощук подошли ко мне и попытались переубедить меня. Но я уперся.

– Я знаю, что это неправильное решение, но за все в жизни надо платить. И пусть платит: за эти пьянки в подразделении, за то, что бросил и чуть не убил комбата. Это мое решение – решение командира противотанковой батареи. У него в машине цинк патронов и штук пять гранат, вот пусть и обороняет свою машину. Поехали, а то у меня сейчас силы кончатся.

Спор с товарищами совсем обессилил меня. Появились позывы к рвоте, и сильно закружилась голова, так что я был вынужден прислониться к перевернутому БРДМ. Сил спорить и доказывать правильность своего жестокого решения уже не было. Хотя я и сам понимал, что мой приказ балансировал на грани уголовки, практически обрекая Синькова на смерть, если боевики сунутся к машине, когда мы уедем.

Отдав через силу последние указания Синькову, который даже обрадовался такому моему решению, я с помощью ребят забрался на броню, и мы помчались в Грозный. Прохладный встречный воздух несколько привел меня в себя, и усилием воли я задавил в себе тошноту, лишь непонятный гул в голове, какие-то отзвуки голосов, тупая боль, которая иной раз вспыхивала острыми иголками в мозгу, сильно беспокоили. Голова упорно не хотела держаться на шее, и ее все время приходилось держать левой рукой, чтобы она не падала вбок. Я немного потренировался с автоматом и теперь был уверен, что при повторной встрече с боевиками сумею вести огонь одной правой рукой, чуть зажав приклад под мышкой.

Оставшийся путь до окраин Грозного мы проделали достаточно быстро: Иван запускал в небо красные ракеты, подъезжая к очередному блокпосту, пропускали нас тоже быстро – на всех блокпостах его хорошо знали. Но на последнем нас тормознули вэвэшники: Волощук что-то долго доказывал старшему блокпоста, но тот уперся и не хотел пропускать нас в город.

Я вслед за Тимошенко слез с брони, подошел к спорящим офицерам, поинтересовался причиной отказа.

– Вы, что ли, не видите? – вэвэшник показал рукой в сторону города, и я только сейчас обратил внимание, что над его ближайшей окраиной темное небо в разные стороны вспарывали трассера, висели, освещали и сгорали в ночном воздухе десятки осветительных и сигнальных ракет. – Духи штурмуют Грозный. Тут начальство проскакивало: говорят, человек восемьсот участвуют и уже захватили площадь «Минутка». Так что я вас пропустить не могу.

Но Иван сумел уговорить старшего блокпоста, и через десять минут, приготовив оружие, мы поехали дальше. Въехав на улицы частного сектора, мы на тихом ходу двигались в сторону площади «Минутка», ожидая огня как со стороны духов, так и со стороны своих. Звуки стрельбы приближались и становились все ожесточеннее, но, на удивление, по нам еще не стреляли, хотя на параллельных улицах, а иной раз метрах в ста от нас шла стрельба и были слышны крики как на русском, так и на чеченском – в основном «Аллах акбар!». МТЛБ с потушенными огнями, на пониженной скорости, пощелкивая гусеницами по асфальту, скользила по городу, который был освещен десятком ракет и осветительных снарядов, мин. Из-за переулка вынырнула группа солдат; скользнув по нам взглядом, они пересекли улицу и скрылись среди домов. Через минуту там вспыхнула ожесточенная стрельба, и чуть дальше с той стороны показались три боевика; также скользнув по нам взглядом, они скрылись во дворе большого кирпичного здания. Все произошло так быстро, что мы не успели открыть огонь, лишь когда проезжали мимо дома, каждый из нас, в том числе и я, кинули за каменный забор по гранате. Четыре багровые вспышки на долю секунды осветили двор до мельчайшей детали. Мы успели отъехать от дома на пятьдесят метров, когда в спину ударило несколько очередей боевиков, заставив нас повалиться на броню. Отвечать мы не стали, так как на улицу вывалила группа солдат и с ходу атаковала дом, откуда велся огонь.

Мы продолжали свое движение среди выстрелов, постепенно приближаясь к «Минутке». Бой шел уже вокруг нас: выбегали солдаты, с криками куда-то стреляли, исчезали, потом появлялись другие и тоже стреляли, но уже в другую сторону, и что самое интересное – на нас никто не обращал внимания, до тех пор пока мы безбашенно не выехали на «Минутку», где гремел ожесточенный бой. В ста метрах от нас горели две наших бээмпэшки, и от них, ведя огонь по девятиэтажке, отступали уцелевшие солдаты. С той стороны вывернул танк «Т-62» и открыл по позициям боевиков огонь, прикрывая отходящих пехотинцев, но сразу же получил две гранаты в башню, которая была защищена обвернутой гусеницей, что и спасло экипаж от гибели, третья ударила в корму, но вскользь и взорвалась над двигательным отсеком. Сразу же в районе кормы появилось пламя, и танк, зарычав двигателем, отступил обратно. Теперь боевики сосредоточили часть огня на нашей машине. Судя по огню, они держали под своим контролем только одну девятиэтажку. Пули защелкали по броне, высекая искры. Одна очередь прошлась по деревянному ящику, разбивая его в щепки. Мы опять повалились на броню и открыли лихорадочный огонь по вспышкам выстрелов, возникающих в проемах окон. Грохнул выстрел из гранатомета, и граната, высоко пролетев над нами, разорвалась на противоположной стороне площади. Водитель прибавил скорость, и МТЛБ, занося на асфальте, через минуту вынесло на проспект, ведущий к дворцу Дудаева, где огонь уже был гораздо тише и везде суетились наши солдаты.

Не останавливаясь, мы проскочили большую часть улицы, нырнули под мост, проскочили реку Сунжа, и за развалинами гостиницы «Кавказ» свернули вправо. Еще пятнадцать минут бешеной гонки по ночному городу, и нас остановили на блокпосту перед аэропортом «Северный». Отсюда мы до госпиталя ехали спокойно и не спеша. Во дворе ленинградского МОСНа (медицинский отряд специального назначения) нас встретил дежурный врач с санитарами. Бойцы сразу же на носилках утащили раненого солдата, а я, поддерживая руками голову, сам зашел к врачу, где меня уже ждал Иван Волощук.

– Майор, все, раздевайся. Для тебя война уже закончилась, – такое начало разговора дежурного врача мне совсем не понравилось.

– Как тебя зовут? – обратился я к врачу.

– Михаил, а что?

– Миша, давай так: я не ложиться сюда приехал. Сейчас ты мне окажешь первую помощь, и я поеду со своим начмедом обратно в полк. Хорошо?

– Ну, ты меня удивляешь, майор, немногие отказываются от госпиталя, тем более после такой контузии, как у тебя. Да Иван еще сказал, что ты уже отвоевал пять месяцев, так что давай не будем испытывать судьбу. Сейчас ты отдаешь свое оружие, экипировку, моешься, потом мы тебя осматриваем и укладываем спать. Вот так все и будет, – врач безапелляционно все это высказал, не сомневаясь, что я сдамся. Но не на того он напал.

– Послушай, Миша, меня не на носилках сюда принесли, а я своими ножками зашел, – пальцами на поверхности стола показал, как зашел в госпиталь, вызвав смех врачей, но я продолжил на полном серьезе: – Поэтому я сам буду решать, ложиться мне или уезжать. Понятно? А сейчас давай какие-нибудь уколы, таблетки, и мы поехали.

Врачи переглянулись, потом дежурный врач сделал последнюю попытку уговорить меня, приведя, на его взгляд, достаточно веский аргумент:

– Да у тебя через несколько часов мозги поплывут, и ноги бросишь в одну секунду.

– Если они поплывут, то пусть они у меня поплывут на передке, а не здесь. А если надо, я сейчас напишу бумагу, чтобы снять с тебя ответственность.

Поняв, что уговаривать меня бесполезно, дежурный врач отдал необходимые распоряжения, и вокруг меня захлопотали медсестры. В течение сорока минут со мной провели все медицинские процедуры: вкололи пять болезненных уколов, надавали кучу таблеток и отпустили с богом. То ли от того, что я находился в медицинском учреждении, то ли от уколов, но мне стало гораздо лучше: голова уже не так заваливалась, тошнота исчезла, лишь иногда накатываясь приступами, как и головокружение, но я их задавливал усилием воли. Правда, голова болела все сильней и сильней, внутри черепной коробки стоял невообразимый шум, как в радиоприемнике. Но я об этом молчал, боясь, что меня могут силой оставить здесь, поэтому улыбался и всем врачам говорил, что с головой у меня все в порядке. Дежурный врач, хмурясь, выписал мне справку «Форма 100», в которой было написано, что я категорически отказался от госпитализации, обозвал меня дураком и скрылся в госпитале, а мы поехали домой.

Уже рассвело, и в городе стояла тишина: непонятно, то ли духи захватили город, то ли их отбили. Доехав благополучно до центра, мы приготовили оружие и на небольшой скорости двинулись в сторону площади «Минутка», но уже на подходе к ней было понятно, что духов отбили. Везде суетились солдаты, прочесывающие многоэтажки по обеим сторонам улицы и частный сектор. На самой площади к чадящим, подбитым двум БМП присоединились еще две БМП. Подбиты они, наверно, были уже во время штурма девятиэтажки, занятой боевиками, так как еще горели. Из дома выносили трупы духов и укладывали их в ряд на асфальт, тут же выкладывали и их оружие. Вокруг трупов суетились два фотокорреспондента, которые в разных ракусах снимали тела боевиков и их оружие; то же самое снимали на видеокамеру два человека, одетые в камуфляж. В ста метрах от площади внезапно вспыхнула перестрелка, но после выстрела огнемета она быстро смолкла: видать, во время прочесывания наши наткнулись на духов. Все это мы разглядели, пока пересекали площадь.

В частном секторе нас обстреляли из автоматов, но связываться с неизвестными мы не стали, не сумев определить, откуда по нам вели огонь. Чем ближе мы подъезжали к Новым Атагам, тем больше я беспокоился за судьбу Синькова и уже сожалел о том, что его там оставил. Надо было или зацепить машину за МТЛБ и дотянуть ее до ближайшего блокпоста, или же, в крайнем случае, бросить внутрь машины две гранаты, и пусть она горит к чертовой матери.

Но все обошлось: из-за перевернутого БРДМ выскочил обрадованный и перемазанный засохшей кровью Синьков, а когда я слез с брони, он чуть не кинулся обнимать меня:

– Товарищ майор, все нормально: как вы уехали, я тут в течение часа от духов отбивался, а как рассвело, они сами больше не лезли.

Пока Синьков хлопотал с водителем МТЛБ, снимая трос и цепляя его за противотанковую установку, я обошел и осмотрел БРДМ: видимых повреждений нет, так что машина еще может быть и на ходу. За перевернутой машиной лежал бушлат и вскрытый цинк патронов, в котором не хватало только двух пачек. Я скептически усмехнулся – «Целый час он обивался от духов». Ладно, не буду смеяться, пусть рассказывает, что отбивался.

Я отошел от БРДМ, Синьков убрал имущество и стал командовать механиком-водителем МТЛБ. Трос натянулся, противотанковая установка чуть протянулась по траве и, зацепившись колесами за землю, с грохотом перевалилась и встала на четыре колеса. Пока механик отцеплял трос и закреплял его на машине, Синьков устроился внутри и повернул ключ зажигания. И к великой радости всех, противотанковая установка сразу же завелась, и двигатель ровно запел свою песню. Дальше я поехал на санитарной МТЛБ, а Синьков ехал один.

На моем блокпосту мы остановились, и я всех пригласил попить кофе и немного перекусить. У салона сидел угрюмый заменщик и курил.

– Юра, только не говори, что ты не хочешь быть командиром противотанковой батареи, – пошутил я, и шутка удалась, все рассмеялись, улыбнулся и Юра.

– Боря, я просто страдаю от похмелья, а в сумке лежат две бутылки водки. Дожидаюсь вот, когда ты приедешь.

Сообщение о водке мы встретили с воодушевлением. Быстро накрыли стол, растопили печурку, куда взгромоздили чайник с водой, но как только я вместе со всеми взялся за кружку, Иван Волощук остановил меня:

– Боря, тебе нельзя. При контузии, тем более такой, как у тебя, употреблять спиртное категорически запрещено, иначе будут последствия.

– Иван, пока мы ехали к перевернутой машине, я еще более-менее контролировал себя, но когда приехали и увидел, что все нормально, видать, расслабился, и сейчас в башке у меня только похоронный марш не играет. Голова трещит, и у меня такое впечатление, что если сейчас не выпью, то она у меня треснет.

– Боря, а что случилось? Жалко, что я с тобой не поехал, – Юра уже принял внутрь водку и как-то сразу повеселел.

– Это хорошо, что с нами не поехал.

Пока Волкову рассказывали о наших приключениях, я решительно выпил свою порцию и с удивлением почувствовал, что боль в голове уменьшилась и почти не ощущалась. Утих и шум внутри черепа, и если бы не саднящая боль в шейном отделе позвоночника, то можно было бы сказать, что ничего не было. Своими ощущениями я поделился с удивленным Иваном.

– Боря, все равно не злоупотребляй. Контузия – это такая вещь, которая может проявиться и через несколько лет.

Ребята посидели еще немного и уехали. Сергей Тимошенко забрал документы у Волкова и пообещал провести прибытие офицера вчерашним приказом, а я собрал батарею и, сидя на крыльце салона, провел «в цветах и красках» воспитательную беседу, абсолютно не щадя самолюбие Синькова, который, понурив голову, стоял перед строем. Не щадил я самолюбие и других «контрабасов». Пока своего решения по водителю не принял, но обязательно приму: это я тоже довел до солдат. После того, как распустил строй, Синьков подскочил ко мне и стал просить прощения, упирая на то, что все закончилось благополучно: никто не погиб, и машина не разбита. Но, увидев мое почерневшее от гнева лицо, быстро слинял в расположение взвода.

– Юра, ты давай со старшиной потихоньку принимай имущество батареи, с командиром взвода посмотри машины, а я пару часов посплю, и потом все решим.

Сон благотворно подействовал на меня, голова уже нормально держалась, правда, снова заболела, и появился шум в мозгу, а в теле ощущалась сильная слабость. Я проэкспериментировал: выпил сто граммов водки и с удивлением еще раз ощутил, как боль и шум исчезли в секунды: как будто кто-то быстро повернул регулятор на минимум.

Через десять минут я собрал офицеров и прапорщиков около своего кунга.

– Вот что, мои дорогие, хочу вам сказать. Я еще пробуду здесь максимум неделю, то есть эту неделю буду командовать батареей. Конечно, и новый комбат тоже будет командовать. Но вот что мне с горечью приходится констатировать: эти дни, которые вы прослужили в батарее, прошли для вас зря. Вы не приобрели среди личного состава хоть какого-нибудь авторитета. И когда я уеду отсюда, боюсь, что наш любимый личный состав сядет вам на шею, потому что они перестанут чувствовать твердую руку, не кулак, а именно твердую руку, которая будет руководить жизнью подразделения. И капитан Волков останется один на один с солдатами.

Сейчас только я имею авторитет в батарее, только я могу навести здесь порядок. Но если они при мне, при моем авторитете, при том что они реально боятся меня – пьют, правда, прячутся, то что будет, когда уеду отсюда? – Я повернулся к Волкову. – Юра, извини, но тебе придется более активно, может быть, более жестко входить в жизнь подразделения…

В таком духе я провел совещание и лег спать. Проснулся под вечер и почувствовал себя отдохнувшим. Выпив водки и сняв головные боли, совсем пришел в рабочее состояние. Волков, сидевший на крыльце салона и лущивший фисташки, доложил мне, что он сгонял во второй и третий взвода и, в принципе, технику и вооружение принял. С вещевым имуществом тоже все понятно, осталось только провести сверку по службам, чем мы завтра и займемся.

Пока мы так общались, на блокпост заявился Рамзан, который не показывался уже дня два. Я представил своего заменщика, а потом Рамзан рассказал, что за эти дни произошло в деревне.

Выслушав главу администрации, я попросил его достать блокнот и записывать, что сейчас продиктую.

– Рамзан, я уеду где-то через недельку. Остается последнее у нас с тобой мероприятие. Деревня должна мне накрыть стол, чтобы я в последний раз хорошо посидел со своими боевыми друзьями.

– Борис Геннадьевич, сколько будет человек? – Рамзан деловито достал карандаш и блокнот.

– Пятнадцать.

Глава администрации аккуратно записал число гостей, а дальше я стал диктовать, что деревня должна была приготовить. Когда дошел до мясных блюд и сказал, что мяса с учетом шашлыков и других кушаний должно быть из расчета один килограмм на человека, Рамзан закрыл блокнот и начал плакаться:

– Борис Геннадьевич, с мясом тяжело. Вы должны понимать, что все-таки прошла война. Каждый понес определенные потери. Борис Геннадьевич, мы все сделаем, кроме мяса. Может быть, вы сами откуда-нибудь мяса привезете? – с надеждой спросил чеченец.

– Рамзан, какие проблемы? Конечно, я сам эту проблему решу моментально. – Я повернулся к Волкову, который с интересом наблюдал за нами. – Юра, дай мне, пожалуйста, автомат.

– Борис Геннадьевич, – забеспокоился Рамзан, – а зачем вам автомат?

Мимо нашего блокпоста в это время возвращалось деревенское стадо на ночь в село. Я картинно передернул затвор, показал автоматом на стадо и продолжил:

– Конечно, Рамзан, я сам этот вопрос решу. Сейчас выйду за дорогу и дам очередь по стаду во весь магазин, что убью, то мое, – поднял вверх автомат и дал короткую очередь в небо. Рамзан, вздрогнув, быстро открыл блокнот.

– Борис Геннадьевич, мясо мы тоже предоставим.

Мы договорились, что стол будет накрыт 20 июня в 17.00.

Через два дня я подписал обходной лист. Фактически батарею передал, а Волков принял ее, но я до сих пор продолжал командовать подразделением. Юра просто присутствовал при этом, как будто он двадцать первого числа уезжал, а не я. Может, когда уеду, тогда он и развернется в полную силу, но в этом я уже сомневался. В это время происходили известные события в Буденновске, и боевики притихли. Что тоже подействовало расхолаживающе на нового командира батареи.

– Я думал, что здесь действительно война, а тут курорт.

И как бы я ни старался доказать обратное, он только скептически улыбался. Здоровье мое тоже поправилось: шум в голове пропал, не болела и голова. Единственно, раз в пятнадцать минут, каждый раз в новом месте мозга, вдруг появлялась сначала точечная боль, как укол булавки, в течение пятнадцати секунд она разрасталась, и происходила мгновенная вспышка боли. Потом все нормально, а через пятнадцать минут по новой, но уже в другом месте. Да еще болел шейный отдел позвоночника: пока ходишь и двигаешься, все нормально, посидишь немного, и появится тупая боль.

…В половине двенадцатого дня на блокпосту появился взбудораженный техник, который с моего разрешения эту ночь дежурил во втором и третьем взводах.

– Товарищ майор, я в пионерском лагере из гранатомета подбил машину, «ГАЗ-66». Может, организуем туда вылазку, заодно и запчастями разживемся.

Техник с надеждой смотрел на меня, а мне вдруг захотелось в последний раз встряхнуться, да и доказать Волкову, что здесь не курорт.

– Как духи?

– Да есть, но, кажется, немного, – уже неуверенно протянул техник, потом вскинулся: – Если мы толпой пойдем туда, они не сунутся к нам.

– Ну что, Юра, пойдем? – Я повернулся к новому комбату, и тот с ленцой, как будто он каждый день решал такие вопросы, произнес.

– Давай сходим, а то я чего-то закис.

Со своего блокпоста мы почти никого не взяли. Приехав во второй и третий взводы, я начал разбираться с обстановкой и местом, где техник подбил машину. Мнения разделились: одни говорили, что это был «ЗИЛ-131», а другие – «ЗИЛ-157», и только Толик утверждал, что это был «ГАЗ-66». Потом большинство утверждали, что техник не попал в машину, и она благополучно скрылась за бараками пионерского лагеря. Но были и другие, которые говорили, что слышали тупой удар, как будто машина врезалась в препятствие.

Выслушав каждого, я принял решение: организую группу прикрытия из пяти человек на БРДМ командира первого взвода, там был хороший пулеметчик КПВТ, а сам с Волковым выдвигаюсь по-тихому на разведку в пионерский лагерь и ищем машину. В случае столкновения с боевиками отходим, а нам на помощь выдвигается группа прикрытия. Мой план вызвал у присутствующих бурные возражения, многим хотелось войти в пионерский лагерь толпой и «надрать духам задницу», считая, что там их мало. Замполит тоже хотел войти в мою группу, но я решительно отмел все протесты. Как бы мне ни доказывали второй и третий взводы, что у боевиков там от силы пять-десять человек, я с этим не был согласен. По всем признакам, их там было как минимум пятнадцать человек. Прекратив все разговоры, объявив каждому его обязанности, мы выехали на БРДМ на асфальтовую дорогу, свернули на дорогу, ведущую с поселка Пионерский в пионерский лагерь, и на малой скорости углубились в лес. Остановились за поворотом, закрывающим центральный вход в лагерь, здесь мы с Волковым спрыгнули на асфальт и, чуть согнувшись, осторожно двинулись вперед. У меня в руках был пулемет с пристегнутым магазином на сто патронов, и через плечо, на ремне, висела еще одна коробка с патронами. За спиной висел автомат, к которому были восемь рожков и на поясе два подсумка с гранатами, с уже разогнутыми усиками. Юра шел налегке, чуть ли не посвистывая, у него был автомат и четыре магазина. Еще в лагере он скептически выслушал мои указания, что пока я отстреливаюсь от духов из пулемета, он не стреляет, или стреляет, только если нам угрожает непосредственная опасность. Он начинает стрелять, когда я начну менять пустой магазин пулемета на новый. Юра беспечно кивнул головой, и сейчас своим показным равнодушием раздражал меня. Мои глаза в доли секунды охватывали окружающую местность, а мозг напряженно отсеивал все, что безопасно, не угрожает непосредственно в этот момент.

Как только миновали центральный вход и первые бараки, услышали гортанную чеченскую речь, потянуло еле заметным дымком. Я стволом пулемета показал направление, откуда неслась речь, а потом показал в сторону огородов, в ста пятидесяти метрах от нас, откуда могли выдвинуться двое боевиков, постоянно находившихся на позициях против блокпоста. Юра кивнул головой и снисходительно улыбнулся. Я прислушался к разговору и определил, что у костра разговаривали трое человек. Двинулись дальше. Теперь из другого места донесся смех и громкие голоса, но между дорогой и дорожкой, по которой мы шли, проходил густой кустарник из колючки, прикрывая нас от боевиков. Вдоль дороги еще тянулись бараки, которые тоже скрывали нас. А до боевиков было метров пятьдесят-семьдесят. С другой стороны асфальтовой дорожки также тянулись густые заросли колючки, и я не опасался, что из кустов кто-нибудь мог внезапно вылезти, да и, наверно, они были заминированы. Боевики могли появиться только спереди или сзади.

Прошли еще сто метров и уткнулись в срубленное дерево. Судя по засохшим листьям, срубили его дня два назад и срубили не просто так: оно практически перегораживало дорожку, оставляя только у кустов проход в полметра, заросший густой травой. Я присел и осмотрелся: вроде бы все нормально, и начал осторожно перелезать через дерево, а Волков решил его обойти.

– Юра, куда?

– Пройду здесь, – комбат показал автоматом на проход.

– Юра, лезь за мной через дерево. Там, наверняка, для таких дураков, как ты, растяжка стоит. – Слово «дурак» говорить мне не стоило, Волков, может быть, и послушался бы меня, но теперь, обиженно стиснув губы, он решительно направился к проходу, а я только и успел сказать ему в спину:

– Юра, услышишь щелчок, падай на землю.

Буквально через секунду он и прозвучал: Волкова как подбросило в воздух, он сделал огромный скачок вперед и упал на землю. Я же застрял в ветвях дерева, в трех метрах от растяжки; судорожно дернувшись пару раз и поняв, что нога застряла капитально, обреченно повалился на ветки. Они чуть прогнулись, принимая меня, и мое тело повисло в полуметре от земли, доступное всем осколкам. Сделав еще одно, последнее судорожное движение к земле, сжался, поняв: «Это все. Сейчас меня нашпигует осколками».

Оглушающе, по мозгам, ударил разрыв гранаты, я не услышал визга осколков, но по тому, как мое тело просело чуть ли не до земли, стало понятно, что осколки прошли мимо и срезали часть веток подо мной. Я приподнялся, все еще не веря в удачу, выдернул ногу из ветвей и выскочил перед деревом. Волков, тоже невредимый, вскочил с земли и остолбенело замер, прислушиваясь к громким голосам чеченцев, потревоженных взрывом. С разных концов пионерского лагеря доносились крики, команды и переговоры боевиков, приближающихся к нам с трех сторон. Волков сорвался с места и кинулся назад.

– Куда? – Мой окрик остановил офицера. – Вперед, тут осталось немного до машины. Глянем.

Я побежал вперед, даже не сомневаясь, что Волков бежит за мной. Через несколько секунд он поравнялся со мной, а еще через сто метров мы внезапно выскочили к автомобилю. Он еще дымился, уткнувшись бампером в стену барака, но кругом никого не было, лишь около кабины валялся порванный, весь в свежей крови, пиджак. Автомобиль был «ЗИЛ-157», и граната попала ему в кузов, почти впритык с кабиной. После взрыва машина проехала метров двести пятьдесят и остановилась, подоспевшие боевики потушили ее и оказали помощь раненому водителю, но если судить по количеству крови, которая была повсюду в кабине, то раненых было двое. В течение двадцати-тридцати секунд мы осмотрели машину, но ничего интересного в кабине и кузове не нашли.

– Отходим. Юра, прикрывай мне спину.

Мы начали отходить, вертя головами почти на 360 градусов и прислушиваясь к крикам чеченцев, которыми был наполнен весь лес. Сразу же ошиблись и вместо дорожки, по которой пришли, мы выскочили на широкую дорогу вдоль бараков. Но это и спасло нас. Первых трех боевиков мы увидели сразу же, они выскочили из-за барака и, зная, где взорвалась растяжка, не глядя по сторонам, целеустремленно ринулись к кустам, за которыми было срубленное дерево. На нас они даже не глянули, считая своими.

Этим преимуществом я и воспользовался. Не останавливаясь, от пояса резанул чеченцев очередью, но промахнулся, очередь ушла левее. Один из них, тоже не останавливаясь, чуть развернувшись, ответил очередью, тоже промахнувшись, двое других просто прыгнули в кусты и, оставляя на колючках обрывки одежды, исчезли, там же исчез и третий дух, по которому я промахнулся и второй очередью. Непрерывно стреляя по кустам, не давая боевикам опомниться и открыть ответный огонь, я выхватил левой рукой «Ф-1», вырвал зубами чеку и, неловко размахнувшись, метнул в кусты гранату. Этого было достаточно, чтобы спокойно пробежать мимо опасного места. И тут духи полезли со всех сторон, как-то одновременно: они выскакивали из-за бараков, лезли из окон, появлялись из кустов, и их было очень много. Я еле успевал водить стволом пулемета, одновременно пятясь: целиться времени не было, и разрывными пулями и трассерами заставлял боевиков прятаться или залегать. Главная задача была уже не убить кого-то, а не дать открыть огонь, а если открыли – не дать им вести прицельный огонь. Разрывные пули, попадая в препятствие или землю, громким щелчком разрывались, разбрасывая землю или щепки, когда пули попадали в гнилые стены бараков, оставляя после себя огромные дыры. Трассера молниями летали среди бараков и кустарников, рикошетом отскакивая от земли. Боевики шарахались от пулеметных очередей, залегали, прятались обратно за бараки и стреляли, тоже не целясь, лишь бы стрельнуть в нашу сторону. Один боевик вскочил на подоконник, вскинул автомат, но я уже перекинул ствол пулемета в его сторону и дал длинную очередь. Рама прямо взорвалась от попадания разрывных пуль, засыпая щепками и второго духа, который снизу просовывал свой автомат. Первый боевик от неожиданности замахал автоматом, так и не выстрелив, потерял равновесие и рухнул на второго в глубине комнаты. Пулемет щелкнул и замолчал: кончилась лента в магазине. Во время ведения огня я слышал, как Волков дал несколько очередей, и сейчас ожидал, что он огнем даст мне возможность перезарядить пулемет. Но автомат его молчал. Я резко приподнял пулемет повыше и через голову вывел ремень, не рассчитав, с громким стуком поставив пулемет на асфальт, чуть не отломив у него сошки, и начал возиться, перезаряжая пулемет, а автомат Волкова молчал.

– Волков, огонь, сука! Огонь!

Молчание, а я не успевал. Краем глаза увидел движение, бросил пулемет и метнул гранату в двух духов, которые выскочили из-за угла барака. Увидев мой бросок, они сразу же испарились обратно за барак, и граната разорвалась, не причинив им вреда, лишь секанув угол здания осколками. Но этих секунд мне хватило, чтобы закончить перезаряжать пулемет, и с диким, радостным ревом я вскинул оружие и одновременно с Волковым открыл огонь по боевикам, которые, воспользовавшись заминкой в нашей стрельбе, поднялись с земли и приготовились к последней части боя. Я щедро поливал кусты, бараки, окна, дверные проемы и не жалел патронов, грохотал и автомат заменщика, а мы оба услышали рев подлетающего БРДМ с прикрытием. Через несколько секунд над нашими головами загрохотали два пулемета и несколько автоматов. Ураган пуль крошил стены бараков, косил кустарник, задавливая огонь боевиков. Устоять против него было невозможно. Особенно красиво вел свою строчку КПВТ: его пули прошивали, как бумагу, стены, одновременно взрываясь маленькими красными взрывчиками. Непонятно, как после этого бараки не рушились. Уже не торопясь, я выхватил из подсумка одну за другой три гранаты и метнул их в окна ближнего здания, подняв там кучу пыли.

Дело было сделано, можно уходить. Быстро забрались на броню, и БРДМ начал сдавать назад. КПВТ уже не стрелял, у него закончилась лента, а ПКТ вел свою ровную строчку, бойцы били беспорядочно во все стороны, а боевики уже даже не стреляли в ответ. Подъехав к огородам, где еще могла быть засада, мы забросали кустарник гранатами и все прошили очередями, в ответ – молчок. Так же задом вылетели к поселку Пионерский и чуть не столкнулись с БМП седьмой роты, которая, набитая пехотой, мчалась нам на выручку. Остановились и, разгоряченные, начали рассказывать пехоте о столкновении с боевиками.

Я хлопнул техника по плечу:

– Толя – «ГАЗ-66»! Какой там «ГАЗ-66»? Это «ЗИЛ-157», старье, но ты его подбил и двоих к Аллаху, наверно, отправил. А ты чего, Юра, не стрелял, когда я с пулеметом возился?

Юра перевел на меня лихорадочно блестевшие глаза, и в нем как будто сломался стержень: он осел на броне и с шумом выдохнул воздух:

– Ничего себе курорт! Да мне показалось, что там со всей Чечни боевики сбежались, не хватало только Дудаева. Я как боевиков увидел, так и забыл про то, что ты мне говорил. Магазин у меня тогда тоже закончился, и я никак не мог попасть магазином в приемник, – Юрка счастливо засмеялся. – Но самое удивительное: море огня, а, по-моему, ни одного духа не убили.

– Ну, это тебе, Юра, не кино, где герой очередь дал, и десять фашистов упали, – все дружно рассмеялись.

Вернувшись на блокпост, Волков целый день ходил взбудораженный, вникая во все вопросы, касающиеся обороны блокпостов, но на следующий день он опять впал в меланхолию, предоставляя мне возможность и дальше командовать подразделением. В принципе, я не обижался, считая, что в повседневной работе время пройдет быстрее, чем если бы я просто валялся в салоне. Незаметно прошли и эти два дня, в течение которых Рамзан не являлся на доклад. И я уже начал ощущать легкое беспокойство по поводу моей отвальной. Накануне вечером подъехал к дежурившим у входа в деревню чеченцам и узнал, что Рамзан эти дни находится в Грозном, но завтра к обеду он должен быть дома.

Предупредил, как только он приедет – должен немедленно явиться ко мне. Немного успокоенный, вернулся обратно к себе, но уже на следующий день, ближе к обеду, я начал опять беспокоиться: Рамзана все не было. Не проезжала и его машина в деревню. В пятнадцать часов приехал Магомед и привез все, что я заказывал на салаты и водку:

– Борис Геннадьевич, Рамзан приказал мне доставить всю эту зелень и водку именно в этом количестве.

– Магомед, на хрен мне эти помидоры, огурцы и все остальное, если я приказал ему привезти готовые салаты, – я психанул и отшвырнул зелень на другой конец стола. – Где Рамзан?

– Борис Геннадьевич, его в деревне нет.

– Ну ладно… – с угрозой и значением протянул я, – если отвальная у меня сорвется, деревня пожалеет об этом.

Чеченец сразу забеспокоился и засуетился:

– Может, нужна помощь? А то я сейчас женщин нагоню на блокпост, они быстро приготовят салаты.

– Магомед, спасибо, ты лучше сгоняй в деревню и притащи стулья и столы, а остальное я сам организую.

Чеченец сел в свою машину и улетел в деревню.

Я нервно заходил перед салоном, а потом остановился перед Волковым, который обтер помидор и, жуя его, безразлично наблюдал за моими метаниями. Я остановился перед ним и с яростью сказал:

– Если они меня кинут с отвальной, я, Юра, завтра не уезжаю, а задержусь еще на неделю. Они эту неделю запомнят на всю жизнь.

Волков проглотил помидор и прицелился к другому:

– Боря, ну что ты им сделаешь? Да ни хрена ты им не сделаешь – поезд уже ушел.

Я выхватил из его руки помидор и положил на стол, выпалив:

– Юра, ты здесь всего несколько дней и, конечно, не знаешь, как можно мирным чеченцам насолить, а я тут воюю уже пять месяцев и имею определенный опыт и знание местных условий. В Дачу-Борзой стоит рота ВВ, командир роты мой знакомый и уже пару раз сидел за этим столом, потягивая водочку. Парень энергичный и решительный, просто стоять в Дачу-Борзой ему скучно. А я предложу ему провести зачистку Лаха-Варанды, чего до жути боятся жители и тем более Рамзан. Понял, как вопросы надо решать?

Минут пять мы провели в молчании, а потом Юра закурил сигарету и, щурясь от дыма, сказал:

– Давай решать, как быть с отвальной, люди ведь через час будут съезжаться.

Я посмотрел на часы, до семнадцати часов оставалось час пятнадцать.

– Ждем пятнадцать минут для контроля и начинаем шевелиться. Как-нибудь выкрутимся.

Через пятнадцать минут на дороге остановился «ГАЗ-66» Магомеда, и оттуда бойцы шустро выгрузили столы, стулья, а Магомед укатил в деревню узнавать насчет другой закуски, пообещав что-нибудь придумать.

Расставив столы и стулья за кустами, я организовал офицеров и прапорщиков на мытье овощей, зелени, и через пять минут работа закипела, а когда появился первый гость, Николай Кудрявцев, половина салатов уже была сделана. Коля, как всегда, был сильно выпивши, сразу ухватился за ложку и начал наяривать салат прямо из тазика. Выпросил еще сто граммов, а когда их выпил, то был «готов». Старшина притащил из палатки первого взвода матрас, и я, подхватив Кудрявцева под мышки, уволок его в кусты около столов. Постепенно начали съезжаться и другие гости, но на столе уже стояли несколько видов салатов, а когда выставил туда бутылки с водкой и остальную посуду, то стол смотрелся вроде бы ничего. Без пяти минут семнадцать на дороге остановился «уазик», и оттуда выскочил встрепанный Рамзан с кучей чеченок, которые потащили из машины на стол остальную закуску.

– Борис Геннадьевич, извини, дорогой, но у меня неприятности, поэтому я задержался.

Я с удовлетворением наблюдал, как стол наполнялся обильной закуской:

– Да, Рамзан, ты еле уложился, и деревне поэтому здорово повезло. Если бы я пролетел с отвальной, завтра бы твою деревню вэвэшники с Дачу-Борзоя зачищали, и думаю, что они бы остались довольны результатами.

– Борис Геннадьевич, – горячо начал оправдываться Рамзан, – у меня неприятности, поэтому чуть не опоздал. Племянника у меня в Грозном арестовали ни за что и посадили в фильтрационный лагерь. Я два дня бился, чтобы его выцапать оттуда. Еле получилось. Но у меня все было на мази. Даже если бы я не приехал, тебе бы все равно привезли закуску.

– Рамзан, а знаешь, как я перенервничал, ожидая эту закуску, и какие кары придумывал, помимо зачистки, для деревни? А? Ну ладно – успел, и хорошо.

Рамзан посадил женщин в машину и, пожелав приятного аппетита, укатил, а я пригласил товарищей за стол. Я сел рядом с Волковым, и застолье покатилось. Попробовали достать из кустов Кудрявцева, но не получилось: Коля спал как ребенок – крепко и без снов, только иногда подрыгивая ногами.

В общем, все прошло хорошо, и когда все разъехались, я поехал в штаб полка забрать документы на Большакова и Минашкина, которых решил увезти с собой. Хотел забрать и сержанта Кабакова, но мне сказали: «Боря, скажи спасибо, что этих солдат тебе отдаем». Про себя решил, что когда приедем в полк, в Екатеринбург, все сделаю, но уволю их на дембель, несмотря на то что им служить еще больше полугода. Степанов отвез меня на командный пункт полка, где я слез с машины и отправил его обратно, буркнув:

– Я на попутке доберусь.

В течение часа попрощавшись с однополчанами, забрав проездные документы и предписания на солдат, добавив еще у Ивана в медпункте, я вышел на дорогу и стал ждать попутку, но, прождав минут сорок, решил напоследок пройтись до блокпоста пешком, не ожидая никаких непредвиденных ситуаций. Автомат на плече, на ремне подсумки с четырьмя магазинами и четырьмя гранатами: если что – отобьюсь.

Весело насвистывая, миновал крайний пост, провожаемый удивленными взглядами солдат, завернул за поворот и остался один на дороге. Справа, внизу расстилалась красивая панорама долины реки Аргун и двух деревень – Дачу-Борзой и дальше Улус-Керт. Слева, примыкая вплотную к дороге, тянулась зеленка, а над всей местностью нависала гора высотой шестьсот метров, где занимали позиции седьмая рота и боевики. Пройдя по дороге почти километр, я уже мог различить на вершине горы суетившиеся фигурки нескольких солдат седьмой роты. Хотя было и достаточно далеко до них, но в их передвижениях ощущалось беспокойство, и смотрели они с горы в моем направлении, но несколько левее от дороги: на скалу в пятистах метрах от дороги.

«Что они там суетятся и рассматривают?» Я остановился и с любопытством стал смотреть на то место зеленки, где возвышалась скала.

Мое любопытство было щедро вознаграждено: первая пулеметная очередь хлестнула обочину дороги в двух метрах от меня, а вторая через пару секунд по тому месту, где я стоял, но за эти две секунды я переместился и теперь сидел на корточках в кювете. Все было ясно: если боевики раньше, чтобы обстреливать машины на дороге, лишь немного отходили в сторону от своих позиций на вершине, то теперь они почти на километр вылезли в зеленку между горой и штабом и с новой позиции не просто обстреливали, но могли уже контролировать часть дороги. Теперь мне была понятна причина суеты солдат на вершине. Но это мало утешало: хотя пулеметчик и не видел меня, но знал, куда я спрятался, и теперь очереди хлестали вокруг меня, сшибая ветки, заставляя стремительно перемещаться по кювету, увертываясь от пуль.

Попытался по кювету пробраться в сторону горы и выйти из-под обстрела, но через десять метров в зеленке был провал, и я сразу же попал под прицельную очередь. Часть пуль солидно прожужжала почти над головой и ушла в долину, а другая, ударив перед головой и обдав меня землей, заставила юркнуть обратно под защиту деревьев. Дорога назад, к штабу, тоже не предполагала радужных перспектив отхода. Я перебирал варианты выхода из создавшегося положения, тем более что пулеметчик прекратил огонь. Через пять минут я повторил свою попытку выбраться в сторону штаба, но очередная пулеметная очередь загнала меня опять под деревья. Это обстоятельство натолкнуло меня на мысль, что, вполне возможно, меня не выпускают, а в это время группа боевиков спускается вниз, чтобы взять меня в плен. Я затосковал: время было достаточно позднее и попутных машин не предвиделось. Стрельбу в штабе если и слышали, то принимали ее за обычную, и помощи отсюда ждать не приходилось. А видели ли меня с вершины горы бойцы седьмой роты – тоже вопрос. Так что приходилось надеяться только на свои силы и ждать темноты, тогда я уйду, если доживу до темноты.

Через пятнадцать минут я попытался осторожно выскользнуть из западни по кювету, но пулеметчик дал такую хорошую и точную очередь, что у меня пропало всякое желание испытывать судьбу. Я посмотрел на дорогу и прикинул: а что если метнусь на противоположную сторону дороги и попытаюсь там уйти по склону, но отказался – слишком много открытого пространства. Оставалась еще одна возможность: углубиться в зеленку и по ней уйти в сторону горы, а там выйти на дорогу. Но я не знал минную обстановку, и здесь резко возрастала возможность наткнуться на боевиков.

Время шло, до темноты было еще далеко, и я все больше склонялся к варианту с зеленкой. Уже решив туда нырять, услышал, как со стороны штаба полка начал быстро приближаться гул двигателя БТР. С надеждой уставился на ближайший поворот, и – о радость! – на дороге появился бронетранспортер, полностью набитый вэвэшниками, лежащими в непринужденных позах на броне. Я выскочил из кювета и замахал руками, чтобы они подхватили меня не останавливаясь, и тут же заскакал по обочине, высоко поднимая ноги и прыгая в разные стороны, как дикий козел, уходя от пулеметных очередей. Пулеметчик теперь не щадил меня и бил длинными очередями, не давая возможности оставаться на месте. Вэвэшники попались обстрелянные, открыли сразу же огонь, но били скорее в том направлении, откуда он велся, чем прицельно. БТР замедлил около меня ход, и две пары крепких рук, ухватив меня за одежду, затащили на верх машины и бросили на решетку двигательного отсека. Сверху на меня свалились два бойца, прижав мое лицо к решетке и не давая возможности пошевелиться, а вэвэшники быстро обнаружили позицию пулеметчика, и теперь надо мной стоял грохот от автоматов и возбужденно-радостные крики:

– Вижу, вижу. Вон, вон он побежал… получи, гад, – следовала очередь, потом еще одна и опять крики: —…есть, завалил одного… упал. Вон еще один… бейте туда… – и опять очереди.

Я ворочался под солдатами, но не мог их скинуть, в таком неудобном положении оказался. Пытался кричать, что там помимо боевиков в стороне и солдаты седьмой роты, но мои крики заглушал рев мотора, шум, гам и стрельба автоматов. Впрочем, стрельба закончилась быстро: БТР подъехал к горе, и зеленка скрыла его от боевиков, все начали рассаживаться поудобнее на броне, возбужденно обмениваясь впечатлениями, и я наконец-то выбрался из-под солдат, вызвав приступ смеха, когда они увидели у меня на голове немецкую каску.

По словам вэвэшников, они сумели срезать двоих боевиков, которые упали со скалы. С какой скалы, я уточнять не стал, опасаясь услышать, что убитые упали со скалы в расположении седьмой роты. В свою очередь рассказал, как оказался один на дороге, и они дружно осудили меня, а когда узнали, что я завтра уезжаю домой, покрутили пальцем у виска.

Ссадив меня на блокпосту и пожелав мне счастливого пути, вэвэшники укатили по своим делам, а я сел за стол с Волковым, и уже в спокойной обстановке посидели до моего дежурства, потихоньку попивая водку и разговаривая. Юра было воспротивился насчет моего дежурства, но я настоял: хотелось в последний раз ощутить себя на войне…

Content

Борис Цеханович
Хлеб с порохом

Глава первая Под Чечен-Аулом

Глава вторая МТФ

Глава третья Берег

Глава четвертая Комендант