Оперативная сводка за 13 октября, 1942 г.

ВЕЧЕРНЕЕ СООБЩЕНИЕ

«В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло.

***

В районе Сталинграда наши войска вернули оставленные накануне позиции в одном из кварталов города. Ha других участках происходила артиллерийская и миномётная перестрелка. Огнём нашей артиллерии уничтожено 3 немецких танка, 3 артиллерийские и 16 миномётных батарей противника, разрушено 10 ДЗОТ'ов и истреблено до роты немецкой пехоты.

***

Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали оборонять прежние рубежи и на отдельных участках вели разведку. Гвардейцы Н-ской части атаковали передний край обороны противника, несколько потеснили немцев и уничтожили противотанковое орудие, 16 пулемётов, миномётную батарею и 8 автомашин с военным грузом. Группа разведчиков во главе с заместителем командира роты по политической части тов. Куликом обнаружила на одной высоте хорошо замаскированные ДЗОТ'ы противника. Двое смельчаков незаметно пробрались к одному из ДЗОТ'ов и забросали его гранатами. Находившиеся там румыны в панике стали выбегать из укреплений. Наши разведчики открыли огонь и истребили 20 вражеских солдат…»

— Хорош ржать и блудодействовать, жеребцы стоялые! — Марк постучал магазином от автомата по стоящей перед ним каске. — И это — элита вермахта, доблестные белокурые бестии! Тьфу! Фюрер удавился бы с тоски на кривой осине, разок взглянув на ваши бессовестные рожи!

Ответом ему был дружный хохот. Но увещевания командира свой эффект всё-таки возымели. Народ прекратил болтовню и уселся на свои места.

— Спасибо! — язвительно ухмыльнулся Марк. — Господи, и за что ты наградил меня такой головной болью — командовать сборищем этих неадекватов? Посмотри на них — разве они похожи на взрослых и разумных мужчин?

Обращённый к потолку палатки вопрос остался без ответа — по-видимому, Всевышнему несколько приелись ритуальные стенания командира отряда «Гренадеры». Благо что они повторялись достаточно часто и по одному и тому же поводу.

Всё это сборище одинаково одетых парней являлось военно-историческим клубом «Гренадер». В разное время года и в самых разнообразных местах они занимались воссозданием различных эпизодов давно прошедшей войны. Клуб реконструировал взвод пятой роты 405 гренадерского полка 121 пехотной дивизии вермахта. На этом поприще они трудились уже давно и заслуженно считались неслабыми специалистами в данной области. В мирной жизни парни были совсем разными людьми и работали в совершенно обыкновенных, абсолютно невоенных отраслях. Разве что некоторые из них когда-то служили в армии и во всяких правоохранительных конторах. Но и то, в подавляющем большинстве своём, в прошлом. Теперь уже у многих был свой собственный бизнес, изматывающая работа и прочие сопутствующие «радости». И нечастые вылазки всей компанией за город, на подобные побегушки-пострелялки, для многих являлись совершенно необходимой отдушиной от повседневных тягот. Оппонентами в их нелегком деле были весьма уважаемые в данной тусовке сотоварищи. Сегодня таковым «противником» был «Московский драгунский полк» — клуб старый и с историей. Они сегодня «воевали» за РККА. А «Гренадеры», в соответствии со своей специализацией, за вермахт. Просто, в своё время, неожиданно оказалось, что за немцев никому воевать неохота. Доходило до парадоксов, когда из разных окопов перестреливались одинаково одетые красноармейцы. Долго так, естественно, продолжаться не могло. И в какой-то момент, некоторые клубы начали переодеваться под вермахт. Так появились и мы.

— Итак, господа хорошие, коли вы снизошли до меня своим вниманием, позволю себе ещё раз остановиться на нашей сегодняшней задаче, — командир поднялся со стола и подошел к висевшей на подставке карте. — Что мы знаем об этом дне 1942 года? Нет, в сводке Информбюро перечислялись, конечно, всевозможные интересные случаи и даже отдельные бои… но не на этом участке фронта. Данное место особого внимания не удостоилось. Если в утренней сводке Ленфронт ещё хоть как-то упоминался, то вот в вечерней, увы… не было тут ничего. Про Моздок есть, про Сталинград — это уж само собою имеется. Разве что…

Марк повернулся к столу и взял с него лист бумаги.

— «На одном из участков Западного фронта немцы атаковали позиции наших подразделений. Советские бойцы отбили атаки противника и уничтожили до 400 немецких солдат и офицеров. Захвачены танк, 6 пулемётов, винтовки и боеприпасы…» Не про нас? Нет? И я так думаю… Но!

Он поднял вверх палец и сделал серьёзное лицо.

— Наше сотрудничество с поисковиками приносит полезные плоды! Я не имею в виду тот фрицевский хабар и мелочевку, кою вы бессовестно у них выме… выманиваете! Нет! О прошлом годе… — сбился командир на старомодную речь. — Тьфу! Вот приелось-то!

В обычной жизни Марк — Олег Степанович Марченко, трудился на Ленфильме — режиссером-постановщиком трюков. И в настоящий момент работал над картиной о царской России. Там, видать, подобных словечек и нахватался.

— Короче! — его палец ткнулся в карту. — Вот здесь — около мостика развернулось самое настоящее побоище! Причём, что интересно, оно именно тринадцатого октября и происходило!

— Нашли запись в «Твиттере», датированную этим днём? — Валька Леонидов, одетый в форму ефрейтора, удивленно приподнял левую бровь.

— Увы… интернета тогда не случилось поблизости… — вздохнул Олег. — А вот недописанное донесение командира взвода лейтенанта Литвинова — нашли. И даже прочитать сумели — это уж криминалистам отдельный поклон! И по нему выходит, что буча тут случилась изрядная! Взвод этот, в полном составе — все четырнадцать человек, занимал оборону у мостика и на той высотке. И что любопытно! Атаковал их как раз 405 гренадерский полк!

— Во как?! — не выдержал Леонидов. — В натуре?!

— Крест на пузе! И даже более того! Как раз пятая рота! Как вам это?

Реконструкторы загудели. Про бой многие, в принципе, знали. Но такие вот подробности…

— Врешь поди… для красивого словца! — скептически откликаюсь на эти слова.

Я тут в авторитете, один из «отцов-основателей» клуба, и Марк становится серьёзен.

— Нет, Макс. Я не шучу. Поисковики подняли несколько фрицевских жетонов, и мои знакомые пробили их через посольство. Это действительно гренадеры 405-го полка. Нам даже сообщили их имена, — он лезет в сумку и вытаскивает сложенные листы бумаги. — Вот, смотри! Лейтенант Карл Морт, заместитель командира роты, обер-фельдфебель Вилли Мойс, стрелки Ойген Клаус, Герберт Мойзен, Ханс Кепке. Согласно полученным сведениям, все они проходили службу именно в этом полку.

Ребята прекращают шутки, и в палатке наступает тишина. Одно дело реконструировать каких-то абстрактных бойцов какого-то полка, воевавших некогда в этих местах. И совсем другое — понимать, что именно на этом поле, где мы собираемся завтра устроить потешный бой, они лежат прямо под нашими ногами. Понятное дело, что обладателей жетонов поисковики уже похоронили, и конкретно их сейчас на поле нет. Но есть и другие, которых они не нашли. Как-то не по себе стало всем. Парни молча переглядываются.

— Это… Может, перенесем? Ну… в смысле, в сторону куда-нибудь отойдем? — это белобрысый Игорь Попов. Его так и кличут «белокурая бестия».

— Ага, щас! — фыркает Марк. — Нам разрешение подписано именно на это поле. Да и полиция возбухнет моментом, если мы хотя бы на километр в сторону отойдем. Им дай только повод…

Ребята снова молчат и чешут затылки. Командир прав, неприятностей с полицией мы можем огрести буквально на пустом месте. Все хорошо помнят, какие сложности возникали у нас по поводу использования оружия. Одно время его выдавали в аренду на «Ленфильме». Разумеется, не боевое, а специальное, стреляющее только холостыми патронами. Денег за это брали очень даже не по-божески. Но мы терпели, охота, как говорится, пуще неволи. Потом там сменилось руководство, и выдачу оружия иначе как на съемки запретили безоговорочно. Народ начал искать обходные пути. Бегали даже с ММГ, но быстро прекратили. Купить официальным образом оружие, подобное киношному, оказалось совершенно безнадежной затеей. МВД приходило в священный ужас при одной только мысли о том, что у человека, легально владеющего вполне серьезным огнестрельным оружием (нарезным и гладкоствольным охотничьим), вдруг появится на руках подобный «потешный» девайс. Никакие доводы рассудка на них не действовали просто в принципе. Вот и пришлось всем нам, даже тем, у кого легальный нарезняк имелся, озаботиться еще и покупкой аутентичных страйкбольных винтовок. Даже автоматы с пулеметами заменили на их электромеханические копии.

Полиция привычно напряглась в поисках новых препон. Надо сказать, что искать их долго не пришлось — опыт имелся. В Ростове ухитрились пришить уголовную статью страйкболисту с силуминовой копией АКСУ. Мол, изготовлен сей агрегат с использованием частей реального оружия, вот так! И пофиг, что оружие из жести не делают, похоже ведь! Металл? Металл… а какой — не суть важно. Пожалте бриться! И только вмешательство одного из членов команды — трудившегося помощником прокурора, позволило развалить это, наспех состряпанное, дело. Полиция унывала недолго и уже через пару месяцев привлекла к ответственности сразу двоих — за изготовление имитационных гранат на основе промышленных петард (продающихся в любом магазине) и обыкновенного гороха. Успешно — изделия признали самодельными взрывными устройствами, и парням впаяли по году условно. А их тренировки попытались выставить как подготовку потенциальных террористов. Здесь, правда, не повезло… Но бравые эмведешники не отчаивались. Отныне, любое наше собрание в форме и с игрушечными винтовками легко подводилось под соответствующую уголовную статью. Благо, их в кодексе хватало… Было б болото, а черти напрыгают.

И тогда наш хитрый командир предпринял еще один гениальный ход: мы дружно постучались в ворота киностудии — как организованная массовка, для съемки постановочных боев. Теперь мы проводили свои выезды как репетиции боевых эпизодов к каким-либо сценариям. Чего-чего, а такого добра на киностудии — море разливанное. На утверждение в МВД предоставляли выписку из конкретного сценария с подробной росписью всего хода мероприятия. Приезжали даже операторы, снимавшие нас с самых разных ракурсов. Смех смехом, а парочку фрагментов из наших пострелушек действительно включили в какие-то фильмы. И теперь мы совершенно серьезно кивали на данные картины в каждом удобном случае. Аргумент действительно получился неплохой. И хотя мы все понимали, что хитрые киношники таким образом нехило наварили на нас бабла, никакого возмущения это не вызывало. Хрен с ними, зато отмазка неплохая.

Но вот именно сегодня данное обстоятельство встало нам боком. Ладно, мы и драгуны совершенно без проблем могли бы протопать несколько верст, чтобы уйти с данного места. Но вот киношники со своей аппаратурой с насиженного и оборудованного вчера места точно никуда не уйдут. Именно сегодня им приспичило снять парочку характерных эпизодов. Пробежки там всякие, переползания под огнем и прочую хренотень. Так что обломать их мы никак не могли. А глазастые полицейские такой несостык моментально просекут. Неспроста их машина торчит тут с самого утра. И тогда легенде капец. Да и с киностудией мы разосремся капитально…

— Нет, мужики, — хмуро ответил Марк. — С этого места нам никуда уйти не дадут. Для эмвэдешников этот аргумент вообще пустой звук. Да и для операторской группы… Так что вопрос стоит таким образом: либо мы отменяем все вообще и попадаем на деньги, плюс испорченные отношения с киностудией, либо по максимуму отодвигаем всю баталию к краю поля, чтобы обойти те места, где поисковики кого-то обнаружили. Таким образом мы уйдем в сторону от того места, где происходил настоящий бой. Никто в тех местах не погибал и никого там в земле нет. Захоронения поисковики производили в трех километрах отсюда, так что по могилам ползать не будем, не волнуйтесь. Да и кроме того не забывайте, что на данное мероприятие с нами впервые выехали ленфильмовские пиротехники. А уж им-то свои бабахалки ни в каком другом месте жахнуть просто не разрешат. Всем все понятно?

Ребята слегка оживляются и кивают. Такой вариант всех устраивает гораздо больше.

— Слышь, Марк, — подаю я голос, — а ты с поисковиками разговаривал? Чего они сказали — что тут за бой был? Кто с кем бодался, это мы знаем. А чем закончилось все?

— Гренадеры наступали с той стороны, — машет рукой командир. — Мост им нужен был. Тут кругом местность хреновая, болотистая, технике пройти негде. А мост крепенький вполне. Даже и тогда прочный был, танк вполне выдерживал. Взвод Литвинова этот мост оборонял. А немцы его сходу сбить попытались. Сразу этот фокус не прошел. Они в самом начале потеряли около десятка человек и откатились назад. Вот у этой рощицы гренадеры поставили минометы. Там поисковики подняли целую кучу пустых ящиков и прочий соответствующий хабар. А когда минометчики прижали обороняющихся к земле, то немцы поднялись в атаку. На этой высотке и произошло основное бодалово. Более точно мы не знаем, но мост немцы все-таки не взяли. Почему-то они отошли на исходные позиции. Мост взяли только через два дня, когда подошли танки. Кто держал оборону на позициях Литвинова, неизвестно. Может, там вообще уже никого не осталось. Собственно, вот и все. Давайте реконструировать бой, исходя из имеющихся сведений. И свою голову припряжем, куда ж без этого? Минометный налет нам организуют пиротехники, это их епархия. Драгуны займут позиции РККА, а мы, соответственно, будем наступать. Постараемся это сделать лучше, нежели гренадеры 405-го полка. Имейте в виду: посредники будут суровые, помимо наших еще и из Москвы ребята прикатили. Это парни грамотные, их на кривой козе не обскачешь. Так что головы прятать и задницы не высовывать.

Подобная диспозиция ничего нового в себе не таила. Недаром наши мероприятия иногда язвительно называют «войнами ползунов». Правила у нас жесткие: чуть приподнял башку — противник стреляет. И если посредник сочтет, что ты находился в зоне поражения — все, будь любезен топать в «мертвяк». Страйкболистам и пейнтболистам все-таки проще: там хоть чего-то летает, и попадание фиксируется визуально и по наличию синяков. А у нас все отдано на откуп посредникам. Мужики это суровые, бывшие вояки и судят со своей точки зрения. Ежели он считает, что в подобной ситуации стрелок с обычной винтовкой может поразить за шесть секунд троих противников, то так и скажет. И спорить с ним без толку. Все помнят случай, когда посредник уже после боя в ответ на подобную претензию попросил у меня карабин. Благо я всегда вожу с собой свой нарезняк с патронами, и все об этом знают. А он у меня, на зависть всем прочим, не новодел, а вполне себе настоящий «Кар-98», выпуска аж 1939 года. Купил я его в комиссионке, и прежний хозяин, судя по всему, обращался с ним бережно. Машинка была как новая.

Так вот, получив от меня оружие, посредник загнал в магазин три патрона, поставил карабин на предохранитель и приткнул его к древесному стволу. Отойдя чуток в сторонку, он расставил на траве три полена и вернулся назад.

— Смотрите сюда… — Сергеич вскинул к плечу карабин.

К-р-р-р…

Выстрелы протрещали почти короткой очередью, мы даже не уловили момента, когда он перезаряжал оружие. Сбитые пулями поленца попадали на траву, а посредник повернулся к нам.

— Сколько? — кивнул он Алексу, державшему в руках мобильник.

— Пять целых, семь десятых секунды, — проговорил потрясенный Алекс. — Ни фига ж себе!

— Это я еще старый, — хмыкнул стрелок, — да обстановка сейчас спокойная, не в бою, чай. А в настоящем-то деле люди еще и не такие фокусы показывают.

Надо сказать, что подобная демонстрация меня впечатлила очень даже основательно. Нет, я и сам не лопух в плане пострелять. И в армии среди отстающих не числился, да и потом… тоже приходилось иногда постреливать. Жизнь — она штука такая, никогда не знаешь, какое из твоих умений ко двору придется. Так что стрелком я прослыл неплохим, что позволяло мне иногда небрежно этим щегольнуть. Особенно на девушек такое умение действовало впечатляюще. Но вот показать подобное умение — не светило однозначно. Ничего подобного я не только не видывал, но даже и не слыхивал. Поэтому, прихватив из своих запасов бутылку хорошего коньяка, я через полчаса дипломатично постучал ею о колышек палатки, в которой разместились московские посредники. Надо думать, что подобный тембр звучания был уже неплохо им известен, ибо из палатки тотчас же высунулось сразу три головы.

— Вечерний звон? — осведомилась одна из них.

— Он самый!

— Тогда заходи!

Словом, уже наутро я бегал и прыгал по сырой траве, на ходу передергивая затвор карабина. А не выспавшийся с утра Сергеич меланхолично грыз семечки, иногда вставляя ехидные комментарии относительно моих способностей.

— Руку неправильно держишь! Не в сторону затвор тяни, а ладонь к цевью прижимай! Пусть она у тебя вдоль винтовки скользит, тогда увод от цели минимальный будет. И стволом не маши, это не коса. Нет, косить им, в принципе, можно… только не траву и не таким образом.

Он сплюнул шелуху и поднялся с пенька.

— Дай-ка сюда.

Оружие в его руках странным образом как бы прилипло к ладоням и стало их продолжением. Мой учитель плавно повернулся на месте, присаживаясь на корточки и непостижимым образом вдруг съехал куда-то вбок. При этом черный зрачок ствола неотрывно смотрел мне куда-то в район переносицы. Сергеич сделал кувырок вперед и внезапно нырнул в какую-то ложбинку. Сухо щелкнул боек. Откровенно говоря, вдоль моей спины проскользнула холодная струйка. Я отчетливо представил себе, что оружие у него в руках вполне себе боевое, и за эти несколько секунд меня бы убили, по меньшей мере, пять раз. Никакие прошлые навыки и умения ничем мне в данной ситуации не помогли: тело просто не успевало реагировать на стремительно меняющуюся обстановку. Всему, абсолютно всему теперь придется учиться заново!

— Ну, вот где-то так… — приподнялся из травы посредник. — Это я еще форму подрастерял…

— Фига себе — подрастерял! Это ж каким ты головорезом-то был?

— Да обычным, разве что, не шибко ленивым, — невозмутимо пожал плечами мой собеседник. — Наука, в принципе, несложная, было бы желание.

Желание было. Имелась и возможность. Поэтому мы с ним встречались достаточно часто, тем более что мужиком он оказался общительным и интересным. Было о чем поговорить и что послушать. За два года я узнал и услышал весьма много интересного, о чем раньше слыхивал только краем уха. Кое-чему даже и научился. Жалко, что времени было мало, да и поездки из Питера в Москву тоже случались не так часто, как хотелось бы.

Надо сказать, что учеба моя даром не прошла: даже на наших пострелушках я теперь был нечастым гостем в «мертвяке». Да и вопросов по поводу того, подстрелил я оппонента или нет, тоже стало возникать существенно меньше. Как правило, стрелял я теперь с более короткого расстояния, и поэтому никаких сомнений у посредников больше не возникало. Да и патронов стал расходовать меньше. Не то, чтобы мне их было жалко, денег-то хватало. Просто я приучился не стрелять попусту. Моим личным рекордом стало одно из мероприятий, которое мы делали на каком-то празднике. Шесть патронов и пятеро пораженных противников. На окружающих это произвело неслабое впечатление. На меня — тоже. Впрочем, всё это уже в прошлом. Теперь мы стреляем пластиковыми шариками и попадания вполне себе видны и ощутимы. Правда, антураж сильно поубавился, это да… Но посредники остались. У них и без того работы хватало. Но сто и даже на пятьдесят метров наши винтовки не стреляют. Тем более — на большую дистанцию. Здесь епархия посредников — они определяют пораженных.

Прибывшие на совещание драгуны наш план одобрили, благо что на новом месте им даже копать особенно не пришлось: местность и так оказалась изрыта всевозможными ямками и канавками. Осталось только подсыпать брустверы — и вот тебе готовая позиция. Прихватив лопаты, москвичи дружно потопали к новому месту. А следом за ними, навьюченные снаряжением, поперлись недовольные пиротехники. Больше всех возмущались, как это ни странно, кинооператоры. Казалось бы, какого хрена? Камеры им на руках не тащить, машины спокойно подъедут чуть не к самому месту «боя». А вот поди ж ты! Чудна душа человеческая!

— Попрыгали!

Марк собран и серьезен и совсем не напоминает прежнего добродушного собеседника. Неужели форма так меняет человека? На плечах у него погоны обер-лейтенанта, на голове фуражка. Подлинная, не новодел. Редкость, вообще-то, обычно у нас большинство предметов новодельные, хотя и очень аккуратно изготовленные. По подлинным образцам.

Такой формой у нас могут похвастаться только немногие. В основном, «старики». Только у них, как правило, все снаряжение правильное, за немалые бабки изготовленное. Впрочем, деньги тут не самое главное. Не каждому такая аутентичность нужна, это уж от человека зависит. Вот у меня, например, почти вся форма, кроме каски, на первый взгляд — родной вермахт. Даже бритвенные лезвия и спички — и то подлинные немецкие. Хоть и вполне себе современные.

Вот мы и прыгаем, показывая командиру тщательность подгонки амуниции. Нет никакого зубоскальства, шуточек и подколов. Почему-то в этот момент все становятся серьезными. Глядя на нас, совершенно невозможно предположить, что под серыми шинелями скрываются обыкновенные парни: менеджеры, директоры и даже бухгалтеры. А вон Витька в обычной жизни — вообще учитель пения. Правда, не в школе, а существенно повыше. И где бы вы думали? В патриархии! Он регентов учит! И на службе выглядит вполне себе благообразным мужиком. А как шинель оденет и каску — все, сливай воду, отпетый головорез!

Нормально все подогнали, только некоторые мелочи устранить пришлось. Построили нас в колонну по два и погнали на рубеж атаки. На пригорке виднелись зеленые каски драгун — те уже обживали свои позиции.

Навстречу нам выбрался из ямки непроспавшийся пиротехник и матерно завернул колонну вправо.

— У меня там…! Заряды установлены! А вы, как беременные… собираетесь так напролом и топать! Оторвет кому яйца — с кого спрос будет?

Неча делать, сворачиваем в сторону, обходя этот участок поля. Заряды у этих ребят… словом, серьезно всё. Так что все эксперименты по сокращению пути — на фиг!

Потеряв двадцать минут, выходим на рубеж. М-м-да… Скользко тут. И грязно! Опять на брюхе ползти?

Марк сумрачно смотрит по сторонам. Невесело это всё…

Впрочем, через пару минут его лицо светлеет.

— Макс! Иди сюда!

Поднимаюсь к нему наверх.

— Слушай, вот ту горушку видишь?

— Наблюдаю.

— Ежели на неё вылезти, то позиции драгун будут видны сверху.

— И?

— По сценарию у нас по одному минометному налету, так? Один у нас и один у противника.

— Так.

— А процент попадания как определяется?

— Как всегда. Посредник кубик кинет. Попал — не попал. Ежели попал, то второй бросок — каков процент потерь.

— Верно! А при наличии корректировщика?

— Первый бросок не производится. Сразу на процент потерь кидать будет.

— Во! Ты нас и будешь корректировать! Сможешь ведь туда проползти незаметно?

Вопрос, конечно, интересный… Ну, надо думать, проползу. А как корректировать? По телефону? Аппарат и катушку с собою тащить? Но на этот вопрос ответ у командира уже имеется.

— Ракетами! Между тобой и драгунами — ручей, народ к тебе не пошлют. В смысле — много не пошлют, берег там крутоват, не подойти. Да и сверху ты их перещелкать можешь, как куропаток.

Идем советоваться к посреднику, и он сходу зарубает эту идею.

— Дальность он тоже ракетой обозначит? И количество мин в залпе? Хороший фейерверк будет, посмотрю…

Хм! Всё-таки катушку и аппарат придется туда тащить… Угу, только сначала в лагерь сгонять, у нас тут всего два аппарата и они нужны в бою.

Посредник кивает.

— До начала боя ещё двадцать минут. Успеешь туда-сюда обернуться, не вопрос! Иначе — заход через «мертвяк».

Ага, через два часа! Нет уж, я лучше пробегусь…

Посредник (тоже из москвичей — Димка Гаишник) указывает мне точку.

— Добежишь туда — в игре. Опоздаешь…

— Сам знаю!

И только отбежав сотню метров, врубаюсь… Винтовка! Так и осталась стоять в козлах у подножья пригорка.

Блин! И что делать-то? Безоружного на поле не выпустят! Штык — не аргумент (особенно пластиковый).

Но делать нечего, бегу. И на ходу прикидываю всякие варианты. Стрелять мне нынче не светит. Половину боя (а то и больше) так на пригорке с телефоном и просижу. Пока Марк не скомандует налет. А когда он его скомандует? Тогда, когда гренадеры подойдут к позициям противника на один рывок. По нашим реалиям — метров на полста… или даже ближе. Чтобы сразу после налета ребята рванули бы вперед, воспользовавшись потерями противника. Сколько-то человек они вынесут ружейно-пулеметным «огнем». Немного, двоих — троих… в час по чайной ложке. Спасибо родному МВД — «гранат» у нас больше нет. Изделие из новогодней петарды, сердечника от рулона туалетной бумаги и гороха — признано СВУ. Со всеми вытекающими последствиями. Кои любовно прописаны в уголовном кодексе. Что уж тогда про наши — аутентичные копии М-24 и РГД-33, говорить? Небось, пойдут наравне с ядерным оружием! Здравствуй, республика Коми — край вечнозеленых помидоров!

Так что, сидеть мне на этой горке…

Но сидеть положено вооруженному!

Впрочем, хитрая задумка у меня есть. Заменять оружие перед боем (да и в ходе его) разрешено. И запасные винтовки есть. Ага, в машинах у хозяев заперты…

У меня тоже. Только это не шариковая игрушка — а «Кар 98». Так и что? Стрелять-то я не буду — незачем! И нечем — патроны только настоящие, финские. А по телефону попрошу Марка — пусть и забытый мною ствол принесут. А кто-нибудь из «мертвецов» захватит в лагерь и карабин… Чего там, лишние двести метров протопать? Не рассохнется, небось…

Вот и лагерь!

Быстро проскакиваю к палатке со снаряжением и подхватываю телефон и катушку с кабелем. Отлично! Это сделано! На ходу примастыривая всё это добро за спину, бегу к своей машине. Багажник… Выдергиваю из чехла карабин и забрасываю его на плечо. Крышку багажника закрыть, ключи в карман шинели.

Взгляд на часы — у меня старый добрый карманный «Мозер». Действительно старый, корпус местами сильно потерт и поцарапан. Но часы идут! И достаточно точно. Да и большой циферблат иногда очень полезен — ночью неплохо его видно.

А времени-то мало! Всего несколько минут осталось.

Куды бечь?

К командиру на точку — не успею.

Непосредственно на место корректировщика? А провод кто тянуть будет? Марк пришлет кого-нибудь… а я займу эту точку, у драгунов хватит соображаловки отправить туда парочку бойцов. Просто для того, чтобы прикрыть этот фланг. Сообразят, они парни хваткие. А вот через ручей им перебираться будет кисло — специально на горке помаячу, пусть думают, сколько нас там? И стрелять мне не придётся, они в таком разе поопасаются кого-то посылать на убой. Разве что десятком человек рванут… так я, и в таком раскладе, своим помогу! Как ни крути, а этот десяток драгуны с основной позиции снимут, нашим легче будет. При любом варианте хоть минометный обстрел, хоть штурм этого пригорка — а десять человек из окопов уйдут. Не дурак Марк, соображает! Не просто так он меня сюда загнал. Да и верно, на кого ж ему положиться, кроме как на «стариков»? Мы бухтеть не станем, мол, пострелять не дали…

Под ногами мелькают какие-то кочки, кустики — бегу. Нет, скорее даже — несусь! Ага, как навьюченный ишак… Телефон, катушка эта долбанная, карабин — всё это дружно молотит меня по спине. Блин, как с этим во время войны бегали? Так ещё и ползали, между прочим!

Мне вот, во время службы, так не довелось — и слава Богу! Даже рацию не таскал. Пулемёт — приходилось. Короткое время числился первым номером. Недолго, но этого хватило, чтобы возненавидеть эту железяку от всей души. Тяжелый, падла… Поэтому я не разделяю восторгов наших пулеметчиков. Оно понятно, МГ — штука мощная и внушает. Но гораздо тяжелее ПКМа. Нет уж, побуду обычным стрелком. Да и привык я уже к карабину, каждую его деталь на ощупь знаю. Поэтому, когда беру в руки шариковую винтовку, первое время чувствую разочарование. Глаза-то одно подсказывают, а руки — совсем другое помнят. И так — не только здесь…

К своим тридцати годам мне пришлось перепробовать множество самых разных профессий. До армии год вкалывал автослесарем. Грязновато, но с бабками. Но попав в армию, моментально просёк одну избитую истину. В воскресенье личный состав отдыхает, а водила — в наряде! На фиг! И о своей специальности тактично умолчал. Не факт, что поступил правильно, ибо попал в мотострелки. Полгода нас терзали в учебке, а потом, внезапно и без всяких предисловий, пихнули в Дагестан. Там, как всегда, была радиолампочка. Какая? Да всё та же — Ж-ноль-П-А. Очередные боевики, которые там берутся неведомо откуда, азартно перестреливались с очередными правоохранителями. Вот последних туда, также традиционно, нагнали со всей страны. Квалификацию повышать, или как?

Не знаю…

Но нашей квалификации хватило ровно на один бой. Мы выехали для смены караула на каком-то блокпосте, и уже через пару километров нашу колонну накрыли плотным огнем из ближайших кустов. Ума хватило, побросав все вещи в кузове, перемахнуть через борта и залечь около дороги. Когда затихла перестрелка, нас, ощетинившихся в какой-то яме незаряженными автоматами, отыскал старлей из «вованов». Отчего незаряженными? Так расстреляли всё… в белый свет, как в копеечку. На мой взгляд — так совершенно напрасно.

Осмотрев наше воинство, старлей сдвинул на затылок «Сферу» и спросил: «А штыки зачем пристегнули?»

— Так патронов же нет, товарищ старший лейтенант… — ответил ему кто-то из ребят.

— Почему?

— Кончились…

— Так… Штыки — снять! Где командир?

— Где-то там… — ткнул я рукою в сторону грузовика, осевшего на пробитых скатах.

— Там? А почему не здесь?

— Не знаю. Мы в разные стороны повыскакивали. Он — туда, а мы здесь оказались.

— Понятно! Боец, — ткнул он пальцем в сторону Женьки Запашного, — дуй за командиром!

«Вован» присел на корточки и вытащил из «трехдневника» несколько пачек патронов.

— Поделить поровну! Оружие зарядить, и переводчик поставить на одиночные! Выполнять!

А когда появился наш командир, старлей за локоток отвел его в сторону и о чём-то там долго беседовал. Уж и не знаю, что он там ему сказал, но за нас взялись основательно… и очень скоро. Так что, оставшееся до дембеля время пролетело… в общем, быстро прошло.

А уже на гражданке я долго не мог найти себе применения. Именно из-за полученных в Дагестане привычек и повадок. Сунулся было в МВД, но быстро просек, что это не моя тема. Работал охранником, водителем. Даже годик покатался по загранрейсам. Тоже, кстати, не зря — существенно подтянул свой немецкий. И это, кстати говоря, внезапно сдвинуло меня совсем в другую степь. Вспомнив свои автослесарские навыки и пригласив парочку друзей, начали мы гонять тачки из Германии. Подержанные, так где ж на новые-то денег взять? Чинили, перепродавали… Понемногу окрепли, встали на ноги и начали нагуливать жирок. Из вчерашнего Максимки, я стал Максимом Андреевичем Красовским. Секретаршу завел… м-м-да! И однажды утром, выбиравшись из её постели, с ужасом обнаружив у себя брюшко, рванул на природу — заниматься экстремальным туризмом. Заодно — и экстремальным вождением. А потом пришел к Марку.

Блин, ракета! Минутная готовность!

Черт, не успеваю!

А-а-а, насрать! Рвану по-прямой, иначе — никак!

— Михалыч! — Оператор поднес к уху телефонную трубку. — Уснул, старый пьяница?

— Уснешь тут… — недовольно пробурчал пиротехник. — Чего тебе?

— Слушай сюда! У нас кадр хороший получается! Солнце, как раз над холмом приподнялось. Представляешь, если на его фоне взрывы пойдут?!

— Угум… — прижав телефон плечом, пиротехник нарезал колбасу на бутерброд. — Ну, пойдут, куда ж они денутся-то?

— Так я о чем! У тебя в поле зарядов сколько стоит?

— Четыре.

— Запускай!

— Ты ж их на атаку планировал использовать?

— Так ещё поставим! Запас-то есть?

— Есть…

— Давай! Я камеру включаю и секунд через двадцать — поднимай!

— Так не начали же ещё!

— Вот им, вместо ракеты и просигналим!

Скорее!

Ложбинка впереди — не перепрыгну, придется низом пробегать. А лучше — спрыгну! И на тот берег вон там выскочу.

Прыжок!

Ствол карабина и голова бегущего скрылись за невысоким откосом.

— Так… Михалыч ещё раз бросил взгляд влево — на поле уже никого не было. — Ага, смотался куда-то, злодей!

Щелчок!

Загорелись красным цветом светодиоды — «Сеть под напряжением».

— Ну, с Богом!

Щелкнул пакетник на пульте.

Вспыхнули рубиновые огоньки — «Подрыв заряда».

Откос быстро-быстро убегает назад. Точнее, он-то на месте, это я вперед ломлюсь, что твой лось.

Вешка?

И висящие на ней провода?

А что это за цилиндр около неё?

Цепочка разрывов красиво прорисовалась на фоне солнечного диска. А вот один из них прозвучал особенно громко, вымахнув к небу солидный столб земли, подсвеченный изнутри багровым пламенем. Оператор только крякнул от удовольствия — эффектный кадр!

РАПОРТ

Начальнику… отделения полиции

Подполковнику полиции тов. Нефедову А.П.

Докладываю Вам, что сегодня, 12 октября 2016 года, при проведении киносъемок в районе дер. Гайтолово, произошел подрыв неустановленного взрывного устройства большой мощности.

Прибывшими на место специалистами МЧС, установлено, что взрыв имитационного пиротехнического заряда привел к срабатыванию штатного боеприпаса времен ВОВ. Проведёнными поисками обнаружено ещё несколько таких боеприпасов — артиллерийских снарядов и авиабомб, расположенных на поле перед рекой. Найдены остатки минно-взрывной цепи, соединявшей обнаруженные заряды. Со слов специалистов МЧС, минно-взрывная сеть имеет многочисленные повреждения, в результате которых, взорвался только один боеприпас, в непосредственной близости от которого был установлен пиротехниками Ленфильма имитационный заряд.

Съёмки мною были остановлены, люди эвакуированы в безопасное место. Специалисты приступили к поиску и обезвреживанию боеприпасов.

Место огорожено, выставлено оцепление.

В результате взрыва пропал без вести гр. Красовский Максим Андреевич, 1984 г.р. Проведенными поисками его тело обнаружено не было.

Участковый уполномоченный… отдела полиции

Лейтенант полиции Миклованов В. Ю.

Дым…

И что-то хрустит в голове.

Отчего меня так шатает? Я иду… нет… меня несут. Куда?

Ничего не понимаю…

— Was ist damit, Heinrich?

— Bombardierung. Verwundet, Schrapnellwunden an beiden beinen und der linken schulter. Gluck noch…

— Bringt ihn in die zweite kammer.

Ага, во вторую палату. Попал под бомбежку, ранения — это обо мне? Контужен, тоже я?

А кто я?

Что-то скачет в голове. Отрывками и какими-то кусочками. Вижу человека в форме. Погоны — офицер? Да, обер-лейтенант. Откуда я это помню? Рука, передергивающая затвор — это карабин «Кар 98». Значит, я помню такие подробности?

«…Руку неправильно держишь! Не в сторону затвор тяни, а ладонь к цевью прижимай! Пусть она у тебя вдоль винтовки скользит, тогда увод от цели минимальный будет. И стволом не маши, это не коса…»

А это откуда?

Не помню…

Перед глазами что-то белое. Несколько минут тупо пялюсь туда и только потом соображаю — потолок! Стало быть, если повернуть голову, то увижу стену? Попробуем…

Да, стена тут имеется. И потолок не очень-то высокий. А из стены торчат какие-то деревяшки. Это… черт, не помню, как это называется.

— Oh! Erholt?

— Nicht wirklich… — срывается у меня с языка. Да, я пришел (приполз?) в себя. Хотя и не уверен в этом окончательно.

В поле зрения появляется мужик в белом халате. Лет сорок. На носу очки в круглой оправе.

— Ihnen sagen?

Могу ли я говорить? Ну… отвечал же только что?

— Ja… was ist passiert?

Хорошо бы узнать, что же стряслось, наконец?

— Ihr Kolonne kam unter eine Bombe. Du hast Gluck, erwischte einfach!

Ага, под бомбы мы попали. Мы — это кто? Легко отделался? Ну, это ещё как сказать — ног и рук не чувствую совсем. Пробую пошевелить пальцами правой руки — есть! Левой… опа, в плечо отдаётся! Стало быть, туда прилетело. Ноги — тут хуже, болят обе. Не ходок…

— Nicht zu Grenadier ubersturzen! Da der Allmachtige dein leben verlassen hat, ist es eindeutig nicht fur sie sturzte und fiel aus dem bett!

Нет, спешить я не собираюсь, тут дядька прав. И падать с кровати тоже не хочу. Вполне разделяю оптимизм собеседника, относительно всевышнего и не собираюсь его разочаровывать. Кого? Да их обоих! И господа Бога, и своего собеседника.

— Gut! Hinlegen und an starke gewinnen! Ich werde dir den Hauptarzt berichten.

Ладно, лежать — так лежать. Последую совету и стану набираться сил. А там и главный врач удостоит меня своим визитом…

Но сей уважаемый дядя, судя по всему, был занят и навестить меня не спешил. Вместо этого, в палату подселили ещё двоих пациентов, благо, в сознание я пришел, и полного покоя более не требовалось. Комнатка оказалась небольшой, а то впихнули бы и четвертого.

Одним из подселённых оказался говорливый башенный стрелок-танкист Вилли Баум. Он так представился сразу, стоило санитарам затащить его носилки в палату.

— Hallo Kameraden! Ich bin PechWilli!

— Warum Mann?

— Im zwei Jahre Dienst bin ich ins Krankenhaus zu dritten mal?

Хм, надо же — «невезучий Вилли»! За два года загреметь в госпиталь трижды — тут кто угодно станет в затылке чесать… понимаю этого парня.

Первый раз его придавило танком при погрузке — лопнул трос и тяжелая машина качнулась вбок. Итог — месяц на больничной койке.

Второй раз повезло совсем уж невероятно — снаряд пробил броню и отправил на тот свет почти весь экипаж. Посчастливилось только Бауму — получил ранение в ногу.

И в этот раз он отделался от костлявой просто чудом — успел выбраться из горящего танка, оставив за спиной троих покойников. Слегка обгорел — ноги, малость оглох, но жизнерадостности не утратил.

Беседуя с ним, я всё время пытался вспомнить хоть что-нибудь о себе. Безрезультатно. Окружающие говорили, что в моей речи слышен баварский диалект. Я не спорил — им виднее, они-то памяти не теряли. Первое время я говорил мало, с трудом подбирая слова, потом освоился, голова заработала лучше. Так что больше не приходилось напрягать голову, подыскивая нужные слова.

По моей просьбе, санитар принес форму, в которой меня нашли. Точнее — её остатки. Брюки превратились в рваные тряпки ещё при перевязке. Оставался китель и шинель. Принесли китель. Перебирая в руках зажигалку, складной саперный резак (отчего-то я знал, что это именно он) и прочие немудрящие предметы, я силился натолкнуть себя на воспоминания. Окружающие были уверены в том, что я солдат, точнее гренадер. Что это значило в моем положении, неизвестно. Осторожно расспрашивая санитаров, я узнал, что меня, вместе с двумя десятками таких же пострадавших, привезли с какой-то железнодорожной станции. На неё совершили налет бомбардировщики красных и перемешали там с землей около батальона пехоты и с десяток танков. Меня обнаружили около воронки и поначалу собирались оттащить к похоронной команде. Однако вовремя оживший «покойник» что-то прохрипел и унтер-офицер, командовавший спасательными работами, распорядился отнести ожившего к медикам.

И теперь я лежу на узкой больничной койке и ломаю голову над своим прошлым.

Третий обитатель нашей палаты появился в ней на второй день, к вечеру. Уже немолодой, в годах, дядька, он был ранен в ногу во время обстрела колонны какими-то бандитами из кустов. Гюнтер Шульц (так звали нашего третьего обитателя палаты) прошел уже три войны и ранен был впервые. Услышав об этом, Баум совсем расстроился.

— Везёт же людям! — он с досадой отвернулся к стене.

— Не переживай! — успокаиваю я его. — Наоборот, ты у нас везучий — кто сказал обратное? Тебя ранило уже трижды — и каждый раз незначительно! Посуди сам! Много ли шансов уцелеть под сорвавшимся танком? А взрыв снаряда внутри машины — это ли не чудо? Ты же уцелел, в то время как все прочие погибли? Так ведь?

Речь моя стала уже вполне связной, и окружающим больше не приходиться напрягать голову, пытаясь меня понять.

— Ты так думаешь, Макс?

— Да ты спроси кого угодно!

Меня уже зовут Максом, это имя — пока единственное, что всплыло из глубин моей уснувшей памяти…

Впрочем, и на нашей улице случился праздник — так долго ожидаемый главврач наконец-то снизошел до посещения нашей палаты.

Штабсарцт Магнус Фогель оказался худощавым пожилым человеком, с неприязненным выражением на холеном лице. Хотя, если верить рассказам санитаров, специалистом он был превосходным. Что называется — от Бога! Но глядя на него, в эти рассказы не очень-то верилось…

Покровительственно похлопав по плечу старину Шульца (которого он сам и оперировал), штабсарцт мимоходом осмотрел Баума и остановился перед моей кроватью. Не оборачиваясь, он протянул назад руку и взял у сопровождавшего врача историю моей болезни.

— Так… что у нас тут имеется? Физическое состояние — хорошее, выздоровление идёт нормально, даже чуть быстрее ожидаемого. Это что у нас тут? Понятно… характер полученных ранений на пригодность к дальнейшему прохождению службы не повлияет… так! Тяжелая контузия, вызванная близким разрывом авиабомбы, угу… Обрывочные воспоминания, бред… отзывается на имя Макс… Макс?

— Яволь, герр штабсарцт!

— Значит, имя ты всё-таки вспомнил? Что ещё?

— Больше ничего, герр штабсарцт!

— Потише, мы не на плацу, и я не твой ротный офицер. Что ты ещё помнишь, сынок?

— Девушек вспоминаю, герр штабсарцт. Ещё товарищей иногда, машины всякие — я их чинил…

— Ну, девушки — это понятно! Кого ж ещё вспоминать солдату? А вот твои друзья — какие они?

— Они… тоже солдаты, герр штабсарцт. Командир поручил нам что-то выкопать… и мы спорили по этому поводу… там ещё вода была, наверное, река? Окоп стало заливать водой… не помню ничего больше.

— Хм! Физически, ты вполне нормален, и в иной ситуации я бы уже через пару недель любого другого солдата направил на выписку. Но память! Как ты будешь воевать?

— Как и все, герр штабсарцт!

— Не сомневаюсь. И всё же… Лойземан! — поворачивается он к лечащему врачу. — Ваше мнение?

— Он быстро идет на поправку, герр штабсарцт. Но в подобном состоянии направить его на фронт — нецелесообразно, мы не можем предположить как он себя там поведёт. С вашего позволения, герр штабсарцт, я пригласил на консультацию оберарцта Киршбеера — он признанный специалист в подобных случаях.

— Разумно, Лойземан! Одобряю ваше решение! А… Макса, разрешаю использовать в работах по госпиталю — его физическое состояние вполне допускает небольшие нагрузки. Да и нахождение среди людей будет способствовать его психическому равновесию. Как, гренадёр, — смотрит на меня главврач, — что ты скажешь на это?

— Я чрезвычайно признателен вам, герр штабсарцт! Мои товарищи по палате, конечно, помогают мне, как могут, но, может быть, разговоры с другими камрадами действительно помогут вспомнить что-то ещё?

Штабсарцт покровительственно похлопывает меня по плечу.

— Твои раны мы вылечим, а доктор Киршбеер поможет вспомнить прошлое. Ну а во всем остальном, Макс, положимся на всевышнего — он не оставит нас своей милостью!

После ухода главврача с сопровождающими, Вилли завистливо причмокнул губами.

— Везёт же некоторым?!

— Ты о чём это? — непонимающе гляжу на него.

— Работа по госпиталю — это усиленная кормежка! Вместе с медперсоналом! Им даже настоящий кофе положен! И дополнительные сигареты!

— А-а-а… кофе — это, конечно, хорошо, но ведь я не курю…

— А мы? Или ты забудешь своих товарищей?

— О чём ты говоришь?! — возмущаюсь я.

Действительно, положенные мне сигареты я отдаю им, а они за это тоже не остаются в долгу и помогают мне как-то вспоминать те события и факты, которые по их мнению, я просто обязан знать. Да и много чего другого, в моем положении весьма полезного, они мне тщательно растолковывают и объясняют.

Слова у главврача с делом не расходятся, и уже на следующий день я топаю вместе с другими счастливчиками на станцию — встречать эшелон. Нас пятеро. Четверо солдат и санитар, который командует всей группой. Одного из своих попутчиков я уже знаю, это словоохотливый и неунывающий Ганс Циммерман, зенитчик. Его тоже контузило бомбой, аккурат в тот же самый день, что и меня. Вот только выздоровление у него идет куда быстрее, осколки бомб обошли Ганса стороной. Не за горами тот день, когда его выпишут в часть. Он старожил в нашей команде, по-дружески шутит с санитаром и чувствует себя превосходно. Ещё одного своего сокомандника приходилось встречать на перевязках. Это прямая противоположность Циммерману — крепко сбитый Франц Кегель отличается редкой молчаливостью. Рослый, на полголовы выше любого из нас, и невероятно сильный (я видел, как он в одиночку, плечом, выталкивал из лужи застрявшую легковушку) он обычно не участвует в наших разговорах, а молча сидит в сторонке. Что-то у него на душе такое есть… Его слегка побаиваются и стараются не задевать своими шутками. Даже наши записные остряки не рискуют оттачивать свои язычки на молчаливом баварце. Четвертого солдата я не знаю. Он впервые появился на построении, молча выслушал пояснения санитара и, не говоря ни слова, пристроился позади меня. Тоже, видать, молчун…

Задание у нас сегодня простое. Ближе к обеду должен подойти поезд, на котором нам (то есть, госпиталю) привезут медикаменты и продовольствие. Всё это нужно перегрузить в автомашину, после чего мы можем топать восвояси. Собственно говоря, это даже не наше дело — чего-то там грузить. Но Ганс, который всегда в курсе происходящего, рассказал нам, что последнее время в прибывающем грузе постоянно чего-то не хватает. То бинтов, то нескольких упаковок с лекарствами… Не исключено, что их уворовывают где-то по дороге. Но, вполне может быть, что и на станции.

— Вагоны охраняет местная полиция, — сплевывая окурок в сторону, говорит Циммерман. — Те ещё субъекты, я их и за свиньями ходить бы не приставил. Глаза вороватые, морды угодливые… мусор!

— Так отчего же им доверяют? — искренне удивляюсь я. — Поставить наших солдат — и всё! Не станут же они красть у своих товарищей?

— Хм… Ну… это ещё как сказать… Всё равно — их нет! Людей мало, фронт загребает всех! Вот и приходится нам доверять этой сволочи…

Направляясь на станцию, мы имели все шансы опоздать к обеду. Но не слишком на этот счет переживали. Здесь была своя кухня и там наши команды обычно подкармливали. И весьма недурственно! Ещё бы — через станцию шло множество грузов, в том числе и продовольствие. Поэтому, здешняя кухня была весьма неплохой. Но, помимо этого, нам всё-таки выдали и паек, положенный по такому случаю. Не бог весть что, консервы, но и это пришлось очень кстати — их можно сменять на курево. По правде говоря, меня эта перспектива не воодушевляла, сигарет в запасе и так хватало, но… от голода я пока не страдал. А курево являлось неплохим подспорьем в любой беседе.

Вопрос с погрузкой продовольствия решили быстро. Пяток сигарет — и железнодорожники помогли нам перекидать ящики и бочки в кузов грузовика. Фыркнув на прощание дымом из выхлопной трубы, машина укатила в госпиталь. Теперь — ждать. Пока она доедет, выгрузит продовольствие — а тут уже и обед! Раньше, чем через два-три часа, она назад не придёт. И очень неплохо! Ибо медикаменты занимали в кузове гораздо меньше места, и мы вполне могли рассчитывать на то, что назад поедем как приличные люди — на машине! Так жить можно! Настроение у всех приподнялось, и даже молчаливый Кегель выдавил из себя по этому поводу пару слов.

Воодушевлённые этим, мы бодро направились к вагону с медикаментами — надо было прикинуть фронт будущих работ. Вагон этот стоял на отшибе и требовалось прикинуть — подойдёт ли туда грузовик? Или вагон надо будет перегнать поближе к погрузочной платформе? За оставшееся время эту задачу вполне можно было решить. По пути от нас откололся Циммерман с санитаром — пошли менять консервы на сигареты. Они тут почти что старожилы, Ганс служил именно здесь и знает тут каждую дыру. Оттого и все обменные операции происходят в его присутствии, так выходит гораздо быстрее и выгоднее.

Старшим в нашей тройке остался Кегель. Пройдя по путям, мы подходим к вагону. Он здесь не один, рядышком стоят ещё несколько. Неподалеку от них прохаживается какой-то местный в черном пальто и с винтовкой на плече. На руке у него белая повязка. Ага, так это, стало быть, и есть — местная полиция? Н-н-да… видок у него… прав был Ганс, такому типу — и свинарник доверить? Да ни за что!

Франц молча указывает ему рукой в сторону, и тот послушно отходит от вагонов. М-м-да… знают тут старину Кегеля! И, надо полагать, с самой серьёзной стороны.

Беглый осмотр подтверждает самые неутешительные прогнозы — машина сюда не пройдёт! А таскать груз вручную — мы всё-таки выздоравливающие, а не наказанные за проступки штрафники!

— Магнус, — поворачивается Франц к третьему нашему спутнику. — Нужен паровоз.

— На станции их нет, — лаконично откликается тот.

— Тогда пусть этот охранник пригонит сюда пару десятков человек из местных — они оттолкают вагон поближе к разгрузочной платформе.

— И где он их возьмёт?

— Не моё дело. Отыщет где-нибудь…

Магнус пожимает плечами и идет за полицейским. Как и что он там ему объясняет, неизвестно. Но спустя пару минут они оба направляются к станционным зданиям — договорились.

Здоровяк молча показывает мне рукой на скамейку — надо полагать, на ней раньше сидел караульный. Присаживаемся, нам спешить пока некуда. Кегель вытаскивает сигареты и закуривает. А я достаю из кармана галеты, не сидеть же просто так?

Тихо…

Даже не верится, что где-то там, совсем недалеко, сейчас идет война. Грохочут разрывы и падают на землю наши товарищи. Мы не говорим о ней, эта тема — негласное табу в наших беседах. Обсуждаем всё — дом, знакомых девушек и чьих-то жен. Собак и кошек. Делимся планами на будущую жизнь и прикидываем какой она станет после войны. Но никто не рассказывает о том, что ждет его в окопах. Да и мне тоже как-то не по себе от мысли, что очень скоро наши вечерние разговоры будут вспоминаться как что-то совсем невероятное. Спокойные разговоры в дружеском кругу, где нет нужды прятать голову от пуль вражеского снайпера. Не нужно торопливо задувать зажигалку, опасаясь зорких глаз чужого артиллерийского наблюдателя. Мы и о русских не говорим. Никто не хочет вспоминать рукопашные схватки и блеск ножа перед глазами, когда в твой окоп ночью прокрадутся их разведчики. Ложась спать, мы раздеваемся и вешаем форму на спинку кровати — на фронте такая роскошь просто немыслима. Мы просто живем — живем каждым этим днем…

Но всё же действительность постоянно прорывается к нам. Когда привозят новых раненых, и санитары тащат их на носилках в дом. От них несет порохом и кровью, и лежащие на них люди в бреду ещё отбивают вражескую контратаку. Когда появляются над нами чужие самолеты, и мы слышим лай зенитных пушек неподалеку. А после этого со станции привозят новых раненых. Иногда, помогая санитарам разбирать вещи вновь прибывших, мы обнаруживаем в них застрявшие осколки. Для их сбора у нас на складе стоит железный таз, и порою он бывает заполнен почти на треть или наполовину. Война напоминает о себе каждый день. Я плохо помню свои воспоминания, в них только хриплые, плохо различимые команды и выстрелы — много выстрелов. Мы постоянно куда-то бежим, иногда едем — но все, как в тумане. Совсем не помню артподготовки, странно, все ребята вспоминают русскую артиллерию самым недобрым словом. А вот мины запомнились. Собственно говоря, не сами они, а то, как мы постоянно смотрели под ноги, опасаясь неприятных сюрпризов. Товарищи говорят, что русские — большие мастера по этой части, им верить нельзя! Можно ожидать любой неприятности. Рассказывают, что иногда, по непонятным причинам взлетают на воздух дома, мосты и различные объекты — в них, оказывается, заложили мины с часовым механизмом! Кто знает, может быть и под нашим домом сейчас тикает адская машина?

Металлический лязг!

Мы с Францем одновременно поворачиваем головы на звук. Это наш вагон, тот, что с медикаментами. Именно его охранял полицейский. И именно оттуда прилетел звук — кто-то что-то уронил…

Поднимаемся на ноги — это надо проверить! Оружия у нас нет, его не выдают выздоравливающим, но пудовые кулаки Кегеля — весомый аргумент! А я подбираю с земли увесистую палку, ей тоже можно врезать по первое число.

Мой товарищ машет рукой и указывает направо, там утоптанная тропинка. По ней можно подойти близко, и при этом без большого шума. Крадучись, обходим вагон.

Так и есть!

Небольшое окошко в стенке сейчас приоткрыто, и оттуда слышна какая-то возня. Хм, но кто туда залез? Окошко-то очень небольшое!

Прячемся за углом вагона и осторожно выглядываем за угол.

Долго ожидать не пришлось, внутри завозились, и из окошка появились ноги в стоптанных сапогах — вор вылезал наружу.

Франц внезапно подпрыгивает и одним рывком выдергивает обладателя сапог на улицу. Как морковку из грядки!

Плюх!

Во все стороны летит пыль и щепки — вор врезается в кучу каких-то старых досок. Ну и ну! Вот это бросок!

Впрочем, ничего удивительного здесь нет, воришка весьма невысок ростом. Да это же мальчишка! То-то он в окно пролез… Падение его слегка оглушает, и он беспомощно ворочается на земле, пытаясь придти в себя. Наклоняюсь и поднимаю с земли упаковку бинтов — он выронил её, когда летел по воздуху.

— Смотри, — говорю я товарищу, — наши бинты! Вот кто их таскал!

Кегель берет их у меня из руки и присаживается на корточки перед лежащим. Паренек с испугом на него смотрит. Ну, ещё бы! Франц и в хорошем-то настроении выглядит пугающе, а уж сейчас…

— Кто ты? — Кегель с интересом разглядывает мальчишку. — И зачем тебе бинты?

Тот молчит, только его глаза затравленно бегают вокруг. А ведь он влип! За такие вещи… в общем, я ему не завидую.

Не меняя своего положения, Франц выбрасывает вперед руку.

Хлоп!

И от основательной затрещины, с головы парня слетает кепка.

— Ну?

— Я… мне есть нечего…

Вот тебе и раз! Мне понятны его слова! Но Кегель недовольно покачивает головой — он ответа не понял.

— Мне ударить тебя ещё раз? — угрожающе произносит он.

— Франц! Он есть хочет! — выпаливаю я.

— С чего ты это взял?

— Ну… он сам сказал…

— И ты понял? — недоверчиво смотрит он на меня.

— Ну уж слово «есть», я как-нибудь разберу!

— Спроси у него, как часто он сюда залезал?

— Как? В смысле — как я его спрошу?

— Как-нибудь, — пожимает он плечами. — То, что он голоден, понял же?

— Э-э-э… — чешу я висок. — Попробую, но… сам понимаешь, я же не переводчик!

Присаживаюсь на корточки перед полулежащим парнем.

— Ты… Ты — вор?

Не знаю, правильно ли я это говорю, но парень вдруг краснеет. Понял?

— Нам есть нечего! Вы забрали еду, и все подыхают с голоду!

Понял!

— Стоп! — вытягиваю вперед раскрытую ладонь. — Ты — как много раз — сюда?

Киваю в сторону вагона.

— Да что ты заладил, фриц?! Много — не много… Нам есть нечего!

— Он путает моё имя, — недовольно произносит Кегель. — Я Франц!

— Э-э-э… я думаю, он вовсе не тебя имеет в виду. Всё то же — хочет есть!

— Он часто сюда залезал?

— Не похоже. Думаю, что в первый раз. Что будем с ним делать?

Действительно, что? По логике вещей — сдать в полицию. Но это ему вылезет боком, за такие вещи по голове не погладят! И мы оба это понимаем.

Франц внезапно сдергивает с парня пальтишко и трясет его. На землю падают какие-то немудреные вещи, зажигалка, какие-то железки — обычный хлам, который таскает в карманах любой мальчишка. Кегель рывком поднимает парня на ноги и ощупывает у него карманы.

Пусто.

В том смысле, что ничего интересного там нет. Нет бинтов, медикаментов и еды тоже никакой.

— Он не врёт… — глухо говорит мой товарищ.

Обернувшись, он делает два шага к вагону и, размахнувшись, ловко забрасывает в окно упаковку бинтов.

— Вот так! Нет никакой кражи!

М-м-да? Даже так?

— Что у тебя с собою из еды?

— Галеты… Сыр ещё есть…

— Дай сюда! — Франц забирает у меня продукты и, вытащив из своего кармана банку сардин, суёт всё это растерянному мальчишке.

— Вон! — делает он недвусмысленный жест рукой. — Бежать!

— И почему ты так поступил? — провожая взглядом улепетывающего парня, спрашиваю я.

— Ты знаешь, что такое голод? Когда нечего есть, и родная сестра выходит на панель, чтобы прокормить своих младших братьев?

— Н-нет… не довелось такое испытать…

— Тогда ты меня не поймешь…

А через пару дней меня вызвали в один из кабинетов госпиталя. Зашедший санитар кивнул на дверь в коридор и посоветовал поторапливаться, мол, времени немного, а герр оберарцт — человек занятой.

Поднимаюсь на второй этаж и топаю к указанному кабинету. Стучусь.

— Войдите!

— Герр оберарцт! — вытягиваюсь я на пороге. — Прибыл согласно вашему приказу!

— Вот как? — прищуривается сидящий в кабинете пожилой врач. — Прибыл? А кто прибыл? Отчего не представляешься?

— Виноват, герр оберарцт! Но я до сих пор не помню своей фамилии! Да и в имени, откровенно говоря, тоже не до конца уверен…

— Понятно… — кивает Киршбеер (надо думать, что это он, кому же ещё я тут нужен, кроме него?). — Ладно, гренадер, садись-ка ты на кушетку.

Он подходит ко мне и теплыми чуткими пальцами ощупывает мою голову, разворачивает меня лицом к свету и всматривается в глаза. Возвращается к столу и, листая лежащие на нём бумаги, начинает подробные расспросы. О чём? Да обо всём. Как я сплю, вкусно ли здесь кормят, и чего мы делаем в команде выздоравливающих. Давно ли я читал газеты, и какие новости заинтересовали меня более всего. И многое другое, на мой взгляд, совершенно не относящееся к делу. Странный случай, когда меня вдруг стошнило после выпитого шнапса, его отчего-то совсем не удивил. Впрочем, он врач и ему виднее. Стараюсь не пропускать никаких мелочей. Вот, разве что, про происшествие на станции ничего ему не рассказал… Но, напрямую он и не спрашивал, так что, обвинить меня в неискренности — не за что. Примерно через час оберарцт замолкает и некоторое время что-то пишет.

— Угум… понятно. События последних дней ты помнишь. Даже и в деталях, это хорошо! А вот всё предыдущее… Ретроградная амнезия? Очень возможно… Ну что ж… попробуем так…

Он встает и, подойдя к шкафу в углу комнаты, открывает дверцу.

— Держи!

И через всю комнату ко мне летит карабин.

— Заряжай!

Прижав локтем к телу приклад, подбиваю ладонью вверх рукоятку затвора. Рывок на себя! А левая рука привычно скользнула вниз — к подсумкам.

Но их же нет!

— Продолжать!

Ладонь привычно хлопает по бедру, скользит вверх, в попытке зацепить застежку. Ухватив пальцами воображаемую обойму, заученным жестом тычу её в карабин.

Щелчок большого пальца — сейчас пустая обойма отлетела бы в сторону. Левая рука, оборачиваясь вокруг цевья, охватывает оружие, а правая уже толкает рукоятку затвора вперёд.

— К бою! Цель — то дерево! — тычет рукою в направлении окна врач.

И снова приходят в движение мои руки. Левая рука скользит под цевьё оружия, а правая, обтекая шейку приклада — к спусковому крючку. Задержать дыхание, пол-оборота… приклад привычно уткнулся в плечо.

— Огонь! Пять патронов — беглым!

Щелчок.

Правая рука меняет положение — к затвору. Локоть держать! Не оттопыривать руки в стороны! Голову влево!

Лязгает затвор и рука скользит назад, к спусковому крючку. Голова на место… так, цель чуть сместилась… ствол довернуть…

Щелчок!

— Стоп! Оружие — разрядить! К осмотру!

Рывок затвора, взгляд в патронник — пусто. Левая рука вздергивается к плечу, поднимая ствол карабина к потолку. Разворачиваю оружие открытым затвором к врачу и прижимаю приклад карабина правой рукой к телу.

— Так-так-так… — Киршбеер обходит меня вокруг, с интересом приглядываясь к моей стойке. — Вольно… гренадер. Затвор — закрыть, оружие поставь к столу. Садись.

Ставлю в указанное место оружие. Только сейчас обращаю внимание, что это учебный карабин. Казенник ствола просверлен, да и затвор оружия ходит подозрительно легко. Надо думать ещё и подаватель из магазина вытащили, да и бойка у него тоже наверняка не имеется — спилили. А что? Солдат, потерявший память… мало ли какие рефлексы могут вдруг всплыть из глубины его контуженного мозга? Отыскать в госпитале парочку патронов — вообще не вопрос, мы же разгружаем раненых. А у них в карманах такого добра — завались!

Подхожу к стулу и опускаюсь на него. Руки еще подрагивают. Я не ожидал такого поворота событий. Оказывается, мое тело помнит гораздо больше, чем думалось.

— Так вот, Макс, ты говоришь, что ничего не помнишь из своего прошлого. Возможно, это и так, но твое тело помнит гораздо больше головы. Во всяком случае, то, что забито у тебя на уровень безусловных рефлексов, выполняется абсолютно автоматически, — доктор приподнимается со своего места и подходит ко мне. — Ну-ка, привстань.

Приподнимаюсь, и он повторяет все те же процедуры: меряет пульс, приподнимает веко и рассматривает глаза, заставляет открыть рот и разглядывает зубы.

— А ты в форме, мой мальчик. Видно, что подобные упражнения для тебя не в новинку и не в тягость.

Он возвращается к столу и опускается на свое место.

— Ну, что ж, подытожим увиденное. Сколько тебе лет?

— Не помню, герр оберарцт.

— Прикинем. Больше двадцати — это совершенно однозначно. И даже больше двадцати пяти. Зубы в хорошем состоянии, стало быть, возможность ухода за ними имелась. Твоя строевая подготовка… Хм… Тут есть над чем призадуматься. То, что ты опытный солдат — это несомненно. Все движения выверены до автоматизма, и голова в них практически не участвует. Тело само помнит все, что должно знать. А это, уж поверь мне, не за один год получается. Локти прижимаешь к телу — вот это что-то новое. Обычную пехоту так не учат. И оружие к осмотру предъявляют совсем другим способом.

Он на некоторое время задумывается и делает какую-то пометку в своих бумагах.

— Опять же стрельба… Что-то похожее есть, но это не стандартная подготовка обычного солдата. Нет… Школа, несомненно, наша, но только чья?

Он задумчиво постукивает карандашом по столу.

— Встать! Смирно! Имя?! — резко выстреливает Киршбеер.

Как подброшенный пружиной, вскакиваю с места и вытягиваюсь. Ладони прижаты к бедрам, ступни вместе — стандартная строевая стойка.

— Макс Крас…

— Имя!

— Красовски, герр оберарцт!

— Звание!

На этот раз я беспомощно молчу.

— Часть!

— Пехотный батальон… Не помню, герр оберарцт.

— Так… Садись. Красовски, Красовски… И говор у тебя баварский. Хм. Ладно, посоветуемся мы и на эту тему. Я пропишу тебе лекарство, будешь принимать его в течение недели. А пока свободен.

Закрыв за собой дверь, выхожу в коридор и только сейчас замечаю, что по моему лбу скатываются крупные капли пота. Ничего ж себе, вот это встряску закатил мне доктор.

— Видите ли, Борхес, то, что я увидел у этого парня с потерянной памятью, однозначно указывает, что это старый и опытный солдат. На его теле есть отметины от ранений, причем достаточно старые, не менее двух-трех лет назад.

— Какие именно, герр оберарцт?

— Ну, шрамы, еще всякая мелочь. Но вот одно ранение совершенно точно пулевое. Его ранили в ногу, и это было достаточно давно.

— Как давно? — собеседник врача носил погоны обер-вахмистра и принадлежал к полевой жандармерии. Уже немолодой, с пробившейся в волосах сединой, он тщательно записывал в блокнот все то, что говорил ему врач.

— Я бы сказал, года три, если не больше.

— То есть, тридцать девятый — тридцать восьмой?

— Я бы сказал, что и раньше.

— Где же он умудрился поймать пулю в это время? Разве что в Испании успел побывать? Но в этом случае ему действительно больше двадцати пяти лет. Скажите, герр оберарцт, ранение слепое?

— Да.

— То есть, пуля еще в ноге?

— Не уверен. Можно сделать рентген, тогда я отвечу на этот вопрос точно. Но что это вам даст, Борхес? Он мог словить пулю из какого угодно ствола, и совершенно не факт, что это продвинет нас хоть на миллиметр.

— Не скажите, герр оберарцт, он же не медик, ведь так?

— Так. Я бы сказал, он очень даже не медик. Совершенно очевидно, что он учился прямо противоположным вещам.

— Так вот, доктор, сделайте ему рентген. А все остальное — это уже моя забота. Как, вы говорите, он стоял, когда показывал вам разряженный карабин?

— Вот так, — врач поднялся с места и продемонстрировал фельджандарму стойку.

— А ведь это не пехотная стойка, герр оберарцт.

— Знаю. Именно это меня удивило.

— Так держат оружие только в том случае, когда у солдата мало места, и он не может держать его как положено. А где у нас такие места, доктор?

Прошло еще несколько дней. Я добросовестно пил выписанную мне гадость, результатом воздействия которой стал весьма хреновый сон. Но увильнуть хоть как-то от очередного приема этой отравы было совершенно нереальной затеей. Приносивший мне лекарство санитар отличался крайней недоверчивостью и подозрительностью. Приходилось терпеть и мужественно глотать это пойло.

Память ко мне так и не вернулась, несмотря на обещания доктора, а вот спать я стал хуже, и характер у меня испортился. Надо полагать, по причине хронического недосыпа. Как ни странно, но именно на этой почве я неожиданно близко сошелся с Кегелем. Не скажу, чтобы мы вели какие-то длинные разговоры, обычно попросту сидели рядышком. Он курил, а я разглядывал окружающую обстановку. Какие-то отрывистые куски воспоминаний толклись у меня в голове, и совершенно неожиданно для себя я вдруг начал осознавать, что рассматриваю эту самую обстановку исключительно на предмет ее возможного использования в бою.

«… Вот этот угол, на первый взгляд, выглядит очень соблазнительно: толстые бревна, не всякая пуля пробьет. Но для того, чтобы из-за него выстрелить, надо высунуть голову. А вот сделать это можно только в том случае, если высунешься из-за угла. Причем, не где попало, а над штакетником, который к этому углу примыкает. А, стало быть, и противник, если он не полный лопух, будет ожидать эту самую голову в указанном месте. Значит, что? Не высовываем отсюда башку. А лучше переползем к другому углу. Он хоть и не такой заманчивый, но внизу, на высоте полуметра от земли, выбит край одного из бревен, и получается неплохая амбразура, куда вполне можно высунуть ствол карабина. Да и сзади там лежит поленница дров, на фоне которой мои движения будут практически не видны. А вон та крыша крыта дранкой, и если отщипнуть несколько полосок, то вполне можно стрелять из глубины чердака. Никто меня там не увидит, а звуки выстрелов из-под крыши будут доноситься весьма неразборчиво, сразу и не поймешь, откуда стреляют…»

«Вон та банька — она из толстых бревен. И входная дверь у нее весьма и весьма внушительно выглядит. Казалось бы, классная позиция для обороны: окошки в стенах баньки узкие, только-только ствол просунуть. Но вся заковырка в том, что дверь бани до земли не доходит на расстояние ладони, и закатить туда гранату — дело пустяковое. И всё — никакие стены не помогут. Выскочить оттуда под обстрелом — дело безнадежное. Да и обзор из узких окошек неважный».

И вот такие размышления занимали меня практически все то время, пока я не был занят чем-то другим. Что-то пыталось пробиться из потаенных уголков моей памяти, но я так и не понял, что же это было. Ничего, что наталкивало бы меня на какую-то конкретику, вспомнить так и не удалось. Наблюдавший за моими раздумьями Кегель сочувственно похлопал меня по плечу.

— Не переживай, парень. То, что ты не помнишь имени своего ротного — это еще не самая большая проблема. Кто знает, может быть, Господь Бог, лишив тебя некоторых воспоминаний, поступил во благо. Ты старый солдат, и я это вижу. У каждого из нас есть какие-то моменты, о которых порою хочется забыть и никогда не вспоминать.

Не могу сказать, чтобы его слова вызвали у меня какое-то отторжение. В принципе, я был совершенно согласен, но легче от этого совершенно не становилось. Так прошло несколько дней, и меня снова вызвали в тот же самый кабинет. Но на этот раз там был уже совсем другой обитатель. Тоже немолодой дядька, хотя и не такой пожилой, как доктор. Но, ей-богу, я бы предпочел еще неделю пить эту самую гадость, лишь бы не встречаться с сегодняшним обитателем этого кабинета. Ибо сидел там самый натуральный фельджандарм. А вот к этим парням на закуску попадаться категорически не рекомендовалось. С юмором у них было плохо, а въедливости — хоть отбавляй. И сам факт, что моей персоной заинтересовалась полевая жандармерия, никакого энтузиазма вызвать не мог. Ладно уж, медики — тут оно все привычно и понятно. А вот какая вожжа попадет под хвост этим ребятишкам, предположить было совершенно невозможно. Однако же делать было нечего, обратного хода не имелось, и, вытянувшись около дверей, я рапортую обитателю кабинета о своем прибытии. Против всех ожиданий, он настроен весьма благодушно: не спешит снимать с меня шкуру и выворачивать наизнанку все тайники души.

— Задал ты всем нам задачку, Макс. У господ офицеров от тебя уже голова болит.

— Виноват, герр обер-вахмистр, но я ничего такого не делал.

— Да знаю я, — отмахивается фельджандарм. — Подобрали тебя в воронке с разбитой башкой и малость очумевшего. Вот и вылетело из этой башки все то, что в нее когда-то вложили командиры. По правде сказать, я и не думаю, что там было что-то особенно ценное, но порядок есть порядок, Макс. Согласись, ты же не можешь жить дальше человеком без имени, фамилии и без прошлого.

— Но я помню свое имя, — поколебавшись, чуть менее уверенно добавляю, — и фамилию вроде бы тоже.

— А ты уверен, что это твое имя и твоя фамилия?

— Нет, герр обер-вахмистр, — искренне отвечаю ему. — В этом я не уверен.

— Вот видишь, — назидательно поднимает палец вверх фельджандарм. — Конечно, может быть, что ты называешь действительно свое имя. Но ведь может случиться и так, что ты попросту запомнил имя кого-то из сослуживцев, который сам по себе является настолько замечательной личностью, что не знать его просто невозможно.

— Да, герр обер-вахмистр, так тоже может быть.

— Только ведь беда в том, Макс, что известность эта может быть двоякая. Это может быть действительно выдающийся человек, хороший солдат и честный сын великой Германии. А может быть наоборот — дезертир, бросивший своих товарищей. Вот его и объявили в приказе по части, а ты и запомнил. Что скажешь?

— Не знаю, что и говорить, герр обер-вахмистр. У вас в таких вопросах опыт намного больше, поэтому я всецело доверяю вам.

— Доверяешь? Ну, что ж, давай поглядим. Итак, что мы знаем совершенно точно? Тебе больше двадцати пяти лет, строение зубов показывает, что за своим здоровьем ты следил и вовремя обращался к врачам. Дырок у тебя нет, и в положенных местах стоят пломбы. Ты, несомненно, опытный солдат. Мышечную память обмануть невозможно. С оружием обращаться умеешь, причем достаточно хорошо и на уровне автоматизма. Воевал и был ранен, медикам я в этих вопросах доверяю безоговорочно. Кстати, где ты словил пулю?

— Не помню, герр обер-вахмистр.

— А ведь тебе делали рентген, Макс. И он показал, что в правой ноге у тебя действительно пуля. Винтовочная! И хочешь знать, из какой винтовки?

А вот это он уже заливает. То, что наличие пули в ноге рентген безусловно покажет, здесь я с ним спорить не собираюсь. Но, не разрезая ногу, выяснить, из какого оружия эта пуля вылетела — вот уж фигушки.

— Откуда же мне это знать, герр обер-вахмистр? Это надо у главного врача спрашивать. Он человек ученый, и такие вещи понимает.

— А что ж ты думаешь? И спросили. Наша эта пуля, Макс. Из маузеровской винтовки выпущенная. И что ты на это скажешь?

Пожимаю плечами. Хоть из маузеровской, хоть из американской или английской — какая разница? Логичнее было бы, конечно, из русской, мы все-таки на русском фронте находимся. Но если верить врачам, рана старая, а война идет всего второй год. Высказываю свои соображения жандарму. Он кивает, соглашаясь.

— Да, действительно, дружище, какая в этом разница? У нас что — не бывает случаев, когда солдат по неосторожности попадает под огонь своих же товарищей?

— Немецкий солдат? — искренне удивляюсь я. — Был бы русский, я бы поверил.

— А ты так много про них знаешь?

— Ну… — в замешательстве чешу подбородок, — не очень, конечно, то же, что и все.

— И знаешь их язык?

А вот это, интересно, он откуда узнал? От Кегеля? Не факт. Да и что мой товарищ мог им рассказать? Я с этим мальчишкой практически не разговаривал, да и нельзя это назвать разговором.

— Нет, герр обер-вахмистр, я русского не знаю. Отдельные слова, те, что написаны в разговорнике — так это все знают.

— Но не все знают их наизусть.

— Так и я наизусть не знаю. Я ж тут с ними ни с кем и не разговаривал. Как-то не было такой возможности, да и ни к чему. Какие у нас могут быть разговоры, о чем?

— Да? Ну, значит, мои информаторы ошиблись, и это был кто-то другой. Ничего удивительного, дружище, выздоравливающие солдаты очень похожи друг на друга.

Обер-вахмистр встает и берет из угла знакомый карабин. Бросает его мне. Совершенно автоматически я вскакиваю, ловлю оружие в воздухе и застываю в ожидании команды. Жандарм удовлетворенно кивает головой.

— Солдат, врачи не ошибаются. Оружие ты ловишь именно как оружие, а не как обычный предмет.

Я удивленно смотрю на собеседника.

— Не понял?

Утвердительно киваю.

— А ты возьми-ка его наизготовку.

Раз — и карабин у моего плеча.

— И как много времени на это потребовалось?

— Секунда, герр обер-вахмистр.

— То есть, перехватывая карабин в воздухе, ты уже изначально предполагаешь то, что из него придется стрелять. И руки уже сами выбирают, как лучше его ухватить. Метлу или лопату держат иначе, чем оружие. А это тренировки, Макс. Долгие. И трудные. Где тебя учили?

— Не помню, герр обер-вахмистр. Я совсем ничего не могу вспомнить об этом.

— Интересно было бы посмотреть на тебя в бою… Ну, да ладно! Оружие разрядить — к осмотру.

Жандарм внимательно обходит меня со всех сторон.

— Кстати, а почему ты так держишь оружие? Ведь уставная стойка совсем другая.

— Так учили, герр обер-вахмистр.

— И где ж тебя так учили… Такое слово — Гармишпартенкирхен — говорит что-нибудь?

— Нет, герр обер-вахмистр. Я не знаю, где это и что это.

— Надо же, а я думал, знаешь. А на флоте тебе служить не приходилось?

— Только с берега и видел, герр обер-вахмистр.

— А на самолете летать? Или с парашютом прыгать?

— Ни разу, герр обер-вахмистр.

Жандарм молчит и в задумчивости постукивает по столу пальцами.

— У тебя нет зольдбуха. Нет почти никаких личных вещей. Нет оружия, и жетон тоже отсутствует. Да, от формы остались одни лохмотья: взрыв произошел совсем рядом. Я еще могу допустить, что вещи разбросало взрывом. Туда же унесло и оружие. Но жетон-то куда делся?

— Не знаю, герр обер-вахмистр. Я вообще ничего не могу вспомнить об этом.

— А вот госпитальные порядки ты знаешь очень даже хорошо. Приходилось лежать в них и ранее? Так ведь?

— Наверное, герр обер-вахмистр. Вам виднее, вы же лучше знаете подобные ситуации. Наверняка, уже встречались с чем-то похожим раньше.

— Правильно мыслишь, Макс. И не только с таким. Поверь мне, я уже много видел различных случаев. И память теряли, и документы. Но все, в конечном итоге, выяснялось. Правда, бывали случаи, когда это выясняли слишком поздно. Сам ведь знаешь, от пятисотого батальона у нас никто не застрахован. Решат, что ты дезертир или что-то в этом духе… Нет-нет, не подумай, что я тебя пугаю, просто в моей практике такие случаи уже встречались, и было, что из-за мелкого проступка солдат симулировал потерю памяти. Но это у него получилось не очень хорошо и вызвало обоснованное подозрение. Вот и загремел бедняга в собачий батальон. Там-то он все быстро вспомнил. Да только вот помогло это ему мало: пока бумаги ходили туда-сюда… Словом, освобождать было уже некого. Так что подумай Макс, хорошенько подумай и постарайся вспомнить.

— Что вспомнить, герр обер-вахмистр?

— А все. Все, что вспомнишь, сразу мне и расскажи. Так и скажи любому санитару: мол, хочу видеть старину Борхеса. Не сомневайся, я очень быстро тебя найду. А сейчас иди, выздоравливай и восстанавливай память.

Когда за моей спиной захлопнулась дверь, я не чувствовал себя настолько выжатым, каким был после приема у Киршбеера. Пот не катился градом у меня по лицу, не колотила дрожь. Но вся ситуация напоминала мне состояние перед прыжком в воду с высокого обрыва. Вот ты стоишь, наклонился, и понятно уже, что отыграть назад не получится, надо прыгать. А если не прыгнешь, то с большой долей вероятности полетишь в воду просто так, неподготовленным. И не факт, что это будет лучше. То есть, прыгать надо, другого выхода просто нет. Но ты цепляешься за каждую долю секунды, что осталось перед прыжком. Даже за воздух готов пальцами держаться. Потому что — страшно. Здесь привычная земля (в которую уже готовы пустить корни твои пятки), а там, внизу — неизвестность. Может быть, вся эта лужица глубиной по колено, и уже через секунду хлюпнувшие мозги разлетятся по поверхности воды. А может быть там глубоко, и, красиво прорезав стрелою воздух, ты почти бесшумно войдешь в воду и, описав там положенный пируэт, вырвешься наверх. Наверх, к воздуху. И к свободе, которая ждет тебя там, внизу.

Главврач отложил в сторону исписанные листы и поднял глаза на стоявшего перед ним фельджандарма.

— Итак, старина Борхес, что вы можете сказать по данному случаю? Физически состояние Макса вполне удовлетворительно, и я не вижу причин, чтобы дальше держать его в госпитале. Мест не хватает даже для тяжелораненых. Если, как вы говорите, он опытный солдат, то его место на фронте. Если у вас есть какие-то сомнения, изложите их. В любом случае, меня интересуют все ваши доводы, поскольку окончательное решение все-таки за мной.

— В тот день на станции, герр штабсарцт, разгружалось сразу несколько частей. В том числе и группа выздоровевших солдат, направленных для прохождения службы после излечения в госпитале. Не в вашем, герр штабсарцт. Наведенные мною справки не позволили однозначно подтвердить или опровергнуть факт нахождения Макса в этой группе. Двумя днями ранее этот госпиталь был захвачен бандитами и подожжен. В огне погибла часть документации. Из служащих госпиталя уцелели немногие. Никакие запросы также не пролили света на личность этого солдата. Он, несомненно, немец. Опытный боец, прошедший хорошую выучку. Но вот установить, где и при каких обстоятельствах он ее проходил, мне не удалось. Что-то очень знакомое, но память не подсказывает мне вывода. Мелькнула было мысль, что он — из горноегерских или десантных частей. У тех специальная подготовка, да и воюют они порою в весьма стесненных условиях. Отсюда и специфические приемы обращения с оружием. Но для десантника он слишком крупный — те чуток постройнее будут. Да и физически они покрепче. А егеря хорошо помнят название города, где их обучали. Для Макса же это слово — пустой звук. Отсутствие у него личных вещей и документов вполне объясняется, если вспомнить, в каком состоянии он был обнаружен. Там только верхняя часть одежды осталась относительно целой — все прочее разодрало в лоскуты. Словом, герр штабсарцт, у меня нет оснований требовать в отношении его каких-то экстраординарных мер. Полагаю, что это чисто медицинский случай, не входящий в компетенцию фельджандармерии.

— Вы абсолютно в этом уверены, мой друг?

— Да, герр штабсарцт. И готов подписаться под каждым своим словом.

— С медицинской точки зрения, у меня тоже нет никаких причин для дальнейших проволочек. Он ведь у нас гренадер?

— Ну, во всяком случае, если судить по знакам различия, то да.

— Вот и отправим его по соответствующему адресу. А там только будут рады незапланированному пополнению. Благодарю вас, обер-вахмистр. Вы мне очень помогли.

— Всегда рад помочь, герр штабсарцт! — поднялся с места фельджандарм. — Да, кстати, а на чьё имя вы собираетесь ему документы выписывать?

— Хм… — потер подбородок главный врач. — Ну… это дело канцелярии, я полагаю?

— Не совсем, герр штабсарцт. Нет, разумеется, сопроводительные документы выписывает ваш писарь — это так! Но вот на чьё имя? Мы ведь так и не установили фамилии этого Макса!

— Но он же назвал её Киршбееру!

— Предположительно. Не факт, что это его настоящая фамилия. Вдруг, впоследствии, выяснится что-то? Солдат мог и ошибиться, ему простительно — контузия. А вот офицер… который эти бумаги п о д п и с ы в а е т…

— И что вы предлагаете?

— Герр Киршбеер что-то там говорил о специальном госпитале, куда попадают такие вот… забывчивые…

— То есть?

— Я точно не знаю… вроде бы их там как-то даже лечат. Внушением и электрошоком, что-то такое…

— Вот как? Что ж, пожалуй, что в данной ситуации, подобный выход стал бы наилучшим!

— Да. Вот т а м пусть и выдают Максу бумаги — какие угодно. С нас, в подобной ситуации, никто не спросит.

Вот так и решилась судьба одного из множества солдат, прошедших через этот госпиталь… Вместо ожидавшей его передовой, он получил пока небольшую отсрочку от новой встречи со смертью. Впрочем — надолго ли?

Прощание наше было весьма трогательным. «Невезучий Вилли» совсем размяк, и даже голос у него слегка изменился. Дрогнул даже глыбоподобный Кегель — вот уж чего я совсем не ожидал! Покровительственно похлопав меня по плечу, он молча сунул мне в руки небольшой нож в черных кожаных ножнах и удалился. На прощание мы с ним обнялись, немало озадачив этим окружающих. От молчаливого здоровяка никто такой мягкости не ожидал.

Мне уложили в новенький ранец пару пачек галет и даже бутылку свежего молока — приволок со станции Циммерман. Зажигалка, иллюстрированный журнал, прочий немудрящий солдатский скарб — всё это заняло положенные места.

— Что ж, камрады — встаю я со стула. — Мир тесен — ещё увидимся!

Жму руки своим товарищам — ко многим я уже успел здесь привыкнуть, и выхожу в коридор. Поворот направо, спуск — и я во дворе. Здесь уже ждет нас грузовик — подбросят до станции. А там — поезд и несколько часов пути. Новый госпиталь — для таких, как я…

Выдержка из истории болезни Макса Красовски

(имя предположительное, со слов самого больного)

«… следствием данной контузии явилась практически полная потеря памяти. Больной не помнит своего имени и фамилии, никаких обстоятельств, предшествующих его появлению на станции. Отсутствие документов и личных вещей делает невозможным установление его личности таким способом. После неоднократных сеансов медикаментозного лечения и проведения восстановительной терапии, он назвал свое имя — Макс и, предположительно, фамилию — Красовски. Звания и номера части не помнит. На отправленные по инстанции запросы ответ до сих пор не получен…

… физически крепок, тренирован. Телосложение спортивное. Вынослив, физически силен. После проведения соответствующей проверки, установлено, что оружием владеет хорошо. Приемы обращения с оружием помнит, показал хорошую мышечную память. По результатам проверки установлено что больной ранее проходил специальное обучение — присутствуют навыки обращения с оружием, нехарактерные для строевых частей вермахта. Реакция быстрая, на вопросы отвечает не задумываясь. В тех случаях, когда вопрос касается его прошлого, теряется и замолкает.

… присутствуют следы от ранений. Четырехглавая мышца левой ноги — слепое огнестрельное ранение в верхней трети, пуля осталась в мышце. Операция не производилась, швы не накладывались.

Предплечье правой руки, в нижней трети, изнутри — шрам, предположительно от холодного оружия. Длиной 4,5 см. Шов — стандартный для подобных ранений.

Веко левого глаза, у переносицы. Шрам — предположительно от колющего оружия. Длина шрама — 0,6 см.

Спина справа, в районе верхнего края лопатки — многочисленные зажившие шрамы от осколочных ранений. Поверхностные — рентгеноскопией в теле осколков не обнаружено. Предположительно — ранения нанесены осколками ручной гранаты. На это указывают их небольшие размеры.

… полость рта санирована. Установлены две коронки желтого металла. Характер изготовления коронок и качество их исполнения позволяют сделать вывод о том, что данная работа выполнена квалифицированным специалистом. Ввиду малого количества материала и невозможности произвести более тщательное исследование без демонтажа коронок, сделать более конкретный вывод не представляется возможным.

… отношение с товарищами по госпиталю поддерживает ровные, дружеские. Пользуется среди них авторитетом и уважением. Проявляет разумную бережливость и аккуратен в быту.

Кисти рук и пальцы — чистые, без повреждений и ранений. Ухоженные, черной работой не занимался. Хотя в беседах неоднократно указывал на то, что знаком с устройством автомобиля, умеет его ремонтировать и водить.

Особое мнение обер-вахмистра Юргена Отто Борхеса.

Это, несомненно, опытный и хорошо обученный солдат. Некоторые специфические приемы обращения с огнестрельным и холодным оружием, указывают на то, что он проходил подготовку под руководством инструкторов, обучающих специальные подразделения вермахта. Такие, как горнострелковые войска или десантные части. Внимателен, очень хорошо отслеживает окружающую обстановку и правильно ориентируется в самых разных местах, даже и в незнакомых. Молчалив, в разговоре обычно выступает слушателем. Хороший собеседник, умеет расположить к себе окружающих, проявляя неподдельный интерес к их словам. Память восстанавливается быстро, когда он получает соответствующий толчок в нужном направлении. Крайне осторожен, всегда, прежде чем присесть, проверяет место отдыха. Старается сделать это незаметно для окружающих.

Рекомендуется тщательное наблюдение специалиста соответствующего профиля».

Все больницы похожи друг на друга. Одинаковым запахом медикаментов, пропитавшим их коридоры. Схожим выражением лиц обслуживающего персонала и дежурными улыбками медсестер. Побывав в одной, можно безошибочно ориентироваться и в любой другой. По запахам определять перевязочную, по голосам за дверью — ординаторскую. Даже звук шагов по коридору — и тот везде одинаков. Раненые и больные передвигаются медленно, стараясь лишний раз не нагружать свой организм. Санитары и медсестры — те ходят быстро, им надо одновременно успеть во множество самых разных мест. Неторопливо шествуют врачи — вершители судеб. А когда в тишине по коридору звучат уверенные шаги главврача, то госпиталь на мгновение затихает…

Но здесь мы не слышим шагов — в коридорах царит тишина. Никто не бегает по зданию, стремясь поскорее выполнить поручение. Не скрипят двери, и доски пола не жалуются на судьбу. Небывалое дело — на них постелены дорожки и коврики! А я уже совсем забыл про эту деталь обстановки… Здание молчит, не нарушая посторонними звуками тишины. И мы стараемся почему-то говорить вполголоса. Почему? Не знаю… так тут ведут себя все.

Мой лечащий врач — Эгон Фурц, уже вполне взрослый, солидный человек. Разглядывая меня в свои золотые очки, он что-то мурлычет себе под нос, какую-то мелодию. Врач нетороплив и спокоен, кажется, ничто на свете не способно его удивить. Внимательно прочитав мою историю болезни и перелистав ещё какие-то бумаги, Фурц сильными пальцами ощупывает мне голову.

— Здесь? — нажимает он какую-то точку за ухом. — Что ты ощущаешь?

— Э-э-э… прошу прощения, герр оберарцт, а что я должен ощутить? Болит немного… и всё.

— Как болит?

— Ну… вы надавили, вот и побаливает.

— Не покалывает?

— Нет.

— Марта, — поворачивается он к медсестре, сидящей за приставным столиком, — запишите…

И он диктует ей какую-то абракадабру.

Латынь? Может быть…

Совместно с другим врачом Фурц меня осматривает, заставляет раздеться и они оба внимательно изучают все мои шрамы и отметины. Снова звучат непонятные медицинские термины. И что они хотят выяснить таким образом?

— Где вы получили ранение в ногу? При каких обстоятельствах?

— Не помню, герр оберарцт. Помню только, что мне перевязали ногу… больше ничего.

— Шрам на руке — от чего?

— Это помню! Мы подрались… у меня хотели отобрать деньги, а я неудачно отмахнулся рукой.

— Как давно?

— Ну…

— Отвечать быстро!

— Я ещё совсем мальчишкой был…

Врач кивает — это событие перестало быть ему интересным.

— Марта, назначаю ему сеансы электролечения. Для начала — пять. Потом покажем его доктору Бернсу, мне кажется, это его пациент…

Электролечение?

Я, конечно, в нашу науку верю. В то, что она самая передовая и правильная — так и вовсе. Но вот совать пальцы в розетку… как-то это меня напрягает. Неохота, знаете ли…

Впрочем, моего мнения никто и не спрашивает. Так что уже утром следующего дня я лежу на жестком топчане, опутанный какими-то проводами и пристегнутый к нему ремнями. А немногословный санитар около электрощитка пощелкивает какими-то тумблерами.

— Режим, — говорит ему медсестра за столиком и делает какую-то пометку в бумагах.

— Есть режим! — что-то включает санитар.

— Проверка амплитуды.

— В норме! — откликается электромедик.

— Включайте!

Отчего мне никто сразу не сказал, что под электролечением подразумевается обыкновенный (или нет, кто там его знает…) электрошок? Удовольствие весьма сомнительное, я вам скажу… Самого бы это врача сюда, глянуть, как он в дугу сворачиваться станет. Больно же! Кто только изобрел эту пытку?! И результаты её тоже… весьма неоднозначны. Строго говоря, вообще незаметны или, как минимум, неоднозначны. Ну, ускорилась у меня какая-то там реакция — и что? Память-то не вернулась! Бетховеном не стал и на скрипке играть тоже, скорее всего, не буду. А вот злости — той поприбавилось. Да и мотает меня во все стороны, словно дубиной по башке звезданули.

Теперь я понимаю, отчего в коридорах больницы лежат коврики и дорожки. Здесь и сейчас любой посторонний звук способен вывести меня из себя. Надо думать, я тут не один такой… нервный.

Дни идут как-то медленно. Возможно, оттого, что они до предела насыщены всевозможными процедурами? Не знаю… Но вот на сеанс гипноза шел с волнением. Уж больно интересные штуки о нашем докторе Крауци рассказывали на прогулках мои собратья по лечению. И видит-то он насквозь, да и внушить может всякое…

— Как он мне предложил последнюю девчонку вспомнить! — восхищенно говорил коренастый артиллерист Ганс Баумгартен. — Я, сначала-то, засомневался… мол, где та Ингрид, сколько уже времени прошло! А он — не отстает! Говорит — ты ж её трогал? А то ж, отвечаю! И не только руками, так сказать… Ну и вспоминай — кивает доктор. А я тебе помогу, подскажу, если что…

— И как? — интересуюсь я. — Удалось?

— Спрашиваешь! После этого — аж трусы стирать пришлось… — смущается Ганс. — А дальше — прямо, как из мешка, всё и посыпалось! И взводного вспомнил, да и ребят всех тоже… Мне рыжий Ольбрихт десять марок задолжал — теперь-то спрошу! А он-то, поди, и обрадовался!

Доктор же на поверку оказался совсем нестрашным. Худой, как жердь и очень болтливый. Он усаживает меня на стул и устраивается напротив.

— Контузия? — участливо спрашивает Крауци.

— Так точно, герр…

— Доктор. Просто — доктор.

— Так точно, герр доктор. Совсем рядом рвануло!

— Бывает, — сочувственно кивает он. — А как близко?

— Ну… совсем близко, как мне сказали. Я только помню землю перед глазами… встала она дыбом. Или это я упал?

— Хорошо помните?

— Ну… да.

— Описать сможете?

— То есть?

— Ну, раз вы её вблизи видели, то какие-то отдельные моменты, наверняка, лучше рассмотреть смогли?

— Да… наверное.

— Вот и опишите мне их. Комочки земли, камешки — тоже, наверное, имелись?

— Были, — уже увереннее отвечаю я. — Один — точно помню!

— Вот, с него и начнём. Большой он был или нет? Какой формы? Цвет?

…

А дальше я совсем ничего не помню. Прихожу в себя, когда на улице уже смеркается. Крауци сидит за столом и что-то пишет.

— Очнулись? — спрашивает он, не поднимая головы.

— Так точно, герр доктор.

— И как ваше самочувствие?

— Да… нормально всё. Только ничего не помню.

— Это не страшно. Не всё сразу, мой друг. Идите. Завтра мы с вами ещё встретимся.

А ночью, лежа в кровати, я ворочаюсь с боку на бок. Сон не идет, словно что-то ему мешает. Какие-то странные обрывки мыслей носятся у меня в голове. Никак не могу ухватить хоть одну из них за хвост, чтобы осмыслить и понять. Врач, несомненно, мастер и что-то там сумел разбудить в моей памяти. Знать бы — что именно?

И снова был день. Очередная встреча с милым доктором Крауци. Ещё один сеанс электролечения. И ещё одна бессонная ночь от боли в уставших мышцах.

Это не осталось незамеченным и вечером меня пичкают снотворным — режим! Больной обязан спать в отведенное ему время.

А назавтра — все идет по проторенной колее.

Начинаю замечать, что я несколько иначе уже смотрю на окружающий мир. По звуку за забором различаю тип проехавшего автомобиля. Это — грузовик, а вот сейчас протарахтело что-то небольшое и верткое. Какая-то маленькая машинка. «Опель»? Почему именно он? Не знаю…

Делюсь своими открытиями с Крауци.

Он кивает.

— По-видимому, ранее вы имели отношение к машинам. Интересно…

Врач встает и делает мне знак следовать за ним.

Обойдя здание, мы подходим к стоянке. Здесь стоят автомашины сотрудников клиники. Доктор вытаскивает ключи и открывает дверцу одного автомобиля.

— Садись, Макс! — кивает он на водительское сиденье.

Устраиваюсь поудобнее. Машина ещё не старая, чуть-чуть чем-то попахивает…

— Масло подтекает, герр доктор?

— Унюхал?

— Так точно, герр доктор!

— Спокойнее, Макс. Расслабься. Возьмись за руль, так. Включай передачу… первую.

Руки мои, совершенно автоматически выполняют указанные операции. Снимаю машину с ручного тормоза. Только с передачей я чуток задерживаюсь, не сразу сумев выполнить то, что от меня требуется.

— Так. Нейтралка. Задняя передача. Хорошо. Снова первая, вторая… Машина спереди! Тормози!

Непроизвольно выжимаю сцепление и утапливаю педаль тормоза! А руки вцепляются в руль. Тело вжимается в спинку сиденья.

— Всё, Макс! Расслабься и вылезай.

Автоматически ставлю автомобиль на ручник и открываю дверь.

— А ты водил машину! — покачивает головою Крауци. — И долго — навыки остались в памяти. Причём — именно легковую! Не грузовик. Ладно, Макс, учтем и это…

А ночью, перед тем, как снотворное окончательно меня вырубает, я веду незнакомый автомобиль. Большой и черный, он легко преодолевает неровности — мы едем не по дороге. Что-то бухает в ушах — музыка? Какая-то странная… «Рамштайн»? Откуда я это знаю?

— Ну что скажете, Герберт? Как там ваш пациент? Этот, как его… Макс!

— Прогресс налицо, герр профессор. Он с каждым днем вспоминает все больше. Надо полагать, до войны он был водителем. Причем, на легковой машине. Таксист, скорее всего.

— Почему вы так думаете?

— Я выезжал с ним в город. Машину он, действительно ведёт неплохо, и я не беспокоился на этот счет. Так вот, увидев стоявшую у дороги девушку, он автоматически сбавил скорость и довернул в её сторону — хотел подобрать. Но, посмотрел на меня и сконфузился. Стоящий потенциальный пассажир — явление ему привычное.

— Хм! Возможно!

— Он вспоминает музыку и даже мелодии какие-то мне пытался изобразить. Странные, непривычно ритмичные. Но не лишенные некоторой красоты. Хотя и весьма своеобразные.

— Имя?

— Он Макс — это точно. Фамилия, которую он назвал в госпитале — с большой вероятностью, тоже его собственная. Солдат — его тело помнит многое. Во время воображаемого обстрела, он мгновенно отыскал в моем кабинете наилучшее укрытие от огня.

— Ваше мнение?

— Полагаю, его уже можно выписать. Дальнейшая работа с ним имела смысл, если бы это был офицер, чья память и боевой опыт представляет собой большую ценность. А так… это солдат, он помнит, как рыл окопы, ворочал камни и выталкивал засевшие в грязи грузовики. Все это он может делать и сейчас, даже без дальнейшего лечения.

— Ну, что ж… Полагаю, вы правы. Стало быть — Макс Красовски?

— Да, герр профессор.

И снова стучат под полом вагона колеса. Поезд опять уносит меня в неизвестность навстречу будущей судьбе. Разумеется, в вагоне я не один. Одновременно со мной из больницы выписали еще несколько человек, чье лечение уже подошло к концу. Хотя, по нашим данным, на скорость выписки повлияло не столько удовлетворительное состояние здоровья пациентов, сколько напряженная обстановка на фронте. Она-то и явилась для нас основным лекарством. Врачам некогда возиться с рядовыми солдатами. Ходить может? Винтовку держать способен? Команды понимает? Так чего же еще от него требуется?

Вот так и закончились для нас счастливые денечки. Мы снова движемся к передовой. Туда, откуда нас всех недавно привезли. Под Петербург. Правда, русские называют этот город по-другому, по имени одного из своих вождей. Но у нас это название популярностью не пользуется. Наш путь лежит в маршевый батальон. Обычно солдата всегда возвращают в его часть, но все мы — особый случай. Здесь не так много потерявших память, вроде меня. Но получивших те или иные психические расстройства — каждый второй. Не всякий командир рискнет доверить оружие такому солдату. Но в армии всегда есть какие-то дела, которые можно выполнять и не имея вооружения. Если смотреть с этой точки зрения, многим из нас повезло: они будут вдали от передовой, а, стало быть, получат лишний шанс уцелеть в этой бойне. Многим, но далеко не всем. Вот лично мне, например, такая удача не обломилась. В личном деле имеется запись: «годен без ограничений». И эта короткая строчка уже сейчас отделяет меня от товарищей, которые едут со мной в одном вагоне. Никто из них не произнес еще ни слова на эту тему, но мысленно всем все ясно. У них есть шанс уцелеть, а я уже очень скоро буду месить сапогами окопную грязь. Скорее всего, мы уже никогда не встретимся, и каждый из нас это понимает. Поэтому, улучив момент, когда поезд делает длительную остановку для смены паровоза, шустрый и пронырливый Юрген Больц убегает куда-то на станцию и через десяток минут возвращается назад. На его лицо написано торжество: вылазка удалась. Не зря мы все скидывались, собирая ему сигареты для обменного фонда. Юрген приносит с собой литровую бутылку с мутной жидкостью. Это самодельный шнапс, который гонит неведомо из чего местное население. Гадость страшная, от него поутру болит голова и сухо во рту. Но по мозгам это пойло шибает чуток послабее лома. Память вымывает начисто. А это именно то, что сейчас всем нужно. Никому не хочется сейчас думать о том, что будет ждать нас в ближайшие дни.

Мы пьем. Молча, не чокаясь. Никто не произносит никаких тостов. Да и вообще говорим мало. Каждый из нас давно уже решил про себя, за что именно он поднимет свою рюмку. Впрочем, рюмок у нас тоже нет. Наливаем мутную жидкость в колпачки от фляг. Еды у нас немного: галеты, чуток сыра и банка сардин. Странное дело, но мне вот это молчаливое застолье что-то напоминает. Перед глазами встает угловатая коробка бронированной машины. Дует холодный ветер, и с неба изредка срываются мелкие капли дождя. На окружающих меня солдатах какие-то непривычные каски и незнакомая военная форма. Мы тоже пьем. Холодную водку из жестяных кружек. Только что на мине подорвалась наша головная машина, погиб водитель. Неизвестные стрелки открыли по нам огонь из леса, и их пули высекали длинные искры от железных бортов нашей техники. Мы тоже стреляли в ответ. Потом начала бить артиллерия, кусты встали дыбом и полетели в разные стороны. А после этого мы вошли в лес. В ушах еще грохочут выстрелы и слышны отрывистые команды. Странно, но почему-то я не понимаю этих слов. Хотя и знаю, что команды обращены именно ко мне. А потом мы сидим, прикрывшись стальным боком бронетранспортера от леса, и разливаем в кружки холодную водку. Что произошло, по какой причине мы это делаем — я не помню.

— Макс! Очнись!

Рывком поднимаю голову и возвращаюсь к действительности. Вокруг удивленные лица товарищей.

— Что случилось?

— Что у тебя случилось, Макс? Ты вдруг весь побледнел, заскрежетал зубами… Мы уж думали…

— Спасибо, Юрген. Со мной все в порядке. Так… Старое вспомнил. Нас тогда обстреляли из леса какие-то бандиты. А под передней машиной взорвалась мина, и погиб водитель.

— Понимаю, — сочувственно кивает мой собеседник. — Такое у всех бывает иногда.

— Благодарю. Но мне уже лучше. Там еще осталось что-нибудь? — киваю я на бутылку. — Разливай!

И мы допиваем мутную самогонку. Она проваливается в желудок как вода, хмель не берет меня совсем.

Уже после, ворочаясь под шинелью и пытаясь уснуть, я вдруг понимаю те слова, которые кричал бегущий рядом со мной пулеметчик.

— Ложись, дурак! Не подставляй свою пустую башку под пули!

Бог знает почему, но именно эти слова он отчего-то произносит по-русски. Именно по-русски, сейчас я это отчетливо понимаю. Почему мне кричит по-русски мой товарищ? С этой мыслью я проваливаюсь в глубокий сон.

На станции наша команда разделилась. Я направился к станционному зданию, требовалось найти транспорт, чтобы ехать дальше. А мои товарищи, пожав на прощание руки, затопали в сторону складских домиков, расположенных чуть в стороне от железнодорожных путей. Их путь на этом закончился, а мой лежал дальше.

Попутного транспорта сегодня не ожидалось, мы слишком поздно прибыли. Идти пешком мне совершенно не улыбалось, тем паче что и путь предстоял неблизкий. Поэтому я с благодарностью принял предложение помощника дежурного по станции переночевать в бывшем зале для пассажиров дальнего следования. Поскольку таковых пассажиров в ближайшее время никто не ждал, в зал поставили койки и сделали из него место для отдыха таких вот опоздавших, как я. И хотя спать совершенно еще не хотелось, мне вспомнилась старая солдатская мудрость: спи сейчас, потом не дадут. Руководствуясь этим принципом, я снял сапоги и завалился на матрац.

Сон вышел опять каким-то непонятным. На этот раз никто никуда не стрелял и не гнал нас ловить по кустам неведомых бандитов. Напротив, все мирно сидели около костра, изредка поднося к губам жестяные кружки. Все сидящие вокруг были одеты в привычную для меня форму, знаки различия и все остальное вполне соответствовало действительному положению вещей. Вот только разговор у нас шел какой-то странный. Многих вещей, о которых мы вспоминали, я отчего-то совершенно не понимал. Равно как и не понимал многих слов, которыми обменивались мои товарищи. Но судя по тому, как непринужденно они ко мне обращались, этого непонимания никто из окружающих не замечал. А говорили мы совершенно спокойно, никто не дергался и не прислушивался, не загудит ли в воздухе мотор вражеского бомбардировщика. Картина была почти идиллическая, и если бы не военная форма на моих собеседниках, можно было бы подумать, что это собрались на привале охотники. Внезапно они задвигались, начали подниматься со своих мест, освобождая проход к костру кому-то, кто подходил к нам из темноты. Отблеск огня слегка осветил его фигуру. Что-то в ней было непонятное, несвойственное… Я приподнялся, чтобы получше его рассмотреть…

— Вставай! — меня бесцеремонно толкнули в плечо. — Твоя машина подошла!

Вот как? У меня уже есть персональный автомобиль? А как же ему не быть? Около крыльца стоять должен.

Меня еще раз тряхнули за плечо, и я окончательно проснулся. Какой к чертям свинячьим автомобиль?! Какая только чушь не лезет в голову спросонья!

— Да?

— Подошла колонна автомашин. Как раз в ту сторону, куда тебе нужно, — около кровати стоял коренастый ефрейтор. — Если ты пошевелишься и возьмешь ноги в руки, то есть шанс на них попасть. В противном случае ничего обещать не могу.

Да мне и это предложение прямо как манна небесная. Не всякий водитель, да еще и в прифронтовой зоне, согласится взять на борт такого вот пассажира. Высказываю эти сомнения ефрейтору. Тот только ухмыляется в ответ.

— Ну, формально мы их тоже не обязаны сюда запускать для отдыха… Война, камрад — штука сложная. Сегодня ты не поможешь своему соседу, а завтра он про тебя забудет.

В его словах есть известный резон. Поэтому я торопливо вскакиваю, напяливаю сапоги и набрасываю шинель. Все мои пожитки, упакованные в ранец, стоят рядом с кроватью. На ходу забрасываю ранец за плечо, вылетаю на улицу. Уже темно, и я не сразу различаю, что напротив дома стоят автомашины. Освещения у машин нет, и они совершенно сливаются с окружающими строениями. Запахи бензина, нагретого металла и масла захлестывают меня горячей волной. Все хорошо знакомо и привычно. Оглядываюсь по сторонам: в голове колонны должны стоять бронетранспортеры. Странно, что я не слышу рокота их дизелей. И только сделав несколько шагов по направлению к ближайшему автомобилю, вдруг понимаю, что все это не здесь. Нет никаких бронетранспортеров, и нам не предстоит сегодня марш по горным дорогам. Все эти воспоминания касаются какого-то другого отрезка моей жизни. Того, который и для меня самого еще скрыт за завесой прошлого.

— Ты куда это собрался?

Поворачиваю голову вправо. В свете, падающем из открытой двери, могу рассмотреть звание вопрошающего.

— Помощник дежурного по станции сказал мне, что начальник автоколонны согласился подбросить меня до места назначения. Премного благодарен вам за это, герр фельдфебель!

— Ну, — польщено хмыкает он, — полагаю, что герр обер-лейтенант о твоем существовании даже и не подозревает. Тебя согласился подбросить я. Спасибо, конечно, за то, что ты резко повысил меня в должности, но, увы, это не так.

— Так это вам я должен сказать спасибо, герр фельдфебель?

— Считай, что уже сказал. Вон тот грузовик видишь? — тычет он пальцем в сторону.

— Так точно, вижу.

— Садись к нему в кабину. Скажешь водителю, что я разрешил. Ну, и не держи рот на замке. Старина Кранц сегодня едет без напарника, а в долгой дороге постоянно хочется спать. Так что уж будь любезен, постарайся своими разговорами не дать ему этого сделать.

— Разумеется, герр фельдфебель. Постараюсь со своей стороны не слишком ему надоесть.

Фельдфебель хмыкает и, поднявшись по ступенькам, исчезает внутри здания.

Указанный мне грузовик на первый взгляд выглядел новеньким. «Опель-блитц», казалось, только вчера сошел с заводского конвейера. Подойдя к автомашине, вежливо стучусь в пассажирскую дверцу. Изнутри хриплым голосом осведомляются, кого принесли черти в такое время. Открываю дверцу и представляюсь.

— Макс Красовски! Прибыл сюда по приказанию герра фельдфебеля.

— И что же он такого тебе приказал? — ворчливо спрашивает водитель.

— Развлекать разговорами старину Кранца, дабы он не уснул в дороге.

— Слава Всевышнему, что только в дороге! Надеюсь, ты будешь столь любезен, что помолчишь хотя бы то недолгое время, пока колонна стоит здесь. А я за это время немного вздремну.

— Не смею вам мешать!

С этими словами забираюсь в кабину и пристраиваю ранец в ногах. Водитель тотчас же забывает о моем присутствии, откидывается вбок и, надвинув пилотку на глаза, засыпает. Пользуясь этим, внимательно осматриваю кабину. Грузовик действительно новый, я чувствую тот неповторимый запах, который всегда сопровождает новый автомобиль. Протянув руку, касаюсь рулевого колеса. Внутри меня появляется странное ощущение, что я когда-то уже сидел вот так и глядел на спящего водителя. Но ничего более в памяти не возникает.

Наверное, я и сам успел задремать, потому что момент, когда Кранц завел двигатель, в моей памяти совершенно не отобразился. Помню только, как перед нами в размытых колеях прыгали в узких лучах фар какие-то кусты, деревья и прочая придорожная обстановка.

— Кто-то собирался меня развлекать?! — ехидно говорит мне водитель.

— Извини, старина, я и сам заснул.

— Из госпиталя?

— Совершенно верно.

— Давно?

— Сегодня утром сюда прибыл. Я не из самого госпиталя, после специальной клиники.

— И что ж там такого с тобой сделали? Пришили двадцать первый палец?

— После контузии я потерял память. Бомба рванула совсем рядом, и я почти ничего не помню.

— Имя-то свое помнишь?

— Честно говоря, я не уверен в том, что это мое имя. Да и фамилия…

— Бывает… — сочувственно говорит Кранц. — Ну, хоть живой остался, и то уже хорошо. А сейчас куда? На фронт?

— А твоя машина едет в какую-то другую сторону? — удивляюсь я.

Водитель неожиданно смеется.

— Подловил-таки! Нет, парень, мы едем как раз туда, куда тебе и надо.

Слово за слово, и между нами завязался неторопливый разговор. Обычный, который всегда происходит между двумя случайными попутчиками: обо всем и одновременно ни о чем. За разговором я даже не заметил, как совершенно сгустилась тьма за окнами кабины. И только глянув по сторонам, убедился в том, что по обочинам дороги возвышаются темные громады деревьев. Совершенно неожиданно дорога здесь оказалась во вполне удовлетворительном состоянии. Машины прибавили ходу и пошли резвее. Приободрился и водитель, на мои слова он теперь отвечал односложно, уделяя все свое внимание управлению автомобилем. Я не обижался: он делал свою работу.

— Хотя тут и неплохая дорога, особо расслабляться не следует, — словно отвечая на не высказанный мною вопрос, произнес он. — Пусть здесь и можно ехать относительно быстро, но в этом чертовом лесу иногда происходят всякие неприятнее вещи.

— Какие же?

— Да всякие… Иной раз может упасть дерево прямо перед капотом твоей автомашины, а иногда из лесу прилетают и пули. Местная полиция не раз чистила эти чащобы, но так никого и не нашли.

— Местные… — понимающе киваю я. — Разве им можно верить? Я бы и свинарник не доверил им чистить.

Кранц кивает, соглашаясь со мной, и перехватывает баранку руками — мы входим в крутой поворот.

С хрустом разлетается лобовое стекло. По кабине словно хлещут плетью-многохвосткой. Кранца отбрасывает назад, и я вижу, как у него на груди топорщится простреленная шинель. Он что-то хрипит, и его сильные руки соскальзывают с баранки. Машину тут же мотает в сторону, и в узких лучиках прикрытых светомаскировкой фар встают перед капотом толстые стволы деревьев.

Рывком дергаю Кранца на себя, сваливаю его с сиденья и спихиваю вбок, туда, где только что были мои ноги. Перемахнув через неподвижное тело, плюхаюсь на водительское место. Еще не нащупав ногами педали, изо всех сил выворачиваю руль в сторону. Туда, куда уходят чуть заметные колеи дороги. А мне навстречу из леса снова бьют вспышки выстрелов, разбрасывая по сторонам острые лучики искр. Что-то со всей силы бьет по крыше кабины, я слышу звон и треск. Но в лучах фар уже мелькают колеи. Скорость машины все еще слишком велика, и она снова выкатывается с дороги, на этот раз в противоположную сторону. Но сейчас мне уже значительно легче: ноги достают до педалей. Выжать сцепление, передачу вниз, руль влево! А теперь — газу, газу! За моей спиной хрустит задний борт: стрелки ведут огонь по уходящему автомобилю. Отыскав на приборной панели выключатель, вырубаю габаритное освещение — теперь машину хуже видно. В свете луны за окном тусклыми полосками виднеются колеи. И по ним я сейчас стараюсь вести автомобиль.

Позади меня что-то гулко ухает, и на дорогу перед капотом автомашины падает тень. Бензовоз! Это подорвали бензовоз! В боковом зеркале я вижу, как к небу рвется дымно-огненный шар.

А вот сейчас для меня это в плюс: стрелки на какое-то время ослеплены вспышкой взрыва, значит, стрелять будут уже не так точно. Как минимум несколько секунд теперь точно есть. И если мне хочется жить, надо использовать это время с максимальной пользой для себя. И потому я жму на газ, стремясь как можно быстрее уйти из зоны действительного огня. Теперь можно уже и фары врубить — машина клюнула носом, съезжая с пригорка. И стрелкам грузовик уже не виден. Сразу стало темнее, огонь от взорвавшейся бензоцистерны больше не освещал эту часть дороги. А раз так, пусть работают фары. Поворот возник совершенно неожиданно. Торможу, сбрасываю скорость и с хрустом переключаю передачу. Боднув капотом кусты, машина вписывается в поворот, и я вижу перед собой тусклые огоньки стоп-сигналов идущей впереди колонны.

Заглушив мотор, ставлю машину на стояночный тормоз и, приоткрыв дверь, выбираюсь наружу. Руки мои с непривычки гудят, а левая нога слегка подустала. Все-таки педаль сцепления на этой машине достаточно тугая. В голове колонны мелькают фонари, кто-то идет оттуда по направлению ко мне.

— Кранц, старина!

— Похоже, что он свое уже отъездил.

— Ты кто? — и на мое лицо падает луч фонаря. — Откуда ты взялся в его машине?

— Меня фельдфебель на станции сюда посадил. Сказал, Кранц едет один, дорога трудная, будешь его развлекать разговорами.

— Да уж, вы тут неплохо развлекались, — усмехается невидимый собеседник. — Посмотри на себя, солдат!

Опускаю глаза вниз и вижу, что полы моей шинели густо заляпаны бурыми пятнами. Водитель — это его кровь.

— Это не я, слава богу, они не попали по мне ни разу. Я Кранца в кабине отодвигал, когда ему прилетело. Вот тогда, наверное, и испачкался.

— Как он там?

— Несколько попаданий в грудь, боюсь, что он умер сразу. Как меня не зацепило — ума не приложу. А что там дальше? За моей спиной взорвался бензовоз, и…

— Там оставалось еще две машины. Судя по тому, что никто из них до сих пор не дал о себе знать и не приехал сюда, они остались там навсегда. Тебе еще повезло, солдат, что ты вовремя сообразил пересесть за руль.

— Герр обер-лейтенант! — от головы колонны к нам не торопясь подходили несколько человек.

— Что там? — повернулся мой собеседник.

— Прибыла рота из полицейского батальона. Их командир просит вас к себе.

— Вот так всегда, — хмыкнул офицер, — когда эти бандиты лезут из лесу, их вечно не бывает поблизости. Зато потом… Скажи, я сейчас приду. А тебе, — поворачивается он ко мне, — сегодня несказанно повезло. Я бы на твоем месте отметил это дело хорошей выпивкой. Ты дважды счастливчик, солдат!

— Осмелюсь спросить, почему, герр обер-лейтенант?

— Потому что вовремя сообразил сесть за руль — это первое.

— А второе, герр обер-лейтенант?

— Так у тебя полный кузов артиллерийских снарядов! И это вторая причина выпить! Как твое имя, солдат?

— Макс Красовски, герр обер-лейтенант! После излечения направляюсь в маршевую роту.

— Я запомню тебя, солдат, и доложу о твоем поступке.

Получасом позже в машине уже был новый водитель. А подошедший вместе с ним фельдфебель принес мне новую шинель взамен испорченной. Она, правда, была немножко великоватой, но выбирать не приходилось.

А Кранца положили в кузов. Ему уже было все равно.

До места назначения мы добрались только под утро. Здесь колонна сворачивала налево, а моя дорога шла дальше. По моей просьбе, водитель притормозил около дорожного указателя, и я спрыгнул на землю.

— Удачи тебе, камрад! — машу рукой водителю. — Легкой дороги!

— И тебе того же! — кивает он в ответ. — Удачи!

Топая по узкой колее, раз за разом прокручиваю перед глазами ночное происшествие. Странно. Я совсем не понимаю, почему действовал именно подобным образом. Ведь гораздо логичнее, попросту выскочить из машины в лес и тихо уйти по кустам в сторону от места боя. Крайне маловероятно, что сидящие в засаде люди смогли бы меня в этом случае заметить. В глазах стрелков все еще плясали бы искры от собственных выстрелов, а в ушах раздавался их грохот. Так что ни увидеть меня, ни услышать, по крайне мере на более-менее значимом расстоянии, никто из них попросту не смог бы. А уж уйти тихо по лесу — это я могу достаточно хорошо. Что-что, а такие штучки делать мы вполне себе обучены. Стоп-стоп-стоп! А кто же меня всему этому обучал? Не помню. Но совершенно точно знаю, что могу ходить по лесу тихо! И этот маневр с грузовиком… Почему я выключил фары? Почему поступил вопреки всякой логике? Эти движения мне привычны и знакомы. Но ведь я никогда не водил грузовик! Или водил? Габариты машины я почувствовал. Пусть и не сразу, но почувствовал же! Всего разок кусты зацепил. Зато потом, даже и без фар по колее машину вел. Нет, тут явно что-то нечисто. Какой-такой дубинкой надо стукнуть себя по башке, чтобы там встали на место все шарики и ролики, именуемые столь возвышенным словом — «человеческая память»? Эх, сюда бы сейчас любезного доктора Крауци! Вот кто сумел бы разрешить все мои сомнения за пять минут! Но он теперь далеко… Где-то в генерал-губернаторстве. Поди, сыщи. Ладно, будем разбираться сами.

Командир маршевой роты, обер-лейтенант Хельмут Бользен, оказался худым, как жердь, высоким человеком с неприятным выражением лица. Как только дежурный доложил о моем прибытии, меня тот час же призвали предстать пред его начальственные очи. И первое, что я услышал, — неслабый нагоняй по поводу своего внешнего вида. Обер-лейтенанту не понравилась моя шинель. Вернее, то, как я в ней выглядел.

— Вы специально так оделись, солдат? — и голос у него был такой же неприятный, скрипучий, будто колодец с несмазанный воротом.

— Никак нет, герр обер-лейтенант! Просто эта шинель с чужого плеча, она мне велика.

— Вот как? А куда вы дели свою?

— Она была испачкана кровью, и вообще сильно пострадала.

— Неудачно побрились?

— Никак нет, герр обер-лейтенант. Сегодня ночью колонна автомашин, в одной из которых я ехал, была обстреляна из лесу бандитами. Я заменил убитого водителя и сел за руль машины. А в тот момент, когда его перекладывал, шинель испачкалась кровью, текущей из ран. Вот и распорядился начальник колонны выдать мне другую шинель. Он пообещал подать рапорт о данном случае.

— Хм, так передо мной, оказывается герой? — язвительно проговорил ротный.

— Никак нет, герр обер-лейтенант, я просто выполнял долг немецкого солдата.

— Долг? Ладно, и здесь у тебя будет возможность сделать то же самое. Я распоряжусь, чтобы тебе подыскали что-нибудь более подходящее по размеру. Свободен!

Нельзя сказать, что мое пребывание в этой части было развлечением. С самого раннего утра и до поздней ночи нас безжалостно гоняли по окрестностям. Мы рыли окопы, стреляли и бросали учебные гранаты. Во всем этом я находил для себя много знакомого. Несомненно, мне когда-то приходилось делать подобные вещи. Здесь фельджандарм, с которым я беседовал еще в госпитале, был совершенно прав. Но, тем не менее, я не раз ловил себя на мысли, что некоторые из тех вещей, которые нам преподавали сейчас, мне не только приходилось делать раньше, но делать это совсем по-другому. Но как, и почему? Ответа не находилось. Иногда на меня что-то накатывает и я рвусь в учебную атаку так же, как в настоящую боевую. И тогда взводный меня одергивает — не лезь вперед товарищей!

Впрочем, нам не оставляют достаточно времени для размышлений на какие-то отвлеченные темы. Только-только и успеваем, что поесть и передохнуть. На что-то большее уже этого не хватает. Да и не с кем нам особо разговаривать. Дыхание фронта ощущается даже и здесь, в тылу. Только-только переговоришь утром с соседом по койке — а в обед он уже собирает свои вещи. За неделю личный состав роты обновился почти на треть. Наш взводный офицер — лейтенант Макс Краузен, старый вояка. Прошедший еще ту войну, он смотрит на жизнь со здоровым цинизмом и справедливо не ожидает от жизни ничего хорошего. Поэтому он учит нас тому, что, по его мнению, и потребуется на фронте в первую очередь. Нет, строевая подготовка у нас есть — как же без этого? По-моему, армии, без строевой не бывает вообще. Но не она у нас поставлена во главу угла, стрельба, переползания — вот этим приходится заниматься постоянно, невзирая ни на какие погодные условия и прочие несерьезные (с точки зрения взводного) вещи. А вот рукопашной драки нам отчего-то совсем не преподают. На мой осторожный вопрос, Краузен делает удивленное лицо.

— Ты, наверное, действительно хорошо приложился головой, солдат! Хочешь сказать, что тебе уже когда-то приходилось сходиться с русскими врукопашную?

— Что-то такое помню, герр лейтенант.

— Надо же! — Краузен с интересом на меня смотрит, словно впервые увидел. — Немного я знавал людей, которые вот так, запросто, могли бы это сказать!

Пожимаю плечами — с моей точки зрения, здесь нет ничего особенного.

— Ну… Кое-что я все-таки помню, герр лейтенант. Мы столкнулись с ними в каком-то селении… Там еще были каменные дома… И командир приказал их оттуда выбить. Мы открыли огонь, но они выставили перед собою женщин.

Стоявшие рядом солдаты поворачиваются к нам. Некоторые даже подходят поближе, чтобы лучше слышать мои слова.

— И что же было дальше, Макс? — интересуется взводный.

— Стрелять было нельзя…

— Почему? — удивляется кто-то из солдат. — Это же их женщины, какое нам дело, сколько их уцелеет?

— Фамилия?! — оборачивается к нему взводный.

— Карл Магерт, герр лейтенант!

— После занятий тебя будет ожидать штабс-фельдфебель Горн. С нетерпением ожидать, солдат! Полагаю, что у него для таких нетерпеливых героев, как ты, всегда найдется какое-нибудь важное дело… А ты, Макс, продолжай…

— Слушаюсь, герр лейтенант! Мы сблизились с домами, и эти бандиты уже не могли стрелять. Тогда они вышли на улицу и набросились на нас. Все завертелось вокруг, помню, что я ударил прикладом какого-то бородача с зеленой повязкой на лбу… Он упал, и его товарищ бросился на меня с большим ножом. Мне удалось его выбить, и мы покатились по земле. А дальше… Помню, что он меня душил, а я пытался вытащить из ножен штык.

— Ну, раз мы сейчас разговариваем, то вытащить его ты успел… — усмехается лейтенант. — Поучительно! Лишний раз подтверждается, что холодная голова еще никому не помешала! Даже и в рукопашной!

А ночью я вижу странный сон.

Серое небо, низко нависшее над головами. Набрякшие медлительные тучи, влекомые слабым ветерком, словно бы цепляются своим брюхом за горные вершины. Их тут много, они торчат со всех сторон. Разбивая множеством приезжающих машин дорога, упирается в заржавевшую трубу, играющую роль шлагбаума. А рядом с ним выложено укрытие из промокших мешков с песком. Верхние края укрытия оплыли и покосились, такое впечатление, что кто-то на них плясал. В некоторых местах мешки подперты серыми бетонными блоками, которые удерживают их от оползания. Такими же блоками обложена и темно-зеленая громада бронетранспортера — над ними торчит только башня с толстым пулеметным стволом.

Около шлагбаума прохаживается часовой. Из-под наброшенной на плечи плащ-палатки торчит только обтянутая матерчатым чехлом каска. Чехол тоже промок, и по нему стекают струйки воды. До моего слуха доносится хлюпанье сапог по грязи — дорога тоже напоминает собою болото. Дождь… он, наверное, никогда здесь не заканчивается. Блестящий под его струйками пулеметный ствол угрюмо уставился на дорогу. Я стою у пулемета, опершись о промокшие мешки. Нам всем давно уже обрыдло это место. До чертиков надоел окружающий пейзаж. Мы все дружно ненавидим местных жителей, это по их вине наше отделение безвылазно торчит в этой дыре. А они… Они иногда проезжают мимо нас. Те взгляды, которые на нас бросают, не преисполнены братской любви. В них отчетливо читается: «Эх, повстречаю я тебя темной ночью… когда ты будешь один и без оружия…»

Но среди нас нет дураков — выходить за пределы поста по ночам. Тем более — безоружным. Никто не строит иллюзий на этот счет.

И мы мстим местным. Провожаем их машины пулеметным стволом, подолгу мурыжим их у шлагбаума и демонстративно пощелкиваем предохранителем оружия. Это сильно нервирует аборигенов и глаза, только что горевшие злобой, становятся испуганными и неуверенными.

Но рано или поздно наступает ночь. Нормальные люди ночью спят — даже на войне. Однако, эта война — особенная. Здесь редко случаются открытые столкновения, чаще всего пули прилетают откуда-то издали, из кустов и густого леса. Никто не знает, насколько эффективен наш ответный огонь. Бывает, мы выкашиваем из пулеметов целые просеки, срубая тонкие ветви кустов и подстригая густую траву. Но редко когда кто-то из нас ходит в лес, для того, чтобы проверить результативность собственного огня. А вот стрелкам нет необходимости заглядывать к нам на пост, сарафанное радио работает исправно, оповещая их обо всех наших потерях и передвижениях.

Но иногда, крышу сносит и у них. И остервенелые бородачи лезут на наши посты с ножами в руках. Зевнул часовой, замешкался с открытием огня пулеметчик — все, можно списывать отделение. Попасть к ним в плен… Лучше уж рвануть кольцо на последней гранате. На наше счастье, такое бывает нечасто, их тоже не слишком много, и восполнять свои потери бородачам не так легко. Однако, в те моменты, когда к ним прибывает с инспекцией какое-то начальство, от налетчиков требуют предъявить товар лицом — напасть на пост, заложить мину, обстрелять патруль… И тогда снова летят пули из леса и огрызаются в ответ наши пулеметы.

Так и сегодня. Мы точно знаем — они нападут. Уже скоро. Откуда? Ну… Сарафанное радио ведь работает в две стороны. Кое-что успеваем узнавать и мы. Правда, не всегда вовремя, увы…

Вот на дороге появляется машина. Когда-то новенькая, сейчас она больше похожа на творение безумного автомеханика. Кабина от другого грузовика, кузов и вовсе сколочен из некрашеных досок. А что? Ездит же… Мы знаем этого водителя, он живет неподалеку. Молчаливый и нелюдимый, он часто возит мимо нас какие-то грузы. Но сегодня его грузовик пуст. Это хорошо видно, когда машина накреняется набок, объезжая очередную лужу.

Тем не менее, он едет не просто так. На длинном тросе за ним ползет еще одна машина. У той разбит мотор, нет капота и выбито лобовое стекло. На ремонт он ее тащит, надо полагать. Однако, кузов у этой машины цел и даже свежевыкрашен. Странно! Красить кузов машины с разбитым двигателем? Зачем? Не факт, что она вообще куда-то в будущем поедет. Хотя… кто их поймет, этих местных?

Поворачиваюсь влево — там, под навесом, сидит наш отделенный. Я совершенно точно знаю, что у меня с ним вполне дружеские отношения, но вот имени его, как ни стараюсь, вспомнить не могу.

— Смотри, — говорю я ему. — Он куда-то тащит эту развалину…

— И что? Пусть тащит, какое нам до этого дело?

Он прав, но какое-то нехорошее предчувствие не покидает меня.

А машины медленно подъезжают к посту. Часовой у шлагбаума выходит вперед и поднимает руку. Они останавливаются, и водитель передней автомашины послушно выходит на улицу.

— Не ты! — машет часовой. — Вон тот!

И он указывает на буксируемый автомобиль. Но оттуда уже спешит молодой парень, сидевший за рулем неисправного автомобиля. Он что-то объясняет, вытаскивает из-за отворота куртки какие-то бумаги…

— Проезжай! — дает отмашку часовой.

Меня хлопают по плечу, пришла смена. Можно отойти от пулемета и попить горячего чаю. Но отчего-то я не спешу согреться, иду к шлагбауму. Головная машина, тем временем уже приезжает его и, влекомый тросом, мимо меня проползает полуразвалившийся грузовик. Что-то позвякивает у него внизу. Он как раз проезжает мимо меня, и я внезапно вижу лицо его водителя. Он торжествует! На его лице написана какая-то отчаянная радость — парня буквально распирает! А с чего бы это ему вдруг торжествовать? Их радость — зачастую, наше горе! На знаю, что толкает меня под руку, но в два прыжка я догоняю автомобиль и, распахнув дверь, рывком выдергиваю парня из кабины. От неожиданности он не успевает ничего сделать и кубарем катится по земле. Оставшаяся без управления машина, виляет носом и правым колесом попадает в яму.

Ш-ш-шух!

С кнутобойным щелчком лопается трос. Передний грузовик, громко взвыв мотором, неожиданно прибавляет ходу. Впрочем, ненадолго. Мотор затихает, хлопает дверца и к застрявшей машине бежит водитель буксира. Он спешит, с его места хорошо видно лежащего на земле парня. Часовой предостерегающе ему кричит, поднимает оружие, собираясь дать очередь в воздух.

Гах!

Гах!

Сухо щелкают выстрелы.

В руке у водителя пистолет.

Часовой делает два неуверенных шага, роняет автомат и оседает на землю. А водитель, не снижая скорости, бежит вперед, на ходу что-то доставая из-за пазухи.

Ду-ду-ду-дут!

Гулко бьет пулемет бронетранспортера, и у водителя подламываются ноги. От его головы и плеч летят какие-то ошметки. Крупнокалиберный пулемет, да почти в упор… тут ловить нечего.

Визг!

Словно кнутом стеганули по ушам.

Парень вскакивает на ноги. В его руке зажат кинжал — неслабых таких размеров ножичек. И эту самую железяку он явно намерен воткнуть мне под ребро! Вот уж обрадовал…

Бронетранспортер не стреляет — на одной линии с парнем сейчас находятся наши ребята. А пулемету на посту мешаю стрелять я, точнее, моя спина.

И мой противник это понимает. Ему не уйти — шаг в сторону, и от его головы тоже полетят брызги.

Вот он и старается двигаться так, чтобы пулеметы не могли стрелять.

— Макс! — кричит мне кто-то. — Макс, ложись!

Поздно.

Сверкающий клинок кинжала уже слишком близко. Его хищный блеск гипнотизирует и завораживает.

Всех.

Но не меня. Задолго до армии я уже бывал в таких ситуациях, видел блестящую сталь перед своим лицом. И теперь это — привычное для меня зрелище. Не настолько, чтобы поплевывать через губу, при виде такого противника, но и не настолько, чтобы меня прошибал холодный пот.

И я не ложусь. Не бегу и не прыгаю в сторону, чего явно ожидает мой противник. Делаю шаг ему навстречу, широко раздвинув безоружные руки.

Уж и не знаю, чего он там подумал. Усмехнулся ли в душе над внезапно спятившим солдатом, или, наоборот, воспринял это как само собою разумеющееся дело. Мы видели наших ребят, попавших в плен — им хладнокровно перерезали горло. Наверное, такие же, как и этот парень. Можете быть, даже он сам и резал. Запрокидывал голову пленного назад и широким взмахом полосовал его своим кинжалом. Он привык к тому, что пленные (надежно связанные по рукам и ногам) не сопротивляются, попросту не могут уже. Не ждет он сопротивления и сейчас.

Взмах клинка!

Он не замахивается им как саблей — наносит колющий удар.

Но за долю секунды перед этим, я проворачиваюсь на левой пятке, его удар ныряет в пустоту. Я успел заметить, как остановились его глаза, и понял — бить будет вот так…

Хлоп! И моя левая рука бьет его по предплечью, сбивая в сторону кинжал. А кулак правой смачно въезжает ему в переносицу. На обратном ходе захватываю его кисть. Доворот…

Явственный хруст костей!

Плевать!

Давлю на руку, выворачивая ее из плеча.

Вскрик — парень роняет кинжал.

Толчок — и хозяин оружия летит на землю.

Секунда — кинжал в моей руке.

Замах!

И теплая кровь, толчками выбиваясь из широкой раны, стекает по моей ладони…

После осмотра застрявшей автомашины, мы нашли там около шестидесяти килограммов взрывчатки. Шашки были уложены внутри рамы и прикреплены к ней проволокой. А провода от электродетонатора находились в кабине водителя, тот даже батарею к одному из них успел прикрутить…

Выслушав мой рассказ, лейтенант какое-то время молчит. Потом достает из сумки лист бумаги и карандаш.

— Нарисуй грузовики, Макс.

Из меня неважный художник, но кое-что получается. Рисую грузовик, тот, которых был заряжён взрывчаткой, кинжал, голову своего отделенного командира в кепи. Пытаюсь нарисовать горы, но это получается не особенно хорошо. Рисую часового в каске и плащ-палатке.

Взводный некоторое время рассматривает мои художества.

— Грузовик… Точно не скажу, но похож на английский. Вот этот, сужающийся к предку, капот… «Бедфорд»? Не уверен… Каски в чехлах? Кепи? Макс, это горнострелки! Горы… Крит, Греция, Югославия? Тамошние горцы тоже носят бороды… Но хотя бы имя в этих снах твое!

Он откладывает в сторону бумаги, потягивается на стуле. Встает и снимает с гвоздя автомат.

— Разбери.

Несколько точных движений — и приказание выполнено.

— Обратно.

Со щелчком встает на место магазин.

— Все, герр лейтенант!

— И это ты тоже умеешь неплохо. Хм… Я наблюдал за тобою, Макс. Манера прижимать оружие к телу… есть опыт боя в ограниченном пространстве? И этот фокус — бросать гранату подкатом… тоже очень интересная находка, требующая немалого опыта. Да и стреляешь ты хорошо, даже очень, для рядового солдата-то! И эти воспоминания о рукопашных боях. Это ведь «древесные лягушки» не раз были замечены в таких вот выходках? «СС»? Макс, ты оттуда? У тебя есть их татуировка?

— Не помню, герр лейтенант. И татуировки у меня никакой нет.

— Хм! Ну, что ж… может, это и к лучшему…

Он встает, давая мне понять, что разговор закончен. Вскакиваю и я.

— Ступай на занятия, Макс. Кем бы ты ни был раньше, но сейчас — мой солдат. И неплохой солдат, могу это сказать! У нас осталось немного времени, и я постараюсь, чтобы ты вспомнил как можно больше.

Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Занятия наши были прерваны самым, что ни на есть, прозаическим путем. Всю роту, в срочном порядке, выдернули для борьбы с партизанами. Надо думать, их вылазки допекли, наконец, высокое начальство. И оно, с удивлением, вдруг обнаружило, что на давно захваченной территории, оказывается, есть люди, их власть совершенно не признающие. И, более того! Они еще имеют нахальство нападать на германских солдат! Понятное дело, что терпеть такой наглости никто не пожелал. Вот, именно в этот момент, кто-то про нас и вспомнил…

Редкий кустарник, расположенный перед нашими позициями, взводный трогать запретил. С его точки зрения, отступающие бандиты, благодаря этим кустикам, нас не увидят до последнего момента.

— Если они выйдут из леса, чтобы, пройдя километр по полю до следующей чащобы, спрятаться уже в ней, то эти заросли станут их естественным укрытием. Именно сюда они и пойдут, это же естественно — использовать их в качестве маскировки.

И мы роем себе укрытия, углубляем ямы и промоины, чтобы получше в них укрыться. Нас не так уж и много, всего взвод, при двух пулеметах. А сколько этих бандитов? Никто не знает.

Наконец, все готово, и мы прячемся. Так что, когда первые лучи яркого солнца, прорубившись через облака, освещают поле, не нем никого не видно. Взвод скрылся из глаз.

Медленно тянется время. Никого и ничего не слышно, никакие посторонние звуки не нарушают тишину. Но мы знаем, сейчас, загодя вышедшие на позиции части, приступили к прочесыванию леса. Их не так много, около батальона, но ведь и лес не очень-то большой? Вот они должны прочесывая его, выгнать бандитов на нас.

Чу!

Над лесом поднимается ракета.

Зеленая.

И что бы это значило?

Ответ приходит через пару минут — передают по цепи. Какое-то из подразделений имело огневой контакт.

Так. Значит, работа не впустую. Стало быть, кто-то в этом лесу есть…

Еще через полчаса час ракета снова взлетает — и уже, гораздо ближе. Стало быть, наши камрады вцепились в загривок этим типам и гонят их.

К нам гонят.

Интересно, если у бандитов есть кто-то, знающий эти места, то он не может не предполагать, что выход на поле уже перекрыт. И каковы будут его действия в этом случае?

Додумать я не успеваю, прибегавший посыльный требует меня к лейтенанту.

— Вот что, Макс… — покусывая губу, говорит Краузен. — Не нравится мне вон тот островок.

И он тычет рукой в сторону небольшого, густо заросшего лесом, пятачка, расположенного метрах в трехстах от опушки леса, аккурат на нашем правом фланге.

— Осмелюсь доложить, герр лейтенант, мне тоже!

— Вот как? Ну что ж, хорошо! Так вот, бери с собою одного… нет, двух солдат, и отправляйся туда. Присмотришь там. Ну, и огнем поддержишь, в случае чего…

— Цу бефель, герр лейтенант!

Казалось бы, чего проще, чем двести метров пробежать? Ан, фиг — нельзя нам сейчас бегать. А можно — ползти. На брюхе и никак иначе. Ибо нет никакой гарантии, что бандиты уже не сидят где-то на опушке леса. Можем мы это исключить?

Нет. Стало быть, ползем.

Липкая грязь тотчас же превратила нас всех в подобие глиняных кукол, только очень больших. Хуже того — она превратила в нечто неописуемое и наше оружие. Доберемся до места, первым делом чистка! Пусть «Кар-98» и надежная штука, но такой грязи не любит и он. Ладно, время еще есть, успеем привести в порядок свои винтовки.

А вот и островок.

Вжимаюсь в землю и внимательно рассматриваю кусты. Тихо… никого. Тогда — вперед.

Последние метры перед кустами — они самые тяжелые. Так всегда, когда входишь в лес с открытого места.

Мысленно, ты уже там, в тени зарослей. Невидим и неслышен. А фактически торчишь перед кустами, ничем, кроме своей тени не прикрытый. И виден хорошо отовсюду. Подстрелить тебя — вообще не вопрос, только на спуск нажать — и все. И такие случаи были — моя извращенная память услужливо подсовывает парочку эпизодов. Именно так, в полуметре от спасительной листвы подстрелил Якова Фогеля чеченский снайпер. Яков тогда страшно ругался, а мы втроем тащили его к медпункту. Не донесли…

Стоп! А почему — чеченский?

Здрасьте, а чей же еще?

Кто там мог еще быть?

Там?

А где это — там?

— Макс!

Это Зайдель.

Все правильно, сейчас я старший, мне и командовать.

— Как твое оружие?

Вместо ответа он показывает мне ствол, на который надет презерватив, и обернутый тряпкой затвор. Молодец! А я — лопух, не сообразил…

— Прикрываешь! Магерт — вперед! Занять позицию на опушке и прикрывать меня! Не шуметь и, по возможности, не стрелять! А то спугнем бандитов!

Карл меня не любит — не может простить нагоняя, который прилетел ему из-за меня от взводного. Из-за моего тогдашнего рассказа. Ну и Бог с ним! Нечего было вылезать со своими комментариями. Никто не тянул его за язык.

Любит или нет, а я отдал ему приказ — надо исполнять! Он перехватывает свое оружие и быстро ползет к лесу. Чуть шевельнулись ветки — готово! Один на месте.

— Зайдель! Когда доползу до леса, ты следом двигай. Понял?

— Понял, Макс!

Теперь — моя очередь.

Прижимаясь к земле, быстро ползу вперед. Метр, другой…

Словно ледяной дождь, пробив шинель, прохватывает меня, буквально до костей.

А вот это ощущение я помню очень хорошо…

Так бывает, когда на тебя смотрят через прицел…

Значит, здесь мы не одни. Уже не одни. И как теперь быть? Магерт никого тут не засек, стало быть, за мною наблюдают издали? Не факт… Они тоже не хотят стрелять, ждут, когда мы все войдем в лесочек — тут нас и примут. Но, если я хоть как-то дам знать, что обнаружил засаду, то, сидящие здесь бандиты, откроют огонь. Сразу же — и на поражение.

Насколько долго нас хватит? Минута, две? Сомневаюсь…

Но останавливаться нельзя, надо ползти. Нельзя вызывать подозрение своим поведением.

И я ползу. Медленно, всеми своими органами чувств пытаясь нащупать того, кто сейчас смотрит на меня в прицел.

Но неудачно.

Он сидит тихо и никак себя не выдает.

Чего же он ждет?

Да просто все!

Он ждет, когда мы все втянемся в лесок — и вот тут нам капец! Не будет стрельбы, нас просто возьмут в ножи. И все, никто ничего не узнает и не увидит, Краузен будет уверен, что его фланг надежно прикрыт. Оглянувшись назад, представляю, как ударит в бок нашей цепи пулемет…

Пулемет!

Вот что здесь стоит!

Понятно… теперь все встает на свои места.

А этот болван — Магерт, так ничего и не заметил до сих пор!

Маленькая канавка перед кустарником — скатываюсь в нее и ползу в сторону. Я еще не в кустах и Зайдель, как дисциплинированный солдат, никуда не двинется с места. А значит, русские не станут стрелять. По крайней мере, мне очень хочется на это надеяться.

— Макс? — удивленно шепчет Карл. — Ты куда?!

А во весь голос тебе заорать слабо? Вот ведь болван неотесанный, нас тут сейчас убивать станут, а ты так ничего и не понял до сих пор…

Показываю ему кулак и сворачиваю за куст, тут он меня не видит. Не видит меня и Зайдель. Очень хочется думать, что он поймет мои действия правильно.

А вот чужой взгляд ослаб! Не пропал совсем, но стал менее ощутимым. Стрелок меня не видит.

И что?

Как я поступил бы на его месте?

Карла наверняка уже держат на мушке. Любой шум — и ему конец. А вот за мною сейчас кого-нибудь пошлют. Одного-двух человек, их тут просто не может быть много.

Значит, я должен оказаться в кустах раньше, чем они — другого выхода нет.

Это просто — два движения и ветки сомкнулись над моей головой.

Так, одну задачу решить удалось — меня не подстрелили на открытом пространстве. Выдергиваю из ножен штык — стрелять сейчас глупо, только обозначу свое местоположение. Островочек совсем небольшой и прочесать его из пулемета можно тремя-четыремя очередями. Всем нам хватит. Пусть пулеметчик считает, что я ничего еще не подозреваю, и нас еще можно убрать по-тихому.

Теперь надо найти Карла и вдолбить в его пустую голову происходящее. И побыстрее!

— Макс! Ты где?!

Вот он, легок на помине… баран безмозглый!

Спешу на голос, стараясь, по возможности, делать это тихо.

На небольшую полянку мы выскочили почти одновременно. Мы — это Магерт, я… и третий участник этого действия. Высокий худой парень в полувоенной одежде. В смысле, что брюки у него были вполне себе армейские, заправленные в сапоги, а вот пиджак — чисто гражданский. А в руках парень держал русскую винтовку с примкнутым штыком. Жуткая штука этот граненый штык… для понимающего человека. Я — понимал. И никаких иллюзий не испытывал.

Но Карл всерьез это не воспринимал, даже винтовка была у него за спиной. И увидев русского, поступил вполне предсказуемо — начал снимать оружие. Ну-ну… так тебя и ждали…

Молнией блеснул штык — и Магерт, схватившись за грудь, осел на землю. А парень уже успел развернуться в мою сторону и присесть на полусогнутых ногах. Окровавленный штык замаячил перед моим лицом.

Фигово…

Маневра тут никакого не сделать — мало места. Винтовку сдернуть не успею, лягу рядом с Карлом. Бросить штык? И что? Раньше я этого не делал, и вероятность успешного попадания им можно было считать почти нулевой.

Кричать?

Услышит Зайдель и рванет на помощь. И его тут же срежет пулеметчик. Или этот парень, к тому моменту разделавшись уже и со мною, примет моего товарища на штык.

По ухмылке своего противника понимаю — он это тоже успел просчитать. И ждать не собирается.

Выпад!

Перехватив своё оружие в обе руки, парирую удар, отводя окровавленное жало в сторону.

Первый — мимо.

И тотчас же отпрыгиваю в сторону, пропуская мимо себя окованный приклад. А парень-то неплох!

Но — предсказуем. Чего-то такого я и ожидал.

Взгляд его посуровел, глаза сузились, выбирая точку нанесения следующего удара.

«Будет колоть!» — мелькнула мысль в голове. — «Он смотрит мне на грудь, значит, бить будет куда-то в верхнюю ее часть».

Снова мелькнул штык, и я выбрасываю вперед руки, парируя этот удар.

Но на этот раз, судя по тому, как метнулись вправо-влево глаза моего противника, он явно замыслил что-то похитрее, нежели обычный колющий удар. Ну, и на здоровье, считай, что перед тобой тупой безграмотный фриц, не способный видеть дальше собственного носа. Он делает выпад, и кончик штыка устремляется к моему правому плечу. Все верно, так он бил в прошлый раз. И я отбил его выпад в сторону вверх. Значит, он уже учел этот момент, и просто так вывернуться мне не даст. Попробуем, дружок, тебя спровоцировать. Снова перехватываю штык левой рукой ближе к острию и подставляю его так, чтобы отбить удар в сторону.

Парень хмыкает, и окровавленное острие описывает в воздухе полудугу. Не убери я руки назад, он сейчас наверняка чиркнул бы им точно по моим пальцам. Но этого не происходит, и его удар проваливается в пустоту. Разжав руки, я левой рукой хватаюсь за винтовочный ствол.

Поворачиваюсь правым боком к противнику и с силой тяну левую руку вперед. Влекомый инерцией своего удара и моей рукой, держащей его оружие, парень наклоняется вслед за винтовкой и тот час же зарабатывает удар рукояткой штыка в подбородок. Я-то свой штык не бросил, а он об этом и позабыл. Добавляю с размаху ногой ему по голени.

Выпустив винтовку, мой оппонент кубарем улетает в сторону и почти моментально из кустов бабахает выстрел — моего противника кто-то подстраховывал. Дергается и вылетает из моих рук трофейное оружие. Слава богу, что по нему прилетело, а не по мне! Следом за этим выстрелом раздается еще несколько. Судя по скорострельности, стрелок вооружен самозарядной винтовкой. Пули проходят практически впритирку к моему телу, и, похоже, что что-то из моего снаряжения им задеть удалось: меня ощутимо дергает в сторону.

Ничком валюсь на землю и откатываюсь в кусты. Выпущенные с той стороны полянки пули противно взвизгивают над моей головой. Надо полагать, там не на шутку раздосадованы подобным поворотом событий.

Почти тот час же с поля гулко бьет винтовка Зайделя. В кого он там стреляет, хотел бы я знать?! Это действие не остается без ответа, и где-то в паре десятков метров от нас отвечает ему пулемет.

Ну, все, приплыли! Сейчас русские откроют огонь нам во фланг. Прятаться им больше незачем, и давать возможность нашим перегруппироваться они точно не собираются.

А сидящие напротив меня в кустах, похоже, разошлись не на шутку. Вторя винтовке, в дело вступает какое-то оружие послабее. Пистолет или, возможно, револьвер, судя по звуку выстрелов. Но мне-то от этого ничуть не легче. На такой дистанции они могут и просто из рогатки стрелять, все равно мало не покажется. Но на мое счастье, пули проносятся мимо. Стрелки полагают, что я до сих пор лежу там, куда и упал. Ага, щас! Ищите дураков где-нибудь в другом месте. Сразу же, как только рухнул на землю, я откатился на три метра.

Однако ждать у моря погоды меня совершенно не прельщает. Тяну руку к гранатной сумке… и обнаруживаю полное ее отсутствие. Мало того, проведя рукой дальше, нащупываю расщепленное дерево приклада. Значит, этот стрелок оказался не таким косоглазым, как я предполагал. По крайней мере, лишить меня возможности побеседовать с ним на равных он сумел.

С поля снова грохочет винтовка. Надо же, Зайдель еще жив! Я чуть-чуть приподнимаю голову над землей.

Хлопок!

И я снова вжимаю голову вниз. Ибо этот хлопок не что иное, как хлопок капсюля-воспламенителя гранаты. Похоже, что этим ребятам надоело попусту палить по кустам, и они решили поставить на мне жирную точку. В общем-то, правильное решение. Наверное, я и сам в подобных условиях поступил бы точно так же. Весь вопрос только в том, куда летит граната. Если она летит в место моей предполагаемой засидки, то это еще полбеды. А вот если куда-нибудь в сторону, то очень бы хотелось знать, в какую именно. Но делать мне все равно в данной ситуации нечего, и я, оттолкнувшись локтем, по возможности тихо перекатываюсь вправо.

Не прогадал.

Взрыв ударил почти в том месте, где я раньше и лежал. Осколки, с визгом пробивая листву, прошлись над моей головой. Не успеваю я поднять головы, как практически там же грохает и второй взрыв. Прочистив уши, слышу треск кустов. Мои оппоненты покидают место схватки. Ну, собственно говоря, их можно понять: стрелявший по мне из засады наверняка видел, как полетели щепки от моего оружия, и вполне мог решить, что пуля разнесшая приклад, долбанула и меня тоже, так что далеко убежать мне удалось бы. Во всяком случае, жгучего желания убедиться в этом лично у них явно нет. Швырнули две гранаты и успокоились.

Надо думать, у этой парочки есть занятия поважнее. И я понимаю, какие это занятия. С поля откликаются ZB-26, сразу оба. По-видимому, пулемет противника доставил-таки нашему взводу некоторые ощутимые неприятности. Над моей головой злобно посвистывают пули — на этот раз уже свои. Впрочем, никому от этого не легче: невелика разница, от чьей пули сыграть в ящик. Так или иначе, а отсюда надо делать ноги и поскорее. Не ровен час, по этому лесочку долбанут всем взводом. Вот тогда-то мне и поплохеет.

— Макс…

Это ещё кто?

Карл? Так он жив? Вот это номер, а я уж числил его среди мертвых! Маскируясь за бугорками, спешу на голос. Точно, он жив. Кровь на груди пропитала шинель, но глаза у него открыты и в них светится такая тоска…

— Макс… не бросай меня…

Куда ж я тебя дену-то, дурак?

Быстро расстегиваю шинель и вытащив из кармана бинт, разрываю упаковку. Да, кровищи тут натекло… бинта может и не хватить. Обшариваю карманы Магерта и нахожу ещё одну упаковку. Теперь уже лучше.

Краем уха прислушиваюсь к перестрелке — она разгорелась не на шутку.

По нашему островку лупят уже изо всех стволов, только ветки на голову падают. И как тут теперь назад выползать?

Взваливаю тяжелое тело Карла на плечо и ползком двигаюсь к полю. Вставать страшновато — пули так и свищут над головой. Ну что ж… будем ползти.

Как ни странно, метров около ста я прополз достаточно спокойно. Ни одна пуля в моем направлении так и не прилетела. Зато, стоило мне всего чуть-чуть приподняться над травой, огибая пригорок, так со стороны островка в меня прилетела щедрая очередь. Слава Богу, мимо. Только комья грязи взлетели вокруг. Быстро сваливаюсь в ямку и осторожно укладываю раненого рядом. Надо передохнуть. Сюда пули не залетят, даже рикошетировать им тут не от чего, а передых мне совершенно необходим. Магерт тяжел, и тащить его дальше сил почти не осталось. Прислушиваюсь к перестрелке. Пулемет со стороны противника бьет все так же, короткими скупыми очередями. Судя по почерку, первый номер там — стрелок опытный. Представив себе, что сейчас происходит на позициях взвода, поеживаюсь. Противник бьет нам во фланг, и укрыться от его огня там нелегко. Уж больно выгодная у пулемета позиция. Судя по темпу огня и характерному звучанию — это станкач. А ведь такую штуку незаметно от леса не протащить!

Вывод?

Нас тут ждали. Пулемет заранее доставили на позицию и где-то там спрятали. Ведь мы могли и заранее осмотреть этот лесочек. А это значит, что и о нашем выходе сюда, противник знал.

И что же, где-то есть утечка?

Есть.

И этот поиск в лесу… тоже ловушка? Не факт, противник мог просто заранее подготовить возможные пути отхода. Это бандиты-то? Ну-ну… сталкивался я уже с такими вот «случайностями».

Стоп!

А где?

Черт, что-то вертится в голове.

Снова стонет Карл. Надо ползти дальше, тут вылеживать больше нечего.

Стоило только мне перевалить тяжелое тело Магерта через бруствер, меня подхватывают за руки и рывком втаскивают в укрытие. Раненого быстро куда-то уносят. Кто-то сует мне в руку флягу. Очень кстати, из меня сейчас веревки вить можно, даже не мяукну. Привстаю на коленях и оглядываюсь назад.

Ни фига ж себе! Это я столько прополз? М-м-да…

Снова сажусь на дно ямы. Где-то рядом, на периферии моего сознания ещё звучат выстрелы, татакают пулеметы. Но я уже не слышу гулких очередей станкача. Подавили?

Кто-то толкает меня в плечо.

Оборачиваюсь — Зайдель!

Живой, лицо в пороховом нагаре и разводах грязи, но живой!

— Как ты? — сую ему флягу.

Он, совершенно автоматически, делает глоток. Закашливается, но флягу не выпускает. Глотает ещё раз.

— Живой… тебе спасибо!

— За что?

— Если бы ты не выстрелил… я ведь уже собирался вылезать из той удобной ямки, представляешь?! Как подумаю, что сейчас лежал бы где-то в кустах…

— В кого стрелял-то?

Он озирается по сторонам — никого рядом нет.

— Да как тебе сказать… я и не видел-то никого, на звук стрелял. Но это — уже потом. А первые выстрелы — просто по кустам, по верхушкам. Я же не знал, где вы с Карлом.

— Я его еле вытащил.

— Что с ним?

— Штыковое ранение в грудь, чуть ниже правого плеча.

— Ух ты! Выживет?

— Откуда мне знать? Я не врач… сюда-то дотащить удалось, а вот дальше что будет?

Наверху раздаются торжествующие крики, и мы оба приподнимаем головы над бруствером.

Отходя в сторону далекого леса, по полю бегут маленькие фигурки. Одна, две, три… пятеро. Видно, что они тащат что-то тяжелое — пулемет?

— Усилить огонь! — кричит кто-то позади нас.

Мой товарищ только качает головой.

— У меня — всё.

— А я, — показываю на вспоротую пулей шинель, — остался вообще без подсумков, да и винтовку искорежило пулей.

Впрочем, стрельба быстро стихает — далеко. Бандиты отступили почти на двести метров, под прикрытием этого проклятого островка, так что их заметили, когда расстояние между нами уже превышало полкилометра. Не очень-то постреляешь на такую дистанцию, особенно, когда фигуры отходящих русских почти незаметны на фоне леса.

Словом, они ушли.

Оставить позицию без приказа мы не могли, так что и преследования не организовали. Мало ли… Возможно, в этом-то и состоял их замысел, кто знает?

Да и идти в атаку по полю, когда у противника есть станкач — не самая хорошая мысль. Наш взводный это понимал.

А ещё через четыре часа к нам вышли части, прочесывавшие лес. Они никого не нашли и не смогли захватить. Несколько раз их обстреливали оставшиеся незамеченными группы бандитов. Общие потери составили двенадцать человек только убитыми и около двух десятков ранеными. Было обнаружено и уничтожено два лагеря, увы, уже пустых. На этом фоне, потери понесенные нашим взводом — трое убитых и пятеро раненых — выглядели не так уж и плохо. Тем более, что при осмотре лесочка, откуда вел свою стрельбу станкач, наши парни обнаружили убитого — того самого пулеметчика. Он был одет в поношенную форму Красной армии, судя по знакам различия — сержант. Видимо, русские и отступили только после того, как он был убит. Второго такого стрелка у них не нашлось. Ещё кто-то из них был, по-видимому, ранен — мы нашли следы крови и остатки перевязочного материала.

Словом, наш взводный имел все основания не выглядеть так плохо, как все прочие командиры частей.

Командиру второй роты

118 пехотного батальона

Обер-лейтенанту Морицу

Р А П О Р Т

Докладываю Вам, что… 1942 года, находящийся под моим командованием взвод прибыл, согласно полученному ранее приказу, в точку развертывания. Приступив к оборудованию позиций, я распорядился выслать на фланги разведгруппы для проверки прилегающей местности. В 11.05 группой в составе рядовых Красовски, Магерта, и Зайделя, был установлен контакт с противником. Силы противника составляли до отделения пехоты при поддержке станкового пулемета, находившегося на оборудованной и хорошо замаскированной позиции. Благодаря умелым действиям командовавшего группой рядового Красовски, противник был обнаружен до того момента, когда он собирался нанести удар во фланг моему взводу. Открыв огонь, разведгруппа вынудила красных раскрыть свои позиции и начать перестрелку с ней. Одновременно с этим, пользуясь условиями местности, пехотное прикрытие пулемета, скрытно приблизившись, атаковало группу. В завязавшейся рукопашной схватке получил штыковое ранение в грудь рядовой Магерт. Возникла угроза его захвата в плен. Но в это время, оставшийся в результате обстрела без оружия (винтовка была повреждена пулями), командовавший группой рядовой Красовски вступил с солдатами противника в рукопашную схватку. Умело действуя штыком, он отразил нападение превосходящих сил противника и под огнем вынес с поля боя раненого товарища.

Сосредоточенным огнем взвода противник был рассеян, и отступил. Пулемет был подавлен, стрелявший из него сержант Красной армии — убит. Осмотром места боестолкновения было установлено, что среди отступивших солдат противника имеются раненые. Обнаружены следы волочения тел, крови и остатки перевязочного материала.

Наши потери составляют:

Убитыми — один унтер-офицер и двое рядовых солдат.

Ранено — пять рядовых солдат.

Хочу отметить умелые действия рядового Макса Красовски. Ещё до прибытия в часть, он, согласно рапорту обер-лейтенанта Левинзона, проявил выдержку и смекалку, заменив убитого бандитами водителя автомашины с боеприпасами, которую вывел из-под огня противника и доставил по месту назначения.

Командир первого взвода второй роты

118 пехотного батальона

лейтенант Макс Краузен.

И снова я вижу все тот же сон. Мы опять сидим у костра. Я и мои товарищи, одетые в привычную серую форму. Тихо переговариваемся и передаем друг другу жестяные кружки с чаем. Вместе с кружкой я получаю и бутерброд — толстый ломоть восхитительно белого хлеба, намазанный чем-то белым и очень вкусным. Не маслом! Откуда-то всплывает название продукта — «плавленый сыр». Странно, разве сыр может быть таким? Он имеет нежный аромат и чуть-чуть острый привкус, с примесью перца, должно быть. И опять, как в прошлый раз, раздвигаются мои товарищи в сторону, пропуская к костру пришедшего.

На этот раз я уже успеваю его хорошо рассмотреть.

Это русский!

Одетый в военную форму Красной армии.

Он без оружия, только на поясе висит нож в черных ножнах. Красноармеец подходит к костру, здоровается.

По-русски!

Я это хорошо понимаю.

И ему отвечают… тоже по-русски! Правда, я не успеваю разглядеть, кто именно это делает.

Мой сосед отодвигается, и красноармеец присаживается рядом со мной.

— Привет, Макс! — говорит он мне. — Сапоги не жмут?

— Герр лейтенант! Рядовой Красовски прибыл по вашему приказанию!

— Садись, Макс! — взводный указывает мне на стул.

Присаживаюсь.

— Словом, Макс, — говорит Краузен. — Пришел приказ…

Я весь внимание, напрягаю слух.

— В нем есть и кое-что, относительно тебя. Есть хорошие новости — ты теперь старший стрелок, обершютце. Сиди-сиди… Есть и менее приятные новости. Твое пребывание здесь закончено, и получено предписание прибыть к дальнейшему месту службы.

— Осмелюсь спросить, герр лейтенант, куда же?

— Четыреста пятый гренадерский полк сто двадцать первой пехотной дивизии. Теперь этот полк станет твоим домом.

— Так точно, герр лейтенант!

— Скажу откровенно, Макс, я этому рад. Ты не хочешь знать, почему?

— И почему же, герр лейтенант?

Он некоторое время вертит в руках карандаш.

— Ты хороший солдат. Опытный и прекрасно подготовленный. Но товарищи по роте, тебя не очень-то… любят. Уважают, да. Но не любят. Они опасаются чего-то того, что сидит в глубине твоей памяти. Этих внезапных вспышек агрессии, твоей непонятной тяги к рукопашным схваткам… да мало ли, что там ещё запрятано?

— Но, герр лейтенант! — приподнимаюсь я с места.

— Сиди! Я не всё ещё сказал!

— Слушаюсь!

— Так вот, Макс — я так не думаю. Но все-таки, фронт — самое лучшее для тебя место, поверь мне. Поверь старому солдату, видевшему много крови. Ты — боец. И место таким людям — фронт. В тылу эта, не находящая выхода агрессия, ни к чему хорошему не приведёт…

И я снова шагаю по дороге.

На этот раз, полностью вооруженный и экипированный. С положенным пайком и командировочным предписанием. Моя дальнейшая судьба теперь совершенно ясна — 405 гренадерский полк, там меня уже ждут.

А в голове все время вертится фраза, сказанная мне тем самым русским.

— Привет, Макс! Сапоги не жмут?

Кто он? И почему я его понимаю так хорошо?

Два дня спустя.

Расположение 405 гренадерского полка 121 пехотной дивизии.

— Осмелюсь доложить, герр обер-лейтенант! Старший стрелок Макс Красовски, прибыл для дальнейшего прохождения службы, согласно предписанию! — протягиваю пожилому штабному офицеру свои бумаги.

— Прибыл? — он неторопливо раскладывает на столе документы. — Так… после ранения. Частичная потеря памяти, годен к строевой службе без ограничений? Это как? Ты что — совсем ничего не помнишь?

— Никак нет, герр обер-лейтенант! Не помню только прошлого. Все, касающееся сегодняшнего дня, понимаю и запоминаю.

— Так. Хорошо. О тебе хорошо отзывается твой командир взвода, да и старшего стрелка дали не за просто так. Ну что, Красовски! Такие солдаты нам нужны!

Он снимает трубку полевого телефона и несколько минут о чем-то разговаривает с невидимым собеседником. Всё это время я стою навытяжку около стола. Кивнув, офицер опускает трубку.

— Вот и все, Макс. Приблизительно через час, тут будет транспорт из твоей будущей части, с ними и поедешь. Второй батальон, пятая рота. По прибытии на место доложишься командиру второго батальона, майору Рихарду Бочентину. Хотя нет… он сейчас вызван в штаб… Ладно, отправляйся прямо в свою роту, передашь бумаги исполняющему обязанности командира роты — лейтенанту Карлу Морту. Свободен!

— Цу бефель, герр обер-лейтенант!

Щелкаю каблуками, поворот через плечо, и под моими сапогами скрипят половицы. Дверь, крыльцо — теперь можно присесть и передохнуть. С мыслями собраться. Это пока ещё не передовая, полк расположен в тылу, идет пополнение личным составом. Стало быть, завтра мне фронт ещё не грозит. Да и послезавтра — тоже. А отчего-то я туда совсем не хочу. Проклятый сон… он приходит ко мне каждый день! Мы дружески разговариваем с тем русским, я даже знаю его имя и фамилию — Григорий Чуков. Похоже, что мы знакомы не первый день, он относится ко мне как к старому приятелю. И беседуем мы с ним о каких-то вещах, которые я должен хорошо знать. Должен, но не знаю. Но как такое вообще может быть?

— Вот тогда Митрич мне и говорит — мол, не выделывайся, дура! Лучше о своем будущем подумай, война ведь, и мужиков — наперечет!

— Да уж лучше всю жизнь перестаркой проходить, чем с таким вот охламоном женихаться!

Оборачиваюсь.

За невысоким заборчиком из жердей (плетень?) проходят две молодые девушки. Закутанные в платки, лиц почти не разобрать. Только по голосам и можно предположить их возраст. Подхожу ближе и прислушиваюсь.

— Так и впрямь же, война на дворе. Что дальше будет-то?

— А кто ж его знает? — печально отвечает собеседница. — А вот только думаю, что ждать надо… Не может же всё так плохо быть?

Под моей ногой хрустит щепка, и обе девушки оборачиваются.

— Ух ты, немец! Поди и слышит всё?!

— Да и черт с ним! Они же по-нашему — совсем не бельмеса! Такому, хоть что говори, только и кивает. Вот жрать потребовать — тут они первые! И как только их зенки не повылазили до сих пор? А его сейчас и обругать могу — ничего не поймет, лишь бы я при этом улыбалась.

— Рисковая ты, Машка! Смотри — так и обжечься можно!

— Можно, — говорю я. — И даже быстрее, чем вы думаете.

Судя по тому, что обе девушки мгновенно замолкают и бледнеют, сказал я правильно. Во всяком случае, они все поняли.

— Осторожнее надо быть, фройляйн! — укоризненно покачиваю головой. — Не надо считать всех наших солдат совсем уж глупыми…

Топот ног — и обе девушки стремглав исчезают за углом ближайшего дома. А я стою на месте и пытаюсь переварить в своей голове происшедшее. Так я не только понимаю русский язык, но и говорить на нем могу? Ничего себе открытие…

Ожидаемый мною транспорт, прибыл только через час. Обыкновенная телега, с сидящим на ней хмурым солдатом. Мы вместе погрузили туда какие-то ящики, и возница хлестнул лошадь вожжами. Телега неторопливо двинулась по раскисшей дороге. К разговорам мой попутчик расположен не был, на все вопросы бурчал что-то невразумительное, и я прекратил свои попытки. Мы медленно тащились по неприветливому лесу. Оглядываясь по сторонам, я замечал следы недавних боев, брошенные окопы, сгоревший грузовик, воронки, оставленные снарядами. Совсем недавно тут грохотали выстрелы и люди в военной форме остервенело резались друг с другом. Мне даже кажется, что я и сейчас слышу эхо недалеких выстрелов и гранатных разрывов. Всё это вскоре ожидает и меня. Казалось бы, чего переживать по этому поводу? Война — естественное дело для солдата. Всё так. Но что-то меня гложет. Почему-то начинают жать сапоги, и тесной становится шинель. Что же это? Не понимаю…

Примерно через час, деревья поредели, раздались в стороны, и мы выехали на открытое место. Возница оживился и хлестнул понурую лошадь. Телега резвее покатила к видневшимся невдалеке домам.

— Тебе туда! — ткнул кнутовищем в сторону отдельно стоящего дома возница. — У герра лейтенанта сейчас обед, так что он будет там очень скоро.

В противовес моему взводному в маршевой роте, Карл Морт оказался розовощеким, пышущим жизнью, весельчаком. Прочитав мое предписание, он только хмыкнул и небрежно отложил его в сторону.

— Говоришь, память потерял?

— Так точно, герр лейтенант! Но не совсем, последние события я помню хорошо.

— А! Было бы из-за чего переживать! Есть-пить можешь, видишь и слышишь — этого достаточно, чтобы выжить. Ойген! — кричит он, повернувшись куда-то в сторону.

Стук сапог, и на пороге появляется здоровенный солдат. Рыжий и веснушчатый.

— Клаус, проводи нашего нового камрада во второй взвод.

— Яволь, герр лейтенант! — вытягивается солдат.

— Всё, Макс! Иди, знакомься со своим новым домом.

По пути я разговорился со своим провожатым. Тот, в противовес вознице, оказался парнем словоохотливым, и всю дорогу болтал без умолку. От него я узнал, что в деревеньке располагается не вся рота — только первый и второй взвод. Все остальные стояли на постое в километре отсюда — там, в лесу, были какие-то бараки, оставшиеся ещё от русских. По прикидкам Клауса, такая спокойная жизнь длиться долго не могла.

— Нас сейчас пополняют — только вчера прибыло сразу шесть человек. Если и дальше пойдёт все такими темпами, то по штатной численности роту доведут уже дней через пять-шесть. Вот тогда райская жизнь и закончится. Прощайте теплые домики и снова на передовую.

— Далеко это отсюда?

— Километров пятьдесят… Хотя, кто его знает, куда уползёт линия фронта за эти дни? Мы вроде бы наступаем и успешно. Хотя и не так быстро, как в прошлом году.

Мы неторопливо идем по улице, и мне всё время кажется, что я уже где-то слышал имя и фамилию своего провожатого. Но где? Память ничего мне не подсказывает.

Вот и большой дом за покосившимся забором. Во дворе шумно, несколько человек, перекрикиваясь, разгружают дрова с подъехавшей телеги.

— Герберт! — перегнувшись через остатки забора, кричит мой провожатый. — Где герр обер-фельдфебель Мойс?

— В доме. А что?

— Вот, привел к вам нового товарища — принимайте! Проводи его к обер-фельдфебелю.

— Нового? Это хорошо! Надеюсь, он не будет таким неисправимым болтуном, как ты.

— И таким вечным скептиком, как ты! — парирует с удовольствием Ойген.

Меня окружают все находящиеся во дворе солдаты.

— Позвольте представиться, герр старший стрелок — рядовой Герберт Мойзен! — протягивает мне руку окликнутый провожатым солдат.

— Красовски Макс. Можно просто Макс, — протягиваю ему руку в ответ.

— Вольдемар Фишке! — протягивает руку невысокий щуплый солдат в очках. — Ты был членом партии, камрад?

— Увы… — развожу я руками. — Не могу ничего об этом сказать. Контузия… я потерял память и ничего о своем прошлом не помню. Бомба рванула совсем рядом и всё, что на мне было, превратилось в лохмотья. Даже документов никаких не осталось. Жетон — и тот куда-то унесло. Думали уже хоронить — но повезло, вовремя застонал.

Мойзен сочувственно кивает.

— Да… так тоже случается. Ты совсем ничего не помнишь?

— Иногда что-то прорывается. Помню какие-то горы, бородатых горцев с кинжалами. Мы с ними жестоко дрались, даже и рукопашные схватки случались. Вообще там вся война была какая-то неправильная… Наш командир взвода, которому я все это рассказывал, сказал, что это Крит. Или Греция. Могла быть и Югославия — там тоже есть горы и их бородатые обитатели. Он высказал предположение, что я раньше служил в горнострелковых войсках…

— Горнострелок?

Я оборачиваюсь.

На крыльце дома стоит коренастый солдат… не солдат — обер-фельдфебель.

— Так точно, герр обер-фельдфебель! Герр лейтенант высказал такое предположение.

Обер-фельдфебель спускается во двор.

— Надо же… я знавал некоторых их них. Как тебя зовут?

— Макс Красовски, герр обер-фельдфебель!

— Не кричи так, у меня хороший слух. Горнострелок… А ну-ка — «альпийский хват»!

Моя рука автоматически сдергивает с плеча винтовку. Согнуть локоть, спусковая скоба упирается чуть ниже кисти. Левая рука ложится на ствол сверху, и пальцы правой руки обхватывают запястье левой. Локтем правой руки прижимаю приклад винтовки к бедру.

— Надо же! — восхищается обер-фельдфебель. — А говоришь, память потерял… Точно, горнострелок! Только они таскают так свои ледорубы и винтовки, нигде больше это не принято.

— Почему? — интересуется кто-то из окружающих.

— Не знаю… наверное, им в горах, так удобнее. Руки не мерзнут на ветру… или ещё что-нибудь такое…

— Осмелюсь доложить, герр обер-фельдфебель, не только это! — на автомате выпаливаю я.

— А что, есть ещё какая-то причина? — удивленно поднимает бровь мой собеседник.

— Так точно, есть!

— Ну-ну! Покажи!

Разжав правую руку, плавно перемещаю её на шейку приклада. А левая просто съезжает вниз, огибая ствол и ложась на цевьё. Секунда — и винтовка плотно прижимается к моему плечу, а её ствол устремляется на ближайшее дерево, словно выискивая цель.

— Хм! Интересно! — Мойс обходит меня со всех сторон, осматривая стойку. — И стоишь ты как-то по-особенному… Хорошо! После обеда покажешь этот фокус всем остальным! Добро пожаловать домой, Макс!

Два дня спустя.

Расположение второго взвода пятой роты второго батальона 405 гренадерского полка 121 дивизии вермахта.

Да, это действительно дом.

Если бы не военная форма и висящее на стенках оружие, можно было бы принять всех этих молодых парней за кого угодно. Не за студентов (все-таки, возраст большинства присутствующих постарше) а за… ну, например, за лесорубов или альпинистов.

Почему? Да потому, что мы частенько выезжаем в лес. Рубим деревья вдоль дороги, попутно заготавливая дрова на будущую зиму. Она тут достаточно суровая и неприветливая, тогда и озаботился кто-то из вышестоящих офицеров на этот счет. Уйдем к фронту мы, а опустевшие дома займут другие солдаты. Вот и встретит их некоторый запас топлива, чтобы они не мерзли в своем жилище.

Мы даже стараемся как-то украсить свое временное обиталище. Флегматичный Хорст Фишман оказался плотником и из-под его рук выходят симпатичные деревянные поделки. За два дня он, орудуя найденными в сарае инструментами, соорудил неплохую скамейку, даже со спинкой. И она теперь украшает центральную комнату нашего обиталища. Дом сразу стал выглядеть как-то уютнее и теплее. Глядя на него, начали вспоминать свои прежние профессии и другие солдаты. Нашелся среди нас маляр, подкрасивший снаружи окна. Вдумчиво оценив сделанное, обер-фельдфебель крякнул и приказал нам убраться во всех, занимаемых нами, помещениях. Чистоту наводили целый день, но результат превзошел все ожидания. Даже наш ротный, обычно скуповатый на похвалы, отметил должное рвение… обер-фельдфебеля. А что ж вы думали — субординация! Любые действия рядовых, не направляемые начальством — есть пустая трата времени и сил. А вот под его мудрым руководством — совсем другое дело!

Наведя порядок в домах, начальство обратило свой взгляд на дорогу к штабу. Все логично — именно по ней к нам могло нагрянуть и вовсе в ы с о к о е начальство. Так что, его взор следовало задобрить заранее. Поэтому, отделение солдат, под командованием ефрейтора Мюртца, было направлено на этот ответственный участок. Попал туда и я…

— Вот ваш фронт работ, ребята! — ефрейтор описал рукой полукруг. — Завтра это неприветливое место должно радовать глаз проезжающего командования. Я понимаю, что, строго говоря, это должно делать местное население, но… его тут почти нет — сбежали. И больше сюда отправить некого. А перед нашей отправкой на фронт командир полка не упустит возможности нас навестить.

Да уж, вот такого подарка никто из нас не хотел. Командир 405 полка, полковник Фридрих Франек, был воякой ещё старой закалки. И всякое отступление от установленного порядка почитал непростительным проступком. Желающих попасть под разнос не было, и наш ротный, помимо обязательных занятий, решил ещё и таким образом показать свое рвение. В принципе, я его понимал. Исполняющий обязанности — ещё не командир! Но вот кто им станет — зависело от полковника.

Но вслух одобрить решение лейтенанта, язык не поворачивался.

А работы… её здесь хватало.

Прямо к дороге подступали изломанные линии окопов. Сама она, в своё время изрытая воронками от снарядов, была наспех восстановлена саперами, но дорожное полотно местами просело, расползлись жерди, которыми ремонтники укрепили обочины. Дожди частично вымыли песок, и теперь на дороге имелись приличные ямы, сейчас заполненные водой. Даже солнце, пытавшееся хоть как-то прогреть землю, не могло испарить эти мини-озера — воды тут хватало… Слава Богу, что относительно ремонта проезжей части — наш лейтенант сумел договориться с саперами. И они уже скоро должны сюда прибыть.

Наше дело — привести в относительно приличный вид прилегающую местность. Ясное дело, засыпать окопы и придорожные ямы нас никто не заставляет. Но вот оттащить в сторону от дороги разбитые пушки (по крайней мере — стащить их в одно место) и более-менее облагородить внешне местность — это вполне нам по силам.

Составив винтовки в пирамиду и выставив часового, мы отправляемся на работу. Лошадь из телеги выпрягли и, привязав на веревку, отправили пастись.

В первые два часа мы отволокли в сторону от дороги две искореженные 45-мм пушки и помятую минометную трубу — металлолом! Быстро забросали землей старую стрелковую ячейку, сейчас совсем заполненную водой. Далее групповой работы не нашлось, и Мюртц стал нарезать индивидуальные участки. Мой оказался совсем рядом с кустами — перепаханный разрывами окоп, который надо было обложить нарезанными ветками. Тогда он попросту превращался в кучу хвороста и с дороги становился совсем незаметен. Прикинув объем работы, понимаю — штыком я эти ветки буду рубить до вечера. Поэтому отправляюсь к повозке с имуществом и забираю оттуда топор. Он малость туповат, но это поправимо — в повозке есть брусок. Забираю с собою и его тоже. Сначала надо выбрать подходящие ветки, а уж потом и буду точить топор, чтобы их срубить. Возможно, мне попадутся не столь толстые веточки, я их и таким топором срублю. Или попросту сломаю, если они будут не слишком прочными. Выслушав мои соображения, ефрейтор кивает — согласен. Сам он ветки, естественно, не рубит и всякие железяки не таскает. Сидит себе на повозке, положив автомат на колени, и изображает из себя вездесущее начальство. Впрочем, мне тоже грех жаловаться на жизнь. Как старшему стрелку, мне тоже выпадает не самая грязная работа. Тоже, кстати сказать, стимул для всех прочих — старайтесь ребята, зарабатывайте себе нашивку на рукав. Глядишь, и вас минет чаша сия… А ещё поднапряжетесь — будете, как Мюртц, сидеть на повозке и руководить менее расторопными и удачливыми сотоварищами.

Осмотрев свой участок работы, убеждаюсь в том, что идея попросту забросать его ветками, пожалуй, в данном случае, является наилучшей. Ладно, обхожу воронку и раздвигаю кусты. Нет, эти кустики не подойдут — слишком низкие и редкие. Я их до ночи таскать буду. А вот чуть-чуть подальше есть подходящие, вот их и проверим. Спрыгиваю в ямки и карабкаюсь вверх по откосу. Ухватившись за корень, поднимаю голову вверх…

… И утыкаюсь глазами прямо в винтовочный ствол.

Русской винтовки.

Смотрящей мне точно между глаз…

Судя по характерному набалдашнику пламегасителя — СВТ. Тот ещё подарочек, между нами говоря.

Приплыли…

Сейчас он выстрелит. А я даже сделать ничего не могу. Топор — заткнут сзади за ремень. Достать попросту не успею. Да и толку-то с него? С топором против винтовки? М-м-да… не вариант.

А что, в данном случае, вариант?

Спрыгнуть вниз? Ага, на полметра всего. И сильно это мне поможет? Сомневаюсь…

Но проходят секунды — выстрела нет.

Полминуты прошло — тоже.

Чего он ждет?

Осторожно сдвигаюсь вбок — стрелок не реагирует. Спит он, что ли? Или внезапно окривел? Да мне-то это как раз и несущественно. Главное — ствол на меня больше не смотрит.

Быстро взбираюсь по откосу и, выхватив топор из-за пояса, осторожно отвожу рукою ветки.

Этот стрелок выбрал неплохую позицию. Чуть в стороне от основного поля боя, сверху. Отсюда он мог видеть практически всю линию окопов. Всех — наступающих и оборонявшихся. Русский мог отсюда вести огонь, как в тире.

Он и стрелял — земля вокруг позиции была усыпана гильзами.

Судя по наличию оптического прицела на винтовке — делал он это очень хорошо.

И обгрызенные пулями ветки кустов свидетельствовали о том, что незамеченным снайпер не остался. По нему, надо полагать — тоже стреляли, много и ожесточенно. И в итоге — попали. Было бы странным, если бы он сумел уйти отсюда живым. Это при таком-то огне?

А ведь это — первый убитый русский солдат, которого я вижу. Во всяком случае, после потери памяти — точно.

И — неплохой солдат, судя по всему.

Что ж, храбрость надо уважать, пусть и со стороны противника. Он честно пал на поле боя и заслужил, чтобы его похоронили, как солдата. Полагаю, что ефрейтор со мною согласится, в конце концов, есть же общепринятые правила ведения войны?

Но надо хотя бы забрать его документы — надо же знать, чье имя написать на могильном кресте?

Переворачиваю тело — оно совсем легкое. Лица почти не разобрать — пуля попала стрелку прямо в переносицу, изуродовав его до неузнаваемости.

Расстегиваю шинель и, присев на корточки, обшариваю карманы гимнастерки. Какие-то письма — это в сторону. Завернутая в тряпочку медаль — «За отвагу». Хм, так я и по-русски, оказывается, читать могу? Интересно… Ага, вот и документ, кажется, у русских это называется комсомольский билет? Ещё какие-то бумажки, это после…

Присаживаюсь на поваленное дерево и открываю комсомольский билет.

Так, «Всесоюзный Коммунистический…» — пропускаем, это мне неинтересно.

Ага, вот и имя хозяина.

Красовский.

Максим Андреевич.

Не веря своим глазам, ещё и ещё раз вчитываюсь в эти строки.

Нет, зрение меня не обманывает.

Красовский Максим Андреевич — мой прадед…

За много лет до (или после?) описываемых событий.

— Смотри, Максим — протягивает мне старый фотоальбом отец. — Вот тут собрана почти вся история нашей семьи. Ну, разумеется, та, которую удалось собрать. И фотографии есть — те, которые уцелели.

Листаю старые, непривычно толстые страницы. Под фигурными полосками бумаги укреплены пожелтевшие фотографии. Лица людей мелькают передо мной. Это все, кто тут изображён, мои родственники? Точнее, уже предки.

— И сколько же тут всех собрали, пап?

— Двадцать три человека. О некоторых просто ничего неизвестно, слишком много времени прошло. Да и время это было… всякое, в общем. Вот, например, твой прапрадед — Андрей Красовский. Так он вообще — был полковым священником. От него только одно фото и осталось, больше просто не существует. Да и то, нашли его уже в наше время — в Интернете натолкнулись на статью о военных священниках, там его фото и отыскалось.

— Он воевал?

— Да. В русско-японскую и в первую мировую. Даже ордена имел.

— А разве они воюют? Ведь попам в руки оружие брать нельзя!

— По-всякому воевать можно, Максим. Мы просто многого не знаем о тех временах. Но за выслугу лет священникам наград не полагалось. Да ещё и военных орденов!

— Многие из нас воевали?

— Почти все. Даже и женщины. Одна из твоих прабабушек — так вообще всю войну прошла! Связисткой была. И оба прадеда — один из них капитаном войну закончил, артиллерист.

— А второй?

Отец переворачивает несколько страниц. Передо мною фото — молодой парень в красноармейской форме. На груди какие-то значки и даже медаль.

— Вот он. Максим Андреевич Красовский — тебя в его честь назвали, Максимом.

— Только одно фото? А почему он рядовой? Второй прадед — вон, до капитана дослужился! Он что, где-нибудь в тылу служил?

Отец почесывает подбородок.

— Видишь ли, Максим… Про него вообще мало что известно. Они с твоей прабабкой только успели пожениться, как его в армию призвали — война началась. Воевал он хорошо, видишь, даже в 1941 его медалью наградили, а тогда с этим туго было… Стрелок был хороший — ну, это у нас почти семейная черта, сам знаешь. А потом… Под Ленинградом это случилось. Отрезали его часть, и после этого — всё. Никаких сообщений о нём больше не поступало. Официально — он пропал без вести. Не он один, таких тысячи были…

— И когда же это всё произошло?

— Летом 1942 года, где-то на Волховском фронте.

Я потом не раз вспоминал эту фотографию. Бывая в этих местах, подсознательно представлял себе, как (ну, совершенно случайно!) раздвигаю руками куст, а там — пирамидка! С пятиконечной поблекшей звездой. И единственное имя на ней — рядовой Максим Андреевич Красовский…

Но нет никакой пирамидки. И могилы моего прадеда тоже нет. Его так никто и не похоронил тогда — оставили лежать под разлапистой елью. И никто — ни всевозможные красные следопыты, ни поисковики — никто так и не забрел на этот холмик и не ткнул в землю щупом.

Кстати!

Наклоняюсь над телом и, после недолгих поисков, нахожу черный цилиндрик. Несколько движений — и он распадается на две половинки. В моих руках небольшой листок бумаги — на нем то же самое имя. И адрес… мой адрес. Здесь я живу! Жил? Или буду?

На земле сидел человек.

В серой немецкой шинели и немецких же сапогах. Оружия у него не было, только под рукою сиротливо поблескивал брошенный топор. Шли минуты — он не двигался. Выглянувшее на мгновение солнце пощекотало его своим лучиком — человек так и не поднял головы.

«Кто я?

Максим Викторович Красовский.

Или Макс Красовски?

Я русский!

Немец?

Солдат вермахта?

Нет!

А почему на мне их форма?

Я — реконструктор! Мы отыгрываем бой!

А откуда передо мною мертвое тело? И документы, которые я держу в руках — документы моего пропавшего прадеда? И тело передо мною — это он сам?

Голоса вдали! По-немецки говорят, между прочим…

И эти воронки вдали. Перепаханные танками окопы…»

Поднимаю с земли СВТ. Она уже заржавела, рыжие разводы тронули металл ствола и ствольной коробки. Но затвор открывается. На землю падает патрон.

Обычный патрон 7,62х54 — сколько я таких держал в руках!

Но этот — вполне себе боевой! Реконструкция с боевым оружием?

Осматриваю винтовку — нормальное боевое оружие. Её только почистить, убрать ржавчину и можно воевать.

Только нечем воевать, в магазине всего два патрона, да третий лежит на земле. И в карманах у убитого я больше ничего не нахожу.

А, кстати! С кем воевать-то? Что тут вообще происходит, и чьи это голоса слышны из-за кустов?

Люди в немецкой военной форме! И как ни странно, я даже знаю, как их зовут. Вон тот, долговязый, это Гельмут Франк, сидящего на телеге автоматчика зовут Аксель Фридрих Мюртц. Он ефрейтор и сейчас командует нами всеми.

Всеми — это кем?

Первое отделение второго взвода пятой роты второго батальона 405 гренадерского полка 121 дивизии вермахта.

И я числюсь в составе этого отделения.

В качестве кого?

Старший стрелок Макс Красовски.

Дожил!

Дореконструировался!

Что, сейчас нарубишь веток, закидаешь ими перепаханные снарядными разрывами окопы и пойдешь, вместе со всеми? В расположение своего (уже своего!) взвода? Будешь пить с ними кофе, жрать картошку и зубоскалить?

А назавтра?

На фронт?

Стрелять по своим? Ты хороший стрелок, Макс…

Но ведь и эти, ходящие внизу люди, тоже свои.

Очкастому Хорсту Фишману я помогал в работе, Франку показывал как удобнее держать оружие и целиться…

Для чего?

Чтобы он завтра стрелял по моим предкам?

Впрочем, нет.

Мой предок — вот он, лежит у моих ног. Он сделал все, что было в его силах, для того, чтобы я родился и жил.

Ага, и сейчас стоял тут, одетый в чужую военную форму… готовый стрелять по тем, кого он защищал.

Нет.

Не будет этого. Я, возможно, и не все сейчас вспомнил, но за эту страну я уже воевал. Не сегодня и не здесь. И не с этими солдатами в шинелях мышиного цвета. С другими. Которые иногда были одеты в такую же форму, что носили и мы сами. Но и там была война, лилась кровь и погибали мои товарищи.

Война не кончается.

Она иногда затихает — на время. Но приходит час — и снова берут оружие в руки молодые парни в военной форме, чтобы защитить свою страну от нового врага. Он может быть разным, этот враг. Может носить форму — и ходить в гражданской одежде. Может стрелять тебе в лицо — и трусливо жалить в спину. Ничего от этого не меняется. Он всегда будет врагом, желающим убить именно тебя, как солдата, защищающего целостность своей страны. Или трусливым, гадящим исподтишка, мерзавцем, желающим, чтобы «этой страны» не было в принципе.

Все возвращается на круги своя. И перед тобою — именно перед тобою! Встает во весь рост выбор — с кем ты? Можно уйти вместе с этими симпатичными и обаятельными простыми парнями, одетыми в фельдграу. За ними Европа и большая часть цивилизованного мира. Они несут «свет и процветание», обещают освобождение от тирании «несчастному, обездоленному русскому народу». Много чего они несут…

А можно — остаться здесь. Рядом с погибшим солдатом. Он навряд ли задавался возвышенными мыслями о прекрасном, лежа здесь, на сырой земле, с винтовкой в руках. Скорее всего, просто думал о своем доме. О молодой жене, которая ждет его в осажденном городе. О сыне, которого ему уже не суждено никогда увидеть. Да мало ли о чем думается в такие минуты? А может быть, просто подсчитывал в уме остатки патронов, прикидывая — насколько их хватит? Увы… подсчеты оказались неверными — не хватило. Не патронов — жизни. Вот с этим и вышла главная загвоздка…

Торопливо рублю ветки и сбрасываю вниз приличную охапку — пусть со стороны не возникает никаких подозрений относительно того, чего это я вдруг тут задержался. Ещё охапка… так, хватит пока.

Спускаюсь вниз. Раскидываю ветки по окопам — уже лучше. Сую топор за пояс и топаю к телеге.

— Что-то нужно, Макс? — интересуется фельдфебель. — Не забудь — через час у нас обед! Я уже распорядился согреть воды — будет горячий чай!

— Что ж я — враг своему желудку? Не забуду, ещё и раньше всех прибегу! Лопата мне нужна, надо слегка подсыпать земли, тогда ветки не будут так торчать во все стороны.

— А ты это правильно придумал! — уважительно кивает Мюртц. — Пожалуй, я кого-нибудь пришлю тебе на помощь, как закончат свою работу, разумеется…

Отказаться? Это будет выглядеть странно — среди нас мало желающих вкалывать в одиночку.

— Было бы неплохо… — удовлетворенно киваю ему. — Тогда я пока веток нарублю.

Возвратившись назад, первым делом лезу в кусты.

Пожалуй, лучшего места для могилы, чем этот окопчик, я уже не придумаю. Его только углубить слегка — и все.

Осторожно вытаскиваю тело бойца из окопчика. Кладу его рядом.

Так, зарубки — рост у него чуток меньше моего, сойдёт… Сбрасываю шинель и остервенело машу лопатой.

Двадцать минут — готово, на два штыка я эту ямку углубил. Нормально, никакое зверьё его теперь тут не достанет.

Вырубаю в кустах обрубок древесного ствола, обтесываю один конец, так он легче войдет в землю. На другом конце стесываю кору и делаю неширокую площадку — для надписи. Стук топора разносится над лесом — полное впечатление от активной работы.

Теперь штык в руки, вырезаем надпись.

«Боец Красовский Максим Андреевич. 1942 год».

— Макс! Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь — Фишке!

Вольдемар Фишке — наша взводная «партийная канцелярия». Единственный бывший член НСДАП, кроме ефрейтора в нашем отделении. Но Мюртц — нормальный мужик, он ни к кому не пристает со своими проповедями.

А вот Вольдемар… Ходят слухи, что он в дружбе с ГФП. Не знаю… но проверять это никому не хочется. Лучше его не задевать — спокойнее будет. Рано или поздно он тоже отстает, главное не слишком ему возражать.

Однако, что-то нужно ему отвечать!

— Могилу рою…

— Себе?

— Ну, я пока ещё жив… Русскому.

— Кому?! — искренне удивляется Фишке.

— Вон лежит тело. Похоронная команда его попросту не заметила, он заполз в кусты, чтобы тут умереть, вот и пропустили. Нехорошо это — вот так лежать под дождем в лесу. Представь — а если бы это был наш солдат?

Отчего-то мне совсем не хочется рассказывать ему о том, как на самом деле погиб мой прадед. Как здешние немцы относятся к снайперам?

— Макс! Ты что? Совсем двинулся умом? Это не наше дело! Доложи Мюртцу, тот передаст по команде и…

— И никто сюда не придет. Завтра-послезавтра командир полка проедет мимо, и про этот участок дороги все снова позабудут. Тело так и будет тут лежать.

— И что? — недоумевает наш партиец. — Пусть гниет! Это же недочеловеки! Ничуть не лучше обезьяны! Нет, ты точно повредился умом, а не только память потерял… Хорошо, что ефрейтор отослал меня тебе помочь, а то бы тут так с ним и возился бы! Сбрось его в яму — и все тут! Хотя…

Он обходит тело и присаживается на корточки. Вытаскивает из ножен штык.

— Ого! Да у русского золотой зуб!

— И что? — не понимаю его я. — Тебе-то какое дело?

— Не скажи… — покачивает Вольдемар головой. — Был бы стальной — другое дело! Это же золото, думкопф!

— Ты хочешь его выломать? — понимаю я.

— Ну, раз уж этого не сделал ты… а руки я потом отмою, вон в той ямке есть вода…

И что теперь?

Я буду хладнокровно смотреть на то, как эта сволочь выламывает коронки у мертвого бойца? Да и будь он не моим прадедом — такого нельзя допускать!

— Фишке! Это… это — недостойно истинного немца!

— Неужто? Расскажи это кому-нибудь из ГФП — то-то они станут смеяться!

Точно — он с ними в дружбе.

— И вообще, Макс, — поворачивается он ко мне. — Что-то ты неправильно себя ведёшь… смотри…

Р-раз!

Лопаты у нас хорошие. Прочные и остро заточенные.

И каски у Вольдемара нет… да и не сильно она бы ему помогла…

Я же не только голыми руками драться могу.

М-м-да…

Положеньице…

И что теперь делать?

Минут через пятнадцать всех позовут на обед. Тогда-то нас и хватятся. И как далеко я успею за это время убежать? Без еды, с одной винтовкой и тремя патронами?

Найдут.

И быстро — Мюртц служил лесником, умеет находить следы и ходить по лесу.

Ну, троих-то я завалю… а дальше? Прижмут огнем и гранатами забросают — не хочу.

Значит — надо чтобы не нашли.

Значит — ефрейтора валим первого. Ага, если я его увижу — он-то ведь тоже не лопух.

И прадеда не похороню по-человечески… обоих нас не похоронят.

Что делать-то?

— Извини, дед Максим, — наклоняюсь я к нему. — Обожди ещё чуток, лады? Ведь больше же ждал…

Скатился с края ямы комок земли, толкнул руку погибшего бойца. Словно дернулась она в успокаивающем жесте — мол, не переживай, дождемся!

Снимаю с его пояса ножны со штыком. Хороший штык у СВТ — широкий, ножевой. В рукопашке — самое то. А вот на винтовке… Лучше бы старый, тот удобнее. Ну да ладно, у меня еще один есть — на поясе висит. Да ещё топор! И лопата — её же нельзя в лесу оставлять, непорядок! Не поймет меня хозяйственный ефрейтор. Правда, я навьюченный буду… не как верблюд, но, около того. Ну и ладно, меньше подозрений вызову.

Народ уже собрался у повозки и нетерпеливо притоптывал ногами, ожидая последних подходящих. Орднунг — есть все должны сесть одновременно. И одновременно же — закончить.

— Макс! — окликает меня ефрейтор. — А где Фишке? И что это ты сюда приволок?

Винтовка лежит у меня на плече неправильно, прикладом вверх, таким образом, что вперед торчит тускло поблескивающий штык.

— Там в кустах валяется убитый русский! — кивком указываю направление. — Вот это я у него забрал — она с оптическим прицелом!

— Да? Ну, а Вольдемар куда запропал?

— Он что-то там нашёл… ну, у этого русского. Вот и задержался немного. Сказал, что сейчас прибежит.

Мюртц хмурится, видимо, знает об этой привычке нашего партийца.

— Ну, тем хуже для него! Поздно приходящим — кости! Начинайте, парни!

Подхожу к телеге. Все уже столпились возле неё, тянут руки к нарезанному хлебу и исходящему паром котлу с чаем. Все без оружия — винтовки стоят в козлах метрах в пяти от телеги. Только Мюртц не выпускает из рук автомат. И в десяти метрах от нас прохаживается часовой. У него оружие за плечом — как и положено по уставу. Слава Богу, что показанный мною «альпийский хват» пока у нас не прижился. Было бы существенно хуже, перехватить оружие из этого положения — пара пустяков.

Аккуратно снимаю с плеча лопату и втыкаю её в землю. Беру СВТ правой рукой за ствол, прямо возле места крепления штыка. А левой перехватываю чуть дальше.

Странный хват?

Кто б спорил…

Ни выстрелить, ни штыком ткнуть… никого это движение не настораживает.

А про приклад — забыли?

Про то, что СВТ в общем-то немало весит, и приклад у неё окован снизу сталью? Толстая такая пластинка, миллиметра три толщиной…

Но ведь так прикладом не бьют!

А кто это вам сказал?

По-всякому бьют… и так тоже.

Некрасиво? Да.

Неэффективно?

А вот, мы сейчас и посмотрим…

Левая рука вперёд, правая — на себя!

И окованный сталью приклад, с каким-то гудением разрезав воздух, лупит Мюртца точно в лоб!

Такого удара не выдержит никакая голова — даже чисто арийская. А он у нас — вообще австриец.

Словно сбитая бабка из старой игры, ефрейтор слетает с повозки на землю.

Поворот направо!

Приклад снова рассекает воздух. И на землю падает ещё кто-то из солдат.

На колено!

Руки — обратное движение, протянуть вперед… приклад толкает меня в плечо. Выстрел!

Не успевший ничего понять часовой кулем оседает на землю. Винтовку он снять так и не успел.

Вскакиваю на ноги. В винтовке ещё два патрона, и первая пуля достается Франку — он бросился к оружию. Нет, парень, извини, но моя жизнь дорога мне больше.

Ножевой штык со свистом разрезает воздух, и кто-то хватается руками за горло.

Пятеро… если ещё и партийца посчитать, так шестеро.

За винтовку хватаются сразу несколько пар рук, и я нажимаю на спусковой крючок.

Осечка…

Ладно, я чего-то подобного и ожидал.

Отпускаю своё оружие — берите, не жалко!

Винтовку тотчас же перехватывает Фишман. Рвет на себя затвор, и патрон вылетает в сторону. Больше там ничего нет… и ты напрасно потерял время. Почему?

А про топор за поясом все позабыли?

Я — не забыл. И кинувшийся ко мне со штыком в руках Гельмут Горстмайер, тотчас же в этом убеждается. Зажимая разрубленное плечо, он оседает на землю.

Фишман делает отчаянный выпад винтовкой вперед. Штыком пробуешь драться? Ну-ну… валяй…

Топор лязгает о ствол и, почти тотчас же, скользит дальше, снимая тонкую стружку с ложа винтовки. Всё-таки, он хорошо заточен, не зря столько бруском его выводил. Пальцев Фишмана я почти не замечаю… так, легкая задержка в движении лезвия.

Резкий разворот назад, взмах топора — об обух с лязгом бьет лопата. Огюст Майерс! А где ещё двое?

К оружию бегут. К с в о е м у. И бежать им — ещё четыре шага. Майерс должен меня удержать здесь все это время.

Сможет?

Отпрыгиваю назад и без замаха, снизу, швыряю топор. Ну и что, что обухом попал? Тоже, знаете ли, совсем не подарок. Огюст припадает на ногу — больно!

А я кувырком перекатываюсь — прямо через разложенную на телеге еду.

К Мюртцу.

За его автоматом.

Вот он — мои пальцы нащупывают рукоятку. Затвор на себя, кувырок вбок…

Винтовочная пуля чиркает по краю телеги.

Та-та-та-тах…

И у стрелка подламываются колени.

Снова сухо кашляет автомат.

Брякается о землю винтовка.

Всё…

Нет больше стрелков.

Валюсь на землю, переваливаясь через борт и, не успев встать, стреляю сквозь колесо по Огюсту. Он как раз начал выпрямляться. Начал… но не успел.

А где Фишман?

Вон он — бежит к кустам, зажимая раненую руку. Сообразил-таки… Извини, Хорст, ты, может быть, и неплохой человек. Хороший плотник. Возможно, что и любящий отец. Вот и оставался бы ты дома. У себя дома. Там и проявлял бы свои положительные качества. Но нет — вы все пришли сюда. Туда, куда вас никто не звал. И здесь — у м е н я дома, все ваши положительные стороны никого не интересуют. Ты — враг. И всё этим сказано!

Хорст упал в полуметре от кустов. Его вытянутая вперед рука даже успела ухватиться за тонкую веточку…

А вот теперь можно вернутся к кустам. Я ещё не закончил там свои дела.

Извини, дед Максим, пирамидку я тебе сейчас сделать не могу, уж прости. Но имя твое ещё и на котелке штыком выцарапал и на ложке, что в кармане брюк лежит. Помню я что с теми медальонами происходит, не каждый спец, спустя много лет, эти строчки карандашные прочесть может. От глаз чужих я могилу твою укрыл — сразу не найдут. Нельзя иначе. Свежее захоронение отыщут, могут и вскрыть. Кто знает, какие-такие мысли в головах у этих сыщиков будут? Не просто так рыть станут — десяток солдат разом лег, такое в тылу не каждый день происходит.

Ну вот и всё.

С прадедом своим я попрощался, теперь и о себе подумать нужно. Что делать буду?

Часа через четыре-пять отделение должно прибыть в расположение части. Не прибудет уже, это и ежу ясно. Порядок соблюдут, и сюда кого-нибудь отправят. Ещё через час он стремглав принесется в деревню и поднимет на уши буквально всех. И что? Пока доложат в штаб (без этого — никак), поднимут первое и третье отделение, уже стемнеет. Пойдут искать в ночь?

Ага, щас!

Десяток человек уже полег, понятно, что их не один человек тут порезал (не поверит в это никто), так что и прочесывать местность нужно ротой, не меньше. И искать станут не меньше, чем пять-шесть человек (это уж я постарался, натоптал тут тропиночек, да гильзы стреляные в разных местах поразбрасывал, и из винтовки часового пальнул пару раз), которые напали на отделение.

Встанем на место тех, кто ищет — как далеко они пойдут?

Да в зоне своей ответственности искать станут. Дальше, чем на один дневной переход, не отойдут. Это не специальные части по охране тыла — обычная пехота. Которая, между прочим, имеет и свои задачи. Им на фронт скоро, а не лес прочесывать. Но уж в зоне своей ответственности, они все прочешут тщательно и к бабке не ходи. Под каждый куст заглянут. С их точки зрения, нападавшие сейчас во весь дух бегут куда-нибудь подальше. А что? Фора у них приличная — несколько часов.

После прочесывания, ещё день-другой тут все будут на ушах стоять. А как же — ЧП! Но вот после этого всё войдёт в прежнюю колею. В штаб отпишут донесение, в котором укажут, что старший стрелок Макс Красовски захвачен противником и уведён в лес. Почему? Да потому…

Что сделает солдат, по неясной причине порубивший и пострелявший своих товарищей? Опосля того, как очухается?

Уйдет в лес?

Сомнительно, но возможно.

Еду с собою возьмет?

Несомненно, да и любые другие нападающие так поступят.

А какое оружие с собою этот солдат унесёт?

Своё — то, к которому привык.

Вот тут и будет первый облом. Винтовка Макса, с окровавленным прикладом, валяется рядом со всеми прочими. И кусок веревки, с одного краю ножом перехваченный — тоже. Что по логике вещей выходит?

Ранили Макса, оглушили и повязали. Опосля чего — увели в лес.

Логично?

Вполне.

Есть изъяны?

Ну… особых я пока не вижу.

Кто может первым высказать какие-то подозрения? В смысле — довести их до высокого руководства? Так, чтобы его выслушали?

Ротный.

Обер-фельдфебеля никто слушать не станет, да и не полезет он через голову о ф и ц е р а к командиру даже и батальона. Про полковника — и вовсе молчу, для немца это просто немыслимо.

А что выгоднее ротному?

Солдат, предположительно попавший в плен (после геройского сопротивления) или солдат, уничтоживший своих сослуживцев?

Первый случай легко списать на партизан, которые тут есть. А вот на кого списать второй? Кто будет первым кандидатом на ременно-палочный массаж ягодичной области? Обер-фельдфебель Мойс?

Не та фигура.

А вот лейтенант Карл Морт — самый подходящий кандидат!

Оно ему надо? После такого фортеля, он не то что роту — взвода не получит!

Нет, лейтенант ничего не скажет.

Хорошо, первую проблему решили, переходим ко второй.

Что теперь делать мне? Не в далеком будущем (до которого ещё дожить надо), а именно сейчас?

Уходить в лес? Угу, именно там меня и станут искать в первую очередь.

Какой бы я из себя ни был хитрый ухарь, не надо думать, что у немцев не найдется опытных в поисковых делах людей. У нас во взводе такой был — Мюртц. И что, он такой один-единственный и неповторимый, что ли? Найдут, если припрет, и ещё специалистов. И они быстро вычислят мой след. Ну и что такого, что лес? Час-другой — и по моим стопам попрется добрый десяток сопровождающих. Нет, не вариант…

А где следы искать не станут?

Есть такое место.

Дорогой оно называется.

Так, с этим решили, теперь прикинем — что с собою брать?

Еда — это без вопросов. Чем больше — тем лучше. Обед не съели, забираем. «Железный паек» у каждого солдата с собой — их тоже. Уже неслабый груз выходит. СВТ? Берем! Последняя вещь от деда Максима осталась, как я её тут брошу? А патроны… будут и они.

Автомат Мюртца — без разговоров. К нему ещё три полных магазина есть, да в ранце у ефрейтора несколько пачек патронов лежат, вот я четвертый магазин-то и доснаряжу на ходу. Гранаты? Столько не унесу, пожалуй… М-39 — все возьму, немного их, да и места мало занимают. Ну и прочих…

Хотя, есть мысля!

В темпе сваливаю на расстеленную плащ-палатку пять винтовок, стараясь выбирать те, что поновее. Быстро сдергиваю с поясов у убитых подсумки и бросаю их туда же. Остаток гранат — в ту же кучу! Среди прочего хабара разыскиваю масленки и все курево. Его, к моему удивлению, оказывается не так уж и мало! Рву на тряпки запасное белье Мюртца и щедро поливаю обрывки маслом. Теперь обернуть этими тряпками винтовки, упаковать всё это добро в плащ-палатку… готово!

Неслабый такой тючок вышел… Ничего, мне его далеко не тащить.

Выбираюсь на дорогу, бросив прощальный взгляд на место недавнего боя. Вроде бы в порядке все…

Посыпая свои следы табаком из размятых сигарет, осторожно иду по обочине. Тут сухо и следов почти не остается. Да и будут следы, что с того? Дорога же…

Пройдя около километра (ух и намял мне спину этот тючок!), выбираю подходящее место. Крутой откос слева от поворота — приметное место. Стараясь не оставлять следов, подбираюсь к нему поближе…

Ух ты!

Даже копать не пришлось, зря лопату тащил.

Сверху навернулось немаленькое дерево, склон не выдержал его веса. Вот под корнями выворотня и прячу свою поклажу. Посыпаю всё вокруг табаком. Есть у немцев розыскные собаки или нет, а осторожность лишней не станет. Повозившись, пристраиваю гранату в качестве страховки. Зацепит она кого или нет, неизвестно, замедление у неё всё-таки… А вот ветки поломает, издали всё и увижу, в случае чего.

Всё, дело сделано — абгемахт, как говорят немцы. Мы по-другому говорим, но у них короче. До деревни два километра, пора уже!

Спустя три часа.

Ага, вот и посыльный чешет! Надо же — на велосипеде! Где ж он его взял, у нас вроде не было их?

Значит, обер-фельдфебель уже хватился нашего отделения. Отлично! Теперь и прикемарить можно, раньше чем через час он назад не поедет. Велосипед, да на такой дороге — штука шумная, услышу. Тогда и посмотрим, что сделает Мойс? Оставит трупы до утра? Хм… сомнительно. Поднимет солдат, и эвакуирует трупы в деревню? Телега-то с лошадью там осталась, никто, надеюсь, её не уволок ещё?

И так может быть.

Но — будем посмотреть.

Если первый вариант, действия будут одни.

Если второй — чуток по-другому сработаем.

Посыльный вернулся быстрее — страх иногда такие чудеса творит!

И уже через десять минут из деревни вышла группа солдат — почти все, кто тут оставался. Включая самого обер-фельдфебеля.

Ага, вариант номер два.

Как минимум, одного человека Мойс послал с сообщением к другим взводам, небось, и подкрепления попросил. Посты он, ясное дело, не снимет, даже и смену им оставит. Неизвестно же, сколько времени в лесу торчать придётся?

А где будут стоять часовые?

Да у дороги, на въезде и выезде из деревни, где ж ещё? Немцы сами по дорогам ходят и ездят, того же и от других ожидают. Здесь уже тыл (хм…), стало быть — и порядки немецкие должны соблюдаться по всей строгости! Ну, это ещё как сказать… я под этим указом не подписывался.

Дождавшись, когда шум шагов стихнет в лесу, переползаю поближе к домам.

Теперь буду ждать. Часовые меняются каждые два часа. Значит, скоро смена. Очень даже кстати, потихоньку темнеет и очертания домов уже трудноразличимы. А мне темнота только на руку.

Минут через сорок слышу негромкие шаги.

Так, надо думать, это смена топает. Ушки наготове, слушаем…

Негромкие голоса — обмениваются паролем.

Вот где часовой стоит!

Стандартное место, Мойс ничего менять не стал. Часовой расположился в тени полуразвалившегося дома, и со стороны его почти не видно. Даже и днем. Зато он дорогу очень хорошо просматривает — позиция удобная. На здоровье, мне проторенные пути без надобности.

Блин, чертов плетень! Надо же, какой скрипучий…

Ладно, он уже позади, теперь заныкаюсь на огороде, он, один хрен, пустой — солдаты уже давно все грядки оприходовали.

Но часовой не обратил на этот звук никакого внимания. Ой ли?

Что-то верится мне в это с трудом…

Осторожно заползаю под кучу сухой ботвы и каких-то веток. Мы её в свое время не убрали — не наш дом. Только в кучу стащили все с огорода, так пристойнее. Теперь мысленно благодарю за это обер-фельдфебеля.

Жду.

Терпеливо лежу на земле и прислушиваюсь. У часового почти два часа в запасе. В принципе, он к своему посту не привязан, может и отойти на несколько метров туда-сюда. А вот станет ли он это делать? Какие приказания отдал часовым Мойс?

Пять минут…

Смотрю на светящиеся стрелки часов — их у Фишке в ранце раскопать удалось. Хорошие часы, и чего он их так прятал? Тоже у кого-нибудь позаимствовал?

Десять…

Еле слышный шорох! Справа!

Как раз там, где стоит часовой…

Значит, он услышал-таки треск плетня.

Окликать не стал, стало быть, обер-фельдфебель всё-таки инструктаж провел. Ну, прямо-таки реактивный мужик, иначе и не скажешь! Всё успел!

Значит, часовой настороже и вполне резонно опасается. Ну, что ж, не будем его попусту нервировать всякими там шорохами и постукиванием падающих камешков. Полежим тихо — у кого нервы крепче?

Прошло ещё около двух минут, я старался даже и не дышать.

Вспышка!

Это мои глаза уже к темноте привыкли, оттого и показался мне вспышкой свет обыкновенного карманного фонаря.

Луч пробежался по огороду, на секунду задержавшись на куче, под которой я лежал, двинулся дальше… потух. Но я успел услышать стремительное движение со стороны часового — он сменил позицию. Умный мужик и рисковый. Обозначил свою позицию и провоцирует возможного неприятеля на открытие огня. Ну-ну, родной, тут тоже не фраера…

Подождём. На пост-то он всё равно вернутся должен, ведь так? А вдруг сейчас по дороге парадным маршем входит в деревеньку целый партизанский батальон? Есть такая вероятность?

Присутствует.

Ничуть не меньше той, что где-то поблизости от огородика ныкается вражеский диверсант.

А станет ли часовой стрелять?

Если поймет куда — станет. Но он не понял пока, хотя и кучу ботвы всё же высветил. Ну и правильно — больно уж она на пустом месте выделяется, прямо-таки взор притягивает. Но есть нюанс…

Чтобы к ней подползти — надо преодолеть метров семь совершенно открытого пространства. Это сначала она кажется таким вот идеальным укрытием, а если подумать…

Надо полагать, он подумал. И луч фонаря зашарил уже совсем по другим местам. С ожидаемым результатом — нет там никого. Напоследок часовой опять осветил кучу ботвы.

Пусто.

Нет тут никаких диверсантов, увы…

А может — и к лучшему. Не надо стрелять, рискуя получить автоматную очередь в ответ. Можно возвратиться на пост и дожидаться там смены.

И немец, уже не скрываясь, затопал сапогами, возвращаясь на свое место.

Ну и ладушки!

Ты — к себе, а я — к себе.

Куда это?

Да есть такое место, где никто искать не станет. Даже если всю деревню перевернут, туда не пойдут.

Солдаты вернулись часа через три, я даже задремать успел. Проснулся, только когда расслышал скрип телеги и голоса подходивших солдат. Скрипнули двери сарая, и вошедший осветил его внутренности фонарем.

— Всё в порядке! — крикнул он, и я узнал голос Мойса. — Заносите сюда!

Послышался топот ног, и сквозь щели в потолке стали видны солдаты, заносившие в сарай убитых мною в лесу немцев.

— Укладывайте вдоль дальней стены.

Ну, хоть не подо мной! И на том тебе спасибо, обер-фельдфебель.

— Выставить пост у входа.

Опасаешься, что убитые куда-то убегут? Вот уж сомневаюсь… Но за пост — спасибо. Высплюсь, ибо никто сюда просто так уже не ввалится.

Выискивая себе возможную засидку, я первым делом вспомнил именно про этот сарай. Ведь в лесу трупы не оставят, и хоронить там не станут. Привезут в деревню. Не в дом же их потащат? Правильно, но и на улице не оставят. А другого места, кроме этого сарая тут нет. Он достаточно вместительный, правда, потолок весь в щелях. Зато — крыша не течет и стены относительно целые. Есть в них щели, не без того. Но мертвым уже сквозняк не страшен. А никого живого с ними рядом не будет — кому охота сидеть в компании покойников? Да ещё на сквозняке. Вот про часового у входа я не подумал. Хотя мне он не опасен. Внутрь солдат не полезет, да и я никуда вылезать пока не собираюсь. Дня два — это уж совершенно точно!

Командиру второго батальона

405 гренадерского полка

121 дивизии вермахта

Майору Рихарду Бохентину.

Р А П О Р Т

Докладываю Вам, что 16 апреля 1942 г. мною, для расчистки и ремонта подъездных путей, было направлена группа солдат из числа первого отделения второго взвода моей роты, под командованием ефрейтора Мюртца. Указанная группа должна была прибыть в расположение части в 20.00. В обусловленное время группа не прибыла по месту расквартирования, поэтому, в 20.30 обер-фельдфебелем Мойсом был направлен посыльный для выяснения причин опоздания. В 21.45 посыльный доложил обер-фельдфебелю о том, что все, направленные для ремонта подъездных путей, солдаты погибли в результате нападения неизвестных. Мойс поднял по тревоге личный состав, отправил посыльного за мной (я находился в этот момент в расположении третьего взвода) и принял меры к эвакуации тел погибших солдат в расположение части.

В 01.48 все солдаты, принимавшие в этом участие, возвратились в деревню. Ввиду наступившей темноты, поиски нападавших и осмотр места боя не производились. Мною были осмотрены тела погибших и отдано распоряжение поместить их до утра под охрану.

Обо всем произошедшем было немедленно доложено по команде.

17 апреля 1942 г. в 10.35 из расположения штаба батальона прибыл обер-лейтенант Киршгофен, которому было поручено расследование данного происшествия. Сопровождая обер-лейтенанта, я, взяв с собою охрану, выехал на место происшествия. По его указанию, солдатами было произведено прочесывание леса. В дальнейшем, по его указанию, силами моей роты были организованы мероприятия по поиску нападавших. Указанные мероприятия продолжаются по настоящее время. Об их результатах мною будет подан отдельный рапорт.

Наши потери составляют:

Убитыми — 1 ефрейтор и 12 рядовых солдат.

Раненых — нет.

Пропал без вести старший стрелок первого отделения второго взвода пятой роты второго батальона Красовски Макс.

Исполняющий обязанности командира

пятой роты второго батальона

405 гренадерского полка 121 дивизии вермахта

Лейтенант Карл Морт.

Командиру 405 гренадерского полка

121 дивизии вермахта

Полковнику Фридриху Франеку.

Р А П О Р Т

Докладываю Вам, что 17 апреля 1942 г. мною был произведен осмотр места боестолкновения солдат первого отделения второго взвода пятой роты второго батальона 405 гренадерского полка с неизвестными.

В результате осмотра удалось частично восстановить картину боя.

Нападение было произведено в тот момент, когда все солдаты отделения собрались для принятия пищи. Солдаты, выполнявшие работы по расчистке подъездных путей, находились в этот момент без оружия, которое было составлено в пирамиду непосредственно около места принятия пищи.

Неизвестные, пользуясь густой растительностью, скрытно приблизились к обедавшим солдатам. В это время их обнаружил часовой — рядовой Рихард Файзер, который и открыл по нападавшим огонь из винтовки. Ответным огнем он был убит. Были убиты также и рядовые Морис Франк и Огюст Майерс. Неизвестные приблизились к солдатам и атаковали их холодным оружием. В результате этого погиб (зарублен топором) рядовой Гельмут Горстмайер. Рядовому Хорсту Фишману отрубили четыре пальца на левой руке и, при попытке спрятаться в кустах, расстреляли из огнестрельного оружия. Стрелявший по нападавшим из своего оружия ефрейтор Мюртц был жестоко убит — ему размозжили голову (по-видимому, тоже топором). Аналогично погиб и рядовой Феликс Равенворт. Рядовому Оскару Фельдмайеру в драке перерезали горло.

Трое солдат — старший стрелок Макс Красовски и рядовые Александер Платтен и Ханс-Мария Краус успели подобрать своё оружие и открыли огонь по нападавшим. Ответным огнем противника рядовые были убиты, а старший стрелок Красовски ранен (подобрано его оружие с окровавленным прикладом) и захвачен в плен. При дальнейшем осмотре места боестолкновения в пятидесяти метрах от места боя, в кустах, обнаружен труп рядового Вольдемара Фишке. По-видимому, ему во время боя удалось скрыться с места перестрелки, но неизвестные его обнаружили и зарубили топором.

Исходя из обстоятельств боя, можно сделать вывод о том, что непосредственно в нападении принимало участие не менее шести-восьми человек. Часть из них, вооруженная огнестрельным оружием, вела огонь с дальней дистанции, а остальные, приблизившись, атаковали солдат холодным оружием.

Различные виды повреждений на телах погибших, позволяют сделать вывод о том, что нападавшие использовали разные виды холодного оружия (топоры, ножи и дубины) и насчитывали не менее четырех-пяти человек.

В пользу этого свидетельствует и тот факт, что с места боя неизвестными было похищено 6 единиц огнестрельного оружия (пистолет-пулемет МР-40, принадлежавший ефрейтору Мюртцу и 5 карабинов КАР-98, принадлежавших погибшим солдатам) и все боеприпасы к ним. Указанного количества оружия вполне достаточно для вооружения тех нападавших, которые, по-видимому, огнестрельного оружия ранее не имели. Иначе нельзя объяснить факт их нападения с использованием такого оружия, как ножи и дубины.

Имеются основания полагать, что часть нападавших была уничтожена во время боя. Их тела унесены в лес сообщниками. Ничем иным объяснить тот факт, что значительная часть оружия погибших солдат была оставлена на поле боя, невозможно.

Полагаю, что таковыми нападавшими могли быть местные жители, не имеющие в наличии огнестрельного оружия и воспользовавшиеся для этого подручными средствами привычными для них.

По моему указанию организованы мероприятия по прочесыванию леса и поиску нападавших. О ходе этих мероприятий будет доложено отдельно.

Помощник начальника штаба

405 гренадерского полка 121 дивизии

Обер-лейтенант Ганс Киршгофен.

Утро было самым обыкновенным. Настолько, насколько оно может быть таким в захваченной немцами деревне. Население здешнее благополучно отсюда сдернуло, ещё до их прихода, и лишь пара-тройка совсем уж дряхлых стариков доживали здесь свой век. Немцы ограничились тем, что повыгоняли их из занимаемых домов и запретили совать свой нос в бывшие жилища. Для проживания им отрядили какую-то развалюху на краю деревеньки — мол, там и ютитесь. Правда, обложить их соответствующими повинностями никто не позабыл. Вывоз мусора, чистка нужников — им милостиво разрешили исполнять такие работы. Ясень пень, что кормить их никто при этом не собирался. Что в мусоре нашли — ваше! Жив — и радуйся тому!

Ещё вчера такое положение вещей казалось мне совершенно естественным, но вот сегодня… Я уже, на полном серьёзе, начал рассматривать возможность сунуть парочку гранат в занимаемую солдатами избу. Остановило меня только то соображение, что немцев в деревушке оставалось ещё до фига и перебить их всех мне одному — это даже не смешно. Просто полный идиотизм, граничащий с безумием. Максимум, что я смогу сделать после гранатных взрывов — это быстро смотаться в лес. И то, если о ч е н ь повезёт.

А вот что сотворят после взрывов в деревне немцы… тут воображение рисовало мне совсем уж мрачные картины. Проклятая память! Ведь помню же, что данная шатия-братия вытворяла на оккупированных землях всякие непотребства, но какие? Здесь — полный провал.

А что, кстати сказать, я вообще помню? Раскладываю перед собою винтовку, достаю масленку и тряпки — приступаем к чистке оружия. Хватит с меня и одной осечки! Стараюсь делать это тихо, чтобы не привлекать внимания часового. А попутно — думаю. И вспоминаю…

Я — не немец (и на том спасибо…). Русский — Максим Андреевич Красовский. Вообще-то, очень похоже на Макса Красовски, так что это я вовремя «вспомнил» тогда своё имя и фамилию. Что интересно, язык немецкий — тоже вспомнил (уже по-настоящему) и даже разговаривал. И меня понимали! Так, не спалился тогда — и хватит на эту тему. Всё равно, для осмысления дальнейших действий, мне это ничего пока не даёт.

Кем я был тогда?

Солдатом — точно был, слишком я хорошо помню эти бои. Чем, кстати, я воевал? Автоматом — это точно, а вот каким?

Посмотрев на лежащий у стены МР-40, отрицательно мотаю головою — не им. И пулеметы у нас были совсем не похожие на МГ и ZB. Вот «максим» — тот точно был! И я даже как-то из него стрелял.

Гранаты — тоже были непохожие, запал совсем не такой.

Хотя, память мне ехидно подсказывает, что М-24 я бросал — и не единожды. Вот ведь закавыка какая!

В голове вообще полный кавардак!

13 октября 1942 года — что за дата? Отчего я её вдруг запомнил? Вообще — странное состояние. Этот день з д е с ь — ещё не наступил. Т а м (знать бы, где…) — давно прошёл. Что тогда произошло? Не помню…

Помню — как воевать. Плохо или хорошо? Там уцелел, значит, воевал лучше тех, кто хотел меня убить. А вот поможет ли это знание здесь? Хрен его разберёт… Хотя прошедшая стычка вроде бы прошла неплохо, я остался жив и даже не ранен. Синяки и шишки — не в счет.

Так, с этим вроде бы разобрались. Заканчиваю чистку винтовки и начинаю её собирать.

Магазинов к ней у меня три штуки — все пустые. Пристрелять бы её… но где и чем?

Что сейчас вокруг происходит?

Немцы под Ленинградом, это я знаю. То, что они его не взяли — тоже помню. Но когда их отсель турнули? И когда закончилась эта война? А черт его ведает…

Где сейчас наши?

Судя по всему — километрах в пятидесяти-семидесяти. Идти к ним? Хреново ориентируясь в окружающем? Прокатило у немцев — не факт, что прокатит там. Правда, память мне какие-то страшилки про НКВД подпихивает…

Вспомнилось место боя, которое мы приводили в порядок. Судя по свежим ранам на деревьях, бой там прошел не так уж и давно. И это странно. Немцы-то тут уже порядком стоят, вон как обустроились!

Выходит, что мой прадед, вместе со своими товарищами, пришел туда уже позже? Искали оружие и боеприпасы? Или хотели устроить засаду на проезжавших солдат? Неизвестно…

Ничего я толком не знаю, и моя дырявая память тут плохой подсказчик. Но что-то делать ведь надо? Здесь я долго не высижу, надо уходить.

С чем пойдём?

МР-40 и полтораста патронов к нему — нормально.

Шесть М-39 и две М-24 — вообще перебор.

СВТ без патронов, хм…

Штыки — аж две штуки, хоть торгуй. Интересно, где и с кем?

Еда…

Вот тут я куркуль!

Трех-четырех человек могу кормить целую неделю. Не от пуза, но и не впроголодь.

Что ещё?

Спички, сигареты, всякая мелочь… негусто. Да и хрен бы с этим, все равно тяжелая поклажа выходит, хорошо ещё, что часть продовольствия в лесу заныкал, а то бы я сюда и не прополз — загнулся бы под таким грузом. Или топал бы, как слон, что тоже не есть гут.

Ближе к полудню, в деревне наметилось какое-то оживление. Оживился часовой у сарая, доселе скучавший под навесом. Появившаяся вскоре группа солдат приступила к выносу тел наружу. Подъехали несколько телег, куда немцы погрузили тела. Ага, стало быть, собираются устраивать похороны? Значит, пост у сарая скоро снимут. И я смогу потихоньку уйти из деревни. Это, конечно, классно, только вот — уходить-то куда? В глубине леса в это время ещё снег лежит. Интересно, далеко ли я куда-то уйду в немецкой форме? Вот уж сомневаюсь-то… Надо думать. И хорошенько!

В чём мое преимущество сейчас?

Официально Макса Красовски взяли в плен партизаны. То есть — практически покойник. Искать его, разумеется, будут. Как положено — прочесыванием местности, проверкой укромных мест… Флаг вам в руки, господа! Эти места, даже спустя много лет, и то все не проверили ещё, а уж сейчас…

И что же из этого выходит?

А то, что идущий по дороге немецкий солдат — явление вполне себе бытовое и обыденное. Не в глухом лесу, понятно — там меня быстро оприходуют… Кто? Да найдутся… Кто-то же стрелял тогда из леса по грузовикам? Да и засада со станкачом — тоже не из воздуха возникла. Есть тут партизаны, есть! Но идти к ним в немецкой форме? Подойти-то я смогу… на расстояние выстрела. Нет, не хочу такого поворота в судьбе. Надо искать советскую военную форму. Документы деда Максима тут, кстати говоря, очень даже рулят. Разве что возраст у нас с ним не шибко похож. Но и тут вывернуться можно. Мне нынче должно было 32 года стукнуть. Ему — лет на десять меньше. На мое счастье, выглядел я всегда моложе своего возраста, так что лет пять на этом отыграть можно. А остальной возраст, наоборот прибавить, сославшись на тяготы войны. Мол, блуждал по лесу черт знает сколько, вот и осунулся лицом. Покатит? Хм… Это уж смотря к кому попадусь… и при каких обстоятельствах. Это тоже, знаете ли, многое значить может. И как долго мне этих обстоятельств ждать? Неизвестно. Значит, вывод какой?

Надо их создать самому. Так, чтобы мое появление выглядело бы вполне естественным и легко объяснимым.

Кстати, копаясь в памяти, я вспомнил ещё один эпизод… Совсем недавний.

Колонна уныло бредет по дороге. Не слишком длинная, она показалась из-за пригорка уже минут пять назад, но к посту нашему так ещё и не подошла. Что-то они медленно идут? Оборачиваюсь к своему сменщику, тот как раз присел на бревно и переобувает сапог.

— Ханс! Кто это там тащится, словно, на похороны?

Одного взгляда, брошенного им через плечо, оказалось достаточно.

— Ты недалек от истины, Макс! То место, куда они идут, не так уж и отличается от кладбища — им некуда спешить.

— То есть? — озадаченно смотрю на него.

— Это русские, Макс! В смысле — пленные солдаты. Их ведут в фильтрационный лагерь. Поверь, я один раз там был — жуткое место!

— В каком смысле — жуткое?

— Кусок чистого поля, огороженный колючей проволокой — и всё! Сторожевые вышки по углам и казарма охраны. А те, кто стоит внутри…

— Стоит?

— А куда там ляжешь? Голая земля… даже навеса никакого нет.

— Так они что же, спят тоже стоя? Как лошади?

— Откуда мне знать? Может, так и спят…

Тем временем, колонна подошла ближе и стали видны лица тех, кто шел по дороге. Да уж, скажу я вам, это было ещё то зрелище… Русских можно было распознать безошибочно, даже не по форме, а по выражению лиц. Угрюмые и исхудавшие, наполненные каким-то страданием… им досталось. А идущие по бокам колонны конвойные — те отличались какой-то ожесточенностью и мрачной решительностью. (И ещё было что-то в них странное, но сейчас этого вспомнить отчего-то не могу.)

— А это что за парни? Ну, те, которые их конвоируют?

— Охранный батальон, Макс. Тоже не самые доброжелательные люди, скажу я тебе. С ними, знаешь ли, лучше не шутить — у них плохо с чувством юмора. Да и разговорчивостью эти парни не отличаются.

Они молча проходят мимо нас. Их путь лежит дальше, колонна не заходит в деревню и наш пост обходят стороною. Поэтому мы молча наблюдаем за их монотонным движением. Только хлюпанье сапог по грязи, да надрывный кашель откуда-то из глубины строя пленных — вот и все звуки, сопровождающие их передвижение.

Ханс заканчивает переобувать сапог, выкуривает сигарету и уходит. А я все стою и смотрю им вслед. Странно, но какое-то противоречивое чувство зародилось в моей груди уже тогда. Только я не понимал ещё причины его возникновения.

Итак — лагерь. Отсюда — километров десять, недалеко. Ясное дело, что нападать на него в одиночку — самоубийство. Там не менее взвода охраны, и всех я не положу. Ханс упомянул вышки — что там? Просто солдаты с винтовками? Сомнительно. Уж парочка пулеметов у охраны точно есть. И они не в казарме — от них там мало пользы, наверняка на постах. А раз так — мне там ловить нечего. Секунд тридцать на все разборки и уйдет. Порежут пулеметами на мелкие частички. И толку? Прихватить с собою двух-трех солдат? Так это и здесь можно сделать и с куда большей эффективностью.

Нет.

В лагерь я не пойду.

В сам лагерь.

А вот куда-нибудь поближе к нему… это совсем другой разговор.

Выйти из деревни тихо удалось только через два дня. В неё вернулось большинство ушедших солдат, которые, надо думать, прочесывали лес. Вернулись тихо и без особого шума, уставшие и невесёлые. Так, судя по их внешнему виду, поиски никакого результата не принесли. Ну, собственно говоря, я это и предполагал. Кого, интересно знать, они там найти собирались?

Дождавшись темноты, тихонько выскальзываю за околицу.

Рассвет встречает меня уже достаточно далеко от деревеньки, около моей ухоронки с основными запасами продовольствия и прочих трофеев. Наломав тонких веточек, разжигаю на клочке сухой (менее сырой, чем окружающая) земли маленький костерок. Хватит, чтобы согреть воды. Шинель и сапоги я могу и около дороги почистить, а вот щетину сбрить — только здесь! Небритый солдат на передовой — ещё туда-сюда, а вот в тылу он вызовет нездоровый интерес. Так вот и спалюсь, ничего не успев совершить. Нет уж!

Мыльный порошок и прочие принадлежности у меня имеются в избытке, могу и поделиться ими с кем-нибудь ещё. Но, пока делиться не с кем, буду использовать это добро сам. Зеркальце тоже есть. Не очень большое, но для бритья вполне достаточное.

Через полчаса, побритый и глотнувший горячего чая, выбираюсь на дорогу. Деревенька с остатками моего бывшего взвода исчезла за спиной, топаем вперед. Где находится лагерь неизвестно, так что пока просто шагаю по дороге, поставив автомат на предохранитель. Мало ли… тут много кто катается. Вычищенную и смазанную СВТ пришлось заныкать вместе со всеми прочими трофеями. Солдат, прущий по дороге с двумя стволами сразу — несколько странное явление. Тем более, что один ствол — явно советский. И хоть совесть меня грызла нещадно (дедову вещь в лесу оставляю!), пришлось на это пойти.

Протопав бодрым темпом пару километров, прихожу к неутешительному выводу, что поступаю несколько опрометчиво. Куда я, собственно говоря, иду? Месторасположение лагеря мне неизвестно, а спросить… у кого? Чтось-то я какую-то авантюру затеял… не подумавши. Проще было у дороги подстеречь… кого?

Правильно говорят — сомнение хуже всего!

Вот и сейчас я, вместо того, чтобы бодро топать вперёд, тоскливо топчусь на развилке — куда сворачивать? Направо или налево? Одинаково неизвестно, что там такое находится. Вот уж поистине — витязь на распутье. Ага, витязь! Лопух качественный, особо выдержанный. Кто, скажите на милость, мешал мне выяснить окружающую обстановку ещё несколько дней назад? Да никто… и нужды в том никакой не было. Ну и что? Сразу полегчало от этого, что ли?

Так и не придя ни к какому выводу, схожу с дороги и устраиваюсь около кустов. Здесь хороший обзор и, что немаловажно, слышимость. Увижу и услышу любого, кто только ни пойдёт по дороге. Или поползёт по лесу, что в моем положении, тоже весьма актуально. Здесь меня с обеих сторон не любят. С одной, советской, явно и откровенно. С другой, немецкой, пока ещё не так явно, но, в будущем, несомненно, тоже будут желать мне всяческих неприятностей. И от всей души.

Стоп!

Это что за звук такой?

Движок?

Точно, мотоциклетный.

Один?

Пока не пойму, но вроде бы… один! Один он едет!

Приложив руку к глазам, всматриваюсь вдаль.

Ага, фигу тебе, родной!

Один…

Мотоцикл-то один, это да. А вот грузовик, что за ним едет, за треском мотоцикла совершенно не слышен. Так что — облом, лезем в кусты. Почему? Да потому, что я не знаю, кто там, в этом грузовике. Машина тентованная и едет относительно легко — пустая? Или с солдатами в кузове? И так может быть и эдак. Но рисковать не хочу. Положим, обоих мотоциклистов я срежу из автомата — не вопрос. А сколько солдат сидит в машине? В кабине-то один или два, а в кузове? Человек пятнадцать-двадцать — вполне возможно. И с ними мне уже не совладать…

Стало быть, родной, сиди тихо и не отсвечивай.

Нет, всё-таки чутьё у меня есть!

С солдатами грузовик! Сзади тент свернут и у заднего борта видны сидящие люди в военной форме. Немецкой, разумеется. И на двери кабины нарисована какая-то эмблема, но не стандартный германский орел, а щит с зеленой окантовкой и тремя диагональными полосами — снизу белая, посередине черная, а сверху — голубая. Это ещё кто такие? Память подсовывает мне картинку — унылая колонна пленных советских солдат и конвоиры, её охраняющие. С точно такими же эмблемами на левом рукаве.

Угу…

Так это, надо думать, едет смена охраны в тот самый лагерь. Или не смена, а очередной конвой, который кого-то оттуда поведёт. Тоже, кстати говоря, вполне возможный вариант. И куда же они свернут?

Налево.

Мотоцикл и грузовик свернули туда.

Интересная деталь — а солдаты-то с трехлинейками! Или я рыжий…

Кто это такие? То, что они охраняют пленных (во всяком случае, их конвоируют), я видел своими глазами.

Не немцы — факт. Тут точно орел бы присутствовал, а у них на форме его нет. Не «СС». Но кто? Что-то я таких эмблем не помню.

Ладно, пока что один вопрос ясен — идем налево.

Ещё пару часов хода по лесной дороге — и мне стало ясно, что искомая цель где-то совсем неподалеку. На обочинах дороги стали попадаться многочисленные следы, явно оставленные армейскими сапогами. Советскими — рисунок их подошвы сильно отличался от немецких. А поскольку советским солдатам в это время тут взяться (особенно, в таком количестве) было просто неоткуда, то единственный возможный ответ — это те, кого вели в лагерь. Или оттуда. Потому, что следы вели, как туда куда я шел, так и оттуда. Значит, вход в это место один — один оттуда и выход. Так?

Не совсем.

Выходов (равно, как и входов) могло быть и больше, просто в данном направлении могли водить пленных в какое-то конкретное место. На станцию, например. А наличие следов на обочинах объяснялось тем, что пленных заставляли отходить туда, чтобы пропускать следующий навстречу (или в попутном направлении) транспорт. Почему ж на той дороге, с которой я свернул, следов почти не было? А она шире, вот и всё. Машина может попросту объехать колонну по свободному месту. Придя к такому выводу, я зашагал бодрее.

Сейчас поднимусь на пригорок, а оттуда и обзор лучше.

Ветер дул мне в спину, и поэтому звук мотора слышен не был. Мотоцикл совершенно бесшумно вынырнул из-за бугра и в мгновение ока оказался совсем рядом.

Вот те и здрасьте… А где грузовик?

Его не было.

Эти ребятки что, в одиночку тут рассекают?

Опрометчиво…

Автомат висит у меня на груди, и руки лежат поверх него. Останавливаюсь и поднимаю вверх п р а в у ю руку. Мол, притормозите, камрады, есть у меня к вам вопрос. Поза самая мирная, та рука, которая обычно лежит на спусковом крючке, сейчас поднята вверх — выстрелить я не смогу.

Мотоциклист сбрасывает обороты и подруливает ко мне.

Останавливается и, убрав одну руку с руля, поднимает вверх очки.

— Что случилось?

В коляске, прикрывшись прорезиненным пологом, сидит пассажир — я вижу только его голову в… фуражке.

Офицер!

— Прошу прощения, герр…

— Лейтенант, — произносит вместо него мотоциклист.

— Виноват, герр лейтенант! — прищелкиваю, насколько это возможно на сырой лесной дороге, каблуками. Отпускаю оружие и принимаю стандартную строевую стойку. Ладони прижаты к бедрам — всё, как положено.

Мотоциклист выключает мотор.

— Что случилось, старший стрелок?

— У герра гауптмана сломалась машина! Меня послали за помощью!

— Гауптмана? — опускает вниз полог офицер. — Какого гауптмана? Кто вы такой? Документы!

— Яволь! — вытаскиваю из-за пазухи зольдбух и протягиваю его офицеру.

Он просматривает документы и смягчается.

— Держите, — протягивает он мне зольдбух. — 405 полк, второй батальон. Я знаю вашего командира батальона. Кто он?

— Майор Рихард Бохентин, герр лейтенант!

— Да-да… Так в чем дело, старший стрелок?

— По приказу командира роты, я сопровождал машину с гауптманом Фюртцем, герр лейтенант! В километре отсюда у машины заглох мотор. Герр гауптман послал меня за помощью.

— Откуда он?

— К нам он прибыл из штаба полка. Больше я ничего не знаю.

А следом за мотоциклом так никто и не появился… стало быть, они тут и вправду одни.

— Куда направлялась машина?

— Не знаю, герр лейтенант. Нам было приказано её сопроводить до места назначения, и вместе с герром гауптманом возвратиться в расположение части.

— И как далеко ты собирался ещё идти?

Хороший вопрос.

Мотоциклист проехал мимо меня почти два часа назад. И солдаты его сопровождали. Что-то они там делали… или делают до сих пор, а он уже едет назад. По такой дороге тридцать километров в час, уже хорошо. Сколько времени заняли у офицера указания и прочие вопросы? Полчаса?

Сейчас обеденное время — он обедал! Полчаса — минимум.

Итого.

Полчаса он ел.

Полчаса решал свои вопросы и отдавал указания.

Накинем ещё минут двадцать туда-сюда.

Сорок минут. Это заняла дорога туда и обратно.

Значит, всего — двадцать километров. От развилки.

Да два часа я сам оттуда топал, километров шесть отмотал… машина (с моих слов) стоит в километре отсюда.

— Герр гауптман сказал — около семи километров.

— Шесть. Он немного ошибся. Садись сзади, проводишь нас к машине.

— А как же…

— Пока мы будем у машины, Маркус доедет до лагеря и вызовет подмогу. Садись!

— Яволь! — ещё раз щелкаю каблуками.

Обхожу мотоциклиста справа и поворачиваюсь, чтобы сесть позади него.

Ш-ш-шух!

Чуть слышно выскальзывает из ножен штык.

И входит водителю в печень (или где-то рядом…).

Тот изгибается, хватаясь руками за воздух.

Проворот клинка! Рывок на себя.

Мотоциклист тыкается лицом в руль.

А окровавленное лезвие уже подрагивает перед лицом офицера.

— Хенде хох!

Левой рукою выдергиваю седока из коляски и, прижимая к его горлу острие штыка, вытаскиваю из кобуры пистолет.

— Ну что, герр лейтенант? Поговорим?

Итак, это фильтрационный лагерь. Одновременно в нём содержат не более трехсот-четырехсот человек. После быстрой сортировки и предварительной проверки, пленных распределяют по обычным лагерям для военнопленных и офицерским, что гораздо серьёзнее.

А охраняют его не немцы! Охранный батальон откуда-то из Прибалтики, набран из добровольцев. То-то у них такая эмблема странная на рукаве… им не слишком верят, поэтому там постоянно присутствует немецкий офицер, контролирующий всю деятельность этих «добровольцев». И приказы исходят именно от него, командиры батальона обязаны их исполнять.

Фигово то, что непосредственно в охране лагеря задействовано около сорока человек зараз — это мне явно не по зубам. При четырех пулеметах, которые установлены на постах — их надо ротой штурмовать, не меньше. Так что, с идеей лихого налета можно распрощаться сразу — не прокатит. Да и ночью я незамеченным не проберусь — открытое место. Понятно, кстати, отчего так насторожился офицер — здесь тупик. И никаких других дорог сюда или отсюда не имеется вообще. Некуда тут кому-то ехать, попросту незачем. А визита какого-то начальства лейтенант не ожидал, вот и всполошился. Он же старший на объекте и наверняка бы про такого гостя знал.

Из рассказа офицера вытекало следующее.

Лейтенант поехал к начальству и назад, ранее, чем через три-четыре часа его не ждут. Это мне в плюс, могу особо не спешить.

Телефонной, да и какой-либо иной связи — в лагере нет.

Тоже плюс.

А вот то, что через четыре-пять часов за офицером выйдет машина с солдатами — это уже минус. Будет их в ней около десятка, так что ничего хорошего мне эта встреча не сулит. Застать их врасплох — нечего и думать, они все настороже будут — через лес же едут!

Даже если и допустить, что я каким-то непостижимым образом положу этот десяток, лагеря в одиночку все равно не возьму.

Что же, выходит, зазря сюда я топал?

Не совсем…

Через час из лагеря выйдет группа пленных — человек десять. Их поведут на станцию, для отправки в другой лагерь. Конвой, исходя из малочисленности группы, будет не слишком большим — четыре-пять человек. Или меньше.

Вот это — шанс.

Единственный, другого нет.

В этом раскладе можно объяснить всё. И мое переодевание в немецкую форму — как ещё можно подойти к конвоирам вплотную?

И знание языка — а как иначе их уболтать?

Да и многое другое…

Значит, готовимся. Тела фрицев — под корягу, чтобы сразу не нашли. Пистолет офицера — за отворот шинели, патрон в ствол.

Автомат и так к стрельбе готов. Трофейный карабин мотоциклиста — в коляску, пусть там лежит. Водитель мотоцикла, кстати, немцем оказался. Поэтому и вооружен иначе, чем солдаты охранного батальона — у тех наше оружие, трофейное. Не показалось мне, что я у них трехлинейки видел.

Гранаты… тут сложнее, как их бросить, чтобы никого из пленных не задеть?

Крикнуть «Ложись»?

Так конвой русский язык знает, поймут…

Ладно, будем думать.

Группу пленных хорошо было видно — они шли прямо по дороге, вдалеке от кустов. И конвоиров можно было легко сосчитать — четверо их. Нет… пятеро. Один позади всех идет.

И как поступить?

Готовясь к встрече, я выработал сразу несколько разных сценариев, и сейчас лихорадочно их перебирал. Пожалуй… ведь они не могут знать о предстоящем визите к ним каких-либо офицеров? На этом и сыграем.

Услышав треск мотора, конвой привычно согнал с дороги пленных. На обочину согнал, ту, что от леса подальше. То есть, примерно туда, куда я и предполагал. Ну, хотя бы сейчас, всё идет по плану…

Поддаю газу и лихо выруливаю им навстречу. Приблизившись, притормаживаю и, подняв очки на лоб, чуть поворачиваюсь боком, пусть разглядят мое звание. Надо помнить, что я — немец! И по отношению к ним всем — начальство. Пусть и не очень большое, но всё же…

— Старший конвоя — ко мне!

Тот, что идет сзади, огибает пленных и выходит вперед.

— Рядовой Петраускас, господин старший стрелок!

Приказание я отдал по-немецки, и старший отвечает мне так же. Не очень чисто, но вполне себе грамотно.

— Рядовой, мне нужно пять сильных пленных!

— Осмелюсь спросить, господин старший стрелок, зачем?

— В полукилометре отсюда потерпела аварию легковая машина. В ней ехал гауптман Фюртц, вместе с вашим лейтенантом. Машина съехала в кювет и её нужно оттуда вытолкнуть. Для этого вполне достаточно пяти человек. Разумеется, с ними должны быть и ваши люди — для охраны.

— Но мы и так движемся в ту сторону! Скоро подойдем, и они все вместе…

— Беременные свиньи — и те идут быстрее! Они же еле передвигают ноги! Выберите тех, кто может идти быстро! Ваш офицер, при падении, повредил руку, и ему нужна помощь!

Вот теперь они забегали!

Неведомый гауптман… кто он такой? Ну, начальник, так ведь не свой и не навсегда же? Когда-нибудь и он уедет восвояси. А вот свой командир… это хуже — тот всегда рядом. И с подобной раной могут ведь надолго и не упечь в госпиталь — тут не передовая, можно и в бинтах походить. Ага… и припомнить кое-кому его нерасторопность…

Петраускас выстраивает пленных в две шеренги, выбирая тех, кто, по его мнению, сможет идти быстро — самых сильных. Их отводят в сторону, и с ними отходят туда же двое конвоиров. Прочим дают команду сесть на землю и ещё двое охранников остаются рядом.

— Готово, господин старший стрелок! — поворачивается ко мне старший.

— Вы идете с нами?

— Разумеется!

— Тогда — в путь!

Разворачиваюсь, поддаю газу… и мотор глохнет — я слишком резко бросил сцепление. Чертыхаюсь (разумеется, по-немецки), спрыгиваю на землю и пытаюсь завести мотор. Неудачно.

Было бы странно, если из этой попытки хоть что-то удалось — краник бензопровода мною перекрыт. Мотор дергается, чихает, но работать не хочет.

— Рядовой! Подтолкните мотоцикл!

Что сделает в этой ситуации охранник?

Будет толкать мотоцикл сам (оставив без контроля пленных) или пошлёт подконвойных?

Меня устраивают все варианты.

По команде Петраускаса, пятерка отобранных им пленных наваливается на мотоцикл и дружно толкает его вперед.

На этот раз бензопровод открыт, и горячий движок схватывается сразу. Даю перегазовку, разворачиваюсь… торможу…

Картина следующая.

Прямо на дороге одинокой кучкой стоят трое — два конвоира и их старший. Метрах в десяти от них — пятеро подконвойных. Слева сидят на земле ещё шестеро, надо думать, те, что послабее. А за ними с т о я т ещё двое конвоиров.

Вот и здорово…

Не слезая на землю, сдергиваю автомат и длинной очередью валю ближайших конвоиров.

Есть!

Поворачиваюсь налево. Очередь!

Хватается за грудь четвертый охранник.

А вот в пятого я выстрелить не успеваю — его сбивают с ног и он мгновенно оказывается погребён под кучей тел. Слышны глухие удары, хрип… всё.

— Оружие собирай! — кричу пленным. — Патроны, еду!

Дважды повторять не нужно — конвоиров уже потрошат вовсю.

А ко мне подходит один из бывших подконвойных. Поднимает к плечу сжатый кулак — приветствует, надо думать.

— Спасибо, товарищ! — говорит он мне. — Рот Фронт!

— Да русский я! Тряпки эти надел, чтобы к конвоирам ближе подойти.

Глаза подошедшего расширяются.

— Русский?

— Красноармеец Максим Красовский! Могу даже документы показать! Кстати, — выуживаю из коляски ещё одну винтовку, — возьми, а то тебе не досталось. Вот и подсумки с патронами. Гранаты есть — могу дать четыре штуки, надо? Штык ещё есть…

Про пистолет я умалчиваю, всегда полезно иметь в кармане козырь.

— А мотоцикл-то знакомый! — подходит к нам коренастый, но очень уж исхудавший мужик. — Офицера ихнего возил!

— Так он и сам тут рядышком лежит! — киваю на лес. — Прикопал я их поблизости, чтобы не хватились раньше времени. И форму с водителя снял.

Это правда — на мне его дождевик. Форму своих конвоиров пленные наверняка узнают, а вот к мотоциклисту приглядываться — им явно было недосуг.

— Уходить надо скорее, товарищи! — повышаю голос. — Не ровен час — фрицы поедут, не отобьёмся же! Мало нас и оружия не хватает…

Уговаривать никого не нужно — все с этим согласны. Пять человек надевают шинели конвоиров, их сапоги и пилотки. Одежду бывших пленных убираем в багажник коляски. В саму коляску прячем и карабин мотоциклиста — странно выглядел бы конвоир с двумя винтовками.

Ещё удивительнее выглядел бы пленный с оружием.

А вот гранаты они прячут под одежду — расставаться с оружием никто больше не хочет.

— Если по дороге чуток пройдём, — торопливо поясняю я, — то тайничок там у меня есть… еды чуток, ещё малость добра всякого… А завтра — можно и за оружием сходить, есть тут недалеко ухороночка.

Один из мнимых конвоиров забирается в коляску, он поедет со мной.

— Слушай, — спрашивает он меня, — а как же ты этих-то двоих уговорил? Офицер — тот хиляк, верно. А вот водитель — здоровый же был, чертяка!

Мы как раз проезжаем мимо той самой коряги, под которой лежат оба немца. Притормаживаю.

— Корягу видишь?

— Это вон ту, где сучок вверх торчит?

— Ага, она самая. Сбегай и полюбопытствуй…

Через минуту он возвращается. Бледный.

А хрена ль? Там такое зрелище… скажу вам. Офицер-то далеко не сразу раскололся.

— Ну ты ваще… лихо их…

— Дык! Жизнь заставит — не так ещё раскорячишься!

— Эк загнул-то! — уважительно говорит он. — Как звать-то тебя, головорез?

— Максим я! Снайпер, отрезали нас, вот и мыкались тут по лесам-то. На фрицев навалились, да там меня и подранили. Наши отошли, а меня в деревеньке одной оставили, лежи, мол!

— И долго пролежал?

— Долго… пока немцы не нагрянули. Деревню спалили, еле ушел. Патронов-то нет! Винтарь есть, а чем стрелять? Так и ушел, в гражданке, зато с винтовкой и документами.

— Где ж она у тебя? Эта што ль? — трогает немецкий карабин мой попутчик.

— Не… У меня «Светка»! Да с оптикой — не хухры-мухры! Заныкал я её. А фрица-обозника придавил, кой-чем и разжился. Потом ещё… А потом и колонну пленных увидал. Ну и пошел к вам на помощь.

— Вовремя успел. Нас в шталаг переводить собрались.

— Это что ж за зверь такой — шталаг?

— Лагерь ихний. Для штрафников. Тут, почитай, каждый бегать пытался, да не по разу. Вот и дали команду — в шталаг!

— Понятно… ладно, хорош базлать, мы к перекрестку подъезжаем! Здесь движение есть, так что — надо в оба глядеть! А то проколются наши — что тогда? Надо упредить! Тогда хоть в лес уйдут!

Ссаживаю его метров за пятьдесят от перекрестка.

— Тут стой — вроде как на посту часовой. Уж больно морда у тебя небритая, вблизи увидят — хана всем настанет!

Это уже мой ляп! Не подумал о том, что все пленные небриты и заросли. А конвоиры такими быть не могут. Нельзя нам близко к немцам подходить, спалимся на раз-два!

Ставлю мотоцикл у обочины и грязью залепляю номер. Ладно, это пленные такие глазастые оказались — номер запомнили. С одной стороны, это и понятно. Ничто так не обостряет слух, зрение и память, как сидение за решёткой или стояние за проволокой. Любую мелочь замечаешь! Вдруг именно она поспособствует побегу? На мое счастье охранники не опознали мотоцикла. А может и опознали, но я слишком уж на них попёр? Командный тон, форма и немецкий язык — это для них вроде условного рефлекса вышло. По принципу — кто палку взял, тот и капрал?

Томительно тянется время…

Ладно, пока колонна не подошла, прикинем хрен к носу.

Нападение прошло относительно гладко и быстро — никто и пискнуть не успел. Это ладно, теперь как дальше быть? Перед ребятами я, вроде бы, и не лоханулся нигде. Во всяком случае удивленно никто не смотрел и вопросов не задавал. Да и в разговоре… тоже пока нормально всё шло. Форма немецкая, конечно, удивила всех, но объяснениям поверили. Пока поверили. Чую, что разговор основной позже будет, когда от задора боевого парни отойдут, да очухаются. Тут меня в оборот-то и возьмут…

Хотя на попутчика своего я вроде бы впечатление произвел. Собственно говоря, не я, а два дохлых фрица. Особенно офицер…

Это мне в плюс.

Непрост этот дядька, совсем непрост.

Так оно и хорошо, что я именно с ним поехал. Или это он со мной прокатился? Да ну… паранойя какая-то.

В чем меня можно подозревать?

В том, что я немец?

Ага, зарезавший двоих своих и пристреливший конвоиров. Перед кем комедию-то ломать, перед штрафниками? Цель какая? Внедриться… куда?

Не — это бред.

Для меня бред.

А здешний народ в такое поверить может, тут, насколько я помню, ещё и не такие фокусы прокатывали.

Нельзя расслабляться, нельзя. И оружие под рукой держать надо.

Зачем? Я что, буду стрелять в своих? В тех, кого только что вырвал из лагеря?

Не буду.

Но они — они могут.

Не оттого, что спасенные мною люди какие-то злые и неблагодарные. Тут жизнь такая — на слово мало кому верят. Хотя нет, исключения тоже вроде бывали.

Память, память!

Как ты меня сейчас подводишь!

Что я им буду говорить?

Но колонна подошла вовремя. Никто не появился на дороге, лишь парочка грузовиков, не задерживаясь, проехала мимо перекрестка. Увидев за стеклом головной машины офицерскую фуражку, вытягиваюсь. Тот небрежно кивает, и машины проезжают мимо.

Пронесло…

Поэтому, не дав мужикам присесть, я в темпе гоню их дальше, попутно объяснив свою оплошность с переодеванием. Обдумав всё, сходимся на том, что испытывать судьбу и дальше — глупость несусветная.

— Вот что, мужики. Забирайте свою одежку, винтовку — и двигаем в лес. Мотоцикл тут пока припрячем. За едой мне одному идти надо. По дороге — лесом долго очень будет. У меня там причиндалы есть, принесу и утром побреемся. Дальше опять маскарад — вдвоем-втроем за оружием сходим. Один не унесу.

Это неправда. Унести, а тем более, увезти я могу всё и один. Но лучше иметь рядом с собою свидетелей, мало ли как там всё обернется дальше?

Мужики переглядываются. Похоже, моё решение не всем по душе.

— Ты это, Максим… может, утром все пойдем? — говорит мне коренастый.

— Дык… — пожимаю плечами. — По дороге, один фиг, не выйдет — срисуют нас на раз-два. Не очень-то вы на настоящих фрицев похожи — худые да обросшие. А по лесу… можно и так, только я здешнего леса не знаю, сюда по дороге шел. Долго идти будем.

— Зато вместе.

— Ну, раз так… можно и вместе.

Опустошаю свои запасы — банка консервов, галеты, ещё кое-что. В багажнике мотоцикла находим бутылку вина и немного еды. Крохи, ежели на всех делить. Но иначе — никак.

Большого костра разжигать нельзя, а ночи ещё холодны. Что делать? Лечь рядом и прижиматься друг к другу? В принципе, можно, но все равно — холодно. А ребята все не шибко здоровые.

Выслушав всех, встаю.

— Сюда идите.

Большой выворотень и приличная яма под ним. Снимаю с пояса лопатку и начинаю рыть землю.

— Веток наломайте. Или нарубите, вот штык.

Втыкаю его в землю. Вытащивший его солдат переступает с ноги на ногу — рукоятка штыка забрызгана кровью, я не успел вычистить оружие.

— Крови не видел? Оботри, всего-то и делов.

Наконец яма готова, есть и ветки. Кладем их на склон ямы, сверху бросаем немецкие шинели. А внизу разжигаем костерок. Небольшой, да и выворотень закрывает огонь хорошо.

— Тут и ляжем. Боками прижмемся, а ноги огонь согреет. Шинелями накроемся, всем хорошо будет.

— Колымская это придумка, — неожиданно говорит один из солдат, с поседевшими висками. — Сосед мне рассказывал — они так грелись.

— А что ж ты раньше-то молчал? — удивляется коренастый. — А кабы Максим не вспомнил, то мерзли бы все до утра?

Седой виновато разводит руками.

— Да и вспомнил-то, как всё увидел, а так…

Выставляем часового и заваливаемся спать. Меня в караул не назначают, а с боков ко мне прижимаются сразу с обеих сторон. Вроде бы и правильно всё… и оружие при мне. Или это так шинель немецкая на всех действует?

И снова во сне я вижу тот же костер и всё тех же сидящих вокруг него людей. Слышу те же самые разговоры и участвую в них. По-дружески переговариваюсь с Чуковым, что уже совсем не кажется мне странным. Мы с ним перебрасываемся какими-то репликами, обсуждаем всевозможные события, о которых, надо полагать, хорошо осведомлены. Но на этот раз здесь присутствует и новый персонаж. В отличие от всех нас, одетых либо в германскую форму, либо в форму РККА, на нём незнакомая мне пятнистая одежда. Чуть мешковатая, она скрадывает очертания фигуры незнакомца. Незнакомца? Отчего-то я уверен в том, что знаю и его. Пятнистый пока не вмешивается в разговоры, греет руки о кружку с чаем, из которой иногда прихлебывает. Он в возрасте — старше любого из нас. Не участвуя в разговорах, незнакомец, тем не менее, внимательно к ним прислушивается. В те моменты, когда он двигается, наливая себе чай, или что-то поднимая с земли, замечаю его непривычную манеру передвижения. Он словно бы скользит вдоль какой-то линии. И от этого очертания его тела иногда смазываются, и пятнистый на секунду «выпадает» из поля зрения, будто бы бледнея на фоне окружающих. Но я не удивляюсь этому, такая манера движения мне отчасти знакома. Я даже уверен в том, что и сам могу делать что-то похожее.

А вот пробуждение было совсем неприятным — меня кто-то укусил! Ей-богу, поклялся бы, что комар, но укус существенно слабее. Да и какие комары в апреле?

Чертыхнувшись в сердцах, приподнимаюсь и хлопаю себя по шее. И замечаю сидящего рядом бойца, который прожаривает над костерком свою гимнастерку. В голове словно щелкает — вшей изводит. Вот, кто меня куснул… Нет, такого подарка мне не нужно категорически!

Встаю и ищу глазами коренастого. Похоже, он тут за главного, вот с него и начнём…

Он сидит у костра и тряпочкой протирает патроны к винтовке. Кстати, надо будет у них малость позаимствовать боезапаса, у меня же винтовка без патронов стоит — непорядок!

— Утро доброе! — присаживаюсь я на подтащенный поближе к огню разлапистый пень.

— И тебе здравствовать, — спокойно отвечает мой визави.

— Познакомимся, может быть, всё-таки? А то не дело это — вроде и не вместе идём…

— Отчего нет? — пожимает он плечами. — Только мы-то все уже промеж себя насквозь перезнакомились, времени хватало…

— Ага, сталбыть, я один остался? Тады — Красовский я, Максим Андреевич. Из разведки, снайпером там был. Да что ж я просто так-то говорю? Вот! — и на свет божий появляются мои документы.

А вот это — риск! На фото в комсомольском билете изображен лопоухий парнишка лет шестнадцати, весьма отдалённо на меня похожий. Правда, исходя из тех же документов, мне сейчас лет на пять-шесть побольше, так что я просто обязан выглядеть старше. Да — но не настолько же!

— Смотри-ка! — через плечо моего собеседника заглядывает бывший пассажир мотоцикла, что ехал со мною до развилки. — Даже комсомольский билет сохранил?!

— А что ж тут такого? — недоумеваю я. — Документ ведь!

— Да за такой документ, парень, тебя немцы враз к стенке и поставят! Как комсомольца.

— Пусть поймают ещё! — огрызаюсь я, неожиданно агрессивно. — Ловилка такая у них не выросла ещё! Гляну я на такого ловилу!

На секунду разговор зависает — слишком уж неожиданной оказывается моя вспышка агрессии. Коренастый аж в лице изменился.

— Э… гх-м-м… ну, то, что документы сохранил, оно конечно… Так ить, фронт-то, он отсюда вдалеке, как же ты тут-то оказался?

— Хм! А вы сами?

Вот язык-то мой неуёмный! Сейчас мне в торец дадут — и справедливо, ибо за дело!

— В разведку нас послали, пушки ихние выведать, — спешу исправить сложившуюся ситуацию. — Да только не нашли мы их, успели фрицы уже куда-то увезти. А как назад пошли — шарах! Начали они наступление. Нас и отрезало… ещё несколько дней у линии фронта бродили, всё перейти хотели — никак! В перестрелке нас надвое располовинили, не успела часть группы дорогу перебежать — немецкие машины поспели. Стали мы обход искать, лесом решили пройти. Да нарвались сызнова на ихнюю колонну — тут меня и приложило…

— Сильно? — интересуется кто-то позади меня.

Не оборачиваясь, снимаю ремень и сбрасываю китель и майку.

— Ох ты…

Ага, вот те и ох! Ещё в госпитале немцы покачивали головами, разглядывая осколочные раны у меня на спине. Откуда они у меня — не помню сам. Но выглядят весьма зловеще.

— Вот так… Сознание я потерял, и в себя пришел только в деревне. Со слов хозяина, меня к нему приволокли месяца полтора назад, с тех пор и лежал пластом. Только выздоравливать стал, здрасьте — сызнова фрицы пожаловали. Деревню все вверх дном перевернули. Тем и спасся, что полуодетым в окно выскочил. Успел сбечь, пока они все дома не проверили. А немцы жителей с собою увели… — продолжая говорить, понемногу напяливаю одежду назад.

— Зачем? — спрашивает кто-то

— Я знаю? Как ушли они, вернулся в дом, винтовку из подпола вытащил и бумаги свои. Только вот с патронами — фига! Нет их ни одного, видать, ребята всё унесли. Пару дней бродил вокруг — всё ждал, чтобы кто-нибудь вернулся. Нет никого. А жрать охота, между прочим!

Зря, наверное, про еду вспоминаю, за спиною кто-то горестно вздыхает.

— Плюнул на всё, пошел к станции. Верст десять всего-то и идти. Спрятал винтовку в кустах, да подкараулил немчика прохожего… Дальше уже наглее пошел, в форме ихней и с оружием. Давил их потихоньку. Где одного, а где — и поболее.

— Не боязно было? — спрашивает коренастый.

— А! Двум смертям не бывать! Злой я шибко на них…

— Это заметно.

— Ну, дык! Разжился потихоньку едой, автомат добыл, гранаты. А потом и колонну вашу увидел…

— Нашу?

— Ну, ту, что в лагерь к вам вели. Вот и пошел следом. Беда в том, что не знал я — куда идти?

— А как нашел?

— Грузовик, в котором охрану возят, увидал. Эмблема у них на рукаве приметная, на машине такая же есть.

— Есть! — подтверждает «пассажир».

— Во! Ну а мотоцикл ихний — тот вообще на меня дуриком вылетел. Офицер пристал — что да как?

— Да уж, пристал! — фыркает «пассажир». — Мимо проехал — целее бы остался…

— Сам виноват! — снова срываюсь я. — Неча было приставать, мол, смирно встань, да не так стоишь… но хоть польза с него была — про вас сказал.

— Так ты и язык их знаешь?

— С двенадцати лет говорю! У меня двое одноклассников — дети немецких коммунистов! У одного — отец даже Тельмана знал!

Странным образом это заявление впечатления не производит.

— Да, парень… досталось тебе… — кивает коренастый. — А что призвали так поздно?

— Как это? — «удивляюсь» я. — Как война началась, так сам и пришел.

— Так по году-то — раньше должны были призвать.

Спускаю брюки и демонстрирую зажившую рану в ноге. На этот раз все молчат.

— Не годен я по мирному времени-то…

— Чтось-то тебе так везёт-то… — качает головою «пассажир». — То спина, то нога…

— Руки показать? Там тоже есть! На ногах свои отметины имеются.

— Ладно, Максим, хорош — не заводись! — возвращает мне документы коренастый. — Будем знакомы, старшина Корчной Павел Борисович.

Он протягивает мне руку.

— Ох… извините, товарищ старшина, — порываюсь я встать.

— Сиди-сиди, — похлопывает старшина меня по плечу. — Ишшо набегаисся…

— Ладно… — остывая, говорю я. — О другом спросить хотел, товарищ старшина.

— Ну-ну! — одобряюще кивает он. — Давай!

— Да я вот про что! — указываю на бойца, который только что «прожаривал» на костерке свою рубаху. — Забодают нас «пассажиры», так ведь?

— Так где ж тут санобработку мы найдём, да вошебойку?

— И без них проживём! — поворачиваюсь я к окружающим. — Кого ещё они заели?

— Ну меня… — приподнимается худой, как жердь, боец.

— Снимай одежку! Да всю, не менжуйся, тут баб нет!

Тот не ломается и одежду с себя сбрасывает.

— Снег под деревом видишь? — тыкаю рукой в сторону. — Скачи туда, да весь им и оботрись. Потом шинелку фрицевскую бери, ей и накроешься.

Встаю с места и беру в руки свою лопатку — она так и осталась стоять вчера под деревом, куда её приткнули после углубления ямы под выворотнем. В несколько взмахов выкапываю ямку, куда и укладываю одежду бойца. Присыпаю её землей, оставив на поверхности только края рукавов и брючин.

— Вот так… Вше под землею хреново, вот она наружу-то и поползет! Тут мы её огоньком-то и припалим. И всех делов!

Корчной одобрительно крякает и тотчас же озадачивает ещё троих человек подобным же образом. Правильно, трофейных шинелей у нас всего четыре, больше народу от холода не укроем.

Этих бойцов он отсаживает в сторону, чтобы на них не переползали зловредные «пассажиры». Прочих посылает за дровами, наломать веток и найти воды. Словом, кое-как быт нашего отряда понемногу налаживается…

А потом я случайно услышал разговор…

Старшины со своим недавним попутчиком. Его, как выяснилось, звали Николаем Кружанковым.

Отойдя чуток в кусты (в то самое место, где человек, как правило, пребывает в одиночестве, присаживаюсь, по привычке набросив ремень на шею). И вдруг слышу шорох веток — кого-то ещё несёт в мою сторону. Вот, мать же его! Даже здесь покоя не дают! Открываю рот, чтобы притормозить нежданного визитера, но вдруг треск затихает. Ну, слава те, сам остановился!

Но не успеваю перевести дух, как в ту же сторону ломится ещё кто-то! У них тут что — медом намазано?!

— Здесь я, Борисыч.

— А! Ишь запрятался-то! Ну чего тебе, Коля?

— Да… поговорить надо…

— А такие сложности зачем? Чего сказать-то хочешь?

Затрещали ветки, собеседники присели на землю. Пользуясь этим, натянул штаны и я, отодвинувшись в сторону от того места, где только что находился. Уж и не знаю, кто там учил вчерашних пленных ходить по лесу, но Сергеичу тот учитель явно проигрывал…

Стоп!

Сергеич — кто это?

Блин, опять в памяти пробел…

Ладно будем пока слушать, обо всем прочим успею ещё подумать.

— Да я вот о ком, Борисыч… про Максима спросить хотел. Как он тебе?

— Хм… Так, сразу и не скажу… парень-то наш, да странностей вокруг него много. Опять же — форма эта, да и по-ихнему он тараторит — что твой немец!

— И всё?

— А у тебя ещё что-то есть?

— Кабы не имелось, не стал бы тебя в лес, в сторонку, отзывать.

— Ну! Есть — так давай!

— Ты фрицев тех, что на мотоцикле уехали, видел?

— Откель?

— А я видел…

— Так и что с того? Мало ли их таких встречать приходилось? Али сам никого не подстрелил ни разу?

— Другое тут… Водителя Максим грамотно приткнул, тот, поди, и не кочевряжился ни минутки. А вот офицер…

— И что — офицер?

— Ты, Борисыч, коли сильно на немца осерчаешь, что с ним сотворишь?

— Прибью и всех делов. Нешто ты иначе поступишь?

— И я прибью. Только вот есть разница в том, к а к прибить. Я, как на него глянул, так чуть не проблевался!

— Ты?!

— То-то и оно! Чтоб человека т а к расписать, и не знаю даже, сколь вызвериться на него надо!

— Вон оно что…

— И потом. Мы с ним, пока ехали, потрындели кое о чем. И заметил я, как про немцев речь заходит — меняется он весь. Руки — те ажно белеют, как он в руль вцепляется! Неспроста это, Борисыч, ох, неспроста!

— Ну… не любит он их сильно.

— Не то! Не любит — так и мы никто с ними в обниманки играть не станем. А его — так аж колбасит всего. Хотя, виду старается не подавать, это да.

— Ха! А форму их носит — словно в ней родился! И говорит по-немецки, словно прирожденный фриц. Охрану вспомни — как он их построил-то! На раз-два!

— И об этом я думал… Придумки его — с костром вчерашним и вшами помнишь?

— А что, толково придумано!

— Угу… я вот Якова пораспрошал… сам-то он не говорун, знаешь, поди?

— Ага. В час два слова — считай, речь толкнул!

— Ну да. Вот он мне про соседа свово, от которого такие вещи слыхивал, и порассказал. Знаешь, откудова такой сосед вернулся?

— Так, с Колымы же! Он сам про то и сказывал.

— То-то и оно, что с Колымы! И сидел он там, а не просто лес валил! Оттель и все эти фокусы. С уголовным прошлым наш товарищ-то!

— А комсомол? Билет-то у него откуда?

— Хм… это да, незадача. Не приняли бы такого в комсомол-то… Однако ж и рана у него в ноге, да и замашки эти — человека так пописать… Опять же, заскоки какие у него бывают — сам видел!

— Ну голова-то съехать может и по другой причине… Видывал я таких — опосля контузии. И не такие фортели народ творил!

— Так ты, Борисыч, думаешь — контуженный он?

— И не раз! Рану у него на спине видел?

— Спрашиваешь!

— Так и прикинь — как так рвануть должно, чтобы осколки столь плотно рядышком легли?

— Дык… рядом, должно быть…

— Ну и представь — у тебя граната в полуметре от башки ахнет, по-каковски заговоришь?

— Ну…

— То-то же! Контуженный он, точно тебе говорю! По уму — в медсанбат такого надо бы, да где он? А ты — немец!

— Да не… я такого и не говорил!

— А! Уголовник — один хрен! Нет, то, что с ним неладное что-то — и я вижу. Но делать-то что? Он башкой своею рисковал, чтобы нас вытянуть — про то забыл уже?

— Помню.

— Вот! И я помню. И смотрю за ним. Ничего он пока такого не говорил, чтобы подозревать его в чем-то. А что заговаривается… пройдет это. Тогда и побалакаем.

— А пройдёт? Он-то себя, поди, здоровым считает! Скажи ему — лечись, мол — так и окрысится!

— Ты до фига больных на голову встречал, чтобы они себя таковыми признавали? Кого ни спросишь — здоров! Вот кабы он сам себя таковым признал… тут уже и я первый призадумался бы — с чего это вдруг? Человек вроде здоровый, шишек да шрамов на башке нет — а говорит, мол, больной я? Уж не дезертирство ли своё так прикрыть он хочет? Не могу, мол, воевать по причине больной головы. А этот — наоборот! Так что и беда, коли злой? Найдем ему на кого злость эту выпустить…

— Ну, смотри, старшой… тебе виднее. А я всё-таки за ним приглядывать стану. Не ровен час — слетит с нарезки и что тогда? Хорошо, ежели один, да без ножа. А ну как с ним в руках?

— У него и автомат всю дорогу под рукой. Как зверь, с ним в обнимку спит и в сторону не откладывает. Что ж теперь, руки ему на ночь вязать? Не переборщи со своей подозрительностью, Николай! Максим — парень быстрый, да опытный! Опять же — поздоровее многих наших бойцов будет! Нам такие нужны!

— Ну, как скажешь… Однако ж, смотреть буду!

— Только аккуратнее, Коля…

Затрещали кусты, и разговаривающие удалились. Только теперь я обратил внимание на то, что сучок, за который я ухватился, сверкает свежей древесиной — кору с ветки я непроизвольно содрал. Слишком сильно стиснул кулак. Выходит, Кружанков прав? Нет, надо себя как-то получше контролировать… а как?

А всё-таки — моя придумка сработала! Прокатила-таки моя контузия. И ведь в точку угодил!

Скажи я сразу, мол, контуженный, да не помню ничего — как ко мне отнеслись бы тогда? Чему-то, может, и поверили бы, а чему-то — нет. И оружие могли бы запросто отобрать, под предлогом той же болезни…

А вот со вшами — это я рано вылез!

Ага, и чесался бы всю ночь…

В общем, в этот день мы никуда не пошли и ужинали, в итоге, похлебкой из березы. Не «березовой кашей», а натуральной древесиной. В том смысле, что содрав кору с березы, Кружанков соскреб с неё темную массу, которая находилась между собственно корою и стволом, и эту штуку мы заварили в котелках. Оказалось даже вкусно! Но — совсем несытно…

Так что вопрос со жратвой наутро встал самым актуальнейшим образом! Собственно, даже не вопрос — вопросище!

— Старшина, надо что-то с этим решать! — глотая очередную порцию «березового кофе» говорит кто-то из бойцов. — Такими темпами — немцам нас и ловить не надо — сами с голодухи передохнем вскорости!

Взгляды многих бойцов обращаются на меня. Пожимая плечами, переадресовываю их Корчному, мол, он старший — ему решать!

— Максим, — спрашивает он меня, — ты когда до своего тайника добраться сможешь?

— Да хоть сейчас! На мотоцикле — два часа ходу, да назад ещё пара часов. Час на месте. Только и за оружием не мешало бы съездить…

— А это далеко?

— За день, пожалуй, и не обернемся… если только завтра назад будем. Да и небезопасно это, на мотоцикле-то здесь раскатывать. Туда лучше лесом идти.

— В нашем положении, сейчас еда важнее. Давай-ка за ней! Один поедешь?

Открываю рот для ответа, и натыкаюсь взглядом на цепкий взгляд Кружанкова.

— Да вот с ним и поеду! — киваю на него. — Разок прокатились уже, отчего второй не попробовать? Только морду небритую прикроет пущай. Я и сам-то тоже хорош, однако ж, не как он! Пусть переодевается в немецкие шмотки — и поедем!

Сборы не занимают много времени и вот уже мы вчетвером выдвигаемся к тому месту, где запрятан мотоцикл. Вчетвером, потому что с нами идет прикрытие — двое бойцов с винтовками. Они должны прикрыть наш выезд на дорогу и дождаться возвращения.

Мотоцикл цел. Он все так же стоит под кучей веток, которые мы на него набросали. Вроде бы всё тихо, но я трачу ещё час, чтобы обшмонав все кусты, убедиться в отсутствии засады. Её нет, и мы все облечено вздыхаем.

Вытолкав мотоцикл на дорогу, завожу мотор. Он схватывается не сразу, но всё-таки заводится и пару минут стреляет сизыми клубами вонючего дыма. Добываю из багажника коляски офицерскую фуражку (зачем я только её сохранил тогда?) и нахлобучиваю на голову попутчика.

— Если пологом морду прикрыть — издали подумают, что офицер. Лишний раз, авось, не тормознут.

Николай не возражает и делает всё, как я сказал.

Махнув на прощание рукою нашим провожатым, бодро выруливаю в нужную сторону. Доехать до места, в принципе, можно часа за полтора максимум, это при условии, что будем ехать кое-как, прячась от встречных и маскируясь.

Но нам везет — встречных нет. Только одна телега, запряженная понурой лошадёнкой, встречается уже у самого поворота в нужную сторону. Да и то, её хозяин, пожалуй, нас боится хуже смерти. Во всяком случае, он тотчас тормозит и так стоит, пока мы не проедем мимо.

Сворачиваем в лес и снова прячем мотоцикл.

— Значит, так, Коля, — говорю я напарнику. — В этом лесу у нас друзей нет. Немцы — нам не нужны, а партизаны — те нас первыми к стенке поставят. Из-за одежки этой. Так что идем тихо и осторожно. Идешь на двадцать шагов позади и смотришь. За боками и спиной. Ты только не спеши стрелять! В случае чего, я по-тихому попробую разобраться…

— Как с тем офицером?

— А что офицер? Такой же, как и все прочие…

И только отойдя вперед шагов на десять, понимаю, что же я сейчас ему сказал!

Тайник оказался цел — рассыпанный табак отгоняет от него лесных зверушек достаточно хорошо.

Первым делом разжигаю костерок и, вылив из фляжки в котелок воду, ставлю его на огонь.

— Бриться будем! А то я и так уже натрясся, пока сюда ехал…

Выбритый Кружанков даже помолодел. А когда я, использовав последнюю воду, ещё и кое-как промыл его волосы — ещё и похорошел. Относительно, конечно, но на немца он стал похож. Вернее — на прежнего хозяина шинели. Тот как-то больше с ним схож. Не утерпев, вытаскиваю из запасов пачку галет.

— На хоть чего-то укуси! А то в глазах такой блеск голодный…

Прикидываю время.

Нет, до оружия мы сегодня не доберемся… Ну и ладно! Зато еду увезем! И гранаты — тут ещё четыре штуки есть.

За один заход утаскиваем добро к мотоциклу. На этот раз он заводится быстрее, и мы снова выруливаем на проезжую часть.

Позади осталась уже добрая половина пути, когда Николай начинает ерзать в коляске.

— Чего тебе?

— Максим… я это… ну… до ветру бы мне? Прихватило, спасу нет!

Блин, ну на фига ж я его кормил? Его же сейчас пронесет! Тоже мне… добрый доктор Кутяев!

Господи, а это-то кто такой? Откуда я знаю это имя? Что это за доктор?

Подъехав к небольшому овражку, притормаживаю и выключаю двигатель.

— Давай вниз! И это… поаккуратнее там!

Слезаю с мотоцикла и присаживаюсь рядышком на небольшой пенек. Сейчас Кружанков поднимется снизу и поедем. По крайней мере сегодня хоть немного перекусим, все легче ребятам будет. Надо будет только старшину предупредить, а то прохватит бойцов — и крандец боеготовности.

А что дальше?

Дальше — за оружием пойдем. Только надо будет пристрелять «Светку», не хочу её отдавать в чужие руки, себе оставлю. Старшина, правда, ворчать станет… что-то придумать надо будет. Автомат ему отдать? Тоже жаба душит. Блин, что это за выражение такое — «жаба душит»? Опять не помню.

Встаю с пенька, потягиваюсь… и слышу звук мотора. Приехали!

Кто это?

Спешно шмякаю грязью на номер. Черт его знает, вдруг это кто-то из лагеря? Вспомнят номер — и ага…

Вот Николая-то не вовремя приперло! Ехали бы мимо, на ходу никто тормозить бы не стал.

Уехать?

А он как раз и вылезет наверх…

Сбежать самому?

Туда, вниз, в овраг?

И оставить ребят голодными?

Быстро осматриваю себя. Сапоги грязные — так я на мотоцикле ехал. Чисто выбрит — уже очевидный плюс. Форма… ну, чуток помятая и запачканная. Опять же — я не на смотру.

Выдергиваю из коляски штык от СВТ и сую его за голенище сапога, сзади. Второй штык сдвигаю чуть за спину, так его не сразу видно. Нарушение устава, в принципе, я же не с винтовкой. Но в предыдущий раз сошло, авось и сейчас прокатит. Пистолет — на месте, патрон в стволе.

Взвести автомат?

А как на это посмотрят те, кто едет в автомашине?

Нет, не буду пока этого делать.

Рев мотора всё громче, и из-за поворота, наконец, появляется автомобиль. Не очень большой, какой-то полугрузовичок. Штучка явно не немецкая, такого раньше встречать не приходилось. Чешский, французский? Да хоть датский, мне-то какое дело?

В кабине сидят двое, и из кузова выглядывают ещё какие-то физиономии.

Так, в кабине фуражка… снова офицер?

Быстро встаю с пенька и вытягиваюсь.

Нет, не пронесло…

Скрипят тормоза, что-то вжикает и автомашина останавливается. Из кабины выглядывает хозяин фуражки.

— Солдат, ко мне!

Быстро подбегаю и, вытянувшись около кабины, пытаюсь прищелкнуть каблуками. Выходит плохо.

— Что вы тут делаете, старший стрелок? Ваши документы!

Вот екарный бабай! А ведь реши старшина просмотреть и мои н е м е ц к и е документы, да найдись там умеющий читать по-немецки… Там бы меня и прикопали, несмотря ни на что.

Но сейчас, здесь, я только рад этому обстоятельству. Торопливо вытаскиваю их из-за пазухи и протягиваю офицеру. Сбоку потянуло табачным дымком, солдаты, пользуясь остановкой, закурили.

— 405 гренадерский? Этот же где-то рядом? — офицер вертит в руках мой зольдбух.

— Так точно, герр обер-лейтенант! Несколько километров отсюда.

— А что вы делаете здесь?

— Командир взвода послал меня отвезти почту!

Вру напропалую! Одна надежда, что офицеру это не так интересно.

— А почему стоите?

— Забарахлил двигатель! Засорился бензопровод. Я его прочистил и готов следовать дальше.

— Не задерживайтесь здесь, старший стрелок! Лес полон опасностей.

— Яволь, герр обер-лейтенант!

Прячу во внутренний карман свои документы.

— Разрешите продолжать путь, герр обер-лейтенант?

— Продолжайте… кто это?!

Оборачиваюсь.

Хватаясь за ветки кустов, снизу поднимается мой попутчик. Изможденное усталое лицо — его вполне можно принять за больного.

Испачканная шинель и вымазанные в грязи сапоги, немецкий ремень с подсумками и… офицерская фуражка…

И какого черта он вылез? Машины не слышал?

А ведь и верно — не слышал, скорее всего. Овраг-то внизу, а тут поверху ветерок, мог шум мотора и унести, это же не танк всё-таки, едет. Да и разговариваем мы совсем не так уж и громко, мог разговора и не услышать.

А вот это — капец. Полный и окончательный. Немецкий солдат т а к о г о фортеля отмочить не сможет (ну, это я так думаю…). И уж, во всяком случае, настоящий офицер это без внимания не оставит. Сейчас он Николая окликнет, а тот и не среагирует. И вот тогда — всё…

Мысли эти пронеслись в моей голове буквально за мгновение. А руки уже начали действовать, не дожидаясь команды от головы.

Рывок двери на себя — и, не ожидавший такой подлянки офицер, кубарем вылетает на улицу. Я помогаю ему, дернув за воротник шинели.

Отпрыгиваю от машины, резко перекинув в боевое положение автомат. Вижу как завозился в кабине водитель — до него тоже что-то дошло.

Поздно, родной…

Короткая очередь — и он тычется головою в рулевое колесо.

Добавляю офицеру пинка и поворачиваюсь к кузову.

Там уже прекратили курить и повскакивали с мест.

А вот вам хрен, товарищи министры!

Очередь выбивает щепки из борта. Ещё одна…

Стреляю почти наугад, пытаясь прочесать огнем весь кузов. Через борт свисает первое тело — один готов!

Магазин пуст.

Бросаю его на землю и рывком расстегиваю подсумок.

Так, извлечь магазин, вставить…

Из кузова бахает выстрел, пока неприцельно, стрелявшему страшно высовывать голову над краем кузова.

Так ведь у меня и граната есть! Я её из своих запасов достал и в сумку убрал.

А ну-ка…

Колпачок, рывок за шнур — пошла!

Держи приятель!

За моей спиной бахает выстрел — Кружанков? В кого он там?

Кто-то попытался из кузова сигануть?

Сейчас там жахнет!

Но перед этим, над бортом мелькает тень — кто-то пытается выскочить. Автомат в моих руках дергается, и неудачливый прыгун отлетает назад.

Бух! Дым, пыль и летящие во все стороны тряпки. В кузове орут сразу на два голоса. Стреляю на звук.

Бах! Бах!

С моей головы слетает пилотка, а по щеке словно проводят раскаленным гвоздем.

Это ещё что за здрасьте?

Поворачиваюсь, одновременно припадая на одну ногу.

«Запомни, Максим! В случае резкого разворота в любую сторону, всегда меняй положение! Стоишь — присядь. В приседе разворачиваешься — на землю падай. Если по тебе кто стреляет — так он по п р е ж н е м у силуэту целить будет. Привычка это такая у большинства людей. Человек, если он не хитро выделанный профи, всегда в какую-то конкретную точку попасть хочет. В руку там или в голову… А стрелять надо — по силуэту. Нет нужды в какое-то конкретное место попадать. Пуля, она, знаешь ли — не шарик из пластмассы, куда сильнее долбит. И опосля её попадания, даже самый суперский боец — и тот охренеет, хоть немного. Там его и добирай… — Сергеич задумчиво чешет подбородок. — Впрочем, вероятность того, что тебе это всерьез пригодится, весьма невелика. Но знать такие вещи — нужно!»

Так вот как этого «пятнистого» зовут!

А тело заученно выполняет привычные движения. Я резко ныряю вниз, уходя с линии огня.

В-з-з-ж!

Над головою противно свистит пуля.

Офицер!

Оклемался-таки…

Что-то мало я ему наподдал!

А нельзя ему живым в плен попадать, никак нельзя. Станут его потрошить, он про Макса Красовски все и расскажет…

Кувырок вперед! Сбить фрицу прицел!

За спиною трещат выстрелы — плевать! Пусть Николай воюет. Там их много быть не должно.

Выхожу из кувырка почти одновременно с выстрелом. Автомат звякает — в него пришлось! Но немец — вот он, почти рядом!

Нажимаю на спуск — выстрела нет. Бесполезная железка летит офицеру в лицо — удачно!

Не в том смысле, что я в него попал, здесь не повезло, но он откидывает голову в сторону и пистолетная пуля бесполезно вспарывает воздух где-то в стороне.

Моя рука ныряет вниз — за штыком.

Левой рукой отбиваю в сторону пистолет.

Немец что-то кричит, бьёт меня левой рукой в лицо…

Поздно!

Клинок входит ему куда-то в грудь, и офицер сразу обмякает.

Но он ёще жив, хрипит и пробует достать меня пулей. Тщетно, я крепко держу его за руку. И пуля проходит мимо. Снова бью его штыком, теперь уже неприцельно. Живучий какой чертяка, и по башке ему достались и сверху сверзился — ан, нет, стреляет до сих пор.

Но всё, слышу сухой щелчок — патроны в пистолете закончились. Да и немец, похоже, тоже закончился — уже не дергается и не кричит.

Отпускаю его, и он бесформенной кучей оседает на землю.

Так, с ним покончено, осталось только Николаю пособить. Судя по стрельбе, он там ещё как-то держится. Блин, сколько же там солдат было, в грузовичке этом?

Быстрый взгляд на автомат — кирдык машинке, пуля пробила кожух и чего-то там, наверное, покорёжила. Подхватываю с земли пистолет офицера, а из кармашка его кобуры вытаскиваю запасной магазин. Сменить магазин в «Парабеллуме» — секундное дело, и я, прячась за полугрузовиком, начинаю его обходить. Стрельба раздаётся откуда-то с той стороны, и уцелевшие немцы, скорее всего, прячутся в канаве — машина стоит совсем рядом с ней. Пригнусь, стоять во весь рост небезопасно.

Осторожно выглядываю из-за колеса. Слева, через борт свисает подстреленный солдат, а на дороге лежит ещё один. Этот — точно не мой, я сюда не стрелял — мешал кузов. А где уцелевшие немцы?

Вот он, один — из канавы торчит винтовочный ствол. А вот и сам хозяин… был.

И сразу наступает тишина…

Слышно, как в лесу оживают испуганные выстрелами птицы.

А здесь — здесь тихо. Только что-то потрескивает в остывающем моторе грузовой машины.

— Николай! Цел?

Секунда молчания.

— Ты, Максим? Живой?

— Да, вроде… Не стрельни там ненароком, выхожу.

Поднимаюсь на ноги.

Из-за гребня оврага показывается настороженное лицо моего попутчика. Оглядевшись, он уже смелее встает на ноги.

— Как ты?

— Нормально… даже живот больше не болит.

— Во как? Ну ты, брат, даешь…

— На себя глянь!

И впрямь — тот ещё видок. Шинель, однозначно — в помойку. После такой драчки её никакая прачка не отстирает от крови. Да ладно… тут тех шинелей…

— Пошли, машину проверим. Да фрицев потрясем, как раз за оружием ехать и не нужно уже. Считай, на дом доставили!

Но, предварительно пришлось перекидать в кузов полугрузовичка всех подстреленных немцев и отогнать его в сторонку. Оставив напарника у машины, бегом возвращаюсь к мотоциклу. И уже когда я, заведя двигатель мотоцикла, катил в направлении того самого поворота, навстречу мне проехало сразу три автомобиля. И все — с солдатами. Вот подъехали бы они десятью минутами раньше… Аж по спине холодная струйка пробежала.

Сворачиваю в лес.

Николай уже занял позицию у большого камня, уложил рядышком три гранаты и к бою готов.

— Отбой тревоги! — успокаиваю его. — Мимо немцы проехали…

— Ф-ф-у-у… а я уж приготовился…

— Ладно, пойдем машину проверим.

Добра в ней оказалось не так уж и много. Семь винтовок (одну разнесло в щепки взрывом гранаты), полагающийся боезапас и немного продовольствия (солдатские пайки). Пистолет офицера я вешаю на пояс. Автомат испорчен безнадежно и ремонту не подлежит. Поэтому, все оставшиеся патроны высыпаю в свой ранец. Всё равно — больше тут они никому не нужны. И ещё в кузове обнаружилось большое количество простыней (то-то после взрыва тряпки в воздух летели…), видать, из прачечной везли. Кое-что из этого добра уцелело. Ну всё это добро — старшине. Уж он-то найдет, куда его девать!

А вот как мы все это потащим? В мотоцикл можно запихать только оружие, да и то… все не влезет. Даже, если всю коляску забью — один хрен, что-то останется. Два рейса — и к бабке не ходи!

Машину использовать нельзя, где мы её там заныкаем? Да и кузов у неё сильно гранатой попорченный, тоже, не вариант, первый же встречный запросто что-то заподозрит. Ладно… буду изображать моторикшу. Господи, а это-то кто такой? Какой-то нынче день вопросов. Неплохо бы, чтобы и ответов, но это как-то вот не получается пока. Взгромождаем на заднее сиденье импровизированный тюк с добычей. Притягиваем… вроде не упадёт…

— Так, Коля! Строй тут оборону и ныкайся изо всех сил. Ежели пожалуют немцы, да в большом числе, лучше не геройствуй, а в лес мотай! Я тебя здесь найду, все едино сюда вернусь. Только не пали попусту, душевно тебя прошу! Один ты долго не провоюешь.

— А ты?

— И я тоже не шибко вывернутый — долго не продержусь. В одиночку только к бабе приставать — милое дело! А все прочее — гуртом делать надобно. Так что — жди меня и я вернусь!

Мотоцикл с треском выруливает на дорогу. Ходу, ходу! Надо успеть и как можно быстрее!

Оставшиеся до места нашей встречи километры пролетаю одним махом. Вот и условленный знак — лежащая в придорожной канаве ветка. Сбрасываю газ и останавливаюсь. Не слезая с мотоцикла, задираю на лоб очки (как они ещё в этой драке не разбились?), привстаю и оглядываюсь по сторонам. Пусто на дороге, никого… Но из кустов меня сейчас должны видеть. Трижды поднимаю вертикально вверх левую руку — визуальный пароль. Теперь, хотя бы не пальнут сгоряча…

Въехав в кусты, глушу двигатель. Пистолет в руку!

— Эй, орлы! Вы где тут?

— Здесь мы! — выглядывает из-за дерева Ольгинский, один из ожидавших нас бойцов. — А где Николай?

— Добро добытое сторожит. Давайте, в темпе, разгружайте мотоцикл! Первым делом — оружие в лагерь тащите, пусть сюда ещё человека три-четыре подойдут — ещё кое-что привезу. Но — не с пустыми руками, не ровен час, отловить нас по дороге могут… тогда и прикроете, в случае чего. Если совсем жопа будет — мы с Колькой, не доезжая, в лес уйдем, сюда пешком дотопаем, но уже, конечно, без груза…

Спрыгиваю и помогаю бойцам выкидывать на землю добро. Улучив момент, безжалостно граблю ребят, забрав у них три десятка патронов к «Светке».

— Вам и немецких винтовок — за глаза, к ним патронов хватает!

Всё, коляска пуста и тюк в кусты уволокли.

Снова те же пляски — во все глаза выглядываю дорогу на предмет проезжающих. Тихо…

— Все, братва, не поминайте лихом!

Треща выхлопом, мотоцикл выбирается из кустов.

И снова убегает под колеса земля… спешу. Встречный автомобиль? Легковушка? Эх, сунуть бы ему гранату! Нельзя, мне только здесь перестрелки не хватало, неподалеку от того места, где ребята меня ждать будут. Пусть едет фриц. И ведь не знает, что только что мимо него прошелестела своими одеяниями костлявая. Ничего… она вас тут всех достанет! И вас и любых других, кто придет следом. Это наша земля! И мне двадцать два раза начхать на любые теории, согласно которым, мы занимаем слишком много места и владеем чем-то, что позарез нужно всему миру. А стало быть, обязаны подвинуться. Щас, мужики, только штаны подтянем! Дожидайтесь… у моря погоды. Сколько уже чужого народа легло в эту землю? Много… всех и не упомнить даже. И другие лягут. И третьи. Сколько придет — столько и ляжет. А ведь мы можем когда-то и осерчать… и нанести, так сказать, ответный визит. Не всю же жизнь в одни ворота играть?

Колесо ныряет в яму, и я теряю нить своих рассуждений. Да, бензин надо из автомашины слить! Ей он, один хрен — без надобности, а вот в мотоцикле его уже не так много и осталось. На эту поездку хватит ещё, а дальше? Дальше пехом пойдем, всё основное уже привезли.

Как выяснилось — не всё. И на этот раз коляску забили до упора. А добро ещё оставалось. Еду — ту удалось утащить ещё в первый заход, сейчас загрузили оставшееся оружие и кое-какую снарягу. И все равно — было ещё что забирать. Переглядываемся с Николаем. То, что эту машину будут искать, сомнений никаких не вызывает. Не иголка, поди. С момента нашей стычки прошло уже около двух часов. Куда они ехали? И как скоро их хватятся? Да и следы мотоцикла около машины могут натолкнуть немцев на ненужные размышления. Умников там достаточно, сложат пропавший ранее мотоцикл и машину, опросят проезжавших — кто видел мотоциклиста? И здрасьте вам — прочесывание леса! В моем случае, всё это сделали уже на следующий день. Не думаю, что здесь будут ждать больше. Два офицера и десяток солдат, да автомототранспорт — тут кого-то основательно взгреть должны. Уходить надо и как можно скорее.

Делюсь этими мыслями с напарником, его, кстати, тоже что-то подобное уже напрягает.

Сообща решаем — хрен с ним, с хабаром! Башка дороже.

Лишний раз мысленно ставлю себе плюс — на месте прошлого боя я зачем-то собрал ещё и немного стреляных гильз. Зачем? Да, хрен его знает…

Теперь эта хомяковская привычка работает на нас.

Рассыпаю около грузовичка гильзы, вытаскиваем и бросаем рядом несколько тел.

Пробив бензобак, сливаем бензин и заправляем мотоцикл под пробку. Найденную в грузовике канистру (как её только осколками и пулями не продырявило?), тоже заливаем до отказа. Более-менее стараемся убрать следы мотоциклетных колес, чтобы они не бросались в глаза. Главное, чтобы сразу не заметили, потом сюда понаедет народу, все затопчут, как стадо слонов.

Теперь, на первый взгляд, бой происходил здесь. Если только не отыщется среди немцев головастый дядька и не проверит наличие следов пуль на окрестных деревьях… Но и здесь я ему подагажу!

Обернув пистолет тряпками (чтобы не так громко бабахал), всаживаю несколько пуль в ближайшие деревья. Стараюсь делать это так, чтобы следы были получше видны. Кора отлетевшая, щепки… да много чего… По крайней мере, утверждать, что боя здесь не было — уже нельзя столь однозначно. А дальше вступает в действие элементарная логика. Не воруй там, где живешь — не живи там, где воруешь! Это знаю я, но знают это и немцы. Никто не станет устраивать засаду около своего лагеря — таких дураков давно уже отловили и постреляли. Пусть ищут где-нибудь подальше отсюда.

Оттолкав мотоцикл к дороге, возвращаемся и снова пытаемся замести следы. Не очень-то хорошо это вышло, но лучше — уже никак. Пропустив проезжавшую колонну машин, выжидаем чуть-чуть и выезжаем за ними следом. К колонне мы благоразумно не приближаемся, ибо при виде нашего мотоцикла, у любого ротного старшины усы просто дыбом встанут — столько мы навалили добра на бедный агрегат!

Но нет рядом взыскательного старшины, а наш, чего доброго, ещё и ворчать будет — мало взяли. Ну, тут ничего не поделаешь — жадность приводит к бедности. Лучше не рисковать, целее будем.

Выдержка из еженедельной сводки происшествий по… району

… 19 апреля 1942 пропал без вести офицер связи 33 охранного батальона лейтенант Хорст Шлабендорф и его водитель рядовой Лоренц Оушен. В 13.10 он выехал из расположения 121 фильтрационного лагеря на станцию, куда своевременно не прибыл. Предпринятыми поисками ни он, ни его водитель, а также их мотоцикл обнаружены не были. В тот же день, вышедший из лагеря конвой в составе десяти пленных солдат Красной армии и пяти охранников из состава 33 охранного батальона подвергся нападению неустановленных лиц. В результате нападения, четверо охранников были застрелены из автоматического оружия, а пятый захвачен в плен и, после истязаний, задушен. Похищено оружие охранников, их форма и сапоги, а также удостоверения личности.

… 21 апреля 1942 г. мотопатрулем фельджандармерии был обнаружен поврежденный грузовик марки «Рено»?… в кабине грузовика обнаружен труп водителя. Поблизости от автомашины, а также в её кузове обнаружено ещё шесть убитых солдат вермахта и один офицер, в звании обер-лейтенанта. У убитых похищено оружие, личные вещи и верхняя одежда. Отсутствуют все документы, удостоверяющие личность. Похищена и уничтожена часть груза (вещевое имущество).

Часть погибших (4 солдата) были застрелены из автоматического оружия калибра 9 мм. Один погиб в результате близкого разрыва гранаты, и двое убиты из винтовки русского образца. Офицер избит и зарезан ножом.

Исходя из имеющихся данных, можно сделать вывод о том, что указанное нападение могло быть совершено лицами, которые ранее произвели нападение на конвой, вышедший из 121 фильтрационного лагеря. Об этом свидетельствует характер ранений и оружие, которое использовали нападавшие. По всей видимости, эта группа, усиленная за счет сбежавших пленных, продвигается в район квадрата 34–11, где надеется укрыться в лесу. Оружие и обмундирование погибших солдат были использованы ими для собственного довооружения и снаряжения. Для перекрытия путей отхода бандитов были привлечены расквартированные поблизости части и подразделения вермахта…»

На этот раз меня встречают сразу несколько человек. Мотоцикл разгружают достаточно быстро и заталкивают под большую ель. Её низко нависающие лапы хорошо маскируют нашу рабочую лошадку. Быстро распределив груз, торопливо уходим к стоянке.

Здесь царит оживление!

На костре булькают и исходят паром сразу несколько котелков. Вкусно пахнет чем-то съестным. Ага, стало быть, на голодный желудок сегодня спать не ляжем!

Сдаем принесённый груз старшине, который тотчас же погружается в учет трофейного имущества. Чуть в стороне происходит санобработка — бойцы протирают свое тело тряпками, смоченными в бензине. Запашок у нас теперь в лагере будет… но тут ничего не поделаешь — гигиена!

Вообще говоря, настроение у нас всех существенно повысилось. Оружие есть, есть и еда, даже одежда, пусть и с чужого плеча. Пользуясь случаем, подкатываюсь к Корчному и выцыганиваю у него ещё пару десятков патронов к своей винтовке. Ну вот, теперь можно воевать!

Ужин…

Наверное, не часто случаются на войне такие моменты, когда ты всем доволен и на душе не висит ничего тяжелого. Даже забываешь о том, что сидишь сейчас во вражеском тылу, плечи твои согревает чужая форма и будущее абсолютно непредсказуемо. Но ты сыт, согрет, рядом с тобою сидят твои товарищи по оружию и на сердце отчего-то тепло. И кажется, что и дальше всё будет точно также.

И даже во сне, морща нос от терпкого бензинового запаха, отчего-то чувствуешь себя спокойно и умиротворённо.

Но утро — оно всё расставляет по своим местам. Сразу после легкого перекуса сажусь чистить своё оружие. Краем уха слышу, как описывает нашу вчерашнюю схватку с немцами Кружанков. Послушать его, так я и вовсе какой-то головорез. Вместо того, чтобы попросту пристрелить офицера, начал его мутузить кулаками и в итоге зарезал как свинью. Ох и язычок у Николая! Не доведёт он его до добра…

Но меня окликают, Корчной подзывает нескольких человек к себе. Подходим и присаживаемся на землю рядом.

Судя по выражению лица нашего командира, он уже задумал что-то необычное. Так оно и оказывается.

— Вот что, товарищи! Мы на свободе, вооружены и сыты — это хорошо! Но вот там, в лагере, остались ещё наши товарищи! И что же мы, так и оставим их в этой дыре? На потеху немцам?

Вот тебе и здрасьте…

Нет, я, конечно, понимал, что просто так в лесу мы отсиживаться не станем. Но, чтобы вот так, с ходу…

— Что молчите? — обводит нас взглядом старшина.

А что мне — речь произнести? Авантюра это всё — десятком человек на полуроту охраны переть. Однако, молчу, выжидая, что скажут остальные.

Против моего ожидания, большинство присутствующих (двое из троих) с данным предложением согласны.

У них что, совсем с головами плохо?

— А ты, Максим, чего молчишь? Не согласен? — смотрит на меня Борисыч.

— С чем?

— Ну, ты даешь! С предложением освободить наших ребят, с чем же ещё?

— С самой идеей — согласен. А с предложением нет.

В воздухе повисает какая-то гнетущая тишина.

— Поясни, — спокойно говорит старшина. Но я-то вижу, как трудно ему дается это спокойствие, и в воздухе повисает какое-то непонятное напряжение.

— Не проблема. Сколько человек в охране лагеря?

— Было — сорок. Пятерых на дороге положили, так что теперь…

— Их усилят дополнительным взводом. Так? Ну, или пару отделений пришлют. Да если их и не усилят, то все равно у нас патронов — максимум на полчаса боя. И как долго можем мы сейчас воевать?

— Могут и не прислать… — неуверенно говорит кто-то из бойцов. — У них и так народу не хватает.

— Хорошо. Пусть так — тридцать пять человек. Сколько у них пулеметов?

— Четыре.

— Где и как расположены?

— Два на вышках — по углам лагеря. Ещё один у дороги и последний у караульного помещения, в окопчиках установлены.

— Сколько человек одновременно заступает на посты?

— По два человека у пулеметов в окопах. По одному на каждой вышке. И ещё две пары патрулируют периметр лагеря.

— Итого — двенадцать человек в дежурной смене. Как мы уберем пулеметчиков?

— У тебя же есть снайперская винтовка!

— Моё преимущество до первого выстрела, а что потом? — обвожу всех взглядом. — Хорошо, предположим, мы как-то перестреляем всю охрану. Не знаю, как, но допустим. Сколько человек в лагере?

— Около пятисот.

— Вместе с нами — полсотни вооруженных. Не сомневаюсь, что такую плюху фрицы без ответа не оставят, и уже на следующий день они поднимут тут всех. Хорошо, пятьдесят человек смогут оказать сопротивление, а остальные? Их куда и как поведем? Местности не знаем, где немецкие части стоят — тоже. Где укроем освобождённых и как лечить станем — там же, наверняка, больных полно. Вооружить нечем, кормить тоже. Пятьсот человек не десяток, такой след не спрятать…

— Всё сказал? — смотрит на меня тяжелым взглядом Корчной.

— Основное.

— Понятно. Приказ будет такой — разведать обстановку около лагеря. Сформировать разведгруппу. Три человека — ты, Максим, Кружанков и Ольгинский. Старший — Кружанков. Вопросы есть?

Все молчат.

— Исполнять.

Из лагеря нас выходит всё-таки четверо, в последний момент старшина усиливает нашу группу ещё одним человеком. Это худощавый боец, по фамилии Рыженко. В его глазах изредка мелькают огоньки — парень, судя по всему, злой, но свои чувства скрывать умеет. А вот стрелок он явно неплохой, это видно по тому, как он обращается с оружием.

Единственное, что я успеваю сделать перед выходом, это пристрелять винтовку. После пятого выстрела, удовлетворённо киваю — есть контакт! Теперь я смогу из неё попасть с большей дистанции, чем сотня метров. Скорее всего, больше и не потребуется. Да и вообще, надеюсь, что стрелять нам не придется — разведка всё-таки.

Первая неприятность ожидала нас уже на дороге к лагерю. Увидев глубокие, сдвоенные колеи, присаживаюсь и внимательно их рассматриваю.

— Что там? — подходит сзади Николай.

— Следы видишь?

— Ну?

— Это не просто грузовик, что-то тяжелое… и проехало оно в сторону лагеря. И назад не возвращалось.

— Откуда ты это взял?

— Капли воды и грязь всегда разбрызгиваются вперед по ходу движения, вот, посмотри.

Кружанков рассматривает след.

— Ну, хорошо, проехал он туда и что?

— Ты помнишь, чтобы такая техника к вам приходила?

— Нет. Но, мало ли, для чего немцы могли прислать такую машину?

— Вот именно, зачем они её прислали? Что она привезла?

— Там и посмотрим! — пресекает дальнейшие разговоры старший группы.

К лагерю мы вышли спустя три часа, сделав приличный крюк по лесу. Увидев впереди просвет, Николай разделяет нас. Меня он отправляет на левый фланг, самый дальний. Разумно, я все же физически крепче остальных, мне такой путь проделать будет легче, не так устану.

В центре сам Кружанков и Рыженко, правый фланг — Ольгинский.

Задача у всех одна, выяснить расположение постов, составить график прохода патрулей и оценить вероятность нападения с каждой из сторон. Со стороны дороги никто нападать не собирается — там открытое место, метров на триста. Никаких шансов с этой стороны нет в принципе. Собираемся все на этом же месте, как стемнеет. Оговариваем пароль и расходимся.

Час осторожного хода — и передо мною, сквозь редкие кустики, проступают очертания лагеря…

Первый же взгляд, брошенный мною на него, заставляет только поцокать языком. Атаковать э т о десятком человек?

Колючая проволока в три ряда и высотою более трех метров — сразу не пройти и не перелезть. Вышки по углам прямоугольника размером 200 на 300 метров. Относительно ровное место внутри него, никаких ям и построек. Фигово… от огня с вышек укрыться негде. Разглядываю вышки в оптический прицел. М-м-да… Пулеметы на них есть — на тех, что обращены к лесу — это, чтобы народ в ту сторону поменьше поглядывал. Отчетливо просматриваются дырчатые кожухи — МГ. Стало быть, минимум по сотне пуль до перезарядки они выпустить могут. А сторона лагеря, смотрящая на дорогу, охраняется пулеметами, установленными в окопах. Эти окопы позволяют вести огонь в обе стороны, так что и атака с той стороны (равно, как и изнутри лагеря) никакого шанса точно не имеет. Огневые точки расположены грамотно — огонь могут вести все четыре пулемета, не опасаясь задеть своих. Так ещё и обычные стрелки добавят, мало не покажется. Огонь с вышек ведётся под углом, сверху вниз и своих они точно не зацепят. А покосить всех, кто находится за проволокой, охрана может менее чем за пару-тройку минут.

Между первым рядом колючей проволоки (тем, что ближе к лесу) и вторым прохаживаются патрули. Парные, как и сказал старшина.

Вижу я и казарму охраны — низкое бревенчатое здание с прорубленными в стенах амбразурами. Тоже, не фонтан, между прочим, оттуда можно держать под огнем подступы к лесу с двух сторон.

Но главная неприятность заключается даже и не в пулеметных гнездах. И не в пулеметных вышках.

Прижимая широкими колесами робкую траву, напротив входа в лагерь, недалеко от дороги, стоит угрюмый броневик. Непривычный, изломанный корпус, три ряда колес. Угловатая башня с тонким стволом пушки и спаренным пулеметом. Ещё один высовывается из лобового листа около места водителя.

Всё, писец, приплыли…

С этой штукой нам бодаться нечем. Никакие пули броневик не возьмут. Судя по тому, что машина явно тяжелая (вон как просела земля под колесами!) броня тут нам не по зубам. Разве что бронебойными пулями… но где их взять?

Свесив ноги наружу, на башне броневика сидит немец и что-то там грызёт, меланхолично сплёвывая за борт.

Собственно говоря, уже на этом мы можем свою разведку заканчивать. Если пулеметчиков на вышках я ещё могу как-то снять, то уже с окопами ничего сделать не получится — мне их попросту не видно. Пленные заслоняют, я вижу только бруствера.

И на что рассчитывал старшина? Откуда бы мы ни атаковали лагерь — как минимум, две огневые точки ударят по пленным. Сразу и без всякого повода, просто, чтобы предотвратить их прорыв (а причину охранники после изобретут…). И сколько наших бойцов тогда тут ляжет? Даже и представить не могу…

Тем не менее, продолжаю осмотр.

Так, тропинка. Натоптанная, по ней часто и много ходят.

Куда, интересно знать? В отхожее место пленных водить не станут, стало быть, там что-то другое. Что именно, стало ясно уже через полчаса — на тропке показалась вереница пленных, несущих какие-то ведра. Чуть сзади и со стороны леса, их сопровождали охранники. Шестеро на десяток пленников? Кто там про нехватку людей говорил? Офигеть, как мало!

Пленные медленно проходят мимо. Идти им тяжело, видимо, их ноша достаточно тяжела. Все они — и носильщики, и охрана, проходят мимо броневика, сворачивают к воротам. Здесь вся колонна останавливается.

Лязг металла!

Оборачиваюсь в сторону казармы.

У крыльца на цепи подвешена какая-то железяка, и выскочивший на улицу охранник, бьёт по ней металлическим прутом. Это у них гонг такой…

Следом за ним из дверей появляются ещё целая толпа его собратьев — человек тридцать. Все в форме, подпоясанные и с оружием.

Построившись, они неторопливо подходят к воротам и останавливаются позади носильщиков, взяв винтовки наизготовку. И только после этого, один из конвоиров, забросив за спину оружие, подходит к воротам.

Створки чуть приоткрываются.

Один из носильщиков подходит к образовавшемуся проему. Ставит на землю ведро и что-то берет из рук «привратника». Что там у него?

Прикладываюсь к оптике.

Черпак.

Обыкновенный поварской черпак.

Снова подняв ведро, носильщик поворачивается и идет по проходу между рядами колючей проволоки. Куда это он?

А-а-а… так здесь проход не по прямой, надо пройти пару десятков шагов между рядами — там есть ещё одни ворота. Не такие основательные, как внешние, но тоже на вид крепкие. И около них сейчас столпились пленные, держащие что-то в руках.

Обед принесли.

Понятно, откуда шли пленные — там у них кухня. И уж наверняка она тоже под охраной, там же еда! А значит, мы сосчитали не всех охранников — их больше. Не думаю, что из казармы вышли все, кто-то, наверняка, сейчас отдыхает.

Стало быть, старшина ошибся — он видел не все строения лагеря, или просто не придал этому внимания. И охрану видел не всю…

Так это или нет — сейчас проверим. И, покинув свой пост, скольжу неслышной тенью вдоль тропки, по которой пришла «кухонная команда».

Домики появились метров через триста.

Четыре крепких строения, обнесенные уже привычной колючкой. На этот раз — в два кола.

Примелькавшаяся вышка с охранником, но уже без пулемета. Сбоку от ворот навес, под ним полевая кухня — для пленных?

Щас… для них на козлах установлено несколько котлов, под которыми горит огонь. И колдует какой-то оборванный мужик в замызганном фартуке.

Ага, а вот другой навес — над лавками, это уже столовая для охранников, надо полагать… и в домиках тоже не лесные мыши обитают. Вон на крыльце одного из них сидит здоровенный амбал в немецкой форме. Щурится на тусклое солнце и что-то строгает ножом.

Так, один дом — точно склад. Второй, судя по его аккуратному виду — обиталище начальства. А оставшиеся? Один — наверняка, казарма. А четвертый? Что в нём?

Но никто не выходит из домика и никаких признаков, указывающих на его назначение, я не вижу. Хотя…

Жестяная труба из окна точит?

Есть такая.

Значит, печка в домике имеется.

Уже не склад — его отапливать незачем. А что тогда?

Что о б я з а т е л ь н о должно быть в любом германском (а по факту, это именно таковое) учреждении?

Канцелярия.

Без этого — никуда.

А есть канцелярия, стало быть, есть и сотрудники, которым хочется теплых и комфортных условий существования. Печки, по-русски говоря.

И есть оные сотрудники тоже хотят.

Значит, на улицу они выйдут.

Рано или поздно.

Оказалось — рано.

На крыльце появился щуплый солдат в очках. Остановился, обернулся назад и что-то, по-видимому, сказал. Следом за ним возник и второй, а за этим — третий. И вся компания отправилась… куда?

К лавкам, жрать они пошли, вон и охранники из казармы подтянулись. Надо полагать, та смена, что свободна от охраны лагеря.

Человек двадцать. И все — с оружием, между прочим… пуганые уже.

Суммирую прибывших и тех, что я успел посчитать ранее.

Выходит что-то много — человек шестьдесят. И даже больше.

Офигеть, не встать! Это, вместо взвода-то? Да и был ли он, этот взвод? Впрочем, когда-то, может, и был. А вот теперь их тут два!

Да, ловить здесь уже нечего, надо уходить, всё, потребное для нас, удалось увидеть и частично сосчитать. Не радостно, но тут уж ничего не поделаешь…

И снова скольжу по кустам назад, машинально огибая лежащие на земле сухие веточки и осторожно отводя в стороны ветки, висящие на моем пути. Фигово всё… с налета этих гавриков не взять, надо всерьез все готовить, а как? Где? Да и сил у нас… не с этими бодаться.

И броневик!

Всё ведь перечеркивает!

Стоит на открытом месте, подойти к нему незаметно — не выйдет. Взять с наскока — так его пулеметы на вышках прикроют. Выбить этих пулеметчиков? Экипаж броневика успеет подготовиться и так нам вломит…

Вернувшись на свою старую позицию, с интересом разглядываю обстановку у ворот. Выдача пищи подходит уже к концу, носильщики с опустевшими ведрами уже стоят в стороне от ворот. И только два человека ещё ожидают своей очереди. Значит, для кормежки пленных ворота не открывают, дают проход раздатчикам пищи только внутрь ограждения. Да и то — частично. Раздают они еду через колючку. Пленные просовывают сквозь проволоку котелки или даже пилотки — у кого что есть. Стало быть, использовать этот момент для атаки не выйдет. Всю охрану не положим, часть обязательно уцелеет и заляжет.

Какие ещё есть возможности для нападения?

Ворота…

Перед ними открытая площадка и атака с этого направления была бы форменным самоубийством. Уверен, что и охрана думает так же. Но, тем не менее, всё-таки подстраховались, поставили между лагерем и лесом броневик.

А вот кстати…

Броневик точно в охранный батальон не входит и прибыл сюда на время. Так?

Скорее всего.

И скоро (когда?) уедет.

Почему?

В смысле — именно сейчас?

В том, что охрану лагеря решили усилить, нет ничего удивительного. Вот и прислали ещё солдат и… броневик. Почему он стоит здесь?

Да потому, что именно здесь — слабое (с точки зрения немцев) место. Здесь — ворота, которые можно открыть. Открытое место? Удобное для пулеметчиков? Да, но и для стрелков из леса — тоже.

Вывод?

Они ждут нападения.

И будут что-то ещё делать с лагерем.

Оптимальным решением было бы попросту выкопать напротив ворот ещё одну огневую точку, и замкнуть, таким образом, треугольник из наземных пулеметов. Этого не сделано.

Почему?

Нет среди фрицев такого количества лопухов, чтобы подобную возможность не предусмотреть. Это проще и дешевле, чем гонять по лесной дороге тяжелую боевую машину.

Но — огневой точки нет. А есть — броневик, который не будет стоять тут вечно. Он должен скоро отбыть, такая техника нужна для задач более важных, чем охрана пленных.

Что-то я не понимаю… Не складывается у меня в голове какая-то картинка…

На стоянку мы приходим уже ближе к ночи. По дороге молчим, вступать в разговоры как-то неохота.

Старшина не спит, ждет нашего возвращения.

— Ну? — указывает он место напротив себя Кружанкову. — Что разглядел?

Тот, не торопясь и обстоятельно описывает все увиденное. Чертыхается, вспоминая броневик.

Впрочем, помимо этого, ничего нового для себя, старшина не услышал. Он кивает и поворачивается ко мне.

— Красовский?

Ого, даже так? По фамилии? По имени, стало быть, уже не зовём…

— Охрана усилена. По результатам моих наблюдений — до шестидесяти человек, это по самому скромному подсчету. Я проследил свободную смену до кухни и мог их сосчитать. А ещё у ворот оставалось около тридцати человек, помимо стоящих на постах.

— Николай? — бросает взгляд на Кружанкова Корчной.

— Ну… да. Где-то так и есть. Но я думаю — меньше их!

— А посчитать? — язвительно спрашиваю я.

— Это ты там лежал! С нашей позиции их так хорошо не было видно.

— В чем вопрос? В следующий раз иди туда сам.

— Так! Отставить базар! — приподнимается с места командир. — Что ещё?

Рассказываю ему о своих сомнениях относительно присутствия броневика.

Старшина пожимает плечами.

— Бздят. Боятся они нас. И лесу не верят.

— А почему ещё одну огневую точку не выкопали? Проще было бы! И быстрее.

— Не доперли, стало быть.

— Что — все сразу вдруг настолько отупели?

— Чего ты хочешь? Думаешь чего — так и говори!

— Не понимаю я их! И оттого — опасаюсь подлянки какой-то!

— Ну, раз не понимаешь… — разводит руками командир. — Что я тебе скажу? Явных подозрений — у тебя нет. А сомнения…

Молчу. Никак не могу объяснить того, что чувствую. А чувствую — большую задницу, в которую мы все можем благополучно попасть. Но как объяснить это командиру?

— В общем, так! — подводит итог старшина. — За лагерем смотрим! Ждем, когда уедет броневик. Да и охрану скоро усиленную снимут, мало у них людей. После этого будем готовить нападение. Ужинайте — и спать. Завтра, Николай, новую группу поведёшь. Симонова возьми, Красовского оставляем пока здесь…

И как прикажете это понимать? Не ко двору пришелся? То есть, пока оружие таскал да жратву — на месте был. А как высказал сомнение в правильности командирского решения — так всё, чужой? И форма эта…

С утра провожаем разведку и занимаемся делами по лагерю. Командир озадачивает меня проверкой немецких винтовок и объяснением всем прочим бойцам тонкостей и особенностей их устройства. Намекаю ему на то, что неплохо бы опустошить ещё дальний тайник — нам оружие понадобится уже скоро, а там и патронов побольше, да и гранаты ещё есть.

— А что, никто другой его не найдёт?

— Может попробовать. Найти, наверное, найдёт. Да, скорее всего, там и останется.

— Это почему?

— Да заминировал я тайник. Впрочем, ежели он такой сапер, то пусть идет…

Старшина чешет в затылке. С одной стороны — оружие нужно, особенно гранаты. А с другой — он явно не хочет отпускать меня одного.

— Подумаем. Пока вон, винтовками занимайся.

Молча сажусь разбирать оружие. Попутно ещё раз проверяю свою винтовку — она любит чистоту. Может, это и не так критично, но одной осечки мне вполне хватило. Подходит кто-то из бойцов, у него проблема с разборкой карабина. Объясняю, помогаю разобрать и собрать.

Так проходит около часа.

— Красовский! К командиру!

На этот раз старшина немногословен.

— Как много времени тебе надо?

— Как пойдёт. К вечеру вернусь. Это если немцев на дороге не встречу, тогда придется прятаться в лесу.

— Хорошо. Езжай.

А вот пайка мне в дорогу не дали…

Ладно, авось с голоду не помру.

Никто не провожает меня к дороге, симптом? Или все настолько заняты? Интересно знать, чем?

Несмотря на долгое стояние под елкой, «Цюндап» заводится с пол-оборота. Да уж, умеют немцы делать технику…

Дорога, к моему удовольствию подсохла, и жидкая грязь больше не обдаёт фонтанами из-под переднего колеса. Зато и заляпанный грязью номер смотрится сейчас не слишком достоверно. Но надеюсь, на ходу никто не станет обращать на это внимания, а постов на дороге быть не должно. Выгляжу я, в принципе, почти нормально, если не обращать внимания на некоторую потрепанность формы.

Ясное дело, что старшина мне больше не доверяет. Попереть на фиг или обвинить в чем-то — нет оснований. Да и бойцы его не поймут. Но вот отстранить от самостоятельных действий, это можно. Здесь никто никаких вопросов задавать не станет.

Хреново…

Стало быть, моя надежда на то, что при встрече со своими, старшина отрекомендует меня лучшим образом, рассыпалась в прах. С его же подачи особисты меня первого трясти станут. И что теперь делать? Уходить? Куда?

Лес большой…

А старшина, как только они выйдут к своим, тотчас же и доложит про странного бойца. Который, к тому же, ещё и сбежал, будучи направлен на задание. Мне-то, в принципе, тогда это будет пофиг. Но вот памяти прадеда он нагадит основательно.

Выйдут к своим?

Ага, щаз!

Я аж притормозил.

Собаки!

Вот что меня больше всего дергало!

Лагерь — без собак!

Не бывает…

Хоть одну шавку — но должны были завести, немцы не лохи.

А их нет.

Вот почему стоит напротив ворот броневик. Добавочная мера устрашения. Дабы никто не рыпался ночью. Он, наверняка, подсвечивает колючку в темное время своими фарами, ведь стационарного освещения в лагере нет!

Да и зачем?

Раньше собак хватало.

А где они?

Где-то рядом…

Почему?

А чтобы не спугнуть нас раньше времени.

Немцы ведь не знают, кто напал на конвой, да и машину мы грамотно взяли, инсценировав нападение хорошо подготовленных солдат.

И что теперь думает главный фриц?

То, что к ним в тыл заброшена группа неслабых спецов. Напали на офицера, потом отбили пленных — зачем?

Да затем, чтобы освободить остальных пленных, выяснив от офицера и освобожденных необходимые подробности! И устроить тут фрицам маленький Содом и Гоморру. А раз так — у них есть для этого оружие и продовольствие. Или вскрыли какой-то тайничок, или… да, мало ли способов?

И что теперь будет делать немец?

Искать?

Не станет — лес большой! Спугнёт — они уйдут. А потом придут ещё раз. Тогда, когда он этого ждать не будет.

Он выманит нас к лагерю. Так, чтобы это выглядело естественно. И возьмет на штурме…

Нет… не стыкуется. Тут ещё бабушка надвое сказала…

Они проследят наш лагерь!

Теми самыми собаками, пустив их по следу.

Вот почему их нет в лагере…

И что теперь делать?

Вернусь назад и расскажу все Корчному — что, поверит?

«Откуда узнал?»

Догадался — нет, не прокатит. Вычислил — и вовсе чушь полная, кто я такой, чтобы вычислять? А вот прямой приказ — не выполнил. И фиг меня больше кто выпустит из лагеря!

Значит, еду вперед. За оружием. Это, пока, мой единственный аргумент.

Не накрыли же нас вчера немцы? Стало быть, не нашли. Есть шанс, что и сегодня проскочим. Но вернувшись с заначкой, я уж старшине мозги проем!

Встречный транспорт мне всё-таки попался, а вот с попутным повезло — никто не догонял и не обгонял. А встречным грузовикам до меня дела не было, они куда-то спешили по своим делам.

Оставляю сбоку «свою» деревню, где-то там сейчас сидят солдаты «моего» бывшего взвода. Как там? Небось, уже получили пополнение, взамен погибшего отделения. Впрочем, меня теперь это не касается.

Ещё несколько километров — вот он, мой тайник!

Всё, на первый взгляд, цело, никто туда ещё не залезал. Но рисковать не стану, проеду мимо и в лес сверну.

А к тайнику — уже ножками, да не торопясь…

Цел тайник!

Не покусился никакой злодей на мое добро. Осторожно снимаю гранату. Разумеется, объясни я каким образом установлена здесь ловушка, и за что именно не надо дергать, любой боец смог бы её обезвредить. Впрочем… пожалуй, что и не любой.

В два захода перетаскиваю в коляску все вооружение и патроны. Под выворотнем сухо, вода сюда не затекает, и винтовки целёхоньки. То же самое можно сказать про патроны. Да и гранаты все целы.

Ну что, назад?

А что ещё остается?

Вывожу мотоцикл на дорогу. Сейчас я отсюда уеду и навряд ли ещё когда-нибудь вернусь. Но уехать просто так?

И мотоцикл разворачивается в другую сторону.

«Прости меня, дед Максим. Наверное, я ещё не слишком хороший солдат… и многого ещё не понимаю. Что-то не так говорю, в каких-то вещах — вообще полный баран. Даже с бывшими пленными — и то общего языка не нашёл, а ведь надо! Нам вместе воевать, делать то, чего не успел доделать ты сам. Надо, дед Максим! Тут слишком много вокруг всего происходит, и я просто не успеваю на это правильно реагировать. Ошибаюсь постоянно… Но учиться некогда! За каким-то хреном меня ведь занесло именно сюда? Только ли для того, чтобы я тебя нашел? Наверное, ещё зачем-то… Знать бы только, зачем?!»

Для чего я сюда приехал? Что хотел увидеть и на какой ответ рассчитывал? Не знаю… но уехать просто так, не придя к этой незаметной могиле, не смог. Странно, я никогда раньше не был сентиментальным, как-то вот не припоминаю таких случаев.

Тихо.

Только неумолчный шум деревьев над головой. Они будут здесь всегда. До нас — и после того, как мы исчезнем. Есть ли у них память? И если да, то как они запомнят меня, сегодняшнего? Как одинокого усталого человека с бесполезной железякой в руках? Или как сурового воина, стоящего на защите этой страны? А, Бог весть… Это, надо думать, зависит от того, как и что я сделаю, когда уйду из этого леса.

Спускаюсь к мотоциклу и забираю оттуда топор.

Немцы уже успели тут все прошерстить, но могилы так и не нашли. Так что сейчас её прятать уже не надо. Вот и поработаем. Сделаем так, чтобы, и через двадцать лет, это место можно было бы заметить сразу.

И снова глухо бормочет двигатель. Мотоцикл медленно объезжает рытвины и оставшиеся пока лужи.

Ночь.

Уже совсем темно, но фару я не зажигаю. Более-менее можно различить то, что находится впереди и вовремя объехать препятствия. Давно уже осталась позади «моя» деревня и сейчас тут никого быть уже не должно. Но все равно — света я не зажигаю. Приеду позже, ничего страшного. И к лагерю с рассветом подойду, ночью ещё шарахнут… это у нас запросто. Вздремну в кустах, а старшине скажу, что по дороге ходили патрули — хрен он это сможет проверить! Оружие-то и патроны — вот они!

Приняв это решение, подыскиваю себе подходящую лежку. Наконец, проверив третью по счету рощицу, останавливаюсь на ней. Здесь когда-то стоял стог сена. Частично его увезли или растащили, но и того, что осталось, для ночлега вполне достаточно.

Выключаю мотор мотоцикла и вручную заталкиваю «Цюндап» поглубже в кусты. Надеюсь, с дороги его утром не заметят.

Дослав патрон в ствол, ставлю пистолет на предохранитель и сую его за пазуху. Пусть будет под рукой.

Быстро оборудую себе лежку и заваливаюсь.

Сон приходит почти моментально.

Несмотря на то, что ночь выдалась достаточно прохладной, выспался я весьма неплохо. Даже хорошо! И бодрость пришла и настроение улучшилось.

Набираю из лужицы воды. Осторожно, стараясь не потревожить скопившуюся на дне грязь. Греть её не стану, некогда. А вот небольшой кусочек мыла у меня есть. Так что и щетину могу соскоблить. Все бритвенные принадлежности я теперь всегда ношу с собою, мало ли что…

После бритья наклоняюсь над лужей и разглядываю свое отражение. Ну… сойдёт! Отряхиваю шинель и счищаю с неё налипшую грязь. Это вечером, после долгой дороги, такое выглядело бы естественным, а вот сейчас… когда только-только взошло солнце. Первый же встречный офицер будет весьма удивлен — где ж это так испачкался с в е ж е в ы б р и т ы й солдат? Отчего он не вычистил свою форму ещё вчера? Успел же привести в порядок собственную морду, а на шинель что, времени не осталось?

На фиг!

Хватит с меня придирчивых офицеров! Мне и старшины — выше крыши!

Осмотревшись и прислушавшись, седлаю мотоцикл и быстро выруливаю на трассу.

В путь!

Благо что и ехать-то осталось…

А вот встречать меня никто не пришел…

Хорошо это или плохо?

Да хрен его знает… и так может быть и эдак.

Боец мог попросту не дойти сюда, элементарно, не успел ещё.

Старшина стал готовить нападение и отозвал всех в лагерь.

На меня попросту махнули рукой. Баба с возу — кобыле легче. Неудобный я боец, сомневаюсь постоянно, вопросы задаю… авторитет командира подрываю.

Как ни крути, а любой из этих возможных вариантов развития событий являлся вполне реальным и допустимым. Ну что ж… учтем и это.

Все оружие не беру, прихватываю только две винтовки, часть патронов и все гранаты. Остальное оставляю в коляске, за этим и позже можно вернуться.

В принципе, можно было бы утащить и всё, только вот не хочу я сейчас исполнять роль вьючного животного. Пускай старшина кого-нибудь ещё пошлёт.

В лесу как-то тихо, только изредка пощелкивают птицы, да ветер привычно шумит в верхушках деревьев. И я не хочу нарушать эту тишину своим топотом и сопением. Иду медленно, стараюсь не шуметь. Обхожу особенно густые заросли и смотрю под ноги, чтобы ненароком не наступить на какую-нибудь сухую ветку. Не исключено, что сейчас мне навстречу выдвигаются бойцы, которых выслали к дороге. Хрустну веткой — кто-нибудь и пальнуть может сгоряча. Надо это мне?

А ведь еды у нас не так уж и много осталось… Сколько мы ещё на моих запасах просидим? Дня два… это точно. А дальше? Надо будет вылезать из леса и искать себе пропитание. И где Корчной это делать собирается? Местности он не знает (я, впрочем, тоже), расположение немецких частей никому из нас неизвестно. Идти в деревню?

Хмыкаю, вспоминая ту самую деревню, где стоял наш взвод. Много там еды возьмешь…

Бах!

Опа…

Где это?

Не особенно далеко. Как раз в стороне лагеря.

Бах! Бах!

Внезапно просыпавшиеся горохом выстрелы вспороли тишину… и также внезапно прекратились. Замолкли лесные обитатели, и притихли испуганные птицы.

Притих и я.

Осторожно присаживаюсь, и прислоняю к дереву одну из немецких винтовок. Не буду я её пока тащить… и часть патронов тоже оставляю, мне сейчас маневренность важнее. А вот гранатную сумку передвигаю так, чтобы было удобнее до неё добираться.

Хрен его знает, что это была за стрельба… не нравятся мне такие фокусы. Я, когда СВТ пристреливал, так вообще на пару километров в сторону отходил, в лагере не стрелял. А здесь — что за бардак?

Старшина такой команды отдать точно бы не смог, так кто же там стрелял? Просто так развлекались?

Три раза «ха».

До подобной степени охренения там никто, надеюсь, не дошел. И не скоро ещё дойдёт.

Значит, идем тихо.

Максимально тихо и осторожно. Совсем не шумим, почти и не дышим. Винтовку в руки, патрон в ствол. Не хочу лишний раз затвором лязгать.

Оставив позади сотню метров, прислушиваюсь.

Нет, не слышно пока ничего.

Ещё пара сотен — то же самое.

Ладно, ушки на макушке, идем совсем-совсем медленно, почти крадёмся…

— Ist der Lorenz schwer verletzt?

— Ja. Johann bezweifelt, dass wir schaffen es rechtzeitig ihn zum Arzt zu bringen…

Так… здрасьте.

Неведомый мне Лоренц, похоже, что-то там словил. Плох, и до врача его опасаются не донести.

А от кого он тут что-то мог огрести?

Только от наших, не сами же немцы его подстрелили?

Хотя… и не такие вещи иногда случаются.

А вот, судя по разговору, это не охрана лагеря, те по-немецки говорить не стали бы!

Делаю ещё несколько осторожных шажков вперед…

Ух ты…

Прямо передо мной лежит тело бойца в советской форме. Выброшенная в сторону рука ещё сжимает трехлинейку.

Осторожно присаживаюсь… Флегонтов.

Один из наших. Шинель на его груди топорщится от пулевых пробоин.

Стало быть, он стоял на посту. Обычно именно в этом месте его всегда и выставляли. Дальше, шагах в тридцати, как раз и будет та самая низинка, где и располагался наш лагерь.

И судя по тому, как спокойно переговариваются немцы, они уже не опасаются никаких неприятностей с той стороны.

Не опасаются… что, уже поубивали всех? В таком разе, вы, голубчики, сильно облажались — тут есть ещё желающие сделать вам бяку! В моей душе начинает нарастать какое-то злобное, звериное чувство ярости. Сколько их там? С десяток или больше? Да и хрен с ними! Пяток гранат из кустов — и я посмотрю сквозь прицел на уцелевших! А стану уходить, так вы ещё забодаетесь ловить меня по лесу!

Рука отстегивает клапан гранатной сумки. Отвинчиваю колпачки на гранатах и сую зачем-то их в карман. Так, три гранаты наготове. Ещё и М-39 у меня есть, их по карманам рассуём.

А теперь — вперед!

Только тихо, нельзя их раньше времени спугнуть… Надрать им задницу — это завсегда, а вот помирать без толку, от случайного выстрела испуганного фрица… неохота. Вот и не станем их пока волновать.

Пока не станем.

Ещё десяток метров — и кусты поредели, я выполз на край низинки.

Театр или нет — а видимость тут хорошая.

Немцы.

Шесть человек.

Здоровые, крепкие парни, в камуфлированных куртках и таких же брюках. Крепкие башмаки на ногах. Каски, обтянутые чехлами. Егеря? Ягдкоманда? Похоже…

У двоих автоматы, один с пулеметом. Прочие с винтовками. У одного автоматчика на поясе висит пистолет — это командир.

Чуть в сторонке лежит на земле ещё один — надо думать, говорили про него. Раненый, значит…

Всё?!

А что ты думал — сюда дивизию пошлют?

Неполное отделение егерей против нашей десятки — это даже не смешно. Это прямо-таки гомерический хохот! Данные субчики легко раскатают в тонкий блин и втрое большую толпу. Профи! Те ещё головорезы… Насколько я помню, в такие части отбирались только самые опытные и умелые солдаты, имевшие за спиною немалый боевой опыт. Мне такая служба не светила даже в принципе.

А метрах в десяти-пятнадцати вижу все наше воинство. Живые, но прилично побитые — немцы при захвате не церемонились.

Девять человек.

Ну да.

Флегонтов был убит на посту. Скорее всего, стрелял именно он, прочие просто не успели проснуться. И раненый — тот самый Лоренц, это его работа. Поэтому парня и убили.

А чуть в сторонке в пирамиду составлены все винтовки.

Ну да… распоряжение старшины. То-то он ворчал на меня, что сплю с оружием в обнимку — непорядок, мол! А перед винтовками валяется ремень с застегнутой пистолетной кобурой — Корчной даже «Парабеллум» достать не успел.

Да и я бы не успел, чего там греха таить…

Немцы заканчивают совещание, и один из них подходит к лежащим на земле пленным.

Пинком поднимает с земли старшину.

Допрос?

Похоже…

Конвоир отводит нашего командира в сторону, и к ним подходит егерь с пистолетом.

Указывает старшине на бревно — мол, садись. Сам легко опускается на корточки напротив. Здоровый и сильный мужик, моща из него так и прёт.

— Вы есть командир? — на неплохом русском языке спрашивает егерь.

— Ну…

— Что есть «ну»?! Отвечайт!

— Я… я командир.

— Звание?

— Старшина.

— Гут! — кивает немец. — Тогда вы обязаны отвечайт офицеру. Кто напал на конвоиров из охранный баталион?

— Иди ты…

Егерь стремительно выбрасывает вперед руку! Блямс!

— Лотар, подними его.

Напарник немца поднимает с земли Корчного и пихает его на бревно.

— Ещё раз. Кто напал на конвоиров? У вас их шинели и оружие.

— Мы…

— У вас нет машинпистоле… автоматов, да! Кто стрелял в конвоиров?

Старшина молчит. Сплевывает кровь, скопившуюся в уголке рта.

— Не хотеть говорить?

Корчной не отвечает.

— Так. Коммунистен?

— Нет… русский я… с вас хватит.

— Ага! — немец даже повеселел. — Лотар!

— Яволь!

— Выведи его наверх. Пусть Фридрих отведёт его куда-нибудь и пристрелит. Не слишком далеко, пусть остальные слышат выстрелы.

— Так… может быть, попросту здесь его грохнуть? Они ещё и увидят!

— Нет, Лотар! То, чего не видишь — всегда страшнее, чем события, которые наблюдаешь! Пусть они помучаются перед смертью неизвестностью! Да и кроме того, такие, как этот русский, иногда что-то кричат патриотическое перед смертью. Всю картину нам испортить может.

— А кого в лагерь приведём?

— Ну, мы же не всех тут перестреляем? Одного-двух — прочие окажутся более откровенными!

Напарник кивает.

— Яволь!

Толкает старшину прикладом.

— Ауфштейн! Подымайсь!

Командир встает. Как-то боком, припадая на одну ногу.

— Марш!

Фридрих его сейчас поведёт… Значит, один из фрицев вылезет наружу?

Угу… интересный расклад…

Но всё оказывается иначе — конвоир свистит.

И неподалеку от меня раздается звук шагов.

Часовой!

Екарный бабай — я его не усек!

А он здесь один или пост парный?

Трещат кусты, немец особенно не скрывается.

А вот и он…

Неслабый такой мужичок — пудов шесть в нём точно есть. Винтовка в здоровенных руках выглядит легкой тростинкой.

— В чем дело? — интересуется прибывший.

— Этого русского надо расстрелять.

Здоровяк пожимает плечами и сбрасывает предохранитель.

— Не здесь… отведи его куда-нибудь… не особенно далеко.

— А чем это место не подходит?

— Надо, чтобы, другие этого не видели.

Фридрих кивает.

— Хорошо.

Подталкивает старшину прикладом.

А руки-то у Корчного связаны! Не такие уж немцы лопухи… не хотят рисковать.

— Комм! — и ещё один удар, старшина аж захрипел.

Но на ногах устоял и зашагал вперед.

Лотар, посмотрев им вслед, поворачивается и спускается вниз.

А Фридриха никто не окликнул… он один?

Не факт. Но и уйти с поста просто так — немец не может. О полученном приказе никто, кроме него и Лотара, не знает и напарник, если он есть, обязан будет окликнуть своего товарища — куда это тот наладился с поста?

Ну что ж… подождём оклика.

А сам тихонечко следом, благо тут не потеряешься. Старшина идет, особо не разбирая дороги, а немец — тот вообще, топает как слон. Понимаю, что это только сейчас, навряд ли его взяли бы в такую часть, если бы он не умел ходить тихо. И он наверняка это может. Но сейчас ему скрываться не от кого и незачем. Они отходят от низинки метров на пятьдесят, и немец, не снижая хода, забирает чуть влево. Это зачем?

А тут пригорочек небольшой. Фридрих поднимается наверх — оттуда обзор лучше. Вот он останавливается и поднимает винтовку…

Нет оклика — он здесь один!

Отсюда я хорошо вижу его лицо. Немец совершенно спокоен, он делает свою привычную работу и ничуть этим не взволнован.

Да и я отчего-то больше не трясусь от ярости.

Бах!

Старшина замирает на месте, не успев опустить приподнятую ногу.

Стук.

Это падает на землю винтовка Фридриха, а мгновением позже рядом оказывается его тело. С остатками головы…

А я уже несусь назад. Впрочем, несусь — это, разумеется, преувеличение. Крадусь быстро, если так можно сказать. Немецкий «маузер» свое дело сделал, оставляю его на месте выстрела. Мне сейчас СВТ пригодится больше. И магазин там более вместительный, да и затвор передергивать не нужно. А скорострельность сейчас — ох как нужна будет!

А старшина?

Я ему нянька?

Пока подбегу, пока расскажу да развяжу, пока он очухается… уже второго следом поведут. У немца на поясе висит штык, авось сообразит Корчной.

Внизу мало что изменилось.

По-прежнему сидит на корточках командир «охотников». Егерей? Или как их на самом деле сейчас называют? А не один ли хрен?

По-прежнему стоит рядом Лотар.

Стало быть, выстрел их никак не побеспокоил, они именно его и ждали. Как хороший аргумент перед началом очередного допроса.

Только вот собеседник у них уже другой… Агапов это. Самый худой и изможденный. И не скажешь ведь, что у мужика две попытки побега!

Быстрый взгляд на прочих фрицев — где они?

Да тута… сидят и курят. Правильно, в засаде-то, да на маршруте не подымишь! На табачный запах у оголодавшего солдата ух какое чутье! За версту унюхать может.

Вот и терпят фрицы. А сейчас — некого больше опасаться. Сколько было убежавших? Десять.

И пленных — десять.

Было.

Сейчас — восемь (как немцы думают).

Ну и пусть думают так подольше…

Быстро вытаскиваю из кармана носовой платок и увязываю им две М-24. Самое то, они в основном, фугасные, осколков не так уж и много, авось наших не зацепят. Да и кидать я их стану так, чтобы упали между фрицами и пленными.

Рискованно?

А то ж…

Только вот без этого риска у меня шансов нет. Совсем нет, ни одного.

Какой бы я ни был стрелок, хоть самый рассуперснайпер, а перебить этих гавриков поодиночке мне не светит. Нет, пару-тройку-то я завалю… не вопрос. Но этим всё и ограничится. Да и кто, собственно говоря, помешает им, отбегая в кусты от моих пуль, шарахнуть заодно и по пленным? Эти-то никуда не убегут — связаны.

Ну что — работаем?

Дергаю оба шнура.

П-ш-ш… пошло.

Обождём… у них замедление большое.

Двадцать один, двадцать два, двадцать три — нате!

И тотчас же, едва дымящиеся гранаты мелькнули в воздухе, разворачиваюсь к командиру.

Бах!

И рушится в песок Лотар — пуля пробила грудь.

Бах!

Вскочивший было на ноги командир фрицев получает пулю в бедро (а целил я — в плечо!).

Ах ты ж…

Бах!

Ну так-то лучше… не в это плечо, так в другое. Какая, в принципе, разница? Так даже лучше, стреляет-то он с правой руки!

Бу-бух!

Налево!

Сквозь дым от разрыва вижу остальных «охотников».

Один лежит ничком, мордой в землю — готов.

Второй опрокинулся на спину, и вместо лица у него кровавая каша — тоже не боец…

Третий схватился обеими руками за живот. Ранен? Был…

А где четвертый?

Четвертый где?!

Да вот же он!

Приволакивая левую ногу, он по-крабьи спешит к кустам, волоча за собою автомат. Ну уж нет, дорогуша, так мы не договаривались…

Бах!

Магазин бы сменить… некогда.

Длинными прыжками несусь вниз, фиксируя стволом винтовки командира фрицев.

Он ещё жив, что-то шипит сквозь зубы, а левая рука тянется к кобуре.

Останавливаюсь и вскидываю «Светку».

Бах!

Зачем будущему покойнику две руки? Ему и одна-то без надобности. Не завещание же писать?

А вот твой пистолет мне не помешает.

«Вальтер Р-38».

Между прочим — хороший агрегат!

Передергиваю затвор и стреляю в затылок Лотару. Хрен его знает, может он двужильный…

А вот командир фрицев — в шоке.

Увидеть тут н е м е ц к о г о солдата он явно не ожидал. В таком амплуа, разумеется, не ожидал.

— Поговорим?

Немец со свистом втягивает воздух сквозь зубы. Больно? А пленного по рылу бить — это как?

Кстати…

Привстаю и сдергиваю у него с шеи автомат.

— Значит, так. Я считаю до пяти. На счете шесть — простреливаю последнюю не раненную ещё ногу. Потом — снова считаю. И опять стреляю. Куда — найду. Всё ясно? Раз…

— Что вам надо?

— Как вы нашли это место?

— Собаки взяли след… еще от лагеря. Эти… — он презрительно кивает в сторону связанных бойцов, — совсем не умеют прятаться в лесу.

Блин! Точно я угадал…

— Где они?

— Собаковод довел нас до поворота дороги и вернулся назад. Лай собак мог спугнуть разыскиваемых… А их след был хорошо виден, они все время ходили одной тропой.

— Сколько ещё ваших групп в лесу?

— Пять.

— Такого же состава?

— Нет. Те больше — по десять человек.

— Вооружение аналогично вашему?

— Да…

— Задача?

— Ищем вас… неужели непонятно? Вы слишком уж наследили здесь в округе…

— В вашу группу входит восемь человек?

— Догадайтесь…

Пошевеливаю стволом пистолета.

— Я не слишком расположен к шуткам и загадкам.

— Заметно. Но вам… все равно… уже не уйти. Лес обложен, и наши группы рано или поздно вас возьмут. Наилучший выход для вас…

— Знаю, сдаться в плен. Спасибо, я уже видел ваш лагерь. Меня мало прельщают такие условия проживания.

А он не ответил относительно численности группы!

— Повторяю вопрос! Сколько человек в вашей группе?

В глазах немца неожиданно вспыхивает торжество! Он что-то увидел! Где?! Сидит ко мне лицом… за спиной? Внезапно он дергается, стонет…

Зачем?

Ему нравится боль?

Ага, ищи дураков в зеркале! Это он внимание на себя отвлекает!

Всё происходит одновременно.

Агапов, доселе молча сидевший рядом, толкает меня ногою в бок. И сам падает на спину.

Кубарем откатываюсь в сторону — он явно это сделал не просто так!

И верно…

Над головой, противно взвизгнув, проносятся пули.

И, кстати говоря, именно немцу и прилетает первому — он-то отскочить, по причине раненной ноги, никуда не успевает. Пули вспарывают куртку на его груди и отбрасывают егеря назад.

Но достается и Агапову.

Он как-то странно дергается и складывается пополам. Подтягивает ноги к животу…

А я уже разворачиваюсь в сторону выстрелов. Автомат командира группы дергается в моих руках, и первый из стрелков роняет своё оружие. Второй, бегущий в нашу сторону, останавливается и приседает на колено, передергивая затвор винтовки. Мы стреляем почти одновременно.

Его пуля взбивает песок прямо у моей морды, и тот летит мне в глаза. Но это уже не имеет никакого значения — выронив винтовку, немец медленно валится на бок.

Готов…

Все готовы — все десять.

И вот тут меня колотит мандраж… хороший такой! Отходняк…

Аж зубы скрипят!

Сажусь на задницу и перезаряжаю винтовку.

Надо встать, забрать у немца магазины к автомату, да и пистолет подобрать — обронил я его когда тут катался.

Нет.

Не это.

Встаю и, забросив за спину пустой автомат, подхожу к Агапову. Как он?

Плохо.

Не жилец — ему всадили в живот сразу несколько пуль. С такими ранами и в хорошей больнице-то выжить — та ещё проблема. А здесь, в лесу? Шансов никаких.

Он в сознании, смотрит на меня, прижав руки к животу.

— Ты… — спрашиваю я его, чтобы хоть чего-то сказать.

— Нормально.

— Да ладно…

— Всё-таки ты пришёл…

— Куда б я делся?

— Да так… думали тут некоторые.

Шорох сзади!

Оборачиваюсь, вскидывая винтовку. Нет, это наши подошли, прочухались-таки… поднялись. Выдернув из ножен штык, бросаю его им под ноги — пусть сами себя обслужат, не графья, небось!

— Ты это, не думай, мы тебя унесем! — трогаю Агапова за руку.

— Не надо. Я не лопух — вторую войну воюю. Без толку это…

Его лицо стремительно белеет — уходит кровь?

— Слушай, давай, руки свои убери, я тебя перевяжу!

— Поздно… бинт побереги, ребят тоже кого-то зацепило… слушай…

— Да?!

— Не уходи… больше не уходи, хорошо?

— Да куда ж я от вас теперь?!

— Руку дай! — неожиданно твердо говорит он. Его ладонь с силой стискивает моё запястье.

— Так вот же она!

Поздно. Он уже не понимает моих слов. Секунда-другая… его пальцы разжимаются. Всё…

Осторожно укладываю его руку вдоль тела.

Вот так.

А ведь был совсем незаметным. Молчаливым и спокойным. Что ж я, лопух такой, не разглядел в нём настоящего бойца?

Встаю.

Не оборачиваясь, говорю.

— Кружанков! Похоронить геройски погибшего бойца Агапова! У немцев лопатки есть, бойца тебе в помощь — исполнять!

— Сделаем!

— Ольгинский!

— Я!

— Собрать трофейное оружие! Вооружить бойцов! Куртки, брюки и ботинки с немцев снять, те, что годные — использовать.

— Понятно!

— Ляпичев!

— Здесь Ляпичев!

— Ты пулеметчиком был?

— Был. С ДП работать могу. И «максима» знаю!

— Осваивай трофейную технику. Что неясно будет, подходи — покажу.

Скользя сапогами по песку, сверху спускается Корчной. Идет он с трудом, но винтовку убитого Фридриха всё-таки подобрал, не зевнул. И на том спасибо…

— Старшина!

— Да?

— Оприходовать трофейное снаряжение. Бойцов перевязать, выставить пост. Об исполнении — доложить!

Он на секунду замирает. Останавливается и движение за моей спиной, народ осмысливает услышанное.

— Красовский! Ты что это себе позволяешь?! Чего раскомандовался? — удивляется наш командир. Б ы в ш и й командир, не могу больше его в этом качестве воспринимать. Да, нормальный мужик. Не трус и не нюня. Но для командира этого — мало! Хороший человек — не профессия!

Оборачиваюсь назад.

Все бойцы стоят на поляне, прекратив свою работу.

— Кто ещё так думает?

Они переминаются с ноги на ногу.

— Хорошо… — поворачиваюсь к старшине. — Командовать дальше хочешь? Ну так, для начала, похорони Флегонтова — он вон там, в кустах лежит. Ты ж его туда поставил? Вот он, один из всех — бой и принял. Против немцев, которые по вашим следам пришли! От лагеря пришли, где они вас всех выпасли, как слепых котят!

Корчной открывает рот, но я его перебиваю, не давая возможности ответить.

— И оружие возьми! То, которое я вам дал, а вы его просрали бездарно! Никто даже и не выстрелил — винтовки в пирамиде стояли! В гражданскую — и то при себе держали! А у нас — порядок, как же! Как в летнем лагере! Зачем тебе пистолет, коли ты ни разу не выстрелил — для форса? Тьфу! Зла на вас нет…

Пинаю со зла ногой немецкую каску и поворачиваюсь к бойцам.

— Кого стоим, мать вашу?! Скульптурную группу изображаем — «семеро обалдевших»? Новых немцев дожидаемся? Этих не хватило?! Руки пустые у всех, никто оружия не взял — чем отбиваться собираетесь? Я, блин, в третий раз могу и не поспеть!

Сдергиваю с лежащего немца подсумки с автоматными магазинами и пустой кобурой. Вытаскиваю новый магазин и перезаряжаю автомат. Убираю в кобуру трофейный «Вальтер».

Отхожу в сторону и снова присаживаюсь около Агапова.

Моя в этом вина.

Расслабился слишком, вот и зевнул эту парочку. А мог бы сообразить, что немцы не дураки и одним постом не ограничатся.

Мог.

Но — не сообразил.

И вот он — результат, передо мной. Не дай бог, встречусь я с его родными, что им скажу? А придется говорить…

И снова перед моими глазами встает странная картина…

Вальку Лопатина подстрелил «духовский» автоматчик. По совершенной дури подстрелил!

Ума у этого отморозка хватило на то, чтобы открыть огонь по бронетранспортеру метров с двухсот. Так что пули только бесполезно взбили пыль на дороге, да парочка звякнула по броне.

Народ горохом посыпался на землю, а пулемет бронетранспортера дал пару очередей, прижимая к земле этого балбеса. Судя по тому, как стрелял этот лопух, мы имели дело с каким-то молодым парнем. Поэтому взводный дал команду обойти его и взять живым. А чтобы стрелок кого-нибудь не зацепил и не сбежал, его постоянно прижимали огнем к земле оба наших пулеметчика. Отползти куда-то в сторону под непрерывным огнем или ответить очередью — ещё уметь надо! А судя по тому, с какой дистанции этот баран начал стрелять, этого умения было не слишком много.

Поэтому, ребята, разделившись на две группы, аккуратно стали обходить его с флангов.

«Дух», правда, ещё что-то там пытался изобразить. Высовывал ствол и наугад палил в сторону наших пулеметчиков. На здоровье…

С таким же успехом он мог просто плевать в их сторону. Даже в бронетранспортер он не попал больше ни разу.

Обойдя стрелка с флангов, ребята заметили его лежку, откуда торчали ноги в кроссовках. А подобравшись ещё, дали сигнал пулеметам прекратить огонь — мы уже были слишком близко.

Стрелок, было, воспрянул духом, но автоматные очереди тотчас осыпали ему на голову песок со стены ямки, где тот лежал. Мол, ничего для тебя, парень, не изменилось, просто тратить на тебя пулеметные патроны больше не нужно — автоматчики уже рядышком. Так что, мил друг, лежи и не рыпайся. Словесно ему разъяснили то же самое, пообещав попросту закинуть в эту самую ямку обычную гранату — заодно и закопает…

Пояснив лопуху безрадостные перспективы его дальнейшего существования, взводный предложил ему оставить автомат в яме и выползать на свет божий — для дальнейшего общения. А для предотвращения возможного буйства клиента — соответственно озадачил Мишку Громова. Мол, бди боец! И смотри в оба. Чуть что не так — вали балбеса наглухо!

Громов кивнул и взял на прицел бандитскую задницу.

Оставив автомат в яме, стрелок медленно выполз наружу, повернулся и первое, что там увидел — это автоматный ствол, угрюмо уставившийся ему в морду.

Сие зрелище к оптимизму не располагало, и парень послушно задрал руки вверх.

— Лопатин, — говорит взводный, — обыщи «умника»…

Тот кивает и, забросив за спину автомат, подходит к пленному.

А Мишка, пропуская Вальку к стрелку, делает шаг назад… и поднимает вверх автомат…

Парень взвизгивает, сует руку за пазуху, и в воздухе сухо трещат пистолетные выстрелы.

Один, второй…

С моей позиции стрелка видно плохо — только часть плеча, но именно туда я и всаживаю короткую очередь. Сбоку грохочет ещё чей-то автомат. Парня толкает вперед, пистолет вылетает из его руки, и бандит оседает на дно ямы, из которой он только что выполз.

Марат Валиуллин вскакивает на её край и высаживает вниз длинную очередь. Всё — с этим конец.

А Лопатин лежит на земле, и на его губах пузырится кровь — пуля попала в шею.

Я помню, как мы тащили его на руках к бронетранспортеру, бешеную гонку по хреновым дорогам, когда тяжелая машина, завывая двигателем, ломилась напрямки. Влетев в селение, мы впопыхах снесли чей-то забор.

Помню, как бежали толпою к больнице, а я, забежав вперед, рывком открыл широко дверь…

И помню могилу на небольшом кладбище.

Сухой троекратный залп в неприветливое небо.

И помню бледное лицо Громова, его дрожащие сильные руки… После этого случая, он замкнулся, долгое время вообще ни на какие вопросы не отвечал. Да никто к нему с ними и не лез…

Вот и я сейчас — точно в таком же положении…

Шорох, кто-то подходит ко мне сзади.

— Командир…

Это меня?

— Да? — не оборачиваясь, отвечаю подошедшему.

— Агапова надо забрать…

— Берите, — поднимаюсь на ноги и отхожу в сторону, чтобы не мешать бойцам.

Могилу погибшим вырыли в стенке низины, так, что со стороны она была бы совсем незаметна. И это правильно.

Очень скоро сюда придут немцы. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы этого не понимать. Уже сегодня к вечеру, кто-нибудь из фрицев отправится сюда, чтобы выяснить положение дел на месте. Очень ведь может быть, что уничтоженная нами группа имела конкретную дату возврата в расположение части. И как только это время придёт, сюда направят посыльного — выяснить, в чем дело. Нашли ли они здесь кого-нибудь, или до сих пор сидят в засаде — все может быть. Предположить то, что группа может быть уничтожена, немцы, конечно, могут, но не прямо сейчас. Пока для этого нет никаких оснований. Предполагать тут наличие каких-то хитро вывернутых спецов? С какой, собственно говоря, стати? Что им тут делать? Какие цели преследовать?

Даже и тот факт, что на поиск беглых пленников выслали таких вот головорезов — и то, само по себе, явление удивительное. Разве что, под рукою более никого не оказалось? Да нет… другое здесь что-то.

Ясное дело, что группы посыльный не найдёт, я ещё не совсем выжил из ума, чтобы оставить здесь всё в первозданном виде. Значит, утром сюда пожалует поисковая команда. На здоровье… и они без подарков долго не останутся. И вот после этого рассвирепевшие немцы здесь все поставят на уши. Найдут могилу — вскроют без лишних разговоров. И уж навряд ли будут тратить время на то, чтобы её закопать назад.

Поэтому, коротко поясняю свою мысль Кружанкову, он мужик неглупый и все поймет. Тот молча кивает, и бойцы уносят тело Агапова.

Отловив Ольгинского, озадачиваю и его.

Стаскиваем тела убитых немцев в глубокую яму и укладываем там. Забрасываем их сухим хворостом и присыпаем остатками прошлогодней листвы — она ещё тут присутствует. Ну, некоторый геморрой при поисках мы противнику уже обеспечили. Впрочем, ребятки, если вы полагаете, что этим все и ограничится, то я буду вынужден вас горько разочаровать…

Они пришли поздно ночью.

Три незаметные тени нарисовались на дороге и какое-то время неподвижно маячили около покосившейся ели. Правильно, значит, мы прикинули место возможной встречи — других, столь очевидных ориентиров, здесь больше не было.

Выждав около часа, тени зашевелились. По моим прикидкам, в лес ушло двое, хотя, вполне допускаю и то, что один из них попросту устроил засаду на того, кто рискнул бы последовать за ними следом. Но таких дураков тут нет. Часа через три тени снова зашевелились — уходят. Так же тихо, как и пришли. Какие там у них установлены сигналы для поиска и взаимного опознавания, неизвестно. Но ответов на них пришедшие явно не получили. Значит, надо ждать новых визитеров.

Даю отбой бойцам — можно спать. Раньше, чем через несколько часов, сюда никто не придет.

Как должны будут поступить беглые пленные, которым выпадет неслыханная удача — заземлить неслабых немцев?

Да бежать они будут.

Со всех ног и как можно дальше.

Ибо очень скоро им на хвост сядут коллеги уничтоженных. И будут гнать их упорно, с немаленькой злостью. Крайне вероятно, что такая погоня долгой не станет. Вернее — могла бы не стать.

Если бы мы именно так и поступили.

Уходить вглубь леса, разумеется, можно.

Особенно сейчас, располагая приличным уже запасом продовольствия и не испытывая недостатка в вооружении. Можно даже попытаться устроить преследователям засаду.

Которая, с большой долей вероятности, станет для нас последним боем. Увы, но немцы значительно лучше подготовлены. Да и, кроме того, на их стороне мобильность и средства связи. Численное превосходство, наконец. Любого из этих факторов достаточно для того, чтобы усложнить наше дальнейшее существование в максимально возможной степени.

Поэтому, мы никуда не уходим.

Нет, с места боестолкновения, разумеется, наша группа сваливает в максимально быстром темпе, особо не заботясь о маскировке своих следов. Сваливаем, само собой разумеется, в сторону дороги. Всё естественно, мы же не какие-то там немыслимые таежники, способные тихо и незаметно ходить по лесу. Куда уж нам до егерей…

Во всяком случае, очень надеюсь на то, что именно так и подумают наши преследователи.

И дружно рванут по нашим следам — они хорошо видны на дороге. Следы стоптанных русских сапог. Выходят из леса, какое-то время прорисовываются на обочине, потом пересекают дорогу, мимоходом пройдясь по глубокой луже. Оная лужа вплотную подходит к кустам, куда, надо думать, смотались зловредные русские. Именно туда, ибо дальше на дороге следов русских сапог не наблюдается. Да и откуда им там быть?

Особенно, если учесть тот факт, что они из этой лужи и не выходили вовсе. Просто каждый из бойцов, зайдя в лужу, переобувался в трофейную обувь, которую нес в руках. И на сушу выбирались уже вполне себе немецкие ботинки или сапоги — кому, что подошло… А вот подобных следов на ней хватало и без нас.

Памятуя о зловредных собачках, которые уже один разок нам неплохо поднагадили, безжалостно присыпаю всю округу рядом с нашей лежкой трофейным табаком. Ничего, живой боец и без курева потерпит, а мертвому сигареты без надобности.

Ждём…

Трудно это, сидеть в двух шагах от возможной могилы. Нас, если что-то пойдет наперекосяк, прихлопнут тут моментом. Нет, сколько-то солдат мы, ясень пень, с собою заберём, это не вопрос. Но помирать неохота категорически! Однако же, каким-то образом надо убедить фрицев в том, что мы топаем именно туда, куда и показали изначально. Поэтому — решаю рискнуть и ломлюсь напропалую по лесу, щедро ломая на своем пути ветки и оставляя за собою след, словно от рехнувшегося лося. Не заметить столь явные вещи — ну, это совсем слепцом надо быть! Попутно, пользуясь некоторыми прибамбасами из арсенала покойных «охотничков», оставляю на своём пути парочку растяжек — немецкие гранаты, ежели кто не знал, такие вещи вполне предусматривают. Даром, что запалы у них терочные. Правда, не у каждого солдата при себе подобные штучки есть. Но у «охотничков» — имелись. Грех таким подарочком не воспользоваться! Это уж совсем круглым дураком надо быть! Льщу себя надеждой, что к таковым не отношусь…

Всё, закончили комедию ломать. От меня уже и так, только что пар не валит. А вы думали? Протопать по лесу дурным пером пару верст… врагу не пожелаешь. Хотя, смотря какому врагу. Тем, что пойдут по моим следам — пожелаю.

Ну, теперь можно и передохнуть. Ребята заныканы, ветками я их завалил, сверху немецкую хурду набросал — не должно от них особо чужим запахом тянуть. Собаки-то будут пленных искать — те совсем иначе пахнуть должны. Но кто их знает, как что там сработает в этом хитром носу? И поэтому, есть задача номер два…

Розыскная собака — это зверь особенный. Её беречь надобно, попусту не перенапрягать и не дергать. Да и работать с ней может далеко не каждый человек — а только проводник. Во всяком случае, в моей башке сохранилась именно эта информация. Вполне возможно, что присутствовали и ещё какие-то тонкости и особенности, о которых я попросту сейчас не помню. Но исходя из уже имеющихся сведений, можно было предположить следующий порядок действий противника.

Посланная на встречу с поисковиками группа никого не обнаружила.

Вывод?

Их может быть два.

Группа кого-то там преследует или обнаружила и ждет подкреплений. А послать кого-либо навстречу товарищам по ночному лесу… тот ещё геморрой. Может и не дойти.

В этом случае, немцы продублируют встречу, выслав связных уже днем, чтобы прошли по следам.

Вариант второй — группа погибла.

Опять же, немцы вышлют на поиск пока всего несколько человек.

Собак, в этом случае, не возьмут — могут выдать поисковиков своим лаем.

Хорошо, прочесали они лес, и нашли своих товарищей.

Что дальше?

Облава?

Скорее всего.

Кого будут искать?

Тех самых пленных.

Где?

Да в лесу, где ж ещё?

А собачек они где возьмут?

Да там же, где и брали — в лагере.

Но закавыка в том, что розыскную собаку не поведут пешком — далеко. И устать она может раньше времени. Соответственно и сработает.

Вывод?

Собаку повезут. На мотоцикле или автомобиле. Учитывая ценность собаки, второй вариант предпочтительнее.

Значит, выходим на дорогу и пасём грузовик, идущий со стороны лагеря. Почему именно его?

А вы пустите собаку в свой автомобиль? В легковой, я имею в виду? Для перевозки офицеров предназначенный? Если свою собственную — очень вероятно, а вот служебную… для того и существует служебный транспорт. Солдат и ножками пройтись может, а розыскную собачку беречь надобно!

А отчего в первом случае командир егерей (или как их там…) про машину молчал?

Так не было её! От лагеря вся компашка топала! До самого поворота. Где и отпустили восвояси проводника с собакой. И назад, надо думать, они так же ушли — ножками. И одна собачка нынче весьма уставшая будет, её снова не дернут — неэффективно она сработает. Но вот проводник — тот поедет как миленький! Отчего?

А кто второму проводнику покажет место, где собака в лес свернула? Других-то никого там не было! Ибо — коллега! Пояснит всё, как положено, да и советом поможет. У немцев это завсегда…

Так что будут в той машине оба проводника.

И единственная, годная к работе, розыскная собака.

Там они должны и остаться…

Это называется — дергать медведя за яйца…

Я, правда, такого никогда не делал, но очень сомневаюсь, что моя нынешняя затея от этого сильно отличается.

Лагерь — вот он!

За поворотом всего лишь. В трофейный бинокль я хорошо вижу вышки и площадку перед воротами. Так что и посадку проводника со зловредным зверем — тоже успею засечь.

Почему здесь?

Да просто всё…

Какая основная задача у охраны?

Предотвратить побег и воспрепятствовать нападению.

Всё.

Больше ничего они делать не станут. Ответный огонь — откроют не задумываясь.

Ответный…

Стало быть — не должно быть выстрелов по лагерю и по охране. Тут мало ли чего произойти может… Свободно могут и по пленным шарахнуть — с этих станется…

Значит, не будет выстрелов по охранникам. И в сторону лагеря ничего не полетит.

А где и куда полетит?

Да рядышком… есть тут место подходящее.

Спустя два часа мои ожидания оказались, наконец, вознаграждены — на дороге появился ожидаемый фургон. Шел он достаточно ходко, сразу видно, что пустой. Ага, надо так понимать, что поисковая команда немцев добралась-таки до места побоища и отыскала там что-то любопытное. И теперь они горят желанием поскорее пообщаться с авторами и исполнителями сего действия. Ну что ж, вполне понятное желание, где-то я вас, ребята, даже понимаю. Но — не сочувствую. И уж, тем более, не спешу вам в этом помочь.

Вскарабкавшись на пригорок, машина поддала газу и резво покатила к строениям лагеря.

Прикладываю к глазам бинокль.

Так, встречающие тоже засуетились. Откуда-то из леса появилась группа солдат и резво направилась к подъехавшему грузовику. Интересненько… у них теперь и в лесу посты, что ли, стоят? Ничего себе открытие… вот сунулся бы сюда старшина — то-то был бы удивлен! И не он один.

Окружив прибывшую автомашину, встречавшие о чем-то там переговорили и после этого разошлись в стороны, видать, по своим делам.

А к ней, спустя минут двадцать, направилось двое фрицев, с небольшой собакой на поводке. Вот и проводники пожаловали. Быстро это у них!

Собаку усаживают в кузов, куда забирается один из солдат. Спустя минуту, он вылезает обратно. Зверя своего, надо думать, там привязывал. Оба проводника стоят около грузовика, курят?

Хрен с вами обоими, ребятки, мне уже пора ноги отсель делать. Машина уже скоро в дорогу наладится, а тут ещё почти версту отмахать нужно, не стрелять же прямо около лагеря? Тут и пулеметчики могут по кустам врезать, да и броневик этот…

И бежит под ноги земля. Почти не скрываясь, несусь сейчас по обочине. Рискованно?

Да, как сказать… Куртка и брюки на мне сейчас немецкие, издали и не поймешь — кто тут такой? Да и не должно сейчас здесь немцев быть, просто делать им в данный момент здесь нечего. Возможно, где-то в лесу и сидит секрет… но уж на дороге-то точно никого не ждут, нет таких дураков, чтобы к лагерю открыто идти! Немцы — мужики умные и от противника такой явной дурости не ждут. А если кто по дороге и топает — так это свой, ему прятаться незачем.

Впрочем, очень может быть, что я ошибаюсь. И сейчас меня рассматривают в прицел чьи-то внимательные глаза.

Может быть. А может — и не быть. Во всяком случае, другого варианта действий у меня нет, я один. И просто вынужден сейчас бежать быстро. Ещё и позицию занять нужно, да отдышаться. Хорош я буду стрелок, после такого марафона то!

Вот он — спуск, тут дорога идет вниз, сворачивая почти под прямым углом. Здесь машина скорость сбавит, иначе улетит к чертям в кусты. В принципе, против этого тоже никаких возражений не имеется, вот только сама по себе она этого не сделает. Надо помочь! Дело-то нужное! Для нас нужное, ясен пень…

Вот и позиция… плюхаюсь на землю и перевожу дыхание. Минуты две-три точно есть, так что придти в себя успею.

Оказалось, что времени фрицы мне дали больше. Видать, тоже не слишком им хотелось лезть в лес, рискуя налететь там на чью-то пулю. Вот и оттягивали подсознательно момент выезда из лагеря. А зря, между прочим! Я-то и продышаться успел, да и позицию получше выбрал. Вовремя надо приказы исполнять, парни, глядишь — и повезло бы вам больше.

Но вот — закряхтел за поворотом грузовик. Рядом он уже.

Давай, мужик, крути-верти свою баранку, я тут уже мохом скоро порасту, тебя дожидаючись…

Мотор чуть притих — машина катилась вниз.

Вот он!

Заполняя прицел, вползает в него тупорылая морда «Бюссинга».

Чуть выше… и левее.

Бах!

Разлетается ветровое стекло.

Бах! Бах!

Мотнулся за разбитым стеклом чей-то силуэт. На, милок, и тебе пулю!

Взвыв мотором, машина с хрустом вламывается в кусты, и остаток патронов я высаживаю уже просто по кабине, прикидывая, где там сейчас могут находиться люди. Она тесноватая и втроем там не слишком уж развернешься. Как я тогда Кранца перетаскивал… до сих пор сам себе удивляюсь!

Бумс!

Капот автомобиля, со всей дури, бодает нехилое такое деревцо — теперь эта машинка нескоро ещё поедет…

Магазин — сменить, винтовку за спину!

Выхватываю пистолет и бегом несусь к грузовику.

А вот не полезу я туда… мало ли…

Мне в кузов нужно!

Подтянувшись на руке, заглядываю в кузов.

Здрасьте… а тут ещё и проводник оказывается, сидит? Точнее — лежит. Навернулся, бедняга со скамеечки вдоль борта, когда машина в дерево вломилась. Неприятный сюрприз — немец как раз, кряхтя, поднимается с пола. Очухался уже? Ну, парень, тогда тебе не повезло… твоя винтовка где-то на полу, а вот мой пистолет — тот уже смотрит на мир неприветливым зрачком ствола.

Бах!

Готов и этот.

Навскидку стреляю по собаке.

Раз, второй, третий — попал!

Жалобный визг разносится вокруг. Несколько раз стреляю и по кабине — мне патроны не солить. А так, авось, кого ещё и зацеплю.

Вот теперь — можно и нужно наддать!

Бедные мои ноги… как мне вас жалко!

Днем позже.

Один из кабинетов немецкой комендатуры.

— Разрешите войти, герр майор?

Сидевший за столом хозяин кабинета, приподнял голову, вглядываясь в вошедшего.

— А, Гельмут! Проходите, присаживайтесь… Как ваши успехи?

— Да как вам сказать, герр майор… — обер-лейтенант устало опустился на предложенный ему стул. Снял фуражку и пригладил волосы. — Двое суток беготни по лесам, один пойманный партизан с двустволкой… вот и всё.

— Я слышал, у вас были и потери? — майор отложил в сторону бумаги.

— Да, герр майор. В самом начале поисков. Четверо раненых — противник заминировал тропу, по которой отходил.

— Это в довесок к тем десяти погибшим?

— Да, герр майор.

— Однако… И что вы можете сказать о своем противнике? Кто они?

Обер-лейтенант замялся.

— У меня сложилось двоякое впечатление, герр майор… С одной стороны, они допустили явную ошибку, позволив обнаружить себя около лагеря. С другой — то, как они смогли уничтожить поисковую группу… Штабс-фельдфебель Ройтерман — старый солдат и чтобы его переиграть… надо иметь на плечах умную голову! Да и то, как они хитро запутали следы, уходя от преследования, это уже само говорит о многом!

— Сколько их было, по-вашему?

— Не более десяти человек.

— Ваша поисковая группа насчитывала столько же. Да ещё и обладала преимуществом в неожиданности.

— Да, герр майор. Но, надо полагать, им попались не менее серьезные оппоненты. Взять красных незаметно не удалось. Мы нашли воронку от взрыва гранаты, стреляные гильзы…

— От какого оружия, обер-лейтенант?

— Нашего и от русских винтовок. Судя по характеру повреждений на телах солдат поисковой группы, они в равной степени пострадали от гранатных разрывов и от огнестрельного оружия — по ним, в ряде случаев, стреляли почти в упор. Так что схватка имела место и была скоротечной и жестокой.

— Потери противника?

— Мы нашли двоих. Это из числа бывших пленных. Убиты из огнестрельного оружия.

— Если бы их закололи вилкой — поверьте мне, Гельмут, я удивился бы ещё больше! А чего ждали вы? Что русские диверсанты пожертвуют своими жизнями, спасая вчерашних доходяг? Бросьте, мой друг, настолько там ещё никто с ума не сошел…

— Да, откровенно говоря, герр майор, мне с самого начала показалась странной эта возня вокруг лагеря.

— И вы говорите это мне только сейчас? — покачал головой хозяин кабинета. — Гельмут, друг мой, когда же вы, молодежь, наконец, уясните то, что все, я подчеркиваю — все подобные сомнения, следует немедленно сообщать руководству? Сколько раз можно об этом напоминать?

— Виноват, герр майор! — вытянулся, вскочив со стула визитер.

— Да садитесь вы… — устало отмахнулся старший по званию. — Что уж теперь-то об этом говорить?

— Извините, герр майор… я вас не понял? — осторожно поинтересовался молодой офицер.

— Да всё просто, Гельмут. Я бы сказал — до безобразия просто. Вы за розыскной собакой, кстати говоря, посылали?

— Да.

— И?

— Проводник так к нам и не прибыл.

— Интересовались почему?

— Не успел, герр майор.

— Ну да… не успели… Сразу же, по выезду из лагеря, автомашина с собакой и обоими проводниками, была обстреляна из лесу неизвестными. Убит один из проводников, водитель и второй проводник — тяжело ранены. Машина повреждена, а находившаяся в ней собака — расстреляна в упор из пистолета. В кузове даже остались гильзы — стрельба велась с близкого расстояния.

— Вот как!

— Да. Кто-то очень не хотел, обер-лейтенант, чтобы начавшиеся поиски увенчались успехом. И, во всяком случае, вас старались подольше задержать в лесу.

— Зачем?

— А вот зачем! — хозяин кабинета взял со стола бумагу. — Сегодня ночью, в тридцати километрах отсюда, был совершен налет на штаб дивизии. Ранен её командир, похищены оперативные документы, а прибывший из ОКВ полковник Хильгер — вообще уведен в лес неизвестными. Поиск силами роты охраны, увы, ничего не дал… А ваши солдаты, в поисках кучки мифических диверсантов, месили грязь вокруг лагеря! И единственные, имевшиеся у нас розыскные собаки — тоже находились там! По вашей просьбе, Гельмут! По вашей н а с т о я т е л ь н о й просьбе! Так что и следов этих нападавших нам тоже найти не удалось — попросту некому, не деревенских же собак для этого брать?

— Но… герр майор… мы все…

— Были введены в заблуждение, хотите это сказать? Да. Были. Увы, но это так! Нас переиграли, Гельмут! Как вчерашних юнкеров! Вся эта мышиная возня вокруг кучки доходяг — дымовая завеса, мой друг! Поставленная очень умелой и опытной рукой! Даже я, старый дурак, тоже попался на эту удочку! Согласился отправить в погоню за мифическими диверсантами лучшие поисковые группы, и придал вам всех розыскных собак. И? Что мы теперь имеем в итоге?

— А… как отреагировали там, — ткнул рукой в потолок обер-лейтенант, — на это нападение?

— Улавливаете суть, Гельмут! — одобрительно кивнул майор. — Гауптмана Кюртца теперь ждет фронт! Да и не его одного, как я полагаю. Относительно же вас, мой друг, пока… Я подчеркиваю — пока! Никаких распоряжений не последовало. Согласно моему рапорту, вы всё ещё там — в лесу. Гоняетесь за партизанами и диверсантами. И уже нащупали кое-что обнадеживающее. Так что, дорогой мой обер-лейтенант, теплая постель вас ожидает ещё очень нескоро. Как и ваших солдат…

— Понятно…

— Превратности войны, Гельмут! Или вы предпочитаете предстать перед сердитыми дядьками из ОКВ? Сюда уже едет целая комиссия — Хильгер был в е с ь м а информированным офицером! И очень важным гостем! Как вы понимаете, бедняга Кюртц был только первой жертвой этого нападения. Разумеется, в переносном смысле, хотя и не думаю, что это его сильно обрадовало. Понимаю, что вас лично фронт возможно и не особенно страшит. Но даже там бывают крайне неприятные участки, где все ваше умение мало чем сможет вам помочь…

— Значит, герр майор, единственным моим шансом на реабилитацию в глазах командования…

— Будет голова командира этих диверсантов! Только так, мой друг! И никак иначе!

А тем временем, далеко в лесу…

— Привал! — сбрасываю с плеча тяжелый тюк со снаряжением. — Передых двадцать минут! Старшина — выставить посты. Остальным — отдыхать!

Когда я вернулся к тому месту, где оставил ребят, то ещё около часа тихо лежал в кустах, прислушиваясь к лесной жизни. Но ничего не нарушало её спокойного хода. Поисковые группы немцев сейчас с остервенением прут где-то по лесу, в поисках неведомого противника. Очень надеюсь, что хоть один из них задел-таки ногой мой сюрприз. Может быть — даже не один… хотя это уже — из разряда фантастики, среди них тоже умных людей хватает. А вот темп они существенно потеряют! И это хорошо! Будем надеяться, что назад они уже не пойдут. В противном случае, мне тут будет совсем не до смеха — бегать по лесу я уже не могу, устал, как последняя собака.

Но на этот раз капризная удача повернулась ко мне совсем не тем местом, которым обычно протирают брюки и просиживают стулья. Немцы назад не вернулись, да и здесь, судя по всему, никого не оставили.

Добравшись до ямки, в которой и залегло всё наше воинство, постукиваю обухом штыка по ствольной коробке винтовки.

Раз.

Раз-два-три.

Раз-два.

Раз.

В обыкновенном лесу, металлический лязг — явление необычайное. А уж ритмичный — и подавно. Во всяком случае, человеческое ухо вычленяет его среди прочих звуков моментально.

Ответный сигнал!

Раз.

Раз-два.

Раз-два-три.

Обратная последовательность звуков, за исключением последнего.

Свои!

Спустя десяток минут, тяжело навьюченная колонна углубляется в лес.

Дорогу мы переходим поодиночке и в разных местах, стараясь идти по следам, которые тут были оставлены до нас.

Но, только отмахав от места укрытия около десяти километров, даю команду на привал — иначе бойцы просто попадают от усталости. Среди нас нет мировых рекордсменов по перетаскиванию тяжестей на большие расстояния, стало быть, отдых всем необходим. Даже показан! Во как! К месту вспоминается медицинский термин.

Впрочем, даже и в противоположном случае, ребята все едино дальше идти не смогут — надо отдыхать… Даже сам тот факт, что вчерашние пленные смогли осилить эту дистанцию, уже заслуживает немалого уважения. И тренированный-то солдат пропрет по лесу десяток верст далеко не играючи — семь потов с него сойдёт! Надо дать парням роздых… а как? Не факт, что на наших плечах сейчас не повиснут сослуживцы убитых «охотничков». Очень даже запросто могут, эти ребятишки и не такие штуки проделывать умели.

И опять — странные воспоминания! Откуда я знаю про «охотников» так много подробностей? Что, раньше с ними виделся? Когда и при каких обстоятельствах? Не помню… так бы и постучался головою о ближайший дуб! Хотя, толку в этом…

Однако надо будет со старшиной переговорить. Нормальный он, в принципе, мужик, хотя и истинный «герой своего времени». Мыслит и поступает как-то… ну, медленно, что ли… да и элементарных хитростей не знает. Или, попросту не в курсе на этот счет? А что, очень даже может быть! Он, поди, не всю жизнь в армии служил то? Да и воевали в это время далеко не так, как воевали мы. Мы? Опять, блин, эти провалы в воспоминаниях! Ведь помню, казалось бы, многое, а копни глубже — пробел на пробеле! Как воевали, вроде, помню. А вот чем и с кем? Ни оружия своего, ни противника — все позабыл! Странное словечко — «чехи». Это что же, мы с Чехословакией воевали, выходит? За какой, простите, хрен? Чего мы там потеряли? Да и сама эта страна… тоже мне, грозный военный противник!

— Борисыч! — тихонько окликаю старшину. — Присядь…

Он подходит и опускается на поваленное дерево.

— Устал?

— Не без того.

— Водка у меня трофейная есть, с немца взял. Как смотришь, если ребятам дать?

Он на секунду задумывается.

— Немецкая?

— Так, где ж они нашей-то разживутся? Ихняя…

— Пойдёт и она.

— Тогда — держи! — протягиваю ему флягу. — Заведуй! Как вообще мыслишь, выдержат ребята ещё один такой переход?

— Сомневаюсь. Усталые они, да и столько времени на подножном, почти, корме просидеть…

— Фигово! — чешу я в затылке. — Сам понимаешь, не ровен час, фрицы врубятся, кто им так соли на хвост насыпал. И тогда…

— Так… куда же им ещё-то злобствовать-то? И так уже огребли по первое число!

— Я, пока вы там хоронились, у лагеря машину ихнюю расстрелял. Водителя и ещё двоих — что с собакой ехали. Ну и собаку эту… Опасался шибко, что они вдругорядь по следу пройдут! И тогда, Борисыч, сам понимаешь…

— Да уж! — посерьёзнев, кивает старшина. — В таком разе… и не знаю я, что сказать-то…

— Ну, так! Изрядно мы им вломили-то! Немцы эти, что на нас вышли, не простые это гансы! Специальный противопартизанский отряд! Слыхал про таких? Те ещё вояки, злые да опытные. Их и самих-то мало, да один — кабы не пятерых стоит… не оставят они такую плюху без последствий.

— Эк! — крякает Корчной. — Расшевелили мы муравейник… Ну, так оно и хорошо!

Вот те и поворот! Уж чего-чего… а таких откровений я не ожидал!

— Коли такие злыдни по нашим следам бегают, — продолжает старшина, — то, глядишь, кого другого они и не споймают! Не можно во всех местах зараз сильному быти! Здеся они на нас ополчились всем гамузом, а в другом моменте может и прослабнут! Да в рыло-то и схлопочут! Хорошо, что ты это сказал, Максим! С таких новостей — и помирать легче! Не просто так в лесу загнемся — своим поможем! А я-то, грешным делом, уже и нос повесил, мол, загоняют нас тут по лесу какие-то обозники второго разряда — так и помрем бесполезно.

О как!

Да… недооценил я старшину!

— Ну, Борисыч, ты помирать-то погоди! Не с пустыми руками идем — даже и пулемет нынче имеется! Нас ныне схавать проблематично, можно и зубки пообломать! Сам посчитай! Офицеров — аж двоих уже приголубили, да прочих гавриков сколько? Без малого — взвод прикопали! Такие потери — да на пустом месте, где вчера все сонно и тихо было — у кого только в заду не засвербит?

И только сейчас я ловлю себя на мысли, что большая часть этих немцев отправилась в края вечной охоты не без моего содействия. Ни фига ж себе… Нет, я помню, что воевал, стрелял и убивал своих противников, всё так. Но вот, чтобы таким макаром… да за несколько дней. Да, что-то определённо сдвинулось у меня в голове, раз я так спокойно об этом говорю. А с чего, простите, мне сейчас комплексовать? Эти немцы — мои враги. И охранники из лагеря — тоже далеко не подарки. Никто сюда их не звал. Так отчего я вдруг должен сожалеть о происшедшем? За что боролись — на то и напоролись. Они сюда тоже, поди, не с пирогами пришли почаевничать.

А старшина-то!

Словно помолодел на пяток лет! Ты смотри, вот что с людьми правильный настрой делает!

— Слышь, старшина, тогда, может и впрямь — погоняем фрица по лесу-то? Пусть и у них кровь горлом с натуги пойдёт?

— И пойдёт! — ударяет кулаком о колено Корчной. — С требухою её выплюнут!

А после передыха отряд попер по лесу с такой злостью и упрямством — я только диву давался!

Р а д и о г р а м м а

Майору фон Крамеру.

Предпринятые нами поиски, позволили обнаружить следы диверсионной группы противника в квадрате 22–14. Обнаружено место ночевки, следы приготовления пищи и прочие признаки стоянки. По нашим данным, диверсанты отходят в район сосредоточения наших войск у отметки «198». Не исключаю возможности того, что противник готовит акцию в указанном месте. Прошу принять меры к усилению охраны.

Обер-лейтенант Гельмут Рашке.

Р а д и о г р а м м а

Начальнику объекта «Высокое» оберст-лейтенанту Хользену.

По имеющимся данным, в район вашего объекта выдвигается диверсионное подразделение противника. Ранее, указанное подразделение уже совершило несколько успешных диверсий на дорогах и в районе расквартирования частей вермахта. Это повлекло за собою гибель военнослужащих вермахта и пленение офицера. Придавая особое значение обезвреживанию указанного подразделения противника, прошу вас принять безотлагательные меры к усилению охраны объекта. Прошу незамедлительно информировать комендатуру обо всех подозрительных случаях, имевших место в районе расположения вашей части.

Заместитель военного коменданта

… района, майор фон Крамер.

Поднятые по команде, срывались с теплых коек разбуженные солдаты. На станции была задержана погрузка пехотного батальона, отправлявшегося на фронт. Его солдаты, отмахав по проселочным дорогам около десятка километров, присоединились к своим товарищам, которые устанавливали оцепление вокруг лесного массива. Кряхтя и ругаясь, занимали позиции солдаты охранных подразделений — их командование весьма серьезно восприняло сведения, поступившие из комендатуры. Уставились на мокрый лес хмурые пулеметы.

И наступила тишина.

Напряженная, ожидающая только первого же подозрительного звука, чтобы расколоться лаем пулеметных очередей и звенящими хлопками минометных разрывов…

— Карл…

Молчание.

— Карл!

— А?!

— Опять заснул на посту?

— Скажешь тоже… не спал я. Чего тебе надо?

— Там кто-то есть!

— Где?

— В лесу.

— Там всегда кто-то есть… живность всякая. Герберт из второго отделения даже лося видел, только стрелять не стал — пост всё-таки.

— Да нет же! Какой, в задницу, лось! Там человек!

— С чего это ты взял?

— А ты много видел лосей с металлическими рогами? Или чем там они бренчат? Говорю тебе — там звякал металл! И не один раз!

— Ты что же думаешь, кто-то пытается резать проволоку?

— Наверное…

— Так пусти ракету!

— Ты забыл, что нам говорил лейтенант? Там могут быть эти русские диверсанты! Мы их отпугнем — и они уйдут! А ведь тому, кто сможет их уничтожить или поймать, обещан отпуск! Звони, ведь телефон у тебя!

Тихо брякнула телефонная трубка, напарник часового что-то глухо забубнил в микрофон, прикрывая его рукой.

— Готово! Ждём!

И оба часовых, наставив винтовки в темноту, напряженно прислушались к ней. А внизу, у подножья холма, на котором располагался пост, действительно что-то происходило. Шорох… короткий скрежет. Часовые переглянулись и сильнее сжали своё оружие.

Прошло несколько минут…

— Бремен!

— Гамбург!

В окоп сползли солдаты, вызванные телефонным звонком. Чуть слышно звякнул устанавливаемый пулемет.

— Вессель, что там такое?

— Внизу, у подножья холма уже несколько минут слышны звуки, герр лейтенант! — прошептал старший из часовых. — Кто-то режет колючую проволоку!

— Это русские! — убеждённо прошептал офицер. — Им не терпится подорвать наш склад! Лакомый кусочек — два эшелона боеприпасов! Но сегодня — не их день! Грабке, что там у вас?

— Всё готово, герр лейтенант!

— Отлично! Всем — наизготовку! Часовые, на счет три — запускаете ракеты. Не стрелять, тут хватает народу для этого. Осветить поле боя — вот ваша главная задача! Готовы?

— Яволь!

— Готовы, герр лейтенант!

— Один… — лейтенант приподнял голову над бруствером. — Два… Три!

Негромко хлопнули ракетницы, и две «люстры» повисли над холмом.

Перезаряжая ракетницу, часовой бросил взгляд вниз.

Поникшие плети проволочного заграждения, стоящий на коленях человек… ещё какое-то смутное движение на границе света и тени. Приподняв руку, часовой выпустил в том направлении очередную ракету.

— Огонь!

Гулко забарабанил пулемет, трассирующей очередью перечеркнув коленопреклоненного человека внизу. Вразнобой захлопали винтовки. За спиной у стрелявших кто-то, торопясь, выкрикивал в трубку указания. Где-то вдалеке, в глубине склада, послышались хлопки минометных выстрелов. Первая серия легла с большим перелетом — разрывы ударили где-то в лесу.

— Ближе сто!

Фонтаны разрывов встали у подножья холма, раскидав в стороны остатки колючей проволоки. И опрокинув на землю темные фигурки, поднявшиеся было из каких-то ямок и укрытий.

— Три мины — беглый огонь!

Снизу ударил пулемет, и заряжавший новую ракету Карл ткнулся лицом в землю. Ракетница выпала из ослабевшей руки и тотчас же была втоптана в землю кем-то из пробегавших солдат.

— Огонь! — вскинул свой автомат лейтенант. — Прижать их к земле — остальное сделают минометчики!

Снизу вверх рванулись трассирующие пули, и офицер откинулся на стену окопа — командовать стало некому. Рванули землю гранаты, брошенные нападающими, и захлебнулся на очередном патроне пулемет — штурмующие подошли уже на бросок.

Но кинжальной очередью ударил с фланга ещё один пулемет, отбрасывая в сторону темные фигурки.

— Огонь! Беглый огонь! Пять мин!

Дыбом встала земля между ограждением и окопом. В дыму видимость ухудшилась настолько, что свет ракет уже мало чем помогал стрелкам. Изломанные тени скакали по земле, образуя причудливые сочетания, и сбивали солдат с толку, мешая прицельному огню. Поник головою ещё один стрелок. Напрасно кричал команды в трубку корректировщик — случайным осколком перебило телефонный провод.

Но уже дрожала земля под сапогами подбегающих с тыла солдат. Вот первый из них спрыгнул в окоп, ободряюще хлопнул часового по плечу… и мешком осел на дно окопа — пуля, пробив каску, вышла с противоположной стороны.

Задудукал с фланга ещё один МГ, ожил, замолчавший было пулемет на посту.

— Стоп! Прекратить огонь! Ракеты!

Дрожащий мертвенно-белый свет залил подножье холма. Прекратили огонь и минометчики, не получившие новых целеуказаний.

— Всем осмотреться! Доложить о движении!

Тишина… Солдаты, до рези в глазах всматривались вниз.

Ещё одна ракета.

— Герр обер-фельдфебель, в моем секторе движения нет!

— И в моем…

— Там внизу, кто-то шевелится, наверное, раненый!

Гулко бабахнул винтовочный выстрел.

— Прекратить огонь! Кому было сказано?!

Ещё ракета.

Ещё.

— Что здесь происходит?! — спрыгнул в окоп ещё один офицер. — Где лейтенант Рольф?

— Убит, герр обер-лейтенант! Вон он лежит, справа.

— А русские?

— Внизу лежат несколько человек… наверное, это все нападавшие.

— Все?

— Но никто больше не стреляет…

— Понятно… Петерс!

— Я!

— Восстановить связь! Здесь оставить отделение с пулеметом. Раненых перевязать, отправить в госпиталь. Убитых доставить к штабу. Как рассветет, организовать осмотр тел солдат противника, всё тщательно проверить. Я — в штаб, надо организовать преследование.

— Кого, герр обер-лейтенант?

— Вы думаете, что здесь лежат все русские? У меня такой уверенности нет.

Р а п о р т

Начальнику объекта «Высокое» оберст-лейтенанту Хользену.

Докладываю Вам, что сегодня ночью, в 03.40. часовыми поста № 4 Карлом Фюнхелем и Лоренцем Весселем было замечено движение в районе проволочных заграждений. Об этом они доложили по телефону в караульное помещение и мною немедленно было поднято по тревоге дежурное подразделение, которое скрытно выдвинулось на пост № 4. Одновременно организован подъем караульной роты, выдвинуты пулеметные расчеты на соседние посты, и приведен в боевую готовность расчет минометной батареи.

В 03.50 прибывшим на пост № 4 командиром взвода охраны лейтенантом Рихардом Рольфом, было зафиксировано движение солдат противника в сторону поста. По диверсантам был открыт ружейно-пулеметный огонь и выпущено порядка тридцати мин. Невзирая на потери, нападавшие, открыв массированный ружейно-пулеметный огонь, атаковали пост. Лейтенант Рольф был убит, и командование принял на себя обер-фельдфебель Петерс. Благодаря фланговому огню пулеметов с соседних постов и своевременно прибывшему подкреплению, атака противника была отбита с большими для него потерями. Прибыв на пост № 4, я отдал приказ об усилении его обороны, оказании помощи раненым и организации преследования отступивших диверсантов. С этой целью, по согласованию с близлежащими частями и подразделениями комендатуры… района, нами высланы группы для блокирования путей вероятного отхода нападавших и их последующего уничтожения.

При осмотре поля боя, нами обнаружено семнадцать погибших диверсантов, 1 станковый и два ручных пулемета, три автомата и девять винтовок. Подобрано 18 ручных гранат и двадцать килограммов взрывчатки. Исходя из снаряжения нападавших, можно с уверенностью предположить, что основной их целью являлись склады с артиллерийскими боеприпасами.

Наши потери составляют:

Убит один офицер и четверо солдат.

Ранено пятеро солдат.

Командир роты охраны объекта «Высокое»

Обер-лейтенант Август фон Зоммер.

На следующий день.

Лай собак первым услышал Демченко — он шел в головном дозоре. Остановился и подал условный сигнал. Бойцы тотчас попадали на землю и ощетинились стволами во все стороны. А я поспешил к Якову.

— Что там?

— Собаки… Гавчат где-то.

— Далеко?

— Ну… прилично. Да вот они!

Да, лай собак слышался уже явственно. И самое хреновое — он приближался! Но тут было от чего почесать репу — лай слышался со стороны, в которой нас не было. То есть, собаки идут не по нашему следу? Выходит, что так. А по чьему же?

Прикидываю возможные варианты. Где-то в паре-тройке верст, справа от нас, имеется дорога. Не шоссе, конечно, но машины там иногда проезжают, мы их слышали. Стало быть, немцы там быть могут.

А вот слева, почти вплотную к нам, болото. И весьма немаленькое — лезть туда себе дороже встанет. Уйти вправо? Ну… в принципе, можно. Только там с лесом фиговато. Мало его, попросту говоря. Пробовали уже, ну его на фиг, такой лес…

Идти назад?

Не факт, что собаки не возьмут уже н а ш след.

Плохо это.

А кого они там гонят?

Ну уж точно — не на медведя охоту устроили.

Там м о г у т быть свои.

Они уходят от погони — стало быть, их меньше.

А вот азарт, который было возник у моих бойцов, потихоньку угасает. И если не использовать этот козырь сейчас, то скоро данный азарт утихнет. Совсем, словно, никогда и не существовал.

Резюме?

Бой надо принимать.

Укусим — и отойдем, заодно и погоню с толку собьем. Особенно, если по собачкам пройдёмся из пулемета.

Но здесь — позиция хреновая. А вот на полверсты назад — самое то!

— Так! Бойцы — слушай мою команду!

Давным-давно вперед…

— Смотри, Макс, — Сергеич присаживается на камень. — Что ты можешь сказать об этом месте?

Оглядываюсь.

Обычный пейзаж… неглубокий распадок между двумя холмиками, узкая тропинка, идущая по дну. Ничего особенного.

Так и отвечаю своему собеседнику.

— Хорошо, — кивает он. — Усложняю вопрос. Есть у тебя задача — не пропустить противника или существенно снизить темп его продвижения. Врагов… примерно, взвод. Ваши силы — пять человек, считая тебя самого.

— Вооружение? Наше и нападающих?

— Откуда ж я знаю, за врагов-то? Они мне отчета не предоставили отчего-то… А у тебя есть один пулемет и пяток винтовок. Бонус — одна снайперка. Гранаты — носимый БК. Думай!

Оглядываю распадок ещё раз. Ну, для пулемета позиция есть — на выходе, там, где мы сейчас сидим. Стрелков расположу на левом фланге, там укрытия хорошие, сразу и не просекут. Да и всё, пожалуй…

Рисуя на песке схему, комментирую свои художества.

— Понятненько… — мой учитель разглядывает рисунок. — Угу. Ну, десяток минут ты выиграл, поздравляю. А что будет дальше?

— Атаковать пулемет в лоб они не станут. Отойдут, разведают местность…

— Угу. А ты, стало быть, за это время и смотаешься… Только, Максим, с чего ты взял, что они отойдут?

— Переть на пулемет в лобешник? Они там что, коллективно белены объелись?

— При чём тут белена? Залягут, накроют позицию пулемета сосредоточенным огнем. Под прикрытием огня, обойдут тебя с правого фланга — там же стрелков нет? И всё — списывай пулемет! Могут и вовсе — рвануть на твоих стрелков. Их мало, а пулемет с фланга они временно своими ручниками нейтрализуют. Во всяком случае, прицельно он стрелять не сможет. Стало быть, помешать сильно не сумеет. И заметь — это я только два возможных варианта назвал! А их больше может быть!

— У них и пулеметы есть?

— Могут быть. Взвод — это же не только стрелки с винтовками. Запросто и миномет приволокут, если надо будет.

— Ты им прямо подыгрываешь!

— Ага. В жизни, друг мой ситный, ещё и не такие фокусы выплывают. Вот притащат они «Утес»… сильно тебе помогут эти кочки и пеньки? Их и «ПК» распилит, не особо затрудняясь, а уж это-то агрегат! Как фрезой по венику!

— Ну… хрен его знает тогда… думать надо!

— Думать, Максим, надобно сразу! Потом — времени на это не дадут! И лучше это делать заранее — пока над головою не свищет. Вот, как сейчас, например…

Легко ему сказать — думай! Сам, вон каков злодей! Стреляный волк, да не единожды. Оттого и такой хитрый. То-то сейчас и потешается. Думай…

1942 год, конец апреля.

Где-то в лесах в районе Волховского фронта.

Идущих по лесу людей я заметил далеко не сразу. Собственно говоря, передовой дозор — вообще зевнул. И засек их только тогда, когда они подошли ко мне расстояние броска гранаты. В принципе, ничего особо страшного в этом нет. Моя позиция и расположена так, что я вижу, в основном, именно спины людей, которые проходят мимо. Сзади меня прикрывает приличный валун, залезть на который можно только с моего места — сам проверял. Так что обойти меня тут весьма непросто. Да и сижу я не на земле, а в выемке того самого валуна. Снизу, сзади и с боков — по два метра камня, не прострелить ничем. А сверху и вовсе — метра три. Да, вдобавок, меня ещё как-то найти надо…

Есть у этой позиции и минус, даже два.

Первый — это ограниченный сектор обстрела. Только дно овражка, да частично — склоны. И это ещё полбеды. А совсем хреново то, что и уйти отсюда можно только вперед — туда, куда я и собираюсь стрелять. В принципе, можно и вверх… только вот проделать этот путь под огнем противника? Ну, разве что, в кино?

Почти сразу за моей каменной крепостью склон спускается вниз — и довольно-таки крутенько! Метров на шесть.

Дорога идет дальше относительно ровно, постепенно повышаясь к выходу из овражка. Редкие кусты почти не закрывают мне обзор.

Собственно дороги здесь, разумеется, нет. Я называю этим словом то место, по которому сейчас идут дозорные — дно овражка. Справа, почти вплотную к гребню, угрюмо булькает здоровенное болото. Слева же — почти непроходимая чащоба. Идти по ней, в принципе можно… когда за тобой никто не гонится. А это далеко не так, лай собак я слышу даже из своего укрытия. И если кто хочет быстро сделать отсель ноги, то он пойдет здесь. Ну, по крайней мере, я так думаю. Может ведь и ещё куда свернуть… Не знаю. Но и немцы, буде влезут в это место сгоряча, тоже имеют шанс на нервотрепку. Ну а не влезут — так мимо пройдут. И опять нам хорошо, не найдут они нас!

Вот и не обманули меня предчувствия, отступающие выбрали именно эту дорогу. Ну, в принципе, понятно — тут и лес не такой густой. Идти можно быстрее. А собаки лают, подгоняя их. Это, как я понимаю, уже не просто поиск, а облава. Их стараются не только догнать, но и загнать. Дабы не оказали такого уж сильного сопротивления. Видать, здорово ребята насыпали фрицам соли на хвост. Но и им вломили основательно — уже третьего раненого вижу, которого на руках тащат. Все в форме. В гражданке не вижу никого. Стало быть, это не партизаны, а что-то вроде рейдовой группы? Очень даже может быть… Измотаны мужики, еле идут. По уму, так им самим бы тут позицию занять, авось и проредили бы преследующих фрицев. Хоть собак бы повыбили… Но нет, идут. Впрочем, что я могу знать об их намерениях? Может быть, у командира группы есть какие-то свои соображения?

Ладно, это уже не мое дело. На выходе из овражка сидят мои бойцы, встретят. Надеюсь, без стрельбы и взаимного дураковаляния обойдётся.

Всё, последний прошел. Немного их, я всего пятнадцать человек насчитал.

Теперь — ждем.

След отступающие ничем не присыпали (по крайней мере, здесь), стало быть, собачки по нему идут быстро. Да и сюрпризов за собою ребята не оставляли, уж разрыв-то слышен был бы хорошо.

Сколько у меня времени?

Час?

Хм…

Не больше, это очевидно.

Вздремнуть не выйдет, нервы не дадут. Сижу, весь из себя на взводе. Как ещё выйдет моя придумка?

О, ветка наклонилась! Ну, слава Богу! Значит, встреча всё-таки состоялась! Не начистили друг другу рыло да и стрелять никто не стал! Уже кирпич с души!

Снова наклон ветки — по плану всё идет.

Жить стало лучше и веселее.

Сейчас и отступающие позиции займут. А это, как ни крути — почти полтора десятка стволов! Основательный аргумент!

Ещё раз проверяю своё оружие, перебираю гранаты — мне они скоро очень пригодятся.

Собаки вдруг забрехали совсем близко — час прошел?

Да ладно… быть того не может!

Или это просто лес так звуки скрадывал?

А что, очень даже может быть. Лес сейчас сырой, снег, тая, землю водой напитал основательно. Листья прошлогодние ещё лежат, звук шагов скрадывают основательно. В принципе, и лай собачий тоже как-то могут искажать. Собаки же роста не саженного, по земле бегут.

Точно — бегут.

Да ещё как бегут!

Две здоровенные овчарки рвали свои поводки, таща за собою проводников. Давайте, голубчики, я вас тут заждался совсем!

Сдерживая своих ищеек, проводники уже пересекли почти весь овражек. Рядом с ними и чуть отстав, шло ещё около взвода немцев. Солидно! Да, пожалуй, что и поболее взвода-то…

Грамотные немцы, толпою не прут!

Одна собака впереди, вторая чуть сзади, в основной цепи. Берегут, значит, собачек-то. И что из этого следует?

Мало у них собак. Во всяком случае — здесь мало.

Вот преследующие и подстраховываются. И правильно делают, между нами-то говоря.

Фрицы идут тремя группами.

Около головного проводника десяток человек — все с оружием наготове.

Вторая группа — рядом со второй собакой, ещё столько же.

И третья, замыкающая, здесь народу побольше, около двух десятков солдат. Ага, вот и пулемет волокут. И не один…

Все?

Да, похоже, что все.

Работаем?

А то ж…

Где у них командир?

Вот она, офицерская фуражка. В замыкающей группе. Всё правильно, не должен он на рожон лезть.

Но это, мил друг, в обычном бою правильно.

А у нас сейчас — далеко не привычный для тебя бой…

Бах!

И нет больше офицера…

А, секундой позже, пулеметная очередь прошлась по головной группе. Удачно легла, подстреленная собака завертелась на земле, рядом с телом своего проводника — ему тоже досталось. И ещё двоих-троих удалось зацепить, что тоже весьма недурственно. Не соврал Ляпичев, умеет с пулеметом обращаться. Вот я так бы и не смог, пожалуй… Ну да ладно, у меня и своё оружие есть.

И следующую пулю всаживаю во второго проводника.

Есть, голубчик!

Теперь и собака от него никуда не убежит, проще будет её подловить.

Вспух дымками противоположный край оврага — и немцы моментально залегли. Не дураки, небось, сообразили, что их тут повыщелкать могут моментом. Однако, пару человек всё же заземлили, неплохо!

А вот теперь… проверим на практике науку Сергеича…

«Это, Максим, называется — «ножницы». Когда пулемет к земле народ прижмет — тогда снайпер и начинает свою работу. По лежащим. Он-то их в оптику хорошо видит. Лежащие-то, в основном от пулемета прячутся — он опаснее. А от сидящего с з а д и снайпера, укрытий нет. И вариантов тут нет никаких вообще. Легла цепь — всё, читай отходную. Если бы они разом вперед рванулись, то ещё какой-то выход и просматривался бы. То, что позади тебя человек от снайперской пули упал, не воспринимается — не видно его. Даже, если и спереди — всё на пулеметчика спишут. Не так это страшно. Особенно, когда вперед бежишь, в атаку. Нет, в данном случае, другого выхода — надо пулемет подавить. Но, если цепь залегла, поднять её п о т о м — задачка непростая. Встать навстречу огню — не каждый солдат сразу сможет. Вот здесь снайпер и работает. Командиры, минометчики, всё оружие поддержки — твои. Чем успешнее сработаешь — тем меньше у противника шансов твоих товарищей сбить. Некому командовать — командира нет. Нечем огонь спереди подавлять — убиты минометчики и пулеметчики. В общем, куда ни кинь — везде задница выходит…»

Стреляющие спереди бойцы могут не переживать ни о чем — огонь ведется сверху вниз, пули до меня попросту не долетят, в землю уйдут. Разве что какая рикошетная… да и то, вряд ли.

И мои пули для них не опасны, я тоже сверху вниз стреляю. Только сзади.

Запираю выход немцам.

Они-то, в принципе, и в стороны рвануть могут. Подставляя бока под пулемет. Хреново это — от продольного огня во фланг, в таком раскладе, потери будут офигительные. Но это ещё надо как-то сообразить. Проще уйти назад, да хоть бы и ползком. Но здесь есть ещё одна закавыка — снайпер. Ползти вам, парни, придётся на меня. Или отбегать. Что тоже не так-то и просто. Вариант со штурмом противника в лоб, да по склону… вряд ли, немцы скорее закончатся, чем хоть кто-нибудь на гранатный бросок подбежит.

В общем — думай, голова!

Или чем там сейчас будет мыслить их новый командир? Пока он ещё сообразит… а у меня уже четвертый! Первый номер пулеметного расчета. Сообразительный… был. Сразу начал своё оружие устанавливать. Но не преуспел в этом деянии.

Ты глянь, второй номер следом полез!

Опытный фриц, за бугорком ховается. От фронтального огня.

Здесь, милок, ты всё правильно домыслил.

Кроме одного.

Я-то сзади сижу…

И вот этого, голубчик, ты не учёл. И не учтёшь уже.

На правом фланге немецкой цепи затарахтел МГ. Ага, там народ порасторопнее оказался… Сейчас и тобою займемся, не переживай, родной.

Выстрел!

Дернулся стрелок, видать, куда-то я ему влепил. Но не слишком основательно. Стрелять он так и не перестал. А у меня магазин — йок, кончился.

Меняю магазин и вижу, как длинными прыжками по своим следам ломятся сразу пятеро фрицев. И тоже, кстати говоря, волокут с собою что-то неприятное. А, так это они первого пулеметчика ограбили! Хотят установить его МГ на входе в овраг и прикрыть огнём отход своих товарищей. То-то и подстреленный мною пулеметчик не унимается, это он их сейчас прикрывает.

Однако, бегущих увидел не только я.

С левого фланга громыхнул нестройный залп, и один из солдат кубарем полетел на землю. Есть почин!

Сейчас ещё добавим.

Осел кулем ещё один бегун — это уже моя работа!

Третий схватился за голову и завертелся на месте.

Хм… я ему вроде бы в грудь стрелял?

Выронив патронные коробки, свернулся в клубок четвертый — это не мой, с фланга прилетело.

А пятый, надо думать, самый сообразительный, наконец, просек откуда по ним лупят. Вскинул на бегу пулемет…

И затрещали вокруг моего гнезда камешки, откалываемые пулями. Пару раз и над головою неприятно взвизгнуло. А неплохо немец стреляет! И это — с ходу, почти от бедра! А если такой ухарь заляжет?

Ну уж, дудки!

Приподнимаюсь и, не обращая внимания на повизгивание пуль вокруг, беру солдата на прицел.

Руки, блин, дрожат… скачет прицел туда-сюда.

Бах!

Мимо!

Бах! Бах!

Туда же.

Пристрелялся немец, почти над головой свистнуло! Что не говори, у МГ тот ещё темп стрельбы, вот и кладет он пули плотно так…

А вот патроны у него кончились!

Меняет кругляш, вижу в оптику, как он передергивает затвор…

Бах!

Уже не передергивает.

Добавляю, для верности, ещё пулю. Нет, этот точно готов…

Опять магазин пустой. Между прочим, только один снаряженный магазин у меня остался. Рванут фрицы на прорыв в мою сторону, а стрелять-то и нечем! Вставляю магазин в винтовку и, привалившись к камню боком, торопливо забиваю патронами уже пустые.

Ф-ф-фу-у-у…

Успел.

Теперь можно и на упрямого стрелка посмотреть, как он там? Доупорствовал, бедолага, лежит… отдыхает. Кто-то его уконтрапупил и без моей помощи. И собачку хлопнули, а я даже не усёк, когда!

Нет, ничего сказать не могу, прижали тут немцев качественно, аж душа радуется! Только по моим прикидкам, уже больше половины их затихло, не слышно их и не видно.

Так, на лаврах после почивать станем, что там у нас с оставшимися?

После недолгих поисков, обнаруживаю сразу двоих. Лежат за каким-то бревном и палят оттуда вверх. Понятненько… вот она и цель.

Вторым выстрелом подбиваю правого, он роняет винтовку и утыкается мордой в землю.

Сосед его, видя столь печальную картину, откатывается влево и ныряет в какую-то ямку. В принципе, оправдано — она хорошо его скрывает. От тех, кто стреляет по нему спереди. Я же вижу его достаточно неплохо, чтобы иметь возможность прицелится получше.

Бах!

А ты думал?

Не всё коту сметаной яйца мазать… иногда, вместо неё и что-то жгучее попадается. Перец, например. Или скипидар… нет, это уже из другой оперы.

Стрельба неожиданно стихает, словно её обрезали ножом.

Всё?

Да ладно…

Нет, действительно, никто больше не стреляет.

Кончились немцы? Или патроны у стрелков? Щас, только у нас по два-три БК к трофейному оружию. Жаль, что для МГ всего две ленты и два кругляша, в серьезном бою надолго этого не хватит.

Проходит какое-то время, и со склона вниз осторожно спускаются три фигурки. Ага, контроль делать пошли. И трофеи заодно подобрать, а их тут… Словом, на всех хватит.

Ну, раз так, то и мне уже пора ноги делать. В смысле — позицию менять.

Вот и ладушки, вот и хорошо. Закончился бой, пора и подумать над тем, как дальше быть. Наверняка ведь, в отряде есть свой старший, возможно, что и офицер. А раз так, опять будет та же самая песня — кто в берлоге главнее?

Забрасываю за плечо винтовку, подбираю гранаты и запихиваю их в сумку. Осматриваю своё временное убежище — ничего не забыл?

Нет, вроде бы на месте всё… при себе.

Прыжочек вниз, теперь влево, ещё чуток…

Что-то падает возле меня на землю. Камень спихнул? Когда это?

Приземляюсь, выпрямляюсь по весь рост и, обернувшись к идущим по овражку бойцам, приветливо машу им рукой.

А уши, помимо привычного лесного шума, улавливают какое-то шипение…

Шипение?

Резко разворачиваюсь.

В нескольких шагах от меня, привалившись боком к валуну, полулежит немец. Он ранен — шинель на груди вся пропитана кровью. Но жив и в сознании. А его глаза смотрят на меня с неприкрытым торжеством!

С чего бы это?

Тянусь за пистолетом, одновременно, делая автоматический шаг в сторону.

Опа!

Между мною и немцем… лежит на земле граната. Стандартная — М24.

А из её рукоятки медленно поднимается дымок…

Так вот что упало — немец гранату бросил!

Ноги надо делать! И быстро! Потом стрелять стану… если будет, в кого, он ведь и сам от собственных осколков не уйдет!

Ага.

И я не уйду.

Если сей же час не прыгну! Куда-нибудь, в сторонку…

Так прыгай же!

Ноги мои отталкиваются от земли и тело устремляется к спасительным валунам…

Хренак!

И темнота…

Заместителю военного коменданта

… района

Майору фон Крамеру.

Р А П О Р Т

Докладываю Вам, что 14 мая 1942 года, в результате оперативно-поисковых мероприятий проведенных совместно с районным отделом ГФП в квадрате 27–12 была выявлена разведывательно-диверсионная группа противника. Указанная группа длительное время совершала нападения на объекты германской армии и военнослужащих вермахта. В различное время ими были совершены нападения на штаб… пехотной дивизии вермахта, похищение и последующее убийство представителя ОКВ полковника Хильгера, попытка нападения на армейские артиллерийские склады и несколько других, менее масштабных акций.

Солдаты вверенного мне подразделения, совершив скрытный марш-бросок более 40 километров, окружили район сосредоточения группировки. Ими были перекрыты все возможные пути отхода и пресечена возможность получения окруженными подкреплений.

В 04.40 15 мая 1942 года нами был произведён штурм укрепленного лагеря противника.

Оборона лагеря представляла собой ряд древо-земляных огневых точек, вооруженных пулеметами и легким стрелковым оружием. Проходы между ними простреливались. Невзирая на ожесточённое сопротивление большевиков, в 05.10 оборона была нами прорвана, огневые точки ослеплены и подавлены. Наши солдаты проникли внутрь лагеря. Но, даже разрезанные на отдельные кучки, бойцы противника продолжали бессмысленное сопротивление, ведя огонь из окопов и амбразур землянок. Отмечено несколько случаев, когда раненые диверсанты, не желая попасть в плен, подрывали себя гранатами. При этом было убито и ранено несколько моих солдат, ввиду чего, я отдал приказание прекратить попытки захвата в плен таких людей и пресекать всякое подозрительное движение огнем на уничтожение.

В 05.28 под прикрытием пулеметного огня, командир разведывательно-диверсионной группы, в сопровождении нескольких бойцов, предпринял попытку прорыва из окружения. Благодаря умелым действиям лейтенанта Зольца и его солдат, указанная попытка не удалась, а командир разведывательно-диверсионной группы был убит. Сопровождавшие его люди рассеяны и уничтожены.

В 05.52 лагерь был нами взят. Все солдаты противника уничтожены. В плен был взят один боец, умерший, несмотря на оказанную ему медицинскую помощь.

При осмотре лагеря установлено, что разведывательно-диверсионная группа насчитывала двадцать восемь человек. Командование ею осуществлял старший лейтенант Красной армии Селиверстов Олег Павлович.

Нами захвачено пять пулеметов (в том числе три МГ-34), шесть автоматов (два МП-38 и два МП-40), восемнадцать винтовок (десять КАР-98) и большое количество боеприпасов к указанному оружию.

При осмотре землянок обнаружена одна радиостанция в повреждённом состоянии и большое количество взрывчатых веществ (около 70 килограммов). К сожалению, в процессе боя, некоторые сооружения лагеря были сильно повреждены взрывами ручных гранат и частично выгорели, что не позволило нам их осмотреть.

Наши потери составили:

Убитыми — 1 офицер, 1 унтер-офицер и двенадцать рядовых.

Ранеными — 1 офицер, 2 унтер-офицера и четырнадцать рядовых.

Обер-лейтенант Гельмут Рашке.

— Присаживайтесь, мой друг! — майор привстал из-за стола, указывая своему гостю на стул. — Кофе?

Обер-лейтенант, осторожно присел на стул, стараясь не потревожить перевязанную руку.

— Благодарю вас, герр майор, это было бы весьма кстати. Бегая по лесам, я как-то уже отвык от таких прелестей.

— Отчего вы не легли в госпиталь?

— Царапина, герр майор. Скоро заживет. Врач, правда, настаивал… но мне удалось его уговорить. Не знаю, надолго ли? Скоро приедет его начальство…

— … У которого может быть и другой взгляд на вещи, на так ли?

— Увы, да…

— Не расстраивайтесь так. Это ведь и я приложил руку к тому, чтобы он не отправил вас сразу же на излечение.

— Вы, герр майор?

— Да, мой друг. Удивлены? Напрасно… могли бы уже заметить, что я в с е г д а знаю и могу чуть-чуть больше, чем это считают окружающие.

Скрипнула дверь, солдат внес поднос с кофейником. Сноровисто сервировал стол и бесшумно исчез за дверью.

— Если вы не возражаете, Гельмут, я за вами поухаживаю.

— Право слово, герр майор, мне как-то неловко…

— Что именно, мой друг? То, что вам наливает кофе старший по званию, или то, что вы его обманываете?

Обер-лейтенант вспыхнул и попытался встать. Но повинуясь жесту хозяина кабинета, снова опустился на стул.

— Но… я все изложил в своем рапорте, герр майор!

— Гельмут, я старый служака. И тоже хорошо умею писать рапорта, особенно победные. Но, что самое главное, я умею их ч и т а т ь! И неплохо, смею заметить. Вы всё ещё негодуете? Напрасно. Хотите, чтобы, я всё пояснил? Охотно. Где бумаги Хильгера, обер-лейтенант?!

— Но… он же был убит!

— И пьяные русские солдаты растопили печку секретными документами ОКВ? Я очень хорошо понимаю, отчего в вашем рапорте был сделан особенный акцент на пожарах в некоторых землянках. Теперь ведь невозможно установить, что именно там сгорело? Так?

— Э-э-э… — Гельмут на секунду потерял дар речи.

— Так. И отсутствие пленных тоже очень хорошо объяснено — вы опасались за жизнь своих солдат, не так ли?

— Да.

— Похвально! Со всех сторон! Раненый офицер не покинул поля боя, продолжая руководить атакой. Проявил разумную заботу о сохранении жизни своих солдат. Как вы полагаете, Гельмут, Железный крест вам за это уже обеспечен?

— Но я не думал о наградах, герр майор!

— Да? Странно, а чьё же тогда представление лежит у меня на столе? По-моему, гауптман Лемке написал его ещё утром… А вы не знали, что я о б я з а н визировать и такие бумаги? Непростительный промах, мой друг… — помощник коменданта откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Я…

— Да-да, слушаю вас! Прорезалась память? Бывает… Кстати, а сколько человек осталось в вашем подразделении?

— Тридцать четыре солдата и один офицер.

— То есть, как полнокровная боевая единица, ваш отряд более не существует? М-м-да… а я на него так рассчитывал! Десять человек вы потеряли у лагеря. Понимаю, это была не ваша вина — там командовал штабс-фельдфебель Ройтерман. Но вот погоню за напавшими на склад диверсантами — организовывали уже вы! Сколько человек потеряли в том бою? Тридцать шесть? Или я ошибаюсь?

— Нет… — обер-лейтенант всё ещё не понимал куда клонит его собеседник.

— Впечатляет! Менее, чем за два месяца! И это — специальное подразделение, созданное именно для борьбы с подобными русскими диверсантами! Кстати, именно после того боя, я обратил пристальное внимание на тактику, использованную русскими в тот раз. Убитый командир диверсантов — кадровый офицер?

— Э-э-э… служить начал в 1941. После училища, последнее звание получено три месяца назад. Его документы удалось найти.

— А подобный фокус с засадой применяли финны! Во время «зимней войны». Вы это знали? — ехидно прищурился хозяин кабинета.

— Нет, герр майор.

— Откуда же это мог знать русский офицер, который в то время в армии ещё не служил? И ещё. Судя по атаке диверсантов на склад, в тот момент ими командовал кто-то другой. Возможно, именно тот самый старший лейтенант! Вам это не приходило в голову?

— Я думал об этом.

— И ничего мне не сказали?! Почему? — картинно удивился хозяин кабинета.

— Э-э-э… я не думал, что это так важно…

— Не думали? А напрасно, мой друг! Надо было думать! Не знаете ответа — спросите у тех, кто старше вас!

Майор достал из ящика стола пачку сигарет, закурил и без всякого перехода спросил.

— Что показал пленный русский?

— Они не смогли передать информацию, полученную от Хильгера, сломалась рация. И их командир где-то спрятал портфель полковника. Найти его нам не удалось. Возможно, что он действительно сгорел…

— Что ещё? — майор сделал пометку в своем блокноте.

— Было два отряда. Засадой и нападением на Ройтермана командовал командир второго. Его ранило, и старший лейтенант распорядился оставить его и нескольких других раненых у каких-то крестьян…

— У каких?

— Пленный этого не знал, — развел руками обер-лейтенант

— И поэтому вы его пристрелили… да… Пейте кофе, он остынет.

— Что теперь будет, герр майор?

— С кем? С вами? Или с этими русскими?

— Ну…

— Представление на вас я подпишу. Правда, не сейчас… А вот лечь в госпиталь и тем самым увильнуть от исполнения своих обязанностей командира — не дам! У вас ещё остались люди. Осталась и задача, поставленная мной. Будьте любезны её выполнить! Тогда и вернемся к вопросу о Железном кресте…

Где-то в глухом лесу.

Июль, 1942 год.

— Ну что, головорез, набегался? — Ерофеич стоит у забора и, опираясь на палку, смотрит на меня из-под кустистых бровей. Он не одобряет моих пробежек по лесу, считает, что таким образом я только оттягиваю процесс выздоровления. А что я могу поделать, если чувствую, что мои мышцы понемногу слабеют? Лежание в доме мало способствует тому, чтобы они окрепли.

Что до прочих раненых, то они безропотно выполняют все указания старого лесника. Сказано лежать — лежат. Ходить — ходят. Понемногу выправляются, это да. Наверное, я и сам поступил бы так же, но жажда деятельности меня буквально распирает. А ведь пролежал я — ничуть не меньше прочих! И в отличие от них — вообще безмолвно и безгласно.

Взрывом меня шарахнуло о камень, и многострадальная голова в очередной раз отключилась. Впрочем, этим не ограничилось — осколки посекли ещё и грудь. Слава Богу, что неглубоко. К тому моменту, когда я открыл глаза и начал что-то соображать, эти раны уже затянулись. И вставать с кровати было почти не больно. Хотя, ноги и руки — те почти одеревенели.

Чем нас лечит старый дед, известно только ему одному. Бинты использует наши. Стирает их и развешивает на просушку. А всё прочее — исключительно травы да коренья. Горькие — просто атас какой-то! Зубы сводит почти до скрежета. Но эти отвары действуют, и мы понемногу приходим в форму. Впрочем, я в неё прибегаю. И ещё, кроме этого, вылезаю во двор и со всей дури луплю ногами и руками по толстому бревну.

Больно сначала было… слов нет! Но моя хитро вывернутая память подсказывает, что что-то в этом роде, я когда-то уже делал. А раз так — будем вспоминать…

Благо что вспомнить надо многое.

Нет, имя-отчество — вспоминать нет необходимости. Мои бумаги целы и Ерофеич их мне отдал сразу же, как я стал что-то соображать. Поэтому, в данном вопросе проблем не было. Но вот, как объяснить окружающим то, что я помню только последние два месяца из своей жизни — это вопрос! Для всех, кроме нашего лешего-лекаря.

— И не так ещё быват… — пожимает он плечом, что-то перетирая в ступке. — У нас, в шашнадцатом годе германский снаряд аккурат в офицерский блиндаж угодил. Всех разом положило, окромя ротного. Так он, даром, что живой — враз память потерял. И что интересно! Себя помнил, солдат всех — тоже не забыл. И всё! Боле — ни хрена. Ни батальонного не узнавал, ни полкового командира не признал — как отрезало!

— И что с ним дальше стало? — интересуется любопытный Леон Кочарян. Ему хуже всех, вставать не может, нога ещё не до конца зажила. Деятельный и активный по натуре, Леон очень тяготится тем, что прикован к постели, вот он и изводит всех своими вопросами, компенсируя словесной активностью свою вынужденную неподвижность.

— Что-что… воевал, как все. С этим-то у него вопросов не было! Три месяца так и прожил. Ну а потом, как в очередную атаку пошли, его немец-то и подстрелил…

— Ну ты, дед, меня и порадовал! — возмущенно фыркаю в ответ. — И так уж не совсем здоров, так ты меня ещё и подобным будущим стращаешь!

— А ты не боись! — флегматично пожимает плечами Ерофеич. — Чему быть — того не миновать! Может, ещё и внуков на руках подержать успеешь…

Во всем этом есть один безусловный плюс — ко мне не лезут с расспросами. Ну отбило у человека память, да ещё и на глазах у всех… что ж тут поделаешь? И я спокойно списываю на это незнание мною очевидных вещей — мол, память отшибло напрочь! Хотя, то, что происходило со мною с момента прихода в себя в госпитале — помню очень хорошо и со всеми подробностями.

А вот сны с неизвестными мне парнями у костра — вижу по-прежнему. Мы о чем-то спорим, доказываем или обсуждаем каких-то известных (им известных, я таких вообще не знаю) людей и их поступки. Иногда в этих снах происходит что-то интересное, как правило, тогда, когда я разговариваю с «пятнистым». Имени его не помню, все зовут его Сергеичем. Мужик он своеобразный, знающий и начитанный — просто-таки ходячий справочник. И своими знаниями он охотно делится и с нами. Впрочем, я уверен — прознай кто-то посторонний про такие вот «курсы повышения квалификации» у костра, нам всем влетело бы… словом, нехило. А ему — в первую голову.

Вот и сегодня ночью мы что-то с ним обсуждали. Помню, что он показывал мне всякие хитрые способы обезоруживания противника. Некоторые из них мне даже удалось повторить, чем я был офигительно горд! Но вот некоторые подробности разговоров отчего-то вспомнить никак не могу, все словно выпадает из памяти. Странным образом слышу слова, но не могу понять их смысла. Обидно…

Наше обиталище находится посереди здоровенного болота. Небольшой островок, маленькая избушка. В прямом смысле слова — на курьих ножках! Точнее, на сваях. Раньше, как объяснил нам дед, по весне остров затапливало почти весь. Вода — аж пол в доме заливала! Вот он и поставил такую необычную избушку. Теперь тут сухо в любую погоду. Островок небольшой и я оббегаю его весь минут за сорок. Здесь повсюду лес, старый и совершенно дремучий. Тропа сюда ведет всего одна, узкая и извилистая. Как только я начал бегать, дед отвел меня на болото и показал, как по ней ходить. То же самое он сделал и с Ларичевым — это второй наш ходячий.

— Мало ли, что… — буркнул тогда из своей бороды Ерофеич. — Война! Вот не приду я к вам, всё в жизни случается же? Как тогда к людям выходить будете? Утопнете же!

На это возразить нечего. Воспользовавшись случаем, спрашиваю деда о том, каким таким образом он переволок нас сюда?

— Митяй помог, племяш мой, — нехотя говорит Ерофеич. — В одну-то харю я б вас и не доволок… Пришлось его брать.

— Что ты так? — удивляюсь я. — Племяш ведь, не чужой человек!

— А! — машет рукою дед. — Балабол он. Нет в нём твердой жизненной линии! Мотается, словно, не пойми, кто! Болтун — одно слово!

Нас на островке пятеро.

Из моих ребят нет никого, что, некоторым образом, меня радует. Уцелели в том бою, никто под пулю дуриком не подставился.

Ларичев — угрюмый и неразговорчивый сибиряк. Был пулеметчиком. При неудачном нападении на вражеский артсклад был ранен в бедро. Теперь ходит, правда с палкой.

Леон Кочарян — жизнерадостный армянин, полная противоположность Ларичеву. Ранен в обе ноги — миномет. Одна нога заживает плохо, что его сильно волнует.

Виктор Петрищев — он откуда-то из-под Куйбышева. Плох — сквозное ранение в грудь. Постоянно в беспамятстве, мы по очереди сидим рядом с ним. Боюсь прогнозировать, но на мой взгляд, шансов у него немного.

Марат Мишин. Этот из Казани. Общительный татарин составляет компанию Кочаряну, тоже любит поговорить. Причем — на все темы сразу. В последнем бою (том самом, в овражке) схлопотал две пули. В правую руку и в правую же ногу. Не шибко ходячий, передвигается по дому на костылях.

Вот и вся наша компания. Скучать особо некогда, дед тотчас же озадачил по хозяйству всех, кто может хоть как-то передвигаться. Мне, как самому здоровому (на взгляд деда, незаслуженно) отвалили больше всех. В том числе — и рубку дров. Здесь есть своя хитрость. Рубить деревья можно не всегда — стук топора хорошо слышен в лесу. Делать это можно только в строго оговоренное время. Почему — неизвестно, Ерофеич на эту тему не распространяется. Сказал — как отрезал. А вот пилить — это завсегда. Чем мы с Ларичевым и занимаемся. Марат, в меру своих сил, нам в этом помогает. В основном — словесно, за что иногда рискует схлопотать поленом.

Вот так и живем.

По вечерам чистим оружие. Дед принес на островок три винтовки. Мою СВТ и две трехлинейки. Патронов много, но стрелять нельзя — конспирация! Ещё одну винтовку Ерофеич оставил себе, для охоты. И иногда приносит нам мяса. Его мы коптим, подвешивая на крючках в специальном шалашике.

Где-то за линией фронта.

Штаб 8-й армии.

Кабинет начальника штаба генерал-майора Кокорева.

— Разрешите войти, товарищ генерал-майор?

— Входите, товарищ подполковник. Присаживайтесь и давайте сразу к делу. Что у вас нового по этому немецкому полковнику?

Вошедший визитер являлся заместителем начальника армейской разведки 8-й армии. И по данному вопросу докладывал уже в третий раз.

— Товарищ генерал-майор, группа старшего лейтенанта Селиверстова на связь так и не вышла. Более того, по агентурным данным…

— Откуда? Что за агентура такая?

— Партизаны сообщили. Так вот, по их сведениям, группа старшего лейтенанта была уничтожена ещё в мае. Для этого использовалось специальное войсковое подразделение, предназначенное именно для подобных целей. Партизанам удалось найти и осмотреть лагерь Селиверстова. Он пуст, все землянки сожжены и взорваны. Ими также обнаружены тела погибших бойцов из состава разведгруппы.

— А документы Хильгера?

— Их нет. Но, по данным партизан, немцы их также не получили.

— Вот как? И чем вы можете объяснить это?

— Я полагаю, что старший лейтенант, не имея возможности передать полученные сведения по рации, хотел переправить документы через линию фронта. Но просто не успел этого сделать. Наш связной опоздал всего на несколько дней…

— Весело… И что же мне докладывать командарму? Он только вчера об этом вспоминал!

— В последнем своем донесении, которое было нами принято с большими купюрами, из-за неисправности радиостанции старшего лейтенанта, он сообщал, что вынужден оставить часть раненых у местного лесника. Тот уже не раз оказывал помощь отряду. Вполне возможно, что кто-то из них в курсе дела…

— М-м-да! Шатко это всё… ненадежно как-то.

— Других вариантов у нас нет, товарищ генерал-майор.

— Что вы предлагаете?

— Дать указание партизанам, чтобы они нашли и опросили раненых. Насколько нам известно, немцы тоже продолжают их поиски. К сожалению, партизаны располагают там очень незначительными силами, в основном, ведут разведывательную работу. Их боевые возможности весьма ограничены…

— Ну, войсковой операции от них и не требуется… Пусть навестят этого лесника.

— Я сегодня же передам это распоряжение!

— Не затягивайте! Сведения, полученные Селиверстовым, очень нам помогли бы сейчас…

Радиограмма

«Ястребу»

Принять меры по обнаружению уцелевших бойцов из группы Селиверстова. Для этого навестите известное вам лицо.

«Часовой»

Р А П О Р Т

Заместителю военного коменданта… района

Майору фон Крамеру.

Согласно вашей просьбе, направляю вам текст перехваченной и расшифрованной нами радиограммы. Адресат с позывным «Ястреб» нам неизвестен. Отправитель радиограммы с позывным «Часовой» — радиостанция разведотдела 8-й армии противника.

Заместитель командира

6 отдельной роты радиоразведки

Обер-лейтенант Хаузен.

Р А П О Р Т

Заместителю военного коменданта… района

Майору фон Крамеру.

Докладываю Вам, что в период с 02.06.1942 по 21.06.1942 г. отмечена активность партизан в районе разгромленного нами в мае лагеря русских диверсантов. Разведчики партизан несколько раз проникали на территорию лагеря, осматривали разрушенные сооружения и производили поиски. Ими также были захоронены тела диверсантов, убитых в ходе операции.

Нами прослежены маршруты передвижения партизан и установлено предполагаемое место их базирования.

В настоящее время производится передислокация моего подразделения, с целью установления надлежащего контроля над передвижениями противника. Нами также будет продолжена работа по выявлению места базирования партизанского отряда.

Обер-лейтенант Гельмут Рашке.

Радиограмма

«Часовому»

Лицо, к которому необходимо нанести визит, установлено. Для связи с ним направляется группа из отряда «Мстители», так как своих людей, способных провести это мероприятие, не имею. Поисковая группа этого отряда ранее уже проводила поиски по интересующему вас вопросу.

«Ястреб».

Р А П О Р Т

Заместителю военного коменданта… района

Майору фон Крамеру.

Согласно вашей просьбе, направляю вам текст перехваченной и расшифрованной нами радиограммы. Адресат с позывным «Ястреб» ответил на полученное приказание из разведотдела штаба 8-й армии противника. Согласно полученному приказу, он формирует группу для выхода в указанный ему район.

Заместитель командира

6 отдельной роты радиоразведки

Обер-лейтенант Хаузен.

Телефонный разговор.

— Гельмут?

— Да, герр майор! Рад вас слышать!

— Взаимно, мой друг. А у меня для вас есть новости!

— Слушаю вас, герр майор!

— В ближайшее время ваши друзья направятся за теми, кто имел непосредственное отношение к вашему майскому делу. Это те, кого не оказалось тогда на месте.

— Очень хорошо, герр майор! Мы просто в нетерпении!

— Вы хорошо подготовились?

— Не волнуйтесь, герр майор, на этот раз никаких осечек не произойдёт!

— Надеюсь на вас, мой друг…

Радиограмма

«Фридриху»

Наблюдаю выход группы лиц из контролируемого района. Направление движения — в район контрольного поста № 7. Состав группы — 5 человек. Вооружение — винтовки.

«Ойген»

Радиограмма

«Спартанцу»

Принять меры к негласному сопровождению группы из 5 человек, выдвигающейся к вам со стороны объекта «Туман». Обо всех изменениях маршрута и контактах — докладывать немедленно.

«Фридрих»

Сегодняшний день ничего особенного не предвещал. Утренняя пробежка, дрова — словом, всё, как обычно. Деда мы сегодня не ждали, так что никаких новостей тоже не предвиделось. Хотя, надо сказать, что ребята заметно нервничают. И их можно понять! С того момента, когда нас всех сюда принесли, прошло уже достаточно времени, а это место так никто ни разу не навестил. С их слов, подобное поведение командира отряда было чем-то, из ряда вон выходящим. Мужик он, если верить бойцам, правильный и заботливый. И такое отношение к бойцам ему, вообще-то, совсем не свойственно. Ну им виднее, в конце-то концов — это их командир. Я старшего лейтенанта знаю только по рассказам его бойцов и своего мнения на этот счёт составить попросту не могу. Поэтому, на данный счет не комплексую и добросовестно выполняю положенную норму пробега — десять кругов вокруг островка. Вообще-то уже пора её увеличивать. Хотя, здесь не стадион, отчего бег напоминает скорее быстрое (насколько это возможно) перескакивание через препятствия, но и это я вполне уже могу делать. Так что ещё денек-другой и буду бегать по пятнадцать кругов. Понятное дело, что не единым духом, но тем не менее! Пробежка утром, в обед и вечером — эдак я скоро совсем в форму приду!

На двенадцатом круге замечаю на болоте какое-то движение. Притормаживаю и всматриваюсь в лес.

Ну да, так и есть, колышутся веточки. Кто-то идет по тропе. И это странно — дед всегда ходит медленно и очень аккуратно, мы замечаем его только ввиду берега. Кого же это к нам черти волокут? Быстро подбегаю к дому и с порога выпаливаю эту новость ребятам. Секунда — и все винтовки разобраны.

Ларичев выбирается во двор и залегает за толстыми бревнами, а я осторожно крадусь на берег и устраиваю себе гнездо неподалеку от выхода тропы на берег. Здесь хорошая лежка, она мною уже давно на подобный случай подготовлена.

Устраиваюсь, осторожно раздвигаю кустики…

Да, дед сегодня не один. За ним, стараясь ступать след в след, осторожно продвигаются ещё несколько человек. В форме — только один. В нашей, советской. Остальные в гражданке. Но все с оружием, я вижу торчащие над плечами стволы винтовок. Стало быть, старший лейтенант прислал-таки за своими бойцами? Но, если верить рассказам ребят, в их отряде гражданских нет. Собственно говоря, это вовсе и не партизанский отряд был. Разведывательно-диверсионная группа штаба 8-й армии, насколько я успел понять из услышанных мною слов. А здесь — типичные партизаны, какими я их всегда и представлял. Ну, будем надеяться, что дед-то знает кого и куда водить. Чужих людей сюда он не потащил бы…

Гости, между тем, подходят к берегу. Озираются, они здесь, явно, в первый раз. Что и говорить, со стороны наш островок и впрямь, выглядит диковато. Сплошная стена леса, проходов никаких не отыскать. Но это — только снаружи, внутри лес не такой уж и непроходимый. Я же как-то бегать ухитряюсь?

Отсюда мне слышен их разговор. Да, нормально всё, дед ничуть не напряжен и совершенно спокоен. Надо полагать, этих людей он знает и на их тему не волнуется. Из моего укрытия хорошо видны мельчайшие детали их одежды и снаряжения. Хотя назвать таковым обыкновенную холщовую сумку — язык не поворачивается. Ну что ж, такова партизанская доля! Что добыл — то и таскай!

Помогая друг другу, гости начинают вылезать на берег. При этом первый из них, молодой вихрастый парень, скользит по камню и вот-вот полетит назад, в болото. Он беспомощно размахивает в воздухе руками, пытаясь поймать тонкие ветки кустарника, но — тщетно.

Протягиваю руку и ловлю его за воротник пиджака. Получив неожиданную поддержку, он изворачивается, хватается за ветку и, наконец, выбирается на сушу. Облегченно вздыхает… и тут до него доходит… Все его товарищи стоят пока ещё на тропе и изумлённо смотрят в нашу сторону. Он резко пригибается и прыгает в сторону, пытаясь сдернуть с плеча винтовку. Как на грех, она там в чём-то запутывается. И со стороны его прыжки выглядят даже смешно.

Ерофеич довольно крякает.

— Ну ладно, головорез! Хорош над парнем-то измываться! Вылазь из своей ухоронки.

Дед про неё знает и одобрил, в своё время, мой выбор.

Не спорю с ним — он тут главный. Забросив за спину оружие, выхожу на берег.

— Руки давайте, что ли… скользко тут, особенно, если с непривычки-то.

Гости переглядываются, и один из них протягивает мне свою ладонь.

Вытащив их на берег, спешу к дому. Надо предупредить ребят.

— Словом, мужики, такое у нас дело-то… Нет отряда вашего больше — немцы побили всех. Да и про вас, откровенно говоря, никто не знал. Если бы с Большой земли про то не намекнули, сидеть вам тут ещё долго! А так — сказали нам про Ерофеича, мы и двинулись. К себе вас заберем, кто готов и идти может.

Взоры все раненых тотчас же обращаются в мою сторону — ходячий, по правде говоря, я тут один. Пожимаю плечами, мол, не вопрос!

— И ещё одна закавыка есть… — мнется старший из пришедших. — Сказали нам, что командир ваш, какие-то бумаги запрятал перед смертью своей. Лагерь мы осмотрели — нет там ничего! А командование нам всю плешь проело — найти! Может, из вас кто подскажет?

Мы снова все переглядываемся. Я про это точно ничего не знаю, Кочарян изумленно приподнимает густые брови, Ларичев пожимает плечами, Марат разводит руками…

— Тайник смотрели?

Это Петрищев. Вчера он пришел в себя и с тех пор лежит, молча вперив взгляд в подслеповатое окошко. Говорить ему трудно.

— Э-э-э… какой тайник?

— Есть такой в лагере. Командир знал, я… ну, ещё, может быть кто-то…

— Нет, — твердо отвечает старший из гостей. — Про тайник никто из нас не знает и его мы не проверяли.

— Значит, там смотреть надо, — устало говорит Виктор. — Больше — просто негде.

— Дык… и посмотрим! Как сыскать-то его?

— Сыскать… оно, может, и нетрудно… только заминирован он. Не сможете вы его открыть — рванет. Там одной взрывчатки — с полпуда… при мне ту мину ставили, знаю о чем говорю.

— Вот так ни фига ж себе… — растерянно чешет в затылке вихрастый парень, — это как же теперь быть-то?

— Туда меня нести надо… на месте смогу…

— Да ты сдурел?! — вскакивает Ерофеич. — Только-только в себя пришёл, оклемался… вдругорядь свалиться хочешь?

— Нет дед! — неожиданно твердо отвечает Петрищев. — Не выжить мне. Чую я смерть — не за горами она уже… Пусть, хоть с пользой помру, а не за просто так.

— Да чё ты несешь-то! — не унимается дед. — Ай со мной спорить станешь?! Дык я-то постарше тебя буду и знаю больше!

— Прости, Ерофеич, — Петрищеву уже трудно говорить. — Но я ч у ю…

Дед замолкает, обречённо машет рукой и выходит во двор. Садится на бревно и свертывает самокрутку. Он что-то ворчит себе под нос, но никто из нас не разбирает этих слов.

Сборы не заняли много времени. Да и что было собирать-то? Винтовка и патроны при себе, копченое мясо, завернутое в листья лопуха, убрано в вещмешок. Носилки для Петрищева быстро соорудили из вырубленных в лесу жердей и плащ-палатки.

Вот и всё.

Прощаюсь с ребятами, мы обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам.

По умолчанию, четверо из нас тащат носилки с Виктором. Один идет впереди, а последний топает сзади. Никакого другого варианта построения тут не придумать.

До границы болота нас провожает Ерофеич. Он мрачен и молчалив. Только выйдя на сушу, он подходит к Петрищеву и берет его за руку.

— Ну… прощевай, Витя. Не свидимся мы с тобою, должно, больше-то.

— И ты, дед, прощай. Спасибо тебе — от всех нас, спасибо!

— Да, ладно! — машет рукою Ерофеич. — Что ж тут такого, особенного?

И мы уходим. Медленно пересекаем поляну и скрываемся в подлеске. Идти теперь можно только так…

Проводив глазами уходящую группу, дед устало присел на пенек. Вот и ещё двое ушли… а сколько их ещё будет?

Он достал кисет, свернул самокрутку. Легкий дымок поднялся к нависавшим над ним еловым лапам. Надо передохнуть. До кордона ещё путь неблизкий, а ноги… они уже не те, что были когда-то. Посидев ещё минут двадцать, он поднялся. Забросил за спину полупустой мешок и привычно свернул на знакомую тропу.

И не заметил, как в паре десятков метров за ним, сверкнули из-под нависших веток чьи-то внимательные глаза…

Р А П О Р Т

Заместителю военного коменданта… района

Майору фон Крамеру.

Докладываю Вам, что 18.07.1942 при проведении поисковых мероприятий, нами был задержан местный житель — Огарков Павел Ерофеич, 1870 г. р… При Советской власти он служил лесником и хорошо ориентируется в окружающих лесах. По полученной нами информации, он являлся тем самым лицом, к которому для получения информации и направлялась группа партизан из отряда «Мстители».

На допросе Огарков отказался отвечать на вопросы. После применения мер форсированного воздействия, показал, что к нему, в мае месяце текущего года, действительно, обратился ранее незнакомый командир Красной армии и попросил принять на лечение двух своих раненых солдат. Огарков эту просьбу выполнил, разместив солдат на острове посередине болота, где и ухаживал за ними до настоящего времени. Сообщить об этом в комендатуру не захотел, проявив тем самым враждебное отношение к германской армии. 17.07.1942 к нему явилась группа вооруженных людей и потребовала обоих раненых, которых Огарков им выдал. Один из раненых ещё не мог ходить и находился в тяжелом состоянии. Но пришедших это не смутило, и они забрали его с собой на носилках. О чем разговаривали между собою пришедшие и раненые — неизвестно, он находился в стороне от места разговора. Слов не слышал и содержимое разговора ему неизвестно. Со слов Огаркова, оба раненых — обычные бойцы Красной армии. Офицеров среди них не было. Никаких бумаг и прочих вещей при них не имелось.

Будучи допрошен относительно местонахождения острова, согласился его показать и 19.07.1942, в сопровождении группы солдат, под командованием унтер-офицера Апфельбаума, был доставлен в лес.

Углубившись в болото, Огарков потребовал, чтобы все сопровождающие его солдаты не приближались бы друг к другу ближе пяти метров, пояснив это слабостью почвы. Сам же, в сопровождении ефрейтора Лонзера, к которому он был прикован наручниками за правую руку, пошел вперед, указывая направление движения всем остальным. Пройдя таким образом около двухсот метров, Огарков, ударив свободной рукою ефрейтора, увлёк его за собою в болото, где они оба, почти тотчас же, провалились в трясину больше, чем по грудь. Все попытки спасти ефрейтора успехом не увенчались и он, вместе с прикованным к нему Огарковым, утонул. С большим трудом, пользуясь оставленными на деревьях и кустах метками, группа выбралась на твердую землю. Обнаружить остров не удалось.

Исходя из полученной информации, можно сделать вывод о том, что уходящая группа уносит с собою раненого, который располагает сведениями о местонахождении тайника, сделанного погибшим командиром разведывательно-диверсионной группы русских. Мною дано указание, при первой же возможности, бесшумно изъять одного из партизан, для подтверждения или опровержения этих данных.

Обер-лейтенант Гельмут Рашке.

Вот уже третий день мы идем по лесу. Все уже вымотались и устали, настроение неважное, если не сказать больше. Вчера исчез Пашка Ломакин — тот самый вихрастый парень. Он, с момента нашей встречи на острове, проникся ко мне каким-то нездоровым чувством. Видать, не мог простить своей оплошности. Все мои попытки найти с ним общий язык ничем не увенчались, он по-прежнему недружелюбно на меня косился. В какой-то момент, удалось застать его за тем, как он расспрашивал обо мне Петрищева. Увидев, что я подхожу, он быстро свернул разговор и отошел к кустам. Ну вот, скажите на милость, чем я не потрафил ему? Тем, что в болото упасть не дал?

Утром твердо решаю переговорить с ним в присутствии командира группы — уж от него-то он увиливать не станет!

В очередной раз сменив носильщика, замечаю, как Ломакин отстаёт от нас — его очередь идти в арьергарде. Он скрывается за кустами… и всё. Больше мы его так и не увидели. Отойдя на километр, командир, почуяв неладное, приказал оставить носилки под охраной двух бойцов, а все остальные, в том числе и я, потопали по своим следам — искать Пашку. Ага, с таким же успехом мы могли попробовать спилить дуб перочинным ножом — это даже вышло бы быстрее.

Никаких следов Ломакина мы так и не нашли, он словно растворился в воздухе. Пробовали даже его окликать — толку чуть. Никаких разумных объяснений этому не нашли. Я дипломатично помалкивал, не желая встревать со своими домыслами. А в душе понемногу стало зреть какое-то нехорошее предчувствие. Не могу сказать точно, что именно, но какую-то задницу я ощущал. Видимо, мои мысли каким-то непостижимым образом, передались и Виктору — на привале он подозвал меня поближе.

— Как ты? — спрашиваю его, усаживаясь на песок рядом. А винтовку кладу так, чтобы, при необходимости стрелять прямо из этой позиции.

— Нервничаешь? — кивком указывает на неё Петрищев.

— А ты? Ломакин непонятно куда и как пропал… да и вообще…

— Ты тоже что-то такое чуешь?

— Ну да, — не кочевряжусь и сразу соглашаюсь с ним. — Нехорошее чувство, как тебе сказать… словно ночью по улице идешь, кругом свет, фонари — и все меня видят. И я, светом этим ослепленный, толком ничего и разглядеть-то не могу! А чую, что кто-то смотрит на меня, недобро так…

— Да… ты вот, что… гранату мне дай, у тебя в вещмешке есть, я видел.

— Да не вопрос. Дам, конечно. Зачем тебе?

— Мало ли… только, чтобы не видел никто, добро?

Улучив момент, сую ему под бок тяжелую толкушку М-24. Виктор тотчас прикрывает её шинелью.

— Вот и добре. Теперь спокойнее как-то стало.

Что-то не по душе мне такое вот настроение Петрищева. Он что, не доверяет нашим сопровождающим? Не похоже… А вот надежды на них, как на опытных бойцов, у него, совершенно очевидно, нет. Впрочем, у меня её нет тоже. Да, по лесу они ходить могут. Правда, ничуть не лучше меня (или это я так зазнался?). Да и вояки из них… мягко говоря, не слишком сильные. По сторонам особо не смотрели, и только сейчас, после необъяснимого исчезновения Ломакина, стали вести себя осторожнее. С одной стороны, я их понимаю. Свой лес, немцы его не шибко-то и любят, оттого партизаны тут, как у себя дома. А с другой стороны, на ум всё время приходят те самые «охотнички». Ладно, десяток их удалось прикопать ещё около лагеря. Ещё нехило их легло в овражке — я заметил на тех солдатах знакомую форму. Но, где десяток, там и второй отыскать можно. И уж тем более, получив такую основательную плюху, немцы этого просто так не оставят. Они парни упрямые и рыть землю могут долго. А уж в чем-чем, а в умении грамотно подготавливать подобные мероприятия, им отказать нельзя. Неужели местные партизаны этого не знают? Послушав их разговоры, убеждаюсь в двух вещах. Первое — они не местные, их отряд расположен совсем не в этом районе, а где-то километрах в семидесяти отсюда. И второе — с такими фрицами они пока не сталкивались и что это за ухари такие, ничего не знают. К сожалению, все мои осторожные попытки внести ясность в данный вопрос, натолкнулись на откровенное непонимание. Нет, выслушать меня, все-таки, выслушали. Но, на этом все и закончилось. Никто никаких действий предпринимать не стал. И командир их, пожилой дядька Никанор Степанович, тоже ничего не стал менять в заведённом распорядке. А когда я предложил (по собственной инициативе!) пробежаться вокруг и посмотреть, пресёк мои поползновения самым решительным образом.

— Нам одного Пашки хватит! И так уже носилки тащить замаялись!

И — финиш!

На этом все мои попытки что-то изменить завершились.

Р А П О Р Т

Заместителю военного коменданта… района

Майору фон Крамеру.

Докладываю Вам, что 20.07.1942 поисковой группой под командованием обер-фельдфебеля Лахузена был скрытно захвачен партизан из числа пришедших за ранеными русскими диверсантами. Им оказался житель соседнего района Ломакин Павел Михайлович, 1924 г.р. Будучи допрошен, Ломакин показал, что состоит в партизанском отряде «Мстители» около полугода. Около двух недель назад, руководство отряда получило указание вторично выйти в район уничтоженного нами лагеря, попутно забрав с собою уцелевших диверсантов, которые могли что-то знать о пропавших документах. Указанные диверсанты, после ранения были оставлены на острове посередине болота, о котором ранее уже сообщалось. Прибыв к леснику, партизаны были им сопровождены на остров. Раненых там оказалось пять человек, но ходить мог только один. В ответ на расспросы, один из лежачих раненых — Петрищев Виктор, пояснил, что портфель полковника Хильгера мог быть спрятан в специальном тайнике. Данный тайник заминирован большим количеством взрывчатки и оборудован ловушками. Петрищев пояснил, что вскрыть тайник сможет только он, любой другой, попытавшийся это сделать, погибнет на месте. Исходя из этих соображений, командир группы партизан — Горев Никанор Степанович, принял решение доставить Петрищева в лагерь, чтобы он выполнил операцию по вскрытию тайника. С этим надо было спешить, так как состояние раненого внушало серьезные опасения.

Со слов Ломакина, дорога к острову очень трудная и оставшиеся там раненые, без посторонней помощи оттуда не выйдут, тем более, что не способны самостоятельно передвигаться. В связи с этим, считаю, что дальнейшие мероприятия по поиску дороги на остров, можно прекратить, ввиду их нецелесообразности.

После проведенного допроса, ввиду невозможности дальнейшего использования, пленный был расстрелян.

Исходя из полученных сведений, считаю целесообразным обеспечить дальнейшее беспрепятственное передвижение партизан к разрушенному лагерю, где они самостоятельно вскроют тайник и обезвредят все ловушки. После этого, в зависимости от сложившейся обстановки, силами моего отряда, будет произведено их задержание или уничтожение.

Обер-лейтенант Гельмут Рашке.

На четвертый день пути настроение у моих попутчиков отчего-то повысилось. Странно, вроде бы ничего обнадеживающего за это время не произошло? Но факт есть факт, они даже как-то приободрились. И зашагали ощутимо быстрее. Окликнув меня, командир приказал заменить его у носилок. Сейчас именно я шагал в голове отряда, осматривая дорогу. Закидываю за спину винтовку и занимаю указанное место. Но идти пришлось недолго, вскоре дядька Никанор дал команду на привал. Ставим носилки на землю, а сами устраиваемся чуть поодаль. Командир окликает одного из партизан, отправляет его на пост, а сам исчезает в кустах.

Тихо…

Только какие-то птахи попискивают в кустах. Подставляю лицо солнечным лучам. Как давно я не брился? Именно эта мысль отчего-то меня беспокоит. А, кстати! Пока сидим, отчего бы и не?

Лезу в вещмешок и достаю бритвенные принадлежности. Ручеек поблизости есть, так что и морду выбрить я вполне себе успею.

— Максим! — окликает меня сосед, Петр Воропаев. — Ты куда?

— Побриться хочу. А что?

— Не успеешь. Сейчас дальше пойдем.

— Так нет же командира-то?

— Скоро будет, не волнуйся.

Хм, опять какие-то секреты… Ладно, хоть умоюсь!

Прячу принадлежности в мешок, сбегаю вниз и быстро ополаскиваю рыло. Ну вот, даже полегчало, ей-богу! Уже неторопливо поднимаюсь наверх. Перестраховщики, мать их за ногу…

Треск в кустах!

Быстро перекатываюсь к винтовке…

Но часовой спокоен.

Не волнуются и мои попутчики.

Из кустов выходит группа людей. В разномастной одежде и с оружием. Никанор шагает сбоку, что-то поясняя коренастому бородачу.

Так вот оно что! Здесь была назначена встреча! То-то и командир ушел, видать, первым хотел пообщаться…

Облегченно вздыхаю, наклоняюсь к мешку, завязывая горловину.

А когда поднимаюсь, встречаюсь взглядом с высоким худым парнем в полувоенной одежде. Военные брюки, заправленные в сапоги, пиджак… что-то знакомое…

По сузившимся глазам парня, понимаю — он тоже меня узнал. Но кто это? Где мы виделись?

Секунда — и он срывает с плеча винтовку.

— А ну! Хенде хох!

По-немецки?

Или я чего-то не догоняю?

Растерянно смотрю на остальных партизан.

— Ты чего, Митяй? — удивленно смотрит на него дядька Никанор. — С глузду съехал?

— Кто это такой? — тычет в мою сторону оружием парень. — Откуда он здесь?

— Да, Максим это… Мы его у Ерофеича забрали, вместе с этим, — кивает на Виктора наш командир. Он тоже удивлен происходящим.

— Да? А сдаётся мне, что это немец! Я с ним на штыках махался, в апреле ещё. Да и Олег эту морду запомнил, небось! Верткий, черт, ушел тогда от меня, даже винтовку как-то выбить ухитрился! Олег! — кричит он, не оборачиваясь. — Подь сюды!

Откуда-то из задних рядов подтягивается ещё один парень. Здоровый и крепкий.

— Глянь, Олежка! — кивает на меня Митяй. — Знакомая рожа?

— Дык… видел вроде где-то… хрен его знает, может и встречал когда?

— Да на поле он был! Когда Иваныча убило! Ты ещё по нему тогда стрелял!

— Ежели я по нему стрелял тогда, так он сейчас не на ногах тут стоял бы! А из могилы высовывался! Я тогда ещё и гранату туда зафигачил, от неё хрен бы кто увернулся!

— Да ты получше посмотри! — и худой внезапно делает выпад винтовкой в мою сторону.

Штыка у него сейчас нет, но получить стволом в глаз мне как-то неохота. Да и стоять под прицелом очумевшего парня — тоже не слишком приятно. Я даже не успеваю что-то сообразить, руки всё делают автоматически.

Взмах — отбив — рывок на себя. Лязгает затвор…

И обалдевший парень пятится назад, не сводя глаз с собственного оружия. Которое недвусмысленно уставилось ему в лоб.

Лязгают затворы, и на меня со всех сторон смотрят оружейные стволы.

— А ну! — кричит кто-то. — Опусти винтарь! А то щас из тебя сито сделаем!

— Да черт с вами, держите! — кладу винтовку на землю. — И психа своего уймите, чтобы на людей не бросался…

— А похож… — качает головою Олежка. — Такой же верткий да ловкий! Однако ж, я не промахиваюсь!

Раздвигая толпу, подходит собеседник Никанора.

— Ты кто таков будешь, резвун?

— Боец Максим Красовский. Из разведки я… окружили нас, ранило меня, отлеживался в деревне одной. Отсель — километров с полсотни будет. Как немцы её спалили, в лес ушел. Ребят, что в лагерь вели, отбил. С ними и воевал вместе. Документы есть, сберег! Показать?

— Давай! — подошедший внимательно их просматривает. К нему через плечо заглядывает и Митяй. Видно, как он удивлённо приподнимает брови.

— Тут нормально всё… — возвращает мне бумаги собеседник. — Однако ж… я своим ребятам верю! Где второй?

Народ расступается, и дядька подходит к Петрищеву. Присаживается на корточки.

— Ну, здравствуй, боец! Как звать тебя?

— Виктор… Петрищев я…

— Ну а я — Иван Егорыч буду. Так и познакомились, считай! Ты в отряде давно?

— С начала… с самого, как через линию фронта перешли. Пулеметчик я.

— Максима знаешь?

— Как же… лежали рядом, выздоравливали. Он за мной ходил…

— А раньше встречались? Он тоже из ваших?

— Нет… Нас от склада немецкого отбили, там меня и ранило. А потом… фрицы на хвост сели. Вот Максим-то нас и спас — засаду они устроили. Побили немцев. Тогда и его ранило.

— Сам это видел?

— Нет. Лежал я… в овражек нас всех унесли. А потом туда и его притащили. Его же бойцы и принесли — гранатой фриц шарахнул. Одежу всю порвало осколками.

— А одет он в чем был? Сейчас-то все на нём целое!

— Куртка была… похожие на фрицах видел. Да штаны… их не помню, — Виктор прикрывает глаза.

Егорыч встает и поворачивается в мою сторону.

— М-м-да… задачка!

— Слышь, Иван Егорыч! — встревает сбоку какой-то шустрый парень. — Дозволь, я его поспрошаю?

— Ну?

— Ты фильм «Чапаев» видел? — поворачивается ко мне парень.

— Видел.

— Сколько очередей по белякам Анка даёт?

А вот хрен его знает! Не помню я этого!

— Кажись, три…

— А вот и нет! — торжествующе поднимает парень вверх палец. — Ошибка тут твоя!

Очень даже может быть. Не стану спорить, ещё что-нибудь ляпнуть свободно могу.

— Ладно! — машет рукою в воздухе командир партизан. — В общем, так! До выяснения всех дел, оружие мы у тебя отберем. А как до лагеря нашего дойдём, там и поспрошаем. Рация есть, запросим кого надо. Там и разберемся. Митяй!

— Тута я, Иван Егорыч!

— За ним присматривать будешь! Но, чтоб без глупостей, а то — знаю я тебя!

Вот и повернулась в очередной раз ко мне фортуна своим седалищем. Только и удовольствия, что носилки не тащу. Оружие и патроны у меня забрали, руки, правда, вязать не стали, что уже хорошо. И вещмешок оставили. А вокруг меня вертятся Митяй с товарищем, подозрительно поглядывая по сторонам. Даже и не знаю, кто им рассказал про Ломакина, но после этого мои конвоиры совсем помрачнели. Будто это я виноват в его исчезновении! Да и все, вновь прибывшие, косятся в мою сторону с нездоровым интересом. Можно подумать, я тут всем крепко задолжал или, не менее основательно, напакостил. Но сделать я пока ничего не могу, будем подождать, как говорится в Одессе…

А, между тем, путь наш подходит к концу. Это стало ясно из отдельных, донесшихся до меня, слов. Почему, из отдельных? Так я иду теперь не со всеми! Ведут меня (скорее уж, конвоируют) чуть в стороне от всего прочего отряда. И к Виктору пустили далеко не сразу, только, когда он вторично об этом попросил.

Присаживаюсь около носилок. Мои «конвоиры» так и мельтешат перед глазами.

— Эй… парни… — поворачивает к ним голову Петрищев. — Вы бы это… прогулялись, что ли?

— Не положено! — солидно возражает Митяй. — Мы на посту!

— Тебе же русским языком говорят! — урезониваю я его. — Вокруг народу — толпа, куда я денусь?

— А ты ещё поговори у меня!

— Я вот сейчас встану… — медленно и с нарастающей злобой отвечаю ему, сжимая кулак. — Ты и глазом моргнуть не успеешь! И не сильно тебе винтовка поможет!

Олег кладет руку на кобуру нагана.

— А вот эту штуку я тебе воткну пониже спины! Да поверну там пару раз! Мушку, поди, спилить ещё не успел?

— Парни! — твердо говорит Виктор. — А не пошли бы вы к…

Вот уж не ожидал от него таких словесных оборотов!

Смутившиеся «конвоиры» отходят. Недалеко, но разговору больше не мешают.

— Максим… ты уж извини меня…

— Да ладно! Переживём как-нибудь! И не в такие переделки попадал — вывернусь!

— Смотри… Что-то мне тяжко, словно взгляд чужой вцепился.

— Да говорил я уже Никанору… — безнадежно машу рукой. — Он и слушать не стал! Дескать, наш это лес, а ты тут чужой! Что, мол, в этом понимаешь?!

Виктор как-то обмяк.

— Тогда это… ты сам смотри.

— Не боись! Ещё и на свадьбе твоей погуляем!

— Не… женат я уже.

— Так это… на золотой!

— Твоими бы устами, — чуть улыбается мой собеседник. — Ладно. Замётано!

Вечером этого дня мы вышли к лагерю.

Против моего ожидания, туда никто не полез. Встали в сторонке, накоротке. Без костров и прочего. Выслали разведку и стали ждать. Прошло около часу, ещё один…

Разведка вернулась — тихо. В лагере никого нет, и ничьих следов рядом не обнаружено.

Но и сейчас в лагерь никто не полез. Виктор сказал, что в темноте вскрывать тайник — затея хреновая. Стало быть, ждем рассвета…

Ну, раз меня никто и ни чем не озадачивает, имею полное право вздремнуть. Вот «конвоирам» моим спать не положено, пусть и бдят. За всех…

Давным-давно вперед.

— Ну, что, Макс? — Сергеич сидит напротив меня. — Готов голову напрячь?

Только что он поставил мне довольно-таки нетривиальную задачку и сейчас ожидает моей реакции.

— Представь себе ситуацию, — расхаживает по поляне мой учитель. — Ты один. Оружия, во всяком случае, в зоне досягаемости, нет. Вокруг тебя враги. Убивать прямо сей секунд тебя пока не собираются — это единственный плюс. Зачем-то ты им нужен. Живой, но не обязательно невредимый.

Он разбрасывает по поляне палки и пустые бутылки.

— Вот этот дрын — автомат. Будем считать, что его кто-то прислонил к дереву, а сам уселся… ну, шнурки завязать. Соответственно, эта палка — ручной пулемет. Стоит на земле, а хозяин где-то поблизости. Допустим, поссать отвернулся.

Сергеич делает ещё несколько шагов.

— Вот эта бутылка из-под пива — ручная граната. Её кто-то на бруствере обронил. Вокруг тебя, не забывай, люди. Настроены к тебе враждебно, так что лишний пинок от них может враз прилететь. Пуля — само собой. Так вот — задача!

Он поднимает палец вверх.

— Каким образом можно вывести из строя всех сразу? До любого оружия тебе — пять-шесть шагов. Времени на выбор — пять секунд, переиграть не дадут. Думай!

— Вопрос можно?

— Хоть десять. Пока я секундомером не щелкнул.

— Я должен их обязательно поубивать? Или просто вывести из строя?

— А есть разница?

— Исходя из того, что ты мне всегда говорил — есть.

— Что ж, поздравляю! Голова у тебя работает! Вывести из строя. Ты прав — разница есть…

Толчок по ноге обрывает мои сновидения.

— Вставай! — хмурый Митяй стоит чуть сбоку от меня. — Общий подъем уже.

— Что, выходим?

— Нет, мать твою, сейчас полетим!

Вокруг меня позвякивает оружие, народ готовится к выходу. Откуда-то приволакивают ручной пулемет, и расчет занимает позицию на опушке леса. Ага, понятно, отступать, в случае чего, предполагается сюда. Значит, народ и этот вариант продумал. Данная новость меня обнадеживает — не все тут дилетанты!

Около нас внезапно вырисовывается фигура командира.

— Вот что, Максим, — говорит он. — Кто ты и что ты — это всё на потом отложим. Но одно ты понять должен, как «Отче наш»!

— Не понял? — осторожно интересуюсь я. Нет, что такое «Отче наш» мне очень даже хорошо понятно. Но вот как к такой осведомленности отнесутся партизаны? Не в том плане, что я эту молитву знаю, здесь-то, как раз, ничего удивительного нет. А вот тем фактом, что комсомолец (каковым я им представился) обращается к церковной молитве?

— Идем в лагерь. Тут, не так давно, немцы прошлись. Наших побили и много.

— Это я знаю. Мы же именно сюда и шли.

— Не перебивай! — строго говорит он. — Сюда или нет — не в том вопрос. Себя тут нужно осторожно вести и не шуметь. В своих ребятах я уверен.

— А во мне, стало быть, уверенности нет?

— Не обижайся — но, нет. Так что выбирай — или мы тебя здесь к дереву привяжем, и часового поставим…

«И неугомонный Митяй вполне может со мною что-то сотворить…»

— … или ты с нами идешь. Но руки тебе свяжем, дабы не шутковал более. Мне там каждый боец нужен, не могу я на тебя сразу двоих отвлекать.

— Рот хоть не заткнете? Чем дышать-то буду?

— Надо будет — пулей заткнем! Или вон, Митяй — штыком. Он по этому делу мастер!

«Ага, знаю я какой это мастер…»

— С вами пойду. А руки… — протягиваю их вперёд. — Вяжите, раз так…

Да, бой тут был неслабый! Посечённые металлом стволы деревьев, сбитые осколками и пулями ветки, покосившиеся амбразуры дзотов, развороченные гранатами… обгорелые бревна, торчащие из ям — надо думать, остатки землянок? Так это здесь, как я теперь понимаю, погибли и мои ребята? Ненадолго хватило той передышки, которую дали мы тогда отряду старшего лейтенанта в овражке… Упрямые им попались фрицы, ничего не скажу. Хотя, вполне возможно, что здесь поработали какие-то другие немцы, не обязательно те самые «охотнички». Всё же, именно этим гаврикам мы вломили весьма неслабо! Около сорока человек только погибших! Не помню, сколько именно личного состава насчитывали фрицевские «охотничьи команды», но уж навряд ли более ста человек. Так что потеряли они безвозвратно более трети от своей численности. Нехилые потери, обычно любую часть после такого пенделя, доукомплектовывают и пополняют. Хотя, кто их знает, этих хитромудрых «охотников»? У них и свои порядки на этот счет могут быть…

Партизаны рассредотачиваются по сторонам, занимая позиции посреди остатков укреплений и залегая под деревьями. Вперед проходит только командир и группа партизан, которые тащат носилки с Виктором. Он собран и серьёзен. Поминутно оглядывается по сторонам.

Меня пихают в спину — «конвоирам», которых пока никто конкретно не озадачил ничем, тоже охота полюбопытствовать.

И вскоре вся наша небольшая процессия останавливается посередине лагеря. Петрищев осматривается и указывает рукою на одну из разрушенных землянок.

— Сюда…

Ребята расчищают проход и отбрасывают в сторону остатки крыши, которая не даёт возможности проникнуть внутрь. Наконец, вход свободен, и они втаскивают носилки внутрь.

— К стене поставьте… нет, не к этой! Слева.

Виктор приподнимается на носилках, ему подсовывают под спину свернутую шинель — так удобнее. Он ощупывает руками стену, что-то там нажимает…

— Шомпол!

Партизаны переглядываются.

— От винтовки!

Ага, дошло!

Один из них быстро выдергивает из своей трехлинейки стальной прут и протягивает его Петрищеву. Тот, повертев его в руках, втыкает куда-то между бревнами, к чему-то там прислушиваясь.

— Ещё один…

И второй шомпол исчезает в стене.

— Так…

Виктор отодвигает бревно (которое неожиданно легко вдруг скользнуло в сторону) и сует в темную дыру руку.

Напрягается, что-то непонятное ей там делая.

Видно, что по его лицу катятся капли пота, ему сейчас очень трудно. Да и рана, надо думать, болит…

— Всё…

Он устало откидывается на спину.

Командир подходит к носилкам.

— Ну что? Есть там что-нибудь?

— Есть. Только тяжелый этот портфель… не иначе, железом каким-то набит, не вытащить мне.

— А он… не того? Не жахнет?

— Сейчас — нет. Там две мины было. Одна — на вытаскивание этого бревна. Вторая — на подъем портфеля, разгрузочная. Сама взрывчатка где-то в полу лежит, да у входа ещё заряд — туда шнур детонирующий ведет. В самой этой ямке только две мины. Что не так сделаешь, землянку не то что завалит — наружу всю вывернет! Вместе со всеми, кто туда влез. Сапер наш делал, Миха — он на эти штуки большой мастер был… Помогал я ему, оттого и знаю, куда и что совать надобно. А куда — не треба!

— Ага! — повеселел Егорыч. — Ну-ка, парни, тащите носилки на улицу! Здесь и без того тесно!

Петрищева выносят из землянки, и ставят носилки около входа.

Командир партизан подходит к стене, суёт в темную дыру руку и выволакивает оттуда портфель.

Когда-то, наверное, щегольской и красивый, кожаный портфель покрылся теперь пятнами, даже местами заплесневел. Потемнели ремни, стягивающие его, и окислились пряжки и замки.

Егорыч ставит его на траву, и присев на корточки, расстегивает крышку.

Внутри обнаруживается темный, даже на вид тяжелый и основательный, металлический ящик. Небольшой, примерно 30х30 сантиметров. Не слишком толстый, сантиметров десять.

И всё.

Больше в портфеле ничего нет.

— Хм… — вертит ящичек в руках командир. — И это всё? Ради такой фиговины мы сюда столько раз ходили?

Никто не успевает ему ничего сказать.

Словно вихрь проносится над полянкой! Гимнастерка на груди Егорыча лопается сразу в нескольких местах, и кровь брызжет прямо на стоящего рядом партизана! Впрочем, тому это уже не интересно — на моих глазах пуля сносит ему верхушку черепа.

Не сиди я на земле, куда меня пихнул кто-то из «конвоиров» (дабы я не загораживал им обзор), досталось бы и мне. Причем, неплохо досталось бы — как раз на линии огня нахожусь. А раз так…

Ничком падаю на землю и скатываюсь в разрушенную землянку.

А на полянке продолжается избиение. Иначе это охарактеризовать никак невозможно. Невидимые стрелки методично расстреливают мечущихся по лесу партизан. Судя по всему, все ключевые точки ими давно обнаружены и хорошо известны, так что они держат их под контролем. Ответная стрельба быстро стихает. Татакнул было «ДП» с опушки леса, но тотчас же захлебнулся, не успев выпустить и десятка пуль. Это даже не бой — побоище! Пули летят почти со всех сторон. Впрочем, почему — почти?

В бревна над моей головой они попадали уже несколько раз. И каждый раз — с новой стороны! Действительно, противник ведет огонь, практически, со всех сторон.

Нельзя сказать, что партизаны не пытались оказать сопротивления. Их винтовки и пулеметы открыли огонь почти одновременно с нападающими. И этот огонь не был бесполезным — стрельба из леса несколько поутихла. Надо думать, кое-кому резко поплохело.

Но, увы…

Те, кто устроил здесь ловушку, были людьми небесталанными, и их боевой опыт существенно превосходил таковой у партизан. Винтовки моих товарищей отвечали всё реже. Вот прозвучал последний выстрел… и наступила гнетущая тишина.

Приподнимаюсь над землей (насколько это возможно сделать со связанными за спиною руками). В нескольких метрах от меня стоят носилки с Петрищевым. Его шинель в нескольких местах пробита пулями, но он, как ни странно, ещё жив. На губах у него пузыриться кровь, но глаза открыты и в них ещё видна искорка жизни. Вижу шевеление руки — это он гранату там сжимает! Отрицательно мотаю головой — не спеши! Ведь некуда же пока бросать! Похоже, что он меня понял… рука разжалась. И то хлеб, под нашими ногами двадцать килограммов тротила, мало не будет. И толку с того никакого — противника-то рядом нет!

Наступила тишина, смолкли в лесу перепуганные обитатели. Стихли и выстрелы со стороны противника.

— Die erste Truppe — Vorwarts! Passen Sie auf! Schie't auf die geringste Gefahr!

Так… вот оно и началось. Вперед, стало быть… и стрелять при малейшей опасности. Ну, а ты чего ожидал? Официанта в смокинге и с бутылкой шампанского на подносе?

И что мы можем? Со связанными-то руками и полумертвым товарищем на носилках? Да не слишком-то до фига…

Ага, вот и первый мелькнул. Двигается легко, от укрытия к укрытию передвигается быстро и ловко пользуется малейшими складочками местности. Опытный чертяка… такого на мякине не проведёшь!

Второй.

Страхует первого, настороженно поводя вокруг стволом автомата. Пока тот не залёг, с места не двигается вообще.

Не вижу других, но они, наверняка где-то есть. Парочкой проверяющих здесь не обойдутся.

Бах!

Ага, контрольный.

Значит, кто-то из партизан ещё жив… был.

Бах!

Уже глуше и с другой стороны.

Точно, эта парочка тут не одна.

— Глаза закрой! — шепчу я ему. — Увидят же! Издаля стрельнут!

Под шинелью вижу движение руки — он откручивает колпачок на рукоятке.

«Ну что, Максим — приплыли? Сейчас немцы выйдут на полянку, и Виктор дернет за шнур. Сдетонирует ли заряд? Может… А может и не завестись, всё-таки от землянки носилки стоят достаточно далеко. Хотя, он ведь должен знать, где расположена взрывчатка. Но вот сработает ли основной заряд. Мне под ноги бросить — точно рванет, где-то здесь проложен детонирующий шнур, а этот-то сработает. Во всех случаях сработает, даже и от меньшего взрыва. Сколько немцев мы захватим с собой? Двоих, троих? Мало… Но, хоть кого-то, всё не так обидно будет».

Но Петрищев меня не слышит, что-то там у него не заладилось. Так он в руку ранен! Прижал гранату левым бедром и правой рукой пытается колпачок отвернуть!

Шорох кустов — и на полянку вступает немец. И сразу же, с противоположной стороны, но чуть левее (чтобы не перекрывать товарищу сектор стрельбы) выходит второй. Первый из вышедших стоит за спиной Виктора и его лица не видит. А вот второй — тот различает всё очень отчетливо, и естественно, замечает шевеление руки. Ствол его оружия начинает двигаться вверх — сейчас он выстрелит. А Петрищев не успеет, это я уже хорошо понимаю. Сейчас немец застрелит его — и всё… останутся неотомщенными все погибшие здесь партизаны. Зазря, стало быть, пропадём…

— Kamerad! Ein Russischer auf die Bahre zuendet die Bombe!

Немец, к которому я обращаюсь, реагирует моментально, на автомате. Нажимает на спуск, и короткая очередь выбивает пыль из шинели Виктора. А секунду спустя, оба ствола (его и первого солдата) уставились мне в лицо.

— Wer bist du? Sprichst du Deutsch?

Ага, стало быть, им интересно кто я такой и почему предупредил их об опасности? Правильно говорят — любопытство сгубило кошку! Уж чего-чего, а качественной лапши на уши я вам сейчас обеспечу…

— Старший стрелок Красовски Макс! Был ранен, попал в плен… и теперь эти чертовы большевики таскают меня за собою по лесам…

— Зачем?

— Дикари…

— Документы?

Вот как бы мне сейчас пригодился мой зольдбух! Увы… он остался за подкладкой изорванной гранатными осколками куртки, которая сейчас валяется неведомо где в лесу.

— Эх, камрад, если бы у меня были сейчас не только документы, но ещё и глоток шнапса…

Солдат хмыкает и присаживается на корточки.

— Ну, положим, глоток шнапса ты заслужил… — он снимает с пояса флягу. — Глотни! А ты, Мориц, сбегай за обер-лейтенантом, похоже, этот вопрос по его части.

Руки мне, правда, немец развязывать не стал — осторожный! Флягу поднес ко рту и влил мне довольно-таки щедрый глоток.

Спустя несколько минут, на полянку выходят сразу несколько человек. Среди них шагает высокий стройный немец в фуражке. Ага, надо думать, это и есть тот самый обер-лейтенант.

Пытаясь встать на ноги, стоящий рядом солдат мне помогает.

— В чем тут дело, Нойберт? Что это за человек?

— Старший стрелок Красовски Макс, герр обер-лейтенант! Второй взвод пятой роты второго батальона 405 гренадерского полка 121 дивизии вермахта!

— Надо же! Четыреста пятый полк? Знаю-знаю… Как фамилия командира батальона?

— Майор Рихард Бохентин, герр обер-лейтенант! Командир полка — полковник Фридрих Франек!

— А как зовут командира взвода?

— Лейтенант Карл Морт, герр обер-лейтенант!

— Хм…

На поляну, между тем выходят остальные солдаты. Потихоньку вокруг нас собирается около трех десятков немцев. А офицер продолжает допрос.

— Как вы попали в плен?

— Наше отделение было направлено для расчистки дороги. Во время приема пищи на нас напали, бросили гранату… я очнулся уже в плену. Раненым, одетым вот в это… — кивком указываю на красноармейскую форму, которая сейчас на мне.

— И документов у вас, разумеется, нет…

— Нет, герр обер-лейтенант! В смысле — нет при себе! Возможно, они у кого-то из этих… — киваю на тела партизан.

— Герр обер-лейтенант! — отвлекает его внимание один из солдат. — Мы ищем вот это?

В его руках тот самый металлический ящик.

— Благодарю вас, Ройтман, это именно то, что нам нужно. Все здесь?

— Да, герр обер-лейтенант!

Ага… все они тут. Это хорошо. Мне бы ещё руки как-то развязать…

— Мориц! — вспоминает офицер. — Вы что-то говорили о бомбе…

— Это он крикнул, герр обер-лейтенант, — кивает на меня солдат. — Тот русский, что лежит на носилках, хотел что-то сделать, а он нас предупредил.

Офицер снова поворачивается ко мне.

— Ну? Что вы на это скажете?

— С вашего позволения, герр обер-лейтенант… — поворачиваюсь я к нему боком, показывая связанные руки. — А то мне даже в туалет самому не сходить…

— Мориц!

Лезвие ножа разрезает веревки, и я облегчено встряхиваю руками.

— Разрешите показать, герр обер-лейтенант?

Среди солдат короткое движение — двое из них берут наизготовку карабины. Пока в меня не целятся, но на это им хватит и двух-трех секунд.

— Этот человек, — киваю на Петрищева, — их комиссар. У него при себе какой-то пакет, он тоже заминирован и может взорваться.

— Откуда вы это знаете, старший стрелок?

Ага, клюнул фриц!

— Я всё-таки просидел в плену достаточно долго, герр обер-лейтенант… Кое-что понимаю по-русски. Тайник тоже минировал он.

— Там, действительно, много взрывчатки?

— Нет. Всего одна тротиловая шашка. Он привязал её к своему пакету. У него там была ещё граната. Я неплохо разбираюсь в этом, герр обер-лейтенант. И видел, что именно он там сделал.

— Зачем ему это было нужно?

— Не знаю, герр обер-лейтенант.

— Достаньте пакет.

— Могу ли я попросить вас, герр обер-лейтенант, чтобы ваши солдаты отошли… ну хотя бы на несколько метров? Мало ли… мне ведь может и не повезти…

По знаку офицера солдаты освобождают полянку. Вот и славно!

Разминаю руки и делаю шаг вперед. За спиною отчетливо щелкает затвор…

«Учти, Максим. Огнестрельное оружие очень опасно тому, на кого направлен ствол. Менее опасно тому, кто стоит рядом или сбоку. И почти безопасно всем, кто стоит сзади. А вот граната… — Сергеич, покачивает головой. — Её боятся все. Почти невозможно точно угадать, куда и как полетят осколки, как ударит взрывная волна. Можно — предположить. С достаточно большой вероятностью — и если знаешь взрывное дело. Но хорошо знают его немногие. Более того, чтобы выстрелить в кого-то, надо повернуть оружие в его сторону. А бросить гранату — можно хоть за спину, никаких проблем, поворачиваться для этого не нужно. Именно поэтому, граната в руках противника — равноопасна всем сразу…»

Присаживаюсь на корточки перед Виктором.

«Извини, друг. Но иначе у нас с тобою ничего не вышло бы. И твоя смерть оказалась бы напрасной, да и меня пристрелили бы походя. И все ребята остались бы тогда неотомщенными…»

Осторожно приподнимаю полу шинели. Да… он почти все успел, свернул колпачок и намотал шнур себе на руку. А гранату прижал бедром. Стоило только рукой дернуть — и привет! Но не успел. И — к лучшему. Не успел он — успею я. Быстрый взгляд по сторонам — немцы стоят спокойно, кто-то даже присел, разбираясь в своих вещах. Все здесь? Будем надеяться… а вход в землянку чуть правее.

Ну что?

Начали?

Рывок!

П-ш-ш…

— Не волнуйтесь, герр обер-лейтенант! Я брошу гранату в землянку, взрыв никого не заденет!

Успеет он что-то понять или нет — теперь уже поздно. Всё равно сделать что-нибудь уже не сможет. Да и я больше ничего не могу предпринять.

Не вставая, рывком бросаю гранату в проём.

Ну, теперь остается только надеяться на то, что детонирующий шнур, о котором говорил Петрищев, действительно есть и заведётся от гранаты…

Раз…

Два…

Три…

А ведь я перед броском выждал пару секунд…

Падаю ничком на землю.

Четы…

Р-р-р-а-х!

Черный столб земли встает на месте землянки! Второй вымахивает откуда-то сбоку, расшвыривая солдат, словно картонные игрушки!

Над моей головою с визгом пролетают какие-то предметы. То ли осколки, то ли камни и обломки бревен — сейчас не разобрать.

Взрывная волна переворачивает меня и катит по земле.

Ох, и ни фига ж себе долбануло!

Сиди я на корточках — так и улетел бы куда-нибудь в кусты…

Блямс!

Обо что это я так приложился? Зубы так и лязгнули!

Егорыч… это об его тело я долбанулся башкой. А ведь у него «ППД» был! Я ведь именно с таким расчетом и присаживался, чтобы к нему успеть… если повезет. Своеобразное везенье получилось, но сейчас и это — более чем, кстати.

Вот он, командир партизан даже не успел снять автомат с плеча. Ну что ж, будем надеяться, что за оружием своим он ухаживал и патронов у него достаточно — полный диск.

Не вставая с земли, рву оружие на себя, поддаётся оно не сразу, словно партизан не желает с ним расставаться. Да, твою ж мать!

Всё, автомат у меня в руках!

На колено, взвожу затвор…

Немцы где?

Вот, слева кто-то шевелится…

Да-дах!

Есть один!

Крутанувшись в сторону, перечеркиваю автоматной строчкой сразу троих, очумело мотающих головами и пытающихся встать с земли. Нет уж, парни, упали — так лежите!

А ещё они где?

Второй взрыв ударил сбоку от основной толпы фрицев, разбросав их в разные стороны. Там на земле какая-то мешанина из тел и обломков. Есть там живые или нет? Некогда разбираться! И короткими, в три-четыре патрона, очередями причесываю и этих.

Вон ещё кто-то в стороне копошится… копошился.

В голове гудит и трещит, я почти не слышу своих собственных выстрелов. Какое-то движение в кустах? И туда всадим несколько пуль, не жалко. Скорее, скорее — пока они не опомнились! Десяток их точно уже заземлить удалось, но ведь могут придти в себя и остальные!

Сколько патронов ещё в магазине?

Надо было и второй прихватить, есть же он где-то у Егорыча?

Некогда!

Бегом пересекаю поляну, тут ещё какое-то движение наметилось…

Точно!

Офицер.

Без фуражки, её унесло взрывной волной

И несколько солдат.

Очумело мотающие головами.

Автомат в моих руках выплевывает последние патроны, и затвор лязгает вхолостую.

Но трое солдат тыкаются мордами в землю — с ними покончено!

Услышав, должно быть, выстрелы, офицер тянет руку к кобуре — его автомата рядом не видно, наверное, потерялся где-то.

И ещё один солдат, тоже, между прочим, безоружный, выхватывает откуда-то нож.

Ему первому и прилетает.

У «ППД» хороший приклад… железякой снизу окованный. Да и сам автомат весит немало!

Так что удар прикладом по зубам… это тот ещё подарочек!

Вот и фриц в этом убедился. На собственном примере. Добавляю сверху по башке — всё, этот уже не поскачет…

Выстрел!

Офицер уже приподнялся на подгибающихся ногах. Пистолет пляшет в его руке, и нет ничего удивительного в том, что пуля улетает неведомо куда.

Н-на!

И тяжелый ППД летит ему в лицо.

Ошалевший или нет, а получить увесистой железякой в рыло — немец не хочет. Отклониться он не успевает, и поэтому, инстинктивно вскидывает руки вверх, защищая свое лицо. По рукам он и получает. Тоже, надо сказать, не подарочек…

А вот я, успев подхватить с земли нож, забитого прикладом солдата, наваливаюсь на офицера, выворачивая свободной рукою в сторону его пистолет.

Мы оба падаем на землю.

Немец что-то кричит, несколько раз бабахает «Вальтер».

Поздно!

Всё уже для тебя поздно обер-лейтенант!

Изо всех сил наваливаюсь на рукоятку ножа, загоняя его офицеру куда-то под ребро.

Он выгибается дугою, сучит ногами и пытается меня скинуть на землю. Наши глаза встречаются.

— Brenn in der Holle, du Schweinehund!

Понял свиная собака?! Гори в аду, сволочь!

Глаза его подергиваются какой-то дымкой, тело обмякает. Выдергиваю нож и, не глядя, бью его ещё несколько раз.

Всё… теперь, уже действительно — всё.

Отваливаюсь в сторону и перевожу дух.

Немцы кончились? Не факт…

Подбираю пистолет офицера и сдергиваю с него ремень с кобурой. Магазин — сменить, патрон дослать. Подхватываю с земли «ППД» и забрасываю за плечо. А вот и автомат офицера! В сторонке валяется. Прихватим… лишним не станет.

Обхожу поляну и всаживаю по пуле во все тела фрицев, которые встречаются по дороге. Действительно, парочка недобитых попалась. Впрочем, особого сопротивления они оказать не смогли — по причине полного беспамятства. Ничего, ребятки, вы партизан точно так же добивали — а долг платежом красен! Не знали? Это у нас пословица такая есть…

А вот, теперь — уже всё…

Сажусь на землю и машинально перезаряжаю свое оружие. У одного из убитых забираю второй «Вальтер» и запасной магазин. Вешаю на пояс вторую кобуру и подсумки с автоматными магазинами. Выбираю себе автомат получше. Найти свою снайперку, это удалось сделать только после долгих поисков. Попутно подбираю и тот самый ящик из-за которого и начался весь сыр-бор. Он заперт и я не знаю, как его открыть.

А потом…

Потом я долго таскаю тела погибших партизан и укладываю их в воронку от взрыва.

Лучшей братской могилы для них, пожалуй, что и не придумать. Немцев оставляю валяться там, где их застала смерть. Хрен с вами, вы тут гости незваные. Отыскав в развалинах землянки доску, должно быть, от патронного ящика, присобачиваю её к сосне. Огрызком карандаша, подобранного мною у кого-то из партизан, пишу на ней. «Двенадцать советских партизан, павших в борьбе с немецкими сволочами».

Так?

Правильно?

Писать их имена?

Пожалуй, что и не стоит, ведь сюда очень скоро заявятся и фрицы, по следам своих «охотничков». И имена на доске будут им только в помощь. Ничего, пока что жив и я, и их помню. Не все, но тут уж ничего не поделаешь. Вот дойду до своих, там всё и расскажу.

Почему до своих?

А куда ж ещё-то?

Искать кого-то здесь?

Ага, снова нарываться на недоверие и подозрительность?

«Сдавай оружие, а мы после разберемся». Вот уж хрен! Не дождетесь… Разобрались тут уже одни такие умники…

А вот за линией фронта — проще будет. Есть у меня аргумент — этот самый ящичек. Раз уж из-за него полегло столько народа, то ценность он имеет — и немалую!

Что-то немаленький у меня груз получается!

Ящик этот, уже килограммов пять или около того. Винтовка, автомат и пистолеты — тоже вес приличный. Что-то надо оставлять… Снимаю один пистолет, два, пожалуй, что и перебор. Оставляю две гранаты, это, наверно, тоже слишком, хватит и одной. Патроны… Тут экономить нельзя, беру все.

Ещё раз прикидываю вес, всё-таки многовато. Но, с другой стороны, я спешить никуда не собираюсь. Буду идти медленно, помощников у меня нет и не ожидается, надеяться могу только на себя. Сколько идти до линии фронта?

А фиг его знает.

На карте, которую удалось позаимствовать у офицера, линии фронта не обозначено. Но направление движения по ней определить вполне возможно. Более того, обозначения немецких гарнизонов и даже отдельных постов — имеют место быть. Значит, и пройти можно попробовать тихо.

А раз так — в путь!

Окидываю прощальным взглядом место боя. Парочку гранат (в виде растяжек) я тут кое-где присобачил, так что на легкую жизнь немецким «спасателям» рассчитывать не стоит. Ничего, мальчики, это вам не родной лес… тут с опаской ходить нужно…

Р А П О Р Т

Заместителю военного коменданта… района

Майору фон Крамеру.

Докладываю Вам, что 7.08.1942 г. при проведении поисковых мероприятий в квадрате 27–12, нами был осмотрен бывший лагерь диверсионного подразделения противника, которое было ранее уничтожено спецкомандой обер-лейтенанта Рашке. В результате поиска нами были обнаружены тела солдат из группы обер-лейтенанта и он сам. Большинство тел погибших имело повреждения, характерные для минно-взрывных травм. На всех телах, кроме того, имелись и пулевые ранения. Характер пулевых ранений, позволяет сделать вывод о том, что ранения были нанесены тогда, когда тела уже лежали на земле. То есть, противник добил всех солдат, которые уцелели после взрыва. При осмотре места боя произошел подрыв мины, установленной противником. В результате этого погиб рядовой Розенбаум и трое других солдат получили ранения. Саперами была обнаружена и обезврежена ещё одна ловушка, изготовленная из стандартной ручной гранаты М24. Дальнейшими поисками удалось обнаружить братскую могилу, в которой были захоронены тела партизан, погибших при столкновении с отрядом обер-лейтенанта Рашке. Согласно надписи на могиле, в бою погибло двенадцать партизан. Тела солдат из спецгруппы, ввиду сильного разложения и частичного повреждения дикими животными, транспортировке не подлежали и поэтому захоронены на месте боестолкновения.

Над могилами установлены кресты и сделаны памятные надписи.

Всего на место боестолкновения обнаружены тела двадцати четырех солдат, трех унтер-офицеров и двух офицеров.

Наши потери составляют:

Убитыми — 1 рядовой.

Ранеными — трое рядовых солдат.

Командир первого взвода комендантской роты

… гарнизона лейтенант Розмайер.

Вот и подходит к концу мое странствие по немецким тылам. Спасибо покойному немецкому обер-лейтенанту, его карта оказалась весьма кстати, все фрицевские гарнизоны удалось обойти стороной и ни разу нигде не вляпаться. Это очень кстати, ибо тащить за спиною проклятый ящик — удовольствие не из приятных. И как его прежний хозяин носил? Впрочем, надо думать, он его на большие расстояния не таскал. Максимум — от самолета до автомашины. Не думаю я, что такие вот ящички носят рядовые. Уж как минимум, офицеры и в немалом чине. Другим подобные портфельчики не по статусу. А уж таким-то расфуфыренным дядькам могут, надо думать, и персональную машину подогнать. Небось, не ниже майора тип был.

Вот он фронт — бабахает уже третий день. Очень кстати, между нами говоря, у меня уже запасы продовольствия к концу подошли — только одна банка консервов осталась. Галеты уже закончились, да и ничего другого тоже нет. Ладно, зато идти легче.

К вечеру, передвигаясь в основном, по перелесочкам и овражкам, выхожу почти к самой передовой. Во всяком случае, случайный снаряд, прилетевший откуда-то с нашей стороны, бухнул где-то метрах в семистах. Стало быть, они сюда уже долетают. Надо быть осторожнее и по дорогам вовсе не ходить — лупят-то именно по ним! Да и деревеньки всякие… тоже лучше сторонкой обходить.

Идти лучше медленно, да и ныкаться надо как можно тщательнее, самое обидное вляпаться именно сейчас, в конце долгого пути. Протопать почти семьдесят верст — и влопаться уже на подходе к своим. Нет уж… в баню!

Командиру второго батальона

402-го стрелкового полка

Капитану Ничипоренко А.П.

Р А П О Р Т

Докладываю Вам, что в 18.40 31.08.1942 г. на участке третьей роты второго батальона при атаке позиций противника внезапно прекратил огонь один из пулеметов, на левом фланге немцев. После недолгого молчания, пулемет снова открыл огонь, обстреляв продольным огнем окопы, занимаемые противником. Немцы попрятались, и, пользуясь этим, бойцы моей роты выбили фашистов с занимаемых ими позиций. Первая линия окопов была нами занята и очищена от остатков немецко-фашистских солдат.

При осмотре позиций вражеского пулемета, был обнаружен человек в потрепанной форме бойца РККА, предъявивший документы на имя красноармейца Красовского Максима Андреевич. На огневой точке, помимо него находилось трое убитых холодным оружием солдат и один раненый в ногу унтер-офицер, который и был немедленно взят нами в плен. Боец, назвавшийся Максимом Красовским, потребовал незамедлительно препроводить его в особый отдел, мотивируя это тем, что располагает захваченными разведкой Красной армии трофейными немецкими документами, представляющими особую важность для командования. Им был предъявлен к осмотру запертый металлический ящик прямоугольной формы, размерами приблизительно 30х30х10 сантиметров.

Согласно полученной ранее директиве от 04.03.1942 г. он был направлен мною в тыл, в сопровождении троих бойцов. Своё оружие Красовский сдать отказался, ссылаясь на то, что несёт личную ответственность за сохранность документов, и без приказания непосредственного командира, не имеет права передавать их кому-либо, за исключением сотрудников Особого отдела штаба фронта.

Командир третьей роты второго батальона

402 стрелкового полка

Старший лейтенант Гагуа В.В.

Выдержка из спецсообщения за 01.09.1942 г.

… на участке занимаемым 402 стрелковым полком 168 стрелковой дивизии, линию фронта перешёл красноармеец Красовский Максим Андреевич, доставивший в Особый отдел 168 стрелковой дивизии немецкий переносной ящик-сейф, предназначенный для хранения особо важных документов. Будучи допрошенным, Красовский пояснил, что приказание доставить командованию РККА данный ящик было получено им от командира группы партизан отряда «Мстители», по имени Иван Егорыч. Фамилии его он не знает. Данные документы были получены спецгруппой старшего лейтенанта Селиверстова Олега Павловича, погибшего в бою с фашистами около двух месяцев назад. Со слов допрашиваемого, он сам был ранен в одном из боев и находился у партизан на излечении. По получении приказа от руководства штаба 8-й армии, партизаны выдвинулись в район уничтожения спецгруппы, взяв с собою и выздоравливающих раненых, ввиду нехватки личного состава.

Осмотревший Красовского военврач Обольянинов А.П., подтвердил наличие у обследуемого многочисленных следов от осколочных и пулевых ранений, некоторые из которых были получены им в течение последних двух-трех месяцев.

Оперуполномоченный Особого отдела

168 стрелковой дивизии

Старший лейтенант Гришаев Р.М.

Т е л е ф о н о г р а м м а

Начальнику Особого отдела 168 стрелковой дивизии

Майору Дмитриенко Ю.С.

Под вашу личную ответственность, в кратчайший срок и под усиленной охраной, доставить в разведотдел штаба 8-й армии бойца Красовского Максима Андреевича и все находящиеся при нём предметы, включая личные вещи и вооружение. Принять меры к безусловной сохранности металлического сейфа.

Заместитель начальника разведотдела

Штаба 8-й армии

Подполковник Абрамишин Г.П.

Спецсообщение

Заместителю начальника разведотдела

Штаба 8-й армии

Подполковнику Абрамишину Г.П.

Докладываю Вам, что сегодня, 03.09.1942 г. в 09.12 мною, в присутствии представителя Особого отдела штаба 8-й армии капитана Милютина А.С. и заместителя начальника 1-го отдела штаба 8-й армии майора Григорьянца А.М., было произведено вскрытие доставленного мне с нарочным, металлического переносного сейфа германского производства.

Указанный сейф, представляет собою ящик из темного оксидированного металла с размерами 305х305х100 мм. Сейф заперт на внутренний замок, ключ отсутствует.

Вскрытие сейфа начато в 07.26 и закончено в 09.12., путем последовательного высверливания торцевой стенки. После высверливания, с помощью металлорежущих инструментов, произведено выпиливание продольного отверстия, через которое и извлечено содержимое сейфа.

Указанное содержимое представляет собою 4(четыре) папки из плотного картона, с надписями на немецком языке и фашистским орлом вверху.

Помимо этого, в нем также находилась толстая прошнурованная тетрадь с текстом на немецком языке.

Указанные вещи изъяты присутствующими при вскрытии представителями Особого отдела и 1-го отдела штаба армии, о чем составлен настоящий акт.

Посторонние лица при вскрытии сейфа не присутствовали.

Старший мастер по ремонту артвооружения

Оружейных мастерских 8-й армии

Старший лейтенант Левичев П.В.

Заместитель начальника 1-го отдела

штаба 8-й армии

майор Григорьянц А.М.

Оперуполномоченный Особого отдела

штаба 8-й армии

капитан Милютин А.С.

………..

Заместителю начальника разведотдела

Штаба 8-й армии

Подполковнику Абрамишину Г.П.

Р А П О Р Т

Докладываю Вам, что проведенной проверкой в отношении задержанного, предъявившего документы на имя Красовского Максима Андреевича, установлено:

1. Такой боец действительно числился в списках л/с отдельной разведроты 112 стрелковой дивизии. В феврале 1942 г., при проведении разведки боем, отделение сержанта Яковлева было отрезано от своих и связь с ним утрачена. Без вести пропало 9 красноармейцев и командир отделения.

2. Опрошенный на эту тему, задержанный не смог пояснить обстоятельств данного боя, мотивируя это тем, что в ходе его был ранен и контужен разрывом снаряда и частично утратил память. С его слов, командир оставил его в у местных жителей, ввиду невозможности дальнейшей транспортировки. О дальнейшей судьбе сержанта и других бойцов, Красовский ничего не знает.

3. После выздоровления, допрашиваемый покинул деревню, спасаясь от пленения немецко-фашистскими захватчиками, и ушел в лес, где и примкнул к спецгруппе старшего лейтенанта Селиверстова. Им достаточно подробно описана его внешность, названы имена и фамилии ряда бойцов группы. Проведенная проверка подтвердила правдивость показаний Красовского в данной области.

4. Во время нападения на артиллерийский склад противника и последующего боя с преследующими группу карателями, допрашиваемый получил осколочное ранение и очередную контузию от близкого разрыва гранаты. Вместе с другими ранеными бойцами спецгруппы был оставлен на лечении у местного жителя — Огаркова Павла Ерофеича. Указанное имя встречается в документах, связанных с делом спецгруппы Селиверстова.

5. По выздоровлении Красовский примкнул к партизанскому отряду «Мстители», который и производил, по указанию разведотдела 8-й армии, поиски документов в лагере разгромленной спецгруппы. По словам Красовского, ему и ещё одному бойцу из спецгруппы — Виктору Николаевичу Петрищеву, было известно местонахождение тайника, в котором старший лейтенант Селиверстов спрятал сейф с захваченными документами. Прибыв на место и вскрыв тайник, они извлекли из него сейф. В этот момент партизаны были атакованы карателями и, в завязавшемся бою, погибли, уничтожив противника. Командир группы партизан — Иван Егорович (Иван Егорович Квашнин — начальник разведки отряда «Мстители»), получил ранение и перед смертью приказал Красовскому доставить сейф в разведотдел штаба 8-й армии, предупредив его о важности находящихся там документов. Пополнив запасы вооружения и продовольствия у убитых немецких солдат, тот, похоронив погибших партизан и умершего от ран командира, двинулся к линии фронта, каковую и перешел на участке 402 полка 168 стрелковой дивизии.

6. Для проверки показаний задержанного в части медицины, н был направлен для обследования в армейский госпиталь. Выдержку из заключения военно-врачебной комиссии прилагаю (полностью заключение приведено в приложении № 3 к данному рапорту).

«…Наличие у обследуемого многочисленных осколочных ранений, их расположение и давность, в целом соответствует указанным им обстоятельствам получения. Характер расположения ранений указывает на высокую вероятность закрытой черепно-мозговой травмы, каковая, в указанных условиях, вполне может сопровождаться частичной потерей памяти…

…Характер обследуемого — резкий, взрывной, маловыдержанный, что косвенным образом подтверждает факт получения им закрытой ЧМТ, и характерно для продолжающейся ремиссии…

…Быстро возбудим, агрессивен…

…Физически крепок, хорошо развитая мускулатура…»

7. Таким образом, сведения, сообщённые задержанным, частично подтверждаются:

Найденными при нём документами, удостоверяющими личность;

Знанием им должностей, имен и званий бойцов спецгруппы Селиверстова:

Заключением военно-врачебной комиссии, допускающим указанные последствия ранения в виде частичной потери памяти;

Обстоятельствами пересечения адержанным линии фронта (рапорт старшего лейтенанта Гагуа В.В.).;

Фактом добросовестного исполнения приказа о доставке немецкого сейфа в разведотдел 8-й армии.

На основании вышеизложенного, полагал бы:

1. Оперативную проверку в отношении лица, называющего себя Красовским Максимом Андреевичем производством прекратить. Материал сдать в архив.

2. Направить бойца Красовского Максима Андреевича для дальнейшего прохождения службы, согласно военно-учетной специальности.

Старший оперуполномоченный

Особого отдела штаба 8-й армии

Капитан Лориев В.А.

Штаб 8-й армии.

Кабинет начальника штаба генерал-майора Кокорева.

— Разрешите войти, товарищ генерал-майор? — заместитель начальника разведотдела возник на пороге кабинета.

— Заходите, Геннадий Павлович. Присаживайтесь. Судя по вашему виду, какие-то положительные новости сегодня имеются!

— Не без того, товарищ генерал-майор. Нашлись-таки документы этого немецкого полковника!

— Как там его… — почесал висок хозяин кабинета. — А! Хильгера?!

— Именно так, товарищ генерал-майор. Через линию фронта перешел боец спецгруппы, доставивший сейф из портфеля этого немца.

— И что же там есть интересного? Чем этот полковник занимался, что его все так обхаживали?

— Да как вам сказать, товарищ генерал-майор… Он ревизор!

— То есть? Это как у Гоголя, что ли?

— Почти, товарищ генерал-майор. Хильгер являлся высокопоставленным финансовым контролером. И прибыл из ОКВ для расследования злоупотреблений ряда должностных лиц. Каковые успешно и выявил. Этим и объясняется интерес к его документами, проявленный со стороны комендатуры. И в частности — заместителем коменданта… гарнизона, майором фон Крамером. Увы, товарищ генерал-майор, для фронта эти сведения ценности не представляют… Для Центрального аппарата — весьма интересны, их представители уже прибыли к нам для их изучения. Полагаю, что они заберут документы полковника. Боюсь, что некоторых немецких офицеров вскоре посетят нежданные гости! Впрочем… — подполковник развел руками. — Тут мы можем только гадать…

— Вот тебе и здрасьте! Выходит, мы попросту потеряли время и силы, гоняясь за этим полковником?

— Отчасти так, товарищ генерал-майор. Хотя, известную пользу наши действия принесли — мы уничтожили их спецподразделение, направленное в тот район для борьбы с партизанами. И у них теперь несколько развязаны руки. Ну и нужды центрального аппарата — это тоже достаточно серьезный аргумент!

— М-м-да… — покачал головою генерал. — И всё же… я рассчитывал на большее!

— Мы тоже, товарищ генерал-майор. Но, что тут поделать? Никто из нас не всеведущ!

— Да уж! Это бы нам не помешало!

— Кстати, товарищ генерал-майор, а что будем делать с бойцом, который доставил документы? Представители центрального аппарата высоко оценили его действия!

— Даже так? А кто он такой?

— Снайпер из отдельной разведроты. Правда, он частично память потерял… но врачи говорят, что это в порядке вещей. Такое бывает после контузии. Во всяком случае, воевать ему это не мешает.

— Ну, раз так — то пусть и дальше воюет. Представьте его к медали — я подпишу.

Выдержка из приказа

…Направить бойца Красовского Максима Андреевича, для дальнейшего прохождения службы, согласно военно-учетной специальности.

…Присвоить бойцу Красовскому Максиму Андреевичу, воинское звание «старший сержант».

…За мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, наградить старшего сержанта Красовского Максима Андреевича медалью «За отвагу».

***

И я снова топаю по дороге. Но на этот раз — в красноармейской форме. Новой, мне только выдали её со склада. Старая, за время моего блуждания по лесам, превратилась, мягко говоря, во что-то непотребное. Я помню, как на меня глянули бойцы, ворвавшиеся в захваченное пулеметное гнездо. Грязный, окровавленный (когда последнего немца резал, не увернулся вовремя), в каких-то лохмотьях, отдаленно напоминающих, привычную всем, форму… А что вы хотите? Когда меня Ерофеич в неё переодевал, она, поди, и так уже не слишком новой была?

Зато, теперь — нате! И одет, как положено, да и медаль новенькая есть — только вчера вручили. А рядом вторая. Не совсем моя, её ещё прадед заработал. Но я и её прикрепил рядом с первой. Так солиднее — не просто так себе боец топает. Хотя, уже не просто боец — старший сержант!

Таким вот макаром меня отблагодарило командование за доставленный ящик. Что в нём было? А бог весть… но на старшего сержанта плюс медаль — потянуло. Уже хорошо! А главное, что моя проверка в Особом отделе закончилась, наконец. И вот это и радовало меня более всего. И то, что медики подтвердили факт возможной потери памяти при таком ранении, тоже, конечно сыграло свою роль. Но… «времена тут нынче суровые — соцдействительность», как говорил в старом кино один герой, могли и не поверить. Очень даже запросто! Мало ли… немцы, они тоже не лыком шиты, такие в свое время комбинации выдумывали…

А теперь, всё в норме — свежеиспеченный старший сержант. Да с двумя наградами! Опытный боец, что ни говори. Особистами проверенный, никаких вопросов не возникло. Могу жить и радоваться. Направили меня в полковую разведроту, что тоже не самый хреновый вариант.

Я, конечно, понимаю, что обстановка на фронте сейчас не самая хорошая. Да и пробираясь по немецким тылам, видел там гораздо больше техники и вооруженного народа, чем здесь. Но выбирать не из чего — буду воевать тут. Я, слава Богу, не самый хреновый вояка, кое-чего и раньше умел, да и здесь уже изрядно насобачился. Фигово, конечно, что с памятью по-прежнему хреново, почти ничего из прошлого (будущего?) не помню, а ведь это, наверное, сейчас изрядно бы помогло! Но, что есть — то есть.

Мой новый командир — старший лейтенант Горячев, оказался мужиком понимающим. Сам тот факт, что я прошел проверку у особистов, да не где-нибудь — а в штабе армии, вызвал у него понимающий кивок.

— И за что они тебя так мурыжили?

— Я подписку дал, товарищ старший лейтенант… Не имею права об этом рассказывать. Из тыла немецкого кое-что принес…

— И долго ты там шастал?

— Да почти с марта…

— Эк! — уважительно крякает мой командир. — Однако! И не окочурился?

— Люди помогли…

— Молоток! — хлопает меня по плечу Горячев. — Да две медали! Стало быть, воевать можешь! Ладно, у нас тоже не прокиснешь!

— Есть предположение, что фрицы будут наступать на нашем участке, — сказал он мне на прощание. — По некоторым данным, они собираются нанести удар, но где именно? Обстановка сейчас и так уже — хуже некуда, из последних сил держимся. Попробуйте взять языка, если это будет возможно.

Язык — это хорошо! Даже очень! Вопрос в том, где его взять?

Поразмыслив, приказываю двигать в сторону шумящего мотора. Если это машина с пехотой — дружно делаем ноги. А если это офицер? Едет зачем-то на передовую, да мало ли ещё по какой надобности? Тогда можно и побеспокоить важную персону…

Всё оказывается куда проще и обыденнее.

Вместо офицерского лимузина обнаруживаем забрызганный грязью грузовик, который безуспешно выталкивают на дорогу трое немцев. Грязные по уши, злые и уставшие. В грузовике видны какие-то ящики.

Снабженцы?

Очень даже может быть…

Быстро озадачиваю своих бойцов. Двое уползают в стороны — прикроют нас на всякий случай, вдруг по дороге кто-то потопает?

Крапивин с пулеметом занимает позицию на пригорке — оттуда хороший обзор и такой же обстрел.

А все остальные тихо ползут за мною к фрицам. Те все вместе, включая водителя, остервенело машут лопатами у застрявшей машины.

Я думаю, что мы могли бы и не ползти, а смело топать во весь рост — немцам было явно не до нас…

Уже приблизившись ближе, указываю ребятам цель — одного из немцев с нашивками фельдфебеля.

— Этот — что-то может знать! Прочих — кончаем, нам они без надобности.

Подбираемся ещё ближе… солдаты копошатся около машины, что-то там подкапывая у колес. Самый тот момент!

Вытаскиваю штык и дважды стучу им о ствольную коробку винтовки — сигнал!

По нему, словно из-под земли, вырастают четыре темные фигуры и рывком преодолевают расстояние до автомашины.

Одного из фрицев огрели прикладом и уже обмякшего, деловито дорезали после на земле. Второму не повезло с самого начала — ему в висок прилетело.

А фельдфебеля сбили с ног и быстро скрутили ему руки.

Оглядываюсь.

Кругом тихо… нас никто ещё не засек.

Лады, теперь фрица потрошим!

— Подсаживаюсь ближе и выдергиваю у него изо рта скомканную пилотку. Его же собственную.

Немец разражается хриплым кашлем.

Ладно, пусть продышится… Посылаю одного из бойцов проверить машину, а сам оборачиваюсь к пленному.

— Имя, фамилия, должность?

Он, похоже, раздумывает, время тянет? Напрасно…

Берусь за рукоятку штыка, надо ногти почистить…

— Петер Краус, взводный фельдфебель второго взвода третьей роты! Саперный батальон 121 пехотной дивизии.

Ага, вот и голосок прорезался…

— Что в машине?

— Противопехотные и противотанковые мины, герр…

— Сержант.

— Мины, герр сержант! — фельдфебель отвечает быстро, но видно, что он несколько озадачен моим языком, а главное — произношением.

— Куда вы направлялись?

— В расположение восьмого отдельного штурмового батальона, герр сержант! Нам приказано доставить мины для усиления обороны участков, которые будут нами захвачены у русских…

Опа, прокололся!

— Когда они будут захвачены?

— Могу я спросить у вас, который час?

Во, загнул! Ну да ладно, у меня часы есть, с покойного обер-лейтенанта снял — ему уже без нужды…

— Четыре сорок пять.

— Через час пятнадцать минут! — в голосе немца проскальзывают торжествующие нотки. — В шесть часов начнётся наступление на этом участке и на соседних — тоже! Вам уже не вернуться к своим! Поздно! Наилучший выход для вас…

Знаю, сдаться в плен… старая песня.

— Какими силами будет осуществлено наступление?

— Не знаю, я простой фельдфебель… Но должны были подойти танки…

Так, толку от него немного. Здесь и сейчас он больше ничего полезного нам не расскажет.

Танки!

Вот это хреново!

На передовой их пока нет, мы бы слышали. Да и не только мы, наблюдатели в окопах шума танковых моторов тоже не зевнут. Значит, они подойдут с тыла.

Откуда?

Смотрю на карту. Местность здесь болотистая, для прохода бронетехники не самый сок… где же они пойдут?

Да вот где!

Дорога и мост — самое то! За мостом местность уже более сухая, как раз для развертывания танков и сгодится. Вот оно! Кстати, странно знакомое место, где-то я уже эту карту видел…

— Никонов!

— Здесь я.

— Фрица — прикладом по башке — и в канаву! С ним быстро и тихо не пройти, а вам сейчас спешить надо. Сам берешь с собою бойца, ноги в руки — и к нашим! Передашь — в шесть часов наступление! Здесь и у соседей!

— А вы?

— Немцы пустят танки. Смотри, — протягиваю ефрейтору карту. — Дорога тут для них одна — к мосту. Не знаешь, артиллерия там у нас есть?

— Вряд ли… её вообще мало.

— Смотри, — объясняю ему свой план. — Грузовик этот мы вытолкаем, немцы уже почти всё для этого сделали, да и больше нас. Махнем на нём к мосту. Машина немецкая, так что и вопросов не возникнет.

— Так мост-то — у нас.

— И фиг с ним! То есть, конечно же, хорошо, что у нас! Я к нему не поеду, всё равно фрицы не дадут. Но вот дорогу, что к нему ведёт — заминирую. В грузовике мин навалом. В немецком тылу мин и понапихаем, они там этого точно не ждут. Пока суд да дело, танки и задержим. А пехоту ихнюю легче отбивать, когда они без поддержки.

— Рискуешь, сержант…

— Есть предложения?

— Ну… — ефрейтор чешет в затылке. — Да нет, пожалуй… только ведь это, не сносить вам головы!

— Шесть наших, или неведомо сколько тех, что под танками полягут — размен справедливый?

— Да так-то оно так… — вздыхает Никонов. — Впрочем, прав ты!

— А раз так — выполняй!

Они уволакивают фрица в темноту, а мы все дружно налегаем на борт автомобиля.

И-раз!

И-и-два!

И-и-и… вылез!

— Форму с немцев снять! Каски и карабины! Автомат фельдфебеля не забудьте! Крапивин — в кузов, к кабине ближе. Стрелять — по моей команде. Антонюк, со мной поедешь, китель и каску надень. Ты у нас на немца смахиваешь. Всем прочим — под брезент!

Суматоха и суета, все вокруг носятся, как взмыленные.

Но вот, похоже, собрались.

Рыча мотором, грузовик разворачивается на дороге.

Скорее!

Китель с чужого плеча узковат, жмёт. Расстегиваю ворот. Черт, с фельдфебеля снять надо было, он покрупнее был…

Около километра мы промахнули быстро, пора и притормаживать, здесь где-то развилка…

Рокот моторов — танки!

Слава Богу — не на дороге, в лесу. Проворачивают движки, значит, скоро пойдут…

Вот и развилка, около неё топчется регулировщик. А как же — орднунг! Должен кто-то танкам дорогу указать.

Притормаживаю и высунувшись в окно, ору: «Солдат! Ко мне, бегом марш!»

Топот ног — спешит!

Вот он, уже около машины.

— А где второй? — высовываюсь в окно.

— Кто? — удивляется регулировщик.

Так ты один тут? Вообще здорово!

— А это кто? — тычу рукою ему за спину, одновременно приоткрывая дверцу.

Немец оборачивается… и закономерно получает по башке. Гаечным ключом, который отыскался в кабине.

— Антонюк!

— Я, товарищ сержант!

— Форму с немца снять! Переодеваешься и занимаешь его место! Как пойдут танки — укажешь им направление, — машу рукой по дороге в тыл. — Пока они сообразят… Как танки пройдут — прешь за нами, только форму сбрось, ещё мы тебя и подстрелим. Понял?

— А…

— Хрен на! Выполняй!

Тот, вздохнув, вываливается наружу.

Авантюра, блин!

Но полчаса мы выиграем…

Свернув на дорогу, нажимаю на газ.

— Эй, там, наверху! Ящики открывайте! Лопаты в кузове поищите, мы их туда забросили!

В кузове треск и возня.

Стоп, вот и место подходящее. Ручей справа к дороге близко подошел. А слева — откос. Не бог весть что, но метра три… пожалуй, есть. Проскочив чуть вперед, торможу. Скидываю немецкий китель, теперь с него пользы никакой.

— Мины давайте! Противотанковые — они самые здоровые! Крапивин — с пулеметом на откос, нас прикрываешь! Рогов, Машкин — копать ямки вот здесь, вот тут, здесь и здесь! Огородников — тебе на этом месте ямку выкопать и левее на полметра! Рыть на штык — не глубже!

А сам сажусь снаряжать мины. Хлопотное это занятие, надо всё аккуратно делать. Меня этому ещё немцы учили, потом на сержантских курсах… так что — могём! Да и голова на плечах есть…

Через несколько минут готова первая ямка. Доску от ящика на дно — так ровнее ляжет мина. Землицей присыплем сбоку… отлично, ещё одну доску сверху. Даже если танк и не наедет на сам взрыватель, доска его всё равно придавит… может и жахнуть. А взрыв рядом — тоже не подарок, гусеницы у них узкие, авось, сорвет…

Есть вторая! Третью устанавливаю почти у откоса, мало ли, захочет кто-нибудь объехать — а тут ему подарочек!

Отступив на пять метров, ставим второй ряд мин. Попутно втыкаем ещё несколько обычных противопехоток, пока наших, у Рогова в вещмешке есть парочка ПОМЗов — самое то. Начнут танкисты из подбитых машин вылазить, тут им и прилетит.

Блин, без двадцати шесть!

А мы только несколько мин воткнули…

— Товарищ сержант! — Это Вячеслав с откоса. — Михай чешет!

Так, значит, танки прошли.

Засунув запыхавшегося Антонюка в кузов, несемся дальше.

Километр, второй — стоп!

Ещё одно подходящее место — узкое дефиле между высоких краев. То, что доктор прописал! Взгляд на карту — здесь объезда нет.

Вот тут и станем воевать!

— Всё наружу! Ямки копаем! Слава — тебе наверх, прикрываешь нас!

И понеслось… Уже через полчаса гимнастерка на мне взмокла. А где-то сбоку загрохотали пушки — немцы начали артподготовку.

Нет танков… пока нет.

Представляю себе, какой нехилый втык сейчас огребает кто-то из танководов. Небось, дотошные немцы уже доложили наверх о том, что в расчетное время техника на передовую не прибыла. Ясен пень, что педантичный командир фрицев на этом участке без поддержки танков атаку не начнет. Раз в приказе написано, что таковая последует, значит, он будет ждать, пока ее предоставят. Все это — выигранные минуты. А значит, чьи-то сбереженные жизни.

Установили первый ряд. Оставляю одного бойца рыть лунки под противопехотки (они в грузовике все нажимного действия), а все остальные бойцы смещаются на полсотни метров дальше. Жалко, что нет у меня никаких других взрывных прибамбасов, уж я б вам здесь устроил! Но, впрочем, и мин более чем достаточно. Устанавливаем второй ряд.

Ага, загрохотало и там, куда должна была выйти бронетехника. Стало быть, пропавшие танки, наконец, нашлись, их развернули в нужном направлении, и сейчас они дружно прут в нашу сторону. Надо думать, что немцы рассчитывают проделать этот отрезок пути достаточно быстро. И именно поэтому уже начали артподготовку. Давайте, ребятки, вам еще первую подлянку как-то объехать надо.

Взрыв бабахает как-то совсем неожиданно и приглушенно. Надо понимать, что на наши первые сюрпризы кто-то уже нарвался. Все, теперь время пошло на минуты. Сейчас немцы начнут оттаскивать в сторону поврежденную машину, расчищать проход, а ходу им до нас, даже с учетом скорости танков — всего ничего.

— Ребята, шевелимся! Рогов, со всеми гранатами наверх. Поможешь Крапивину.

Еще четыре мины установлено. Бегаю, как заяц, между лунками. Торопливо ставлю в ямки противопехотки. Очень высока вероятность того, что фрицы после первого подрыва пустят вперед пехоту. Не могут же танки идти в одиночку? Хотя черт его знает. Показываю Огородникову, как приводить в готовность противопехотные мины, и отправляю его наверх. Пусть просто разбросает их в густой траве. Как можно чаще и ближе одна к другой. Закапывать их нам некогда, а если немцы попрутся верхом, авось, кто-нибудь и подорвется. В траве мины не так хорошо видны. Кстати говоря, можно и по кюветам подобных подарочков накидать. Глядишь, и наступит какой-нибудь растяпа.

Еще четыре мины. Отправляю ребят за поворот. Пусть готовят лунки там. Выкладываю на дорогу снаряженные мины. Бойцы уже нагляделись на то, как я их ставлю, так что с грехом пополам смогут воткнуть и эти. Да, маскировка будет слабая, собственно говоря, вообще почти никакой. Но после того, как взорвется хотя бы один танк, танководы будут на каждую кочку оглядываться. И пока им всю дорогу вперед на полметра вглубь не вскопают, никто никуда не поедет. А нам того и надо.

Мои размышления прерывает гулкая пулеметная очередь. Еще одна. Что-то бабахает на дороге. Точно не мина: звук взрыва там другой.

— Чего зависли?! — кричу я бойцам. — Ставьте мины! А я наверх, посмотрю, что там стряслось.

Дергаю с плеча СВТ и бегом несусь вверх по склону. Еще раз бьет пулемет. Несколько раз хлопает винтовка. В ответ с дороги раздаются торопливые выстрелы.

Вломившись в лес, забираю левее с тем, чтобы выйти стреляющему в тыл. По моим прикидкам, он заныкался прямо у въезда в дефиле. Вот и край овражка. Ложусь на землю и аккуратно продвигаюсь вперед.

Так и есть: недалеко от въезда на боку лежит опрокинутый мотоцикл. На нем обвисший водитель, еще один неподвижный немец валяется метрах в восьми от коляски. Надо понимать, что Вячеслав начал стрелять по мотоциклу, опасаясь, что тот наедет на мины и подорвется. И это, само собой разумеется, даст немцам понять, что здесь им следует ожидать аналогичных сюрпризов. Первыми же выстрелами он скосил водителя, а брошенная Роговым граната положила одного из пассажиров. Но где же еще один? Да вот же он! Из придорожного кювета торчит винтовочный ствол. Надо полагать, это третий мотоциклист. На моих глазах вокруг него начинают плясать фонтанчики пуль. Это Крапивин пытается достать уцелевшего. Фриц прячет винтовку и сворачивается комочком на дне кювета. Позиция у него фиговая, стрелять снизу вверх задача вообще неблагодарная, а в данном случае — так и вовсе бесполезная.

Вскидываю винтовку и ставлю свинцовую точку в данном споре. Высунувшись из кустов, машу рукой.

— Крапивин, не стреляй! Это я, Красовский.

— Слышу, товарищ сержант!

— Рогов там у тебя?

— Здесь я!

— Ты с моей стороны мин не набросал?

— Не! Они дальше, ближе к въезду.

— Ну и здорово. Я тогда в темпе к мотоциклу пробегусь, сниму у немца пулемет.

Бегом-бегом-бегом вперед, трава так и летит мне навстречу. Вот и опрокинутый мотоцикл. Налегаю на него и с трудом ставлю на колеса. Из коляски вытаскиваю коробку и два кругляша с пулеметными лентами. Сам МГ лежит чуть в стороне, откатился при падении. Быстро обшариваю дохлых фрицев и разживаюсь тремя гранатами. Это здорово, потому что все свои я отдал Рогову.

— Крапивин! Открываешь огонь после того, как немцы полезут наружу. До этого сиди, как мышь под веником. Понял?

— Понял, товарищ сержант!

Все, теперь ждать. Пока что, с точки зрения немцев, все произошедшее объясняется достаточно легко. Мотопатруль догнал тех самых диверсантов, которые установили на дороге мины. После перестрелки, которая окончилась для патруля трагически, диверсанты смотались в лес. В подтверждение этого бросаю на траву недалеко от мотоцикла вещмешок, из которого вываливаются несколько неснаряженных мин. Пусть фрицы думают, что мотоциклисты своим появлением спугнули диверсантов, и те, не успев установить мины, смотали удочки. Весь вопрос в том, купится ли на эту ловушку командир танкистов?

А между тем, в районе нашего первого заграждения бабахает еще один взрыв. Представляю себе, как исходят сейчас на вишни обозленные танководы. Им вперед спешить надо, а тут взрыв за взрывом.

Проходит еще минут двадцать. Взрывов больше не слышно. Но ведь и мотоциклисты к колонне не вернулись. Хотя черт его знает, какой приказ им был отдан. Вполне возможно, что их возвращения не предусматривалось вовсе. Да и кто сказал, что это мотоцикл именно из состава танковой колонны? Они и сами по себе тут раскатывать могли.

Еще десять минут. А в стороне продолжает бабахать. Немцы ломят нашу оборону. Артиллерии с нашей стороны не слышно почти совсем. А ружейно-пулеметный огонь на таком расстоянии до нас и не донесется.

Зато доносится кое-что другое. А именно, лязг танковых гусениц и приглушенный рев моторов — колонна прорвалась через наш заслон.

Ну, вот теперь и пободаемся…

Еще несколько минут ожидания — и из-за поворота показываются головные машины. Первым едет какой-то несуразный танк с шестигранной конической башней. Господи, это-то что за хрень? Не было у немцев таких танков. Хотя кто мне сказал, что они обязаны использовать в бою только свои машины? Всю Европу захапали, там подобного добра хватало. А вот следом за уродцем идут уже вполне понятные и привычные панцеры. Т-3 и какие-то другие машины, отсюда мне их просто не видно. Но на первый же взгляд, в колонне не менее полутора десятков единиц бронетехники. Есть и бронетранспортеры, но их немного. А вот мотоциклистов нет. Нет и грузовиков с пехотой. Стало быть, нам предстоит воевать исключительно с броней. Ну, и в бронетранспортерах могут сидеть фрицы. Этих надо вышибать в первую очередь. Откос здесь крутой, танку не влезть. А вот пехотинец забежит сюда в несколько прыжков. Если ему дадут это сделать…

Но нет пока пехотинцев.

Танк-уродец подходит почти к самому входу в дефиле и останавливается. Открываются люки и наружу вылезают двое танкистов. Отходят назад, к основной колонне, которая неподвижно стоит метрах в ста от передового танка.

Вот оно, значит, как… тральщика вперед запускаете? Так сказать, менее ценного члена экипажа. А на тех минах, интересно, кто первым гробанулся? Подобный раритет? Сомнительно… у немцев, пусть они и рачительные хозяева, всё же не должно быть большого количества таких морально устаревших агрегатов. А кстати, чей это танк? Не немецкий, это уж точно. И не чешский, там вроде бы не такие были. Польский? Хм… Скорее уж, французский, вот у них такие машины точно встречались, нам даже и кинохронику показывали, кто-то тогда в госпитале на эту тему шутил…

Впрочем, когда сидишь в окопе с одной трехлинейкой, а на тебя прет такой вот уродец, то его моральная устарелость как-то не слишком волнует. Мало кого может утешить мысль, что пуля, которая в тебя попадет, выпущена из пулемета, сделанного еще до твоего рождения. А танк, в котором он установлен, вышел из ворот завода лет двадцать назад. Один фиг — из винтовки его не пробить.

Завывая мотором и лязгая гусеницами, чудо европейского танкостроения проперлось вперед около ста метров. Каким-то непостижимым образом он преодолел первую линию мин. Уж и не знаю, что его спасло: то ли то, что он ехал не по колеям, время от времени поворачивая и меняя направление движения, то ли водитель в нем был необыкновенно удачлив, — но на первых минах он не подорвался. Зато вторую «минную грядку» раритет миновать не смог. Мина рванула у него под гусеницей. Надо думать, что, проектируя свои мины, немцы рассчитывали их на что-то более современное, массивное, а не такие вот чудеса танкостроения. Во всяком случае, уродца взрыв опрокинул на бок. Возможно, ещё и потому, что решив не жадничать, я укладывал мины попарно. И в самом деле — куда их мне девать? Установить все мины мы попросту не успеем. Да и не сможем — такими-то силами. Использовать их иначе — а, как? Так чего жадничать-то?

К моему удивлению, это никакой реакции со стороны прочих немцев не вызвало. Никто не открыл по лесу и его окрестностям пулеметного и орудийного огня. Поразмыслив, я сообразил, что не встретив никакой засады на предыдущем минном поле, противник и здесь ничего подобного не ожидал.

Из остановившихся впереди бронетранспортеров неторопливо выбралось трое солдат. Саперы? Или просто сведущие в этом деле люди?

Прикладываю к плечу винтовку и гляжу в прицел.

Так, миноискателей у них не видно. Только палки, надо полагать, щупами орудовать станут. Ну что ж, одобряю. Это, действительно надёжно, ничего не зевнут. Зато, если в сторону от пройденной танком колеи, отходить не станут, то ничего вокруг и не найдут. Щупом мину за два-три метра не учуять.

А если отойдут в сторону и прочую дорогу проверять станут?

Тогда — ясное дело, надо будет стрелять. Неохота… вот уж этого-то мне точно не простят.

Но нет, немцы не стали искушать судьбу — пошли по колее. Правильно, в общем-то, им же тут не разминированием заниматься надо, а колонну быстро протащить. Все мины им снимать (да и искать, кстати говоря) совсем не нужно, только те, которые мешают непосредственно им.

Чем данная троица и занимается. Неторопливо пройдя по колее, оставленной танком, и проверив щупами наиболее подозрительные места, саперы подходят к месту подрыва. Здесь они разделяются. Двое топают на противоположную сторону дороги, чтобы просмотреть наиболее широкую ее часть. Один обходит опрокинувшийся танк с той стороны которая менее удобна для проезда. И при этом оказывается развернут боком ко мне. Чем я немедленно и пользуюсь. Не успело затихнуть эхо от выстрела, как моя винтовка смотрит уже в сторону оставшейся парочки. Надо сказать, что немцы там попались опытные и среагировали правильно: тотчас же залегли и быстро-быстро поползли под прикрытие уродца. В общем-то говоря, они поступили совершенно разумно, если не учитывать тот факт, что ползут они именно между мною и танком. Я же не просто так стрелял в того сапера, который находился от меня дальше всех. А немцы промыслили совершенно шаблонно, мол, стреляют в того, который ближе. За что и поплатились. До танка не дополз ни один.

Как и следовало ожидать, их сотоварищи подобную выходку с моей стороны без внимания не оставили. Но, купившись на первый выстрел (все то же шаблонное мышление), влупили изо всех стволов по противоположному склону. Точнее, по лесу на этом склоне. И влупили более чем основательно: пулеметы на бронетранспортерах зашлись в негодующем лае, состригая с кустов листья и скашивая сами кусты почти до основания. Не остались в стороне и танки, долбанув по лесу осколочными снарядами. Надеюсь, что у Крапивина и Рогова хватит соображаловки не отвечать им из своего пулемета. Тем более что непосредственно по ним никто и не стреляет, они сидят гораздо ближе к немцам, чем те могут предположить. Это я, злодей этакий, оттянулся поглубже, аккурат на уровень подорванного танка. Впрочем, мне пора делать ноги и отсюда. Немцы вполне резонно могут предположить наличие стрелков противника и на противоположном склоне. А играть в догонялки со снарядными осколками мне почему-то совсем не хочется.

Как в воду глядел! Стоило отбежать метров на пятьдесят, как за спиной жахнул первый снаряд. И понеслось…

Занимаю свою прежнюю позицию напротив расстрелянного мотоцикла. Пышущие злобой пулеметы бронетранспортеров находятся от меня всего метрах в пятидесяти. С этой позиции я могу совершенно не запариваясь перестрелять пулеметчиков к чертовой матери. Но что-то меня от этого удерживает.

Проходит минута-две, и стрельба стихает. Взревев моторами, бронетранспортеры медленно ползут вперед. Уступом, один по колее, пробитой танком, два чуть сзади и по бокам. Их борта ощетиниваются стволами — немцы готовы вести огонь по любому подозрительному объекту. Я их понимаю: рисковать танками командир колонны больше не хочет. Сейчас бронетранспортеры подтянутся к уродцу, выпустят пехоту, которая полезет на склоны, и прочешут лес на предмет противодействия. А новые саперы (если таковые еще остались) проверят дорогу. Разумные меры, ничего сказать не могу. Да и не буду, просто подожду дальнейшего развития событий.

Ждать долго не пришлось: один из фланговых бронетранспортеров наехал на мину. На противопехотную, но тем не менее. Машину тряхнуло, и уже в следующую секунду под передним колесом рванула уже противотанковая. Точнее, две. Мы и в эти ямки клали мины парами. Для железного корыта этого оказалось по самые уши достаточно. Правда, бронетранспортер не перевернулся, но легче от этого его пассажирам ничуть не стало. В живых, надо думать, не осталось почти никого. А если кто и уцелел, то я ему откровенно не завидую.

Пользуясь неизбежным замешательством, а также тем, что все сидящие в бронетранспортерах солдаты автоматически повернули головы в сторону взрыва, приподнимаюсь над землей и отправляю гранату прямо внутрь гробообразного кузова. Благо что от меня он находится почти рядышком, метрах в пятнадцати, не более. А с такой дистанции я и спьяну не промажу.

И не промазал. Толкушка рванула в десантном отсеке. Прилетело там основательно всем, в том числе и водителю, потому что машина встала и никаких дальнейших попыток к движению более не предпринимала.

Минус два. Два бронетранспортера. Тоже неслабый результат. Особенно учитывая нашу огневую мощь. Да еще и танк до кучи. И на предыдущем заграждении тоже ведь кто-то подорвался. Занятная получается арифметика, и все не в пользу немцев. Подхватываю пулемет и быстро улепетываю вглубь леса. Сейчас немцы сюда навесят, мало не покажется.

Моих ожиданий они не обманули, и уже через пару секунд на моей прежней позиции рванул первый снаряд. А вот сейчас они высадят пехоту, и та остервенело полезет в лес. На здоровье, ребята. Мы тут не зря противопехотки разбрасывали. Оторвет кому-нибудь ногу, враз прыти-то у прочих и поубавится.

Отбежав метров на сто, сворачиваю в сторону и бегу параллельно дороге. Надо как-то постараться перехватить головной бронетранспортер. Сильно сомневаюсь, что сидящие там солдаты будут попусту палить по лесу. Нет, у них есть конкретная задача, и просто так жечь порох они не станут. Дорога — вот что для них сейчас важно.

На этот раз огневой налет длился дольше: снарядов тридцать немцы по лесу выпустили. Тоже, между прочим, неплохой результат. К тому времени, когда они подойдут к передовой (если вообще подойдут), стрелять-то особо будет уже и нечем.

Налет стих, замолчали пушки и перестали стрелять пулеметы. Стало быть, сейчас в лес пойдет пехота. И точно — не прошло и пары минут, как от дороги донесся хлопок противопехотки. Немецкая пехота поперлась на склон. После второго взрыва длинными очередями ударил пулемет Крапивина. Представляю себе его злорадную ухмылку. Немцы сейчас у него как на ладошке. Спиной к его позиции на открытом заминированном склоне. А вот теперь надо делать ноги уже ему. Свалил с десяток фрицев — будь рад уже и этому. Потому как немцы сейчас долбанут уже и по его позиции.

Под грохот очередной канонады выбираюсь к дороге. Никакая пушка сюда уже не дострелит, хоть треснет. Этого участка танкистам попросту не видно. В двухстах метрах от меня сиротливо валяется на боку уродец. Чуть не доезжая поперек дороги стоит бронетранспортер. А около опрокинутого танка мельтешат фигурки солдат. Ну, вот и славно, ребята. Здесь у вас пушек за спиной нет, а уж с вашими пулеметами я как-нибудь пободаюсь и сам.

Потеряв двух человек, солдаты оттянулись назад и спрятались за танк. К моему огромному сожалению, никто из них ни на чем не подорвался. Надо думать, парни оказались небесталанные, и все наши противопехотки уже нашли. Ну, и хрен с вами, так и сидите под прикрытием этого раритета. Никакой танк к вам на помощь уже не придет. Даже если он пройдет по колее, пробитой подорвавшимся передовым, то никуда дальше не проедет, а стрелять из пушки навесным огнем по лесу… да по невидимой цели… Я даже костерок себе могу разжечь и чая согреть, наблюдая за этим занимательным экспериментом. У вас на танках, чай, не гаубицы стоят, чтобы такие фокусы устраивать.

Пат. Ничья, по-русски говоря. Я не могу причинить особенных повреждений солдатам, которых защищает броня подорванного танка, а они даже при всем желании ничего не могут сделать одинокому снайперу, который сидит где-то глубоко в лесу. Отчего глубоко? Так я же не полный лопух, чтобы вылезать на опушку. Стреляю из глубины леса, метров с пятидесяти. Правда, обзор от этого немножко хуже, но ценность собственной головы ощутимо перевешивает это неудобство.

***

Взгляд на часы — опа, уже восемь! Стало быть, независимо ни от чего, а атаку фрицам мы сорвали. Танки, при любом раскладе обстоятельств, ранее полудня к передовой не выйдут. А там, к этому времени, либо наши что-то придумают, либо сами немцы атаку перенесут. Особенно, если пехота сунувшись-таки без танковой поддержки на наши позиции, уже схлопотала по лобешнику.

Что мы ещё сможем здесь вытянуть?

Немцев продержим ещё час-полтора, не вопрос. Ровно до того момента, когда фрицы войдут в лес с других сторон. И вынесут нас отсюда в два счета, ибо шесть человек против пары взводов, выдержать долго не смогут. А после этого саперы за час-полтора прочистят проход для танков. Так что, куда не кинь — все клин. Что будем мы в лесу сидеть, что нет — разницы в полчаса-час. Да, можно продержаться на наших позициях это время и ухлопать ещё с десяток солдат. Но уйти отсюда — уже финиш, ничего не выйдет. Есть ли смысл в таком размене? С чьей-то точки зрения — безусловно, есть. И я вполне эту точку зрения понимаю. Убитые фрицы уже не пойдут дальше и не напакостят больше никому.

А можно отойти дальше, выбрать новую позицию и ещё раз врезать противнику под дых, нагадив ему впятеро сильнее, чем обычно.

Что выбрать?

Около танка начинается какая-то возня и я приникаю к прицелу. Нашли нового сапера?

Двоих, как выяснилось. По принципу — кто не спрятался, я не виноват. Один из них получает пулю в бедро и товарищи утаскивают его под прикрытие брони. Второй ретируется туда уже самостоятельно.

А вот в лесу началось нехорошее шевеление, немцы пошли-таки в обход. Потратив на них десяток патронов, прижимаю их к земле.

Всё, кирдык позиции, над моей головою уже посвистывают пули, пристрелялся какой-то передовик пулеметного дела. Теперь моё сшибание с дерева — вопрос минут. И недолгих.

Показываю немцам фигу и сматываюсь вниз самостоятельно, провожаемый падающими сверху ветками.

Шорох!

Присаживаюсь на колено и вскидываю винтовку.

— Товарищ сержант! Это я, Рогов!

— Фу ты, а я уж думал, фрицы обошли.

— Это точно! Они как раз в обход поперли, вот меня Крапивин и послал, чтоб я вас предупредил. Он по ним целый диск высадил.

— И сколько ж у него еще патронов осталось?

— Сейчас перезарядится — два диска будет. И все, больше патронов нет.

— Пулемет мой прихвати. И дуй к нему, я следом пойду.

Попеременно прикрывая друг друга, мы с ним отбегаем метров на пятьсот. Уже на самом подходе к дороге нас окликают. В небольшой ложбинке заняли оборону оставшиеся бойцы.

— А что тут сидите? Мины что — кончились уже?

— Противотанковые — все. Их и было-то… А как стрельба во всю пошла, мы к вам на помощь бежать собрались. Мало вас…

— Так и с вами, чай, не полк будет. Ладно, что сделано, то сделано. Сворачивайте манатки, уходим отсюда. Немцы уже по лесу пошли, обходят наши позиции. Их больше, и намного.

Быстро подбегаю к грузовику. В кузове еще полно ящиков с противопехотками, но ставить их уже некогда. Да и момент внезапности нами упущен. Приподнимаю один из ящиков и подсовываю под него взятую у кого-то из бойцов лимонку, к которой я примотал тротиловую шашку. Станут ли немцы разгружать машину, тряханет ли ее где-нибудь на ухабе — вот мой сюрприз и сработает.

Уже отойдя от машины несколько километров, слышим позади раскатистый грохот взрыва. Наш прощальный привет все-таки сработал.

Идти пришлось сравнительно недолго, благо что ориентир у нас вскоре появился — за лесом загрохотали выстрелы. В принципе, и неудивительно: по моим расчетам, мы давно уже должны были выйти к передовой.

— Всем внимание! Идем тихо, совлом не торгуем. Смотреть в оба, раз стрельба началась, то и стрелки где-то поблизости. Мне моя башка еще не сильно надоела, чтобы попусту ее под пули подставлять. Думаю, что и ни у кого из вас подобного желания не возникло.

Предупреждение оказалось весьма своевременным: уже через несколько минут Машкин замечает пробегающего фрица. Немец бежит быстро, придерживая рукой винтовку. Один бежит.

И что же это может означать? Какого-либо груза с собой солдат не тащит. Бежит из тыла к передовой. Кто это такой? Подносчик патронов? Тогда где коробки с патронами? Санитар? Без повязки на рукаве и санитарной сумки? Не бывает таких. А вот на связного он очень похож. А откуда может бежать связной?

Место, откуда он бежал, отыскалось уже через несколько минут. Из небольшой ложбины выскочил еще один связной, на этот раз рванувший уже в тыл.

— Огородников! Видишь его?

— Ага…

— Обеспечь!

Боец кивает и исчезает в кустах.

А все остальные, по моему знаку начинают стягиваться вокруг ложбинки. Ползу и я.

Вот уже слышны чьи-то голоса, кто-то возбужденно говорит по телефону.

А, кстати… провод-то где? Вот он!

Ага, артподдержку требует бедолага, совсем его русские своими пулеметами к земле прижали. Угу… и танки вовремя не подошли. Пришлось атаковать по-простому — ножками. И не вышло, рота понесла потери и сейчас приводит себя в порядок.

— Да, герр гауптман! Полагаю, что артналет на их позиции сможет склонить стрелку весов в нашу пользу. Разумеется, герр гауптман! Да, через пять минут! Я подготовлю все данные.

Вот оно как… нет, тянуть нельзя!

Свист — и ощетинившаяся клинками группа бойцов, скатывается на дно ложбинки.

Сходу бью рукояткой штыка кому-то в рыло — клиент хватается руками за окровавленную морду и закономерно получает клинком в брюхо. Первый…

Вот от телефона вскакивает офицер, роняя на землю фуражку. И тянет руки к автомату. Щас… так тебя тут и ждали, дорогуша! А сапогом по колену?

Немец сгибается от боли, но я вздергиваю его за воротник…

— Красовски?!

Здрасьте… лейтенант Морт? Мой взводный?

Был!

Да весь вышел!

— Да, герр лейтенант, это я!

Р-раз!

И он сгибается от боли, пытаясь ухватить воздух враз пересохшими губами. Штыком под ребро… верю, что плохо. Но сочувствия не будет — не заслужил!

Отталкиваю от себя обмякшее тело и оборачиваюсь — как там?

Нормально… ребята справились на пять.

— Фрицев осмотреть! Документы, карты, пистолеты — с собой!

Топот ног — Огородников вернулся. На мой вопросительный взгляд, он коротко кивает — крандец связному.

Зуммер!

Стоящий в нише телефон требовательно сигналит.

Ага… герр гауптман?

— Старший стрелок Красовски у аппарата!

— Где лейтенант?

— Лейтенант Морт направился в окопы — русские перешли в контратаку! Мне поручено корректировать артогонь, герр гауптман!

— Даже так? Координаты!

— Герр гауптман, прошу огня — ориентир прежний, меньше два! Один снаряд!

— Хотите отметиться по разрыву, Красовски? Хорошо!

Бросаю трубку и поднимаю трофейный бинокль, ещё хранящий тепло рук прежнего хозяина.

Ого! Вон где шарахнуло-то!

— Левее пять, ближе два!

Уже лучше…

— Правее один, ближе два!

Есть! Немецкие окопы окутались дымом и пылью.

— Так! Три снаряда!

На бруствере окопа поднялась фигура солдата, отчаянно взмахнула руками и исчезла, сметенная близким разрывом.

— Правее два — три снаряда!

А нехило немец лупит!

Ого, фрицам такие подарки не по душе — бегут!

— Ближе два!

И столбы разрывов встали на пути убегающих фрицев.

— Лево три, дальше один! Три снаряда!

— Красовски, передайте лейтенанту, что вы у меня не одни! Ещё один залп — и дальше разбирайтесь сами!

— Слушаюсь, герр гауптман! Лево четыре, удаление прежнее!

И снова пляшут на немецких позициях злые огоньки разрывов. Бью прикладом телефон — не нужен более!

— Парни! В прорыв — к своим! Патронов и гранат — не жалеть! Пока ещё фрицы в себя придут…

Подхватываю с земли автомат лейтенанта, сдергиваю с его тела подсумок с магазинами.

Рядом лязгает затвором Рогов — у него в руках мой МГ.

— Всё готовы? Пошли!!!

Первую сотню метров мы бежим молча, неохота раньше времени выдавать себя. Но, увидев слева в окопе торчащую минометную трубу, выпускаю туда очередь, сбивая с ног встающего минометчика. А кто-то из ребят запускает туда толкушку.

Ба-бах!

— Ходу! Твою ж мать!

Бьется в руках трофейный автомат, вспахивая свинцовым вихрем окоп. Справа гулко грохочет ДП, разбрасывая на полем веер трассирующих пуль.

— Ура! — кричит кто-то из бойцов.

— А-а-а! — и с этим воплем мы все дружно вваливаемся в траншею. Вхолостую лязгает затвор — магазин пуст! Следующий… вталкиваю его в горловину и передернув затвор, пускаю очередь вдоль окопа. Кто-то оседает на землю, хватаясь руками за стену.

— Н-на! — и ручная граната исчезает за изгибом.

Бух!

Оттуда вылетает клуб дыма, сопровождаемый истошным криком.

— Товарищ сержант! — это Крапивин. — Отходите, я прикрою!

В его руках трофейный МГ, такой же, как у Рогова.

А что? Может и прокатить…

— До моста добежим — прикроем тебя! Понял?! Не сиди, за нами беги!

— Понял я!

— Пошли!!! — и мой истошный крик, даже не крик — рев, поднимает бойцов наверх.

Тяжело бьет по спине винтовка, а проклятый автомат весит уже, наверное, целую тонну! Ноги… они еле-еле меня уже несут…

Но вот и мост!

Гудят под сапогами бревна настила — всё! Мы на той стороне!

— Залечь! Прокрываем Крапивина!

Автомат — на фиг, он тут не пляшет. Винтовка в руках, и вот уже хлопает первый выстрел, сметая с бруствера вражеской траншеи какого-то очумелого фрица.

Грохочет пулемет Рогова, поливая пулями покинутые нами окопы.

А оттуда уже бежит Крапивин. Как-то боком, он уже без трофея, тащит свой пулемет.

— Огонь! Патронов не жалеть — с собою не унесём!

Ребята стараются изо всех сил, слышу хлопки их винтовок.

Ага!

«Максим» затараторил!

Это наши!

Прикрывают нас!

Ну, теперь-то заживём, мы уже не одни!

— Крапивин! Слава! Давай…

И вылетевшая откуда-то из окутанных пылью немецких окопов, строчка трассирующих пуль перечеркивает его пополам…

Вечером того же дня.

Штаб батальона.

— Ты, пей, сержант! — пододвигает мне кружку капитан Нечаев. — Сам знаешь, чай не пьёшь — откуда сила?

— Чай попил — совсем ослаб!

— То-то! — поднимает палец вверх комбат. — Знаешь ведь, чего ж не пьёшь?

— Устал я…

— Понимаю… Звонили из штадива, вас уже там ждут. Лейтенант Никонов так все в своем донесении порасписал — закачаешься! Прямо тебе — прорыв Первой Конной! Молодцы вы! А бойца твоего мы похороним, не сомневайся, всё честь по чести, как положено, сделаем! За сведения о танках — отдельное спасибо! Уже от меня! На, держи! — и Нечаев протягивает мне сверток.

Разворачиваю.

Темно-коричневая кобура, матово-темный металл ствола…

— Парабеллум немецкий! Смотри, какой ствол длинный! Как у маузера, почти! Подарок — носи!

— Так…

— Не тушуйся! Комполка правильный мужик, отметим в приказе, все правильно проведём! Комар носа не подточит!

— Спасибо, товарищ капитан! — встаю и убираю подарок в вещмешок. — Пора уже нам…

— Кто ж спорит-то? Но шарик круглый — свидимся! — и он протягивает мне руку.

Хрипит на столике радиостанция, и неожиданно ясный голос заполняет комнату.

— От советского Информбюро! — голос Левитана слышен совершенно отчетливо, словно он вещает из соседнего помещения.

ВЕЧЕРНЕЕ СООБЩЕНИЕ

«В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло.

***

В районе Сталинграда наши войска вернули оставленные накануне позиции в одном из кварталов города. Ha других участках происходила артиллерийская и миномётная перестрелка. Огнём нашей артиллерии уничтожено 3 немецких танка, 3 артиллерийские и 16 миномётных батарей противника, разрушено 10 ДЗОТ'ов и истреблено до роты немецкой пехоты.

***

Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали оборонять прежние рубежи и на отдельных участках вели разведку. Гвардейцы Н-ской части атаковали передний край обороны противника, несколько потеснили немцев и уничтожили противотанковое орудие, 16 пулемётов, миномётную батарею и 8 автомашин с военным грузом. Группа разведчиков во главе с заместителем командира роты по политической части тов. Куликом обнаружила на одной высоте хорошо замаскированные ДЗОТ'ы противника. Двое смельчаков незаметно пробрались к одному из ДЗОТ'ов и забросали его гранатами. Находившиеся там румыны в панике стали выбегать из укреплений. Наши разведчики открыли огонь и истребили 20 вражеских солдат…»

Уже отзвучала сводка, и наша маленькая колонна топает в тыл.

А в моей голове все ещё гудят эхом слова: «В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло…»

Ничего не произошло?

Наш отчаянный бой, полубезумный прорыв — это ничего? Подорванные на минах танки — их, что — не было вовсе?

Убитый немецкий ротный, и перепаханные артогнем позиции его роты — это тоже ничего особенного собой не представляет?

По-видимому, с точки зрения командования, это именно так и есть…

И что?

Медали не досталось очередной — мировая трагедия? От горя помрем, жалуясь на вселенскую несправедливость?

И что теперь делать такому несчастному?

Опустить руки и понуро плыть по течению?

Вот уж хрен!

Не дождетесь!

Кто?

Да все вы!

Все, кто хочет видеть мою страну лежащей в развалинах, мечтает увидеть её стоящей на коленях — да хрен вам всем! Не вы первые — не вы и последние… кого тут в гроб кладут.

Маленький отряд уходил всё дальше. Темнело, и первые звезды уже зажглись в небе, словно рисуя сказочный тоннель, по которому неторопливо шагали уставшие бойцы. Их путь ещё не окончен…

«В течение 13 октября на фронтах никаких изменений не произошло…»

К О Н Е Ц

Content