Андрей Биверов, Никита Сомов

МЯТЕЖ НЕ МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ УДАЧЕЙ

Глава 1

ПЕРЕВОРОТ

— Nicolas… Nicolas…

— М-м-м, что? — Я сонно повернулся на кровати и, оторвав голову от подушки, посмотрел на жену.

Она стояла у двери, соединяющей наши спальни, опираясь рукой о стену. Несмотря на героические размеры, ночнушка уже не могла скрыть огромный живот моей жены. Ожидание подходило к концу, до рождения нашего первенца оставался от силы месяц. В последнее время, чтобы не повредить здоровью будущего малыша, мы спали раздельно, но в смежных спальнях.

— Во дворце что-то происходит, разве ты не слышишь? — по-английски, взволнованным голосом спросила она.

Упрек Лизы был справедлив. Едва прислушавшись, я разобрал приглушенный, далекий еще звон оружия и, кажется, сдавленные крики во дворце. На улице тоже происходило что-то необычное, мне даже показалось, что я разобрал пару ружейных выстрелов. С меня мигом слетели последние остатки сна, а по спине пробежал неприятный холодок.

— Не волнуйся. Наверное, репетицию к параду готовят, головотяпы, — уверенным тоном попытался успокоить я испуганную жену. — Сейчас встану, прикрикну на них, чтоб немедленно прекратили. Тебе ни к чему сейчас вся эта ругань и нервы, — на ходу надевая брюки, тщетно пытался унять ее и свое волнение. — Иди к себе, а я сейчас наведу порядок. Да, и двери у себя прикрой, ни к чему тебе все это слышать, — продолжал я нести всякую успокаивающую ахинею, а мысли тем временем так и мелькали в голове, несясь вскачь и галопом. Конечно, шум со двора мог означать и какие-то бытовые неурядицы, вроде пожара, но выстрелы? Никакой репетиции парада не было, да и быть не могло, потому что никаких торжеств в ближайшем будущем и в помине нет. Значит, это что-то другое… Отвратительное предчувствие не оставляло меня в покое, рисуя в моем воображении самые мрачные картины. «Допрыгался, допрыгался», — так и твердил трусливый внутренний голосок, заставляя покрываться холодным потом спину. Я еще раз взглянул на жену. «Надо бы хоть что-то похожее на правду Лизе сказать, волноваться ей сейчас и впрямь ни к чему», — мелькнула мысль.

— Nicolas, не ходи. Пошли кого-нибудь. Пусть твои бравые гвардейцы разберутся, — негромко начала Лиза, видимо, чувствуя мое внутреннее напряжение.

— Что-то мне подсказывает, что наиболее вероятный источник приближающего лязга оружия и криков — те самые бравые гвардейцы и есть, — тихонько пробормотал я, натягивая сапоги. И уже громче прибавил: — Не волнуйся, я буду рядом. Прошу только, оставайся у себя, что бы ни случилось, — вставая и подходя к жене, закончил я наш разговор.

Мягко подхватив пытающуюся возражать супругу под локоток, я проводил ее до спальни и закрыл за ней двери, после чего, уже не скрывая охватившего меня волнения, пулей метнулся назад.

Подлетев к секретеру, я резко выдвинул нижний ящик. В свете газовых ламп сверкнул начищенный металл Colt-a Navy. Его я специально заказал себе у Рихтера, на всякий пожарный. Схватив «кольт», я почувствовал в руке его холодную тяжесть и почти успокоился. Что бы там ни говорили про умение пользоваться оружием, однако само его наличие дает как минимум плюс десять пунктов к уверенности. Быстро перепроверив, заряжен ли револьвер, я защелкнул барабан и сунул в карман десяток патронов.

Относительную тишину зимнего утра разорвал сухой выстрел, громким эхом отдавшийся от дворцовых коридоров. Я вздрогнул. За первым выстрелом тут же последовали, почти сливающиеся в один, еще три или четыре… Быстро выхватив из шкафа и накинув на плечи мундир, я выскочил из спальни в примыкающий зал.

Дежурный наряд охраны расположился в полной боевой готовности. Укрывшись за предметами меблировки и наставив карабины на дверь, они настороженно вслушивались в шедшую за стенами перестрелку.

— Ваше Величество, вернитесь в спальню, — раздался голос часового, как только я появился в дверях. — Не подвергайте себя опасности. — Не убирая направленный на дверь короткий карабин, он мельком глянул на меня.

— Что происходит, Андрей? — вспомнил я имя одного из своих охранников.

— Мы не знаем, поэтому готовимся к худшему. — За него ответил молчавший до этого начальник караула. — Согласно предписанию, вы должны пройти к себе. Не вынуждайте нас применять силу, Ваше Величество, — твердо закончил он, склонив голову в почтительном полупоклоне.

Я внимательно посмотрел на него. Весь внешний вид лейтенанта[1] демонстрировал многолетнюю боевую службу в не самых спокойных местах. Хотя других в мою новую охрану уже год как не набирали. За последнее время дворцовая служба превратилась из синекуры и «приятного ничегонеделания» в весьма серьезную организацию, набранную практически заново из опытных боевых офицеров и казаков. Я довольно сильно озаботился собственной безопасностью. Рихтер, накачанный до ушей моей литературой из будущего, за самые короткие сроки выдрессировал охрану так, что и мышь мимо не проскочит. Теперь мне предстояло проверить, чего стоят навыки, приобретенные в такие сжатые сроки. Причем, похоже, в самое ближайшее время. Будем надеяться, что раз мне на тренировки охранников даже смотреть было страшно, то и противника они сумеют удивить.

— Выслали кого-нибудь на разведку? — игнорируя последние слова, напряженно спросил я, надеясь узнать последние новости.

— Так точно, Ваше Величество, — отрапортовал немолодой лейтенант и не по-уставному вставил: — Весточку сейчас от него ожидаем. А вы идите все-таки к себе, Ваше Величество, — добавил он.

Я уже открыл было рот, чтобы сказать, что остаюсь здесь, как лейтенант кивнул головой одному из подчиненных. Вдвоем они аккуратно подхватили меня под локти и, игнорируя все мои протесты и взбрыкивания, как молитву повторяя «Согласно предписанию!», буквально внесли меня обратно в спальню.

Я попытался открыть дверь, но тщетно. Кто-то явно подпер ее спиной. Я зло пнул ее ногой. Дверь отреагировала очередным бодрым «Согласно предписанию!». Мне ничего не оставалось, как просто смириться с таким самоуправством охраны. Я прислушался и стал ждать развязки.

Медленно тянулись секунды, невыносимо натягивая нервы. Я опять услышал выстрелы, крики и лязг оружия. Вот во всю эту какофонию вплелся женский визг, перекрывший на миг все остальные звуки и плавно перешедший на ультразвук, выходящий за пределы слышимости человеческого уха. За единственной дверью, ведущей в караульную перед моей спальней, раздались шаги. Охрана ощутимо напряглась.

— Дерево! — раздался из-за двери запыхавшийся голос.

— Свисток! — выкрикнул отзыв лейтенант, даже не подумавший отводить оружие. — Игнат, два шага от двери! Стоять на месте! — и уже чуть слышно: — Миш, проверь!

К двери, стараясь не шуметь, подскочило двое караульных. Один из них резко распахнул двери, второй, как-то хитрю извернувшись, тут же нырнул в дверной проем. Мгновение, и его напарник последовал за ним. Снова потянулись томительные секунды ожидания.

— Чисто, — вынырнув из-за двери доложил Михаил, запуская в комнату еще одного солдата в форме дворцовой охраны, видимо того самого разведчика, о котором говорил лейтенант.

— Капитан велел передать, что гвардейцы у входа были нужны для отвода глаз, — тут же начал докладывать новоприбывший. — Настоящий удар наносят пробравшиеся во дворец изменщики, они скоро будут здесь! — только и успел выпалить Игнат, как его слова были прерваны близкими выстрелами и криками.

— Какого?! — услышал я разъяренный голос командира звена, и тут же: — Тихо! Идут! Готовьсь!

Я быстро отошел на несколько шагов в глубь спальни. Бегло оглядевшись, я стал около журнального столика, чтобы меня не было видно из окна. Заодно немного прикрыл корпус заслонившим меня книжным шкафом. Направив мелко подрагивающий пистолет на дверь, я посмотрел на часы над камином. С моего пробуждения прошло всего пять минут. Надо же! Я был уверен, что встал, как минимум, полчаса назад.

За дверью загрохотали выстрелы. Их тут же сопроводили яростные крики дерущихся и стоны раненых. Зазвенело оружие. Мое напряжение достигло предела. Палец на спусковом крючке был готов дернуться в любое мгновение. Как вдруг все смолкло. В наступившей неестественной тишине я расслышал только сдавленные всхлипы в комнате жены. Вот черт! И кто же победил?!

— Ваше Величе… — Нарушивший наступившую тишину голос заставил меня дернуться. «Кольт» выплюнул пулю. — Не стреляйте! Одолели мы супостата, Ваше Величество! — прокричали мне из-за дверей и чуть погодя добавили: — Это я, лейтенант Носов. Дерево! Дерево! — повторил он.

— Свисток, — немного дрожащим голосом ответил я, не сразу вспомнив отзыв.

— Оставайтесь у себя, Ваше Величество. — И добавил ставшее уже привычным: — Согласно предписанию.

— Хорошо! — облегченно выдохнул я, опуская пистолет. — Простите за выстрел, лейтенант!

Тот, занявшийся своими делами, ничего не ответил. Наверное, не расслышал или не посчитал нужным. А может, просто обиделся за выстрел? Неважно. Мне сейчас совершенно не до его обид. После награжу. Непременно награжу. И его, и всех остальных.

Я бросился в комнату к Лизе и обомлел. Все мои скудные познания в медицине говорили мне только одно — роды начались преждевременно.

— Сейчас приведу врача, — скороговоркой пролепетал я и, не придумав ничего умнее, добавил: — Все будет хорошо!

Сломя голову я бросился из спальни.

— Ваше Величество! Оставайтесь у себя согласно предписанию! Во дворце еще неспокойно! — начал Носов, но я его перебил.

— Лизе плохо! Роды начались! Врача, живо! — выпалил я.

Вокруг была жуткая картина. Прямо под ногами у меня лежал, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок, заступивший мне несколько минут назад дорогу часовой. Еще двое охранников и шестеро нападавших не подавали никаких признаков жизни. Лейтенант был легко ранен в ногу. Лишь один из моих телохранителей оставался относительно невредимым.

— Миш, за дохтором, живо! — скомандовал ему лейтенант.

— Я с тобой! — непонятно кому и зачем крикнул я, бросаясь за вихрем умчавшимся охранником, начисто проигнорировав оставшегося за спиной лейтенанта.

— Куда! Отставить! — заорал лейтенант благим матом и, припадая на раненую ногу, кинулся за нами.

Но не успели мы пробежать и тридцати метров, как почти врезались в бегущих нам навстречу солдат моей охраны.

— Ваше Величество, вы целы? — бросился ко мне Рихтер.

— Да, черт возьми! Да! Императрице немедленно нужен врач!

— Я здесь, — выглянул из-за широких спин моих охранников Шестов.

— Доктор, прошу вас, быстрее! У Лизы начались роды, — взмолился я.

— Найдите моего ассистента и немедленно несите горячую воду и чистые полотенца, — распорядился солдатам доктор и широким шагом направился в мои покои. Я хотел было проследовать за ним, но врач решительно меня остановил. — Вам там не место! — резко оборвал мои возражения он.

Тем временем Рихтер распекал вытянувшегося по струнке лейтенанта.

— Какого черта император бегает по дворцу один?! Лейтенант, вы идиот? В Сибирь, по этапу! — в бешенстве шипел начальник охраны.

— Бросьте, я сам виноват, — вмешался в разговор я. На что Рихтер только выразительно хмыкнул, выражая свое отношения к тому, кто же, по его мнению, виноват на самом деле. — Займитесь ранеными, лейтенант…

— Носов, Ваше Императорское Величество! — в который раз напомнил мне свою фамилию он.

— Да-да. Носов, окажите помощь раненым и про себя не забудьте, — указал я ему на раненую ногу и с удивлением обнаружил у себя в руке пистолет. Надо же, так и бегал по дворцу, размахивая им как полоумный. К счастью, царствующих идиотов в Сибирь по этапу не шлют. Хотя мысль интересная… О господи! Какие глупости лезут в голову!

Утерев подрагивающей рукой выступивший на лбу пот, я попытался собраться с мыслями. Слишком много событий промелькнуло за последние несколько минут. С Лизой сейчас Шестов, от меня там уже ничего не зависит, а вот насчет попытки переворота…

— Отто, немедленно распорядитесь оказать медицинскую помощь всем оставшимся в живых заговорщикам. Возьмите их под стражу. Отвечаете за них головой. Они нам еще пригодятся, — сквозь зубы прибавил я. И, чуть подумав, добавил: — Усильте охрану у покоев императрицы. Уже усилили? Хорошо. Как я понимаю, нападение отбито? Тогда прошу вас в мой кабинет.

— Ваше Величество, мое присутствие во дворце сейчас просто необходимо. Требуется остановить распространение паники и слухов о вашей гибели, которые непременно возникнут в данных обстоятельствах, — возразил мне начальник дворцовой охраны.

— Да, конечно, действуйте, — признал его правоту я. — Надо срочно прекращать нарастающую во дворце панику. Жду вас на доклад, как только освободитесь.

— Слушаюсь, Ваше Величество! — щелкнул каблуками Рихтер, вытянувшись по струнке, и тут же принялся раздавать приказы: — Первое, третье, пятое звенья — сопровождать императора, остальные за мной, — бросил он и быстро удалился, уводя с собой половину солдат.

Я потерянно посмотрел вслед уходящему Рихтеру. После чего, не придумав ничего лучше, повторил безнадежную попытку пробиться к жене, сам не понимая, чем смогу ей помочь. Закономерно не преуспев, я, сопровождаемый охраной, отправился в свой кабинет. Одно звено шло впереди, проверяя все коридоры и комнаты. Другое шло сзади, прикрывая тылы, а третье звено обступало меня со всех сторон (насколько это возможно силами пяти человек).

Наконец, оказавшись в кабинете, я устроился в своем любимом кресле и, дрожащими руками набив трубку табаком, нервно закурил. Третье звено тем временем рассосалось по углам кабинета, видимо, согласно очередному предписанию, вытащенному Рихтером из моего дневника. Впрочем, они мне практически не мешали.

Надо признаться, попытка моего убийства, кем бы она ни была предпринята, почти увенчалась успехом. Мятежники были остановлены не на дальних подступах и даже не на ближних, как должно бы. Они дошли прямо до дверей моей спальни. И это несмотря на все меры предосторожности, принятые мной за последние полтора года. Не должны были мятежники пройти так далеко. Никак не должны. Как они вообще во дворец попали? А правда… как?

Вот уже больше года, по заведенному распорядку, все посетители Зимнего дворца, как и любого другого места, где хотя бы временно останавливался император, проверялись моей службой безопасности. Тут, кстати, нарисовалась интересная картина. При тщательном досмотре дворца год назад было обнаружено более сотни людей, которых в нем быть не должно. Неизвестные гости Великих князей, гости высокопоставленных чиновников, просто забредшие во дворец по знакомству и даже без оного господа… Короче, полный бардак и никакого контроля входов и выходов из дворца. Одним словом, настоящий рай для заговорщика. Воспользовавшись подобным нарушением на всю катушку, я поднял шумиху и ввел обязательный контроль посетителей. Конечно, это не давало стопроцентных гарантий, но одно то, что далеко не все могли приводить гостей во дворец и число их (гостей) было строго ограничено и самым тщательным образом фиксировалось, уже представляло для заговорщиков определенную проблему.

Так что же получается? Несмотря на все принятые меры, бунтовщикам удалось провести во дворец значительное количество людей, да еще и с оружием… Неужели в рядах моей охраны завелись предатели? Да нет, вряд ли. Организации охраны без году неделя, да и выбирались люди верные, оторванные от политики и не имеющие никаких связей во дворце. В охрану, по крайней мере в боевую ее часть, люди набирались по принципу «умные нам не нужны, нужны верные». Это от аналитиков еще можно ожидать выкрутасов — почти поголовно высокообразованные дворяне, хотя и лично мне преданные. А вот от казаков и выслужившихся из солдат офицеров такие выверты… да нет. Это ни в какие ворота не лезет!

Так, стоп! Куда-то меня опять не туда понесло. Если в рядах моей службы безопасности и был предатель, то только в виде исключения. Иначе я бы сейчас здесь не сидел. Да и раскроют его вскоре при таком раскладе. Непонятно только, что основная часть моей охраны делала в другом конце дворца. Может, вот оно, то самое предательство и измена? Да нет, никто, кроме Рихтера, такого приказа отдать не мог. А уж он-то мне точно верен. Иначе я на свою жизнь и копейки не поставлю. Так что же произошло? Может, все-таки…

— Входите! — сразу отозвался я на деликатный стук в дверь.

— Ваше Величество, — начал вошедший Рихтер, — позвольте доложиться.

— С нетерпением жду вашего доклада, Оттон Борисович.

— Порядок во дворце окончательно восстановлен. Все мятежники схвачены. Всем, кто нуждается в медицинской помощи, оная оказывается. Три пехотных полка, вызванные после гвардейского бунта, скоро возьмут дворец в оцепление…

— Что с Лизой? — перебил я его.

— Доктора пока ничего определенного не говорят. Роды затянулись, — отводя глаза, ответил Отто.

— Понятно. — У меня сдавило горло в недобром предчувствии. Раз ничего не говорят, значит, дела плохи. — Но рассказывайте, что у нас вообще сегодня произошло. Мятеж? Заговор?

Из описания Рихтера вырисовывалась не совсем четкая, но в целом понятная картина. В рассказе пока было немало дыр и белых пятен, но в целом ситуация выглядела следующим образом: в два часа ночи офицеры лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков, недовольные произошедшими в последнее время реформами, подошли к дворцу. По пути к дворцу к ним спонтанно присоединилось несколько десятков офицеров других расквартированных в Петербурге полков. Куда все это время смотрела моя служба безопасности, скромно умалчивалось.

Офицеры потребовали разговора с императором. Затем, не сходя с места, потребовали отмены всех принятых за последние два года законов. Хотя с требованиями они сами толком не определились. Большинство офицеров были пьяны и разгорячены разговорами в казармах и не совсем ясно отдавали себе отчет в своих действиях. Очевидно, имело место подстрекательство настоящих заговорщиков. Батальон дворцовой охраны отказался пропустить смутьянов к императору и попросил «приходить на трезвую голову, когда государь проснется». Сразу после этого из толпы раздался выстрел. За ним последовала короткая перестрелка, в ходе которой охрана укрылась во дворце, а напуганные собственной дерзостью и частично протрезвевшие офицеры от него отступили. Однако, быстро осознав, что назад им теперь дороги нет, заводилы заставили умолкнуть самых нерешительных. Отправив гонцов поднимать солдат в казармах, они вновь попытались войти во дворец, но и на второй раз были жестко остановлены ружейным огнем. Обозленные и напуганные, они отступили, оставив перед дворцом пару десятков тел.

Рихтер, предполагая скорую попытку более сильного штурма, бросил все свободные силы на усиление несущего охрану батальона. И просчитался. Как оказалось, первый выстрел был лишь сигналом для пробравшейся во дворец небольшой, в двадцать четыре человека, группы заговорщиков. Разгоряченные вином и разговорами в казармах гвардейские и пехотные офицеры нужны были лишь для отвода глаз. Выждав, пока часть охраны, дежурившая в караулке, была отправлена к главным воротам на усиление, используя холодное оружие и эффект внезапности, заговорщики уничтожили первый пост охраны без каких-либо потерь. Однако уже на следующем посту они встретили достойное сопротивление. Дело в том, что расстановка караулов ночного времени сильно отличалась от дневного. Об этом мало кто знал, и, как следствие, планы бунтовщиков были нарушены. В схватке погибло двое и был серьезно ранен один из пробравшихся во дворец мятежников. Несмотря на понесенные потери, заговорщики не оставили попыток добраться до меня. Продвигаясь вперед, они, потеряв, правда, большую часть своих людей, все же смогли уничтожить расставленные во дворце караулы, состоящие, как правило, всего из двух-четырех солдат. Оставшиеся в живых мятежники вышли к посту «Ноль» перед моей спальней, где и были окончательно остановлены звеном лейтенанта Носова.

— К моему стыду, вам и самим пришлось услышать эту ожесточенную баталию, — виновато склонил голову Рихтер.

— М-да. Плохо. Очень плохо. — Поднявшись из кресла, я стал прогуливаться по комнате, разминая ноги. — Есть пленные?

— Да. В данный момент шестеро оставшихся в живых заговорщиков пленены. Двое из них вряд ли переживут сегодняшнюю ночь, слишком тяжелые у них ранения. Служба безопасности уже забрала их к себе, попытаются вытянуть хоть какие-то сведения. Еще один умер прямо на руках у нашего врача, зато здоровье троих оставшихся не вызывает никаких опасений. Одному прострелили колено, еще один был оглушен чьим-то сильным ударом на самом первом посту. Мы даже приняли его за мертвого поначалу Что-то подобное приключилось и с последним из наших пленных. Считаю нужным отметить, что все задержанные являются поляками. Ведут себя дерзко, постоянно оскорбляя охрану.

— Как ситуация во дворце?

— Порядок во дворце восстановлен. Всем приказано не покидать свои покои до утра. У меня все, — закончил доклад Оттон Борисович.

— Хорошо. Пригласите ко мне Игнатьева, как только отыщете. Можете идти, — отослал главу охраны я.

— Слушаюсь.

И снова медленно потянулись минуты тягучего ожидания. Наконец дверь распахнулась. На пороге появился бледный врач.

— Ваше Величество, жизни вашей супруги, Елизаветы Федоровны, больше ничего не угрожает, — отводя глаза, сказал Шестов.

— Что-то с ребенком? Отвечайте! — встрепенулся я.

— Ваш сын родился слишком рано… в таких случаях медицина бессильна, — развел руками доктор, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Сын? Можете идти… — сказал я севшим голосом. Врач с ощутимым облегчением, что буря императорского гнева обошла его стороной, быстро удалился.

Я щедрой рукой налил в стакан коньяку, но, немного подумав, отставил стакан в сторону. Не сейчас. Не время. Моему первенцу это уже не поможет.

Глава 2

И МАЯТНИК КАЧНУЛСЯ

— Коленька, сыночек мой! — Мать ворвалась в мой кабинет подобно вихрю. — Ты не ранен! Господи…

Я едва успел встать из-за стола, как к моей груди прижалась перепуганная мать и зарыдала. Я обнял ее, положив руки на плечи, глазами выпроводив деликатно закрывших распахнутые двери охранников из кабинета.

— Не беспокойтесь, матушка. Со мной не случилось ничего страшного, — поглаживая ее плечи, успокаивающим тоном раз за разом повторял я, а дыхание перехватывала мысль о бедняжке Лизе. — Со мной не случилось ничего страшного. Совершенно ничего…

Наконец рыдания прекратились. Я нежно оторвал от себя заплаканную матушку и, придерживая под локоть, опустил в кресло, в котором сам недавно сидел. После чего слегка подрагивающей рукой подал ей холодной воды из графина. Звук стучащих о края стакана зубов показался мне оглушительно громким в звенящей тишине кабинета. Я обошел стол и присел у камина, давая матери время прийти в себя.

Огонь в камине уже совсем потух, но угли еще едва заметно мерцали красным. Разгорится, если просто кинуть дров поверх углей, или нет? Не решившись экспериментировать, я отодрал несколько кусков бересты, дунул на угли и положил в то место, где угли показались мне ярче. Затем, выбрав три самых тонких колотых полешка, я положил их на тонкие полосы бересты, прижав ее к углям, и снова подул. Нагретая в камине березовая кора тут же вспыхнула и затрещала, разрывая гнетущую тишину кабинета и наполняя комнату веселым треском.

Едва заметно повернув голову, я покосился на мать. Она сидела прямая как стрела, не касаясь спиной кресла, и смотрела мимо меня на пляшущие в камине язычки пламени.

— Со мной все хорошо, матушка, — снова повторил я, встав от камина. — А как вы? Как сестры, братья?

Мои слова вывели мать из легкого ступора, и она посмотрела на меня, грустно улыбнувшись.

— Мы в порядке. В наше крыло они не пошли, — сказала она, имея в виду прорвавшихся во дворец заговорщиков, — в тебя целили.

— Если бы только в меня… Лиза, она… — всхлипнул я, вспомнив о жене.

— Бедная девочка, что с ней? — тут же встревожилась мать.

— Ей уже лучше. Врач сказал, что она скоро поправится, — подавив слезы, сумел выдавить из себя я. Сказать матери правду я сейчас не мог, просто не мог.

— Сынок, с тобой все в хорошо? — встревожилась мать.

— Да, матушка. Прости, на меня сейчас столько навалилось. Мне нужно заняться делами, — ушел от тяжелого разговора я.

— Конечно, Коленька, только обещай мне, что непременно зайдешь к братьям и сестрам и успокоишь их.

Получив от меня согласие, она с легкостью покинула кресло и приблизилась к висевшему на стене зеркалу, тут же замахав на красные глаза, чтобы высушить еще стоящие в них слезы.

— Все, сын, — повернувшись ко мне, величественно ответила мне императрица, — я готова.

Со всех сторон окруженные охраной, всю дорогу к опочивальне моей матушки мы проделали молча. Лишь только у самых своих дверей мать снова обняла меня и прошептала:

— Не спеши. Ты молод и горяч. Ты все успеешь, если не будешь торопиться. Помни о судьбе своего несчастного прадеда Павла.[2]

Оставшись один, я в глубокой задумчивости отправился показаться братьям и сестрам.

* * *

Игнатьев пришел в мой кабинет уже утром. Я ждал его, откинувшись на спинку кресла, невидяще уставившись в медленно гаснущее пламя камина. Разговор с матушкой и успокоение родни, наложившись на события злосчастной ночи, окончательно вымотали меня. Забытая трубка, которую я не выпускал из рук вот уже несколько часов, давно потухла.

— Ваше Величество, я искренне сочувствую вашему горю, — покосившись на открытую бутылку коньяка, начал начальник разведки. — Быть может, стоит отложить разговор на более подходящее время? — осторожно прибавил он, видя мое подавленное состояние и полупустой стакан.

— Я не пил, — резко ответил я, стряхивая с себя оцепенение, и посмотрел Игнатьеву прямо в глаза. — Рассказывайте, Николай Павлович, — подался вперед я, положив руки на стол, и требовательно прибавил: — Что удалось выяснить?

— Покушение было организовано и спланировано князем Павлом Павловичем Гагариным, — с готовностью начал доклад Игнатьев.

Как-то само собой сложилось, что во время таких разговоров наедине мой ближний круг незаметно перешел на стиль общения, больше присущий веку двадцать первому, чем девятнадцатому. Предоставляемые им научные статьи, да и сама моя манера общения, не могли не оставить на них своего отпечатка. Более того, в своем подражании высокому начальству многие чиновники стали копировать привычную мне манеру общения, время от времени козыряя друг перед другом позаимствованными у меня словечками и оборотами.

— Детище Блудова, то самое, с которым так любил забавляться старый хрыч, — с горечью в голосе продолжил Игнатьев. — Ружье, которым старик хотел всего лишь припугнуть и отвадить вас от некоторых проектов, все же выстрелило, — вскользь коснулся моего промаха, а заодно немного оправдался Игнатьев.

Он действительно предупреждал меня о возможных последствиях, но я не сильно к нему прислушивался. Хотел собрать недовольных в одном месте, держать их под колпаком. Думал, что знаю, чего от них можно было ожидать…

— Как вы помните, после смерти Михаила Николаевича в прошлом году его место занял гораздо менее дальновидный и вместе с тем более решительный князь Гагарин. То, в чем Блудов видел лишь средство давления и интриг, князь усмотрел орудие, готовое к действию. Он в кратчайшие сроки сплотил вокруг себя группу единомышленников, да так, что даже наши многочисленные агенты в клубе ничего не заподозрили. В его планы входило ваше физическое устранение и возведение на трон вашего брата Александра. — Видя, как я вздрогнул, он тут же уточнил: — Совершенно точно, что ваш брат ничего не знал. Его планировали поставить в известность постфактум. Александр всецело предан вам, об этом у нас имеются сведения от доверенного человека в его свите. Но до конца исключать возможности, что его пытались склонить к заговору, конечно, нельзя.

Гагарин панически опасался дальнейшего усиления охраны. Во дворце ходят слухи о полном закрытии Зимнего дворца для любых посетителей, кроме, разумеется, ваших гостей, — приглушенным голосом уточнил Николай Павлович. Кроме того, он видел ваше стремительное укрепление на троне. В подобной ситуации князь утратил последние остатки осторожности и пустился в авантюру. Он нанял польских фанатиков. Не знаю, что он там им наобещал. Скорее всего, независимость Царства Польского от России при воцарении Александра. Воспаленные умы многих шляхтичей уже многие годы заражены этой мыслью. Найти добровольцев в такой ситуации дело нехитрое. Но как быстро все провернул! К тому же бойцов, надо признать, Гагарин подобрал хороших, — нехотя признал Игнатьев. — Сражались они до конца, да и языки им развязать стоило некоторого труда, — глава разведки поморщился.

— Вот только полученные от них сведения ничего нам не дали. Князь оказался не настолько глуп, чтобы не понимать — убийц и их покровителей непременно будут искать и не удовлетворятся, пока не найдут хоть кого-то, годного на эту роль. Поэтому проведший всех во дворец господин, через которого заодно поступали и все распоряжения от Гагарина, был отравлен. Причем все было обставлено так, чтобы все указывало на самоубийство из-за провала. Концы в воду, как говорится. Но не тут-то было. — Игнатьев зло усмехнулся, князя Гагарина он уже давно просто терпеть не мог. — Решившись в такой ситуации нарушить ваш запрет не трогать «Занозу» (так мы в узком кругу называли клуб оппозиционеров), я арестовал всех ее наиболее видных членов, находившихся в столице, и приказал немедля разыскать остальных.

Арестовывать начал я, разумеется, с Гагарина, — продолжил излагать Игнатьев. — Он оказался весьма слаб телесно и после небольшого физического воздействия все нам рассказал. Примерно пятнадцать минут назад, — глянув на часы, зачем-то уточнил Павел Николаевич.

И последнее. Быть может, вам еще не доложили, но на вашего дядю, Великого князя Константина Николаевича, также было совершенно покушение. О, ничего страшного! — предугадывая мой вопрос, поспешил успокоить меня Игнатьев. — Бомбист промахнулся, и князь отделался легким испугом, но, тем не менее, считаю, что ваши ближайшие сторонники вне дворца могут находиться в опасности. Я уже принял меры по усилению охраны.

Бомбист же, вот уж совпадение, снова оказался поляком. Он схвачен и сейчас допрашивается. — Граф ненадолго замолк, давая мне время переварить вываленную на меня информацию. — Каковы будут дальнейшие распоряжения?

— Пока никаких, — негромко сказал я, потрясенный мыслью, во что вылился такой, казалось бы, безобидный ранее заговор. — Хотя… — меня обуял бешеный приступ ярости. — Объявите в газетах, что на меня и мою семью было совершено покушение. Передайте нашим послам в Европе, особенно в Британии, чтобы непременно настаивали, что новорожденного наследника Российского престола, внука королевы Виктории, убили именно поляки. Прибавьте, что они же едва не убили и императрицу. Не раскрывайте подробностей, просто скажите, что заговором руководили польские магнаты и шляхта, соблазнившая своими посулами часть русской аристократии. После организуйте пару утечек с нужной нам версией событий, сплетням всегда верят охотнее, чем официальным газетам. Ну не мне вас учить, граф! Также подготовьте войска к отправке в Царство Польское и Привисленский край. Там непременно вспыхнет бунт. Я напишу письмо Муравьеву, он пройдется по ним огнем и мечом. И пусть не миндальничает! Подготовь указ об отчуждении имущества заговорщиков, — сыпал распоряжениями я. — И не скромничайте, граф, забирайте все что есть. Имения антирусски настроенных польских магнатов и шляхты — туда же, в казну. Если они окажутся чересчур осторожны и не выступят против наших войск, поводом послужит… поводом будет… — я задумался и перевел дыхание, — в конце-то концов, придумайте повод сами! Впрочем, лучше сначала немного подготовьтесь, — сбавил обороты я. — Газетные статьи оставьте к завтрашнему, чтобы не насторожились раньше времени. Вам что-то непонятно, Николай Павлович? — видя вопрошавший взгляд Игнатьева и мгновенно раздражаясь, упрямо наклонил голову я.

— Николай Александрович, — наедине Игнатьев нередко пользовался моим разрешением опускать придворные титулования, — вы понимаете, что подобные меры вызовут не только новое восстание в Польше, но, возможно, сильнейшие волнения в России? Как отреагирует на все это Европа?

— Да ты понимаешь, что я СЫНА ПОТЕРЯЛ?! СЫНА! — рявкнул я на опешившего Игнатьева так, что задрожали стекла в витражных окнах. Бурлившая во мне ярость наконец нашла выход. — Ты еще будешь мне говорить о том, как отреагирует Европа! — Я в бешенстве треснул кулаком по столу. Перевернувшийся от удара стакан покатился, заливая разложенные на столе бумаги коньяком. Я, не помня себя от ярости, схватил его и швырнул в камин.

— Спокойнее, Ваше Величество, спокойнее, — успокаивающе поднял руки Игнатьев. — А все-таки выпейте. Оно вам сейчас не повредит. — Он подхватил графин, подошел к серванту, вынул низкую толстую коньячную рюмку на тонкой ножке и доверху наполнил ее янтарным напитком.

Я, не глядя, выхватил из его руки огромную рюмку и, отвернувшись, одним махом осушил наполовину. От крепкого спиртного дыхание перехватило, я закашлялся, слезы потекли по лицу. Странно, но именно эти слезы как будто высвободили боль от недавних событий. Но как же так? Сын. У меня мог быть сын. В том мире у меня было три дочери, но я всегда хотел сына. И каждый раз с рождением дочери хотел все сильнее. Мы даже подумывали с женой о четвертом ребенке. Все это вспомнилось мне сейчас в одно мгновение, хотя и не приходило в голову раньше. Я совершенно отдалился от своей прежней семьи, всецело воспринимая себя тем, кем я, по общепринятому мнению, являюсь — Российским государем Императором Николаем Вторым.

Через силу, в несколько глотков, проглотив остатки коньяка, я отдышался и вытер лицо платком.

Игнатьев все это время невозмутимо ждал меня, стоя напротив.

— Спасибо, Николай Павлович, — сухо поблагодарил я графа, — мне уже лучше. Прошу вас простить мою вспышку. Нервы.

— Я все понимаю, — мягко ответил Игнатьев, — и скорблю вместе с вами об утрате.

Мы несколько минут помолчали.

— Но вернемся к нашему разговору, Николай Павлович. — Я присел на корточки у камина и дунул в снова почти затухший очаг. Мне в лицо взметнулось облако пепла, я закашлялся, но успел в который раз отметить про себя удивление на лице Игнатьева. Да, это в двадцать первом веке камин в диковинку, в девятнадцатом — лишь серые будни. — Мое решение по Польше твердо, — наконец смог говорить я, прокашлявшись. — В конце-то концов, она сама напросилась. — Я кинул пару березовых полешек на тускло-красные угли, освобожденные мной из-под слоя пепла. Снова подул в камин, сухо затрещала береста, по поленьям весело заплясали красные язычки пламени.

— Решили все-таки вернуться к идее с конфискациями? — уточнил граф. — Ну что же, я не против, — согласно кивнул он. — Магнатов можно и поободрать. Тем более что после процесса над крымскими интендантами мы неплохо набили руку в этом деле.

— Вы не совсем правильно меня поняли, граф. — Я немного поморщился и добавил: — Не в последнюю очередь я хочу основательно проредить саму шляхту.

Последовала небольшая пауза. Видимо, с этой точки зрения вопрос Игнатьевым не рассматривался.

— Вы что же, Ваше Величество, хотите не просто решить наши финансовые проблемы, а заодно провести… — он повертел слово на языке и выдал: — Расшляхечивание? Вы знаете, о каких цифрах идет речь?

— Не знаю. Скажите мне лучше вы, — тут же перевел стрелки я. — Вся антирусски настроенная шляхта, это какие цифры?

— Запредельные, Ваше Величество. Просто запредельные, — как обычно, не стал разводить реверансы Игнатьев. — Речь идет как минимум о паре сотен тысяч человек.

— Ничего себе, — присвистнул я. — Это что же, получается, что у нас антирусской шляхты в трехчетырехмиллионном Царстве Польском, как дворян во всей шестидесятимиллионной России?

— И это только те, за кем мы признали дворянские привилегии, — поспешил меня обрадовать Игнатьев. — А ведь есть еще и лишенные дворянских прав после восстания тридцать первого года,[3] все еще мнящие себя шляхтой босяки. Но черт с ними, с мятежниками, с ними мы в конце концов разберемся, — махнул рукой граф. — Хотя это будет и не просто. Но вот что скажет Европа? — продолжил рассуждать Николай Павлович. — Конфискуя имущество и отправляя в Сибирь всех мало-мальски представляющих угрозу панов, мы здорово рискуем. Ведь не прошло и года, как перед нами в полный рост вставал призрак повторной Крымской кампании.[4] Если бы не наш военный флот на британских коммуникациях в Северной Америке, еще не известно, чем бы тогда дело кончилось. Думаете, удастся повторить? А как же ваши замыслы с курсом на Британию? Почему вы полагаете, Европа не вступится за поляков?

— Просто на этот раз надо, чтобы там, в Европе, все считали это нашим внутренним делом и к нам не лезли!

— Надо, непременно надо. Да что там! Это было бы просто замечательно. — Голос и взгляд Игнатьева так и сквозили иронией. — Остались сущие пустяки. Всего-навсего придумать, как этого добиться. Потому что они там у себя в Европе почему-то Польшу нашим внутренним делом не считают.

— Мы добьемся, чтобы считали через общественное мнение, граф! Как же еще! — снова начал заводиться я.

— Ваше Величество, мы не в состоянии должным образом контролировать умы ваших подданных, — намекнул на деятельность Герцена, Некрасова, Чернышевского и других представителей русской интеллигенции граф. — Мне кажется, опрометчиво полагать, что сможем контролировать умы иностранных.

Вот за что мне нравится Игнатьев, правда, нередко за это же он меня просто бесит, так это за то, что не боится со мной спорить и задавать неудобные вопросы. Хотя кого я обманываю! Он с завидной регулярностью раздражает меня во время спора, но его доводы нередко заставляют меня задуматься. И ведь он опять прав! Наши успехи на поприще информационной войны за так называемое общественное мнение во все времена были более чем скромными. Однако сейчас у нас наметились определенные положительные подвижки и на этом фронте.

Хорошо себя зарекомендовал начавший издаваться всего год назад журнал «Метла». Он в полной мере справился со своим назначением. Подготовка общественного мнения для расправы над крымскими интендантами прошла как по нотам. Сначала мы выпускали статьи, приуроченные к юбилею того или иного славного события прошедшей войны. Воспевая героизм и отвагу наших солдат и офицеров, мы неизменно подводили читателя к раздумьям: а что было бы, если бы снаряды доставили вовремя? Если бы наши солдаты были сыты, тепло одеты и не испытывали нужды в порохе? Постепенно мы стали печатать в журнале самые яркие из многочисленных баек о чудовищном казнокрадстве снабженцев, сиречь интендантов. В то время как органы, под руководством Игнатьева, скрупулезно готовили дела, требования покарать негодников слышались все громче. В один прекрасный день, вернее ночь, мы снизошли к просьбам российской общественности. Сон казнокрадов был бесцеремонно нарушен. «Черные воронки», тюрьма, арест имущества, скорый и публичный суд с безупречными доказательствами вины, а в самых громких случаях еще и подробная статья в «Метле». Общественное мнение повсеместно было на нашей стороне, жалеть арестованных никто и не думал. Тем не менее все это трудно считать достойной победой. Когда это общество любило тыловиков-снабженцев?

— Да черт меня побери, граф! У нас же такой козырь на руках, прости меня господи за богохульство! Наследник Российской империи убит польскими заговорщиками. Поль-ски-ми, — по слогам повторил я. — Разве этого не достаточно?

— Для русского дворянства — вполне. По крайней мере, вслух шляхте сопереживать никто не осмелится. А вот для Европы… Положим, Австрия и Пруссия промолчат — поддерживать поляков им не с руки. У самих рыльце в пушку. А кто нам поручится за Францию и Британию? Англичан вообще ничто не сдерживает. Русского флота в Северо-Американских Соединенных Штатах больше нет.[5] Не думаю, что стоит уповать только на то, что раз был убит внук Виктории, то в Лондоне откажутся от своих интересов. Вслух они нам, конечно, посочувствуют, напишут гневную статью в «Таймс», а может, даже раскошелятся на две. Но это не очень помешает им спустя год повторить высадку в том же Крыму. Общественное мнение, оно штука переменчивая. Сегодня одно, завтра другое. — Игнатьев вздохнул. — Как бы ваша демонстрация англофильства с отводом флота из Северной Америки не вышла нам боком. И это я еще молчу о Франции.

— Франция… — Я ненадолго задумался. — Сыграем на старом соперничестве двух великих держав. К чему плодить лишние сложности? Тем более что сожалеть об охлаждении отношений с Францией и ее напыщенным монархом нам точно не стоит. Вы не могли не читать, как через губу отвечал на все наши предложения Наполеон III в 1871 году, даже когда уже проигрывал войну Пруссии. Не стоит ожидать, что наши отношения на этот раз будут лучше без всяких на то причин. А причиной может послужить разве что добрая встряска всего французского генералитета, а заодно и монарха. Они сейчас просто галлюцинируют по поводу своей несокрушимости. Жаль только, что прусский приклад разобьет им розовые очки сразу вместе с лицом.

— Ваше Величество, вы по-прежнему хотите продолжить последовательную проанглийскую линию? — Игнатьев на мгновение задумался. — Это вполне может принести нам успех. Польша для Британии не такой уж лакомый кусочек, чтобы вот так вот явно отталкивать от себя такого союзника, как Россия с проанглийским монархом. Тем более не стоит забывать и такой немаловажный момент, что поляки больше смотрят в рот французам, чем англичанам, — Игнатьев задумался. — Да, пожалуй, должно получиться, хотя риск, и немалый, все же остается.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — философски заметил я. — К тому же, думаю, что наш риск значительно вами преувеличен, граф.

Мы надолго замолчали.

— Не слишком ли испортится наша репутация в Европе? Это стоит того? — снова выразил сомнение Игнатьев, хотя я чувствовал, что мои аргументы уже убедили его.

— Граф, мы отодвигаем всякую возможность нового бунта в Польше на неопределенный срок. Мы очищаем наши восточные области с русским населением от польского влияния, попутно устраняя большую часть носителей идей польской независимости. Да что там! На территориях Северо-Западного края польское влияние будет стремиться к нулю. Активистов станет не хватать на само Царство Польское. Я уж не говорю про то, что казна сейчас находится просто в плачевном состоянии. Не к этому ли вы все апеллировали, когда я хотел отменить выкупные платежи? Ну и, наконец, всю недовольную, чрезвычайно многочисленную и гонористую шляхту я собираюсь использовать на укрепление государства Российского. Угадайте как, граф? — зло усмехаясь, обратился к нему с вопросом я.

— Не знаю, Ваше Величество, — пожал плечами Игнатьев. — А разве не Сибирь сошлете осваивать? — Николай Павлович немного удивился.

— Нет. Точнее, не сразу. Пусть сначала десяток лет на стройках железных дорог поработают. А там посмотрим.

— Ваше Величество, вы представляете себе, КАКИЕ у нас могут быть проблемы с организацией рабочих лагерей для заключенных? Это вам не двадцатый век! Люди еще не доведены до той степени озлобления, как после всех прелестей Первой Мировой и Гражданской войн. Признаюсь, мне с трудом удалось заставить себя поверить, что все могло быть так, как выходит по вашим материалам. Мое мнение, что в случае организации таких работ вой будет стоять по всей Европе, да и внутри страны недовольство будет ощутимое. Я уже не говорю про проблему с охраной.

— Сконцентрируем все работы на приведение в надлежащий вид Петербуржско-Варшавской железной дороги[6] и на постройке дороги к Екатеринбургу. Попробуем объяснить все работы беспокойством об удобстве переселения семей… Не знаю. Придумаем что-нибудь.

— Хорошо бы это что-нибудь придумать ДО создания трудовых лагерей, — проворчал Игнатьев.

Мы еще немного обсудили подробности, прикинули порядок доходов от конфискаций, после чего Игнатьев умчался приводить задуманное в жизнь. Я же, посидев еще немного, одним глотком влил в себя полстакана коньяка и, не раздеваясь, завалился спать.

Однако просто так уснуть оказалось выше моих сил. В голову, перебивая сон, одна за другой лезли мысли. Зачем, ну зачем я так спешил? К чему эта шапкозакидательская рубка сплеча? Неужели трудно было повременить год-другой с некоторыми непопулярными реформами? Тоже мне, сердобольный ты наш правдолюб! Нет бы получше закрепиться на троне, озаботиться непробиваемой защитой и тогда… но нет ведь, поспешил. А ведь знал же, знал про дворянское недовольство Крестьянской реформой. Так нет же, еще и масла в огонь подливал! Помещичьих крестьян перевести на выкуп быстро хотел. С повсеместной отменой временнообязанного состояния само собой. Да что там на выкуп перевести, я вообще выкупные платежи отменить поначалу рвался. А меня вот взяли и прямо так в лоб и спросили. А откуда вы, батенька, в казну лишние 80–90 миллионов в год возьмете? Чем платежи замещать будете? Так и остались мечты о светлом образе в памяти народа на бумаге, то есть в манифесте, что в нижней шуфлядке стола с другим мусором пылится. Хотя… если дело с Польшей выгорит, наверное, мой манифест еще может увидеть свет.

Я перевернулся на другой бок и попытался наконец уснуть, но, кажется, плотину самобичевания в моей голове прорвало, и заткнуть ее никак не получалось.

Ну зачем были нужны эти мои непременно срочно необходимые налоги на недвижимость, наследство, увеличение налога на землю и другие непопулярные шаги, вроде той же метрической системы? Кто просил меня так лететь? Как молодой жеребец, закусил удила. Говорили же, отговаривали… Но нет, блин!

«Лавры Петра Великого покоя не дают» — вспомнил доложенную мне Игнатьевым фразу. А что, очень похоже.

Глава 3

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

ВЕЧЕР

Круглая мертвенно-бледная луна заливала мой кабинет жестким, призрачным светом. Кажется, такие ночи называют «волчьими». Не зря, наверное. Мне и самому сейчас больше всего хотелось завыть на луну. Высвободить всю накопившуюся ярость, боль и злобу в одном длинном, протяжном вое. Однако я молчал, лежал на диване и смотрел в окно. Да и что тут говорить.

Как это ни жестоко звучало, в попытке переворота виноват был я, и только я. Дал послабления крестьянам и серьезно прижал аристократию, а вместе с ней и чиновничество и не смог удержать ситуацию под контролем — вот мои ошибки. Причем все, все же кричало, что будет кровь, БУДЕТ КРОВЬ! Но я с какой-то невероятной, свойственной только имбецилам твердолобостью отказывался от предложений Игнатьева арестовать блудовцев. Не слушал Рихтера, давно настаивавшего на переезде в загородную резиденцию для обеспечения лучшей охраны. Боже, я даже от Лиз отмахивался, когда она начала в последнее время говорить о своих дурных предчувствиях. Списал на предродовые женские глупости.

От всего этого хотелось взвыть, напиться и набить самому себе морду. Каким же надо было быть тупоголовым, самодовольным идиотом, погруженным в собственное эго, чтобы не делать выводов из того, что творится вокруг?!

И ведь что самое обидное — все же видел! Знал, что в обществе, особенно в верхних его слоях, зреет недовольство — еще бы, в последние полтора годы, по мнению дворянства, количество «ущемляющих и разорительных» законов, росло по экспоненте. Отказ от перевода на выкупные платежи удельных и государственных крестьян, перераспределение помещичьих земель в пользу общин. И что вызвало больше всего протестов — запрет на вывоз крупных сумм за рубеж. От последней меры все наши князья и графы просто кипятком писали. Еще бы, в Париж, Баден, Лондон — и без денег? Без игры в казино, без тотальной скупки предметов роскоши, без шика и показушничества? Не хотим!

«Не хотите? А куда вы денетесь? Всем тяжело, и вы терпите!» — думал тогда я. «Вот и додумался, урод», — разобрала меня злость на самого себя.

На этой мысли мой разум, видимо решив, что и так уже достаточно натерпелся за этот день, отключился, погрузив меня в темное небытие сна без сновидений.

* * *

Утром я проснулся поздно. Шторы были задернуты, и с трудом пробивающийся сквозь них свет едва-едва освещал комнату. От ночи на диване тело немилосердно ломило и, встав, первым делом я решил немного размяться.

«А ну-ка… Смир-р-р-на! — скомандовал я себе и вскочил с софы. — К выполнению физических упражнений приступить! Есть приступить! Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре».

Поотжимавшись, поприседав и сделав несколько упражнений на растяжку, я почувствовал себя намного лучше. Ноющая боль в спине ушла, да и настроение стало не таким удручающим. Подойдя к окну, я раздернул шторы и зажмурился от яркого света, бьющего в глаза. Поморгав, чтобы избавиться от черных пятен в глазах, я с интересом оглядел окрестности.

Внизу, на плацу, шла муштра какого-то полка. Солдаты синхронно маршировали, ровными рядами проходя под моими окнами. Офицер, гарцевавший перед строем на кауром жеребце, как будто только и ждал моего появления у окна.

— Рота, кру-у-гом! — зычно скомандовал он и что-то добавил солдатам вполголоса.

— Здра-ви-я же-ла-ем Ва-ше Им-пе-ра-тор-ско-е Ве-ли-чест-во! — во всю мощь своих легких гаркнула рота.

Я, не удержавшись, улыбнулся и помахал солдатам рукой. «Вот ведь карьерист, мать его разэдак! — подумал я про офицера. — Небось целый бой выдержал за право стать именно под этими окнами. Но все равно приятно, черт побери!»

Полюбовавшись на четкие действия гвардейцев еще пару минут, я отошел в глубь кабинета, дабы не провоцировать своим силуэтом в окне новых выражений верноподданнических чувств. Мысли мои вновь вернулись ко вчерашней ночи: я очень переживал за Лизу, и мне хотелось как можно быстрее ее увидеть.

Наскоро накинув мундир, я высунулся в коридор, чтобы справиться у охраны, не поступало ли новых известий о ней. Увы, но стража лишь смущенно покачала головой, чем еще больше подогрела мое желание немедленно отправиться к супруге. Одевшись, я уже собрался выходить из комнаты, но, на мгновение взглянув в зеркало, остановился. Из отражения на меня смотрело изрядно помятое, с черными кругами под глазами и впечатавшимся в щеку сложным узором дивана лицо, никак не соответствующее царской персоне. «Нельзя показываться на людях в таком виде!» — мелькнула мысль. Сделав попытку поправить измятый мундир, я в придачу обнаружил пропажу верхней пуговицы и небольшую дырку от пепла на брюках (когда только успел!). После чего плюнул на все попытки справиться с внешним видом своими силами и позвал прислугу.

— Умыться и переодеться! — приказал я явившемуся по моему зову слуге.

Пятнадцать минут спустя я выходил из своего кабинета в приличествующем императору виде, но со все так же висящим на сердце тяжелым грузом предстоящей встречи.

Быстрым шагом ступая по коридорам дворца, я время от времени останавливался, кивая встречающимся мне по пути караулам. Солдаты при моем приближении подтягивались, стараясь продемонстрировать боеготовность, но было видно, что они очень устали. Несмотря на спешку, около одного караула я все же задержался — не смог пройти мимо казака, сражавшегося за меня у дверей спальни.

— Почему не отдыхаешь после дежурства, Миша? — обратился я к коренастому казаку. Тому самому, который не получил и царапинки в ожесточенной драке.

— Так ведь почти половина наших из строю выбыло, Ваш Велчство! А я целехонек, — из последних сил скрывая усталость, ответил караульный.

— Да. Я знаю, — помрачнел я. — Табачком балуешься?

— Есть немного, Ваш Велчство!

— Угощайся, — протянул я ему позолоченный портсигар.

— Не положено, — не задумываясь, ответил тот.

— С собой возьми, потом выкуришь, — настоял я.

— Не положено, Ваш Велчство! — все так же, ни на мгновение не задумываясь, отвечал караульный.

— Предписание? — не преминул уточнить я.

— Оно самое, — со вздохом ответил Мишаня.

— Благодарю за службу! — Я хлопнул своего охранника по плечу, и, как некогда Екатерина Великая Суворову, положил портсигар на паркет у ног часового, после чего продолжил путь.

Несмотря на уже довольно позднее утро, по дороге в спальню Лизы мне не попалось ни одной праздношатающейся души. Как будто во всем дворце остались только караульные, истопники и я.

На подходе к нашим спальням мной внезапно овладела робость, сердце отчаянно забилось в груди. Как я смогу помочь ей пережить это горе? Что я скажу ей? Почему не уберег?

Я остановился в комнате, где этой ночью разыгралась решающая битва против заговорщиков. Луж крови нигде не было видно, сломанную мебель уже вынесли, но отвратительный запах крови и горелого пороха никуда не делся. Я посмотрел на дверь — на уровне мой головы светилась проделанная мной дырка пулевого отверстия. «Хорошо, что промахнулся, — подумалось мне. — Повезло. А мог ведь лейтенантика-то и угробить».

Глубоко вздохнув, я вошел в свою спальню…

— Императрица спит, — громко зашептал поднявшийся мне навстречу Шестов.

— Как она? — шепотом спросил я.

— Горячки нет, дыхание спокойное, ровное. Это хорошо, здоровый сон быстро лечит, — отрапортовал он.

Неожиданно этот ужасно строгий и ученый врач, перед которым я даже немного робел, смягчился. Судя по всему, выглядел я, несмотря на все мои ухищрения, неважно.

— Ваше Величество, не волнуйтесь. Физическому здоровью императрицы больше ничего не угрожает, — проникновенным шепотом принялся успокаивать меня Шестов, взяв за локоть.

— Что значит физическому? — мигом вычленил я главное.

— Ваше Величество, как показывает моя врачебная практика, а она весьма богата, смею вас уверить, — снова надел неприступную маску Николай Александрович, — я не исключаю повторный срыв…

— Какой еще срыв? Почему мне не доложили? — начал повышать голос я.

— Тише, прошу вас, — едва заметно поморщился доктор. Я тут же умолк и знаками показал ему, что буду тише воды ниже травы. — Ваше Величество, без всякого колебания могу заявить, что утрата едва рожденного ребенка — это весьма и весьма тяжелая травма для женской психики. Положение, несомненно, усугубляется тем, что это был первенец… — Видя, как заиграли желваки у меня на лице, врач тут же свернул в сторону. — И конечно, несколько чуждая обстановка, отсутствие привычного окружения и вообще, — он сделал неопределенный жест рукой. — Как врач я прошу вас быть с императрицей как можно мягче и обходительней. — Он замолк, дожидаясь моей реакции.

— Я понял вас, Николай Александрович. Но почему здесь нет других врачей? Вам не нужна помощь? Вы так в себе уверены? — громким шепотом поинтересовался у него я.

— Не горячитесь, Ваше Величество, не горячитесь. Ситуация совершенно ясная, а другим врачам потребуется делать осмотр, для этого придется будить больную, что, знаете ли, чревато. Так что я взял на себя смелость распорядиться никого не пускать, тем более все, что можно, я уже рассказал на консилиуме…

— Быть может, вы хотите пройти в зал, где пробуждения императрицы ожидает ваша глубокочтимая матушка? — после небольшой заминки в разговоре, решил сплавить меня от греха подальше доктор.

— Конечно. Проводите меня к ней, — распорядился я.

Прогулка была недолгой, как оказалось, родственники и просто сочувствующие расположились в одной из соседних комнат.

— Коленька, — бросилась ко мне через весь зал мать, едва я вошел внутрь. — Да как они могли! Как они только посмели? — Она остановилась в двух шагах от меня, взволнованно дыша, разговор с придворными явно разгорячил ее. — Твоей Лизочке очень плохо. Она совсем ослабела, бедняжка, — сочувственно глядя мне в глаза, взяла меня за руку мать. — Когда она проснулась, у нее случилась истерика. Насилу отпоили. Вот теперь спит, — вывалила на меня ворох информации императрица.

Я молчал, переваривая сказанное, незаметно разглядывая придворных. У всех было самое что ни на есть воинственное выражение лица. Вкинь в комнату мятежника — тотчас же в клочья порвут. Вот бы посмотреть на их лица вчера ночью, со злорадством подумал я и тут же себя одернул. Нечего! Я вчера сам был не лучше.

— Хорошо, что Лиза спит. Она действительно натерпелась. — Я снова помолчал. — А с заговорщиками я разберусь. Что заслужили — то и получат!

Обступившие нас с матерью дворцовые шаркуны тут же закивали. Со всех сторон до меня доносились возгласы: «Какое им отделение?!», «Не будем цацкаться!», «Они у нас получат!». Возгласы были порой излишне громкими — многим явно хотелось быть услышанными.

— Все будет хорошо, — склонившись к уху матери и крепко обняв эту разом так постаревшую за ночь женщину, прошептал я. — Не сомневайся. Просто верь мне, — отстранился и посмотрел ей в глаза. — Просто верь.

— Ты так изменился после смерти отца, Николай, — заглядывая мне в лицо, сказала мать. — Возмужал, стал тверже, резче. Совсем уже взрослый. Только глаза стали чужими, как будто это и не ты вовсе.

Я внутренне напрягся. Ответить на это мне было совершенно нечего, да моего ответа никто и не ждал. Постояв с матерью еще пару минут в окружении почтительно смолкших придворных, я отправился на поиски Игнатьева, попросив послать за мной, как только Лиза проснется.

— Ваше Величество, — перехватил меня в коридоре Рихтер. — Перед дворцом собралась огромная толпа горожан, — напористо излагал он. — Среди них бродят порой самые безумные слухи. Ваше появление и всего несколько слов здорово охладили бы пыл толпы.

— Сейчас выйду к ним, Оттон Борисович, — быстро отреагировал я. — Готовьтесь.

Рихтер тотчас откланялся и умчался в сторону ворот, а я, не торопясь, направился к лестнице, ведущей к выходу на Дворцовую площадь. Проходя мимо окон, выходящих на нее, я глянул на улицу — людское море затопило все пространство, докуда только хватал глаз. Вот ведь! А с другой стороны дворца, куда выходили окна моего кабинета, все казалось так спокойно…

Когда я достиг указанного выхода, то обнаружил там небольшое вавилонское столпотворение. В центре его был начальник моей охраны, осипшим голосам втолковывая обступившим его офицерам то, как должны встать войска. Наконец Рихтер отпустил офицеров и они, козырнув, умчались на площадь.

— Ваше Величество, нужно немного подождать, пока мы проведем перегруппировку войск, — завидев меня, принялся объяснять Оттон. — Между вами и толпой встанет Смоленский полк. Удержит толпу в случае чего. Покушение маловероятно, но всякое может случиться. Не стоит сбрасывать со счетов и саму толпу. Опасность несет не только ее гнев, но и любовь.

— Хорошо, — покладисто согласился я. Желание рисковать своей шкурой за сегодня мне отшибло напрочь.

Наконец все необходимые приготовления были завершены, и я получил «добро» от начальника своей охраны. В сопровождении десятка телохранителей я вышел из дворца, прошел к ровным рядам выстроившихся солдат Смоленского полка, поднялся на приготовленный для меня постамент и оглядел площадь. Людское море, разлившееся передо мной за барьером солдатских спин, замерло в ожидании.

— Подданные Российской империи, к вам обращаюсь я! — насколько позволил голос, громко начал свое выступление я. — Сегодня ночью мятежные поляки хитростью проникли во дворец и сделали попытку убить меня. Им это не удалось! — сделав отрицающий жест, констатировал я очевидное. — Но им удалось нанести тяжелую рану прямо мне в сердце! Мой сын, мой едва родившийся первенец умер сегодня ночью, — я замолчал, переводя дыхание. Людское море гневно зашумело. — Оставьте мысли о каре мятежников. Их покараю я и закон! — постарался снизить градус настроений я. — Прошу всех разойтись по домам, — закончил я и спрыгнул с постамента.

* * *

— Андрей Александрович! — обратился я к своему секретарю, едва войдя в приемную. — Узнайте, где, черт побери, Игнатьев?!

— В Петропавловской крепости, Ваше Императорское Величество. Непременно обещает быть к пяти часам, — тут же отозвался Сабуров.

Его до того всегда безупречный костюм был слегка помят, а на лице явно выделялись раскрасневшиеся глаза. «Тоже не спал эту ночь», — подумалось мне. Еще бы, вчера, в день покушения, моя приемная стала своеобразным штабом подавления мятежа. Сюда стекалась вся информация, и я, и Рихтер с Игнатьевым, и министры — все мы обменивались записками через вестовых, которых в такой суматохе, когда никто не знает, где находится адресат послания, некуда было отправить, кроме как в приемную. Андрею выпала нелегкая доля — отслеживать все перемещения Кабинета по городу и организовать обмен информацией между нами. Надо сказать, справился он с ней весьма достойно.

— Позволю себе напомнить, Ваше Величество, что его превосходительство министр финансов и с товарищем все еще ожидают вас в кабинете, — прервал мои мысли секретарь.

— Знаю! — рявкнул я в ответ так, что заставил Сабурова вздрогнуть. С прошлой ночи я никак не мог успокоиться. Нервы плясали, словно струны на гитаре, — опустив руку на твердую поверхность, я то и дело начинал выбивать пальцами какие-то сложные ритмы, чего за мной отродясь не водилось.

— Прости, Андрей, — искренне извинился я за невольный срыв. — Ты всю ночь во дворце? Пойди, поспи часок, я разрешаю.

— Простите, Ваше Величество, но я вынужден вам отказать, — бесстрастно ответил Сабуров.

— Что? — непонимающе переспросил я.

— Я остаюсь, — спокойно ответил мне Андрей. — Здесь еще много работы, и кроме меня ее выполнить некому.

— Но ты вовсе не обязан…

— Обязан. Это мой долг, — отрезал Сабуров, не поднимая взгляда.

— Ну что ж, делай как знаешь, — махнул я рукой и нерешительно остановился на пороге кабинета. — Андрей, скажи, вчера тебе было страшно? — неожиданно для самого себя спросил я.

— Конечно, было, — не отрываясь от работы, спокойно признался мой секретарь. — Не боятся только последние дураки и самые отчаянные смельчаки. Впрочем, одних от других порой ничем не отличить, — добавить он.

Как ни странно, ответ Сабурова меня удовлетворил. Кивнув, я прошел в кабинет, кинув за спину:

— Андрей Александрович, сообщите Игнатьеву, как только он появится во дворце, что я жду его у себя.

— Всенепременнейше, Ваше Императорское Величество! — донеслось мне в ответ.

Отворившись, дверь в кабинет открыла мне Рейтерна и Бунге, сидевших на диване, слева от стола, с самыми мрачными лицами, которые мне когда-либо доводилось у них видеть. Даже многочасовое обсуждение внешних долгов империи не могло настолько вогнать их в депрессию. Едва завидев меня, они вскочили и рассыпались в соболезнованиях.

— Я всем сердцем скорблю о вашей потере, — поклонившись ниже обычного, печально сказал Бунге.

— Примите мои искренние соболезнования, Ваше Величество, — подавленным голосом вторил ему Рейтерн. — Это великая утрата для всех нас. — Мне показалось, что у этого старого циника в глазах блеснули слезы.

— Благодарю за сочувствие, — сдержанно поблагодарил я их.

— Как императрица? Шестов ничего не говорит! Ее здоровью ничего не угрожает? — начал расспрашивать меня Бунге.

— Ее душевному здоровью нанесена тяжелая травма, — выдавил я из себя. — Но врач заверил меня, что она поправится.

— Господи, Николай Александрович! — воскликнул Бунге. — Да на вас лица нет! Вам нехорошо?

— Просто усталость, Николай Христианович. Просто усталость. — Я прошел к своему креслу. — Прошу вас, присаживайтесь, — располагаясь на своем месте за столом, сказал я.

Дождавшись, когда ближайшие сподвижники, немного успокоенные моими словами, рассядутся, Я продолжил:

— К сожалению, Игнатьев запаздывает. Давайте, чтобы не терять времени даром, я введу вас в курс дела. — Финансисты подавленно кивнули.

Не успел я закончить эту фразу, как в кабинет без доклада практически ворвался начальник разведки.

— Вечер, господа, — поприветствовал присутствующих Игнатьев, — не могу сказать, что добрый, но я рад видеть всех вас в здравии.

— Взаимно, граф. Докладывайте, уверен, у вас есть новости, — поторопил я Николая Павловича.

Игнатьев прошел на середину кабинета и остановился в трех шагах от моего стола. Немного развернувшись корпусом в сторону расположившихся на диване Рейтерна и Бунге, он начал доклад.

— Судя по всему, покушение было выполнено силами весьма узкой и закрытой группы заговорщиков. На данный момент в Польше неизвестно даже о факте покушения и обстановка весьма спокойная. Однако, — здесь Игнатьев сделал паузу, — возможно, уже завтра Царство взорвется. В таком случае мы ожидаем масштабных выступлений в Варшаве, Лодзи, Плоцке и других крупных городах. Но есть шанс сделать удар на опережение. Если мы плотно возьмем под колпак газеты и будем очень дозированно выдавать информацию. Циркулирующие в обществе слухи вряд ли смогут сколь-нибудь сильно насторожить польских магнатов и шляхту.

В комнате воцарилось молчание.

— Идея, как мне кажется, разумная, — решил высказаться Рейтерн.

— Я тоже поддерживаю, — закивал Бунге.

— Что вы конкретно предлагаете, Николай Павлович? — спросил я.

— Уже сейчас наши войска, расположенные в Царстве Польском, приведены в повышенную боевую готовность. — Тут же вынул из планшета Игнатьев карту, расчерченную стрелками, и раскинул ее на столе. — 1-й Невский, 14-й Олонецкий и 28-й Полоцкий пехотные полки в полном составе аврально грузятся и отбывают в Польшу по Петербургско-Варшавской железной дороге. Но это только пожарные меры. Для удержания в покорности польских территорий требуется усилить наше военное присутствие в ряде городов и местечек. Распорядитесь, Ваше Величество, — достал он бумагу со списком полков и протянул мне.

— Граф, но ведь мы оставим наши южные границы почти голыми! — воскликнул я. — Хотя турки и увлечены своими внутренними проблемами, но мимо такого подарка могут и не пройти.

— Придется рискнуть, — жестко заявил Игнатьев. — Османская империя совершенно не готова к серьезной войне и до лета приготовиться уже не успеет. К тому же сомнительно, что Порта успела забыть Крымскую кампанию.

— Хорошо, граф. Но все же возьмите разведку планов Османской империи под свой личный контроль, — кивнул я и размашисто расписался на приказе о переводе южных полков.

— Также, Ваше Величество, практически весь четвертый отдел архива Его Императорского Величества канцелярии уже отбыл на новое место службы. На деле интендантов руку набили — должны и с поляками справиться. — Граф ненадолго замолчал, переводя дух. — Но четвертому отделу потребуется помощь. Не могу предложить ничего лучше, кроме как провести частичную мобилизацию донских и кубанских казаков. Усилив, таким образом, четвертый отдел казачьими полками. — Он снова протянул мне бумагу для подписи.

— Хорошо бы проконтролировать, чтобы не сильно увлекались, — буркнул я, ставя подпись.

— Вы знаете, Ваше Величество, — ловким движением свернув карту и пряча подписанный указ в планшет, бросил Игнатьев, — мне и самому-то нелегко сдерживаться, так что за казаков тем более ничего обещать не могу.

Глава 4

СЕРЬЕЗНАЯ РАЗМОЛВКА

Обсудив карательные меры, мы подошли к вопросу, для обсуждения которого я, собственно, и пригласил моих финансистов: конфискация имущества польских и русских мятежников. Как бы ни было мне худо, но упустить такую возможность я не мог. Запущенные мной проекты были весьма затратны и на первом этапе не слишком прибыльны. На те же месторождения драгоценных металлов и камней за два года было ухайдакано почти 40 миллионов рублей, и мы только-только вышли на окупаемость: львиную долю дохода скушали издержки на закупку и доставку необходимого горного оборудования, а также на геологическую разведку. Кое-что удалось выбить из дела крымских интендантов — прошедшая конфискация имущества ворюг, изрядно поднявшихся на Крымской войне, позволила Рейтерну и Бунге несколько сократить растущий бюджетный дефицит.

Вообще финансовая система страны, после знакомства вышеупомянутых господ с экономической теорией и практикой двадцатого и двадцать первого веков, сильно изменилась. Преобразования, начатые Рейтерном в кассовой системе, новые правила для банков и акционерных обществ, а также сильно изменившаяся логика (после штудирования нашими финансистами Кейнса, Фридмана и Хаека) Государственного банка за неполные два года произвели весьма ощутимый переворот в государственных средствах. Настолько ощутимый, что его заметили даже в Европе. Курс рубля на европейских биржах потихоньку пополз вверх, а стоимость бумажных ассигнаций стала неуклонно двигаться в направлении номинала. Успехи Рейтерна неоднократно обсуждались на страницах германской, французской, австрийской прессы, ему посвящали свои статьи даже Великобритания и далекие САСШ. А Бунге мне даже пришлось однажды лично выговорить за то, что он на открытой лекции по финансам перед студентами столичных вузов неосмотрительно принялся распинаться о теории потребительской функции, не посмотрев список аккредитованной прессы. В итоге один ушлый немецкий журналист накатал весьма и весьма любопытную статейку, и только благодаря счастливом стечению обстоятельств она не вышла на первой полосе Ludwigsburger Kreiszeitung. Журналиста удалось перекупить, с Бунге провести вправляющую мозги беседу о мерах секретности, студенты, к счастью или горю, уж не знаю, по итогам контрольной проверки так и не смогли сформулировать, что же именно им рассказывал товарищ[7] министра финансов.

Однако несмотря на все успехи бюджет испытывал хронический дефицит. Железные дороги, строительство казенных заводов, прощение крестьянам недоимок, начавшиеся в прошлом году Великие реформы[8] выжимали и без того весьма скудную казну досуха. Так что деньги польских магнатов, пусть даже доставшиеся такой кровавой ценой, были нужны нам как воздух.

— Николай Христофорович, — вернулся я с небес на землю. — Напомните, каков прогноз бюджета на этот год? Четыреста тридцать миллионов?

— Четыреста двадцать семь, если быть точным, — откликнулся Рейтерн.

— Ну что же, нам определенно стоит пересчитать его в свете последних событий, — постучал я пальцами по столу и развернулся к сидящим полубоком, так, чтобы видеть окно, выходящее на Неву. — Во сколько бы вы оценили имущество мятежной шляхты?

— Мой ответ будет весьма приблизителен, вы же понимаете, не в моих силах заглянуть в каждый карман, да еще и узнать, кто будет мятежником, — начал оправдывать погрешность ответа Рейтерн. После чего черкнул что-то у себя в бумагах и на минуту погрузился в раздумья. — Порядка тридцати-сорока миллионов рублей составят наши приобретения в свободном или быстро конвертируемом в деньги капитале, и где-то в двадцать раз выше оценивается приобретенная нами в случае конфискаций недвижимость, — он замолчал.

— Ну что ж, хватит, чтобы дожить до паники 1866-го, — тихонько пробормотал я.

— Сир? — переспросил Рейтерн.

— Господа, внутренние наши резервы на данный момент, даже с учетом будущего опустошения Польши, явно недостаточны для того, чтобы провести масштабное преобразование страны, — встряхнувшись, снова повернулся я к собравшимся. — Выходов я из этого положения вижу три: первый — уменьшить заданный нами темп преобразований; второй — начать брать зарубежные займы; третий — серьезно поднять налоги.

— Возможно, мы могли бы притормозить второстепенные проекты, а высвободившие средства направить на ключевые направления, Ваше Величество, — предложил Рейтерн.

— Мы уже это делаем, — возразил Игнатьев, недовольно потирая подбородок. — Реформа армии, предложенная Александром Ивановичем Барятинским, застыла на месте, так как в казне нет средств. Из планируемых трех сталелитейных заводов запущен один — в Донецке и начат второй — Курский, третий — Уральский, не начиная, отложили до лучших времен. Выкупные платежи также невозможно отменить, несмотря на желание Его Величества.

— Займы на самом деле неплохой вариант, если, конечно, они будут браться под приемлемые проценты и без политических условий, — сложив руки на груди и подняв глаза к потолку, протянул Николай Христианович.

— И кто нам их даст, черт возьми? — вспылил Игнатьев. — Вы что, не читали ноты, представленные нам Францией и Австрией? Это ведь, по сути, ультиматум! Они ссылаются на решения Венского конгресса 1815 года и требуют восстановления конституции и амнистии мятежникам! И это еще не все; к требованию прекращения подавления восстания и решения «польского вопроса» на европейском конгрессе за последний год присоединились Испания, Португалия, Бельгия, Нидерланды, Швеция, Дания и Турция. Еще чуть-чуть, и мы окажемся в том же положении, что и десять лет назад — мы одни, а против нас вся Европа! У нас пока лишь два преданных союзника — Пруссия и САСШ, Британия отмалчивается, но будь я проклят, если это не англичане затеяли весь этот концерт![9]

— Поэтому и нужно решать польскую проблему как можно быстрее! — прервал я бурную тираду графа. — Мятеж должен быть подавлен, а имущество бунтовщиков конфисковано. Действовать надо быстро. Позже, когда волнения спадут, нужно будет запустить программу деполонизации Привисленского края, а также начать выселять поляков из так называемых Кресов.[10]

— Я думаю, слишком уж спешить все-таки не стоит, — робко возразил мне Бунге, — вряд ли Франция, а тем более Австрия рискнут в открытую объявить нам войну. Скорее всего все их требования и угрозы останутся на бумаге.

— Пусть так, но не учитывать худший вариант мы тоже не можем, — буркнул, успокаиваясь, Игнатьев.

— Согласен с графом, — подал голос Рейтерн. — Будем исходить из худшего. Однако, возвращаясь к теме денежных средств, хотел бы заметить, Ваше Величество, что даже при полном опустошении Польши вопрос с необходимыми ресурсами решен не будет. Наши расходы действительно значительно превышают доходы и, к моему сожалению, я не вижу иного выхода, кроме внешних займов, что предпочтительно, либо же нам будет необходимо сокращение затрат на новые проекты и повышение налогов, — развел руками министр финансов.

— Ваше мнение, Николай Христианович? — спросил я у Бунге.

— Увы, я тоже не вижу иного выхода, кроме как высказанного Николаем Христофоровичем, — подтвердил тот мнения коллеги.

— Хорошо, — сделал я паузу, — а как вы относитесь к идее конфискации не только имущества польских магнатов и гагаринцев, но всех остальных заговорщиков из «Занозы»?

Мои сподвижники переглянулись.

— С финансовой точки зрения это предложение не лишено смысла, но я не решусь предсказывать его политические последствия, — осторожно высказался Рейтерн.

— Что вы думаете, Николай Павлович? Политические последствия — это ведь ваша область, не так ли? — обратился я к Игнатьеву.

— Ваше Величество, на каждого члена «Занозы» у нас накопилось более чем достаточно улик и показаний, вся сочувствующая оппозиционерам знать взята на карандаш. Поэтому осуществить аресты и изъятие имущества мы вполне способны. Однако, как мне видится, главная сложность состоит несколько в другом.

— В чем же? — уже зная ответ, спросил я.

— Ваше Величество, это нам с вами известно, что изначально данный клуб создавался Дмитрием Николаевичем с целью выстроить нужные связи и знакомства для противодействия проводимой ныне политике, — начал свою мысль шеф разведки. — В высшем свете же он куда более известен как литературный и политический салон, а репутация его основателя, и при жизни весьма высокая, после его скоропостижной кончины и вовсе стала безупречной. Действия князя Гагарина безусловно вызвали отторжение и неприятие среди всего общества, они скорее рассматриваются как самочинные и никак не связанные с собственно графом Блудовым и его салоном. В столице считают, не без нашей подачи, что главными действующими лицами заговора были поляки, а князь был лишь их поверенным в столице.

Первоначальные аресты лиц, посещавших клуб Блудова, вызвали в обществе определенное понимание: считается, что таким образом мы всего лишь определяем возможных пособников заговорщиков, ведь известно, что князь Гагарин был одним из наиболее активных завсегдатаев данного салона. Однако, если мы заявим, что все, кто когда либо посещал данный клуб, — мятежники… боюсь, это вызовет минимум недоумение…

— Салон Дмитрия Николаевича одаряли своим внимание уж слишком значимые особы: высший цвет чиновничества, высокие чины морского и военного ведомства, видные представители аристократии, — продолжал граф. — При этом большинство из них не имели контактов с группой, непосредственно участвовавшей в попытке покушения на Ваше Величество. Мы, конечно, можем выдвинуть против них обвинение в соучастии, но, увы, вряд ли это будет достаточным оправданием в глазах общества для столь жестких мер. Если же мы проявим в этом вопросе жесткость, то возможны весьма негативные для нас последствия.

— Насколько негативные? — уточнил я. — Вы ожидаете новый мятеж?

— Ныне поддержка наших действий среди всех слоев общества, за исключением разве что жителей Царства Польского, безусловна, — немного помедлив, заявил Николай Павлович. — Однако, начни мы масштабные аресты среди блудовцев, это мнение будет поколеблено. Да, число посещавших клуб невысоко, едва ли больше двух сотен. Но это элита, лица, обладающие богатством, связями, должностями и властью. Пока эти господа просто находятся под заключением в Петропавловской крепости, нам нечего опасаться, но стоит только начать над ними судебные процессы, а тем более лишать их имущества… — Игнатьев сделал драматическую паузу и покачал головой. — Мы, конечно, можем объявить клуб Блудова осиным гнездом заговора, но общественное мнение тут же повернется к нам спиной, возможны волнения в армии, а также возникновение оппозиции нам в Сенате и Государственном Совете. Блудовцы будут считаться безвинно осужденными, ведь прямо доказать участие их в покушении будет невозможно. Конечно, даже при самом жестком приговоре многие сочувствующие им будут выражать свою поддержку кулуарно, однако общее число наших молчаливых противников возрастет несоизмеримо. Вспомните, что случилось с вашим прадедом, Павлом. Безмолвное недовольство от восстания и бунта отделяет всего лишь одно неверное решение.

— Что же делать? Что вы предлагаете? — спросил я, живо представив себе нарисованную графом картину. С одной стороны, выглядело все действительно неважно… С другой — когда еще будет подобный шанс прижать аристократию? Хотя сравнение с Павлом меня сильно напрягло.

— Ваше Величество, на данный момент арестовано более 500 человек, так или иначе связанных с «Занозой». Большинство из них, более трех сотен, посещали данный клуб лишь один или два раза, и обвинять их в соучастии в заговоре было бы несправедливо, — высказал свое мнение граф. — Оставшиеся две сотни, по нашему мнению, были так или иначе связаны с планами Дмитрия Николаевича и предстанут перед судом. Однако я считаю, что необходимо будет ограничить жестокую кару непосредственными соратниками Гагарина, участие которых в покушении или недоносительстве на оное мы сможем доказать. Таковых мы насчитываем немногим более двух десятков человек. Остальных же придется объявить невиновными либо назначить им символическое наказание в виде ссылки в провинцию и отлучения от должности, — обтекаемо предложил Игнатьев.

— Невиновными, граф? — оскалился я. — Вы называете невиновными тех, кого старый канцелярский волк собрал с одной целью — раздавить меня? Они и Гагарин — одного поля ягоды, единственное, что их отличает, князь стремился сделать это сам, силой оружия, эти же господа, — последнее слово я буквально выплюнул, — хотели бы сделать это без шума, без огласки. Так что они виновны, граф, — припечатал я стоящего передо мной Игнатьева. — «Намерение есть действие», как говорит Библия. Они хотели власти для себя, хотели и шли к ней, просто более дальней дорогой, нежели князь. И то, что на их руках сегодня нет крови — не аргумент, она бы обязательно появилась, будь у них чуть больше времени.

— Вы правы, Ваше Величество, — сбавил обороты после моей отповеди начальник разведки, — однако это не меняет ситуацию. Осуждение этих людей в нынешнее время чрезвычайно опасно.

Меня разобрала злость.

— Слушая вас, Николай Павлович, можно подумать, что заговорщиков безопаснее отпустить по домам, — язвительно улыбнулся я. — Уж не объясняется ли такое пламенное желание снять вину с заговорщиков личными мотивами? Ведь если я правильно помню, в число членов кружка покойного Дмитрия Николаевича входит муж вашей сестры Александр Елпидифорович Зуров?

Игнатьев пошатнулся, как от удара:

— Да, к несчастью, некоторые из моих родственников оказались в списках арестованных, но это не имеет никакого отношения к сути нашего вопроса, — в наступившей звенящей тишине оглушительным громом раздались слова графа. — Мои мотивы обусловлены лишь заботами о безопасности Вашего Величества. Если же в моей искренности есть сомнения — я готов тотчас же подать в отставку, — заявил начальник разведки, склонив голову и щелкнув каблуками.

Пару минут мы мерили друг друга взглядами. Гнев, кипевший с момента покушения, наконец нашел выход:

— Вашими заботами о моей безопасности, граф, меня чуть не отправили к праотцам! Одно это уже заставляет сомневаться в вашей служебной пригодности! — глядя в побелевшее лицо Игнатьева, рявкнул я. — Вы не смогли защитить меня, не смогли защитить мою семью и теперь смеете говорить о прощении людей, совершивших на меня покушение! И после этого вы надеетесь, что я тихо и мирно дам вам отставку? Охрана!

Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге материализовалась пара казаков из бригады Рихтера.

— Николай Павлович, я отстраняю вас от должности и налагаю на вас домашний арест, — не глядя на разжалованного, громко заявил я. — Охрана проводит вас к выходу из дворца. Передайте текущие дела вашему заместителю, — прибавил я напоследок.

Лицо графа побелело так, что стали видны синеватые вены на висках. Он молча склонил голову, развернулся и в сопровождении конвоиров на негнущихся ногах вышел из кабинета. Едва его прямая спина скрылась из виду, как из приемной выглянул встревоженный секретарь.

— Андрей Александрович, закройте дверь, — устало приказал я ему и уселся обратно в кресло.

Неловкую тишину нарушили пробившие семь вечера часы приемной. Я чувствовал, что под влиянием эмоций совершил непоправимую глупость, но не мог признаться в этом даже самому себе. А Игнатьеву? Мне что теперь, нужно бежать за ним и уговаривать остаться?! Конечно, на переправе лошадей не меняют, но разве не смогу я найти ему замену? Но в такие сроки, да еще ввести в курс дела, черт меня подери…

— Давайте вернемся к тому, на чем остановились, — предложил я, стараясь не думать о случившемся. — Я не требую от вас немедленного ответа, но хотел бы увидеть ваши соображения по финансовому вопросу у себя на столе через три дня, — уточнил свое распоряжение я. — Можете идти.

Дождавшись, когда дверь за восходящими светилами русской экономики захлопнется, я обхватил голову руками и замер в раздумьях. Ситуация оказалась гораздо хуже, чем я себе представлял. Игнатьев был прав, покушение являлось лишь маленькой верхушкой айсберга, торчащей на виду. Основная угроза таилась в глубине, скрытая до поры до времени от посторонних глаз. Сейчас мой корабль столкнулся с верхушкой и уже дал течь, а что станет с ним при столкновении с главной проблемой?

Я прошелся по кабинету, разминая ноги, выпил воды из графина и подошел к камину. Меня всегда успокаивала возня с огнем, позволяла мне собраться с мыслями. Но не в этот раз. Совершенно истощенный переживаниями последних суток, я был не в состоянии сосредоточиться на чем-либо, кроме мыслей о своих скорбных делах. Подумать только, со времени покушения не прошло и суток!

Отойдя от камина, я плюхнулся на диван, положив ноги на спинку, и, закрыв глаза, постарался ни о чем не думать. Однако непрошеные мысли так и мелькали в голове. Взгляд уткнулся в лежащий на столе доклад Игнатьева о «Занозе», подготовленный год назад теперь уже бывшим начальником разведки:

«Проанализировав состав „Занозы“, можно сделать вывод, что более трех пятых из привлеченных графом Блудовым участников клуба являются помещиками, причем помещиками крупными, владеющими сотнями и тысячами душ до отмены крепостного права. Оставшиеся две пятых составляют представители старых аристократических родов: Юсуповых, Орловых-Давыдовых, Строгановых, Воронцовых, Гагариных, Голицыных, Шереметевых и т. д. Именно последняя группа представляет наибольшую опасность ввиду обширных связей и возможностей ее членов. Обладая высокими придворными чинами, в том числе и военными, а также значительным богатством (сопоставимым, а наверное, и превышающим возможности казны), данная категория лиц может представлять существенную опасность для трона.

Длительная болезнь основателя клуба, графа Блудова, в последние месяцы утратившего руководящую роль в собственном детище, также вызывает опасения. На данный момент, ввиду аморфности и внутренних политических разногласий, „Заноза“ не представляет немедленной угрозы. Но на смену Дмитрию Николаевичу, склонному в большей степени к подковерным играм и компромиссам, может прийти более резкий и категоричный лидер, способный организовать выступления в духе 1825 года.

Посему прошу Высочайшего позволения незамедлительно начать превентивные аресты членов „Занозы“.

Н. П. Игнатьев, 16 февраля 1864 года».

«А ведь он был прав, так оно и вышло… — подумал я. — Зря я, наверное, его отругал…»

— Ваше Императорское Высочество, — сквозь двери донесся до меня тихий голос Сабурова, — позвольте сперва доложить о вас Его Императорскому Величеству.

— Докладывай, — услышал я голос своего дяди Константина.

Я вскочил с дивана и провел рукой по лицу, стряхивая с себя остатки сна.

— Ваше Императорское Величество, к вам с визитом Его Императорское Высочество Великий князь Константин Николаевич, — заглянув в кабинет, объявил секретарь.

— Я уже понял, — со вздохом сказал я, поднимаясь навстречу вошедшему. — Рад видеть вас живым и невредимым, дядя!

Мы с Великим князем обнялись, он был бледен и взволнован.

— Игнатьев, — на этом имени я немного запнулся, — докладывал мне, что на вас тоже было совершено покушение, но, слава богу, все обошлось.

— Мне тоже отрадно видеть тебя, мой дорогой Николай, в добром здравии. Я слышал о твоем горе и хочу, чтобы ты знал, — Константин приложил руку к сердцу, — я скорблю об этой утрате вместе с тобой. — Он выдержал минутную паузу и взволнованно продолжил: — Но до меня дошли некоторые слухи о твоих намерениях и делах… Правда ли, что ты дал отставку Николаю Павловичу? — отстранившись от меня, спросил Константин Николаевич.

— Да, это так, — не стал отпираться я, усаживаясь в кресло.

— До меня дошли сведения, что послужило поводом для вашей размолвки, — демонстрируя хорошую информированность, сказал Великий князь, садясь напротив. — Ты не прав.

— В чем я не прав? — начал заводиться я. — В том, что участники кружка Блудова — заговорщики и по ним виселица плачет? Или в том, что мой собственный начальник разведки больше заботится о собственных родственниках, чем государственных нуждах?

— Любой из нас тревожится о своих родственниках, — покачал головой Великий князь. — Это естественно. Сейчас многие опасаются твоего гнева, но вот увидишь, через пару недель все будут просить тебя о помиловании для ныне арестованных.

— Уже, — буркнул я. — Адлерберг ходатайствовал за своего шурина.

— Вот видишь, — улыбнулся Великий князь, — однако не думаю, что Николай Павлович был бы в числе таких просителей.

— Возможно, — угрюмо согласился я.

Игнатьев действительно ни словом не обмолвился о том, что его родич угодил в тенета Блудова. Сведения об этом я получил из уст придворных сплетников и в свете последних событий они скорее походили на навет. Более того, судя по бумагам, которые я просмотрел уже после нашего разговора, зять графа, Зуров, посещал собрания клуба лишь пару раз, и то в качестве гостя таких персон, отказаться от приглашения которых было просто невозможно.

— Касаясь же вопроса о заговорщиках… Николай, ты сам мне говорил, что российские императоры лишь называются самодержцами, а на деле есть многое, что им не подвластно, — тем временем издалека начал дядя. — Пределы нашей власти часто вынуждают нас искать компромисс даже в таких весьма очевидных вещах. Вспомни 1825 год. Тогда мой отец, твой дед, попал в схожую ситуацию. Почему же он, по-твоему, поступил с декабристами, вина которых была куда более очевидна, чем у твоих блудовцев, так мягко? Казнил единиц, остальных сослав в Сибирь? А ведь намеревался казнить всех! Неужели ты думаешь, что у деда не хватило твердости или желания сделать это?

— Нет, конечно! — сказал я и задумался.

Действительно, Николай I ассоциировался у меня как раз с жестким, авторитарным стилем правления. Уж кого-кого, а его я бы заподозрил в мягкотелости в последнюю очередь. Однако с декабристами, которые с оружием в руках выступили против него, он обошелся не слишком сурово: из 54 заговорщиков, приговоренных судом к смертной казни, приговор был приведен к исполнению лишь пятерым, остальные были приговорены к каторжным работам или отправлены в ссылку.

— Это была уступка, — ответил на мой невысказанный вопрос Константин. — Необходимый компромисс, который позволил твоему деду укрепить изрядно шатающийся под ним трон. Царь не может лишь карать, он должен и миловать, иначе он разделит печальную учесть Ивана IV — оттолкнет от себя всех, кто его поддерживает.

Я надолго задумался. Действительно, если проводить такую параллель… В мое время начался постепенный процесс реабилитации Грозного, многие почитатели которого упирали на те достижения державы в годы его правления, судебную реформу, борьбу с родовой аристократией. Однако при всех достоинствах Грозного, все его защитники как-то обходили стороной личность самого Ивана Васильевича. А она была далеко не самой приятной: достаточно вспомнить любимые царские забавы, самыми безобидными из которых были травля людей медведями и жестокие публичные казни. Царя боялись, боялись жутко, до усрачки. Боялись его нечеловеческой и, самое главное, непредсказуемой жестокости. Кара могла настигнуть любого, неважно, насколько он был верен или знатен, были ли для наказания причины или нет.

Сделав так много для государства, Грозный почти ничего не оставил после себя. В отличие от того же Петра I, который отнюдь не был мягок нравом, однако дал России целую плеяду верных и талантливых сподвижников, продолживших его дело и после смерти самого царя: Меншикова, Шафирова, Брюса. А вот после Ивана IV не осталось ничего — только Смута. Почему так? Может быть, потому, что прав Константин: царю, умеющему только карать, некому оставить свое Дело после себя?..

— Хорошо, — признал я в итоге правоту дяди, — и что же мне делать?

— Решение ты должен принять сам, — мягко сказал Великий князь — но, думаю, ты сам знаешь, что должен сделать. Игнатьев беззаветно верен тебе, умен и решителен, а это в нынешние времена дорогого стоит.

— Да, — кивнул я головой, — сейчас же пошлю гонца к нему домой, пусть приедет… Или, может быть, лучше мне самому к нему отправиться?

— Нет нужды, — покачал головой Константин. — Насколько мне известно, граф все еще во дворце, передает дела Хвостову.

— Тогда пойдемте к нему, — вставая, сказал я. — Вы не против немного прогуляться, дядя?

До кабинета Игнатьева мы дошли минут за десять. Он располагался в противоположном от моего крыле дворца, на втором этаже. На мое счастье, хозяин кабинета все еще был на месте, раскладывая вещи на обширном столе, обитом зеленым сукном. Увидев нас, граф настороженно замер, не зная, как относиться к неожиданным гостям.

— Николай Павлович, прошу вас простить мне те слова в ваш адрес, — склонив голову, извинился я. — Мне нет оправданий, во мне говорили злость и гнев. Собственные ошибки я возложил на вас, единственного человека, который изначально предлагал мне верный путь действий. Сможете ли вы простить обиду и снова принять на себя прежние обязанности?

Подняв голову, я заметил, как Игнатьев пристально смотрит на меня.

— Нет, Ваше Величество, — ответил мой наперсник, немного помолчав. — Я много думал, и ваши упреки кажутся мне более чем состоятельными. Какими бы ни были обстоятельства, вы были правы в том, что мои усилия были недостаточны, чтобы оградить вашу семью от несчастий, выпавших на ее долю в эти дни. Я более не чувствую себя достойным оберегать покой Вашего Императорского Величества, прошу меня простить.

Ответ графа меня буквально убил. Я хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на сушу. Отпускать Игнатьева мне не хотелось, но что сказать, я тоже не знал. Судорожно оглянувшись, я бросил отчаянный взгляд на стоящего поодаль Великого князя.

— Николай Павлович, никогда не берите на себя чужие грехи, — словно почувствовал мою невысказанную просьбу, выступил в мою поддержку Константин. — Не вы подняли оружие на государя, не вы ответственны за его охрану.

— Верно, — подхватил я. — Ваша работа — уведомить и предупредить об опасности — была выполнена безукоризненно. То, что я не прислушался к предупреждениям, — моя, и лишь моя вина. Николай, — обратился я к Игнатьеву по имени, — прости меня, пожалуйста! Я действительно перед тобой виноват! Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?! — демонстративно готовясь бухнуться на пол, сказал я.

— Вот этого не надо, Ваше Величество! Это лишнее, сир! — синхронно выпалили Игнатьев и Константин Николаевич, подхватывая меня под руки и не давая упасть.

— Есть вещи, которые государю невместны! — сурово отчитал меня Великий князь. — И это — одна из них!

— Больше и не буду, — отряхнувшись, высвободился я из их рук. — Но я все еще жду ответа… — сказал я и посмотрел на графа.

— Хорошо, — вздохнув, ответил он, — если Вашему Величеству будет так угодно, я приму свой прежний пост. Можете располагать моей персоной.

— Спасибо, Николай Павлович, — искренне поблагодарил я его, — без вас я как без рук. Трудный был сегодня день… — сказал я, усаживаясь на свободный стул.

— Действительно, — согласился Игнатьев, доставая платок и вытирая пот с лица, устраиваясь рядом.

— Нужно выпить, — резюмировал общую мысль Великий князь.

Глава 5

ВСЕ ЗА СЧЕТ ПОЛЬШИ

Передохнув и в который раз за день наполнив бокалы коньяком, мы, после долгой и непростой дискуссии, пришли к тому, что основную тяжесть наказания все-таки должен понести организатор заговора князь Гагарин и его ближайшие пособники. Этот контингент было решено казнить публично, сопроводив эту меру конфискацией личной собственности, а также лишением заговорщиков и их родственников всех жалованных и сословных привилегий. Наказание было жестоким, но адресным: оно касалось лишь тех, кто непосредственно стоял за попыткой покушения на мою семью.

Имущество родственников гагаринцев мы в итоге лишили не трогать, хотя я и настаивал до последнего на этой мере: уж больно большой куш сулила расправа над ними. Все дело было в том, что кроме собственно Гагарина, входящего, кстати, в первую сотню богачей России, в списке заговорщиков значились представители таких родов, как Строгановы, Голицыны, Юсуповы и многие другие богатейшие фамилии империи. Но и Игнатьев, и дядя были категорически против этой меры, и мне пришлось уступить. Впрочем, даже при получившемся раскладе казна должна была разом пополниться деньгами не меньше чем на 60 миллионов рублей.

Чтобы показать изрядно запутанной слухами о репрессиях аристократии, что мы считаем князя и его подельников «паршивой овцой», было решено перед судом и казнью лишить его дворянского звания. Демонстрируя, таким образом, что казним не представителей дворянства, а преступников, пошедших на измену.

На остальных же участников клуба Блудова был наложен арест. Часть из них, не сведущая об истинном назначении салона графа, мы решили в ближайшие дни отпустить по домам, судьбу же тех, кто явно разделял идеи Дмитрия Николаевича о необходимости политического противостояния государю, должен был решить суд.

Поставив наконец последнюю точку в проекте указа, подготовленного совместными усилиями, я с облегчением отбросил в сторону опостылевшее перо и начал разминать затекшую руку.

— Ну наконец-то! — с облегчением выдохнул я, откидываясь на спинку кресла. — На этом все?

— Мы еще не обсудили вопрос, что делать с польскими мятежниками, — заметил Игнатьев, присыпая указ песочком, чтобы снять лишние чернила.

— Чего тут обсуждать? — удивился я. — Казнить, и побыстрее!

— Я скорее имел в виду всю ситуацию в Польше, нежели судьбы тех, кто напал на Ваше Величество, — уточнил граф.

— Не знаю, честно говоря, мне польский вопрос уже осточертел, — устало буркнул я. — Вообще не понимаю, почему мы там так долго возимся? По вашим же отчетам, граф, основная масса поляков — это крестьяне, которые относятся к нам положительно, а восстание — дело рук немногочисленных магнатов и шляхты.

— Понимаешь, Николай, польский вопрос куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд, — ответил за Игнатьева Великий князь, — он отягощен взаимными обидами и открытыми ранами в памяти двух наших народов. Будучи в Польше, я не раз замечал, что поляки видят себя жертвой русского насилия. Ослабление, а затем и полное уничтожение Речи Посполитой перечеркнуло все их мечты о могуществе и притязания на титул великой державы, и виновником сего деяния они видят нас.

— Почему именно нас? — удивленно спросил я. — Ведь разделы мы осуществляли совместно с Пруссией и Австрией?

— Потому что мы говорим о «наших» поляках, о землях, отошедших к России, — мягко, как несмышленышу, улыбнулся мне дядя. — Разделы являются источником унижения для нынешней шляхты, наследницы тех, кто оказался не в состоянии поддержать существование собственного государства. Но крайне сложно признать себя или своих предков виновными в чем-то унизительном, постыдном, гораздо проще обвинить во всем другого. Так и шляхта обвиняет во всем Россию, назначая ее своим мучителем и палачом, а себя преподнося как невинную жертву. При этом она имеет обыкновение возводить войны, разбои и другие насилия своих пращуров в разряд эпических подвигов и экзальтировать ими и себя и других; видеть в иезуитских интригах и гонористых притязаниях мудрость и патриотизм, а в казненных преступниках — польских мучеников. Им хочется, чтобы время и события в Польше шли назад, а не вперед; чтобы для них настали вновь Средние века, с их liberum veto, конфедерациями, заездами, niepodlegtoscia rownoscia на словах и тиранией панской спеси на деле…

Увы, но такой подход, скрадывающий ноющую историческую боль панства, ведет ко многим неприятным последствиям. В частности, прошедшее и настоящее представляется в Польше в обратном виде. Поляки отожествляют себя с ушедшими поколениями до такой степени, что обиды умерших воспринимаются ими как свои собственные. Они замкнулись в себе, отгородились от мира многочисленными мифами, в которых себя видят державой времен Батория, а русских не иначе как варварами Грозного. Они истово верят: Россия — источник всех бед, что она отняла у них их судьбу и место в кругу великих держав, полагающиеся им по праву. Что именно польские земли сделали Россию империей.

— Вообще-то земли, отошедшие нам по первым разделам, — исконно русские, захваченные Польшей в моменты нашей слабости, — возразил я.

— Кроме того, империей Россию сделали скорее уж земли татарские и сибирские, — флегматично добавил Игнатьев.

— Не важно, — отмахнулся Великий князь, — польскому взгляду видится одно: что Россия заняла место, Богом предназначенное Польше. Это именно вера, подогреваемая дедовскими рассказами, проповедями в костелах, и есть уголь, питающий пламя восстания.

— То есть получается, — осторожно сделал я вывод, — что мы воюем с польским народом?

— Отнюдь, — усмехнулся Константин, — мы воюем именно со шляхтой и теми, кто считает себя наследниками таковой. В польском обществе раздел между шляхтой и холопами даже глубже, чем между русским дворянством и крестьянством. Если шляхта выше всего превозносит мифы I Речи Посполитой и восстание Костюшко, то польские холопы могут думать лишь о хлебе насущном. Панские мечты для них означают лишь еще большую нищету и бесправность. Ты выбрал верный курс, мой мальчик, — обратился он ко мне. — Если русское правление даст польским крестьянам то, чего они больше всего жаждут, — землю и волю, то не будет у тебя более надежного союзника против польской шляхты.

— Ваше Высочество, — вступил в разговор Игнатьев, — вы прекрасно изложили ситуацию в Царстве Польском, но не озвучили меры, которые считаете разумными в нашей ситуации.

— Да, да, — присоединился я к нему, — дядя, должен же быть способ окончательно примирить поляков с русским правлением?

Великий князь надолго задумался. Мы с графом напряженно ждали его ответа.

— Наши враги — шляхта и ксендзы, — нарушил наконец молчание Константин, — они непримиримы и никогда не признают нашу власть. Найдем способ избавиться от них — замирим Польшу навсегда. Однако как это сделать…

— А может быть, опустим польское дворянство до положения крестьян? — высказался я. — Шляхта и ее гонор растворятся в массе польских холопов, которых, как вы сами сказали, мы сможем привести на свою сторону.

— Не годится, — покачал головой Игнатьев, — тогда мятежные настроения уйдут глубже, вниз, в крестьянство польское.

— Да, идея не годится, — подтвердил Константин, кивая, — но зерно истины в ней есть, — задумчиво заметил он.

— А что, если отменить для польской шляхты дворянские привилегии? — снова высказался я. Идея «раздворянить» поляков мне понравилась своей простотой, не хотелось так просто от нее отказываться. — Мы оставим шляхту как сословие, и она не будет смешиваться с крестьянством, однако мы уберем знак равенства между русским дворянином и польским паном. Дворянином будет лишь тот, кто ныне находится на русской службе в чине, позволяющем претендовать на это звание. А если совместить эту идею с идеей конфискаций, — понесся я дальше, спеша ухватить вертящуюся в голове мысль за хвост, — отказав шляхте в дворянстве, мы тем самым лишаем ее права распоряжаться землей и холопами, которые должны отойти под нашу руку.[11] Что скажете?

Мои собеседники обменялись взглядами.

— Это может сработать, — выдал свое заключение Игнатьев, — мы не избавимся от шляхты, но сделаем ее бессильной. Кроме того, получим юридический повод изымать их поместья и освобождать крестьян, не вызывая сильного раздражения среди нашего дворянства, опасающегося, что решение польского вопроса будет использовано как прецедент для борьбы с ним. При этом, отдав даже небольшую часть конфискованной земли польским крестьянам, мы получим их расположение.

— Эта мера должна вызвать новые волнения в Польше, изрядно увеличив число мятежников, но, учитывая нынешнее положение дел и наши войска в Царстве Польском, думаю, мы сможем их погасить, — согласился Великий князь и подытожил: — Остаются ксендзы.

— Да, с кседзами вопрос сложнее, — кивнул, помрачнев, граф. — Основная масса польского духовенства вполне осознанно проводит агитацию и вербовку местного населения для отрядов бунтовщиков. На данный момент мы используем все формальные поводы для арестов: возбуждение к мятежу через соответствующие молитвы и организация панихид по убитым мятежникам; участие в формировании мятежных отрядов; хранение прокламаций и бумаг антиправительственного содержания; подделка документов и организация побегов; убийство военнослужащих или представителей власти; самовольный выезд за границу без разрешения властей; поддержка мятежных отрядов денежными средствами; агитация за переход военнослужащих к мятежникам; непосредственное участие в деятельности повстанческих отрядов. Но, даже при всем нашем желании, мы не можем посылать войска в каждую деревню, и в польском захолустье ксендзы чувствуют себя более чем вольготно. Подспудный страх перед церковным проклятием, сидящий в поляках, сводит на нет всю нашу деятельность.

Массовый переход польских холопов в православие — это единственный путь перебороть нынешнюю ситуацию. В данном контексте могу отметить курирующего эту работу чиновника для особых поручений при генерал-губернаторе Минской губернии Алексея Петровича Стороженко. Ему удалось организовать переход целых селений в православие через ксендзов, изъявлявших готовность обратиться в православных священников в собственном приходе.

— И каковы успехи? — заинтересовался я.

— Довольно неплохие, — отрапортавал Игнатьев. — Несмотря на то, что католическое духовенство отзывается о переметнувшихся, мягко говоря, «неодобрительно», именуя не иначе как иудами и предателями, дело идет весьма бойко. Уже есть известия о десятке приходов, перешедших вместе со своими священниками в православие. Судя по всему, наша ставка на корыстную заинтересованность ксендзов в обращении паствы в православие себя оправдывает. Среди польского католического духовенства весьма сильны традиции иезутства, потому нередко церковный фанатизм служит лишь прикрытием для личных амбиций, а ум, изворотливость и красноречие сочетаются с нещекотливою совестью и тягой к золотому тельцу.

— Лучших пропагандистов трудно отыскать, ксендзы по части прозелитизма — мастера. Если сие мероприятие будет успешным, — осторожно, чтобы не сглазить, постучал по деревянному подлокотнику Константин Николаевич, — те, кто вводил в Западном и Привисленском крае латинство, теперь, по поговорке, выбьют клин клином.

— Будем надеяться, — кисло кивнул я, не слишком веря в нарисованные графом радужные перспективы. — Значит, в отношении ксендзов продолжаем текущую политику. — Я на несколько минут замолчал, обдумывая свежую идею. Мои собеседники не стали нарушать тишину и лишь добавили нового дыма в прокуренном кабинете.

— Ладно, — я легко хлопнул ладонью по столу. — Оставим Польшу в покое, надеюсь, время покажет, как быть с ней дальше. Но как же быть с русской аристократией? Вы, дядя, утверждаете, что аресты и конфискации в сложившейся ситуации просто смерти подобны, — продолжил я после паузы. — Скорее всего, вы правы, дядя. Однако я ясно представляю, к чему приведет сохранение выкупных платежей в отдаленном будущем: к всеобщему обнищанию крестьянства и еще большему, нежели сейчас, оскудению бюджета. И мои министры со мной в этом вопросе согласны — выкупные платежи в перспективе губительны для страны. Так что давайте вместе подумаем, возможно ли нам обойтись без них? — предложил я, осторожно снимая со стола на треть наполненный пузатый коньячный бокал.

Медленно вращая бокал вокруг собственной оси и грея его ладонью, я исподволь наблюдал за собеседниками.

Граф, помня нашу минувшую размолвку, явно не спешил высказываться первым. Великий князь же, по моему примеру, грел в ладони бокал и задумчиво хмурился.

— Есть такая возможность, — немного подумав, устало усмехнулся дядя. — Не простая, рискованная, но такая возможность есть, — повторил он, поднося бокал к лицу и вдыхая аромат янтарного напитка. — Для этого нам все-таки придется повременить с конфискациями как минимум на месяц, а лучше на два, — начал высказывать свои соображения Великий князь, отодвинув коньяк в сторону и чередуя свою речь короткими затяжками трубки. — Первым шагом должна стать подготовка общественного мнения. Мы должны немедленно начать эту работу. Нам придется писать всевозможные воззвания, дискутировать в «Метле» и многое, многое другое, — уже смелее продолжил он. — Вторым шагом станет адресное объявление о конфискации имущества тех причастных к кружку Блудова лиц, кого мы сочтем участниками заговора Гагарина. Остальных «оппозиционеров», которые пока на свободе, посадим под арест в Петропавловку, благо повод имеется весомый — подозрение в участие в заговоре. К ним, возможно, стоит приписать тех, кто хоть и не числился в рядах заговорщиков, но относится к нашим яростным противникам и критикам. Это будет не чрезмерно, а подобным господам крайне полезно иногда давать понять, кто в стране хозяин. Однако я прошу тебя, чтобы большей части арестованных было бы даровано высочайшее прощение. Немалая часть их является выдающимися деятелями в своей области, а их могущество и связи недооценивать просто преступно.

Третьим и последним шагом станет объявление о раздаче имений всем выдающимся офицерам за верную службу. Также следует распродавать конфискованные имения и земли в Царстве Польском и центральных губерниях России за четверть цены всем находящимся на государственной службе дворянам. В сложившейся ситуации нам как воздух будет очень нужна их безоговорочная поддержка.

Разумеется, что второй и третий шаги должны быть предприняты одновременно. Время будет играть на нас, и если восстание не заполыхает сразу, то потом уже просто не сможет. Кроме того, публичная демонстрация заботы о служилом дворянстве покажет, что император по-прежнему считает их главной опорой престола. Необходимо вбить клин между болтунами-оппозиционерами и находящимся на службе дворянством. Раздача нескольких сотен поместий с бывшими земельными владениями польской шляхты и русской аристократии в качестве поощрения и льготная продажа остальных однозначно склонит армию, флот и чиновников на нашу сторону.

Следует, однако, соблюдать осторожность и отпуска по обустройству новых владений выдавать постепенно, чтобы не допустить единовременного чрезмерного оттока ваших сторонников из армии и флота.

Таким образом, мы обопремся на нижнее и среднее звено офицеров и чиновников, для которых все желающие вернуть конфискованное будут приравнены к желающим отобрать у них полученные земли и усадьбы, — закончил Великий князь и замолчал, сложив руки на животе.

— Быть может, стоит заодно ввести единый налог на землю без учета сословных различий? — поинтересовался я.

— НЕТ!!! — хором раздалось с двух сторон.

— Так я же предлагаю не сразу. Скажем, через годик или два и с послаблениями для дворян на государевой службе или ведущих хозяйство самостоятельно и штрафами для бездельников, — поспешил исправиться я.

— Давайте обсудим этот вопрос спустя год, Ваше Величество, — ответил мне дядя. — Сейчас нам бы задуманное воплотить.

— Полностью поддерживаю Его Императорское Высочество Константина Николаевича, — тоже признал тему несвоевременной Игнатьев. — Предлагаю лучше обдумать, как быть с общественным мнением в Европе. То, что в России станет совершенно не до Царства Польского, это бесспорно, но Европа накинется на нас с удвоенной силой.

— Мы что, совсем не можем повлиять на это чертово европейское общественное мнение? — горестно спросил я.

— Можем, но ненадолго. Пользуясь исключительно вашей трагедией, — «порадовал» меня граф. — Через месяца два, как раз во время разгара польских конфискаций и как следствие волнений, тон британской прессы сменится с сочувствующего на осуждающий, и пиши пропало.

— Они не осмелятся начать войну с нами![12] — возразил я. — Британия никогда не полезет в добрую драку в одиночку, ей нужен союзник с сильной армией, — начал перечислять аргументы я, загибая пальцы. — Наполеон III уже отыгрался за поражение своего тезки и потешил самолюбие в Крымской кампании. Пруссия, ведомая Бисмарком, никогда не ввяжется в такую авантюру. Австрийской империи хватит своих проблем на ближайшие годы. Османская империя безнадежно больна, ее уже давно заботит больше удержание своих земель, чем посягательство на чужие. И кто остается? Безнадежно слабые и разрозненные итальянские королевства или Швеция, которая никак не может забыть перехода нашей армии по льду Ботнического залива?

— А кто говорит о войне? — спокойно спросил, выслушав мои аргументы, министр внутренних дел. — В полной политической изоляции тоже нет ничего хорошего.

— Уж с этим я как-нибудь разберусь. Есть у меня парочка идей по данному вопросу. Ничего особенного, — поспешил успокоить я насторожившихся Игнатьева и Великого князя. — Я проведу параллель с усмирением Ирландии Оливером Кромвелем[13] и приложу все усилия, чтобы донести до каждого уха в Европе сведения, с кого я беру пример.

— Браво, Николай! Пожалуй, это поставит Британию в интересное положение, — начал рассуждать вслух дядя. — Твое увлечение всем английским определенно выйдет им боком. Британии станет гораздо труднее открыто обвинять Россию в жестокости по отношению к полякам. — Он ненадолго замолчал. — А при удачном стечении обстоятельств, быть может, даже поставит их в положение оправдывающейся стороны. К тому же подобные статьи в прессе в который раз разбередят застарелые раны ирландцев, возможно, даже шотландцев. Определенно, если преподнести задуманное с умом, Британии станет не до Польши!

— Не стоит сбрасывать со счетов, что я веду себя как их явный сторонник. Самый приблизительный расчет говорит о гораздо более обширных преференциях для лимонников со стороны дружественно настроенной России, чем со стороны покоренной Польши. К тому же никто не сможет помешать им заниматься своим излюбленным делом и по-тихому гадить нам при случае, — закончил я свое выступление.

— Но сколько допущений! — не удержался Игнатьев. — По отдельности все осуществимо, но все вместе это уже попахивает авантюрой. А как много зависит от своевременного и грамотного исполнения! Кто же займется всем этим? Я разорвусь между одним только Царством Польским и нашими внутренними склоками, а на мне еще Чрезвычайная комиссия по расследованию обстоятельств покушения на Его Императорское Величество и его домочадцев 17 февраля 1865 года! — горячо воскликнул министр.

— Беру на себя подготовку общественного мнения внутри страны, — подал голос дядя.

— Я непременно сведу вас с редактором «Метлы», — тут же предложил ему свои услуги Игнатьев. — Журнал уже пользуется заслуженной популярностью.

— Не стоит, — улыбнулся Великий князь. — Думаю, хватит одной вашей рекомендации. Остальное я сделаю сам.

— Но что будет с иностранной прессой? Взвалить ее себе на плечи в такой момент мне просто не по силам! — продолжил гнуть свою линию граф.

— Отдайте сотрудников, занимающихся зарубежной прессой, в мое распоряжение, — после долгого молчания наконец сказал я. — Можете быть спокойны, я найду ахиллесову пяту чертовых островитян! — Я схватил бокал коньяка со стола и сделал большой глоток.

— У меня осталось еще несколько вопросов, требующих немедленного ответа, — не дал затянуться молчанию Игнатьев.

— Ну что еще, граф! — почти в отчаянии воскликнул я. — Британия от нас отвяжется, у Пруссии и Австро-Венгрии самих рыльце в пушку, а Франция ничего не сможет предпринять в одиночку! Что еще мы не обсудили с этой проклятой Польшей?

— Сущие мелочи, Ваше Величество! — язвительно ответил уставший министр. — Как распорядиться жизнями всех восставших и им сочувствующих? Конфисковать владения и оставить без средств к существованию — это несколько половинчатое решение. Вы не находите? — обратился к нам граф. — Вы предлагаете использовать шляхтичей на строительстве железных дорог, — не дождавшись ответа от нас с дядей, продолжил он. — Недурно! В поднятой нами шумихе в России и за рубежом нам уже наверное все простят на некоторое время. Но как же быть с семьями, оставленными без гроша в кармане и безо всяких средств к существованию? — Он опустошил содержимое бокала и налил себе еще.

— Можно предложить сыновьям службу и даже раздать немного земель в Центральной России в долг, — предложил я.

— Не выйдет, — тут же отбросил мое соображение граф. — Все сыновья сколь-нибудь подходящего возраста будут сопровождать своих отцов.

— Выслать в Сибирь ту часть семей, которую смогут перевезти наши дороги за весну и в начало лета. Или просто согнать и пусть убираются куда пожелают, к конце концов, хоть нищенствованием зарабатывают себе на хлеб, мне без разницы. Нам нужны свободные земли для успокоения нашего дворянства!

— Но ведь основная масса семей останется. Как мы в дальнейшем ими распорядимся? — требовал окончательного ответа дотошный Игнатьев.

— Вышлем в Сибирь за последующие пару лет по построенным руками шляхтичей дорогам.

— Это просто ужасно, Николай, — севшим голосом произнес дядя. — Ты затмишь Ивана Грозного своей жестокостью. Польские мерзавцы заслуживают самых страшных кар, но такого не заслуживает никто.

— Пусть так! Но что бы ни случилось, какие бы беды на них ни обрушились, этот гонористый народец будет во всем винить именно нас, русских Это будет продолжаться десятилетиями и веками. Они будут желать отсоединиться от нас при первой же возможности, при первой нашей слабости! А отпусти я их, они мигом станут нашими самыми яростными противниками безо всякой благодарности за свою свободу. Или того хуже, их подберет Пруссия, которая, в отличие от нас, в состоянии держать поляков в кулаке и добилась огромных успехов в ассимиляции, не оглядываясь на их стенания!

— И все равно, такие меры кажутся мне излишне жестокими. Даже к варварским горцам Кавказа вы куда более милосердны,[14] — не согласился со мной дядя.

— Быть может, мы что-то придумаем позже, а пока давайте вернемся к более насущным проблемам, Константин Николаевич, — закрыл обсуждение данного вопроса я. — Вы недавно предлагали свою помощь по формированию нужного мне общественного мнения? — задал риторический вопрос я и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Тогда раскройте историю с покушением в свете под нужным нам углом, а то, как утверждает Рихтер, эти лоботрясы скоро пойдут на штурм дворца за ответами. А вас, — обратился я уже к графу, — попрошу определить, какие именно работы необходимо будет провести руками заключенных, учитывая специфику их положения. Согласуйте этот вопрос с Рейтерном и Мельниковым, думаю, они будут вам полезны. Дополнительные материалы, которые вам пригодятся, я предоставлю несколько позже, — имея в виду сведения по устройству советских лагерей, закончил я отдавать распоряжения.

На этой ноте мы и расстались. Дядя уехал к себе в Мраморный дворец, Николай Павлович отбыл домой на короткий сон, с тем чтобы утром вернуться на службу. Я же, проводив их, заперся в своей комнате и обессиленно упал на диван.

«Будет чудо, если сегодня я не сойду с ума, — подумалось мне. — Эти споры с Игнатьевым всю душу мне сегодня вымотали! Но черт меня побери, никакого сюсюканья с мятежниками они с дядей от меня не добьются!»

На протяжении всего существования царского режима, так часто обвиняемого в бездушной жестокости, неслыханная мягкость и снисходительность к заключенным вообще никоим образом не ценились. Теперь хоть будет за что. Пусть эти ясновельможные пшеки поработают на благо государства, которое так мечтают развалить. Vae victis,[15] в конце-то концов!

Подумать только! Чехову жаловались на плохо приготовленную гречневую кашу. И это те, кто находился в ссылке на Сахалине! А в это же время тысячи и десятки тысяч русских крестьян умирали от голода, не выдерживая непосильного труда. Те самые русские крестьяне, на которых держится вся страна. Это что за детские пионерлагеря для политических ссыльных? Я с удивлением, переходящим в возмущение, узнал, что в царской ссылке политические заключенные получали образование, пользуясь библиотеками заклейменного в бесчеловечности царского режима, вынашивали планы революции и вообще развлекались на полную катушку. Так пусть лучше с уголовниками время коротают да трудотерапию проходят на общих основаниях. Поработают, как русский крестьянин, пока не упадут от усталости, глядишь, и мыслей дурных не появится. А то, видишь ли, планы они составляют, образование получают за казенный счет! Пусть лучше пользу стране приносят. Тому же крестьянину, за которого они так издалека борются, на дороги меньше платить придется.

С поляками ситуация несколько другая, но как с этими шляхтичами вообще быть? Чего ради им должно быть в России хорошо? Все бунтуют и все недовольны? Гордость все распирает? «От можа до можа» хотим, видишь ли! Ну так получите и распишитесь. Дам я им причину для недовольства. Они же мне дали — в кошмарах не приснится. Мои русские современники, не знающие жестокостей XX века, вряд ли одобрят эти действия. Заклеймят, как есть заклеймят. Ну да и черт с ними.

«Ну что там опять, надеюсь, не новое покушение?» — мрачно пошутил я про себя, заслышав шум в приемной.

— К вам его превосходительство Оттон Борисович Рихтер, — объявил секретарь. — Прикажете пускать?

— Да, отметьте у себя уже, в конце-то концов, тех, кому разрешен вход без доклада! — поморщился я, выказывая свое неудовольствие Сабурову.

— Ваше Величество, простите, что беспокою, но сложившаяся ситуация требует немедленного решения.

— Рассказывай. — Я налил в бокал коньяка и протянул ему.

— Не положено, — ответил он, вызвав у меня улыбку. — Больше половины солдат охраны, находящихся под моим началом, выбыли из строя. Многие из них ранены, и в строй они встанут не скоро, а дополнительные силы мне нужны уже в ближайшие дни. Солдаты буквально валятся с ног от усталости.

— И… — требуя продолжения, вставил я.

— Прошу подписать распоряжение казачьим полковникам кликнуть сотни две-три добровольцев из казачков. Уж лучше мы тут на месте отберем тех, кто нам больше годится. — С этими словами Рихтер достал из папки бумагу и протянул мне.

— Конечно, — согласился я, размашисто подписал и отдал бумагу назад, но Рихтер не уходил.

— Ваше Величество, вы бы навестили вашего брата, Александра, — негромко сказал он. — Слухи всякие во дворце ходят… Лучше, чем вы, их никто не пресечет.

Глава 6

КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ

— Коля, Коленька пришел! — первой увидав меня, тут же, несмотря на шиканье нянек, подбежала ко мне бойкая сестренка.

— А говорили, что подлые гвардейцы затеяли бунт, а поляки пытались тебя убить, — с детской непосредственностью сдал, как стеклотару, побледневших нянек подбежавший братик Вова. Он схватил меня за руку и потянул. — Пошли играть в матросов, ну что встал! — тянул он меня в глубь просторной комнаты, где собрались мои братья с сестрой.

— А кто капитан?

— Ну конечно Сашка, — грустно протянул братишка, — кому он еще эту роль отдаст, раз тебя здесь нет!

— Ладно, поиграйте пока пару минут без нас, — с улыбкой обратился я к детворе, — нам с Сашей надо поговорить, — закончил я, не в силах больше смотреть на то бледнеющего, то краснеющего Александра, судя по всему, испытывающего огромное желание объясниться не при всех.

— Да не думаю я, что ты как-то во всем этом замешан, — опередил его я, едва за нами закрылись двери пустующего зала. — Как ты вообще мог такое подумать! Ты же мой брат! — не давая ему вставить и слова, воскликнул я. Краска залила его лицо, он бросился мне на шею.

— Я так и знал, что ты все поймешь! Я бы первый пришел к тебе, если бы мне лишь только намекнули! Понимаешь? Только намекнули! — сбивчиво объяснялся он.

— Нисколько не сомневался в твоей преданности, брат! Ну что за слезы, разве это к лицу мужчине? — принялся корить его я. — Чего ты заперся с детворой, как сыч, как будто и вправду чего-то стыдишься? Если тебе кто-то хотя бы посмеет только вздохом или косым взглядом намекнуть на твое участие в заговоре, не смей ему спускать! Либо сам отпор дай, либо, коль не сможешь, мне говори! Это не тебя оскорбляют, на всю нашу фамилию тень бросают! Понял?

— Да-да, конечно, — пораженный, быстро согласился Александр. Под таким углом проблему он явно не рассматривал.

— Тогда пошли, поиграю с вами немного. Так, кто у вас за капитана? — будто все позабыв, обратился я к настороженно ждущим нас братьям и сестре.

— Сашка капитанить изволит, — ответил мне видимо больше всех обиженный данным поворотом Володя.

— Ну, тогда я адмирал, — сказал я, на мгновение задумавшись. — Принимаю общее командование над флотом. Если что — я на флагмане, — после чего уселся за столом и задумался. Мой уход через десять минут остался практически незамеченным. Только Сашка кивнул головой, когда я посмотрел на него от двери.

* * *

Возвращаясь от брата, я мечтал лишь о сне на мягком диване в тиши своего кабинета. И пусть все провалится в тар-та-ра-ры!

— Граф Игнатьев ожидает вас в кабинете, — обрадовал меня предупредительный секретарь.

— Простите, что беспокою, — начал оправдываться увидевший мою недовольную мину Игнатьев, — но вы велели предоставить отчет о беспорядках на улице, как только появится такая возможность. Быть может, перенесем доклад на утро?

— Не стоит. С вашего позволения, — я лег на диван и принялся массировать виски. Голова разболелась неимоверно. Граф тактично молчал, сочувственно глядя на мои страдания. — Ладно уже, хватит дырку во мне взглядом сверлить! Рассказывайте. Как обстановка на улицах? — прервал молчание я.

— С утра начались польские погромы, но к вечеру обстановка стабилизировалась, — ввернул новое словечко, почерпнутое из моей литературы, граф. — После вашего короткого выступления перед горожанами городовые постарались донести ваши слова до остальных и преуспели, толпы стали быстро расходиться. В основном жандармы, городовые и горожане вели себя сдержанно, так что особых эксцессов не было.

— Много ли задержанных?

— Да я не сказал бы, — прикидывая в уме размах, медленно ответил Игнатьев. — Блюстители порядка старались не вмешиваться, пока не начались пожары. Речь идет о нескольких десятках арестованных. В основном тех, кто хотел прибарахлиться под шумок. Да городовые забрали остудить сотню-другую горячих голов в околоток.

— Что еще за пожары? Почему мне ничего не доложили? — встревожился я, ведь в XIX веке пожары были куда более страшным бедствием, чем в XXI. Нередко сгорали целые города.

— Пожары быстро потушили, но несколько сотен человек остались под открытым небом.

— Ясно, — я недовольно поморщился. — Подыщите новое жилье погорельцам, — распорядился я. — Что еще?

— В остальных городах беспорядки были куда скромнее, да и после прочтения вашей телеграммы собравшиеся быстро разошлись. Везде, кроме Польши, — уточнил мой начальник разведки. — Там был ряд столкновений между нашими солдатами и поляками. Солдаты утверждают, что поляки нарочно задирали и провоцировали их. В нескольких случаях столкновения вылились в стрельбу. Однако есть и другие данные… — Игнатьев замялся, явно не зная, как продолжить.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился я. В последние дни каждая недосказанность ассоциировалась у меня с явной или скрытой до поры до времени бедой.

— Имеются сообщения свидетелей, что наши солдаты сами напали на поляков, — сказал Николай Павлович и, чуть помолчав, добавил: — Но я не смею их винить ввиду исключительных обстоятельств.

— Каких же? — раздраженно спросил я.

Неумение и нежелание подданных держать себя в руках заставляли меня чувствовать себя виноватым за тот беспредел, в который вылился внешне изящный ход с польским участием в заговорю.

Игнатьев чуть отвернул голову к окну и принялся настойчиво рассматривать укрытый снегом скат крыши напротив. Его голос несколько дрогнул, когда он сообщил мне подробности польских событий.

— В Лодзи к нашему арсеналу подошла толпа в три-четыре сотни поляков. Они были пьяны, размахивали бело-красными флагами и пели песни. Во главе они несли копье со стягом. Подойдя к арсеналу, они принялись выкрикивать ругательства и оскорбления. Солдаты дали несколько залпов в воздух, в ответ из толпы в них полетели грязь и камни. Затем на площадь перед арсеналом вылетела детская кукла в окровавленной одежде, и поляки начали скандировать: «Маленький ублюдок подох, дело за большим!» Солдаты не выдержали и открыли огонь. Более полсотни поляков убито пулями, в давке погибло столько же, число раненых сказать невозможно.

— Сволочи, — саданул я кулаком по столу, — ну какие же сволочи! Неужели все так плохо?

— Я не знаю, — устало вдохнул Игнатьев, — но чувство такое, что мы сидим на вулкане. Еще и ваши планы с аристократией…

— Нам нельзя отступать. Дадим слабину, будет во сто крат хуже. — Я устало откинулся на спинку стула.

Действительно, события в Польше разворачивались совсем не так, как в моем варианте истории. Смерть Александра И сильно подействовала на моральных дух восставших, а некоторая нерешительность кабинета министров, решившего в период перехода власти от одного императора к другому ничего не предпринимать по столь скользкому вопросу, дали полякам время раскрутить маховик мятежа. Спешно назначенный мною, исходя из его заслуг в моем прошлом, руководить подавлением восстаний в Западном крае Муравьев медленно и методично давил все очаги сопротивления. Но, увы, Михаила Николаевича на все не хватало — сказывалось то, что размах восстаний был шире, и то, что Муравьеву пришлось одновременно заниматься и Литвой, и Польшей. Однако к осени 1864 года был наконец-то достигнут перелом. Восстание затухало, умирая под натиском наших войск, лишаясь даже слабой поддержки польского крестьянства, которому панские разборки были уже поперек горла. Число арестованных и ссыльных мятежников в Польше в конце 1864 года уже приближалось к тридцати тысячам против двенадцати с половиной в моей истории, согласно дневнику. Все шло к тому, что к весне 1865 года, ровно на год позже, чем в моей истории, мятеж будет окончательно подавлен. И тут грянул гром заговора Гагарина, черт бы его подрал!

Возложенная, из стратегических и политических соображений, на польскую шляхту вина за покушение стала палкой о двух концах. С одной стороны, это консолидировало общество, лишив польских сепаратистов последних остатков сочувствия среди русских, и позволяло пополнить оскудевший за последнее время бюджет. С другой… эффект от этого известия в самой Польше был похож на вброшенную в затихающий костер бочку бензина. Полыхнуло так, что мало не показалось. Еще бы, смерть одного императора, почти успешное покушение на второго и смерть наследника престола! Вера в то, что еще чуть-чуть, еще самую малость, и русский трон падет, а Польша будет свободна, охватила Привисленский край.

Как ни парадоксально, в Литве революционные настроения, наоборот, резко пошли на спад. Если поляки на волне эйфории, казалось, совсем потеряли голову, то благоразумные литовцы сумели сделать правильные выводы из петербургских событий и просчитать ответную реакцию властей. Еще через три дня после публикаций подробностей покушения восстания в Западном крае прекратились как по волшебству, а в столицу посыпались депеши от местных чиновников о прекращении волнений и массовых службах в церквях и костелах Литвы за упокой души невинно убиенного цесаревича.

Поляки же, напротив, явно решили пойти ва-банк, бросив все на чашу весов. Еще недавно почти сошедшие на нет манифестации и шествия в польских городах стали практически ежедневными, несмотря на комендантский час. Резко активизировались недобитые польские банды под руководством Мариана Лангевича, Юзефа Гауке-Босака, ксендза Станислава Бжуска, Зыгмунта Сераковского и других «благородных панов». Снова, как и в 1863 году, были попытки нападений на русские части, расквартированные в Польше. Ну что ж, сами напросились…

— Реакция на аресты магнатов уже есть?

— Есть, но весьма скромная, — пожал плечами граф. — Аресты только начались, и в основном в провинциях, столичное воеводство мы пока не трогаем, слишком уж там обострена обстановка. Гораздо больше меня волнует, как отреагирует польская шляхта на объявление низложения Царства Польского и разбивку Польши на губернии…

— Думаю, когда Михаил Николаевич закончит наводить порядок в этом чертовом крае, — сказал я со злостью, — реагировать там уже будет некому. Тогда и объявим. Единственная польза мятежей в том, что после них становится меньше мятежников.

Игнатьев согласно кивнул, и в комнате воцарилось молчание. В наступившей тишине отчетливо раздался треск поленьев в камине.

— А все-таки каков старый хрыч, — имея в виду Блудова, вдруг резко прервал молчание я. — Так нагло врал мне прямо в лицо до самой своей смерти, а сам крутил шашни со своим клубом. Все припугнуть меня хотел… А как ведь выражал рвение и готовность! Помнишь? Я ведь совсем было поверил, что он и вправду готов работать по полной, чтобы оставить свой отпечаток в истории. Смеялся надо мной, как над самонадеянным мальчишкой, небось, — зло закончил я.

Блудов не давал мне покоя. Как я узнал от Игнатьева впоследствии, едва выйдя от меня, он направил все свои усилия не на работу, как того ожидал я, а на самое что ни на есть оголтелое вредительство. Он тут же принялся организовывать всех недовольных моими реформами в высшем свете. А таких, надо признаться, набралось довольно много. Старый лис. Наверное, он чувствовал мою к нему затаенную нелюбовь. Может быть, даже предполагал, что мне известно про его клуб, поэтому так горячо и демонстративно поддерживал мои инициативы. Я не хотел трогать его детище до поры до времени, несмотря на недовольство Игнатьева этой опасной игрой. Хотел, чтобы клуб как-то проявил себя, что позволило бы мне осторожно устранить самую недовольную часть русского дворянства и заодно разжиться за его счет деньгами, но… смерть Блудова спутала нам все карты. Результатом стало дерзкое покушение Гагарина, и мы получили то, что имеем.

— Ваше Величество, самое время сменить оцепление вокруг дворца. Кризис миновал, а солдаты уже почти сутки на ногах. Кстати, кому это пришла такая забавная мысль кормить солдат с императорского стола? — позволил себе усмешку начальник разведки. — Уж не вам ли?

— Ну а кому же еще! Знали бы вы, чего мне пришлось наслушаться. Внезапно оказалось, что во дворце нет ни грамма нормальной еды — одни лишь деликатесы. Тогда я с самой вежливой улыбкой заказал три тысячи порций черепашьего супа. А когда его начали варить, просто уточнил, что если во дворце закончатся деликатесы, которые я и не думал докупать дополнительно из-за ослиного упрямства поваров, то для приготовления обычной пищи мне сгодятся повара и поплоше, а в их услугах я больше не буду нуждаться. Вот тут-то неожиданно изыскалось необходимое количество гречневой крупы с самой обычной телятиной. Хотя надеюсь, черепаший суп солдатам понравился, — хохотнул я. Эта история была единственным приятным воспоминанием за последние сутки.

— Я хотел бы просить Ваше Величество заменить оцепившие дворец полки на лейб-гвардии Конный и лейб-гвардии Измайловский, — продолжил гнуть свою линию Игнатьев. — Командиры полков генерал-майоры Граббе Николай Павлович[16] и Рейбниц Константин Карлович места себе не находят. Их полки давно ждут приказа и готовы сразу же выступить куда только прикажете. Не стоит отказывать им в этой малости, позвольте им продемонстрировать свою верность. Винить в мятеже всю гвардию излишне.

— Это они просили со мной поговорить? — с полуулыбкой спросил я своего собеседника.

— Да, — ничуть не смутился граф. — Остзейские немцы и раньше были готовы поддержать пошатнувшийся трон. Офицерам этих полков можно всецело доверять.

— Ну что же, как там говорил мой достопочтенный дед Николай? «Русские дворяне служат Отечеству, а немецкие — мне лично». Что ж, раз остальные верные нам гвардейские полки уже в Польше, то почему бы и нет.

— Прибыл Его Высочество Великий князь Константин, — доложил мне дежуривший у моих дверей адъютант.

— Пропускай! — оставив всякую надежду поспать хотя бы пару часов, приказал я Сабурову.

Вошедший в кабинет Великий князь просто кипел от злости на польских мятежников. Кажется, парочка разговоров в высшем свете сильно раззадорила его, а события вчерашней ночи окончательно изменили его отношение к Царству Польскому. Еще бы, его уже второй раз пытались убить те, кому он, по сути, желал только добра.

Несколько часов назад я поручил ему создание того, что в моем времени называли бы «пресс-центр». Необходимо было во что бы то ни стало убедить запаниковавшую столицу в подлинности моей версии событий и пресечь всевозможные слухи и сплетни. Поэтому я спешно распорядился создать Чрезвычайную комиссию по расследованию обстоятельств покушения на Его Императорское Величество и его домочадцев 17 февраля 1865 года. Авторитет Великого князя и круг его знакомств, связей для этой работы были как нельзя кстати. Для формирования подачи информации в нужном нам ключе я приказал подключить к работе комиссии незаменимого Игнатьева и департамент Лескова.

Глава 7

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ВЗГЛЯД СНАРУЖИ

18 февраля 1865 года по новоюлианскому календарю,[17] новому стилю, как модно было говорить при дворе, в Российской империи был объявлен траур. В этот день на первой полосе всех печатных изданий империи красовался один и тот же заголовок; «Наследник российского престола убит поляками-заговорщиками!» Текст повторялся из газеты в газету, незначительно видоизменяясь.

Виной такого единообразия мнений была узкая струйка официальной информации, вытекающая из рук всемогущего наперсника государя — графа Игнатьева. Который в обмен о подробностях ночных событий требовал лишь в обязательном порядке указать в статьях определенный набор фактов. Отказаться от предложения значило немедленно получить распоряжение о временном закрытии издания. Разумеется, газетчики пошли на поводу у Зубастого Лиса, как метко прозвали Николая Павловича в столичных кругах. Газеты одна за другой выдали материал под его копирку. Впрочем, в убытке от этих пропагандистских маневров они не остались. Скорее даже наоборот — выпуски восемнадцатого февраля повсюду шли нарасхват, не хватало даже допечаток. Всем хотелось лично прочитать неслыханную новость, уже второй день державшую столичное общество в напряжении.

«В ночь с 16-го на 17-е февраля, по новому стилю, — писалось в статье, — в Зимнем дворце на Императорскую чету было совершено тщательно спланированное, коварное, неслыханное по своей беспринципности покушение. Едва родившийся наследник престола был убит в результате действий польских заговорщиков, — мягко обтекала словами страшное событие статья. — Кипевшая во дворце битва потребовала личного вмешательства Его Императорского Величества, мужественно стрелявшего в посягавших на жизнь его семьи преступников. Благодаря смелым и решительным действиям начальника охраны Его Императорского Величества полковника Оттона Борисовича Рихтера, возглавившего отпор гнусным убийцам, больших (еще более страшных) потерь удалось избежать. За свою храбрость полковник Рихтер был произведен в генерал-майоры и пожалован в Свиту.

Но одним только покушением в Зимнем дворце дело не ограничилось. Этой же ночью был подвергнут подлой атаке польского бомбиста его сиятельство Великий князь Константин Николаевич. Однако милостью божией рука убийцы ослабла и бомба не долетела до окна сиятельного князя», — повествовала статья. Справедливости ради нужно заметить, что славить надо было милость божью, даровавшую твердую руку и острый глаз сержанту Мохову. Его меткий выстрел в последнее мгновение броска перебил бомбисту руку и изменил полет бомбы.

«Часть русской гвардии, обманутая польскими магнатами и вероломной шляхтой, — продолжала вещать с газетных страниц статья, — и невольно принявшая участие в заговоре, добровольно сложила оружие, лишь только до них донеслась страшная весть. Тут же воспылав желанием смыть пятно с чести русского лейб-гвардии Его Величества императорского мундира, гвардия вызвалась в поход на вновь заволновавшихся в Польше мятежников, — туманно объяснялось в статье участие русских гвардейцев в заговоре. — Его Императорское Величество милостиво удовлетворил просьбы лейб-гвардии Семеновских и Преображенских полков, велев выдать лишь зачинщиков бунта, — скромно повествовала статья о практически всех арестованных офицерах в двух старейших гвардейских полков. — А также распорядившись несколько переформировать полки перед походом…»

Много чего еще говорилось в статье. Было и про обманутую русскую аристократию, впавшую в соблазн польских вольностей, простить которую император отказался, покарав при этом самым жестоким образом. «Отринув честь и присягу, заговорщики тайно напали на Нас и Нашу Семью. Мы понесли тяжелейшую потерю. Погиб Сын Наш, Наследник Престола Российского. Мы молим Господа о том, чтобы найти в себе Силы и Милость простить убийц. Но не находим их. Забыть и простить сие злодейство невозможно и немыслимо», — ответил отказом на все просьбы семей заговорщиков о милости Николай Второй. Говорилось про обманутую зачинщиками мятежа гвардию, распалившуюся вином и пожелавшую спросить у императора про отмену реформ в неурочный час. Говорилось про героическую битву в дворцовых переходах, рассказывался подвиг бывшего никому ранее не известного Носова, лейтенанта совсем молодой, но в одночасье зарекомендовавшей себя с самой лучшей стороны, охраны Его Императорского Величества.

Статья вызвала в столице эффект взорвавшейся бомбы. От всякого знакомства с арестованными семьями открещивались. Аналогии с декабристами, храбро и открыто вышедшими на Сенатскую площадь, никому и в голову не приходили. Подлое и грязное покушение, повлекшее за собой смерть невинных. Именно так с омерзением воспринималось произошедшее в высшем свете. А что творилось в простом народе…

* * *

Собравшаяся у богато разукрашенного архитектурными изысками дома, большая толпа зло гудела. Рабочие, удерживаемые жидкой цепочкой увещевающих их жандармов, потихоньку выламывали камни из брусчатой мостовой. Со всех сторон на жандармов сыпались гневные выкрики, но камни из толпы пока не летели. Не чувствуя за собой правоты, жандармы колебались, народный гнев находил у них полное понимание. В толпе быстро почувствовали слабину.

— Чей дом бороните, братцы! Одумайтесь! — слышались выкрики.

— Вам нельзя — нам можно! Дай поляка поучим! — требовательно слышалось из напирающей на оцепление толпы.

Трудно сказать, в какой момент погром стал неизбежен. Тогда ли, когда служители правопорядка стали вступать в разговоры с раздававшимися из толпы голосами, или когда стоявшие в оцеплении принялись негромко жаловаться корившим их мужикам, что и сами бы не прочь проучить мерзавцев. Но в какой-то миг редкий строй как-то вдруг подался назад и сломался. К зданию ринулась мигом опьяненная своей безнаказанностью толпа. Послышался звон дорогого стекла, хрустнули двери, мигом разнесенные разъяренной толпой, в доме раздался одинокий пистолетный выстрел, только подливший масла в огонь. Российский подполковник в отставке, поляк по национальности, всю жизнь отдавший служению России, не собирался сдаваться без боя…

Спустя десять минут дом полыхал, грозясь запалить остальные, а разъяренная толпа, более никем не удерживаемая, двинулась дальше искать кровавой справедливости…

* * *

Обед, самое любимое Кузино время на работе. Едва только раздавался звонок, как он с товарищами по цеху, разогнув натруженные спины, обмениваясь шутками и прибаутками, шли в столовую. А там уже, разворачивая вкусно пахнущую домом еду, Кузьма с удовольствием, неторопливо смакуя каждый кусочек, вкушал.

Жизнь понемногу налаживалась. Закончив короткие курсы повышения квалификации, Кузьма немного выделился из серой толпы чернорабочих. Ненамного. Всего настолько, чтобы пустили работать на чуть более ответственном, чуть более оплачиваемом производстве. Но и это уже было приятно.

Грамоту же Кузе освоить так и не удалось. Не давалась ему сия высокая наука. Да и времени на нее не было. Тяжелая работа, а потом семейные дела не оставляли на учебу ни времени, ни сил. Хотя некоторые молодые и жадные до знаний ребята все же пошли на недавно заведенные при заводе вечерние курсы. Пусть и уставали они страшно, зато в будущем, как знал Кузя, их ожидали немыслимые блага работы в первом или третьем отделах. Жаль, что семьей обзавелся так рано, мог бы и сам попробовать. Мелькнула и тут же пропала у него в голове полная сожаления мысль. Чего грустить? Старший сын уже радует успехами в учебе. Кузьма отправил его набираться ума в совсем недавно открывшейся при заводе школе. А вообще грех жаловаться! Получку на заводе выдавали вовремя. Не голодали. Что еще надо от жизни?

Вот раздался долгожданный звонок, и Кузьма с довольной улыбкой прекратил работу. Отойдя от чадящего маслом станка, он тут же, обменявшись с Макаром взглядами, бросился занимать места в столовой. Их зазевавшимся нередко не хватало вовсе. Приходилось есть стоя или ожидать, пока не поест кто-то из более расторопных товарищей.

На этот раз повезло. Сев за полупустой, но быстро заполняющийся спешащими рабочими длинный стол, они с другом принялись за еду. Привычный за столом разговор на этот раз был оживленней обычного. Обсуждались недавние непонятные события: метания гвардии и войск по столицам, оцепленный солдатами Зимний дворец.

— Што делается, братцы! Убили! — потрясая газетой, ворвался в столовую заснеженный, только с улицы, рабочий. По заводу с утра ходили неясные слухи, что царя то ли убили, то ли подменили, а власть захватил бог весть кто. Тут версии были самые разные.

— Давай, рассказывай! Что случилось? — послышались любопытные возгласы. — Не томи!

— Сейчас, — ворвавшийся в столовую запыхавшийся мужик вскочил на лавку и шагнул на стол, опрокинув чью-то миску. На него зашикали и потянули за пальто со стола, но как-то неуверенно, любопытство пересиливало.

Дождавшись, пока рабочие притихнут, тот с важным видом принялся читать газету. Время от времени чтение прерывали возмущенные крики работяг.

— Макар, а ты как-никак поляк, — вдруг обратился к разом подавившемуся куском хлеба и сошедшему с лица Кузину другану вихрастый. — Точно, точно, — кивнул он сам себе, будто вспоминая, — фамилия у тебя польская, Микульский! Поляк, братцы! — привлекая внимание, заорал он, громко стуча ложкой по дну своей пустой тарелки. — Поляк!

За столами пошло шевеление. Бросались на столы ложки, скрипели отодвигаемые скамьи. Народ двинулся на шум, и очень скоро вокруг Макара и Кузьмы начала смыкаться раззадоренная толпа рабочих.

— Да вы чего, ребята? Я ж свой! Я ж Польши той и не помню вовсе! Кузя, скажи! — беспомощно кричал Макар, умоляюще смотря по сторонам в поисках поддержки. Еще недавно обедавшие с ним за одним столом рабочие отворачивались. А подошедший народ из других цехов ничего и слушать не желал. Звериный инстинкт толпы делал свое дело, заведенная криками товарищей и недавними новостями, толпа хотела крови. Оставалось нажать на спусковой крючок.

— Бей его братцы! Бей ляха! — выкрикнул кто-то из задних рядом, толпа качнулась вперед, и на Макара обрушился град ударов.

— Не трожь его, не трожь! — крикнул Кузьма, бросаясь на защиту товарища.

— И тебе на, — залепил ему в ухо неожиданно выскочивший из толпы вихрастый. — Польский выкормыш! Бей их, бей!

Получив крепкий удар в скулу, Кузьма пошатнулся, но не упал. Встав спиной к спине с Макаром, он поднял кулаки, вспоминая все беспокойное крестьянское детство и его традиционную забаву стенка на стенку. Он понимал, что им не выстоять, что если не произойдет чуда, их с Макаром сметут, изобьют до смерти, затопчут ногами в кровавое месиво. Но чудо случилось.

— Что происходит?! Прекратить беспорядки! — раздался грозный окрик выбежавшего на шум фабричного инженера.

— Царевича убили!

— Измена!

— Мятеж! — слышалось из толпы.

— Молчать!!! — взорвался криком, напрягая связки, побагровевший инженер. — Напали там на кого или нет — не наше дело! С тем жандармерия и армия разберутся. Наше дело им металл ковать! А ну марш все на работу!

Рабочие медленно и неохотно потянулись из столовой. Вслед за ними, вытирая разбитые в кровь губы и поднимая товарища, поплелся и Кузьма.

«Как же так? Разве же так можно? — думал он. — Что же они, не видят, что Макар свой. Пусть поляк, но ведь свой, русский поляк…»

* * *

Уже вторые сутки стоявший в оцеплении Зимнего дворца Богдан совсем устал. Ноющие ноги как будто налились свинцом, а руки окончательно задубели на холодном весеннем ветру. Еще утром доев последние сухари, он до рези в животе оголодал и стоял из последних сил. Немного помогала лишь незатейливая солдатская хитрость — незаметно переносить вес тела с одной ноги на другую, давая ногам хоть какой-то отдых.

Погруженный в свои невеселые мысли, сосредоточенно борющийся с усталостью и голодом, солдат не замечал ничего вокруг. Раздавшийся за спиной веселый голос стал для него полной неожиданностью.

— Налетай, служивые, — громко прокричал впечатляющих пропорций человек в поварском колпаке, подходя к солдатам.

За ним, натужно кряхтя, почти бегом несли от дворца огромные котлы разносчики. Запахи, раздававшиеся от открываемых котлов, не могли оставить равнодушным ни одного солдата. Рот Богдана тут же наполнился слюной.

— Первая рота, приготовиться к приему пищи! — скомандовал подскакавший к зашелестевшему строю майор. — Капитан, почему беспорядок в строю?! — нервно отреагировал он на легкое шевеление возбужденных солдат.

Причины нервозности и раздражения майора были более чем прозрачны. Смоленский полк, а вместе с ним и он сам, были сейчас на виду больше, чем на любом из парадов. Пехотный майор из обедневших дворян, кормившийся с одной только службы, как никогда ясно понимал — сейчас решается его дальнейшая карьера. Еще никогда он не был так близок к государю, никогда не имел возможности встретить его в любую секунду. И постоянный страх ударить в грязь лицом перед высоким начальством совершенно вымотал его.

— Держать равнение! — рявкнул на солдат не менее уставший и раздраженный капитан. — Прапорщик Перепелов! Вам два раза повторять надо? Приступайте к получению довольствия!

Солдаты под ободряющие крики командиров быстро выстроились в длинные очереди к котлам, по мановению ока приготовив миски и ложки.

— Принимай, служивый, — улыбаясь, перевернул черпак в протянутую миску румяный поваренок. — Черепаховый суп аж с царского стола! Будет что в старости внукам рассказать, — раздуваясь от гордости, не уставал повторять солдатам поваренок.

Наблюдающий за получением довольствия, немного нервной походкой прохаживающийся за спинами поваров полковник Шульман хмурил брови. Он, не ожидавший такой скорой реакции на свое осторожное замечание императору, что солдаты голодны и устали, осматривал взявшееся из дворцовых недр изобилие и только качал головой. Не оставалось ни малейших сомнений — его полку оказана огромная честь. Столоваться в Зимнем дворце доселе не приходилось никому. Вот только один вопрос все не давал старому служаке покоя. Быть может, дела императора совсем плохи? Настолько плохи, что он уже не жалеет черепахового супа своим солдатам?

— Что-то уж больно наш полковник невесел, — заметил один из солдат.

— Слушай, Богдан, — тут же перебил его другой, — ты ж баил, что с Полесья? С поляками рядом жил? Правда такие нехристи, как в народе говорят? — обратился к уплетающему суп сослуживцу Иван.

— Да какой там рядом! — отмахнулся, едва не подавившийся супом полещук.[18] — В деревеньку нашу паны почитай и не заглядывали вовсе. Бог миловал! Только скажу я вам, уж больно важны да гонорливы паны. У самих за душой и полушки нет, а все каждый норовит себя князем выставить. Да и в деревнях своих всякие непотребства творят. Последнюю шкуру с православного люда дерут. Хуже их трудно хозяев сыскать, — уверенно закончил Богдан.

— Ну-ну, — недоверчиво буркнул старый солдат, сидящий напротив. — Ты говори, да не заговаривайся. Хуже жидов ляхи никак быть не могут.

— А вот и могут! Еще как могут! — начал спорить задетый неверием Богдан. — Слыхал бы ты, какая про них молва идет. А жиды что? Больше одной шкуры не снимут. Ляхи же все норовят вторую спустить!

— Брешешь как сивый мерин! — возразил ему солдат.

— Я те сейчас покажу, кто из нас брешет! — разговор перешел на повышенные тона.

— А ну прекратить! — раздался резкий, срывающийся от злости на фальцет, крик подбежавшего полковника Шульмана.

Бурча под нос в густые усы, солдаты нехотя разошлись. Последними из импровизированной столовой, под бдительным взглядом полковника, выходили Богдан со спорившим с ним солдатом. Поравнявшись с Шульманом, Богдан невольно скосил на того глаза. Красное, лоснящееся от пота даже на морозе лицо полковника с выпученными от злости глазами напоминало свиную морду.

Отойдя на несколько шагов, Богдан, наклонив голову, шепнул своему противнику:

— Ты прав. Жиды похуже ляхов будут.

— А то! — уверенно кивнул солдат.

— Шульман наш не из этих? — все так же шепотом спросил полещук.

— Нет. Из немцев. Но тоже гнида, — получил исчерпывающий ответ Богдан.

— Это да. Кто еще будет такими помоями кормить. Придумали тоже! Череповый суп. Жидкий, вода водой, ни мясца, не вкуса, ни запаха. Нет чтобы цибулю, да с сальцом, да с картошечкой, да горилочкой… — мечтательно закатил он глаза.

— Это да, — мечтательно согласился сосед. — А суп — тьфу, пусть свиней им кормят. Всего и хорошего, будто бы с царского стола. Слыхал? Во лапши поварешки понавешали! Станет тоже царь такие помои хлебать.

— И то верно. Как пить дать не будет, — полностью поддержал товарища Богдан. — У царя чай губа не дура!

— Добро хоть хлеба дали вдосталь, — соглашаясь, кивнул старик. — Я себе замест сухарей весь подсумок набил.

* * *

Архив жандармского управления. Санкт-Петербург, 1865 год, 17 февраля по новому стилю. Докладная записка.

«После утреннего выхода газет, во время обеденного перерыва, на многих фабриках и заводах прошли волнения. До двух десятков человек, преимущественно поляков, были забиты до смерти. После окончания рабочего дня, несмотря на все принятые меры, прошли новые, еще более жестокие беспорядки. Десятки польских домов были разорены и сожжены. В некоторых местах начались еврейские погромы. Градоначальник распорядился прекратить беспорядки и самосуд, избегая, однако, кровопролития. Ситуация в столице была осложнена сочувствием нижних чинов жандармерии к участникам волнений. Обстановка продолжала накаляться, пока прибывший в место скопления рабочих государь не поблагодарил оных за заботу и попросил оставить дела государевы на его усмотрение, пообещав непременно разобраться со всем сам. После чего добавил, что не хотел бы, чтобы из одной любви к нему и сочувствию к его горю они разнесли весь город. По ЕИВ приказу речь тут же была телеграфирована в различные города империи. Рабочие быстро стали расходиться, тем паче, что жандармы, воодушевленные речью государя, решительно взялись за наведение порядка.

По предварительным оценкам, в городе погибло более двух сотен поляков, по меньшей мере три десятка евреев, до десятка русских и двадцать человек других народностей. Более тысячи человек в результате пожаров лишились жилища. Сколько евреев и поляков в страхе бежало из города, установить не представляется возможным».

Глава 8

ДВЕ СЕМЬИ

К Лизе меня допустили на второй день. Несмотря на демонстрируемую мне уверенность, Шестов все-таки испугался взваливать на себя всю ответственность за лечение императрицы. Поэтому был созван врачебный консилиум в составе лейб-медиков Карелля, Шмидта и Здекауера, который после нескольких осмотров и консультаций сделал вывод, что здоровье моей супруги не вызывает опасений. Нельзя сказать, что это меня успокоило, но на душе стало полегче.

Дело в том, что уровень медицины в середине XIX столетия был таков, что работа врача больше напоминала мне шаманские танцы, чем реальное лечение. Основными диагностическими инструментами были глаза, уши и пальцы. Еще в 1863-м, серьезно заболев вскоре по прибытии в новое тело, я был поражен действиями окружавших меня докторов. Меня лечили от чего угодно, но только не от самой болезни. Не верите? А как иначе рассматривать рекомендацию пустить больному кровь при серьезной ангине? Слушая тогда беседы придворных медиков, обсуждающих мою болезнь и медицину в общем, я просто шизел. Конечно, понимал я не все сказанное, в первую очередь из-за обилия медицинских терминов, но когда один из врачей всерьез высказал мнение, что нагноение — необходимый процесс при заживлении ран, у меня чуть волосы дыбом не встали. Задав пару уточняющих вопросов, я и вовсе выпал в осадок. Понятия о стерильности не было вообще. Доктора пренебрегали самыми элементарными правилами гигиены: оперировали, используя грязные инструменты, в повседневной одежде, с немытыми руками! И это ведь не простые врачи — лейб-медики, элита! Что уж говорить об остальных…

Уже тогда, столкнувшись с этой проблемой нос к носу, я понял, что вопрос медицинской теории и, главное, практики стоит очень остро. Случись что, не дай бог, конечно, и шанс умереть из-за «врачебной ошибки» был более чем велик. Поговорив с местными светилами, в основном немецкого происхождения, я был неприятно поражен их закостеневшим апломбом и нахальством, с которым они вещали о своих дутых достоинствах и плевали в конкурентов. В итоге, полистав дневник, я выделил для себя с десяток врачей, которых впоследствии пригласил в Петербург, в спешно открытую вместо Литейной женской гимназии Императорскую лечебницу на улице Бассейной.[19] Уверен, эти действия были правильными. Кто знает, возможно, именно они спасли жизнь Лизы.

Первоначально лечебница задумывалась как исключительно клиническое учреждение, и состав я подбирал соответствующий: в основном проверенных врачей-практиков, с хорошим опытом и не чурающихся нового.

Главным врачом и главой отделения хирургии по совместительству был приглашен Николай Иванович Пирогов. Письмо ему я написал еще в том самом, 1863 году. Этот гениальный, без всякого преувеличения, врач в последние годы был фактически отлучен от медицины и потому принял мое предложение сразу и без колебаний. Единственным его условием была организация небольшого бесплатного отделения для мещан. Встав во главе лечебницы, Николай Иванович привлек туда многих молодых, но уже весьма талантливых докторов, таких, как Александр Александрович Китер и Сергей Петрович Боткин, работавший под его началом во время Крымской войны. Они, в свою очередь, пригласили поучаствовать в работе клиники своих друзей и единомышленников: Сеченова и юного, но уже известного Павлова. Таким образом, коллектив в клинике собрался исключительный. Всего за несколько месяцев работа лечебницы была организована настолько профессионально, что, по моему мнению, ее эффективность вплотную приблизилась, а может, и перешагнула уровень привычных мне российских и советских поликлиник.

При этом передавать докторам какие-либо медицинские знания будущего я, вполне резонно, опасался. Во-первых, потому что обосновать их наличие у меня, без раскрытия тайны моего пришествия из будущего, не было никакой возможности. Во-вторых, предоставлять какие-либо отдельные куски медицинской информации, не давая фундаментальных знаний о физиологии человека, микробиологии и т. д. было абсолютно бессмысленно. Третьим соображением, которое останавливало меня, был тот факт, что большинство хороших врачей в XIX веке были не только практиками, но и исследователями, учеными. Дайте им готовые результаты, и множество косвенной информации, полученной при медицинских изысканиях, побочных, но от того не менее важных выводов, будет просто утеряно, и неизвестно, чем это обернется для будущего. Поэтому я ограничился грамотным подбором кадров и финансовым стимулированием исследований, идущих в верном, исходя из опыта истории, направлении.

В частности, мною были выделены, из своих личных средств, гранты на перспективные медицинские исследования в рамках работы в клинике. В частности, особо спонсировались работы Сеченова, Боткина и Пирогова. Кроме того, с просветительскими лекциями в Петербург регулярно приглашались именитые зарубежные врачи. В 1864 году, по приглашению Императорского медицинского общества, в Петербурге побывали отец немецкой физиологии Карл Людвиг и австрийский клиницист Оппольцер, в 1865 году — француз Клод Бернар и британец Аддисон.

При этом большинство из них уезжали впечатленные размахом деятельности лечебницы и новаторскими идеями, рождающимися в ней, а некоторые даже оставались в России. В частности, акушерское отделение возглавил приехавший из Вены Игнац Филипп Земмельвейс. Этот венгерский врач одним из первых заметил, что смертность рожениц в больничных палатах, где проходили практику студенты, была намного выше, чем в тех палатах, где обучались акушерки. Студенты в родильное отделение приходили сразу после анатомирования трупов, и Земмельвейс сделал из этого верный вывод, что родильная горячка, основная причина смертности рожениц, вызывается переносом заразного начала руками и инструментами студентов. В 1847 г. в венской акушерской клинике Земмельвейс стал применять для дезинфекции хлорную воду и быстро добился того, что смертность рожениц упала с 18 до 1 %. Он же установил причину послеродового сепсиса и ввел антисептику. В 1855 г. Земмельвейс получил кафедру в Будапеште и продолжал пропагандировать свой метод. Увы, но многие авторитетные закоснелые умы упорно сопротивлялись его нововведениям, и в 1861 году Земмельвейс был вынужден уйти в отставку. Нападки критиков и отсутствие возможности занимать делом всей жизни он воспринимал крайне тяжело (в нашей истории они довели его до тяжелой болезни и впоследствии смерти) и поэтому за мое предложение приехать в Петербург и прочитать цикл лекций он ухватился обеими руками. Прибыв в российскую столицу в 1863 году, венгр был поражен увиденным: каждый медик в лечебнице при работе в клинике был одет в форменную одежду, каждый день специально кипятящуюся в просоленной воде, дабы исключить инфекции. Все помещения клиники каждое утро и вечер вымывались хлорной водой, всех посетителей обязывали пользоваться сменной обувью из плотной ткани. Больные же туберкулезом и прочими заразными заболеваниями и вовсе были размещены в отдельном, изолированном здании, вход в которое был строго ограничен. Всех прибывающих в клинику пациентов сортировали еще на приеме, давая предварительный диагноз, после чего они получали направление к лечащему врачу. Хирургические операции проводились в отдельных операционных, руки и инструменты хирургов в обязательном порядке обрабатывались спиртом и хлорной водой. На инструментарии врачей тоже не экономили: в ходу были французские стеклянные шприцы, мощная линза большого диаметра на телескопическом держателе, для проведения микрохирургических операций, и даже электрокаогулятор. Более того, здесь Игнац Филипп впервые увидел огромные керосиновые лампы, специально сконструированные так, чтобы давать как можно меньше тени для хирурга во время операции. Все вышеперечисленное настолько поразило венского врача, что он сразу же после окончания цикла лекций по родовым болезням и антисепции подал заявление на работу в клинике и прошение о российском подданстве.

Однако большинство известных зарубежных докторов от приглашений поработать в России вежливо отказывались. Их можно было понять: у каждого из них была либо собственная клиника, либо теплое место на университетской кафедре, и срываться с места и ехать в далекую холодную Россию они желанием не горели.

Но в итоге все вышло более чем хорошо, коллектив в клинике сложился, работа тоже наладилась. Смертность была такой низкой, что даже сами врачи не верили. Поэтому, получив обнадеживающие заверения от докторов, я несколько успокоился.

Перестав переживать за телесное здоровье жены, я тут же озаботился здоровьем душевным. У меня самого в голове творилось черт-те что, а что у нее — мне было даже представить страшно. Потеря ребенка — страшный удар для любого родителя, а уж когда это первый ребенок…

Когда меня допустили наконец до Лизы, меня чуть удар не хватил. Я ее буквально не узнал. Словно механическая кукла с кончившимся заводом, сидела она на кровати, не реагируя на окружающих. Лиза, казалось, целиком ушла в свое горе, снаружи осталась только пустая оболочка. Когда она подняла на меня свои опухшие от слез глаза, в которых стояла бездна отчаяния, мне стало откровенно страшно. Я бросился к ее постели и обнял так крепко, как только смог. Лиза молча вцепилась в меня, уткнув голову в плечо, и заплакала. Весь этот вечер она провела у меня на груди, осипшим от сдавленных рыданий голосом оплакивая малыша и прося прощения, что не смогла дать мне сына, а я, давясь слезами, гладил ее по голове и шептал всякие успокаивающие глупости. Что она не виновата, что это судьба, что нам надо просто жить дальше. Что я ее люблю. За эту ночь, наверное, мы выплакали все наши несбывшиеся надежды. Последующие дни я тоже провел с женой, отвлекаясь только изредка на отдачу поручений министрам и разговоры с соболезнующими родственниками.

Несмотря на все мои опасения, к концу недели Лиза стала показывать признаки выздоровления, как физического, так и морального. Все-таки опять у меня сработали стереотипы человека XXI века. Для нас смерть ребенка, особенно младенца, — вещь редкая, исключительная, настоящая катастрофа для родителей. Для XIX века — не сказать что обыденность, это трагедия, но трагедия повседневная. И у Лизы, и у меня, в смысле Николая, были в семье родственники, умершие в детстве и младенчестве.

Кроме того, самого страшного — вердикта врачей о невозможности для Лизы подарить мне наследника в будущем — мы, слава богу, не услышали. Преждевременные роды не повлияли на ее здоровье. Наверное, с этой новостью Лиза и начала оживать. Когда же до императрицы стали допускать и других членов семьи, ее тут же окружила толпа старших родственниц, начавших утешать ее, на своем, женском опыте доказывая, что смерть ребенка — это, конечно, ужасно, но жизнь на этом не заканчивается. Постепенно оцепенение, тоска и отчаяние сменились глубокой скорбью, а затем и просто печалью.

Когда же к Лизе вернулся аппетит и она начала гулять в парке, я понял, что все страшное позади. И Лиза, и я, мы переживем наше горе. Конечно не сейчас, и даже не в ближайшее время, но все вернется на круги своя.

С этими мыслями с души буквально рухнул груз, который висел на мне все эти недели. Честно говоря, только с этой трагедией я наконец-то понял, какое место в моей жизни занимает семья. Будучи занят различными проектами, я воспринимал своих родственников скорее как обременительную ношу, нежели как действительно родных мне людей. Мне были ближе мои министры, чем мать, братья. Женитьбу на Лизе я же и вовсе считал мелким штрихом к моей внешнеполитической игре. И только пережив общее горе, я понял, какое на самом деле место занимают эти люди в моей жизни. Что семья — это стержень, который не дает сломаться, когда жизнь гнет и корежит тебя. Основа и опора, без которой все остальное — карточный домик, грозящий рассыпаться в любой момент.

Сашка, молчаливой тень ходивший за мной все эти дни. Мама, наседкой квохтавшая вокруг нас. Володя и Леша, которые каждый день носили Лизе сделанные собственными руками открытки и бумажные кораблики. Многочисленные дяди и тети, бабушки и дедушки, которые скорбели вместе с нами. Я бы не пережил эти дни без них.

Понимание ценности семьи что-то перевернуло во мне. Совсем ушло и так уже изрядно поблекшее настроение первых дней, когда весь мир казался мне одной большой игрой, а я в нем — единственным игроком. Вместо него появилось ясное и четкое понимание — что вот мой Дом, моя Семья, и я сделаю все, чтобы их никогда больше не коснулись горести и несчастья. Зубами глотку кому угодно за них перегрызу.

* * *

И все же, несмотря на укрепившиеся родственные узы, текущие государственные дела требовали моего обязательного личного участия. Мои министры тактично откладывали на потом многие решения и доклады, кроме совсем уж срочных, но дальше так продолжаться не могло. Спустя два дня после окончания траура я выбрался в свой кабинет для разборки самых неотложных дел и… пропал там до утра, лишь ненадолго вырвавшись на обед.

— Как обстановка в Царстве Польском? — спросил я у Игнатьева, едва расположившись в своем любимом кресле. Все остальные приглашенные в мой кабинет — Рейтерн, Бунге, Великий князь Константин, с интересом прислушались.

— Больше всего напоминает извержение вулкана, — не преминул обрадовать нас граф. — Стоило только провести арест части магнатов и нескольких тысяч участников восстания 1863 года, как, казалось бы, окончательно замиренные шляхтичи выступили с новыми силами. Их отряды наносят нам сотни разрозненных ударов, мы отвечаем едва ли на половину. И это еще когда всюду снег и следы может скрыть только непогода, — пояснил граф. — За последние пять дней было совершено семьдесят четыре нападения на наши войска и государственные учреждения. Потери составили убитыми сто шесть человек, ранеными до четырех сотен. Более шести сотен мятежников убиты в стычках, около двух тысяч взято в плен, из них двести казнены через повешение, — Игнатьев обвел присутствующих взглядом. — Михаил Николаевич Муравьев заверил, что будет карать восставших самым жестоким образом и впредь.

— Четвертый отдел архива Его Императорского Величества завершил первую фазу операции, — продолжил доклад граф. — Арестовано пять тысяч наиболее влиятельных и богатых шляхтичей. Отдел целиком занят работой с этими заключенными и не справляется с потоком пленных, поступающих от армии. Организовано пять спецлагерей, в которых содержится почти восемь тысяч пленных и арестованных. Ваш приказ придать четвертому отделу пару казачьих полков, расположенных в Польше, пришелся весьма кстати. А то пока еще донцы и кубанцы отмобилизируются, пока прибудут…

— Чью сторону занимают крестьяне? — выждав паузу, поинтересовался я у Зубастого Лиса.

— Практически исключительно нашу. Мы постарались довести до их сведения, что наша благодарность за помощь непременно выразится в десятой части конфискованного имущества. Особенно это важно на австрийской границе, перекрыть наглухо которую мы просто не в силах. Там наши предложения щедры, как нигде. Мы предложили пятую часть имущества, найденного при нарушителе границы золотом, и сразу. Уходящие со всеми сбережениями через границу шляхтичи станут лакомым куском для тамошнего крестьянства. Для принятия этих мер в четвертом отделе пришлось даже создать отдельный департамент, — граф замолчал.

— Ну что же, все не так плохо, как могло бы быть, — заключил я.

— Да какое там не плохо! Все только начинается! Когда сойдет снег, нападения участятся. Шляхта потянется в леса, — не поддержал моего оптимизма Игнатьев.

— Справимся! Должны справиться! — Я легко хлопнул по столу ладонью. — Казачьи полки твоим парням в помощь подойдут — сразу легче станет.

— Быстрей бы, — недовольно буркнул граф. — Да и одних казачьих полков будет мало, — печально кивая головой, продолжил выражать пессимизм он. — В свете последних дней становится очевидным, что расширение штата, которое мы провели три месяца назад сразу после дела об интендантах, совершенно недостаточно. Четвертому отделению нужны люди, люди и еще раз люди. — Начальник четвертого отдела замер в ожидании моей реакции.

— Откуда я их вам возьму? — развел руками я. — Мне жалуются, что из жандармерии вы вытянули кого только можно, а департамент полиции министерства внутренних дел просто стоит на ушах. Валуев уже не раз выражал мне свое недовольство таким положением дел.

— Ничего, — усмехнулся Игнатьев. — Это они просто заблаговременно засуетились, чтобы и вправду без людей не остаться. Есть у них люди, есть. Знаю, — снова усмехнулся граф. — Да и часть людей я им все же верну. Пусть через год или два, но верну, — прибавил он. — Принимать же ко мне сейчас неумех просто смерти подобно. Моим людям нужна помощь, а не еще одна головная боль! В конце концов, вы сами настаивали на таких массовых арестах, — видя, что я молчу, прибавил Игнатьев.

— Пусть будет по-вашему, — согласился я и, окунув перо в чернила, размашисто подписал тут же появившуюся передо мной бумагу. Выбил-таки себе карт-бланш на расширение штата.

— Теперь за Царство Польское можете быть спокойны, — с поклоном принял вожделенную бумагу глава четвертого отделения. — С такими людьми этот вулкан мы как-нибудь обуздаем.

— Что по русской аристократии, Николай Павлович? — не дал порадоваться ему я. — Из ваших прошлых докладов я толком ничего не понял.

— В обществе бродит недовольство, — с кислым лицом поведал он. — Семьи арестованных уже имеют дерзость едва ли не требовать их освобождения. Переложив основную вину покушения на польский мятеж, мы оказались в несколько неловкой ситуации. С одной стороны, резко усилились националистические настроения в обществе и патриотический подъем. Поляки стали изгоями, сочувствия их делу в России днем с огнем больше не отыскать. С другой стороны, наше общество не считает вину кружка Блудова столь уж большой. Гагарина и его соратников — да, заклеймили. Но остальных… — Игнатьев развел руками. — Без поддержки служилого дворянства мы обречены на неудачу.

В дверь кабинета настойчиво постучали.

— Да-да, войдите! — отозвался я.

— Прибыли его превосходительства Мельников Павел Петрович и Краббе Николай Карлович, а также господа Путилов Николай Иванович, Обухов Павел Матвеевич, Менделеев Дмитрий Иванович и Советов Александр Васильевич, — сообщил мне секретарь.

— Что, уже десять? — задал риторический вопрос я, посмотрев на часы над камином. — Распорядитесь им пока подождать в приемной, совещание несколько задерживается.

С изящным поклоном Сабуров вышел из кабинета.

— Что скажете, дядя? — продолжил я прерванный разговор, повернувшись к Константину. — Каковы успехи вашей первой публикации в «Метле»?

— Незначительные, Ваше Величество. Свет целиком поглощен событиями, касающимися их напрямую, — признал свою неудачу Великий князь. — Арестованные для многих являются родственниками, друзьями, друзьями друзей… Я делаю все, что могу, но требуется время.

— Вы его получите, дядя. Быть может, даже несколько больше, чем планировалось. Нам необходимо избежать борьбы на два фронта, так что будем ждать успокоения Польши.

— Но все это время графу придется выдерживать напор родни заключенных, — покачал головой дядя. — Как вы поступите с Гагариным и его сподвижниками?

— Их повесят на Дворцовой площади месяца через два, а потом начнем выносить более мягкие приговоры остальным, — ответил Великому князю вместо меня Игнатьев.

— Хорошо, — подвел итог доклада я, вставая из кресла и опираясь руками о стол. — Граф, каждые три дня доклад о Царстве Польском мне на стол. Если произойдет что-то особенное, сообщайте немедленно. Дядя, на вас остается общественное мнение внутри страны. Жду доклада каждую неделю, но если произойдут резкие изменения, то прошу поставить меня в известность сразу же. — И, дождавшись согласия, прибавил: — Вы можете идти, дядя, более вас не задерживаю.

Выпроводив немало удивленного Великого князя, единственного не посвященного в тайну моего дневника-ноутбука, я распорядился позвать ожидающих своей аудиенции в приемной.

— Простите, что заставил подождать, — едва отзвучали приветствия, извинился я. — Совещание слегка затянулось.

— О, не стоит извиняться, Ваше Величество, — прижав руку к сердцу, ответил мне Обухов. — Все мы скорбим о постигшем вашу семью горю. Примите мои самые искренние соболезнования, — опустив голову, добавил он.

— Позвольте и мне присоединиться к словам уважаемого Павла Матвеевича, — снова поклонившись, сказал Путилов. — Все мы поражены до глубины души кощунством польских мятежников и искренне сопереживаем вашему горю. Рабочие каждый день стоят молебен за упокой души вашего сына, невинно убиенного раба божия Павла.

— Это чудовищная утрата для всех нас, Ваше Величество, мои искренние соболезнования, — поклонился мне и Дмитрий Иванович.

Остальные тоже не преминули заверить меня в своем искреннем горе. Такая неподдельная скорбь тронула мое сердце, начавшее все больше черстветь.

— Благодарю всех за сочувствие и проявленную заботу. Передайте рабочим заводов, что я тронут их поддержкой, — я слегка склонил голову. — Прошу вас, господа, присаживайтесь, — я указал на специально принесенные в кабинет стулья.

Выйдя из-за стола, я прошелся по кабинету, сопровождаемый неотрывным взглядом девяти пар глаз.

— Из-за последних событий у казны появились довольно существенные свободные средства. — Я обвел взглядом присутствующих. — По этой причине я просил вас подготовить отчет по наиболее необходимым, по вашему усмотрению, тратам. Давайте начнем с вас, Николай Иванович, — обратился я к Путилову.

Один из величайших русских инженеров встал со своего места, пригладил бороду и начал доклад.

— Перед тем как просить об увеличении финансирования своих проектов, я хотел бы отчитаться о своих успехах и неудачах за последнее время. — Он посмотрел на меня и, получив согласие, продолжил: — Под моим руководством Василий Степанович Пятов наладил разработку месторождений драгоценных металлов и камней, до которых была возможность добраться без запредельных усилий, — богатые, однако пока недоступные ввиду своей чрезвычайной удаленности, месторождения Лены, Колымы, Аляски и Якутии были оставлены нами на отдаленное будущее.

— Я считаю, что на Пятова можно взвалить более сложную задачу, а с управлением налаженных рудников справится и менее выдающийся инженер. Думаю, для организации разработки Курской магнитной аномалии лучшей кандидатуры просто не найти.

— Вот еще! — вклинился в доклад морской министр. — А кто займется механизмами для будущих броненосцев?

— Кто-нибудь из морского министерства, — мгновенно парировал Путилов.

— Кто, например? — поинтересовался Николай Карлович.

— Андрей Александрович Попов более чем достойная кандидатура, — не растерялся промышленник. — Если он и тогда сумел такой броненосец, как «Петр Великой» построить, то уж и теперь непременно справится.

— Но в какие сроки? — не согласился Краббе. — Корабль нужен на Балтике уже через пять лет! А затем за три-четыре года мы должны спустить на воду Черного моря еще четыре! — встал со своего места он, выражая свое крайнее несогласие с решением Путилова.

— Стоп, хватит! — прервал спорщиков я. — Пусть Попов займется ускоренным строительством своего корабля, но для успешного завершения строительства понадобится создавать многое практически с нуля. Пятов будет не лишним. Займется механикой и доведет до ума прокат брони с цементированием. Павел Матвеевич, — я кивнул на Обухова, — пусть продолжает заниматься орудиями и необходимыми марками стали, а Николай Иванович, — я кивнул на Путилова, — смотрит, чтобы Балтийский завод поставил нам нужные машины и котлы в срок. Не волнуйтесь, Попов тоже не останется без работы! Организация такого высокотехнологичного проекта, создание верфей на Балтике, а позже на Черном море, обучение необходимых людей — задача нетривиальная.

— Пусть будет так, — буркнул немного обиженный Путилов. — Я могу продолжать? — поинтересовался он у меня, немного помолчав.

— Со строительством современного порта в столице, к сожалению, меня постигает неудача за неудачей, — продолжил Николай Иванович. — Работы безмерно затягиваются — находятся все новые непредвиденные сложности, поставщики срывают сроки, не хватает обученного персонала. Мне уже пришлось организовать целую школу с классами обучения работе с портовыми кранами, землечерпальными машинами, паровозами и многим и многим другим. Тут даже найти говорящих по-русски учителей для школы было невероятно тяжело, большинству нужны переводчики! — выразил свое крайнее недовольство таким положением дел Путилов. — Однако работа продолжается и пусть не за три, а за шесть лет, но самый совершенный в Европе порт мы все же построим.

Строительство морского канала, однако, еще более отстает от графиков — практически все обучаемые мной инженеры и рабочие по вашему приказанию отправляются на другие, более важные работы. Если так будет продолжаться и дальше, мы с каналом и за десять лет не управимся, не то что за пять, — позволил себе снова выразить неудовольствие таким решением он. — Но есть у меня и весьма и весьма хорошие новости. Нам наконец все же сопутствовал успех в запуске печи Аносова для получения стали из чугуна. Она безо всяких проблем поработала уже месяц. И несмотря на то, что Мартена нам опередить не удалось и его сталь вышла раньше, наше лидерство в этом вопросе неоспоримо. Ведь Аносов получил сталь из чугуна по своему рецепту еще в 1837 году, и наша печь намного более совершенна, чем у французского металлурга. Поленов уже принялся налаживать производство стальных рельсов, но печь слишком мала даже для обеспечения сталью в необходимых масштабах этого небольшого рельсового заводика.

— Уже целый месяц работает! Что же ты молчал! — Я подошел и, не удержавшись, обнял Путилова. — Ну, наконец-то!

— Не хотел говорить раньше времени, — ответил польщенный Путилов. — Вдруг что-нибудь снова пойдет не так, как случалось во все прошлые разы.

— Ладно уж теперь, — махнул я рукой. — Продолжай, — попросил я его и вернулся в свое кресло.

— Как вы помните, доменная печь нового образца была запущена в Донецке еще осенью прошлого года, так что сейчас полным ходом идет достройка еще двух, большего размера. Также мы работаем над выпуском броневых плит, паровых котлов и паровозов. Кроме того, мною заложены вагоностроительный завод в Москве и верфь для речных судов в Твери.

Путилов углубился в подробности, открывая нам все новые и новые направления своей кипучей деятельности. Иногда он останавливался на чем-то более детально, иногда отделывался парой слов, но никогда не скрывал своих неудач и редко выгораживал свои заслуги. А мне оставалось только дивиться его неутомимости и тому, сколько же всего я незаметно для себя на него взвалил.

— Однако главным своим достижением считаю создание комплекса инженерно-технических училищ и открытие ряда школ при заводах. Так, например, инженерно-управленческой школы под руководством Обломова, через которую прошли практически все толковые инженеры, находящиеся у меня в подчинении. Все они в течение трех месяцев изучали различные новинки в управлении и планировании, такие, как метод сетевого планирования, который, ну надо же! — удивленно воскликнул он, — я сам же и должен был изобрести. Разумеется, преподавалась более развитая теория, метод критического пути в частности. Но все равно, как это удивительно! — не смог сдержать эмоций инженер.

— Основным тормозом на пути к дальнейшему промышленному развитию, — продолжил он, собравшись, — я считаю низкий уровень образования и полную техническую безграмотность большинства рабочих. Квалифицированных специалистов катастрофически не хватает, а обучение новых не происходит быстро. Поэтому я прошу выделить мне денег в первую очередь на открытие школ и училищ при всех заводах и производствах. Эти средства не принесут нам барышей напрямую, но сторицей окупятся для державы позже! — Разгоряченный своей речью, Путилов стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— О какой сумме идет речь? — уточнил я скорее по привычке, чем по необходимости. Дело предлагалось действительно чрезвычайно необходимое.

— Для содержания техникумов, училищ и школ потребуется два миллиона восемьсот тысяч в год, — последовал незамедлительный ответ. — Но сначала требуется построить или купить здания, оборудовать их должным образом, а это по меньшей мере еще миллионов десять, — осторожно прибавил он.

— Откуда такая цифра? — вскочил Рейтерн. — Вы что там, всю страну грамоте обучить решили?

— Только школы при новых заводах! А цифра столь велика, потому что уже через пару лет заводы разрастутся и школ понадобится все больше, а обучение учителей для них нужно начинать уже сегодня. А учить их будут в основном иностранцы, которых возможно завлечь только длинным рублем. Да и переводчики учителей за спасибо работать не будут! К тому же для техникумов нужно оборудование и практика на станках хоть в ночную смену, а для этого желательно платить учащимся хотя бы как чернорабочим. Но в итоге спустя несколько лет мы получим приток свежих рабочих должной квалификации.

— Я дам вам два миллиона прямо сейчас, — прервал я готового отчаянно сражаться за такие деньги Рейтерна. — А остальные средства будут предоставлены ближе к лету, по мере надобности. — Мне было тяжело расставаться с деньгами, в которых вечно была острая нужда. — На содержание учебных заведений я выделяю по три миллиона в год, — расщедрился я, устыдившись. Бунге сделал пару пометок у себя в блокноте. — Когда отпущенные под училища средства закончатся — прошу обращаться ко мне. Но неужели это все? — удивленно спросил я. После перечисления всего того, чем занимается этот без преувеличения гениальный инженер и организатор, я ожидал большего.

— Да, Ваше Величество, — уверенно ответил Путилов. — Сколько бы средств вы мне сейчас ни дали, нужного мне класса специалистов в России завтра больше не станет. Будет только перетаскивание рабочих от одного ведомства к другому, которое больше заплатит.

— Неужели не получается переманить иностранных мастеров?

— Хорошие крепко за свое место дома держатся, а худых нам не надобно, — фразой Петра Великого ответил мне Путилов.

— Ясно. — Я на время замолчал, обдумывая следующие слова. — Круг вашей деятельности воистину огромен и достоин целого министерства, Николай Иванович. — Я встал из-за стола. — Назначаю вас министром промышленности и жалую чином действительного статского советника. Примите мои поздравления, — протянул руку Путилову я.

— Право, и не знаю, что и сказать… Такая честь! — только и смог выговорить покрасневший от удовольствия новоиспеченный министр, пожимая мне руку.

— К сожалению, вынужден оставить вас на некоторое время, — сказал я, едва отзвучали последние поздравления. — Я обещал непременно отобедать с семьей, — под понимающие кивки продолжил я и прибавил: — Прошу вас тоже не злоупотреблять отведенной паузой и как следует подкрепиться.

— Андрей Александрович, распорядитесь господам насчет обеда, будьте любезны, — выходя из кабинета, на ходу бросил я секретарю.

Глава 9

ВТОРАЯ СЕМЬЯ

Обед с семьей был тихим и умиротворенным. Контраст с кабинетными бурями: спорами, обидами и гневными вскриками был как никогда раньше разителен. И чем глубже становился покой в обеденном зале, тем сильнее мне хотелось и дальше быть в кругу семьи, оставляя все невзгоды России на потом.

Подали чай, и я, не торопясь, принялся его пить, наслаждаясь каждым спокойным мгновением. Наверное, то же самое чувствовал Николай Второй в моей истории. Вряд ли последний русский царь был настолько безнадежным дураком. Наверняка видел, куда катится страна, наверняка понимал даже, какие меры ему требовалось срочно предпринять. Но столь нужного России мужества и решительности не имел. Он прятал свой ужас, как страус прячет голову в песок, в спокойствии и безмятежности обожаемой им семьи.

Да, Николай был примерным семьянином и хорошим человеком. Да, он спас свою душу и был канонизирован церковью. Но для нас, русских людей, он со своей нерешительностью и безволием стал самой последней сволочью на земле.

В мое время многие почему-то считали, что революционеры в Россию попали откуда-то извне, из какого-то другого мира. Что оболваненные теорией Маркса студенты-бомбисты без всяких разумных причин убивали офицеров, чиновников и царей-реформаторов. Увы! Русская революция возникла из-за сугубо внутренних проблем: крестьянская нищета и бесправие, чиновный произвол, коррупция, вседозволенность власть имущих. По сути это был русский бунт, «бессмысленный и беспощадный», рожденный из праведного негодования и истового требования справедливости. Можно лишь поаплодировать гениальному политическому чутью Ленина, которое позволило большевикам эту волну народного гнева оседлать и на ее гребне вознестись к вершинам власти. Однако вернемся к позиции власти.

Что делает Николай, когда революционная ситуация в стране — суровая реальность? Во-первых, не проводит назревших и перезревших реформ, что еще можно понять — страх всколыхнуть общество еще больше слишком велик. Но этот примерный семьянин и с революционерами толком не борется! Дает им послабления, немыслимые при его отце, Александре III. Пока бомбисты взрывают виднейших сановников, охранка заигрывает с Азефом. Царскими спецслужбами намеренно скармливаются все новые и новые жертвы революционной гидре, в надежде что когда-нибудь ее возможно будет контролировать. Однако откормленный на костях министров и губернаторов монстр с легкостью обрывает этот хлипкий поводок и пожирает всех, кто в своей недалекой гордыне считал, что держит его за горло. А потом уже сами революционеры, оказавшиеся у власти, на деле демонстрируют, как надо бороться с им подобными, и возня царской охранки с ее информаторами и провокаторами окончательно переходит в категорию исторических недоразумений.

Нельзя все сбрасывать на тормозах. Бурлящий недовольством котел, которым являлась по большому счету Российская империя, надо постоянно укреплять, стравливать пар, чтобы он рванул когда-нибудь потом, а не прямо сейчас.

Без сомнения, последний русский император заслужил участи еще более жестокой, чем получил. Он просто вынудил народ к революции, годами испытывая его терпение. Не разряжая обстановки реформами и не ведя более деятельной борьбы с поднимающей голову революцией, Николай сам предопределил свою судьбу.

Когда большевики огласили свой знаменитый лозунг: «Земли крестьянам! Фабрики рабочим!», клич упал на благодатную почву. Крестьяне и рабочие, те, кому он предназначался, были уже доведены до крайности. Им было плевать на умные рассуждения и оправдания чистеньких и сытых господ — бурчание голодного желудка и голодный детский плач не позволяли их слышать. Да и кто пробовал сиволапым крестьянам, составляющим подавляющее большинство населения, что-то объяснить? Что-то сделать для них? Кто попробовал решить давно перезревший вопрос аграрного перенаселения? Столыпин? Его переселенческая политика была плоха хотя бы тем, что число родившихся намного превышало число уехавших, не говоря уже об отсутствии элементарной помощи переселенцам. Подумать только! Около трети переселенцев вернулись назад из далекой Сибири. Вернулись в голод и нищету, от которой даже в урожайный год тысячи людей умирали от голода. И все это происходило в могущественной империи, занимающей лидирующие позиции по экспорту продовольствия. Даже название для такой ситуации придумали — «голодный экспорт».

Виновен ли Николай в бедах своей страны? Несомненно! Человек, написавший в графе «Деятельность» при переписи населения «Хозяин Земли Русской» занимался своей работой более чем неудовлетворительно. Будь его пост пониже, он был бы просто уволен; то, что с такого места просто так не уходят, император был просто обязан знать.

Все эти мысли вихрем пронеслись в моей голове. Недавняя расслабленность и умиротворенность сменились тревогой и беспокойством. Чай потерял вкус, а общество родни мигом стало меня тяготить. Обжигаясь, допив чай, я поспешно откланялся и направился в свой кабинет. По всей видимости, мое лицо в тот момент не располагало к вопросам. Остановить меня никто даже не попытался.

Распахнув дверь и зайдя к себе, я улыбнулся. Душная комната, стоящий столбом табачный дым, жаркий спор ближайших соратников — все как обычно. Незамеченный спорщиками, я проскользнул в свое кресло и, привлекая внимание, прокашлялся.

— Ну будет вам, Михаил Христофорович, господина Путилова чихвостить, — сказал я, когда сумел привлечь к себе взгляды спорщиков.

Побагровевший новоиспеченный министр промышленности тяжело дышал и смотрел на Рейтерна волком, тот отвечал ему не меньшим дружелюбием. Пройдя по комнате, я уселся на свое место во главе стола. — Мы еще не добрались до запуска программы всеобщего начального образования, а вы уже средства на обучение жалеете, — продолжил я.

— Такие средства на обучение пускать разом нецелесообразно, — прохладно заметил Рейтерн. — Выждав пару лет, можно изрядно сэкономить на заграничных учителях. Столь высокий и единомоментный спрос поднимет запрашиваемые специалистами оклады до небес. — Он втянул воздух, собираясь добавить еще, но промолчал. Моя недавняя размолвка с Игнатьевым снова дала о себе знать.

— Не стоит, Михаил Христофорович, — мягко сказал я, не давая встрять в разговор Путилову. — Мы все это понимаем, однако обстоятельства требуют постройки флота именно в указанные сроки. В любом другом случае все наши усилия будут лишены смысла.

Спешка, чертова спешка! — воскликнул я. — Даже если всей Европе окажется не до нас, как мы планируем, все равно наш план захвата проливов содержит в себе немалую долю авантюризма. Несколько современных броненосцев в Черном море помогут нам устранить некоторые неприятные сюрпризы со стороны турок.

— Ох, и дались вам эти проливы, Ваше Величество, — в сердцах буркнул Рейтерн и испуганно осекся.

— Продолжай! — скорее приказал, чем попросил я.

— Экономия от содержания укреплений в проливах по сравнению с черноморским флотом и береговыми укрепления существенная, — неуверенно сказал Рейтерн. — Но затраты на войну и подготовку к ней настолько огромны, что турецкая кампания разве что в полвека окупится.

— Пусть так, — согласился я. — Но Крымская война недавно великолепно показала, что может произойти. Защитить побережье от британского или французского флота мы не в силах, а значит, благодатный юг можем развивать с постоянной оглядкой. Вижу, что мои слова вас окончательно не убедили. Ну что ж, считайте это моей прихотью, если угодно. — Показывая, что вопрос исчерпан, я отвернулся и обратился к Обухову.

— Павел Матвеевич, у меня для вас хорошая новость. — Выждав небольшую паузу для пущего эффекта, я продолжил: — Крупп наконец-то решился на строительство завода в Петербурге.

Наградой за мое маленькое представление стала неподдельная радость гениального инженера-артиллериста. Обухов рассыпался в благодарностях, хотя тут еще вопрос, кто кого благодарить должен, он меня или я его.

Для человека, лишь шапочно знакомого с состоянием русской артиллерии второй половины девятнадцатого века, искренняя радость инженера может показаться странной. Я отметил удивление на лицах у большинства присутствующих ближайших соратников. Еще бы, традиционно сильная отрасль русской военной промышленности и сейчас, в не лучшие для империи годы, занимала ведущие мировые позиции. Обухов более чем успешно конкурировал с тем же Круппом и был оценен им по достоинству. Немецкий промышленник настойчиво приглашал Павла Матвеевича к себе в не лучшие для русского инженера годы. Но, несмотря на серьезные успехи русских изобретателей, достижения нашей промышленности были более чем скромными. Мало разработать, нужно еще воплотить в металле, причем желательно в как можно большем количестве экземпляров. И здесь нас ждала беда.

Новые пушки были гораздо более требовательны к уровню технической грамотности как рабочих, так и артиллеристов. А времени для обучения и тех и других, как всегда, не хватало. Пришлось отправляться на поклон к Круппу, а затем и Бисмарку, благо что у меня было что предложить обоим. Прусский канцлер и не на такое был готов пойти, чтобы заполучить Российскую империю в союзники при войне с Австрией. Он и не догадывался, что мы все равно собирались вписаться в войну и попробовать загрести чужими руками Галицию с Буковиной. Да и армии позвенеть оружием в преддверии куда более масштабной русско-турецкой войны будет не лишним.

Несмотря на потребность обеих сторон в союзе, переписка с канцлером далась мне нелегко. С непробиваемым упрямством я добивался отсрочки войны с Австрией на два года, почти требуя ничего не предпринимать в следующем 1866 году. Это удалось сделать довольно несложно. Прошедшая война Пруссии с Данией прошла не совсем так, как в нашей истории. Лишенные даже символической помощи Петербурга, датчане обратились за помощью к другим столицам, но в большинстве получили лишь заверения во всемерной поддержке. Живо откликнулись лишь в Стокгольме.

Объединенный датско-шведский флот за несколько недель уничтожил все следы немецкого присутствия на море и осуществил полную блокаду портов противника. На суше же шведские и норвежские добровольцы, укрепившись в Шлезвиге, бок о бок с давними соперниками — датчанами — стойко отражали прусские и австрийские атаки, переведя войну в позиционную фазу. После семи месяцев топтания на месте сторонами было объявлено перемирие и начались переговоры при участии Великобритании, Франции и России. По итогам войны Дания лишилась Гольштейна и Лауэнбурга, отошедших Пруссии, но сохранила за собой Шлейзвиг. Это был один из первых знаков, что факт моего появления уже начал оказывать свое влияние на историю и нужно торопиться, пока данные этого раздела, хранимые дневником, не превратились в бесполезную груду информации.

Однако русско-прусским переговорам это поражение только помогло, существенно поколебав положение Бисмарка и снизив уверенность немцев в том, что справятся с Австрией, оставшейся весьма недовольной исходом войны, самостоятельно. После полугодовых переговоров я с огромным облегчением констатировал, что Бисмарк вполне проникся довольно прозрачными намеками о том, что Российская империя не останется в стороне от войны даже в том случае, если она начнется раньше. Вопрос состоял лишь в том, на чьей стороне она выступит. Едва не рыдая в письмах о состоянии русской артиллерии, я жаловался, что пока не будет гранат с медными поясками, артиллеристы смогут бить неприятеля только банниками. Я тянул время и отказывался воевать до перевооружения, но угрожал непременно перетянуть несостоявшегося союзника банником по спине, если пруссаки отправятся топтать Австрию без нас.

Бисмарк был не в той ситуации, чтобы торговаться; упустить возможность русской поддержки, особенно учитывая неудачные итоги прошлой войны, канцлер просто не мог. Грех было не воспользоваться шаткой ситуацией в королевстве по максимуму. Однако Бисмарк держался с достоинством и искусно торговался, с показательной неторопливостью. Не знай я, сколь сильно он нуждается в нашей поддержке, то давно бы начал сдавать позиции, а так со временем мои аппетиты только росли, отчего переговоры затягивались, чему я был только рад. Но в конечном итоге вышло по-моему.

Кроме отсрочки войны на два года и получения разрешения Круппу строить завод в Санкт-Петербурге, я сумел выцыганить с помощью прусского канцлера немалое количество станков, в которых остро нуждались сами пруссаки. Конечно, за станки пришлось заплатить, но цены для столь необходимых нам токарных, карусельных и строгальных станков, не говоря уже о недавно изобретенных универсальных фрезерных и некотором количестве промышленных прессов, были достаточно скромными.

Уверен, что при такой всесторонней поддержке Обухов справится с тем, с чем почти справился в реальной истории. Тогда он был очень близок к успеху, но неудачи преследовали его одна за другой. Всей душой болея за дело, Павел Матвеевич, что называется, сгорел на работе. Заработанный им в моей истории туберкулез и скорая смерть стали лишь следствием нежелания щадить себя и полной отдачи делу. Совсем по-другому выглядел выдающийся русский инженер сейчас. Легкий румянец покрывал щеки, бакенбарды были ухожены, в глазах плескалась спокойная уверенность в своих силах и завтрашнем дне, а в открахмаленном воротничке и отглаженных манжетах чувствовалась заботливая рука молодой жены. Куда той мрачной и черной от усталости тени, которую я увидел в позапрошлом году, до нынешнего Обухова.

Укрепление пошатнувшегося здоровья хорошо сказалось не только на продолжительности жизни офицера, но и зеркально отразилось на работе. Взятая за образец разработанная Барановским скорострельная пушка образца 1872 года нашей истории уже была изготовлена в опытной мастерской при Обуховском заводе в соавторстве с самим Барановским. Как Павлу Матвеевичу удалось все провернуть, остается для меня загадкой, но можно констатировать факт, что историческая справедливость в данном случае не пострадала — основным генератором идей остался прежний изобретатель. Хотя наверняка саму идею Барановский вынашивал годами, так что ничего удивительного в этом нет. А в целом, не без моей помощи, но все же добившись пока непревзойденного качества стали для пушек, Обухов вместе с Барановским со всем пылом принялись за производство орудий для флота и армии. Деньги на завод уходили как в бездонную бочку, результат же пока был более чем скромным. Впрочем, в морском министерстве дела обстояли еще хуже. Как выяснилось, к большому строительству флота оказалось не готово сразу все. Не хватало знаний, опыта, материалов, инженеров и рабочих. Помощь, предоставляемая мной из дневника-ноутбука моему морскому министру Краббе, оказалось недостаточной. Несмотря на все мои старания, многие детали остались покрыты белыми пятнами.

Однако дело двигалось. Тяжело, со скрипом, сопровождаемое руганью и отчаянной спешкой, строительство уверенно продвигалось вперед. Я понимал, что воевать с Османской империей за проливы, не запечатав их наглухо от британской эскадры, чревато повторением Берлинского конгресса. Когда Россию, несмотря на убедительную победу на суше, оставили без кровью оплаченных плодов победы. Уж лучше положиться на Бога и оставить мысли о проливах навсегда, чем воевать, зная, что победу отберут. Думать, что удобной возможностью пощипать Россию больше не воспользуются, как-то слишком наивно.

Дальнейший разговор с моими ближайшими соратниками прошел очень обыденно. Менделеев отчитался о своих успехах на ниве зарождающейся химической промышленности. Столетов рассказал о проведенных исследовательских работах по вопросам земледелия на Северном Кавказе и Средней Азии. Рейтерн вспомнил, что забыл выразить свое негодование о тратах на исследования, честно говоря, совсем уж копеечных. Бунге горячо поддержал его и не преминул попрекнуть Краббе с Путиловым — основных растратчиков в нашей компании. Те принялись ожесточенно защищаться. Не став ждать, пока все выговорятся (было уже глубоко за полночь), я выпроводил своих собеседников.

Несмотря на усталость, спать не хотелось. Такое бывает после тяжелой умственной работы, когда мозг по инерции продолжает думать, отказываясь выключаться по приказу. Ночная прогулка на свежем воздухе здорово бы поправила ситуацию, но без серьезной охраны прогуливаться неразумно — не до фрондерства. А напрягать Рихтера и свою охрану, которым и без того тяжело, мне как-то не хотелось. Пришлось ложиться спать. Но тут заявился, как почувствовал, что я о нем думаю, начальник моей охраны и принялся сбивчиво извиняться и просить отставки, мотивируя тем, что не сумел обеспечить должной защиты. Я не сразу понял, чего Оттон Борисович хотел от меня, а когда понял, то от души отругал за малодушие и нежелание работать. Затем высказал все, что я думаю об этом решении, и успокоил его тем, что за следующее удачное покушение его ожидает не какая-то там гуманная отставка, а полноценный расстрел. Рихтер расстрелу весьма обрадовался, поблагодарил за оказанное доверие, пообещал искупить потом и кровью, после чего, успокоенный, ушел. Ну а я смог заснуть.

* * *

Дмитрий Иванович Менделеев возвращался с тайного совета у государя в самых восторженных чувствах. От недавней тревоги за судьбу императора, с которой блестящий химик с некоторых пор тесно связывал свою карьеру, не осталось и следа. Более того, его здоровое честолюбие заглотило наживку получить высокий чин по самое брюхо. Какому-то промышленнику, пусть бесспорно и весьма талантливому, государь отдал целое министерство! Пусть его еще только предстоит отстроить, пусть награда во многом была получена авансом, но Дмитрий Иванович вспомнил Взгляд. Да-да, это был именно Взгляд! Когда император поздравлял Николая Ивановича министром, то весьма многозначительно посмотрел на него, как бы намекая на возможность стать следующим. Пусть не министром, но главой отдельного департамента так уж точно.

Менделеев вполне обоснованно считал, что так оно и будет. Понимая, что работы на пути к своему департаменту ему предстояло целое море, он не отчаивался, а напротив, рвался в бой. Душу приятно грело значение того, чего он сам добился, в том другом мире, который мог бы случиться. Да и теперь периодическая таблица химических элементов его имени, будто бы приснившаяся во сне, увековечит имя Менделеева в истории мировой науки. Но это обещало быть только началом! Его ждали десятки открытий и изобретений, далеко не все из которых были сделаны им. Иногда на задворках сознания Дмитрия Ивановича мелькало сожаление о том, что приходится присваивать себе чужие озарения, но надолго эта мысль не задерживалась. Времени на самобичевания и сомнения не оставалось — государь настойчиво требовал немедленного результата.

Менделеев с улыбкой вздохнул и покачал головой в полутьме увозящей его домой кареты. Ему необходимо было не только получить, но и развернуть полномасштабное производство керосина и тротила для снарядов. И если с керосином больших трудностей не ожидалось, то с тротилом придется помучиться, не столько ради того, чтобы не было таких проблем, как с капризным динамитом, сколько для использования тротила в снарядах, где динамит абсолютно непригоден. Производство серной кислоты было совершенно недостаточным и нетехнологичным, а ее требовалось много, очень много. Хотя кто мешает ему поначалу использовать в промышленности тот же динамит, оставив тротил только для снарядов? Менделеев хмыкнул в темноте кареты посетившей его очевидной мысли. К тому же производство динамита будет прекрасным вкладом с его стороны в разорение этих негодяев Нобелей, которых пришлось едва ли не силой выживать с легкодоступных нефтяных месторождений Баку.

Но на этом дела Дмитрия Ивановича отнюдь не заканчивались, по образцу Путилова ему вменялось немедленно готовить не только химиков, но и обучать рабочих для своих производств. Наладить отечественный выпуск керосиновых ламп и приложить все усилия к захвату рынка. Государь обещал процент от прибыли керосиновых производств, заранее деля шкуру неубитого медведя. Хотя если продукт будет использоваться столь массово, то в обозримом времени после появления его на рынке Менделееву светило стать богаче Обухова с его марками стали.

Глава 10

ДЕНЬГИ, ДЕНЬГИ И ЕЩЕ РАЗ ДЕНЬГИ

На второй день трехдневного траура по усопшему наследнику престола Российского польские погромы, спонтанно охватившие огромную страну, поутихли и кое-где переросли в еврейские (ну не любили простые русские мужики евреев, не любили). Империя, казалось, замерла в ожидании страшной и громкой расправы над бунтовщиками и предателями. Во всех крупных городах был введен комендантский час. Да и вообще люди старались лишний раз не показываться на улицах — всюду сновали донельзя обозленные патрули…

Через окошко под низким сводом, в потолке, пробивался поздний рассвет петербургского утра. В маленькой, едва ли три на три метра, камере Петропавловской крепости пахло сыростью и гнилой соломой. Обстановка была скудной: койка, прибитая к полу, железная доска, врезанная в стену и имеющая изображать стол, да клозет — вот и вся мебель. Света в камере почти не было, лампу приносили только с миской отвратительной бурды, к которой Петр Данилович не притрагивался, и куском липкого вонючего хлеба.

Жутко лязгнувшая щеколда мгновенно разбудила заключенного. Он испуганно вжался в соломенный матрас, в голове заметались всполошившиеся мысли. Едва железная дверь в камеру открылась, в нее тут же шагнул офицер в ставшей ненавистной черной, «вороньей», как называли ее в тюрьме, форме. Сопровождавшие охранники заходить не стали, заняв пост снаружи. Офицер с явным презрением окинул взглядом арестанта. Еще бы, за проведенное в камере время Красновский сильно похудел и сошел с лица. Старые штаны болтались на нем мешком, и он постоянно придерживал их руками, так как ремень у него на всякий случай отобрали. Сильные волнения и переживания оставили свой след на его некогда круглом, упитанном лице. Он практически не спал. Солома была жесткая и колючая, клопы злющие… Впрочем, на третью ночь и клопы устали, и Красновский привык в конце концов, засыпать удавалось. Вот только нет-нет да и раздававшиеся крики и стоны из соседних камер мигом сгоняли любой сон. Заставляли со страхом думать о собственной участи. Неудивительно, что под глазами у Красновского чернели круги, испещренные недавно обретенными морщинками, видными даже в тусклом, пробивающемся из-за решетки, свете камеры. На висках появилась проседь, да и само лицо имело не самый здоровый цвет. Климат Петропавловской крепости тому не способствовал.

— Петр Данилович? — обратился вошедший в темную камеру офицер. — Добрый вечер. Рад видеть вас в добром здравии.

Лицо Петра мотнулось, как от пощечины. О, как он ненавидел эти слова и эту форму. Именно с них начались его злоключения!

Петра Даниловича арестовали на следующий день после злосчастного покушения. Признаться, прочитав утренние газеты, Красновский совершенно не связал произошедшее в Зимнем дворце с тайным клубом, членом которого он состоял уже полтора года. Ах, Блудов, Блудов! Совсем по-другому смотрел теперь Петр Данилович на обещавшие новые возможности и связи осторожные разговоры с главой всемогущей Канцелярии в столичном Английском клубе. Осторожность старого холостяка подвела его на этот раз. Пускай соседи и товарищи по клубу считали его тугодумом. Не приумножить, но сохранить состояние, составленное удачей прадедов и выслугой дедов в наше бурное время помогала ему именно осторожность. Выкупные платежи нужно было пристроить с умом, об остальном подумаем потом. Красновский не участвовал в железнодорожной горячке, так и не давшей ожидавшихся князьями и баронами барышей. Красновский не участвовал в едва начавшейся учредительской горячке, как-то вдруг придавленной министром финансов. Родная Тверь не Херсон, на запашке денег не вырастить, сколько сеялок ни покупай. Об активно открывающихся первые пару лет после освобождения крестьян фабриках и речи быть не могло. Советы лиц проверенных позволяли ему делать десять процентов там, где другие делали тридцать — или прогорали.

Когда же польский мятеж вспыхнул с новой силой, Красновский свернул операции и перевел оставшуюся часть капитала в надежные английские бумаги. Дальше положишь — ближе возьмешь. Красновский знает, как дела делаются. Лишь бы не попасть под горячую руку.

Но когда на крыльце снимаемого им в столице дома показался полный казачий наряд и двое молодых офицеров в еще незнакомой черной форме, что-то екнуло у Петра под лопаткой. «За тобой пришли, — злорадно прошелестел ехидный внутренний голосок. — Нечего было в заговорщиков играть!» Как загнанный зверь, заметался Красновский по дому, с затаенным страхом вслушиваясь во все более и более требовательный стук во входную дверь. «Схватить саквояж, в него только самое необходимое, деньги и документы!» — лихорадочно думал он, суетливо готовясь к бегству и время от времени испуганно поглядывал на улицу, дрожащей рукой отодвигая уголок портьеры, закрывающей окно.

Три минуты беспорядочных метаний — и саквояж готов. Но только Петр Данилович успокоенно вздохнул, как вдруг внезапно раздался треск вышибаемой двери. Подбежав к окну, Красновский увидел только вывороченный косяк и висящую на петлях дверь. Казаков на улице уже не было, и лишь один из офицеров в черной форме скучал у входа.

«Бежать, надо бежать», — мелькнула мысль, и Петр сломя голову бросился в соседнюю комнату, из которой было можно спуститься на первый этаж, к черному входу.

Он на полной скорости проскочил смежное помещение, затем поворот, дверь, снова поворот, лестница…

И тут ему на плечи упало что-то тяжелое, потянув за собой. Руку сдавила жуткая боль, а в нос ударил резкая смесь запахов конского пота и махорки.

— Не дергайся, гнида, а то хуже будет, — прямо в ухо сказал прокуренный бас.

Держащий Красновского казак еще сильнее вывернул ему руку, заставляя встать с пола. Пока Петр Данилович поднимался, из соседней комнаты подбежали еще двое казаков. Они обступили неудачливого заговорщика с обеих сторон, скрутив его так, что он и пальцем пошевелить не мог.

— Петр Данилович? Рад вас видеть в добром здравии! Куда это вы так спешили? — раздался голос из-за спины.

Красновский дернулся, чтобы посмотреть, кто говорит, но это движение тотчас отозвалось сильной болью в вывернутой руке. Казаки держали крепко. Тем временем говоривший обошел казаков сбоку и встал прямо перед Петром. Это был один из двух офицеров в черной форме, которых Красновский видел из окна. Петр Данилович воспрянул духом: возможно, произошла ошибка, его с кем-то перепутали, а если пришли все же за ним, можно же договориться, у него есть деньги, много денег…

— Послушайте, я все могу объяснить! — начал было он, но офицер одним длинным, скользящим шагом придвинулся к нему и резко, без размаха, ударил его по лицу.

Голова Петра Даниловича откинулась назад, как у куклы, из мгновенно разбитого носа струей потекла кровь. Офицер же, не теряя ни секунды, схватил его за волосы и приблизил вплотную его голову к своей.

— Посмеешь еще раз рот открыть, тварь, удавлю! — с ненавистью прошипел он ему в лицо. — Слушай меня! Ты обвиняешься в государственной измене, в покушении на Его Императорское Величество Николая Второго и его семью, повлекшее за собой смерть наследника престола. И если ты еще раз откроешь свою поганую пасть, польское отродье, я прикажу пристрелить тебя прямо здесь, на этом самом месте, якобы при попытке к бегству! И все подтвердят, что так оно все и было! Понял меня?! — Последние слова он буквально прокричал в лицо теряющего сознание Красновского.

Глаза Петра Даниловича закатились, и он нырнул в блаженный омут небытия. Очнулся помещик уже в камере.

И вот теперь снова эти слова. И снова перед ним офицер в жуткой черной форме, совсем такой же, как та, что виделась ему в ночных кошмарах. От страха у Красновского сводило скулы, но он все же сумел выдавить из себя робкое:

— Да-да. Я тоже рад.

— Позвольте представиться, старший следователь государственной безопасности, штабс-капитан Кротов, — безукоризненно вежливо, как бы подчеркивая контраст с грязной и темной камерой, расшаркался следователь. — Не сочтите за труд пройти со мной, я хотел бы поговорить с вами в своем кабинете, а то здесь как-то неуютно, — зябко передернул плечами капитан и, не дожидаясь ответа, развернулся к выходу.

Красновский, придерживая руками спадающие штаны, засеменил следом. За ним гулко топали замыкающие процессию молчаливые конвоиры. Они шли по длинному коридору, освещенному светом керосиновых ламп, как вдруг в шум их шагов вплелся громкий протяжный стон, так донимавший заключенного по ночам. Последовавшее за этим касание грязной, почти черной, заскорузлой руки, просунутой между прутьев камеры, напротив которой проходил Павел Данилович, заставило его взвизгнуть и вплотную прижаться к стене.

— Шалишь! — впервые подал голос шедший за спиной страж и с размаха стукнул по прутьям прикладом.

На этом приключения некогда богатейшего помещика Херсонской губернии на пути в кабинет следователя были закончены.

— Ждите за дверью, — приказал провожатым Кротов и пропустил заключенного вперед. У открытого окна с задернутой черной шторой стоял письменный стол с настольной керосиновой лампой. Сам кабинет освещала люстра под потолком. Поодаль от стола стоял одинокий стул.

Красновский неловко встал посреди комнаты. Офицер, с ленцой обогнув его, сел за стол и указал на стоящий перед ним табурет.

— Присаживайтесь, Петр Данилович. Присаживайтесь. Вы курите? — набивая трубку табаком, поинтересовался Кротов.

— Что? — растерянно переспросил Красновский, болезненно щурясь на свет настольной лампы, бьющий прямо ему в лицо. — А, нет, не курю.

— Похвально, похвально. О здоровье, значит, заботитесь, — решил офицер, сосредоточенно раскуривая трубку.

Наконец, с явным удовольствием выпустив кольцо ароматного дыма в потолок, Кротов достал из верхнего ящика стола толстую папку с бумагами. Раскрыв ее перед собой, он вынул из стопки документов несколько листов и аккуратно положил их перед Красновским.

— Итак, Петр Данилович, вы обвиняетесь в государственной измене, преступном сговоре с польскими мятежниками и покушении на Его Императорское Величество и его домочадцев, — сказал Кротов, откидываясь на спинку стула. — Прошу вас ознакомиться с предъявленным обвинением и решением чрезвычайного комитета о вашем аресте.

Петр Данилович, остолбенев, уставился на лежащие перед ним листы бумаги, усеянные мелкими буквами, как жаба на атакующую ее змею.

— Нет, это невозможно… — еле слышно прошептал он, — я не знаю никаких польских заговорщиков! О покушении на Его Величество я узнал только из газет. Я не участвовал в заговоре! Я вообще ничего не знаю!

— Знакомы ли вы с господами Блудовым, Гагариным?

— Гагарина не имею чести знать. То есть я не хочу сказать, что для меня это была бы честь, знать его, если он заговорщик. Нет, конечно, не была бы, наоборот, то, что я его не знаю, — честь для меня. И если бы я только знал его — я сразу бы вам сообщил. Я верноподданный сын… — возбужденно забормотал Петр Данилович, которому наконец-то представилась возможность выговориться.

— Подданный Красновский, помедленнее и ближе к делу, — прервал его Кротов.

— Да. Да. Конечно, — снова затарахтел помещик, но под тяжелым взглядом следователя запнулся, сделал глубокий вдох, и продолжил: — С графом Блудовым я знаком, но не близко, не близко, мы изредка общались на светских приемах, в опере, на балете.

— И о чем же вы общались с Блудовым? — попыхивая трубкой, спросил Кротов.

— О, ни о чем конкретном, — нервно засмеялся Петр Данилович, — о том, о сем, о погоде… да, о погоде много говорили.

— Состояли ли вы в тайном обществе, называемом Английский клуб? — продолжал допрос следователь.

— Что вы, что вы! — взмахнул пухлыми руками арестант. — Не состоял и даже не слышал никогда о таковом!

— А вот подданный Бирс показывает, — на этих словах Кротов ловко выудил из папки нужный листок, — что вы не только состояли в названной ранее организации, но и были активным ее участником, в частности жертвовали большие суммы на, как он заявляет, «нужды заговора».

— Это поклеп и клевета! — скрестил Петр Данилович на груди руки. — Господин штабс-капитан, ни в никаких тайных обществах я не состоял и с заговорщиками отношений не имею!

— Сведения получены из надежных источников, — невозмутимо покачал головой Кротов, — подданные Макинин, Гранский и Шлименсон, состоявшие в так называемом клубе и уже признавшиеся в заговоре и государственной измене, также подтвердили, что вы были активным членом тайного общества и участвовали в заговоре.

— Это ложь! — отчаянно завопил Красновский. — Это клевета, они мои давние завистники и недоброжелатели! Особенно Шлименсон! Он давно зуб точит на мои виноградники в Массандре! Жидовская морда!

— Хватит! — Громкий удар кулаком по столу оборвал очередную тираду арестанта.

— Они уже дали признательные показания, и теперь это надлежит сделать вам, — заявил следователь. — А брехать тут, как псина подзаборная, вам смысла нет. Повинитесь в содеянном, и возможно, вам будет оказано снисхождение.

— Как вы смеете меня оскорблять? — обиженно запыхтел Красновский. — Я… я русский дворянин! Мои предки…

— Вы перестали быть дворянином, когда помыслили пойти против государя, — жестко прервал его Кротов. — Ныне вы всего лишь арестованный изменник и заговорщик, и самое малое, что вас ждет впереди, — каторга. Конвойный, в камеру его, — крикнул капитан в коридор и демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Молчаливый конвоир вернул подавленного узника в его камеру. С этого дня допросы продолжались без конца. Иногда Красновского конвоировали к следователям каждый день по нескольку раз, иногда он неделями судорожно ждал очередного вызова на допрос. Отвратительная кормежка, судорожный, урывками, сон, постоянное психологическое давление и стресс быстро сломали непривычного к столь суровым условиям арестанта. На исходе второго месяца Петр Данилович был готов подписать что угодно, вплоть до собственного смертного приговора. Но тут ему представилась возможность, о которой он и не мечтал…

* * *

— Господин следователь, я ознакомлен с указом от восьмого августа, — тихим, подрагивающим от волнения голосом говорил Красновский. — И хотел бы испросить Высочайшего Прощения.

Когда позавчера охранник принес ему на ознакомление этот указ, Петр Данилович не поверил собственному счастью. Щурясь подслеповатыми от постоянной полутьмы глазами, он водил пальцем по строчкам документа, едва освещаемого колышущимся, неровным светом одинокой свечи, оставленной караульным. «Наконец-то! Наконец-то я избавлюсь от этих мучений! Господи, спасибо тебе, спасибо!» — вертелось у него в голове по мере чтения указа. Бумага была составлена пространным чиновничьим языком, но суть Петр Данилович выловил сразу. Арестантам по делу о государственной измене, признанным не участвовавшими непосредственно в нападении на семью Его Императорского Величества, разрешалось покинуть пределы России с невозможностью возвращения. Отдельным пунктом было оговорено, что имущество заговорщиков будет конфисковано в казну. Проведя бессонную ночь в раздумьях, Красновский на следующее утро сам попросил отвести его в кабинет следователя. И вот сейчас он сидел напротив Кротова, судорожно молясь, чтобы все прошло гладко.

— Разумеется, вы ознакомились и с его приложением. А конкретно с пунктом о конфискации имущества государственных преступников и об укрывательстве оного третьими лицами и их ответственности, — утвердительно спросил Кротов, пристально глядя на него.

— Да, господин следователь, — быстро закивал Петр Данилович, — если вы позволите, я тотчас добровольно же напишу список моего имущества и даточную на его передачу в дар казначейству.

— Что ж… извольте, — Кротов достал из стола стопку бумаг, передал ее арестанту и пододвинул к нему чернильницу с пером.

На некоторое время Петр Данилович переводил на бумагу составленный в голове еще вчера, в камере, список своего имущества. Разумеется, не полный. «Только б выйти отсюда… — думал он про себя, — до моих английских счетов вам не добраться, как не добралось правительство до счетов Герцена. И суд английский вам не выиграть, заведи вы против меня даже не политическое дело, а уголовное. Из Лондона выдачи нету, это все знают!»

Закончив писать, Красновский передал бумаги Кротову. Тот бегло их просмотрел, кивнул и сказал:

— Приятно видеть, Петр Данилович, что вы решили встать на путь исправления. Государь наш милостив и дарует каждому возможность прощения.

— Да, конечно, господин следователь, я могу идти? — спросил Красновский, желавший поскорее покинуть ненавидимые до глубины души казематы и особенно общество штабс-капитана.

— Ну разумеется, вас проводят, — сделал знак конвоирам Кротов. — Желаю вам всего наилучшего, Петр Данилович, — добавил он уже вслед уходящему Красновскому.

— Чтоб ты сдох, сволочь! — чуть слышно прошептал в ответ недавний арестант.

— И тебе не хворать, — усмехнулся в усы следователь, как только захлопнулась дверь. — Ох, ну и прохвост, — сказал он беря в руки исписанные бумаги и окидывая их опытным взглядом. — Едва ли треть написал. Ну-ну, поглядим что с тобой будет, когда ты в руки Якова Вениаминовича попадешь…

* * *

Молчаливые конвойные помогли порядком исхудавшему и ослабшему Красновскому подняться по узкой круговой лестнице вверх на два этажа. Пройдя по длинному коридору, они остановились перед дверью с табличкой «Финансовое бюро».

— Вам сюда, — немногословно доложил один из них.

— Благодарю, — борясь с одышкой кивнул Петр Данилович и, постучав, приоткрыл дверь.

Взгляду его открылась небольшая комнатка с широким столом, парой стульев и многочисленными комодами и бюро вдоль всех стен. За столом сидел сухонький старичок в заношенном, подшитом кожей на локтях сюртуке и песне на длинном, с горбинкой, носу.

— О, прошу вас, прошу, присаживайтесь, милостивый государь, — приподнялся он из-за стола, указывая ладонью на стоящий рядом стул, явно рассчитанный на посетителей.

Дождавшись, когда бывший арестант сядет, старичок уселся обратно за стол, жизнерадостно улыбнулся и продолжил:

— Позвольте представиться: Яков Вениаминович Лейфман, заведующий финансовым бюро данного учреждения-с, а вы у нас будете…

— Красновский Петр Данилович, — поспешно представился тот.

— Вы к нам по указу 8–08–с? — продолжал тем временем начальник бюро.

— Простите? — непонимающе переспросил Красновский.

— По указу от восьмого августа, — пояснил Лейфман.

— Да, да, именно по нему, — оживился Петр Данилович, — я полностью осознал свою вину и надеюсь на высочайшее прощение…

— Что делается, времена-то какие-с, — печально вздохнул собеседник. — Эка вы попали, как кур в ощип. Что же вы так неосторожно-то… Ваш следователь кто? Кротов?

— Да. Он, — кивнул бывший арестант.

Яков Вениаминович поморщился, как от зубной боли.

— Не самый приятный в общении-с человек, — заметил он, — но деятельный, далеко пойдет. Все бы им заговоры раскрывать, а дела-с в совершеннейшем беспорядке, — Лейфман уныло посмотрел на старенькое, потемневшее от времени бюро слева. — Кручусь как белка в колесе, представляете, совсем не сплю с тех пор, как меня из департамента-с сюда выдернули.

Красновский сочувственно закивал. После общения со следователями эта суетливая болтовня заставила его несколько расслабиться. Он даже почувствовал себя словно как в добрые старые времена, в родном Херсоне, на приеме у какого-нибудь чинуши среднего ранга.

— Трудимся буквально на износ, — тараторил тем временем старый еврей, начав копаться в ящиках стола. — Кто на что способен-с, конечно. Кротов вон привел главу заговора в такой непрезентабельный вид — на суде-с не покажешь. Рвет и мечет, нового ищет.

Эти слова резко вернули Петра Даниловича на землю. В животе внезапно потяжелело от дурного предчувствия, а по спине побежали мурашки.

— Увы, батюшка, специфика работы-с. Дело-то новое, так и мечтают карьеру сделать, хоть бы друг на дружке. Так-с, что тут у нас?

Из ящиков стола один за другим появились исписанные листы бумаги.

— Ознакомьтесь, батюшка, — протянул их начальник финансового бюро Красновскому, — …это счет ваш в Государственном банке-с… это в Петербургском коммерческом… это в Английском-с… Досадно все состояние терять, но вам бы голову сохранить теперь… А вот здесь вам нужно роспись свою-с поставить, что, мол, верно все, отдаю все нажитое царю-батюшке…

При взгляде на лежащие перед ним бумаги Петр Даниловича охватил озноб. Это были отнюдь не те бумаги, которые он писал ранее. Но не это было самое страшно — там было ВСЕ! АБСОЛЮТНО ВСЕ! Даже то, что он и сам бы не вспомнил даже под страхом смертной казни.

— Но позвольте, я же у господина штабс-капитана уже писал… — жалко пролепетал помещик.

— Ну так, для нас же главное что — ваше искреннее раскаянье-с и готовность искупить, так сказать, — залопотал Яков Вениаминович, в глазах которого появились хитрые искорки, как у лисы, смотрящей на жирную курицу, — мы понимаем, что условия здешние-с… так сказать, не способствуют. Могли забыть-с что-нибудь, не от злого умысла, боже упаси! Нет, от усталости, воздух тут, да… не Ливадия-с. Так что мы сами за вас все бумаги составляем, а вы только роспись, значит, ставите…

На этих словах Лейфман выжидательно уставился на поднявшего дрожащей рукой перо Красновского. «Не выйти! Пока все не отдам, не выйти! — с отчаянием понял Петр. — Что же мне, опять в камеру? Нет уж, только не это! Но что же делать, что делать?»

«Счета европейские! Вот оно! — озарило вдруг его. — Их-то они не изымут! Они в банках английских, не наших! Там писулька эта силы иметь не будет!» Обрадованный неожиданно найденным решением, Петр Данилович пододвинул к себе бумаги, окунул перо в чернильницу и вывел на листах размашистую роспись.

— Ну вот и чудненько! — ловко выхватил у него бумаги Лейфман и тут же присыпал их песочком. — Кстати, вы знаете, что творится? — снова тараторил он. — После того как поляки и прочие заговорщики покушались на государя и убили наследника-цесаревича, императрица-то наша, принцесса английская, при смерти, а матушка ее королева Виктория, верите ли, в ярости! Указала английским банкирам конфисковать деньги изменников. Правда, те пока без своего интереса не соглашаются, а наши-то чины высшие в делах таких не еще освоились, гневаться изволит. Петр Данилович, да что с вами?! — испуганно прервал свою речь начальник бюро.

Пораженный страшной вестью, Красновский без сил упал на спинку стула. У него вдруг перехватило дыхание. Покраснев, он судорожно пытался сделать вдох, но лишь впустую хватал ртом воздух, как рыба, вытащенная на берег.

— Что это с вами, милостивый государь-с, — забеспокоился Лейфман глядя на посеревшего лицом собеседника. — Неужто вы еще не знали?! Это ж во всех газетах писали, еще седмицу назад. Ах да, вы новостей слышать не могли…

— Помогите! Яков Вениаминович, богом прошу, помогите! — отдышавшись, плаксиво зашептал Красновский. — Не оставьте детей без пропитания! Не погубите! Отдайте бумаги с подписью моей. Надеялся я на счета английские, когда бумаги подписывал. Не знал, что выданы они будут. Помогите, бога ради! Я в долгу не останусь, десятую часть состояния отдам, нет пятую…

— Да, что вы, что вы! Я же на государевой службе, как можно-с… — замахал руками старый чиновник.

— Треть! — судорожно выдохнул Петр Данилович.

Глаза Лейфмана враз посерьезнели. Он задумчиво посмотрел на арестанта и как бы нехотя сказал:

— Предложение ваше… конечно, интересное-с, но бумаги подделать никак нельзя, Кротов дознается. Въедливый он больно. Может, вас устроит перевод к другому следователю, а потом месяца через два…

Красновский замотал головой, попадать в руки следователей снова ему отнюдь не хотелось.

— Может, барон R. вас заберет? — перебирал варианты Лейфман. — Он едет завтра в Бельгию, вклады остальных заговорщиков по доверенностям изъять, с сопровождением-с. А вас ведь все равно высылают… Выйдете завтра отсюда, сходите в банк к моему знакомому, он вам поможет счета в Англии закрыть и перевести их в Banque Liegeoise. Поедете с бароном, в Бельгии снимете деньги и заживете припеваючи.

— Да. Да, — ухватился обеими руками за эту возможность Красновский. — Это мне подходит.

— Ну и чудненько. — Старый еврей ловким движением вынул из ящика стола еще одну кипу документов и пододвинул их вместе с чернильницей и пером к Петру. — Заполняйте-с бумаги, а я пока вам набросаю записку для моего знакомца в банке.

Некоторое время оба деловито шуршали перьями. Лейфман справился быстрее и терпеливо ждал, пока Красновский закончит ставить свои вензеля на бумагах. Как только бывший арестант закончил, чиновник протянул ему сложенный вчетверо листок.

— Вот вам, Петр Данилович, рекомендательное письмо к моему старому знакомцу — Арону Гольдману из русского представительства Английского банка. Я вкратце описал ваши… затруднения-с, он вам окажет необходимую поддержку. Только вот вам сразу векселя на предъявителя надо будет написать, на нас с Ароном и на господина барона. R. слывет человеком неподкупным, а значит, меньше чем за треть общей суммы он участвовать в вашей судьбе не согласится-с.

— Не забуду, ваше превосходительство, Богом клянусь, не забуду. — Постоянно кланяясь и прижав бумаги к груди, Красновский задком выскочил из кабинета.

— Ты уж поверь, не забудешь… — еле слышно сказал начальник финбюро в уже закрывшуюся дверь. И на лице старого еврея снова появилась лисья усмешка.

* * *

Петр Данилович действительно так до конца жизни и не смог забыть «доброту» старого еврея. Светящийся от счастья, он на следующий день после освобождения ринулся в русское представительство Английского банка. Знакомец начальника финбюро, Арон Израилевич Гольдман, такой же старый и горбоносый, как и его тюремный единородец, быстро и качественно оформил все бумаги по переводу счетов Красновского из Английского банка в бельгийский Liegeoise. И взял себе за услуги вполне по-божески — всего 10 % от общей суммы. Обещал на днях свести с господином бароном…

Но вот едва Петр Данилович вышел из здания банка, как тут же лицом к лицу столкнулся с нарядом казаков, возглавляемым все тем же Кротовым. Ни слова не говоря, Красновского скрутили и отконвоировали в столичный порт, посадили на старую ветхую баржу и в обществе таких же, как и он, несчастливцев, воспользовавшихся указом 8–08, отправили в ближайший европейский порт — прусский Данциг. Прибыв через два дня в Пруссию, бывших заговорщиков так же молча выгрузили в порту, после чего согнали в кучу и объявили, что им согласно указу императора Николая была дарована замена смертного приговора на выдворение за пределы Российской империи без возможности возврата. Что и было выполнено, а теперь, мол, они предоставлены сами себе.

Ошарашенный, ничего не понимающий Петр Данилович первым делом, конечно, отправился в Данцигское представительство бельгийского банка Liegeoise. Отправился не один, а в толпе таких же, как и он, бывших арестантов. Еще на барже Красновский по отрывкам приглушенных разговоров понял, что не одному ему «помогли» Яков Вениаминович и Арон Израилевич.

В отделении бельгийского банка ему пришлось выдержать настоящий бой за возможность первым проскочить в зал. Охрана банка грамотно отсекла основную массу голосящей толпы, но нескольким счастливцам все же удалось проскользнуть в здание. Одним из них был Петр Данилович. Ни по-немецки, ни по-голландски Красновский, конечно, не говорил, но с клерком кое-как удалось договориться на французском.

Несколько минут ушло на проверку состояния счетов Петра Даниловича. Ответ клерка буквально убил бывшего херсонского помещика. Обобрали! До нитки обобрали! Красновскому хотелось выть. Все деньги, все до копейки, были сняты со счетов как раз в тот день, когда он перевел их из Англии в Бельгию. И судя по крикам и разгорающимся то здесь, то там в зале банка скандалам — он был отнюдь не единственным, кто попал в такую ситуацию. Глубоко вдохнув, Петр Данилович присоединился к голосящему хору возмущенных изгнанников, требующих справедливости. Разумеется, он ничего не добился. Даже использовав все свои невеликие оставшиеся, по самым «черным» счетам, средства на суды с Banque Liegeoise, ни он, ни один из таких же пострадальцев ничего не получил.

В конце концов они все смирились, кто-то стал чернорабочим в порту Данцига, кто-то мелким лавочником в Любеке, кого-то подкармливали оставшиеся в России родственники, кто-то решил искать свое счастье за океаном. Красновский был среди последних. Скопив достаточно средств, он сел на первый попавшийся корабль до Бостона. Новая страна приняла его отнюдь не с распростертыми объятиями. Было все — и каторжный труд, и голод, и ночлежки с клопами. Но в итоге Петру Даниловичу удалось встать на ноги и даже в какой-то степени вернуть свои капиталы. Начав с мелкой торговли, он к концу жизни стал одним из самых уважаемых торговцев зерном в Бостоне и окрестностях Одно угнетало Петра Даниловича и многие годы спустя. Согласно информации клерка, деньги были сняты в головном офисе банка, в Бельгии, по векселю на предъявителя, заверенному подписью самого Красновского. Многие годы Петр Данилович прокручивал эту ситуацию в голове и так и этак, и не мог понять. Как? Как эти проклятые евреи умудрились это провернуть? Ну ладно перевести счета, в этом сам виноват. Векселя он тоже подписывал, подделать их, имея образец подписи и бланки, тоже возможно. Но вот перевезти поддельный вексель из Петербурга через пол-Европы за один день и предъявить в Бельгии? Это было невозможно… абсолютно невозможно!

Глава 11

ГРАЖДАНСКАЯ СЛУЖБА

Я сидел и писал, глубоко склонившись над рабочим столом и лежащей на нем наполовину исписанной пачке бумаг, гусиное перо сновало по бумаге, нередко оставляя после себя жирные черные пятна. Вся стена справа от меня была украшена следами потекших чернил (не так давно у меня появилась дурная привычка одним размашистым движением руки, не глядя, стряхивать в правую сторону лишние чернила с перьев).

Последние события разворошили осиное гнездо. Аристократы и дворяне до визгу испугались, когда по всей столице на следующий день после той февральской ночи начались аресты весьма заметных фигур из их числа. В городе стали множиться нелепые слухи о «черных тарантасах», в которых по улицам столицы разъезжали зловещие подручные Игнатьева и хватали всех, кто казался им причастным к мятежу. Разумеется, когда вал репрессий спал и большинство арестантов было отпущено, ситуация сгладилась, но мне пришлось серьезно сократить приемные часы — большинство записавшихся не обращались по каким-то конкретным проблемам, а стремились засвидетельствовать передо мной свою личную преданность и отсутствие крамольных мыслей.

Однако легче мне не становилось, слишком уж обширную картину недовольства раскрыл разгром кружка блудовцев. Прошедшие аресты и казнь гагаринцев поселили страх в сердцах оппозиционного дворянства, и сейчас оно не готово предпринимать против меня какие-либо ответные ходы, но сколько это положение дел продлится? Я чувствовал себя словно лесник, вокруг таежной лачужки которого кружили оголодавшие волчьи стаи. Хотя нет, не волчьи, скорее своры отбившихся от рук и забеспредельничавших домашних собак. Они пока только тихонько погавкивали, однако я чувствовал, что недалек тот день, когда почувствую их клыки на своем загривке. И всем этим сворам мне необходимо было срочно кинуть кость. Одну большую жирную или несколько поменьше, но помясистее. Это уж как пойдет.

В качестве «жирной кости» я видел земли, конфискуемые на данный момент у польских магнатов и вовлеченной в восстание шляхты. Уже по предварительным подсчетам, общая площадь и оценочная стоимость этих земель были колоссальными. Всего за первый месяц с начала арестов было конфисковано более 62 млн. десятин земли, что составляло по рыночной цене астрономическую сумму примерно 540 млн. рублей! Разумеется, в живые деньги всю эту собственность сразу превратить было нельзя, но, может быть, оно и к лучшему — слишком велик тогда был бы соблазн забрать этот куш себе, а не отдавать в руки русской аристократии, с которой у меня в последнее время изрядно попортились отношения. Впрочем, если все пойдет как я рассчитывал, ненадолго.

Конфискацией земель в Царстве Польском я хотел убить сразу даже не двух, а трех зайцев: посильнее ударить по польской шляхте, которая попортила мне и моим предкам столько крови; пополнить финансовое состояние государства; замириться с русской знатью и польским крестьянством. Если по первым двум пунктам ситуация не представляла трудностей, то по последнему она явно нуждалась в некотором пояснении. Дело в том, что практически сразу после начала арестов и в Царстве Польском, и в самой России, с легкой руки моего вездесущего зама, Игнатьева, были распространены взаимоисключающие, казалось бы, слухи. В Польше через «утечки» от русских солдат, перешептывания среди ксендзов и просто разного рода сплетников и сплетниц распространялась весть, вносящая радость в сердца крестьян и ненависть в сердца панов: «Отобранную у панов землю русский царь отдаст польским крестьянам!» В России же на всех великосветских салонах, званых приемах и балах обсуждалась новость, затмившая даже (о ужас!) недавнее покушение на государя. И суть ее была такова: «Оскорбленный подлым предательством государь повелел отобранные у поляков земли отдать русским дворянам, верным престолу!»

В обоих этих слухах была доля истины. Я намеревался решить одним махом все проблемы, которые создавало мне Царство Польское, и изрядно на этом обогатиться. Конфискуемые в Польше имения аккуратно делились на несколько кусков, из которых выделялись один-два, передаваемые местным крестьянским общинами и хуторянам. Остальное же готовилось к выставлению на аукцион по «смешной» цене в едва ли половину от реальной стоимости. Низкая цена была выбрана по двум причинам: во-первых, по реальной цене земли в неспокойной Польше просто никто бы не купил, во вторых, мне нужен был стимул для того, чтобы русские дворяне покупали эти земли, даже в ущерб моей казне. Именно исходя из последней причины, условия аукциона были более чем либеральными: землю можно было не только купить, но и обменять на недвижимость в России, и даже на заложенные в Государственном банке имения, с небольшой уценкой. Особые скидки были предоставлены для бывших и ныне служащих военных и личного дворянства, для них цена польских поместий едва-едва достигала трети реальной. Единственное, чего я решил не допускать, — это передачи земель в кредит, так как эта мера во многом перечеркивала саму идею, лежащую в основе аукциона, — усиление русского влияния в Польше.

Дело в том, что из-за малочисленности русского населения в Царстве Польском управление Привисленским краем было по большей части в руках самих поляков. Именно это и стало одной из причин нынешнего мятежа. Русское присутствие было представлено преимущественно военным контингентом и губернскими гражданскими чинами, а органы власти и полиция на уездном уровне были почти полностью укомплектованы местными кадрами. Теперь же использовать польскую бюрократию, запятнавшуюся попустительством восстанию и связями с мятежниками, было более невозможно (ибо это означало отдать весь западный край во враждебные руки), и потому нужно было полностью менять всю систему управления краем, насыщать властную вертикаль русскими кадрами и опираться на сочувствующее нам польское крестьянство.

Именно этим целям и должно было служить перераспределение шляхетских земель бывшего Царства Польского. Восстание давало возможность решить эту проблему — то, что в обычных условиях потребовало бы нарушения гражданского порядка, теперь было совершенно законным, поскольку мятежники подлежали наказанию, в том числе и в виде конфискации или принудительной продажи их земельных владений. Но важно было проследить, чтобы эти меры привели к качественному изменению состава землевладельцев и появлению многочисленного класса русских помещиков на месте нынешней шляхты.

Все эти планы я считал осуществимыми. По осторожным забросам идеи распродажи конфискованных земель мятежников в среду русской аристократии, очень и очень многие готовы были польститься на дешевизну польских имений. Таким образом, в результате аукционов мы должны были получить «живые» деньги, значительное количество русского лояльного дворянства в Польше и перешедшие в мое владение земли в центре России.

Но все эти меры были лишь довеском к тому громадному замыслу, что я собирался реализовать. Однако в последние дни мысль виделась особенно ярко, освещая своим светом все, что я делал. Именно поэтому я сидел, не отрываясь от записей уже второй день, по крупицам, по буквам, по строчкам собирая то, что я хотел сделать Национальной идеей.

В мое время о Национальной идее судили все, кому не лень. Ее поиски, по прилагаемым усилиям и тщетности результата, могли сравниться только с ловлей легендарной Синей птицы и трудом древнегреческого «атлета» Сизифа. Причина этого была в том, что в словосочетание «национальная идея» вкладывалось все, что приходило в голову, начиная от заботы о правах меньшинств и вступления в Евросоюз до воспитания патриотизма и расстрела олигархов. В гаражах, курилках и на форумах рубились орды поцреотов с полчищами либерастов, но так и не могли прийти к единому мнению — что есть Национальная идея. Не скажу, что я года три назад чем-то отличался от них. Однако время, проведенное на шатающемся имперском троне, как ни странно, здорово вправляет мозги.

Национальной идеи в природных условиях не существует. Любая нация при ближайшем рассмотрении тут же распадается на несколько крупных и десятки мелких социальных групп, каждая из которых имеет свою идею, часто прямо противоположную соседской. Даже не идею — скорее некое рыхлое, часто вербально не оформленное желание исправить действительность согласно своим убеждениям. Вот именно эти «желания» и принимаются часто за проявление Национальной идеи, толкая ее искателей на ошибки. Либо берется какая-то одна идея и возводится в абсолют, что моментально приводит к ее противопоставлению всем остальным и ведет к расколу в обществе. Либо производится попытка бездумно совместить все мелкие идеи в одну общую, создавая нечто аморфно-бесполезное, вроде крыловской рако-птице-щуки, не способной сдвинуть воз-государство с места.

На самом деле Национальная идея — это не столько идея или идеология, сколько механизм преобразования побудительных сил и чаяний нации (народа) в устойчивое развитие государства. Какие выводы мы можем сделать из этого определения?

Первое — то, что национальная идея жизнеспособна только при условии существования в обществе сильных побудительных сил, вызванных неосуществленными желаниями. Выдумывать Национальную идею для апатичного, равнодушного общества — все равно что строить плотину на болоте.

И второе: если Национальная идея — механизм, в качестве ресурса использующий чаяния народа и нации, то вполне разумно распорядиться им с максимальной эффективностью. Для этого нужно во всем спектре общественного сознания выделить то желание, которое в наибольшей степени является общим.

Взять хотя бы знаменитую «американскую мечту». Даже сейчас, по прошествии пары столетий с ее возникновения, она не утратила свою актуальность и по-прежнему выполняет заложенную в нее функцию: формирует американскую нацию. Исторически Штаты были основаны беженцами, ищущими лучшей жизни и ее квинтэссенции — богатства. Именно это желание, которое объединяло и объединяет до сих пор жителей США, они смогли формализовать и использовать. Их Национальную идею можно описать всего одним коротким предложениями: «В Америке разбогатеть может каждый!» Так же просто, как и принцип лотереи, так же притягательно, так же беспроигрышно.

Этот лозунг, внедренный в массовое сознание, создал условия, когда люди во всем мире воспринимают поездку в Америку как свой выигрышный лотерейный билет. Не важно, что абсолютное большинство в лучшем случае будет работать не разгибая спины год за годом. Не важно, что на каждого счастливчика, которому удалось сорвать куш и действительно разбогатеть, приходятся многие сотни и тысячи тех, кто положил все свои силы и здоровье на алтарь мечты и остался ни с чем. Государство в любом случае в выигрыше. Скажете, нечестно? Но Идея оправдывает себя, она работает — это главное.

И я все больше убеждался, что России позарез нужна столь же удобная и в то же время правильная, направляющая общественную энергию в нужное русло, концепция. Фактически это было жизненной необходимостью: Российская империя XIX века представляла собой гигантский, живо бурлящий идеями котел, на котором вот-вот сорвет крышку. В лучшем случае эта чудовищная по своей мощи, кипучая энергия простым паром уходила в небо. В худшем — находила свой выход в декабристах, народовольцах, большевиках. Общество безо всякой системы бурлило и кипело мыслями, делилось ими, отстаивало свои соображения и выдвигало новые. Либералы боролись с консерваторами, западники со славянофилами, и не было конца этому списку. Я хотел дать выход этому страстному желанию участвовать в жизни страны, направить ее в нужное русло, поддерживая все то, что было выгоднее мне, и выбрасывая в аутсайдеры то, что было ненужным.

Что же являлось главной, объединяющей идеей Российской империи? На мой взгляд, практически все общественные чаяния сводились к одной простой формулировке: «восстановление справедливости». Конечно, каждая из социальных и этнических групп понимала эту самую справедливость по-разному. Для крестьянства это давно желаемые «земля и воля» — возможность трудиться на земле без притеснений и гнета помещиков. Именно это истовое желание, так и не нашедшее реализации в царской России, взнуздали в 1917 большевики и, пользуясь его силой, взяли власть.

Дворяне, наоборот, справедливость видели в восстановлении своих прав по отношению к крепостным, отнятым у них реформой 1861 года, а также в упрочнении своих свобод и привилегий. Это, кстати, и делало возможным их союз с мощными оппозиционными этническими группами, такими, как финская, польская, литовская аристократия, которые, разделяя все требования русского дворянства, требовали вдобавок к ним еще и независимости.

Несмотря на все различие во взглядах, стремление к справедливости, безусловно, являлось главным посылом, с которым общество обращалось к государству. Именно это желание устроить свою жизнь по справедливости могло стать новым фундаментом и источником позитивных преобразований, на котором должна возродиться стремительно дряхлеющая Российская империя.

Но недостаточно просто сформулировать Национальную идею, нужно создать структуры, которые бы ее реализовывали. В России основой такой структуры должны были стать земства. Я изначально придавал им чрезвычайное значение и отстаивал всеми своими, весьма не маленькими, надо сказать, силами, временами подключая тяжелую артиллерию в лице дяди Константина. В частности, совместно с ним мы отбили все попытки урезать земства в правах или финансово, а также передать главенство в нем дворянству. Единственной уступкой с моей стороны стал временный отказ от всесословности волостного земства ввиду действительно повальной безграмотности крестьянства, которое бы составило в нем большинство.

Земство должно было заложить фундамент процветания империи, стать основой общественной жизни государства, связующим звеном между чаяниями простого люда и интересами верховной власти и социальным лифтом, дающим любому талантливому и деятельному индивиду возможность приложить свои силы и знания к управлению страной и получить за это достойную награду.

Введение земства было насущной необходимостью: исходя из моего практического опыта царствования за последние три года, было ясно, что управлять страной самостоятельно, пусть даже при помощи Кабинета министров, — чрезвычайно неэффективно. Нельзя объять необъятное. Все спускаемые «сверху» указы в лучшем случае можно было проконтролировать на губернском уровне. Все, что было ниже, оказывалось для нас закрыто непроглядной тьмой местных отчетов и рапортов, верных в лучшем случае процентов на двадцать. Поэтому именно проблема эффективного управления на уровне уездов и волостей встала во весь рост перед разработчиками земской реформы.

Как показывала существующая практика, на низовых уровнях власти царили беспредел и взяточничество, искоренить которые не удавалось ни губернаторскими силами, ни ревизорскими проверками, ни служебными чистками. Слишком уж велико было сращивание бюрократического аппарата с влиятельным местным дворянством и купечеством: чиновники уже не просили, они требовали взяток за справки и разрешения, помещики по максимуму ущемляли уже формально вольное крестьянство, откупщики драли три шкуры с черного люда, набивая свои карманы. Потому и вспыхивали регулярно по всей империи крестьянские бунты, впоследствии жестко подавляемые правительственными войсками. Могло ли земство решить эти проблемы? Конечно, заранее этого никто не знал, но ситуация была настолько угрожающей, что не попытаться было нельзя. Существующую систему проще полностью демонтировать, чем пытаться преобразовать в нечто разумное.

Согласно утвержденному и одобренному Государственным Советом проекту, земство планировалось трехуровневым: волостным, уездным и губернским. В законе о земстве мы постарались учесть все те причины, которые повлекли ранний его закат в моем варианте истории: отсутствие достаточных полномочий, скудное финансирование, противостояние с бюрократией. Прежде всего, земское управление изначально позиционировалось исключительно как орган государственной власти и никак иначе. Оно являлось не формой местного самоуправления, а представительством государственной власти, укомплектованной, на выборной основе, местными уроженцами. Все земские органы власти входили в вертикаль нового министерства земских дел, возглавить которое, по окончании реформы, готовился главный идеолог земских преобразований князь А. И. Васильчиков. При этом, дабы не допустить поглощения земства бюрократической иерархией или их слияния, земские представители не включались в чиновничью систему: им не присваивались табельные ранги, не шла выслуга, не были положены пенсии. При этом земские учреждения должны были действовать исключительно в рамках общегосударственных законов и быть при этом полностью самостоятельными в своей сфере, очертить которую в законах мы постарались как можно более четко, чтобы опять же избежать столкновений земства с бюрократией, куда более сплоченной.

В компетенцию земств формально входил весь спектр хозяйственных и административных проблем на уездном и волостном уровне. Реально же на первоначальном этапе земское управление было ограничено правом участия граждан в сметах и раскладках местных повинностей и податей, самостоятельного расходования земских сборов, а также обязанностью сбора и предоставления статистики. Подобное положение дел было сочтено вполне оправданным, по причине отсутствия пока необходимого опыта земской работы у населения.

Еще одним важным элементом земского самоуправления стал принцип выборности, когда-то являвшийся основой русской жизни, но, казалось бы, давно забытый. В положении о земских обществах назначение и выборность соседствовали бок о бок выборы происходили на уездных и волостных собраниях, когда каждый друг друга если не в лицо знал, то уж, по крайней мере, наслышан, губернское же земство не избиралось, а назначалось губернатором из числа гласных уездного земства, без возможности отказа от сей должности. Назначенные земские представители служили связующим звеном между главой исполнительной власти — губернатором — и местными земскими собраниями. По вступлении в должность им жаловалось личное дворянство.

Земской выборности я придавал особое значение, исходя из двух соображений. Первым было научить народ не идти за популистскими призывами. Я прекрасно понимал, что земства, с их весьма обширными возможностями, должны были стать лакомым куском для всякого рода карьеристов и властолюбцев. Несмотря на прописанные в законе пункты защиты от такого рода личностей (в частности, был предусмотрен мгновенный отзыв земских гласных простым голосованием и невозможность занимать должность в земском собрании более двух лет подряд), сомневаться, что им подобные найдут способ проскользнуть в ряды земцев, не приходилось. Но тут уж мы могли лишь полагаться на здравый смысл и рассудительность русского народа — несколько раз обжегшись на горячем, будут дуть и на холодное.

Вторым пунктом, возможно более важным, было приучение народа к ответственности. Мне хотелось искоренить привычку русского мужика во всем и всегда полагаться на верховную власть, заставить его самого принимать решения и воплощать их в жизнь. Признаться, меня и в прежние времена бесила общественная пассивность, до боли напоминавшая рабскую покорность. Несколько веков царской, а затем десятилетия советской власти прочно выработали у всех российских граждан рефлекс на любые инициативы по принципу «моя хата с краю». Именно поэтому я и не хотел ограничивать полномочия земства — я считал их важнейшей школой, которую только может пройти народ. Пусть принимают решения, ошибаются, исправляют свои ошибки. Но пусть делают это САМИ! Кто-то, возможно, сочтет это начинание часовой бомбой, заложенной под властную вертикаль, но в этом я видел главный смысл земского управления — научить общество принимать решения, воплощать их и нести за них ответственность.

По закону земству была предоставлена вся полнота исполнительной и законодательной власти на местном уровне. Предполагалось, что земское управление должно быть способно, без обращения к каким-либо другим органам власти, полностью управлять делами вверенной ему территории. При этом мы постарались соблюсти и принцип разделения властей, дабы не вводить людей в искушение вседозволенностью. Законодательной инициативой обладало уездное земское собрание, разумеется, при непротиворечии с общегосударственными законами, а исполнительную власть воплощали волостные земские управы. Отдельной статьей проходили земские волостные и уездные мирские суды, обособленные от земских собраний и управ и ответственные не перед министерством земских дел, а перед министерством правоохранения. Суды должны были, с одной стороны, следить за соблюдением земствами законов империи, с другой — вершили местный суд в части мелких правонарушений.

Вообще, земская и сопутствующие ей судебная и городская реформы привели к изрядному перераспределению полномочий в кабинете министров: из министерства юстиции были выделены адвокатская и судебная коллегии, ставшие формально независимыми общественно-профессиональными образованиями.

Распухшее до неповоротливости министерство внутренних дел лишилось значительной части своих функций в пользу земства, но взамен поглотило остатки Минюста и значительную часть Третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии и было переименовано в Министерство правоохранения. При этом местная охрана правопорядка должна была быть в скором времени возложена на земство, которому предполагалось делегировать право назначать сельских урядников, а также жандармов и городовых. Само же свежесозданное МПО приобрело некоторое сходство с Федеральным бюро расследований в США: оно так же централизовано на уровне губернии и выше, выполняло схожие функции, главным образом заключавшиеся в осуществлении расследований криминальных, экономических и политических преступлений, противодействии коррупции и терроризму, а также защите государства от внутренних и внешних угроз. Однако, если ФБР сформировалось исходя из исторических причин, чтобы дать возможность расследовать преступления, выходившие за рамки полномочий отдельных штатов, то МПО было создано с иной целью: сосредоточить государственное внимание на пресечении крупных и особо опасных преступлений. Вторая половина девятнадцатого века грозила совершенно новыми вызовами и угрозами, справиться с которыми существующая система была не готова. Это ясно показывал опыт нашей истории: царская полиция проиграла борьбу с революционерами-бомбистами и политическими заговорщиками, у меня совершенно не было желания повторять эти ошибки. Кроме того, необходимо было усилить борьбу с финансовыми преступлениями: мириться с ситуацией, когда каждый третий рубль уплывал из казны «налево», я был больше не намерен. Однако специалистов не хватало. И полиция, и жандармерия не могли похвастаться квалифицированными кадрами, способными грамотно расследовать политические и экономические преступления. Да что скрывать, даже с уголовными делами все было не так уж гладко. Потому и было принято решение усилить на государственном уровне борьбу с общественно опасными преступлениями, переложив всю административную и мелкоуголовную текучку на плечи земств. Разумеется, этот процесс был не одномоментный, передача полномочий от бывшего МВД к земствам должна была занять несколько лет, но начало было положено.

Вслед за земской и судебной реформами прошла реформа образования. Университетам было разрешено иметь собственный устав. Вообще проблема университетского образования меня занимала весьма сильно. С одной стороны, в стране катастрофически не хватало высших учебных заведений, особенно технического, педагогического и медицинского профиля. С другой стороны, не секрет, что именно из университетов выходило наибольшее количество революционно настроенной молодежи. В итоге результирующей мыслью стала: «Молодежь нужно чем-то занять!» Увы, сделать это было не просто. Последние несколько лет, из-за возросшего под влиянием идущих реформ общественного интереса к политике, публичные дискуссии стали среди студентов неким аналогом петушиных боев. Мальчики-студенты красовались перед девочками, соревнуясь друг с другом в знании ведущих политических течений последних лет.

Перебрав в уме варианты изменения интересов молодого поколения, я пришел к выводу, что достойной альтернативой политическим баталиям может стать только спорт. Против природы не попрешь — всегда и везде количество представительниц прекрасного пола, отдающих предпочтение атлетам, намного превышало таковое тех, кому идеалом казался тщедушный умник ботан. В итоге было принято решение организовать в июле следующего, 1865 года межуниверситетское молодежное атлетическое соревнование по следующим дисциплинам: фехтование, конный спорт, гребля, кулачный бой и футбол. Победителям, помимо славы и внимания противоположного пола, полагался значительный денежный приз и годовая стипендия.

Однако на этих реформах останавливаться я не собирался. Социальные лифты, созданные еще Петром, его Табелью о рангах, изрядно засорились и работали с большим скрипом. Нужно было новое, вернее, возрожденное старое дворянство, способное взять на себя функцию проводника государственной политики и выполняющее роль моральной и интеллектуальной элиты. Так вместо морально устаревшей Табели о рангах вводилась новая практика продвижения по службе. Министерствам и департаментам правительства было разрешено нанимать на службу любого гражданина, вне зависимости от его послужного списка и чиновного ранга. Вы скажете, что тут такого? Неужели они раньше не могли этого делать? Так вот, нет, не могли!

Глава 12

ГРАЖДАНСКАЯ СЛУЖБА

(продолжение)

— Ваше Императорское Величество, — обратился ко мне тенью проникший в кабинет Сабуров. — Его превосходительство Константин Петрович прибыл на аудиенцию, — сказал секретарь и замер в ожидании.

Вот как ему только удается? С одной стороны, угодничает, с другой — держит себя с достоинством. Я посмотрел на висящие над камином часы — было без одной минуты десять.

— Приглашай, — подтвердил аудиенцию я и встал поприветствовать своего бывшего преподавателя.

Мой учитель законоведения, сопровождавший меня в той памятной поездке, когда я появился в этом мире, стремительно вошел в кабинет. На нем был идеально подогнанный по фигуре темный мундир с двумя рядами золоченых пуговиц, серые брюки и начищенные до зеркального блеска черные как смоль туфли.

Константин Петрович Победоносцев являл собой яркий образец русского дворянства второй половины XIX века. Будучи в своей молодости ярым поклонником либеральных идей, он переписывался с Герценом и даже публиковался в «Колоколе» под псевдонимом. С возрастом, однако, взгляды Победоносцева кардинально переменились, он стал верным и последовательным сторонником монархии, обличая демократию и парламентаризм. Недавнее убийство наследника престола стало для него последней каплей, и он яростно выступил за самые жестокие меры против всех участвовавших в мятеже и против поляков в частности. Если удастся расположить его к себе и завлечь идеей, то для воплощения моего замысла лучшей кандидатуры не отыскать. По крайней мере, я сколько ни искал в дневнике-ноутбуке, так никого более достойного не нашел.

— Рад видеть вас в добром здравии, Ваше Императорское Величество, — склонил голову нетерпеливо вошедший Победоносцев. — Примите мои самые искренние соболезнования, — он склонил голову еще ниже. — Вся Россия скорбит о великой потере, постигшей всех нас.

— Тронут вашей заботой, Константин Петрович, — тепло принял соболезнования я. — Однако боюсь, вы здорово преувеличиваете, говоря за всю Россию. — Я помотал головой и скривился, как будто съел ломтик лимона. — Но прошу вас, присаживайтесь. — Сопровождая свои слова жестом, я указал на стоящее напротив моего стола кресло. — Разговор нам предстоит долгий и, мне кажется, весьма интересный для нас обоих.

— Весьма заинтригован предстоящим разговором, Ваше Величество, — устраиваясь в кресле, вставил реплику он. — Получив ваше письмо, я с самым жарким нетерпением ждал времени аудиенции. Мне стоило немалого труда не прибыть во дворец уже с раннего утра, — учтиво добавил Победоносцев, положив руки на подлокотники кресла.

— Пришло время удовлетворить ваше любопытство, Константин Петрович. — Я выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями, после чего напористо издалека принялся рассказывать. — Константин Петрович, дело в том, что в сегодняшней России многие считают своим правом, едва ли не долгом поучать государственных деятелей, как следует обустроить нашу державу, не отдав на благо империи и капли сил. В то время как одни льют пот и кровь на государственной службе, другие лишь покрикивают с высоты своего постамента, сидя в белых перчатках, и поучают нас жизни, — зло выговорил я. — Побороть эту ситуацию по мановению руки нет никакой возможности, да и не нужно, порой критики правы и замечают то, что не видят ушедшие с головой в работу исполнители. Однако недавно меня посетила идея, как воспользоваться желанием общества участвовать в политической жизни страны с большей пользой, чем просто затыкать им рот, игнорировать или переругиваться с ними в газетах. Я думаю о создании новой структуры, быть может, партии, если хотите. — Победоносцев непроизвольно наклонился ближе ко мне, напряженно слушая. — Я желаю создать организацию, некую гражданскую службу, которая примет в свои ряды многие горячие головы, жаждущие послужить на благо России. — Я выдержал паузу. — Но повернет их кипучую деятельность в нужное нам русло. Выпустим избыток пара в бурлящем котле нашего общества не в атмосферу, а на благое дело. — Несмотря на веру в свои слова, меня не покидало ощущение чрезмерной пафосности. Но для Победоносцева, жителя XIX века, такие речи не казались чем-либо недостойным. Люди еще не начали стыдиться возвышенных порывов.

— Не сразу, но спустя годы мы придем к тому, что граждан страны, хорошо понимающих нужды империи и по заслугам имеющих право голоса, станет достаточно, чтобы игнорировать мнение разглагольствующих обывателей. С этого момента тот, кто пожелает показать весомость своих слов, должен будет доказать это сначала делом и только потом словом. А дело в нашей огромной и неустроенной империи всегда найдется. Четыре года службы в армии или флоте, семь-восемь лет преподавания в сельской глуши, строительства дорог или службы в другом спокойном, но нужном сейчас державе месте.

Разумеется, право голоса будет предоставлено и для вышедшего в отставку чиновника или офицера, отслужившего установленный срок честно. — Я подчеркнул голосом последнее слово. — Я вижу предназначение организации как некий кадровый резерв империи, где каждому гражданину будет вменена обязанность являться по первому зову в случае нужды.

Ну и, наконец, права. — Я улыбнулся. — Право участвовать в активной политической жизни, право на голос в земстве, право на свободу слова, наконец. Почему я не боюсь слышать этих господ, спросите вы? Да потому что, если гражданская служба не сможет вложить нужных нам идеалов в головы этих людей, пропустив из через себя, — грош ей цена. — Я замолчал и, переводя дыхание, посмотрел на задумчивого Победоносцева. — Как вы верно уже догадались, создание этой организации я хочу поручить именно вам. Константин Петрович, не окажете мне помощь в этом необходимом державе деле?

Мой собеседник, хотя скорее уж слушатель моего монолога, откинулся на спинку кресла и посмотрел куда-то вдаль поверх моей головы. На его лице я читал тени бушующих в нем эмоций и откровенно сгорал от нетерпения. Ну, давай! Ну что ты ломаешься, как красна девица! Пауза слишком затянулась, и мне уже даже начало казаться, что он не услышал последних слов, и я уже всерьез собирался повторить вопрос, как вдруг Победоносцев ожил.

— Ваше Императорское Величество, — он встал, глаза его горели, — я принимаю ваше великодушное предложение. Я настолько поражен размахом вашего замысла, что просто теряюсь. Быть может, в этой службе и есть спасение России, — закончил он.

Ага. Ну да. Так прямо и сказал. Только что не прослезился. Хренушки! Помечтал про энтузиазм исполнителей и хватит — реальная жизнь вносит свои коррективы.

— Тем не менее, Ваше Императорское Величество, — склонив голову, продолжил Константин Петрович, — вы не представляете, как тяжело мне это говорить, однако боюсь, что я не сумею должным образом возглавить задуманное вами общество. — Засранец даже прижал руку к сердцу, давая мне понять, как же ему плохо. — Мне горько слышать, что вы более не возлагаете надежд на своих верных слуг дворян из-за нескольких паршивых овец. Быть может, церковь поддержит ваш порыв, как верный союзник императорского престола уже не первый век.

Что ж, идея, честно спионеренная у Хайнлайна, впечатлила Победоносцева весьма слабо. Еще бы! В его понимании в сословном обществе дворяне — верная опора государя и империи, а Русская православная церковь — незыблемый столб, поддерживающий мою корону. Зачем нам еще какая-то гражданская служба? Именно это спрашивал он меня самыми учтивыми словами.

Короче, мой бывший учитель вежливо, но настойчиво отбрыкивался от той непонятной ноши, которую я захотел на него возложить, добрый час. И, наверное, если бы не подъем верноподданнических чувств после недавнего покушения, мне вообще не удалось бы подрядить его на это дело. А так он все же дал себя уговорить и даже изволил изобразить заинтересованность. Первый раунд остался за мной.

Я позвонил в колокольчик и распорядился явившемуся на вызов Сабурову подать нам чаю — мы с Константином Павловичем совсем охрипли. К тому же моему бывшему учителю явно было нужно время, чтобы собраться с мыслями. Спустя десять минут, когда я допивал уже вторую кружку, Победоносцев снова ожил.

— Так с чего прикажете мне начать работу, Ваше Императорское Величество?

— Я разрешаю вам звать меня по имени, если это будет вам удобно, — вместо ответа сказал я, поставив чашку на фарфоровое блюдце. — Так поступают все мои ближайшие сторонники. — Выслушав слова благодарности, я продолжил: — Начать вам придется сразу с Царства Польского и русской аристократии. — Видя непонимание на его лице, я поспешил прояснить ситуацию. — В ближайшее время мною планируются аресты и конфискация имущества у значительной части замешанной в мятеже или сочувствующей мятежникам аристократии. Но для начала требуется добиться поддержки как можно большего числа служилого дворянства — хребта империи. Так что завтра же примите в свою организацию два десятка наиболее достойных людей, наверняка у вас уже есть кто-то на примете. После чего выберите несколько сотен наиболее достойных офицеров и дайте им земли в Польше прямо сейчас. — «Поддержка армии понадобится мне в первую очередь», — добавил я про себя. — Лично утверждайте достойные высочайшего поощрения кандидатуры. Но не увлекайтесь — я дозволяю вам раздать не более двадцатой части конфискованного. Считаю, что осуществлять раздачу земель необходимо именно силами Гражданской службы. Это сразу поднимет ее статус в невообразимые выси.

Уже на самом первом этапе вам понадобятся грамотные подчиненные, горящие желанием сделать карьеру. Ими станут оставленные мной без средств к существованию наследники мятежников. Я не желаю давать пощады заговорщикам, но их дети должны хотя бы иметь возможность выслужиться. Так вот пусть желающие направят свои мысли и энергию на нужное нам дело. Конфискации начнутся через неделю-другую, так что даю вам это время, чтобы присмотреться к возможным кандидатам. — Я замолчал.

— Хитрю, — отдал мне должное глава Гражданской службы и тут же не дал насладиться похвалой. — Но как-то это не по-божески. Вы переворачиваете все с ног на голову, заставляя детей ваших врагов стать вашими верными сторонниками.

— Не по-божески бунтовать против помазанника божьего и своего государя! — жестко отрезал я.

— Воистину, да будут прокляты детоубийцы! — пошел на попятную на мгновение замешкавшийся из-за моей жестокой отповеди Победоносцев и даже перекрестился. — Государь, ваш хитроумный замысел несомненно внесет смятение в лагерь ваших противников и ослабит их. — Глаза Константина Петровича яростно блеснули, выдавая охватившее его возбуждение. В этот момент мне показалось, что холодность Победоносцева слишком преувеличена недоброжелателями или ему требовался пинок для того, чтобы расшевелить, подумалось чуть позже.

— Мне лестна ваша похвала, однако не стоит преувеличивать мои достижения. — Мне стало неловко, несмотря на уже вошедшее в привычку воровство чужих идей. — Ах да! Чуть не забыл. — Я хлопнул себя по лбу от досады. — Непременно загляните к Советову Александру Васильевичу. Полученные земельные угодья должны содержаться и обрабатываться новыми способами хозяйствования. У него вы найдете необходимых вам для службы в данной сфере специалистов. У совета разработаны самые передовые технологии по обработке земли, так что пусть у новоявленных землевладельцев хозяйство сразу будет налажено с умом. Тем более что я не желаю, чтобы моим офицерам пришлось надолго отвлекаться от службы, — пояснил я немного удивленному собеседнику.

Некоторое время мы обсуждали различные детали, разбирая не озвученные ранее моменты. Кажется, мне удалось вдохновить Константина Петровича на работу и заставить его поверить в необходимость и реальность порученного ему дела. Однако, обретя твердую землю под ногами, Константин Петрович обрел еще больше вопросов. Но в конце концов основные неясные моменты прояснились и я смог перевести дух.

— И последнее. Обращением лиц, прошедших Гражданскую службу, друг к другу будет «гра». Сокращение от «гражданин», — пояснил я.

— На мой взгляд, звучит несколько непривычно.

— Если вам удастся придумать нечто более звучное и приятное уху, то я буду вам благодарен.

Попрощавшись наконец с главой Гражданской службы, я понял, что обеденное время безвозвратно мною упущено, а до следующей аудиенции осталось всего несколько минут. С тяжелым вздохом, чувством выполненного долга и урчащим желудком я позвонил в колокольчик. Пока мне несли обед на три персоны (вот-вот должны были прибыть еще два моих гостя), я занялся разборкой старой переписки с ожидаемым курским губернатором Владимиром Ивановичем Деном.

Конечно же, генерал не забыл нашей последней встречи, как не забыл и моего прожектерского наказа представить свои соображения по искоренению воровства, взяточничества и вымогательств, достигших к тому времени небывалого размаха среди курского чиновничества. Чего только им не предлагалось! Присутствовало, кажется, все: от вешать и ссылать до повышать жалованье и выдавать премии, губернатор увлекся решением столь непростого вопроса и, поддерживаемый моими письмами, после нескольких заходов предложил мне обширнейшую программу, изложенную почти на сорока листах. Неделю назад я наконец закончил правку его соображений, к тому же у меня родилась одна прелюбопытнейшая идейка.

— Ваше Величество, Михаил Евграфович Салтыков прибыл для аудиенции, — доложил секретарь.

Отзвучали слова приветствия, были приняты мною самые искренние соболезнования, уже даже внесли обед, а Дена все еще не было.

— Черт-те что! — Я посмотрел на часы. Десять минут как шел четвертый час дня, а губернатор Курска так и не появился. Это было совершенно невозможно, ведь точно знал, что он еще позавчера прибыл в столицу. Что могло настолько задержать его, чтобы он не явился на встречу со своим императором?

— Андрей Александрович, — кликнул я своего секретаря. — Немедленно разузнайте, куда пропал Ден, ему назначено, а его все еще нет, — выразил я Сабурову искреннее изумление таким поворотом.

— К сожалению, передвижение по дворцу уже пятнадцать минут как строго запрещено, — развел руками секретарь. — Его превосходительство Оттон Борисович Рихтер распорядился, — пояснил он.

— Не понял, — протянул я. — Что происходит? Немедленно вызовите ко мне Рихтера!

Я встал со своего кресла и выглянул в окно. Все тихо. Не было никаких выстрелов, да и Салтыков недавно прошел совершенно спокойно. Неужели опять дурацкая тренировка охраны?

— Вот так вот, Михаил Евграфович, ни вам приятного обеда, ни своевременной аудиенции, — отвернувшись от окна, с улыбкой сказал я Салтыкову.

— О, в таком обществе не зазорно и подождать, — ответил мне любезностью тот.

В приемной раздались быстрые шаги. Спустя секунду дверь распахнулась. На пороге стоял Рихтер собственной персоной.

— Оттон Борисович, потрудитесь объяснить, что происходит?! — поинтересовался я недовольно. — Почему дворец перекрыт, а мне не сообщили ни слова?

— Ваша Величество, кажется, только что была раскрыта какая-то совершенно нелепая попытка покушения, — словно оправдываясь за чужую глупость, как-то неловко доложил начальник моей охраны. — Задержанный допрашивается и, как только мы выясним, как он проник во дворец, были у него сообщники или нет, работа будет возобновлена в штатном режиме. Я явлюсь к вам с докладом тотчас же! — уже по-военному четко закончил Рихтер.

— Что ж, Оттон Борисович, работайте. Только распорядитесь пропустить ко мне курского губернатора Дена. Он, должно быть, не успел дойти ко мне, когда вы запретили движение.

— Как-как вы сказали? — От удивления Рихтер даже пропустил титул.

— Распорядитесь пропустить ко мне курского губернатора Дена, — думая, что барон не расслышал, громче повторил я.

— Но ведь именно он и задержан по подозрению в покушении! — воскликнул Оттон. — Так вот как он проник во дворец!

— Я хотел бы узнать о попытке покушения более подробно и желательно в первых лицах. Приведите его сюда немедленно! — приказал я, обретя дар речи. — Выполняйте! — завидев колебание Рихтера, повторил приказ я. А день так хорошо начинался!

Спустя каких-то пять минут Ден стоял передо мной с заведенными за спину руками, а под заплывшим глазом сиял уже лиловый фонарь. Караульные крепко держали губернатора с двух сторон, еще по двое встали у меня и у него за спиной, не оставляя Дену даже малейшего шанса добраться до меня.

— Рассказывайте, Владимир Иванович, что приключилось! — понимая, что произошло какое-то недоразумение, распорядился я.

— Простите старого дуралея, Ваше Императорское Величество, — повиснув, насколько позволили державшие его охранники, подавленно начал каяться в своих грехах Ден. — Приключилась вся беда от глупости моей да горячей заботы о вас. Ведь как меня весть о покушении и мятеже встревожила! Места себе в губернии не находил. Все порывался в столицу с курскими полками мчаться, а сам за упокой души сына вашего и во здравие императрицы молебен за молебном стоял. А письмо ваше получил — совсем расчувствовался, — сбивчиво объяснял как в воду опущенный губернатор.

— После приезда в столицу, часа не проходило, чтоб не думал о том, как мятежники к государю прорвались. Все на охрану дрянную грешил! Вот тут-то меня и угораздило попробовать их испытать. Ну точно черт меня дернул! Отправился я на аудиенцию, а сам ножик за голенище сунул, так, чтоб не видно было, — подняв на меня виноватые глаза, продолжал каяться Ден. — Во дворец меня пропустили легко. Назвался караульному, тот отыскал меня в списке, потребовал сдать все оружие и только. Ножик я, разумеется, сдавать не стал, — уточнил рассказчик.

— Да вот незадача! Ножик неудобно положил. Из кареты вышел, прошелся — колет лезвием! Дошел я почти до самой приемной — никто не остановил. Немного пройти оставалось, да мочи терпеть больше не было. Остановился я ножик поправить за шторкой, да тут меня по голове и огрели, по самое не балуйся, — повинился Ден. — А дальше вы у них спрашивайте, — кивнул на Рихтера губернатор.

— Отпустите его, — сказал я, а Рихтер взмахом подтвердил мой приказ охране. — Владимир Иванович, ты хоть умный, но иногда такой дурак! Зная тебя и твои выходки, я мог бы догадаться и раньше, — со вздохом сказал я задержанному. — Еще раз что-нибудь подобное у меня отчебучишь, я тебе второй фингал, для симметрии, собственноручно поставлю! — Для наглядности я погрозил ему кулаком.

— Почту за честь, Ваше Величество, — Ден поклонился, потирая затекшие руки.

— Можете быть свободны, — отпустил я охрану. Но не тут-то было!

— Нет! — решительно возразил мне Рихтер. — Хватит уже! Пусть двое стоят в кабинете. Останься вы в кабинете один на один с злоумышленником, протащившим нож за голенищем, и я за вашу жизнь не поручусь! — Рихтер пристально оглядел Салтыкова и Дена, те аж поежились.

— Ну полно вам, Оттон Борисович, — попытался успокоить я, разгоревшееся в Рихтере служебное рвение.

— Нет! Пока за вашу охрану отвечаю я, тут всегда будет присутствовать охрана! — не поддался он.

— Быть может, господа, согласившиеся на обыск, смогут остаться со мной с глазу на глаз? — попытался найти компромисс я. Обсуждать важные дела в окружении лишних ушей, пусть и преданных охранников, не хотелось.

— Пусть так, — согласился Рихтер. — Но в приемной будет двойной пост охраны, — выставил дополнительное условие он. — Вы позволите? — Подскочившие охранники прохлопали Салтыкову все тело, начиная от сапогов и заканчивая рукавами.

Как и ожидалось, ничего крамольного не обнаружилось, и наконец нас оставили наедине. Я подошел к журнальному столику и взгромоздился на стоящий рядом диван.

— Прошу вас, господа, берите стулья и присоединяйтесь, — пригласил я к накрытому столу Дена и Салтыкова. — К сожалению, по вине одного актера еда давно остыла, но, уверен, все еще весьма недурна.

Когда все насытились, а посуду унесли, аудиенцию в конечном счете можно было считать начатой. Нам подали чай, и мы расположились за моим столом и приставленным к нему небольшим столиком.

— Михаил Евграфович, Владимир Иванович, — обратился я к гостям. — Вы, верно, догадываетесь, зачем я вызвал вас к себе? Готов подтвердить или опровергнуть ваши догадки прямо сейчас. — Я откинулся на спинку кресла, как любил, когда перед основным разговором нужно было сделать прелюдию. — Но сперва хочу заметить, что мне весьма понравились ваши «Губернские рассказы», Михаил Евграфович, я получил огромное литературное удовольствие от их прочтения, но вместе с тем я крайне расстроен столь скотским бесправием народа и своеволием чиновничества. Скажите, — я посмотрел Салтыкову-Щедрину прямо в глаза, — ваши персонажи имеют реальных прототипов, которых вам приходилось встречать на службе? Не так ли?

— По большей части это так, — спокойно ответил он. — Выдумать такое одному человеку просто не под силу.

— Значит, вывод, сделанный мной по вашим рассказам, имеет под собой твердую почву. Вы, Михаил Евграфович, превосходно изучили чиновничью породу и знаете многое из того, что неведомо обычным людям. Вам знакомы трюки чиновничьей братии, но самое главное, вы можете посмотреть на мир глазами чиновника.

— Я не стал бы столь высоко превозносить мои знания, — скромно ответил писатель.

— Но не стоит их и преуменьшать. Дело в том, что курский губернатор, — я указал на склонившего голову генерала, с интересом прислушивающегося к разговору и время от времени украдкой трогающего заплывший глаз, — предложил мне весьма занимательный проект по борьбе с мздоимством. Я изучил его и внес свои изменения. Прошу вас ознакомиться. — Я достал из верхнего ящика стола внушительную рукопись и положил перед гостями. — К сожалению, копии я делать не стал, так что читайте вместе.

Разумеется, первым чтение закончил Ден. Несмотря на многочисленные поправки и дополнения, многие его предложения остались в совершенно неизменном виде, так что он просто пробежался глазами по большей части материала, но, заметив немой вопрос во взгляде Владимира Ивановича, я жестом попросил повременить, давая Салтыкову время.

— Весьма интересный прожект, — откладывая последний лист в сторону, поднял на меня взгляд Михаил.

— Однако есть у меня еще один проект, не менее интересный, — я встал и принялся мерить кабинет шагами. — Я решил создать институт императорских аудиторов с необычайно широкими правами и полным императорским доверием для каждого из них. Для себя я определил необходимость аудитора отвечать лишь двум требованиям. Во-первых, он должен быть как пес верен своему императору и России. Во-вторых, быть совершенно неподкупным. Таким образом, аудитор должен быть либо кристально честным, либо чертовски богатым человеком, либо и то и другое вместе.

Права таких доверенных людей будут огромны. Слово аудитора — это слово, отменить которое может только император. — Я обвел взглядом своих слушателей. — Однако такие права — огромная ответственность. Если аудитор будет пойман на взятке или недобросовестном исполнении возложенных на него обязанностей, наказание будет самым жестоким, вплоть до казни.

— Михаил Евграфович, — обратился я к Салтыкову, тот встал. Он волновался и кусал губы. — Я знаю вас как необычайно честного человека, обладающего к тому же незаурядными способностями. Вы воспринимаете беды России, ее народа как свои собственные. Я хотел бы видеть вас в числе своих сподвижников и назначить своим аудитором.

— Это великая честь, — севшим голосом ответил Салтыков.

— Вам нужно будет воплотить проект нашего с Деном творчества в Курской губернии. Думаю, Владимир Иванович окажет вам всестороннюю поддержку. Также я назначаю вам на личное содержание 60 тысяч рублей в год, не считая премий при успешном воплощении проекта, и полмиллиона в год на приведение губернии в должный вид. Разумеется, вам понадобится подобрать помощников, которым вы будете доверять. Отдаю это полностью на ваше усмотрение. Но помните, что за результат спрошу лично с вас. И спрошу со всей строгостью, — придавая словам больший вес, глядя прямо в глаза выпрямившемуся Салтыкову, впечатывал каждое слово я. — Здесь вкратце очерчены ваши полномочия, — я протянул бумагу Салтыкову. — По сути, я ограничиваю вас только вашей совестью и тем, что, в конце концов, мне предстоит принимать у вас работу. Сроку вам даю два года.

— Когда мне следует приступить? — спросил Михаил, взглянув на скупые строки накладываемых на него ограничений.

— Начинайте прямо сейчас. Лучше всего с ваших вопросов ко мне. Вижу, они есть у вас обоих.

— Тогда я хотел бы внести замечания по программе, — Салтыков уверенно взял со стола рукопись и развернул на второй странице. — Первый и второй, а также третий и четвертый пункты, по моему глубокому убеждению, следует поменять местами. Вы предлагаете сначала описать все имущество чиновников Курской губернии и их родни, после чего заняться повышением их жалованья. Я же предлагаю сначала провести исследование вопроса жалования. Вы справедливо заметили, что у многих нижних чинов жалованье таково, что не всегда хватает на хлеб с водой для семьи. В этом положении взяточничество просто необходимая для выживания мера. К тому же, повысив жалованья, мы сократим количество чиновников, вышедших в отставку.

— Вы правы, — согласился я. — Ден, что вы хотели добавить?

— Составить опись имущества весьма остроумный ход, вот только побегут господа мздоимцы со службы, как тараканы. Мы ведь им всю сладость работы попортим. Где уж теперь им над простым людом куражиться! Имущество свое бы сберечь.

— Все не уйдут, — возразил Салтыков. — К тому же следует сразу начать вводить премирование для работающих без нареканий.

Разговор плавно перешел на детали и закончился уже глубокой ночью, когда мы прояснили все моменты. В итоге Салтыков обещал в ближайшие дни набрать среди своих знакомых чиновников людей, которым сможет доверять, после чего замотивирует их высоким жалованьем, получением внеочередного чина в случае успеха дела и огромным доверием и вниманием к проекту самого государя. Когда костяк аудиторской команды будет сформирован, он приступит к делу и начнет с того, что повысит жалованье курского чиновничества до условно безбедственного существования, которое хотя бы позволит не протянуть ноги семейным при честном образе жизни. Затем командой аудитора будет описано все имущество чиновничьей братии и их родни. Во-первых, если тот будет воровать, то ему надо будет куда-то тратить средства, а если будет тратить не по жалованью, то выявить это будет хоть и трудно, но хотя бы возможно. Во-вторых, теперь за воровство и мздоимство отвечать будут своим имуществом. Но оставалась еще одна проблема — чиновник не может брать взятки, но может встать в позу (и непременно сделает, по нашему с Салтыковым убеждению) и откровенно саботировать свою работу. Для этого и был придуман третий, поощрительно-взыскательный пункт. И слава богу, что воплощать все это в жизнь буду не я! Моему аудитору предстоял каторжный труд сроком в два года.

* * *

Собравшиеся в караулке охранники гомонили. Наиболее обсуждаемой темой было задержание курского губернатора. Пуская вверх клубы дыма, служивые собрались вокруг заросшего по самые глаза бородой богатырского сложения детины. Тот, польщенный всеобщим вниманием, неторопливо и важно рассказывал.

— Стою я, значится, на посту нумер осемь, в карауле. — Казак не спеша затянулся и выдал: — Служба. Часу не прошло, как заступил — проходит генерал. Хромает, потом обливается. Ну, думаю, гвоздь в сапоге вылез некстати. Тут, глядь, — бородатый сделал паузу, — в другой зал зашел да за шторку прячется. А мне-то в щелку видно. Ну, думаю, дело ясное, но проверить согласно предписанию положено. — Охранники дружно закивали. — Подхожу я, значится, поближе… — крепыш затянулся и выдержал паузу, явно наслаждаясь вниманием притихших сотоварищей.

— Давай, Матвей, не томи! — воскликнул самый нетерпеливый.

— Ну же! — стали подгонять его остальные.

— Подхожу я, значится, поближе, — довольно продолжил рассказчик. — Глядь — а у генерала ентого булатный кинжал в сапогу! Ну, думаю, раз оружие не сдал, да еще и носит тайно, надо вязать. Хоть бы и цельный генерал. Набросился я на него, а тот давай бороться! Здоров, как тот медведь! Смотрю, не заломить мне его, а силушкой меня боженька не обделил. — Он гулко хлопнул себя по богатырской груди. — Я отскочил на шажок да как вдарил его в глаз, того аж повело. А тут и Савелий на шумок подоспел. Вдвоем-то мы его мигом скрутили. Сдали мы, значится, генерала ентого начальнику караула. Как положено. Верно я говорю, Савва?

— Верно говоришь! Было дело, — подтвердил худощавый и жилистый казак, похожий на большую кошку.

— Стоим на посту дальше, — рассказчик снова затянулся ядреным табачком и не спеша выдохнул, подогревая интерес. — Стоим мы, значится, дальше. Глядь, генерал идет, тот самый. Прямо ко мне идет. Ну, думаю, будешь меня задирать, я тебе второй глаз подобью да лейтенанту опять сдам. При исполнении я. Права такие имеются, — прокомментировал свои рассуждения казак под одобрительный гул. — Я уж было приготовился, как бы половчей медведя этого с ног свалить. Савве уже и знак подал, чтоб не лез. А генерал ентот возьми да и достань ассигнацию аж в сто рублей со свово кармана. У меня аж дух перехватило. Деньжищи-то какие! Бери, говорит, молодец, за службу верную, да деньги мне сует. — Матвей изобразил, как именно ему совали деньги. — Не положено, говорю. Тот все равно сует. Бери, говорит. Заслужил. А я ему и говорю: коль деньги свои от меня не уберет, мигом начальнику караула сдам. Положено так у нас. А сам от расстройства чуть не плачу! Деньжищи-то какие! Он похвалил да денюшку убрал. Ну, на этом, думаю, и кончились мои приключенья с генералом. Ан нет. Вызывает меня к себе сам командир. Понравился ты, братец, генералу, говорит, и дает мне, значится, сто рублев от генерала да сто Рублев от императора. Потешил я его, говорит. И от себя за службу верную сверху еще сто рублев положил, — торжественно закончил рассказ охранник.

— Так ты теперь, Матвей, богач!

— А то! — с блаженной улыбкой гладя карман, протянут он. — А все потому, что службу свою знаю. — Он с умным видом поднял вверх палец, сослуживцы согласно закивали.

Глава 13

СОРОК ДНЕЙ СПУСТЯ

Когда на 40 дней мы с Лизой впервые вышли из дворца и отправились на службу в Петропавловский собор, меня накрыло еще раз. Первыми в глаза бросились цветы, ветки ели и сосны, украшенные яркими лентами, лежащие у ограды дворца. И свечи, сотни, тысячи свечей, горящих на холодном мартовском ветру.

В момент, когда мы подъезжали к воротам, к ограде неподалеку от ворот подошли мужчина и женщина средних лет, явно семейная пара. Он — с непокрытой головой, в потертом тулупе поверх форменной рабочей одежды Обуховского завода. Она — в сером домотканом платье и платке. В руках у мужчины была свечка, а у его спутницы — маленькая, темная от старости иконка. Подойдя к ограде, мужчина взял иконку у спутницы и осторожно положил ее на землю, запалил свечку и воткнул в снег рядом. Пара начала креститься на икону, в воздух полилась молитва за упокой. Глядя на них, Лиза тихонько заплакала и тоже начала осенять себя крестом. Постучав по перегородке, я сделал знак кучеру остановиться.

Карета притормозила. Выйдя из нее, я сделал знак следовавшей позади охране оставаться на местах и подошел молящимся. Пара, как раз закончив молитву, обернулась в нашу сторону. Заметив меня, они поспешно, глубоко, до самой земли, поклонились.

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Простите, я… я хотел… Спасибо! Спасибо вам!.. Кто вы? Могу я узнать ваши имена?

— Т-тимоховы мы, государь, — все еще не поднимая глаза, запинаясь, пересохшим голосом ответил мужчина. — Я Кузьма, Ф-фролов сын, то ж-жена моя, Светлана, — заплетающимся языком представил он себя и супругу, которая с самого начала разговора спряталась за широкую спину мужа и сейчас испуганно оттуда выглядывала.

— Спасибо вам, за свечи, за все… — я замялся, не зная, что еще сказать. — Икону не жалко тут в снегу оставлять? — ляпнул от смущения и тут же чуть не прикусил себе язык с досады за дурацкий вопрос.

— Вам сейчас нужнее, — просто ответил Кузьма, и от него повеяло такой искренностью, что другие слова как-то сразу стали не нужны.

— Спасибо, — поблагодарил я его, чувствуя, как в груди защемило сердце.

— Мы тоже маленьких потеряли, — тихонько добавила его жена, — из пятерых наших только двое выжили.

— Спасибо, — еще раз сказал я.

В голове мелькнула мысль что-то дать в ответ. Деньги предлагать в данной ситуации мне показалось даже кощунственным. Немного подумав, я снял с головы шапку и протянул ее Кузьме:

— Возьмите, сейчас холодно, замерзнете.

Поколебавшись, тот взял ее и еще раз поклонился, видимо собираясь уйти, как вдруг дверь нашей кареты отворилась и из нее вылетела Лиза. Не говоря ни слова, она сняла с плеч оренбургский пуховой платок и накинула его на Светлану. После чего, подойдя, прижалась к моему боку.

Ошеломленные, Кузьма с женой несколько секунд стояли, не зная, что делать. Затем они снова поклонились и, держась за руки, тихонько пошли в сторону канала. Глядя на них, я протянул руку и взял маленькую горячую ладошку Лизы в свою. Жена в ответ сжала пальцы. Так мы стояли, смотря им вслед, пока их фигуры не скрылись из виду.

— Можно мне ее?.. — тихонько попросила Лиза, кивая на иконку.

— Сейчас, — пообещал я и зашагал к ограде. Подойдя к иконке, я бережно выудил ее из наста. С древнего, почерневшего от старости дерева на меня взирал лик святой Анны. Осторожно отряхнув икону от налипшего снежка, я передал ее жене. Поцеловав иконку, Лиза прижала ее к груди и с ней забралась обратно в карету. Я еще немного постоял на морозе, подождав, пока перестанут бушевать эмоции и щипать глаза, а затем сел к жене и крикнул кучеру править к Петропавловской крепости. В голове заново прокручивались события последних недель, вызывая острое чувство вины перед семьей, которую я не смог уберечь.

— Николай, посмотри! — оторвал меня от нелегких мыслей возглас жены. С перепуганными глазами Лиза протягивала мне иконку. Сначала я не понял, что ее так взволновала, но, приглядевшись, сам не смог удержаться от изумленного вздоха. Еще недавно темный, едва различимый лик с каждой секундой светлел, наливаясь давно позабытыми красками. В уголке глаза святой налилась янтарная капля и медленно потекла вниз, оставляя за собой влажный след. Запахло миррой и можжевельником.

«Чудо, чудо!» — билось в голове. Рука сама сложилась щепотью, поднялась вверх и… замерла. Взгляд, обращенный к старой, еще допетровской иконе, уткнулся в двоеперстие, изображенное древним мастером. Что-то внутри ощутимо щелкнуло и… рука вновь пошла вверх, осеняя себя крестом, сложенным уже «о двух перстах».

— Что это? Николай, как это возможно? — затеребила мое плечо Лиза, не отрывая потрясенного взгляда от замироточившей иконы. Путаясь в словах, как мог, я рассказал ей все, что знал об иконах, их просветлении и вообще о религии, к которой я относился лишь как к старому и плохому инструменту в строительстве государства. Пока я знакомил жену со своим весьма скромным багажом церковных знаний, мы не заметили, как карета подъехала к Заячьему острову. Выйдя из кареты, мы с женой поздоровались с встречавшими и направились в собор.

Служба прошла тихо, можно даже сказать, по-домашнему: маленький собор Петропавловской крепости смог вместить только родных и близких. Наверное, так и задумывал построивший его Петр. Горе — это очень личное чувство, его нельзя выставлять на обозрение. Единственное, что смущало меня, — недоуменные взгляды, бросаемые на меня служками и митрополитом: всю церемонию я, а вслед за мной и Лиза крестились двоеперстием. Для стоящего за нашими спинами люда сие действо осталось незамеченным, но вот те, кто стоял рядом, явно обратили на это внимание. И судя по округлившимся глазам свидетелей, слухи о «переменах» вскорости пойдут по столице. Но мне было все равно. Чувство внутренней правильности, посетившее меня при взгляде на икону святой, не оставляло ни на секунду.

Признаться, тогда не понимал, что делаю. Что я, выросший и воспитанный в традициях еще советского церковного нигилизма, знал о взаимоотношениях внутри русского православия? Практически ничего. На слуху были слова «церковь», «староверы», из школьного курса помнилось несколько заученных фраз про никоновкую реформу. Вот, собственно, и все. Слова «единоверие», «поповцы и беспоповцы», «Белокриницкое согласие» ничего мне не говорили. Лишь по прошествии многих лет ко мне пришло понимание, какую лавину я спустил тогда своим маленьким поступком.

Отстояв службу, я подхватил жену под руку, и мы вместе вышли на крыльцо собора. Выйдя наружу, я поразился — площадь переполняло настоящее людское море. Питаемое все прибывающим сквозь ворота крепости людом, оно разрослось так, что казалось бесконечным. Сермяжные армяки и овчины простонародья соседствовали с тяжелыми шубами купцов и аристократов, скромные шинели мещан — с плащами и мундирами дворянства. Гул голосов, витавший над всем этим скоплением народа, стоило нам показаться в дверях церкви, умолк.

Помогая Лизе спуститься по лесенке, я огляделся. Во взглядах, направленных на нас, было столько искреннего сочувствия и разделенного горя, что в глазах снова встали слезы.

— Спаси вас Бог, добрые люди, — прошептали замерзшие губы. — Спаси Бог.

Я в пояс поклонился людям, стоящим на площади. Чуть помедлив, Лиза повторила поклон за мной. Выпрямившись, я отвернулся лицом от собора и, поддерживая за локоть жену, зашагал к карете. В груди рождалось какое-то новое, теплое чувство. Чувство, что ты не один. Что все эти люди, что принесли цветы и свечи к дворцу, кто пришел вместе с нами проститься с нашим малышом и поддержать в трудную минуту — все они тоже моя Семья.[20]

* * *

Через неделю после поездки в собор у меня состоялся разговор с матерью. Очень многое после той трагедии, что обрушилась на нас, стало видеться по-другому, и это стало поводом для серьезных решений. Мне хотелось отблагодарить тех, кто помог мне в это трудное время. Первыми кандидатами на это, конечно, были близкие. Следующие несколько дней я потратил на написание новой редакции Павловского акта, официально разрешив всем потомкам Романовых вступать в брак вне зависимости от происхождения избранницы или избранника. Попутно были серьезно урезаны права на титулы Великих князей. Если в документе 1797 года титулы Великого князя, Великой княжны и Императорских Высочеств назначались всем императора сыновьям, дочерям, внукам, правнукам и праправнукам, то в новой редакции их могли получить только ближайшие родственники императора: дети, а также братья и сестры. Из внуков же титул получали только старшие сыновья, последующие поколения считались князьями императорской крови.

Таким образом, я хотел не допустить разрастания императорского семейства до неприличных пределов, как это случилось в нашей истории.

При этом правнукам присваивался титул «Высочество», а их потомству — «светлость». Изменялся и размер получаемого денежного содержания. Его пришлось заметно увеличить, дабы не вызвать серьезного негодования родственников. Кроме того, пришлось сделать оговорку, что обратной силы новая редакция не имеет и все титулы, полученные по старому учреждению, остаются неизменны вплоть до смерти лица, ими обладающего.

Мать пришлось уговаривать недолго: она, как любая женщина, желала своим сыновьям только счастья и потому полностью одобрила мое решение. Тот же, кого этот момент касался больше всего, до последнего ни о чем не подозревал.

Как-то вечером, после ужина, мы сидели в гостиной за обеденным столом и беседовали. Закончив дежурные темы о погоде, о родственниках и последних событиях светской жизни, разговор наконец-то добрался до главного.

— Я дам тебе свое благословение, — сказал я.

— Благословение? — переспросил брат, замерев с куском пирога в руке.

— На брак с Марией Мещерской, — пояснил я, помешивая серебряной ложечкой чай, — если ты ее действительно любишь.

Александр на несколько секунд застыл, переваривая услышанное. Я, не торопясь, отхлебнул из чашки душистого чая с бергамотом, терпеливо ожидая реакции.

— Но откуда?.. — наконец выдавил он.

— Ну, я же не дурак и не слепой, — усмехнулся я. — Или ты думаешь, что никто не заметил взглядов, которые вы друг на друга бросаете?

— Глупости, — Сашка покраснел и, отложив пирог, начал вертеть в руках серебряную вилку, — ничего такого не было.

— Ой ли? — приподнял бровь я, делая очередной глоток терпкого дымящегося напитка. — Может, еще скажешь, что наши бравые гвардейцы обознались и это не ты вылезал из ее окна по простыне в позапрошлую среду?

Брат залился пунцовой краской, явно не зная, что сказать. Вилка в его могучих ручищах сама собой свернулась в колечко. Я тоже молчал, глядя на него.

— А мать? А Учреждение? — наконец спросил брат.

— Напишем новое. Ты считаешь, что твое счастье для меня стоит меньше, чем какой-то клочок бумаги столетней давности? — глядя ему в глаза, спросил я.

В ответном взгляде было столько радости и облегчения, что я невольно улыбнулся. Сашка улыбнулся в ответ, а затем внезапно вскочил со стула и бухнулся передо мной на колени.

— Брат мой, прошу у тебя разрешения на свадьбу с Марией, — уткнув голову вниз, пробасил он.

— Даю тебе свое благословение, — сказал я, встав и возложив руку ему на затылок.

Почувствовав мою руку на голове, Александр замер, а потом вскочил и с ревом заключил меня в свои объятия. Мои кости ощутимо хрустнули, в глазах на миг потемнело.

— Отпусти, медведь, раздавишь, — отстраняясь и снова заполняя легкие воздухом, буркнул я.

— Спасибо, Никса, спасибо, — счастливо забасил Сашка, на щеках которого заблестели слезы радости, — я так боялся тебя и маменьку об этом просить.

— Не надо меня благодарить, Саша. — Моя улыбка получилась чуть-чуть грустной. — Каждый заслуживает права на счастье. Я люблю тебя, брат.

— Я тоже люблю тебя, Никса, — смущенно пророкотал Александр, и мы снова обнялись.

— А теперь беги, — через пару секунд шлепнул я его по плечу, — порадуй нареченную.

Дважды просить не пришлось. Сашка, опьяневший от счастья, как дикий кабан, не видя дороги, понесся в направлении западного крыла, где располагались комнаты фрейлин.

Судя по шуму, который будоражил дворец вплоть до глубокой ночи, радостные новости всерьез раззадорили молодых.

* * *

Этим апрельским утром я как никогда придирчиво осматривал свой мундир. Не столько потому, что те, ради кого я это делал, обратят на мою одежду внимание, сколько из уважения к ним. Сегодня я награждал оставшихся в живых немногочисленных героев Иканского дела.

В почетном окружении выстроившихся на Дворцовой площади полков тонкой шеренгой в два ряда в одном строю стояли вперемежку четыре десятка русских Рэмбо, Чак Норрисов и роботов из жидкого металла последней модели. Перед ними с шашкой наголо стоял, застыв подобно бронзовому изваянию, их отчаянно храбрый командир.

Мы с Лизой вышли из дворца. Собравшаяся за солдатскими спинами толпа приветственно взревела. Под приветственные крики многотысячной толпы мы подошли к жидкому строю уральских казаков, сопровождаемые сонмом придворных.

— Здорово, казаки! — поприветствовал я их.

— Здра-ви-я же-ла-ем, Ва-ше Им-пе-ра-тор-ско-е Ве-ли-чест-во! — оглушительно рявкнула, несмотря на малочисленность, сильно поредевшая сотня.[21]

— Пять месяцев назад, — громко вкратце решил рассказать о подвиге я, — сотня моих уральских орлов отправилась на осмотр местности и истребление небольшой шайки кокандцев. Однако близ селения Икан вместо небольшой банды она наткнулась на главные войско всего ханства. Два дня, в полном окружении, укрываясь за телами павших в голой степи, сотня стояла насмерть против десятитысячной орды! — Толпа притихла, с интересом слушая героическую историю. — На третий день боя, когда закончились вода и порох, есаул Серов отдал приказ о прорыве из окружения. Подобрав раненых, казаки выстроились в каре и как раскаленный нож сквозь масло прошибли все порядки яростно дерущихся кокандцев. Отбивая все атаки неприятеля, теряя по пути товарищей, сотня прошла с боем пятнадцать верст и воссоединилась с русскими частями, которые шли на выручку. Немногие оставшиеся в живых оправившиеся казаки сейчас вместе со своим командиром стоят передо мной. — Я указал на тонкую цепочку. — Благодарю за службу, орлы! — И, не давая казакам мне ответить, громко прокричал: — Ура героям!

— Ура! Ура! Ура-а-а! — раскатисто прогремели полки, поддерживаемые окружающей их толпой.

— Есаул Серов! Жалую вас за беспримерную храбрость, мужество и холодный ум в бою производством в следующий чин и крестом Святого Георгия третьей степени. — Подскочивший Сабуров торжественно вложил мне в руки Георгиевский крест, который я прикрепил на грудь поедающему меня глазами уже войсковому старшине.

Поочередно я наградил каждого казака Георгиевским крестом, пожимая крепкие мозолистые руки и благодаря за службу. После чего тепло попрощался с ними (надеюсь, ненадолго) и отправился во дворец, шепнув Рихтеру: «Вот тебе и пополнение в охрану, вербуй, пока горячо».

Отобедав в кругу семьи, что стал делать после покушения как можно чаще, я направился в свой кабинет.

— Его Императорское Высочество Великий князь Константин Николаевич, их превосходительства Николай Карлович Краббе и Андрей Александрович Попов ожидают вашего прихода, — едва я появился в приемной, доложил мне незаменимый Сабуров.

Я кивком поблагодарил своего секретаря и быстро вошел в кабинет. Господа мореманы, сидевшие к двери спиной, даже не заметили моего появления, увлеченно обсуждая первый русский броненосец.

— Проектирование башни, да и всего корабля слишком умозрительно и слишком поспешно, — услышал я полные скепсиса слова дяди, едва оказался в кабинете. — Не готовы ни новая броня, ни новые нарезные орудия, — отрубил он, жестом заставляя собеседников дать ему договорить. — Вы, Андрей Александрович, уж простите, занимаетесь откровенным гаданием на кофейной гуще. Пятов может вам что угодно наобещать со своей чудо-броней. Он ошибется на сотню-другую тонн и только руками разведет, а нам придется весь корабль перестраивать!

Смотрю, у нас на корабле давно ожидаемый бунт! Я решил немного постоять и послушать откровенный разговор, пока такая возможность была. Тем более что дядя был настроен весьма решительно. Впрочем, его можно было понять. Постоянная нехватка средств во флоте приучила его если не спешить и экономить, то не тратить деньги попусту — это уж точно.

— Пятов гарантирует, что броня будет весить именно положенное количество тонн, не больше и не меньше, — твердо возразил набычившийся Попов. А что ему еще делать? Не просвещать же дядю о наличии у меня такого чудесного источника информации, как ноутбук.

— Хорошо бы он еще смог гарантировать этот результат не в ущерб защите корабля, — продолжал гнуть свою линию Великий князь. — А орудия? А башня? Еще не готовы первые образцы, а масса уже заявлена, как будто и не было многочисленным проблем до этого дня!

— Ну будет вам, дядя, — вмешался в разговор я. Все резко обернулись на мой голос. — Расчеты Пятова позволяют с высокой точностью определить массу брони, работы над опытными образцами близки к своему завершению, так что считаю немедленную закладку «Петра Великого»[22] оправданной.

— Все же ты слишком спешишь, Николай, — не торопился соглашаться со мной дядя. Великого князя довольно сильно уязвляло то, что я лез в его епархию. — Взять хотя бы проектирование башен — для них не готовы ни броня, ни орудия, но механика разрабатывается, как будто нам это уже известно. Это же запланированный долгострой! Не лучше ли было бы сконцентрироваться пока на миноносцах и минах с автоматическим якорем?

«Угу, и потерять на строительстве броненосца еще год-другой, а потом и вовсе отказаться от мысли строить их на Черном море», — подумал я про себя, а вслух сказал следующее:

— Придется рискнуть, дядя, иначе мы не успеваем ничего построить на юге даже в случае успеха с новым броненосцем. — Я видел, что мои слова не убедили его, но спорить он перестал. — К тому же Обухову удалось решить проблему дефектов литья, продолжил я, не дождавшись его возражений. — Даже для больших калибров раковины и трещины в стволах, изготовленных из новых марок стали, больше не образуются. В скором времени флот получит первые трехсотпятимиллиметровые нарезные орудия.

— Отрадно слышать! — увидев, что Великий князь насупленно молчит, решил разрядить обстановку Краббе. — Если Путилов поставит нам машины, как обещал, то мы сможем полностью завершить броненосец уже через пять лет.

— Да-да! — недовольно воскликнул дядя. — Сможем! В единственном экземпляре! Уже сейчас нам все время не хватает рабочих нужной нам квалификации. Что будет, когда нам понадобится всемеро больше рук? Нам нужно начинать с униформы для преподавателей морских гимназий и училищ при верфях, а не с грандиозных прожектов! Иначе планы едва успеют воплотиться к войне с турками, да и то в единственном экземпляре, — со злостью в голосе снова выразил неудовлетворенность моими замыслами он.

Кажется, Константин Николаевич принимал мое вмешательство в дела флота куда ближе к сердцу, чем я думал.

— Но дядя! Я же уже увеличил финансирование! На эти ваши гимназии и техникумы отпущены вполне достаточные средства, — начал злиться уже я. — Не вы ли сами называли цифры?

— И первый результат от этих затрат мы увидим не раньше чем спустя три-четыре года, когда пройдут первые выпуски. А что прикажете делать до этих пор? Рабочие и так работают по четырнадцать-пятнадцать часов. Более того, его высокопреосвященство митрополит Исидор дал благословение людям на работы в праздничные дни и освободил от соблюдения поста! Исключительно благодаря этим мерам и щедрым сверхурочным удается выдерживать столь высокие темпы. Я решительно не понимаю, зачем мы так торопимся приготовить флот к 1874 году. Чем нас не устраивает, скажем, 76-й? Эти два лишних года позволят нам построить корабли без чудовищного напряжения сил и с куда меньшими затратами! Так почему же?!

— Потому что я так хочу! Вот почему! — не собираясь выдавать дяде тайну своего дневника, рявкнул я.

Великий князь был умным человеком и давно уже заметил мою неоправданную, в его глазах, уверенность в различных сферах. Но вместе с тем дядя был отъявленным властолюбцем, к тому же умел куда тоньше меня покорять умы людей. Поэтому я опасался довериться ему без оглядки.

— Ну что ж, — дядя проглотил горькую пилюлю, слегка скривившись. — Пусть будет так, как хочет государь.

Мы вернулись к обсуждению проекта первого русского броненосца, но разговор не клеился. Мрачно насупленный Великий князь, время от времени вставляющий вежливые, но весьма язвительные реплики, сковывал нашу беседу.

— Дядя, — оборвал я на полуслове вице-адмирала Попова, — если вам настолько не по нутру то, что мы делаем, мы можем забросить флот к чертовой бабушке и заняться разработкой турецкой войны без его ведущей роли. К сожалению, война будет обречена на провал, быть может, даже повторится крымский сценарий, но ведь вам нет до этого никакого дела, не правда ли?

— Николай! — взвился дядя, вскакивая с кресла и бледнея от гнева. — Неужели ты забыл, как я недавно стоял перед тобой на коленях, радея о благе державы! — Краббе и Попов удивленно повернули головы. — Ты хочешь от меня откровенности и поддержки?! — Великий князь явно вышел из себя. — Так почему же ты плетешь интриги за моей спиной? Пусть ты отвернул от меня моих сторонников, того же Рейтерна. Ну и черт с ним! Но почему я более не заправляю всеми делами во флоте? Почему на вооружение принимается сомнительная модель броненосца, а меня ставят в известность задним числом? — Великий князь стоял, сжимая кулаки, как будто готовый броситься в драку, и тяжело дышал, глядя на меня исподлобья.

— Дядя, — как можно более спокойно обратился к нему я, — вам кажется, что у меня есть сведения, которых нет у вас. — Я сделал паузу. — Это не совсем так. У меня есть определенные догадки, есть определенные чаяния. Благодаря моей тайной переписке с Бисмарком у меня есть зыбкая надежда, что к тому времени, когда начнется война с турками, Европе будет совершенно не до нас. Вы понимаете, о чем я говорю? — говоря полуправду, тонко обманывал его я. Тайная переписка с Бисмарком действительно велась, хоть немного и не о том. И о грядущей заварухе в Европе мне было известно, но из совершенно других источников. — Пусть мои надежды не оправдаются, но подготовиться к войне я считаю своим долгом. Поэтому мне бы хотелось более не возвращаться к этой теме, пока ситуация не прояснится. — Вы готовы работать на таких условиях, Константин Николаевич? Прекрасно! — получив утвердительный кивок, воскликнул я. — Тогда вернемся к обсуждению проекта броненосца, предложенного Андреем Аркадьевичем.

Глубокой ночью охрипшие от споров господа флотоводцы и кораблестроители покинули мой кабинет. Все погрузилось в тишину, пробуждая во мне философскую жилку.

Как убедить своего подчиненного, что делать нужно именно так, а не иначе, не открывая ему тайны дневника? Как заставить поверить умного человека, что тебе виднее, не приводя сколь-нибудь значительных аргументов и сразу выдавая готовый ответ?

Как же тяжело свернуть с проторенного пути колесницу истории. Каких усилий стоит мне выдрать ее колеса из глубокой колеи, как только дело заходит о каком-то глобальном вопросе. Какой, к черту, эффект бабочки в геополитике! Расстановка сил никогда не меняется без великих потрясений или многолетней кропотливой работы. Как во внутренних вопросах, так и во внешних.

Британской империи все так же было выгодно и безопасно держать слабыми континентальные державы в Европе. Все так же тщательно она следила за усилением любой из них, все так же плела козни у них за спиной и вставляла палки в колеса, все так же стремилась столкнуть лбами целые империи. По-прежнему кормили Россию крестьяне, давая львиную долю дохода казне, все так же сильны были позиции дворян и слабы промышленники. Однако история знала немало примеров, когда стальной волей правительства, оплачивая ошибки большой кровью и целыми морями слез простого народа, ход истории удавалось кардинально переменить. О бескровных разворотах истории мне, к сожалению, ничего известно не было.

Как просто мне виделось мое правление вначале! Я приказываю, а мне радостно рукоплещут и с улыбкой бегут исполнять. Но, к сожалению, не бегут, тем более радостно. Жизнь внесла свои коррективы. Управление огромной империей и многими миллионами подданных не так сильно отличалось от управления небольшой фирмой, как я себе воображал. Так же нужно было добиваться личной заинтересованности исполнителя, чтобы тот вложил в работу всю душу, по-прежнему приходилось уговаривать, наталкивать на мысли и идеи, чтобы принимались как свои. Конечно, можно и приказать — все в совершенной точности исполнят, боясь проявить инициативу даже там, где она совершенно необходима. Послушные и ревностно-угодливые болваны-исполнители порой вреднее открытых врагов.

Я с отвращением взглянул на гору неразобранной корреспонденции на столе, недобрым словом помянув свое желание вникать в детали. Кавказская война, крестьянские волнения в Костромской губернии, жалоба на Дена от курского чиновничества и дворянства с сотнями подписей, рапорт Муравьева о волнениях в Польше и Привисленском крае, бои в Туркестане, письмо Советова… Я вздохнул и, стряхивая усталость, принялся за работу.

В мае 1864 года Александр Васильевич Советов, выдающийся русский ученый-агроном, был посвящен в тайну моего дневника. Одновременно с этим он заимел громадное количество всевозможной сельскохозяйственной литературы и получил от меня очень сложное и расплывчатое, но без преувеличения одно из важнейших для нынешней России задание. Я потребовал от него в рекордные сроки приготовиться к приему русских переселенцев на Северном Кавказе и в Казахстане. Вернее, как приготовиться? Выработать максимально правильную модель ведения хозяйства с учетом местных условий и уже по-новому подготовить агрономов для прибывающих крестьян.

Понимая, как трудно менять что-либо «сверху» в аграрно перенаселенной и консервативной общине европейской части Российской империи, я не терял надежду улучшить ситуацию в новых землях. Я наделил Александра Васильевича весьма широкими полномочиями, снабдил деньгами, оторвав те с кровью от сердца, и отправил готовить материалы и набирать агрономов для будущей Сельскохозяйственной академии. Обойдясь без гипноизлучателя, я сумел заставить Советова проникнуться важностью миссии, добавив напоследок, что жду результата как можно быстрее. Правда, скорее всего, здорово переборщил с угрозами в случае неисполнения поручения.

Советов после недельного затворничества и изучения бумаг запросил у меня дополнительной литературы и через три дня вихрем умчался в сторону казахской степи. Мои красивые обороты «не сносить головы», «в Сибирь по этапу», «пасти белых медведей» и особенно мне понравившийся «это будет первой экспедицией к Северному полюсу» придали этому степенному человеку небывалую энергию и… наглость. Видимо решив, что ему действительно не сносить головы в случае провала задания, он набрал полсотни уже опытных агрономов и две сотни желторотых выпускников, многие из которых еще были недоучены. На этом Александр Васильевич, под ногами которого просто горела земля, останавливаться не стал. Решив, что с России не убудет, а ему очень надо, он решительно мобилизировал еще и пару тысяч крестьянских семей в нескольких южных губерниях, о чем мне тут же не преминули пожаловаться. Хотя, вероятно, жаловались губернаторы не из-за крестьян (чего им их жалеть-то?), а из-за постоянных требований предоставить то или иное в самые короткие сроки.

Присылая мне отчет не реже раза в неделю, напрягая все доступные ему силы, Советов пинками, угрозами и матом завел свою неповоротливую машину. Пригнанные крестьяне засеяли земли и принялись обустраиваться на новых местах жительства, нанятая артель рабочих аврально строила академию для разместившихся в Оренбурге агрономов. Едва крестьяне перевели дух после строительства домов, им были нарезаны земли для лесопосадок и размечены места для озер. Нисколько не заботясь, как именно удастся насадить нескромного размера лесополосы и как будут выкопаны озера, Советов клятвенно пообещал тем, кто не справится, что в Сибирь он без них ни за что не уедет. Тихо роптавшие до этого агрономы взвыли дурными голосами, когда горящий энтузиазмом ученый освободился от обустройства крестьян и вплотную принялся за их учебу…

После недолгих раздумий Советовым был выбран самый размашистый, но вместе с тем и, наверное, единственно верный путь освоения целины Казахстана. Разработанный еще в сталинские времена проект предусматривал колоссальный объем работ — требовалось выкопать тысячи озер, насадить десятки тысяч квадратных километров леса. В теории будущая система обещала быть устойчивой и самодостаточной, то есть не требовать больших усилий на ее поддержание, а гидрография региона должна была поменяться таким образом, что поворачивать реки вспять становилось просто ненужным.

Прошедшей осенью ученый жаловался мне, что первый урожай на целине был настолько велик, что крестьяне не смогли им нормально распорядиться. Несмотря на все предупреждения о высочайшей урожайности целинных земель, немало зерна сгнило из-за отсутствия вовремя построенных амбаров. Тем не менее этой весной он уже переселил еще три тысячи семей из-за острой нехватки рабочих рук и явно не собирался останавливаться на достигнутом. Сетуя, что заставлять крестьян пахать как нужно и именно там, где нужно, придется вместе с казаками, он был преисполнен самых радужных надежд. Так, например, за зиму были построены училище для землемеров и школа для крестьянских детей. Едва только начав подготовку к освоению целины, Советов столкнулся с катастрофическим недостатком грамотных людей и поспешил принять соответствующие меры.

Читая еженедельные отчеты о проделанной работе, я невольно задумался об эффективности кнута. Если написанное верно хотя бы наполовину, то, возможно, мне стоит задуматься не столько об изобретении поощрений, а ограничиться одними только угрозами и наказаниями?

Глава 14

КАВКАЗ

Кавказский вопрос. Один из самых политизированных вопросов России XX и XXI веков. Проблема, которая дремлет, пока держава сильна, и проявляется, лишь только центральная власть ослабит вожжи. Из-за постоянной предвзятости сторон, из-за эмоций и чувств, питаемых историками к объекту исследования, докопаться до правдивой истории Кавказской войны трудно, а порой уже и невозможно. Некоторыми даже, несмотря на огромное количество фактов и исследовательских статей, считается, что Кавказская война один из самых малоизученных периодов русской истории. Не случайно говорится, что лучшая ложь — полуправда. Замолчать некоторые факты, подчеркнуть другие, и вот она, история, в том виде, в котором ее хотел получить заказчик.

Копаясь в материалах по истории этой войны, можно легко проследить, что в большинстве случаев статьи писались для определенных целей. Продемонстрировать всему цивилизованному миру русское варварство и жестокость или наоборот, показать, что русские несли свет знаний и немыслимые блага диким горцам, освобождая их от чего-нибудь. В XXI веке вообще очень модно стало объявлять то, что ты делаешь, борьбой за свободу и независимость. И совсем не важно, от чего будет эта свобода и независимость, главное, чтобы такая она была. К моей радости, при той моей жизни я не увидел, как эту идею довели до абсурда измышлениями на тему, что космонавты не летают в космос, а сражаются за свободу от гравитации. Однако узнать о том, что кавказские террористы, убивая женщин и детей, борются за свободу и независимость от русской власти, мне довелось. Объяви свое дело битвой за возвышенное сбрасывание оков, как учит нас Запад и его послушное орудие Голливуд, и дело в шляпе. Если ты говоришь что делаешь что-то ради свободы, то общественное мнение просто обязано тебя поддержать. Но оставим эту тему, ведь это уже практически религиозный вопрос для западного мировоззрения, вопрос веры, где бесполезны любые аргументы, и вернемся к нашим горцам.

Получив столько противоречивых материалов и их предвзятый анализ, я растерялся, но потом задался вопросом: чему же все-таки верить? Как докопаться до того, что с высокой вероятностью могло бы претендовать на правду? Я решил попробовать, опираясь на многочисленные достоверные сведения и их анализ, выстроить для себя историю Кавказской войны хотя бы в общих чертах.

Итак, не стало чем-то удивительным, что расхождения во мнениях историков начинаются с самого начала: датой начала войны русскими принято считать 1817 год, а кавказскими и западными (в основной массе) 1763 год. Следует обратить внимание, что последняя дата не что иное, как год начала строительства Моздокской крепости на левом берегу Терека. То есть это дата, когда войска Российской империи впервые появились на черкесском берегу этой горной реки. Появились там наши войска, кстати, по горячей просьбе одного из кабардинских князей, ослабленного войной с другими родами «дружного и единого» черкесского народа. Кавказский князь Кургоко Канчокин и его люди, спасающиеся от своих могущественных противников, грозящих им смертью, полностью перешли в русское подданство и даже крестились в православие. Получивший имя Андрея Иванова после крещения, князь попросил императрицу Екатерину Великую о строительстве крепости на своих землях для защиты от неприятелей.

Этот исторический факт первого вступления на черкесскую землю многими трактуется по-разному. Как обычно, все зависит от политических взглядов и убеждений, которые человек разделяет. Одна версия утверждает, что мы выполняли благородную миссию защиты православного Кавказа и русского населения, страдающего от черкесских набегов. Другая, нейтральная версия, утверждает, что Россия, хотя и хотела расширения своего влияния на Северном Кавказе, не имела для этого особых возможностей и потому воспользовалась предложением в меру своих скромных сил, не желая упустить столь выгодное предложение. По моему мнению, это наиболее правдоподобная теория. Как ни прискорбно это звучит для всех нас, но Россия еще долгие годы могла мириться (и мирилась) с тем, что основной доход черкесские народы получали от набегов на наши земли, пленяя русских и продавая их в рабство туркам. Но вот упустить такую благоприятную возможность увеличить свое влияние на Кавказе Екатерина не пожелала. Есть еще и третья, наиболее распространенная на Западе версия. Судя по ней, просьба кабардинского князя о строительстве крепости была лишь предлогом для начала полномасштабной Кавказской войны, начатой русскими. Что же, тоже версия как версия.

Я продолжил исследования вопроса и решил посмотреть на действия Российской империи, на ход «полномасштабной» войны и то, какие силы были в ней задействованы.

Для начала я четко уяснил себе — на Кавказе никогда не было единства. Не было единой борьбы горских народов против русских захватчиков, а вот резня всех со всеми очень даже была. Много позже, в то время как покорялся Восточный Кавказ, когда чеченские и дагестанские племена вели войну с Россией под руководством знаменитого Шамиля (кстати, иногда довольно успешно), в то же самое время многочисленные и сильные племена черкесов Западного Кавказа помогали своим соседям крайне мало, несмотря на все усилия посланцев прославленного полководца. Более того, даже родственные между собой племена черкесов (которые именовали себя адыгами) не могли поладить друг с другом внутри своих племен, находясь на грани ужасного поражения в конце Кавказской войны. Доходило до того, что русские войска штурмовали один аул, а соседний не только не приходил соседям на выручку, но и присылал в подмогу русским войскам добровольцев.

На протяжении всей войны кавказцы постоянно воевали с кавказцами, пользуясь русскими войсками для сведения личных счетов. То прорусские князья попросят помощи в подавлении крестьянского восстания на своих землях, то перешедший на русскую сторону князь попросит дать войск для разгрома своих врагов. Россия в помощи не отказывала — присылала войска, всячески поддерживая своих союзников-князей, нередко возвращала назад беглых рабов и крестьян, которые переходили на русскую сторону в огромном числе, ища себе защиты и покровительства. Только в 1767 году, едва закончилось строительство Моздокской крепости, десять тысяч горцев просили Екатерину Великую принять их под свою руку, не желая больше подчиняться власти своего князя. Более того, адыги массово записывались на русскую службу и шли в казаки, причем служили верно, на совесть. Этому есть множество свидетельств, но, пожалуй, наиболее красочно их заслуги подчеркнет выдача 750 Георгиевских крестов[23] для мусульман за отличие на Кавказе. Учитывая трудность получения этой всеми уважаемой награды, можно заключить, что одних только горцев-мусульман, не принявших христианство, в русской армии на Кавказе служило очень и очень много. А ведь немало было еще и тех, кто христианство принял.

Горцы сражались с горцами с самого начала Кавказской войны. Так, например, долгое время с русской стороны война шла едва ли не силами одних только терских и кубанских казаков. Я всегда считал, что основу казачьих войск составляли русские беглые крепостные крестьяне и разбойники, оказалось же, что людей со славянскими корнями среди терцев и кубанцев не набиралось и половины, по крайней мере, в начале истории этих казаческих войск Добролюбов, исследуя состав кубанского казачества в конце XVIII века, писал, что оно частично состояло из «1000 душ мужского пола, добровольно вышедших из-за Кубани черкес и татар» и «500 запорожцев, вернувшихся от турецкого султана». Конечно, спустя полвека славянской крови значительно прибавилось, но и черкесов было уж точно немало. Еще одним ярким примером активного участия черкесов на русской стороне являлось то, что при первой обороне русской крепости Моздок наравне с русским гарнизоном всего из 214 человек крепость защищали кабардинцы во главе со своим князем, на земле которого крепость и была поставлена.

Для того чтобы представить начальный размах войны со стороны черкесов, мне пришлось прибегнуть к некоторым расчетам. Благодаря различным источникам стало возможным довольно точно оценить численность одних только народностей (не народов!) адыгской группы в один миллион двести тысяч человек. По признаниям самих черкесов и историков того времени, они могли выставить более чем стотысячную опытную армию. Но, как известно, все познается в сравнении. Когда Советский Союз сражался с фашистской Германией из последних сил, он мобилизировал на войну почти 20 % населения. Следует добавить, что впоследствии Германия поступила так же, поставив под ружье даже несколько больше 20 % своего населения. То есть можно справедливо заключить на этих примерах: когда на весах лежит судьба всей нации, всего народа, в строй встанет каждый пятый. Для одних только черкесских народностей это 240 тысяч воинов. Причем около половины войска составит закаленная в боях конница, которой по достоинству восхищался весь мир. Только терские и кубанские казаки, перенявшие у своих противников все: от лошадей, оружия и манеры езды до головных уборов, могли на равных противостоять черкесским воинам.

Оценить русское войско было намного проще. Совершенно точно известно, что в 1770 году, когда с начала строительства Моздокской крепости прошло семь лет, гарнизон в ней составлял всего две сотни человек, а в 1773-м немногим более двух тысяч. Получается, что одна из самых кровопролитных войн в истории России начинается с атаки силами одного полка против всех сил Кавказа? Это как если бы Наполеон отправил на войну с Российской империей один полк, а Гитлер в июне 41-го выделил против СССР всего лишь одну дивизию. Это просто откровенное презрение к силам противника. Как такое возможно в войне с грозным и могучим врагом, который мог привести под стены крепости сто тысяч опытных и умелых воинов, а в случае нужды довести армию едва ли не до четверти миллиона? Ответ очевиден — никто не собирался воевать со всем Кавказом и уж точно никто не начинал полномасштабной войны.

Кавказ был разобщен, там не было единства, им там даже и не пахло. Черкесы Западного Кавказа имели возможность выставить армию огромного числа и… одновременно с этим не могли. Это было совершенно немыслимо, просто невозможно собрать столько различных отрядов, не одно поколение сводящих между собой кровные счеты, без суровой дисциплины. Так получилось, что с одной стороны, черкесский воин не слушался приказов, в войсках царила немыслимая для армии демократия и индивидуализм. Воин был волен уйти в любой момент, никому и ничего не объясняя, и остальные считали это нормой. Командиры в войнах адыгов скорее не приказывали, они просили. Мысль о том, чтобы наказывать солдат, ругать или тем более бить или пороть, была просто кощунственной. Когда воин считал, что поход ему больше не интересен, когда был недоволен командиром, он собирался и уходил. Я представил себе сюрреалистическую картину, как зимой 41-го с Волоколамского шоссе под Москвой солдаты не из Москвы спокойно уходят на пару месяцев домой, навестить своих жен, и мне стало просто не по себе.

Конечно, не так все просто было с черкесскими вольностями. У них существовал сложнейший всеохватывающий свод социальных норм на все случаи жизни — хабзэ, который предписывал, как поступать в определенной ситуации. Этот свод складывался на протяжении многих веков и представлял собой по-настоящему уникальное явление. Кодекс правил, которые скорее не соблюдались — ими жили. Он чрезвычайно сложен, и изучение его займет много времени, да оно и не столь важно, сколько интересно. Важно лишь то, что он был идеально заточен для экономической ниши того мира, в котором жили адыги. Мира, в котором все вращалось вокруг величайшей в мире, по их мнению, Османской империи. Веками они оставались одними из главных поставщиков рабов турецкому султану, а после того как было покорено Крымское ханство, конкурент черкесов на ниве работорговли, то и вовсе стали незаменимы. Однако картина мира с течением времени менялась, Османская империя все сильнее дряхлела и слабла, на севере зажглась восходящая звезда России, а хабзэ оставался неизменным — черкесы по-прежнему были ориентированы только на Турцию.

Именно в сочетании этих факторов и крылась страшная трагедия народностей Западного Кавказа — они не смогли измениться вслед за изменившимся миром. Они жили в своем замкнутом традиционном обществе, не интересуясь делами внешнего мира, пока он не пришел к ним на порог. Чем-то эта ситуация напоминает самоизоляцию Японии, которую насильственно нарушили европейцы, за исключением того, что основу экономики этого островного государства не составляла работорговля европейцами. Что сделала Япония, получив страшную и позорную оплеуху? Она объявила революцию Мэйдзи, с потом и кровью встраиваясь в существующий миропорядок. Что сделали адыгские племена? Создали ли они так необходимое им государство, созвали ли единую армию, сплотились ли перед лицом могучего северного противника? Три раза нет. Они продолжали жить своей традиционной жизнью, которой многие так восхищаются теперь. Но это не могло продолжаться вечно — Османская империя утратила свою ведущую позицию в регионе, а черкесские набеги сдерживали освоение плодородных земель юга России. Начинает строиться Кавказская линия, начинается планомерное наступление в глубь черкесских земель. Тем временем на Восточном Кавказе талантливый полководец и правитель имам Шамиль сумел объединить под знаменем газавата, священной войны против неверных, племена вайнахов: все роды и общины чеченцев, дагестанцев и аварцев. Шамиль под натиском обстоятельств создает исламское государство и делит его на военноадминистративные округа, вводит налоги, создает регулярную армию и даже не просто заводит собственную артиллерию, а отливает пушки на своих заводах! И все бы ничего, вот только зарождающееся Восточно-Кавказское государство и думать не могло помириться со своим могучим северным соседом. Конечно, не факт, что Россия оставила бы планы по присоединению Чечни и Дагестана, однако иметь под боком маленькое враждебное государство, которое больно кусает, как только у империи скованы руки (как было во время Крымской войны), и не принимать это во внимание просто невозможно. Страна, созданная и живущая под лозунгом газавата, в принципе не могла мирно жить с нами в регионе, где все немусульманские земли входили в состав Российской империи. Не могли по-прежнему жить и народности Западного Кавказа — была построена Черноморская береговая линия, положившая конец выгодной работорговле. Весьма примечательно, насколько болезненно восприняли утрату возможности торговать рабами адыги, именно тогда они собирают одну из крупнейших своих армий и штурмом, с огромными потерями, берут несколько укреплений.

Российскую империю в западных статьях часто обвиняли в том, что она не хотела помириться с белыми и пушистыми черкесами, что Россия должна была сесть за стол переговоров. Но сохранилось более чем достаточно свидетельств, как на протяжении целого столетия все попытки России договориться с адыгскими князьями не имели успеха именно по причине того, что черкесы нуждались в набегах. Все попытки заключить мирный договор раз за разом отвергались или договор немедленно нарушался. Даже в 1861 году, когда уже пал Восточный Кавказ, когда против Западного стянули огромную армию, адыгские князья, как и сто лет назад, требовали срыть Моздок и вывести все войска с Кавказа. Насколько сильно нужен был России мир на Кавказе, можно судить по тому, как после окончания Крымской войны, несмотря на тяжелейшее экономическое положение России, на Кавказе была сосредоточена огромная армия в 200 тысяч человек. Это больше, чем вся регулярная армия Российской империи в преддверии войны с Наполеоном. Только на покорение горцев с 1856 года шло до 20 % бюджета страны. Для сравнения, Советский Союз, сражаясь изо всех сил во время Великой Отечественной войны, отдавал на армию немного более 50 %. Такое внимание кавказской проблеме, когда враг не стоит у ворот твоего дома, ярко свидетельствует о ее чрезвычайной остроте.

К концу 1864 года, когда огромной русской армией был полностью покорен север Восточного и Западного Кавказа, но еще задолго до окончательной победы во весь рост встала проблема, что делать со строптивыми побежденными. В то время как дагестанцы с чеченцами не представляли значительной угрозы, находясь на значительном удалении от Османской империи, черкесы, в силу своего географического положения, по-прежнему оставались опасны. Для недопущения возможности новой войны, после покорения Кавказа адыгам было предписано покинуть родные, но труднодоступные горные аулы, из которых так удобно совершать набеги, и переселиться на равнины. Для этого им было специально отведено полтора миллиона десятин самой плодородной земли на юге России. Тем же, кто не желал переселяться на указанные места, было велено выехать в Турцию в течение двух с половиной месяцев. Таким образом, черкесским народам был предоставлен один из самых гуманных выборов, который может предоставить победитель, не желающий новой войны. Либо получить одну из самых плодородных земель в Европе и стать русскими подданными, либо беспрепятственно выехать к своим верным союзникам. Совершенно неожиданно для русского правительства львиная доля адыгов, ведомая своей знатью и муллами, сделала выбор в пользу отправки в Турцию, которая виделась им едва ли не землей обетованной. Сотни тысяч их вышли к морскому побережью в ожидании немедленной отправки в Османскую империю. Ни сейчас, ни тем более тогда это было просто технически невозможно. Ни русская, ни турецкая администрация не ожидали такого наплыва переселенцев…

Выделенных для перевозки адыгов кораблей катастрофически не хватало. И русские и турки нанимают дополнительные суда, задействуют военные корабли, снимая с них вооружение, раздают деньги и хлеб (правда, в совершенно недостаточном количестве), чтобы помочь адыгам пережить зиму. Но, несмотря на все предпринятые меры, десятки тысяч адыгов погибают на русском и турецком берегах от эпидемий, холода и голода. И все же движение в Турцию не ослабевает. Вслед за первой волной, взбаламученные знатью и религиозными лидерами, начинают переселяться те народы, которые уже десятки лет жили в мире с Российской империей. Уходят служащие в русской армии офицеры, уходят те, кто годами воевал против немирных горцев. Происходит просто немыслимое. Царская администрация в недоумении шлет в Петербург послание за посланием — «Что делать? Черкесы уходят!» Вот как описывает это генерал Фадеев: «Вслед за вновь покорившимися горцами потянулось в Турцию довольно значительное число других, живших уже некоторое время под русской властью. Одних побуждал фанатизм, другие не хотели отстать от родственников, третьи шли потому, что мир идет; все ждали щедрых и богатых милостей от хункяра (султана), который представлялся им идеалом всемогущества и неисчерпаемого богатства. Что бы ни говорили выходящим, у них был один ответ: „Нам хорошо у вас, но мы хотим положить свои кости на святой земле“. Но на этом странность переселения не оканчивается, далекие чеченцы и даже некоторое количество давно покорившихся осетин желают отправки в Турцию.

Тем временем набирает ход обратный процесс. Оказавшись на святой земле, в Османской империи, горцы узнают, что никому не нужны. Турецкая администрация не готова к такому наплыву нуждающихся в земле и заботе горцев. Всячески приветствуя первых поселенцев из богатых князей и дворян, которые были в состоянии купить все необходимое себе сами, турки оказались не готовы разместить сотни тысяч обнищавших горцев. Черкесов начинают селить в бесплодных пустынях Сирии, Ливии и Египта, селят на каменистых землях Балкан, где, будучи не в состоянии себя прокормить, они вынуждены превращаться в разбойников — страшных башибузуков. Десятки тысяч черкесов гибнут от голода там, куда так стремились. Сказка о невероятном богатстве и могуществе султана рушится прямо у них на глазах. Начинается движение горцев обратно. Но если в Турцию горцев доставляли бесплатно, то вернуться оказывается дорогим удовольствием. Для обнищавших и оголодавших черкесов средства, запрашиваемые перевозчиками, кажутся просто неподъемными. В Россию устремляются послания и посланники с мольбой вернуть их обратно. Черкесы готовы смирить свою гордыню и покориться, многие даже готовы отречься от ислама и принять православие. Однако по туманным причинам Россия отказывается оплачивать перевоз пожелавших вернуться адыгов. То ли денег пожалели, то ли не хотели накалять обстановку, то ли обиделись на столь черную неблагодарность и были не готовы простить. Как бы там ни было, в конечном итоге практически все черкесы покинули свою родину и очутились в Турции, в отличие от тех же чеченцев и дагестанцев, которых едва ли не насильно удержали на месте».

Я попытался вспомнить теракты черкесов или последующие войны за независимость Адыгеи и не смог, в то время как чеченцы и дагестанцы были на слуху. Ну что же, если метод работает, а желающих пруд пруди, почему бы не поспособствовать? Привитая гуманным двадцать первым веком жилка лишь лицемерно попросила сделать переселение мягче, чтобы как можно меньше адыгов погибло на русском берегу, возлагая всю ответственность на турок. «В конце концов, — успокаивал я себя. — Если люди рвутся к правде, желая узнать, насколько действительно плоха „тюрьма народов“ и как прекрасна блистательная Порта, то стоит ли их удерживать себе в ущерб?»

«Весной 1864 года, когда Кавказская война вот-вот должна была закончиться, в выбор, предоставленный адыгам, по моему указу были внесены важные поправки. Всем черкесам, за исключением крестившихся в православие, запрещалось ношение кинжала, традиционного атрибута кавказского наряда. Огласив это, я во всеуслышание кивнул на пример Британии, запретившей в свое время ношение килта, традиционной шотландской юбки, для ускорения ассимиляции непокорных дикарей. Именно с такой формулировкой напечатанная через подкупленного нами журналиста в лондонской „Таймс“ статья вызвала бурное негодование в Шотландии. Журналист не преминул упомянуть мое восхищение изяществом и гуманностью приказа. Внутренние проблемы Туманного Альбиона от моего показного англофильства бальзамом легли мне на душу.

Понимая, что горцы будут крайне недовольны указом, я хотел подстегнуть эмиграцию — пусть остаются только те, которые действительно готовы покориться и будут верны России. Во всем остальном поначалу отличий от моей истории практически не было. Я только учел, что срок в два с половиной месяца был совершенно нереальным для переселения в Турцию такой массы желающих и увеличил его до пяти лет. Черкесские народности должны были переселяться одна за другой, чтобы избежать одновременного скопления на берегу Черного моря нескольких сотен тысяч переселенцев. Одновременно с этим я заранее озаботился поиском и даже, насколько позволяли финансы, строительством кораблей, в Азовском море даже было начато строительство верфи под Эльпидофоры.

Таким образом, не желающим переселяться на равнину и расставаться с кинжалами предстояло отправиться в Турцию. Впрочем, черкесов стоило скорее удерживать от массового исхода, чем поощрять к нему. Первыми к переселению приступили жившие на берегу моря разбойные черкесы-шапсуги. Следом за не успевшими отбыть шапсугами, несмотря на запрет, двинулись черкесы-убыхи. Немало старейшин других черкесских народностей тоже привели свои аулы к морю намного раньше положенного времени. Несмотря на все меры, принимаемые военной администрацией, более трех сотен тысяч горцев скопились к зиме на побережье в ожидании отправки — появился совершенно дикий слух, что русский царь вскоре запретит воссоединение единоверцев. В середине осени горцы хлынули к морю сплошным потоком. Зашевелились даже далекие чеченцы и дагестанцы, раньше времени проснулись черкесы-бжедуги, тонкой струйкой потянулись к морю осетины. По моему приказу перед отправлением каждого корабля сообщалось, что обратно мы примем только готовых принять православие. Адыги лишь презрительно кривились и сплевывали в ответ. Они еще не знали, какие беды ждали их впереди.

Для уменьшения потока переселенцев в начале нового 1865 года я приказал мобилизовать всех терских и кубанских казаков, а всей Кавказской армии силой удерживать горцев на месте. Попав на обработанную имамами и знатью почву, мера во многих местах возымела действие, прямо противоположное задуманному. Еще колебавшиеся черкесы теперь уверились, что всех, кто останется в аулах, собираются насильно крестить, и ринулись к морю, невзирая на кордоны и даже вступая в бои. Далеко не всех переселенцев удалось задержать и призвать к порядку. Катастрофа стала неминуемой…»

Сидя за столом своего кабинета, я с горечью читал сухие строки доклада. В Османскую империю было переправлено всего лишь 172 тысячи человек, более полумиллиона черкесов собрались на побережье. Подсчитать их точное число сейчас не представляется возможным. Судя по докладу Евдокимова, количество жертв от прокатившихся эпидемий не поддается никакому учету Видимо, это судьба.

Даже напрягая все имеющиеся в нашем распоряжении силы, отправить всех желающих в этом году не представлялось реальным. Турки уже давно столкнулись с вопросом, куда девать все прибывающих переселенцев, и корабли стали присылать заметно реже.

«Перевозите в Трабзон. Пусть турки сами развозят черкесов, куда захотят», — черкнул я в ответ на доклад генералу Евдокимову. Будем возить по кратчайшему пути, пусть турки занимаются проблемами расселения как пожелают.

Я резко встал из-за стола, от чего на миг потемнело в глазах, подошел к окну и приоткрыл себе маленькую щелку для доступа свежего воздуха. Обмотанное шарфом горло немилосердно болело, и я с неудовольствием покосился на забытую на подоконнике трубку. Курить в таком состоянии не хотелось совершенно. Да и вообще, нужно немедленно заняться своим здоровьем, а то, не ровен час, заработаю себе целый букет болезней по глупости. Даже отличное здоровье можно угробить, если совершенно о нем не заботиться и вести мой образ жизни.

Сокрушенно помотав головой и прикрыв окно, я вернулся в свое кресло и взял следующее письмо, разбирая еженедельные отчеты и почту, что с недавних пор взял себе за правило. Письмо было от Менделеева, он писал, что сумел получить тротил (динамит был получен и запатентован еще полгода назад), а теперь опять жалуется, что не хватает персонала. Для наладки эффективной технологичной цепочки производства требуются годы и обученные работники. Ну вот, начинаются чиновничьи замашки. По каждому поводу предупреждать, на все жаловаться, как будто я жду от него немедленного результата! «Обучать работников по примеру Путилова. Срок на наладку производства — год», — черкнул я поверх конверта и отложил в сторону. Вечером Сабуров напишет ответ по всем правилам.

Следующее письмо — коллективная жалоба курского чиновничества и дворянства на генерал-губернатора Дена. Хорошо! Значит, они с Салтыковым уже принялись за работу. Кидаю письмо в мусорную корзину для макулатуры — еще пригодится.

Ого, письмо из Аляски. Дмитрий Иванович Котиков, ставший после Максутова и расформирования Российско-Американской компании губернатором Аляски, докладывал о необходимости прислать больше русских переселенцев и основать военно-морскую базу, без которой наши владения мы удерживали одной только милостью соседей и бесполезностью приобретения. Также Котиков жаловался на иностранных китобоев, которые ввиду полного русского бессилия производят свой промысел прямо в виду берегов, несмотря на все запреты. Решив по-петровски выкрутиться из сложной проблемы, я рекомендовал всю выручку от продажи пушнины тратить на флот и перевозку поселенцев, заодно пообещав выслать денег на покупку какого-нибудь легко вооруженного корыта в САСШ и прислать партию матросов да сотню казаков с семьями на поселение. Отметив у себя в блокноте отдать распоряжение переселить казаков-добровольцев и перевести какого-нибудь молодого и горячего морского офицера с небольшой командой на Аляску, я принялся за дальнейший разбор почты.

Следующие письма все больше напоминали сводки с фронтов. В Смоленске опять польский погром, в Киеве еврейский, отдельные выступления дагестанских фанатиков, тобольский губернатор сообщает о волнениях среди ссыльных, восстание на строительстве Кругобайкальского тракта… Стоп! Кругобайкальское восстание должно было случиться в следующем году. Я хватаю дневник-ноутбук, и точно — лето 1866 года, сейчас же май 1865 года. Странно, поляков там лишь немногим больше, чем в моей истории. Хотя, видимо, отношение к ним да и условия содержания стали куда более жестоки, чем в моей реальности.

Столетов пишет о категорической неготовности принимать русских переселенцев на Северном Кавказе, просит повременить еще три года, а лучше четыре, в крайнем случае слать в Казахстан. Сельскохозяйственные академии на Кавказе и в Казахстане едва основаны, и хотя в них набирают уже готовых агрономов, для их обучения требуется время, даже если исследования берутся прямиком из дневника-ноутбука. «Два года максимум. Набирать агрономов вдвое более, чем требуется, все равно потом не хватит», — чиркаю я на конверте с письмом и откладываю в сторону.

Поленов пишет, что готов давать стальные рельсы в три смены, выдавая едва ли не по три километра в сутки. Пока же работает на уральской и иностранной стали в одну смену, т. к. своей пока обеспечить не можем. В ответ пишу Путилову представление на кандидатуру Протасова для разработки месторождений Курской магнитной аномалии.

Обухов пишет, что с пушками все будет в лучшем виде, только, как всегда, просит времени. Недоволен, что завод Круппа еще даже не начал разворачиваться, пока кроме нескольких прусских инженеров ничего не видно. Попов говорит, что уже становится ясно, что корабль в указанные сроки построить мало реально, «Петр Великий» будет спущен на воду не ранее конца 1868 года. Если так и дальше пойдет, то войну за проливы можно будет забыть как страшный сон. Мой дядя, Великий князь, и морской министр единодушно сообщают, что, несмотря на наши выдающиеся успехи, вероятнее всего, наша амбициозная программа строительства броненосцев потерпит фиаско. Комкаю письмо и в раздражении кидаю в камин. Рано опускать руки! В худшем случае войну можно будет и отложить или вообще не начинать на хрен!

Напоследок, уже при свете луны, читаю многостраничный и мрачный отчет Путилова. Русская промышленность находится в зачаточном состоянии — не хватает всего и сразу. Ничего нет, ничто не работает, у всех руки растут не из того места, и их надо пересаживать ближе к плечам и голове. В конце отчета выражается надежда, что по прошествии лет ситуация будет выправляться благодаря моему мудрому решению строить техникумы и школы при заводах. Красота…

Глава 15

ФИНАНСЫ

Керосиновая лампа, стоящая на краю стола, уныло потрескивала, едва-едва освещая кабинет. Прихлебывая давно остывший сладкий черный чай и с трудом щуря красные от переутомления глаза, я уже который час старался разобраться с финансовыми ведомостями, принесенными мне накануне Рейтерном и Бунге. Раз за разом водил я пальцем по клеточкам увесистой тетради, исписанной статьями бюджета, стараясь выявить хоть какой-то ресурс для снижения все растущего и растущего бюджетного дефицита. Увы, неучтенных либо же годных к перераспределению сумм не наблюдалось.

Ситуация с финансами в стране крайне тяжелая. Денег хронически не хватало. Стремительно расширяющаяся сеть железных дорог, закладка кораблей для флота, начавшиеся работы по приведению в божеский вид водных путей сообщения (расчистка дна, расширение русел, строительство каналов), входящие наконец в строй казенные сталелитейные заводы — эти проекты пожирали столько средств, что и представить трудно. Мои же собственные накопления давно кончились, а будущих доходов еще надо было ждать и ждать.

Вот и стягивал я ресурсы откуда только можно, обнажая все несущественное, вторичное, то, что могло подождать. Продал часть имущества, как своего, так и казны, урезал расходы на содержание дворцов — часть зданий отдал под государственные учреждения, часть — под культурные объекты. Серьезно сократил представительские расходы — консульские, посольские и т. д. Как боксер-профи сбрасывал ненужный вес, готовясь к предстоящему бою, считая не кило, а граммы. Ужимался там, где, казалось, уже нельзя ужаться, вплотную подходя к обезвоживанию экономики. Надо сказать, что это было непростым решением. Дурной финансовый вес уходил трудно, с потом, иногда с кровью. Да и мало его было, если честно. Россия никогда не была богатой страной. На армию, флот и прокорм хватало — и все. С крестьян и так выжималось все, что можно и что нельзя. С горожан, ремесленников и рабочих тоже взять было особо нечего. Купцов и прочих спекулянтов прищучить оказалось весьма сложно, так как по существующим законам они все платили исправно. Нужно было менять всю систему налогообложения, а это, скажу я вам, далеко не так просто и за год или два не делается. Фабрикантов и промышленников я сам старался не трогать, понимая их важность для будущего страны. Потому и легла основная тяжесть моих «прожектов» на дворянство: помещиков и аристократию. У них и деньги были, и отобрать их оказалось весьма легко. Налог на землю, на имущество, на наследство — вот, собственно, и все, деньги из их карманов начали перетекать в мой, вернее в казну. Ну, тут писанье кипятком кончилось и начались игры с тайными заговорами…

Увы, но иного выхода не было. Я понимал, что отсталая инфраструктура — главный тормоз экономического развития страны. Кроме того, надо сказать, что «обескровливание» экономики отчасти сказалось положительно.

Природа порой творит странная шутки. Человеческое тело, находясь на грани смерти, страдая от жажды и голода, начинает слышать каждую каплю росы, скатившуюся с листа, чуять запах добычи за многие мили, высвобождает, казалось бы, ниоткуда огромные резервы силы и выносливости. При переохлаждении кровь собирается вокруг жизненно важных органов, обрекая на отмирание пальцы, нос, уши, но обеспечивая работу главному — мозгу, сердцу, мышцам. Так и экономика страны, лишаясь основного своего источника жизни — денег, начала отчаянно бороться за собственное выживание.

Курс ассигнаций рухнул почти сразу, упав с 80 копеек к номиналу до 50. Усохла начавшаяся было горячка акционерных обществ, лишние деньги быстро стали недопустимой роскошью. Резко и внезапно сдулись возникшие было «железнодорожные короли» — Поляков, Губонин, фон Мекк. Несмотря на то, что частное строительство железных дорог по-прежнему поощрялось, воровать на казенных заказах стало практически невозможно — государство изменило условия игры и теперь не выступало гарантом облигаций, выпускаемых железнодорожными компаниями. Исключения составляли проекты, официально утвержденные совместно с кабинетом министров, чья доходность была заранее рассчитана и не вызывала сомнений. Недостаток денег пагубно отразился на внутренней торговле, но, поскрипев и раскачавшись, многие купцы стали вместо привычных золота и ассигнаций активно использовать векселя и чеки Государственного банка.

Конечно, удар был силен и его последствия еще долго будут нам аукаться, но было видно — мы справимся, российская экономика выживет и станет сильнее.

Кроме того, «черная пятница» 1866 года уже виднелась на горизонте. Раздувающиеся по всей Европе многочисленные пузыри железнодорожных облигаций и банковских дисконтов уже начинали потихоньку потрескивать в предвкушении неминуемого взрыва. Именно поэтому одновременно с проектами внутри России мне нужно было запустить еще один, нацеленный на Запад. Суть его состояла в том, чтобы создать, купить, захватить сеть европейских банков, которые стали бы легальным инструментом для действий на внутреннем финансовом рынке Европы и последующей скупки ее промышленности в условиях грядущего финансового шторма.

Причем банки нужны были именно европейские, а не русские. Реальность такова, что Европа никогда не пустит нас на свой внутренний рынок туда путь открыт только для «своих». А мы, как ни крути — чужие, дикари, варвары… русские.

Так что с приобретением европейских банков тянуть было нельзя. Выход на рынок капиталов западных соседей нам нужен как воздух. А когда выйдем… нам останется только ждать. Ждать, ждать и еще раз ждать. Как охотник, с заряженным ружьем подстерегать уже просматриваемую на пределе видимости, но еще не достигаемую для пули дичь. Как рыбак, внимательно следить за поклевками крутящейся вокруг крючка рыбы. Как боксер, держать противника на дистанции, прощупывать дальними ударами и ждать, когда он раскроется. Следить за новостями с финансовых и торговых площадок, пока не начнут одна за другой разоряться железнодорожные и страховые компании, банки и акционерные общества. И когда время придет — ударить, выстрелить, подсечь! Скупить через «свои» банки всю Европу за бесценок. И, может быть, еще и в обоих Америках порезвиться.

Именно для этого нужны были финансовые жертвы. Но когда я озвучил свои предложения, мои финансисты — Бунге и Рейтерн — дружно развели руками. Не потянем! И так я к ним подъезжал и этак, ни в какую. Твердили, что это невозможно. Однако я эту идею не оставил и силой продавил решение о создании экстренного фонда для работы в Европе.

С тех пор прошло более года. Мой спешно формируемый финансовый кулак наконец-то стал достаточно крепким, чтобы нанести удар в жирное подбрюшье Европы. И тут очень остро встал кадровый вопрос. Как оказалось, у меня просто не было человека, который бы мог возглавить финансовую атаку на Европу. Ни Бунге, ни Рейтерн не подходили по характеру и складу ума (не было в них необходимой авантюристской жилки), Игнатьев же не разбирался в финансовых вопросах. Поиск достойного кандидата грозил затянуться, как вдруг он сам нашел меня.

Александр Аггеевич Абаза. Эгоист до мозга костей, циник по жизни и член совета при министре финансов по должности, он был единственным, кто сразу после внесения самых первых предложений по финансовому регулированию, еще ничего не значащих самих по себе, сумел связать их и ситуацию на европейских рынках. И когда я внес вторую порцию законов, попросился на прием. Начал вкрадчиво и, шаг за шагом, исходя из одних предположений и моей реакции на них, размотал клубок моего замысла на отдельные ниточки.

И тогда понял, кто такой Александр Аггеевич. Это был Игрок.[24] Прирожденный игрок, у которого на первом месте не выигрыш, не выгода, а сама игра. Игра, в которой ставкой становятся судьбы, а не состояния. Игра, которую нельзя остановить, игра, которая и есть жизнь. В которой нужно уметь смотреть не на карты, а на игрока, видеть весь полет костей уже по тому, как их держат в руке, знать, куда приземлится шарик рулетки, по положению кисти крупье, и пасовать с рояль-флешем на руках против жалких двоек, чтобы в следующем кону сыграть с почуявшим удачу новичком ва-банк.

В общем, из моего кабинета Абаза ушел уже начальником третьего, финансового, департамента IV Отделения.[25] Ушел с улыбкой кота, получившего в единоличное пользование пожизненный запас сметаны, и карт-бланшем на Большую Игру.

В отдел Абаза собрал таких же, как он, игроков. Савелий Мешков, Яков Лейфман, Марат Сатаров, Нари Удусов, Орест Лопарев, Аарон Гольдман. Кто они были до того, как пришли к нему? Мошенники, аферисты, спекулянты? Меня это не интересовало, мне важен был результат. И он был.

Первой целью был выбран Hermannstadter Algemeine Sparcasse — третий по величине частный банк Австрии. Выбран он был по нескольким причинам. Со страной определились быстро. После анализа финансового законодательства в Европе выяснилось, что именно Австрия является обладателем наиболее несовершенных законов, регулирующих банковское дело, а также слияние и поглощение акционерных обществ (кстати, это был повод задуматься о состоянии дел в этой сфере в России — оно было еще хуже). Государственные банки мы, по понятным причинам, решили сразу исключить из списка целей. Hermannstadter же, будучи четвертым по объемам банком в стране, приглянулся нам по одной простой причине. Он не имел мажоритарных акционеров. Правление банка обладало лишь немногим более четверти акций, а остальной пакет был распылен среди миноритарных акционеров и мелких вкладчиков.

Перед командой, собранной Абазой, была поставлена задача для начала собрать минимальный пакет в 10 %, затем официально «войти» в правление банка и довести свой пакет до контрольного. И, надо сказать, эта задача была выполнена блестяще.

Для начала была организована фиктивная общественная организация «Союз Землевладельцев Нижней Австрии», через которую были выкуплены за довольно небольшие деньги четыре мелких австрийских частных банка. Обошлось все это нам порядка 1 млн. 200 тыс. австрийских гульденов или полмиллиона рублей. Банки эти были местные, по российским меркам — уездные, занимались в основном ссудными операциями и хранением депозитов. В рамках кампании по установлению контроля над Hermannstadter Algemeine Sparcasse им предстояло выступить в роли агентов влияния.

Далее нужно было найти доступ к внутренней, инсайдерской информации атакуемого банка. Этот пункт был решен быстро и незамысловато. В ходе месячного изучения персонала банка было выяснено, что два клерка среднего звена — Курт Рассел и Иохан Шварц — могут быть нам полезны. Первый занимал должность заместителя управления, занимающегося обслуживанием клиентов, и был удачливым, азартным игроком и часто играл не по средствам. Второй, будучи секретарем одного из членов правления, слыл добрым семьянином, имея при этом не приветствующуюся в приличном обществе склонность к девушкам легкого поведения.

В течение недели в жизни обоих австрийцев произошел крутой вираж. Рассел крупно проигрался в казино и остался должен кредиторам больше, чем мог заработать за пять лет примерной работы в банке. Герра Шварца же посетила его новая пассия с приведшей в ужас Йохана вестью, что она в положении. Девушка потребовала крупной суммы денег, чтобы избавиться от ребенка, угрожая в случае отказа рассказать супруге изменщика обо всех его похождениях. Жизнь двух мирных австрийцев превратилась в кошмар — один из них был вынужден скрываться от вездесущих кредиторов, второй пытался всеми правдами и неправдами наскрести нужную сумму, чтобы расплатиться с шантажисткой и избежать огласки. В итоге, по прошествии недели, измотанные и физически и морально, оба были готовы наложить на себя руки. Однако, по счастливому стечению обстоятельств, к обоим обратились представители частных банков (в лице сотрудников департамента Абазы), которые были готовы взамен за весьма скромные услуги уладить все их проблемы. Раздумывали австрийцы недолго — банковская конкуренция была довольно высока, и сливать информацию конкурентам не считалось чем-то из ряда вон выходящим. Оба радостно согласились, надеясь быстро поправить свои дела. И действительно, стоило бедным клеркам согласиться — все их несчастья как рукой сняло. Курт был извещен, что весь его долг негласно выкуплен вышеупомянутыми банками, которые не требуют от него немедленного погашения. А Иохан был избавлен от ежедневных визитов шантажистки. Девушка исчезла без следа, как будто ее и не было никогда (а молодой практикантке III департамента IV отделения Его Императорского Величества канцелярии Софьи Лейбовой[26] был зачтен экзамен на звание младшего лейтенанта).

Взамен они, даже не подозревая друг о друге разумеется, стали снабжать своих спасителей, а значит, и скрывающуюся за этой вывеской команду Абазы, необходимой информацией. Вскоре началась атака на Hermannstadter. Основной целью компании было спровоцировать кризис доверия к банку среди акционеров, широкой общественности, деловых партнеров и вкладчиков. В местной, а потом и в общеавстрийской прессе появились статьи, говорящие, что «Hermannstadter Algemeine Sparcasse продается, и дальнейшая его судьба, как и вкладов, неизвестна», «Hermannstadter Algemeine Sparcasse находится на грани банкротства».

Вскоре акционерам, партнерам и вкладчикам банка (Рассел предал в руки IV Отделения полный список лиц, пользующихся услугами банка) были разосланы письма следующего содержания: «Уважаемые господа вкладчики! Официально сообщаем вам, что у Hermannstadter Algemeine Sparcasse пока нет никаких финансовых проблем. Несмотря на временные трудности, Правление в настоящее время не ведет никаких переговоры о продаже банка. Судьба ваших вкладов в надежных руках».

После такого рода «успокоений» в банк посыпались обращения от вкладчиков за комментариями, где им, естественно, ничего объяснить не смогли. Тогда напуганные вкладчики на всякий случай решили досрочно снять средства до лучших времен. Около центрального отделения Hermannstadter собралась огромная толпа, в которой распространялись все более и более пугающие слухи о возможной судьбе банка. Разумеется, большая часть этих слухов запускалась агентами IV Отделения, шныряющими по толпе, а запущенные сплетни по принципу «испорченного телефона» приобретали все более и более пугающие подробности.

В главных газетах Австрии и сопредельных стран появились материалы, в которых описывались проблемы Hermannstadter и приводились прогнозы на возможное банкротство от «авторитетных экспертов», что также подогрело тему и вызвало еще большее бегство вкладчиков.

В итоге на вторую неделю кампании по дискредитации отделения и филиалы банка буквально штурмовали клиенты, испуганные возможной потерей депозитов. Отток средств в результате распространившейся слуховой волны и паники достиг 100 тыс. австрийских гульденов в день. Акции банка стремительно дешевели, за неделю потеряв 60 % своей стоимости.

Руководство банка было в панике. Отчаянные попытки успокоить акционеров и вкладчиков только усугубляли ситуацию. Особенно сильным ударом стал выход статьи в «Vorstadt Zeitung» в которой небезосновательно заявлялось, что председатель правления тайно продает акции банка (информации была подлинной, предоставил Иохан Шварц, который, будучи секретарем члена правления, был курсе закулисных решений). Разразился страшный скандал. Председатель был вынужден уйти со своего поста. Акции упали на самое дно.

На фоне всеобщей паники ребята Абазы начали планомерную скупку акций Hermannstadter Algemeine Sparcasse. Буквально через несколько дней было выкуплено в совокупности более 65 % акций. Падение остановилось. В этот момент в Hermannstadter поступили неожиданные предложения сразу от четырех частных банков, которые уведомляли правление, что являются обладателями миноритарных пакетов акций, позволяющих требовать место в правлении. Одновременно все эти банки утверждали, что готовы публично подтвердить финансовую состоятельность Algemeine Sparcasse и гарантировать сохранность депозитов его вкладчиков. Правление, не видя другого выхода, ухватилось за представившуюся возможность обеими руками. В кратчайшие сроки был сформирован новый состав руководства банка, в который вошли представители новых акционеров.

Сразу после этого в прессе появились заявления, что трудности Hermannstadter Algemeine Sparcasse были преувеличены и на самом деле банк не испытывает финансовых проблем. Те же самые эксперты, что буквально неделю назад уверяли, что Hermannstadter вот-вот обанкротится, сейчас с той же убежденностью доказывали, что никаких проблем у банка нет и не предвидится. Новые члены правления заявили о предоставлении гарантий по сохранности вкладов. Буря утихла. Успокаивающиеся вкладчики перестали штурмовать кассы банка. Акции снова поползли вверх.

В итоге, после нескольких месяцев подготовки и трех недель активной кампании, ведомству Абазы удалось захватить третий по величине банк Австрии. Так, затратив немногим более 4 миллионов рублей, мы получили контроль над банком, капитал которого составлял 51 миллион австрийских гульденов (32 миллиона рублей).

Но это была лишь первая ласточка. В течение нескольких месяцев по схожей схеме были захвачены бельгийские Banque Commerciale d'Anvers и Banque Liegeoise, а также новоиспеченный шведский Skandinaviska Kredit. Посредством слияний и проникновения в совет акционеров удалось добиться контроля над немецкими Norddeutsche Bank и Diskontogesellschaft.

В России же главным успехом команды Абазы стал указ 8–08, плод раздумий двух хитрых евреев, Лейфмана и Гольдмана, один из которых был выкрестом, а у второго и вовсе ближайшим прямым родственником из «избранного народа» был прапрадед. Эта пара настолько мастерски обставила дело с не участвовавшими непосредственно в покушении заговорщиками, что мне оставалось только аплодировать стоя. Схема была чрезвычайно простой. Всего-то нужно было уговорить наших сидельцев перевести свои зарубежные счета в уже полностью подконтрольный нам Banque Liegeoise. А дальше чуть-чуть подредактированный вексель отправлялся в Бельгию, где по нему деньги без всяких затей просто обналичивались.

Причем развела эта пара на деньги практически всех, исключения можно было по пальцам одной руки пересчитать, и то это были явно клинические случаи, когда жадность гармонично сочеталась с природной тупостью. В завоевании доверия клиентов в ход шло все: и письма, написанные почерком родных и близких (не отличить!), и газетки с нужными статьями демонстрировались, и соседи в камеры, на нужные мысли наталкивающие, подсаживались. В общем, красиво ребята сработали.

Единственное, на чем они прокололись, — слишком уж поторопились снять деньги с последней партии бельгийских счетов. Хотя тут их вины особой не было, все дело было в несогласованности работы свежесозданных департаментов внутри ведомства Игнатьева. Поспешили ребята из I департамента выдворить заговорщиков из страны. Настолько, что Лейфману и Гольдману пришлось отправлять своим коллегам в Liegeoise телеграмму с указанием немедленно снять деньги со счетов бунтовщиков. Иначе была велика вероятность того, что истинные владельцы счетов прибудут в Данциг быстрее, чем их векселя в Бельгию. Потом концы, конечно, почистили, но по выговору и Игнатьев, и Абаза от меня получили.

Но это были мелочи, а в целом к концу 1864 года у меня была в руках собранная и слаженная команда, изрядно поднаторевшая в финансовых войнах. Однако главная битва была впереди, и местом ее должна была стать Англия.

В весной 1866 Лондон должна будет захлестнуть банковская горячка: из-за финансовых спекуляций разразится финансовый кризис, в результате которого обанкротятся многие крупные компании. Но настоящая паника в Сити должна будет начаться после объявления о банкротстве 11 мая 1866-го крупнейшего частного банковского дома Великобритании — Overend, Gurney & Со. Этот гигант, специализирующийся на кредитовании торговли и кредитах под залог акций вновь создаваемых компаний, был поистине «банком банков». Вместе с его падением разорились сотни английских мелких банков, железнодорожных компаний, заводов и фабрик. Собственность разорившихся текстильных фабрик и сталелитейных заводов будут распродавать за бесценок. В одном только Ланкашире разорятся 80 хлопчатобумажных компаний, их фабрики будут разрушены, первоклассные станки уйдут по цене металлолома. Железнодорожные компании будут продавать практически новые, отслужившие всего 1–2 года, паровозы по совершенно смешной цене в несколько сотен фунтов.

После того как я поделился этой информацией с Рейтерном, Бунге и Абазой (последнего пришлось ввести в заблуждения относительно источника этих сведений, но, по-моему, этот хитрый молдаванин уже начал что-то подозревать…), совместными усилиями был выработан план. Даже нет, ПЛАН. Конечно, кризис 1866 года не сравнить с более поздней волной в 1872–1873, однако и на нем нам, возможно, удастся изрядно поживиться.

Действовать приходилось очень быстро. Финансовое законодательство Соединенного Королевства было на редкость изощренным, и такие грубые атаки, как на австрийский Hermannstadter, там бы не прошли. Владельцы банков регулярно публиковали в ведущих газетах отчеты о своей деятельности и фактически были слабо уязвимы для информационных атак. Кроме того, мои финансисты опасались, что излишне грубая игра в лондонском Сити может спровоцировать банковский кризис раньше, чем это было в нашей истории, и мы просто не успеем к нему подготовиться. Поэтому пришлось раскошелиться и по-тихому купить несколько частных, семейных банков (хотя стоило очень, очень дорого!), в которые за полгода были перекачаны практически все наши резервы, буквально высосанные за последние годы из России. Это позволило существенно упрочить положение теперь уже наших банков на английском финансовом рынке. Мы стремились успеть как можно более глубоко укрепиться в Англии до кризиса, дабы непосредственно перед ним взять в государственном банке Англии дополнительные займы, с фиксированным сроком возвращения и в твердой валюте. Тогда в период биржевой паники мы могли бы играть не только на свои, но и на заемные средства, существенно увеличив тем самым масштаб операции. Ну и конечно, заставить чванливых англичан раскошелиться и профинансировать свое собственное разорение было бы высшим классом финансового спекуляжа.

При успешном развитии дел, по самым скромным прикидкам, мы должны заработать на одних только операциях в Сити 35–40 миллионов фунтов стерлингов. Общий же объем выручки от операции в наших расчетах составлял порядка 100 миллионов фунтов, что, если переводить на современные деньги, составило бы около 11,5 миллиарда фунтов стерлингов или… миллиардов долларов. Разумеется, планировалось, что большая часть этой суммы нам достанется не наличными, а различными ценными бумагами: акциями банков, облигациями железнодорожных компаний и векселями заводов и фабрик. Кроме того, скользкий момент состоял в том, что, выкупив ценные бумаги, мы сможем их выгодно реализовать лишь через полтора-два года.

Но, приплюсовав к акциям все те разорившиеся фабрики, имущество которых будет выкуплено по едва ли десятой доле своей истинной стоимости и вывезено в Россию, мы пришли к выводу, что риск стоил свеч. Если в 1866-м все пойдет гладко, мы решим свои финансовые проблемы на долгие годы вперед. А потом останется лишь подождать, когда разразился следующий финансовый кризис, например 1869 года в САСШ, и снова погреть на нем руки…

Встряхнув головой, я отбросил некстати полезшие в голову радужные мечтания и вернулся к бюджету: «А можем ли мы сократить ассигнования на представительские расходы?» — снова заскользил мой перст по строками ведомости…

Глава 16

СЛОВО ПЕЧАТНОЕ

За завтраком, с удовольствием листая очередной номер «Транслит», я незаметно для себя погрузился в воспоминания. История этого журнала началась всего несколько месяцев назад, совершенно неожиданно для меня, практически сама собой. Зато с каким ошеломительным успехом! Вот так вот бьешься порой как рыба об лед, чтобы лишь немного сдвинуть дело с мертвой точки, а иногда и пары слов достаточно, чтобы спровоцировать целую лавину событий…

— Ваше Величество, к вам господин Стасилевич. Прикажите пустить? — негромко спросил меня Сабуров, заглядывая в кабинет.

— Конечно. Как раз его жду, — отрывая глаза от разложенных передо мной бумаг, кивнул я. После чего встал из-за стола и сделал несколько шагов к выходу из кабинета, чтобы оказаться поближе к входящему. Бывшего учителя, к которому я питал немалое уважение, мне хотелось поприветствовать стоя.

— Здравствуйте, Михаил Матвеевич.

— Здравствуйте, Ваше Величество, — с небольшим поклоном пожал протянутую ему руку гость.

— Давайте без церемоний, присаживайтесь, пожалуйста, — пригласил я, указывая на кресло у стола.

Согласно кивнув, Стасилевич присел на гостевое место, а я тем временем достал из буфета корзинку с песочными печеньями и попросил Сабурова принести нам чай и кофе. Заняв свое рабочее место, пододвинул печенье к своему старому учителю, жестом приглашая угощаться.

Пока мы усаживались и обменивались любезностями, Сабуров принес поднос с чашками, горячим чайником, несколькими сортами чая и кофе, а также сахарницей, заполненной чуть желтоватым рафинадом. Не забыл он и про молочник со свежими сливками. Любимая чашка уже была наполнена моим излюбленным напитком — турецким кофе со сливками, но без сахара. Собеседник налил себе черный чай с бергамотом и лимонной цедрой, и мы дружно захрустели печеньем. Было в этой сцене что-то душевное, пахнущее детством. Мы тоже вот так сидели вечерами за общим столом вместе с отцом и мамой… Мир тогда был удивительным, каждый день сулил новые открытия и приключения. Сколько лет прошло…

Стряхнув нахлынувшие воспоминания и торопливо дожевав печенье, переключился на терпеливо ожидающего моего внимания гостя.

— Признаться, для меня стало приятной неожиданностью ваше желание испросить аудиенции, — начал разговор я. — Чем могу помочь, Михаил Матвеевич?

— Ваше Величество, — аккуратно отставив чашку в сторону, начал мой бывший учитель словесности, — мне хотелось бы попросить вашего содействия в открытии собственного печатного издания. Дело в том, что я и несколько моих единомышленников хотели бы выпустить новый журнал со следующего года. Хотя вернее будет сказать — возобновить давно прерванный выпуск. Ведь журнал этот был основан еще Карамзиным в 1802 году, и, сначала под редакцией самого основателя, а потом Жуковского и Каченовского, выходил вплоть до 1830 года. Речь идет о «Вестнике Европы», как вы, верно, уже догадались.

— Что ж, начинание достойное одобрения, — сделав глоток кофе, кивнул я. — В каком же содействии вы нуждаетесь? — уже догадываясь о содержании просьбы, спросил я.

— Увы, — всплеснул руками Стасилевич, — ввиду чрезвычайного положения, введенного в стране из-за недавних событий, регистрация частных газет и журналов временно прекращена, а нам бы очень хотелось выпустить журнал в январе 1866 года. Приурочив открытие нового исторического журнала к столетнему юбилею со дня рождения Карамзина, мы почтили бы память нашего достойнейшего соотечественника.

— Михаил Матвеевич, вряд ли смогу вам помочь, — сокрушенно покачал головой я. — Положение наше в Польше все еще очень шатко, именно потому и действует цензура, ограждающая наше общество от возможных распрей и склок. Сейчас, для нашего же блага, мы должны быть едины и последовательны в решении этого вопроса. Если же вам будет дано разрешение, то появится прецедент, который сможет быть впоследствии использован и другими. Причем состоящий не в отмене цензуры, что было бы досадно, но все же не так трагично. А в том, что государь поставил себя выше закона, им же принятого. Подобного рода прецедентов в свое царствие я не давал и давать не собираюсь, даже ради моего уважения к вам, Михаил Матвеевич.

— Понимаю, — сокрушенно проронил учитель. — Прошу меня простить, что отнял ваше время, Ваше Величество… — сказал он, поднявшись и явно собираясь уходить.

— Постойте, Михаил Матвеевич, — остановил я его. — Могу предложить вам другое решение проблемы.

Поспешно сев обратно, Стасилевич внимательно уставился на меня.

— Законом введен запрет на регистрацию ЧАСТНЫХ печатных изданий, — выделил нужное слово я. — Предлагаю вам стать редактором государственного журнала, который после прекращения действия цензуры перейдет в ваши руки. Вас устроит такой вариант?

— Пожалуй, да, — после недолгих колебаний согласился будущий издатель. — Непременно устроит. Лучшего решения проблемы трудно было бы желать, — собеседник выдавил из себя улыбку.

— Хорошо, — улыбнулся я, — а теперь расскажите мне о своем журнале. Признаться, мне будет интересно услышать, на что будет похоже ваше детище.

— С самого начала было решено, что новый «Вестник Европы» будет действовать по другой программе, нежели ранее существующий, — начал вдохновенно рассказывать Стасилевич.

Возможно, это и отступает от его первоначальной задачи, как журнала главным образом политического, но зато, может быть, ближе подойдет к настоящему значению самого своего основателя, который, оказав сначала России услугу как публицист, приобрел потом бессмертие как историк. Коль скоро сам Карамзин перешел от политики к исторической науке, пусть последует теперь за своим родителем в ту же область и его журнал, посвящаемый ныне историко-политическим наукам, как главной основе всякой политики.

Цель «Вестника Европы» с настоящего времени в новой его форме специального журнала историко-политических наук будет состоять прежде всего в том, чтобы служить постоянным инструментом для ознакомления тех, которые пожелали бы следить за успехами историко-политических наук с каждым новым и важным явлением в их современной литературе. Вместе с тем наш журнал имеет в виду сделаться со временем и для отечественных ученых специалистов местом для обмена мыслей и для сообщения публике своих отдельных трудов по частным вопросам, интересным для науки и полезным для живой действительности, но развитие которых не могло бы образовать из себя целой книги.

Что-то щелкнуло у меня в голове после этой тирады.

— Михаил Матвеевич, вы сказали, что хотели бы печатать частные вопросы, интересные обществу и полезные для живой действительности… — начал я издалека.

— Да, именно так, — подтвердил Стасилевич, согласно кивая.

— Название журнала и ваши намерения, признаться, подтолкнули меня к одной идее, которая, надеюсь, покажется небезынтересной и вам, — продолжал я, уже мысленно потирая руки. — Мне вспомнилась фраза Карамзина о том, что «Вестник» должен был принести в Россию «слова и мысли Европы», и я подумал, а почему бы вам, Михаил Матвеевич, не выпускать специальное приложение к вашему журналу, целиком состоящее из переводов актуальных статей из иностранных изданий?

— Газета, состоящая из переводов чужих статей? — непритворно удивился будущий редактор. — Если таково ваше желание, то, конечно, мы сможем его воплотить, но, думаю, данная тема будет мало востребована. Многие уже существующие газеты и журналы дают обзоры и выдержки из зарубежных изданий…

— Вы правы лишь отчасти, Михаил Матвеевич, — перебил я его с нотками торжества в голосе. — Да, некоторые журналы предоставляют читателям зарубежные материалы, однако делают это редко и бессистемно. Будем откровенны — у среднего русского читателя ныне нет никакой возможности полноценно ознакомиться с прессой Европы. Даже при условии знания иностранных языков и состояния, достаточного для того, чтобы выписывать ведущие западные газеты. Он будет упускать широкий спектр интересных статей из газет более мелких, региональных или выпускаемых малыми странами. Однако то, что было невозможно еще вчера — донести до российского, внутреннего читателя публикации зарубежной прессы день в день, — сегодня вполне возможно благодаря телеграфу. Представьте себе ежедневную газету, в которой собраны статьи, очерки и заметки из Англии, Франции, Пруссии, Дании, Испании! В которой читатель сможет прочесть статьи, появившиеся на страницах газет Северо-Американских Штатов, уже на следующий день после их издания. Только вообразите себе зрелищность и масштабность этой картины!

Стасилевич буквально замер во время моего монолога. Потом на минуту прикрыл глаза, явно воссоздавая у себя в голове нарисованную мной картину. Когда же он наконец открыл их, его взгляд просто горел восторгом.

— Грандиозная идея, — помогая себе руками, теряя степенность и важность, затараторил Михаил Матвеевич. — Если посмотреть на ситуацию с этой точки зрения, то подобное приложение сможет существенным образом дополнить и расширить восприятие читателем нашего журнала. Ведь как можно отделять политическую действительность и общественное мнение, ее формирующее? Газеты и журналы дают как наиболее полное отображение всех направлений и тенденций политической мысли, так и преломление ее в умах граждан.

— И даже более того, — дополнил я, — вы сможете организовать живую дискуссию со своими зарубежными коллегами. Думаю, по мере роста известности газеты в редакцию будут приходить письма читателей, как содержащие одобрительные отзывы на конкретные статьи, так и отрицательные. А ваша редакция могла бы, на мой взгляд, перевести и послать несколько наиболее ярких рецензий читателей в ту газету, где был опубликован исходный материал.

— Да, да, — подхватил Стасилевич, — и, возможно, потом перевести ответы уже иностранных читателей на письма наших соотечественников. Организовать живой мост общения между нами и Европой. Замечательная идея. Но боюсь, — энтузиазм его погас, — что юридические трудности будут чересчур велики…

— Не волнуйтесь, возьму их на себя, равно как и обеспечение вас необходимым штатом переводчиков, — успокоил я будущего редактора. — При этом обещаю, что ни я, ни кто-то другой не будет вмешиваться в редакционную политику издания. Ее определяете вы, и только вы. Однако, зная вашу порядочность и честность, уверен, что вы не допустите необъективности и тенденциозного подбора материала для переводов.

— Вы мне льстите, Ваше Величество, — запротестовал Стасилевич, — я не претендую и никогда не претендовал на роль идеала. Увы, я лишь человек, как и все мы. И, как любой другой, склонен делать ошибки.

— Нет, нет, я более чем уверен в вас, Михаил Матвеевич, — не согласился я. — Еще со времен моего ученичества у меня сложилось впечатление о вас как о человеке чрезвычайно умном и цельном, при этом исключительно порядочном. В нашем же случае эти качества приобретают особое значение. Предвзятость несет в себе фальшь, которую не выносит чуткое око читателя. Кому понравится пользоваться кривым зеркалом?

— Вы, безусловно, правы, Ваше Величество, я полон уверенности в том, что узнать, что о нас в действительности думает просвещенная Европа, будет величайшим благом России.

— Именно так, — закивал я, внутренне ухмыляясь. Эх, Михаил Матвеевич, знали бы вы, какая «правда» о нас брызжет со страниц зарубежных газет… Мне ее, в отличие от вас, регулярно на стол складывают.

Тепло попрощавшись с Михаилом Матвеевичем, я вызвал к себе Сабурова и дал распоряжение подготовить документы для организации двух новых государственных изданий. Буквально через десять дней все юридические формальности были улажены и Михаил Матвеевич стал редактором журнала «Вестник Европы» и еженедельника «Переводная Пресса». Причем озвученная мной идея настолько захватила его, что первый выпуск газеты с переводами был выпущен куда раньше журнала и уже с ноября 1865 года начал победное шествие по столице.

Успех был ошеломляющий. Первый выпуск пришлось допечатывать восемь раз, увеличив тираж с первоначальных полутора тысяч экземпляров до двадцати! Признаемся честно, каждому из нас интересно знать, что о нас думают окружающие. Этот простой принцип, переведенный на бумагу, произвел эффект разорвавшейся бомбы. У уличных разносчиков цены взлетели с двух копеек до гривенника, и все равно газету буквально рвали из рук. Ее читали дома, на улицах, в парках, передавали из рук в руки, перечитывали, вступали в жаркие споры, иногда доходящие до мордобоя…

* * *

Купец второй гильдии Савелий Иванович Мохов был большим любителем чтения. Семья его принадлежала к беспоповскому поморскому согласию, и образование он получил весьма малое: нигде не учился, кроме как у старообрядческих начетчиков; никакой школы не кончил. Почти всю свою жизнь он работал исключительно с цифрами — сначала мальчиком-переписчиком в лавке своего дяди, который ворочал капиталами всей их общины, затем приказчиком-конторщиком, а потом и управителем. В тридцать с небольшим, взяв у общины ссуду в три тысячи рублей, открыл свое дело — лавку по торговле мануфактурными товарами для Нижегородской ярмарки. Дела шли успешно: через пять лет Савелий полностью рассчитался с долгами, а в сорок лет со всем семейством переехал в Москву. Теперь же, когда возраст купца перевалил за полвека, а состояние приблизилось к полумиллиону полновесных рублей, Савелий Иванович наконец-то мог позволить себе отдаться любимой страсти — чтению.

Красоту печатного слова купец открыл для себя поздно. Жуковский, Пушкин, Лермонтов — все они в детстве прошли мимо него. Отчасти из-за строгих общинных порядков, отчасти из-за собственной занятости, но с миром литературы Савелий Иванович познакомился уже в очень зрелом возрасте. Купил как-то по случаю старенькую книжку со стихами, раскрыл ее дома и засиделся до утра. Зато, познав прелесть чтения, книжное слово он зауважал безмерно и дня не мог прожить, чтобы вечерком, сидя за чаем с плюшками, не полистать какой-нибудь роман или на худой конец повесть. Даже специально расширил свой дом на N-ckom бульваре, достроив целый этаж, в котором разместил книжный зал, библиотеку и кабинет. Начинать же утро с хрустящей, пахнущей свежей типографской краской газеты в последние годы и вовсе стало его ежедневным ритуалом.

Газет Мохов выписывал более двух дюжин изданий всех направленностей, избегая лишь сугубо политического толка. Жизненная позиция его была такова: не лезь в свары власть имущих, и они тебя не коснутся. И, надо сказать, данный принцип его еще ни разу не подводил, пусть и имел очевидно слабые места.

Увлечение Мохова, а также щедрое его меценатство начинающим писателям создало Савелию Ивановичу высокую репутацию в среде букинистов Москвы. Перед ним были открыты двери всех литературных салонов. Однако, будучи человеком, воспитанным в строгости и скромности, купец предпочитал провести вечер за чтением любимой книги ее обсуждению в незнакомой шумно-болтливой компании.

Одно лишь угнетало Савелия Ивановича — что его абсолютная неспособность к языкам не позволяет ему насладиться изданиями иностранными. Читая рецензии на книжные новинки Франции, Англии, он лишь печально вздыхал и принимался томительно ждать выхода переводов заинтересовавших его повестей. Впрочем, в последнее время купца-библиофила все чаще посещала идея нанять грамотных писак, владевших языками, и организовать собственное книгоиздательство.

В этот день Савелий Иванович, как обычно, после полудня передал управление в лавке на Манежной молодому, но уже опытному приказчику, кликнул ямщика и отправился в свой любимый трактир на Рождественке. Трактир для Мохова, как и для большинства русских купцов, был Главным Местом. В трактирах заключали сделки, пускались в разгул, назначали деловые встречи, проводили часы отдыха в дружеской беседе, ну и, конечно же, столовались.

Сегодня на Рождественке посетителей было немного. Это в воскресные дни и по праздникам трактир был всегда битком набит завсегдатаями, большей частью уже пьяными или же явившимися «чуток добавить». Но такие дни Савелий Иванович не жаловал, предпочитая проводить их, как это было заведено у них в общине, в кругу семьи, чинно, степенно.

В будни же зал трактира частенько был полупустым: большинство столов в трактире были именными, закрепленными за постоянными посетителями, и до известного часа никем не могли быть заняты, кроме своего владельца. Так было и сегодня.

Пройдя по залу и поприветствовав присутствующих, Мохов подошел к своему столу и поздоровался с сидящим рядом приятелем, купцом Сосновским, с которым у него изредка бывали общие дела:

— Доброе утро, любезный Василий Митрофанович. Что-то новенькое читаете? — заинтересовался Мохов, увидев в руках своего давнего знакомца и традиционного собеседника газету с незнакомым названием «Переводная Пресса». Из газет в последние месяцы самыми популярными стала «Метла», издаваемая под редакцией самого Достоевского, и сатирический «Колокольчик», издаваемый Лесковым. Хотя «Метлу» Савелий Иванович не жаловал — уж больно жесткой была политика редакции. Да и материалы в ней были подобраны такие, что купцу, если сердечко пошаливает, лишний раз и читать не следует.

— Здравствуйте, Савелий Иванович, присаживайтесь, — приглашающе похлопал по спинке соседнего стула Сосновский. — Сегодня утром общался с Гришиным, из казначейства, он и презентовал сей экземпляр. И в самом деле, прелюбопытнейшее издание! Как я понимаю, предназначенное для государевых чиновников, дабы они в курсе были как отечественной политики, так и настроений за границей. Публикуются в нем переводы статей из иностранных газет и журналов, причем из самых известных — «London Times», «Figaro», «The New York» и множества других. Вот почитайте, — протянул он пару уже прочитанных и отложенных им в сторону страниц Мохову.

С опаской взяв предложенное, Савелий Иванович задумчиво протянул:

— Ну что ж, ознакомимся, пожалуй.

Присев за столик Мохов подозвал полового и попросил себе порцию осетрины с хреном, дымящийся каравай черного хлеба, ботвиньи с белорыбицей и сухим тертым балыком, тарелочку селянки из почек и серебряный жбанчик с белужьей парной икоркой. Ну и, конечно, десяток расстегаев с разными начинками, а вдобавок красного байхового чая в огромной именной чаше, положенной ему как завсегдатаю.

В ожидании заказа Савелий Иванович погрузился в чтение. Газетка была небольшой, едва ли в дюжину листов, но ее содержание…

Первой в глаза бросилась заметка из североамериканского «The New York» с громким названием «Великое Противостояние в России». Заинтересованный броским заголовком, Мохов принялся читать.

Закончив чтение, купец заулыбался. Судил американец, конечно, со своей колокольни, но тон статьи Савелию Ивановичу понравился — писал газетчик ярко, искренне радуясь русским успехам и огорчаясь от неудач. А вот следующую статью, из французского «La Figaro», Мохов дочитал через силу. Француз с немалым апломбом рассуждал о последних польских и петербургских событиях. Особенно задело купца высказывание, что недавнее покушение на российскую императорскую семью было вызвано тем, что «свободолюбивые поляки, поставленные в невыносимые условия оккупационными властями, и сочувствующие им истинные представители русского дворянства нашли лишь такой, жестокий, но оправданный способ заявить протест против самодержавной тирании». После этих слов читать до конца статью Савелию Ивановичу резко перехотелось, но он пересилил себя и просмотрел все-таки ее по диагонали, то и дело спотыкаясь на фразах типа «азиатская дикость русских», «неисчислимые преступления царизма» и «присущая славянам рабская покорность».

С трудом пересиливая гаев, Савелий Иванович наконец дочитал статью до конца и, оторвавшись от газеты, спросил у товарища:

— Василий Митрофанович, а верно ли переводят эти писаки? Уж больно мало верится, что французы то говорят, что здесь пишется. Они, конечно, те еще стервецы, но чтобы так…

— Нет, дословно переводят, — покачал головой Сосновский. — В каждой статье указаны источники. Мы с Павлом Петровичем Першиным проверяли. Он хорошо и аглицкий, и французский знает, сравнили статьи в этой газетенке с исходными. Все слово в слово.

— Да неужто? — удивился Мохов и добавил с досадой: — Ну и сволочи тогда у Париже живут!

— Нешто со статьи Анри Глюкэ начали? — заулыбался собеседник. — Это вы еще до заметки Луиса Солидинга из британского «Гардиана» на третьей странице не дошли.

— А что там? — заинтересовался Савелий Иванович, пролистывая газету.

— Пишут, что, дескать, все русские — безбожники и пьяницы и все несчастья, сыплющиеся на эту страну, — следствие природного рабства народа и деспотизма царей.

Мохов нахмурился. Будучи старовером, он не слишком жаловал ни царя, ни официальную раскольничью церковь, да и к крепким напиткам был порой неравнодушен, но вот слова Сосновского про безбожников и рабство больно ударили его по живому. Да еще и неприятно резанули слух слова приятеля про «эту страну».

— Ты, Василий Митрофанович, говори, да не заговаривайся, — отрезал купец, нахмурившись, — страна эта нам Богом дадена, и слова ты свои возьми назад.

— Полно вам, Савелий Иванович, — рассмеялся Сосновский, отставляя в сторону тарелку с стерлядью и промокая губы шелковым платком, — это же не я сказал, с чего мне их брать назад. Кроме того, с чего это ты вдруг так за царя выступать стал?

— Я не за царя говорю, — начал распаляться Мохов, — я за Родину нашу говорю, обижаему писаками европейскими. То, что пишут они, — вранье сплошное. Признай, Василий Митрофанович!

— С чего вдруг? — скривил губы собеседник. — Верно пишут. Тирания и есть. Вот только признать всем невмочно! Что, как не деспотизм, есть ограничение наших природных прав и свобод? Права на слово, к примеру. Кому, как не цивилизованному европейцу, указать на это?

— Да как у тебя, Василий, язык сказать такое повернулся, — прорычал Мохов собеседнику, поднимаясь. — Это что, по-твоему, ради свобод твоих можно красть, убивать, предавать? Новорожденного младенца убивать?

— И можно, и нужно! Что перечисленное тобой значит по сравнению со свободой миллионов? — пафосно провозгласил Сосновский, откидываясь на спинку стула, и сам же ответил: — Ничто! За свободу должно пойти на любую подлость, любую низость — и она будет оправдана! Высокая цель оправдывает любые средства.

— Ты! ТЫ! — не находил, что сказать в ответ купец. — ДА Я ТЕБЯ!!!

Сосновский судорожно отодвинулся от стола, пытаясь отдалиться от не на шутку разъяренного собеседника, но тот уже поднялся во весь свой немалый рост и навис над ним грозовой тучею. Размахнувшись, Савелий Иванович впечатал пудовый кулак в лицо бывшего приятеля. Сосновский слетел со стула и, как опрокинутая кегля, полетел в глубь зала. Отшвырнув мешающийся стол, Мохов устремился за ним, но в него тут же вцепились трое трактирных половых. Словно охотничьи псы на медведе, висели они у него на плечах, не давая добраться до поверженного соперника. Однако купец не терял надежды и медленно, но верно двигался вперед, и лишь когда к удерживающей купца троице подоспела помощь в лице поваров и охранников, Мохов сдался.

— Ладно, ладно, уйду я, — кричал он, выпроваживаемый из трактира, — но слышишь, Митрофаныч, не друг ты мне боле! Не друг!

Глава 17

И СНОВА ПОЛЬША

По брусчатым мостовым Варшавы мерно цокали копыта. Всадники покачивались в седлах, лениво озирая окрестности. На красных воротниках и обшлагах красовались желтые гвардейские петлицы, показывая, что едет не кто-нибудь — Казачий лейб-гвардии полк! Прохожих на улицах практически не было, да и те, кто были, едва завидев казачьи красные полукафтаны и темно-синие шаровары без лампасов, старались не попадаться на глаза. Слишком уж грозное имя завоевали себе гвардейцы-казаки за последние месяцы.

Перевод лейб-гвардии полка в Польшу из вверенной им ранее Литвы состоялся поздней зимой и случайно почти совпал по времени с трагическим покушением на императора. Едва прибыв из почти уже замиренного Западного края в казармы Варшавской крепости, еще не успев толком расквартироваться, казаки уже на следующее утро были спешно собраны командиром полка, генерал-майором Иваном Ивановичем Шамшевым во внутреннем дворике. Пока заспанные, недоумевающие донцы строились, втихомолку гадая, что за новости принесет им начальство, во дворике крепости появились новые лица. Вместе с Шамшевым к гвардейцам вышел и сам генерал-губернатор, Муравьев. Оба были бледны, суровы и молчаливы, что заставило казаков внутренне подобраться в ожидании недобрых вестей. Речь начал командир полка:

— Казаки! Донцы! К вам обращаюсь я в минуту скорби и горести нашей! Ныне доставлены вести, что вчера в Петербурге на государя императора и его семью было совершено покушение.

Выстроившийся полк замер как один человек. В наступившей тишине было слышно лишь участившееся биение людских сердец.

— Покушение было отчасти успешным, — тяжело, с болью в голосе продолжал генерал-майор, — заговорщиками был умерщвлен новорожденный сын государя, наследник престола Российского, и жестоко ранена императрица. Император жив и ныне находится у постели супруги неотлучно.

Шеренги чуть заметно шелохнулись, на лицах донцов были написаны самые разные чувства: горе, сочувствие, скорбь, растерянность. Слишком уж чудовищной была весть, озвученная им. Между тем командир продолжал:

— Послушайте меня, братья, — снова обратился он к казакам, чтобы завоевать их внимание, — сказал я вам еще не все. Сие злодеяние было совершено польской шляхтой.

На этих словах толпа разом ахнула, у многих казаков руки непроизвольно легли на сабли, а в глазах появилась злость.

— …при содействии изменников из числа приближенных к престолу. Уже известно о начавшихся в столице арестах, — полковник замолчал, давая слово генералу.

— Я разделяю скорбь вместе с вами, — начал свою речь Муравьев, — однако мы должны не дать горю и гневу поглотить нас. Я знаю, это тяжко, заставить себя обуздать праведные чувства, но ныне как раз тот случай. Вам предстоит самое тяжкое из дел, имеющихся у меня. Не буду скрывать от вас, что весть, доведенная до вас сейчас, уже гуляет по Варшаве. Мне доложили, что в городе уже начались гулянья и празднование сей скорбной для нас новости. Да, именно празднования! — громко крикнул он в начавшую шуметь толпу. — И мы с вами должны усмирить тех, кто злобное убийство, совершаемое в ночи над невинным младенцем, считает добрым делом, достойным восхваления. Но при этом мы не должны уподобиться зверям и вместе с заслуживающими наказания карать невинных и рубить сплеча. Вы воины! Именно поэтому мы с Иваном Ивановичем пришли к вам дать напутствие. Воин не сражается с детьми, не поднимет руку на женщину, защитит невиновного. Помните об этом, когда выйдете за стены! А теперь по коням, братцы! С нами Бог!

— С нами Бог! — гаркнули в ответ казаки и с ожесточенной решимостью ринулись к конюшням.

Этот день в Варшаве запомнили как День Гнева. Все скопления народа, вышедшие было праздновать «смерть москальского ублюдка», безжалостно разгонялись. Казаки без устали хлестали нагайками по озверевшей от ненависти и ужаса толпе, оставляя на лицах и спинах кровавые шрамы. Когда на улицах никого не осталось, конные патрули начали обходить польскую столицу, изыскивая любые признаки гуляний и торжеств. Заслышав льющуюся из окон музыку и смех, врывались в дома, выводили жителей на улицу и публично пороли.

В ответ на жестокость казаков то здесь, то там на них начали стихийно организовываться засады, сооружаться баррикады. В русские разъезды стреляли из окон, польские толпы врывались в дома русских, все еще проживающих в Варшаве, и забивали их дубинами, кольями и другими подручными средствами, еще долго после смерти топча уже бездыханные трупы ногами, превращая людские тела в кровавое месиво.

Карусель взаимного насилия, завертевшись после выхода казаков из казарм, продолжалась еще несколько дней, пока наконец русская власть в лице Муравьева не восстановила полный контроль над городом. С тех пор польские выступления в столице края были исключительно редкостью.

Вот и сейчас казачий патруль мирно заканчивал свое дежурство, цокая копытами коней, сворачивал на соседнюю улицу. Только ведущий патруля, казачьего лейб-полка корнет Митрофан Греков то и дело подергивал плечами, спиной чувствуя чужой и явно недобрый взгляд.

Едва русский разъезд свернул за угол, портьера на окне верхнего этажа желтого трехэтажного дома, мимо которого они только что проехали, опустилась. Наблюдающий до последнего за прошедшим патрулем высокий, с короткими соломенными волосами и рыжеватыми усами поляк повернулся к присутствующим в комнате и процедил сквозь зубы:

— Эти казаки повсюду. Нам лучше здесь не задерживаться.

— Мариан, не спеши, сначала закончим разговор, — властно сказал один из сидящих за столом, высокий, статный мужчина в форме русского полковника.

— Да, панове, давайте побыстрее с этим закончим, — судорожно закивал молодой, едва старше двадцати, полный шляхтич в пошитом на французский манер сюртуке. — В Варшаве сейчас слишком опасно.

— Должен заметить, — вступил в беседу еще один участник собрания, невысокий мужчина средних лет, одетый в одежду ксендза. — Мы здесь собрались по вашей настоятельной просьбе, пан Вашковский, и хочу отметить, что любому из нас находиться здесь куда опаснее, чем вам.

— Прошу меня простить, пан Бжуска, но выезд за пределы Варшавы строго ограничен, а сведения, передаваемые через меня народным ржодом, чрезмерно важны для восстания и не должны были подвергаться риску быть перехваченными, — начал оправдываться его собеседник.

— Ну что ж, будем надеяться, что ваши вести действительно стоят риска, — мрачно заметил сидящий слева от ксендза генерал Траугутт.

— О, конечно! — расцвел посланник ржода. — Первое, что я хотел сказать — пан Гауке утвержден на должность диктатора восстания.

— Пся крев, — выругался, не сдержав разочарования, Мариан Лангевич.

— Браво, — флегматично поздравил «полковника» Траугутт.

— Благая весть, сын мой, — одобрительно откликнулся ксендз.

Новоиспеченный диктатор кивнул, выразив радость лишь слабой улыбкой, почти не видной под густыми усами. Гауке давно добивался этого поста, который был необходим ему не столько из личных стремлений, сколько из нужд военного командования. После низложения предыдущего диктатора, Людвига Меровинского, разбитого русскими войсками и бежавшего во Францию, сей пост был вакантен. На него претендовали трое: сам Гауке и присутствующие здесь Мариан Лангевич и Ромуальд Траугутт. Однако с самого начала было ясно, что на должность диктатора будет утвержден Юзеф Гауке. Его родовитость, военный опыт и обширные связи в высшем свете России и Европы давали солидное преимущество перед конкурентами. Кроме того, за месяцы, последовавшие после разгрома Меровинского, даже без титула диктатора, Гауке удалось сделать очень многое: внедрить в хаос восстания некое подобие дисциплины, сплотить все противостоящие русскому правительству силы в единый кулак и нанести войскам наместника Муравьева несколько весьма ощутимых поражений. Казалось бы, еще чуть-чуть — и русские уступят, выведут войска из Польши, вернут Речи Посполитой исконные земли: Киев, Смоленск, Полоцк. А там уже можно будет задуматься и об утерянных Люмберге (Львове) и Данциге. Однако покушение на русского царя, в котором, к большой неожиданности для ржода, оказались, повинны польские шляхтичи, спутало восставшим карты. Русские, казалось, обезумели: всего за пару недель количество войск в Западном крае увеличилось втрое, а потери среди восставших возросли на порядок.

Сегодняшний вечер должен был решить дальнейшую судьбу восстания. Правдами и неправдами, но народному ржоду удалось собрать в Варшаве лидеров всех наиболее крупных оставшихся отрядов сопротивления.

— Вас же, пан Мариан и пан Ромуальд, ржод представил к награде Белого Орла за заслуги в деле освобождения Польши от азиатских захватчиков.

— Ну, хоть что-то, — проворчал недовольный назначением Юзефа Гаусе диктатором Лангевич.

— Паны генералы, ценой неимоверных усилий ржод смог достать планы дислокации вражеских сил в Речи Посполитой, — продолжал Вашковский, доставая из-под стола внушительный саквояж, — думаю, вам будет полезна эта информация.

Генералы оживились. Полные и достоверные сведения о расположениях и передвижениях русских войск действительно могли стать спасательным кругом для отрядов сопротивления. Саквояж ржодовца был молниеносно распотрошен и поделен между участниками совещания. Однако по мере изучения карт радость на лицах генералов превращалась сначала в сомнение, а затем и в недоумение, смешанное с гневом.

— Позвольте! Какой давности эти карты? — внимательно рассматривая карту юго-восточной части Польши, спросил Ромуальд Траугутт.

— Насколько мне известно, они были получены из Петербурга два месяца назад, — сказал Вашковский.

— Пся крев! — в бешенстве отшвырнул свою часть карт Лангевич. — Тогда они бесполезны! За последние шесть недель русские перетрясли все патрули и, как минимум, удвоили количество войск.

— Скажите, уважаемый, — процедил сквозь зубы, с трудом сдерживая ярость, генерал Гауске, обращаясь к представителю ржода, — есть у приславших вас более свежая информация и когда они смогут ее нам представить?

— Э-э-э… боюсь, это будет затруднительно, — замялся тот. — После февральских событий у нас практически не осталось сторонников в Петербурге, все они либо арестованы, либо бежали. Большинство же сочувствующих нам ранее русских не одобрило участие польских смельчаков в, к несчастью, неудавшемся покушении на царя и порвало с нами связь. На данный момент мы не имеем источников информации о планах русского командования и не можем даже предполагать, как скоро их получим.

— Что ж, — глубоко вздохнул диктатор, стараясь не показывать овладевшего им раздражения, — раз уж информация ржода оказалась бесполезна, давайте составим обзор нашего положения. Ромуальд, Мариан?

— Обстановка близка к критической, — по-военному строго начал доклад Ромуальд Траугутт. — Мы выбиты из всех крупных городов. Наши силы серьезно истощены в последних столкновениях. За этот месяц только в окрестностях Кобрина мы потеряли около восьми сотен человек убитыми и ранеными, сотни наших сторонников были арестованы. Отряды испытывают крайнюю нужду в провизии, порохе и лошадях.

— На юге не лучше, в Кракове нас бьют в хвост и в гриву, — раздраженно подтвердил Лангевич. — После смерти царского ублюдка москали просто с ума посходили. Всех захваченных с оружием в руках казнят на месте. Вдоль дорог виселицы. Наших людей, которых мы надеялись высвободить из Павена, увезли неизвестно куда. Связь с Сигизмундом потеряна, ходят слухи, что он пленен.

— Мне кажется, вы драматизируете ситуацию, — осторожно возразил Вашковский, — у ржода есть сведения, что Франция готовит заявление, в котором потребует освобождения Польши и возврата ей независимости и прежних земель. Все знают, что страны Европы ждут одного лишь сигнала из Парижа и Лондона, чтобы встать на нашу сторону в борьбе с варварским царизмом. Мы получаем поощрительные воззвания из Стокгольма, Берна и многих других столиц. Как только нас признают в Париже, вся Европа встанет на нашу защиту. Царь приползет к нам на коленях. Эти москальские варвары страшатся гнева цивилизованных стран…

На последних словах голос Вашковского затих под презрительно-жалостливыми взглядами присутствующих. Они смотрели на него, как на какого-то недоумка.

— Вы действительно в это верите? — с крайним удивлением, недоверчиво спросил молодого революционера сидящий напротив Траугутт, поднимая брови.

— Да, конечно же! Мы почти победили, так все говорят… — уже неуверенно добавил Вашковский. — Европа…

— Победили?! — яростно выкрикнул Лангевич, вскакивая с места. — Вы в своем ржоде что, совсем ополоумели? Не видите, что творится вокруг? Да в моей банде за год из пяти тысяч осталась едва ли тысяча! Остальные кормят волков в лесах и пляшут с конопляной тетушкой! Если москали не остановятся, от нас скоро ничего не останется! О Европе рассказывайте своим дружкам, восторженным студентикам, которые не знают, с какой стороны за саблю взяться! Нам нужно оружие, порох и хлеб. Нужны деньги! Где то золото, которое вы с Радзивиллом нам обещали? Три миллиона, которые мы взяли из главной кассы в 63-м, давно закончились!

— Текущие расходы ржода не позволяют… — залепетал Вашковский, изрядно струхнувший под таким напором.

— Не позволяют?! — Глаза Лангевича налились кровью. — Тогда зачем мы здесь собрались? Выслушивать ваш лепет про помощь Европы? Что проку от вас?

— Но это не все, мы готовим покушение на наместника! Как только мы избавимся от Вешателя… — снова начал представитель ржода.

— То ничего не изменится! — отрезал Лангевич. — Последние полгода мы воюем не столько с клятыми москалями, сколько со своими холопами. Подводы и лошадей удается выбивать только силой, квитанции уже не берут. Стоит нам высунуть нос из леса — они тут же доносят о нас москалям и наводят карателей на наши отряды. Слава Матке Бозке, ксендзы по-прежнему на нашей стороне, — благодарно посмотрел он на сидящего слева священника.

— Истинно, сын мой, — закивал отец Бжуска, поглаживая короткую иезуитскую бородку, — дело наше благословлено Церковью. Сам папа ежедневно возносит молитвы за несчастную Польшу. Однако и нам в последнее время приходится тяжко, — посетовал ксендз, — среди братьев наших во кресте многие арестованы, несмотря на духовные чины. Последние указы схизматиков были восприняты паствой… излишне восторженно. Все труднее становится поднимать прихожан на борьбу с русскими.

— Восторженно? — фыркнул Мариан. — Эти грязные холопы уже на них молятся. Еще бы, москали отдают им землю! НАШУ ЗЕМЛЮ! Ради этого они готовы на все. Готовы забыть, что они — поляки, бросить в грязь свою гордость и честь и униженно пресмыкаться перед русскими варварами. И что нам делать прикажете? Вырезать всех крестьян? Как эту грязную чернь усмирить?

— Молитвами, сын мой, молитвами, — улыбаясь одними губами, спокойно ответил ксендз.

— Да, паны, чуть не забыл, — хлопнул себя по лбу и радостно заулыбался Вашковский, — я уполномочен информировать вас о намерении ржода, ввиду чрезвычайно опасной обстановки, на время перенести свои заседания на нейтральную территорию.

В зале установилась тишина. Наконец ее нарушил голос Ромуальда Траугутта:

— Уважаемый пан, вы не могли бы пояснить, что вы имеете в виду?

— Как вы сами знаете, в последние недели ситуация в Польше стала весьма неспокойной. Есть опасность захвата членов ржода русскими отрядами, это привело бы к катастрофическим последствиям, и народное правление, осознавая свою ответственность перед восстанием и доверившимися ему честными поляками, приняло решение… — на этих словах Вашковский замялся, словно не решаясь продолжать.

— Принял решение сделать ЧТО? — задал вопрос, уже догадываясь об ответе, Гауске.

— Временно перенести свои заседания в Лондон, — тихо, на грани шепота, пробормотал Вашковский.

— Не понял… — мотнул головой Мариан. — Вы что же, собираетесь бежать? Когда мы тут проливаем кровь… сволочи! — На этих словах Лангевич перегнулся через стол и изо всей силы ударил кулаком по лицу представителя ржода. Вашковский слетел со стула и упал на спину, сильно ударившись затылком о пол. Лангевич тем временем выскочил из-за стола и бросился к нему. Взбешенный генерал успел нанести несколько ударов сапогом по ребрам и животу лежащего, прежде чем его оттащили подоспевшие Траугутт и Бжуске. Вашковский тяжело перевалился на живот и попытался подняться, с ненавистью смотря на Мариана и явно желая ответить обидчику.

— ХВАТИТ! — как удар хлыста прозвучал резкий приказ Юзефа Гауске, заставив всех замереть. Диктатор обошел стол и встал между Лангевичем и Вашковским, закрыв своей спиной первого от второго.

— Вы, — указал он пальцем на представителя ржода, — немедленно убирайтесь отсюда! Передайте ржоду, что их решение можно рассматривать не иначе как предательство и измену идеалам восстания!

— Но мы же только временно, — невнятно запротестовал, вытирая разбитые губы, Вашковский, — как только войскам будет сопутствовать успех, мы тотчас вернемся!

— Пошел вон, или я тебя пристрелю, скотина! — проревел Лангевич из-за спины Гауске.

— Вы пожалеете! Вы об этом пожалеете! — визгливо прокричал Вашковский, пошатывающейся походкой подходя к двери. — Я доведу до сведения ржода, что здесь произошло! Вас сместят, — развернувшись да набравшись дурной храбрости, он ткнул рукой в Гауске. — А вас казнят за измену, — прибавил уже про Лангевича. — А вас…

Грохнул выстрел. Юзеф отвернулся от оседающего на пол Вашковского, на груди которого медленно расплывалось красное пятно.

— Признаться, мне уже и самому хотелось это сделать, — спокойно сказал он Лангевичу. — Благодарю, — Гауске слегка склонил голову, не сводя взгляда с многозарядного револьвера.

— К черту благодарности! Я ухожу. Отныне можете больше на меня не рассчитывать. Нас всех предали, а меня к тому же и обманули. Место диктатора должно быть моим!

— Одумайся, сын мой! — попытался урезонить смутьяна ксендз.

— Бросьте, отче! Только что я лишился последней надежды однажды превратиться из грабителя с большой дороги, забирающего у холопа последнюю кобылу и хлеб, обратно в честного шляхтича. Пусть каждый позаботится о себе сам, я же придумаю, как устроить свою жизнь. И не советую вам здесь задерживаться, на выстрел могут заглянуть русские. Всего хорошего!

Отсалютовав пистолетом и переступив тело затихшего Вашковского, Лангевич покинул собравшихся.

— Это неприемлемо! Это возмутительно, — потерял равновесие Гауске. — Я этого так не оставлю!

— Да что вы можете? — презрительно сказал Бжуске. — Советую всем последовать совету Лангевича. — И, не говоря больше ни слова, вышел.

— Отче! — вскричал Гауске.

— Нам нужно будет собраться еще раз. Пока остается лишь смиренно принять свершившееся и продолжать борьбу. Пусть малодушные оставят нас, но тем слаще будет победа, доставшаяся немногим избранным!

После этих слов заседавшие поспешили разойтись. Всего спустя час ксендз был схвачен тем самым патрулем, который возглавлял Митрофан Греков и который, проезжая под окнами главарей сопротивления, заставил понервничать Лангевича. Через два часа ксендз уже в подробностях рассказывал о недавнем заседании. Через четыре дня небольшой отряд Гауске, с которым он следовал к основным силам, был полностью истреблен около переправы через Муховец. Спустя месяц Бжуске захлебнулся в болоте, в которое влетел, спасаясь от погони. Казаки не рискнули лезть в топь, чтобы помочь очередному смутьяну, спасающемуся бегством. Траугутт еще более года продолжал совершать разбойные набеги и вылазки из облюбованных им лесов. Он так и не был пойман и благополучно укрылся в Австрии, где примкнул к формирующей новое восстание разгромленной польской шляхте. Лангевич же благополучно переселился в Северо-Американские Соединенные Штаты, где с группой отъявленных головорезов стремительно потеснил несколько ирландских банд в Нью-Йорке, таким образом завоевав свое место под солнцем.

ЭПИЛОГ

Иезуитов Михаил Николаевич Муравьев положительно не любил. Поэтому сейчас, глядя в окно на труп казненного польского ксендза, мерно покачивающийся на виселице, стоящей посреди Замковой площади Варшавы, генерал-губернатор не испытывал никаких чувств, кроме глубокого удовлетворения.

Еще когда его предшественник, генерал Назимов, писал в Петербург, что всю силу края польского составляют ксендзы, а потому с ними необходимо поладить, граф внимательно прочитал бумагу, задумался и сказал: «Да, это очень важно… Непременно повешу ксендза, как только приеду в Варшаву…» И повесил. И вешал с регулярной периодичностью, без удовольствия, но с удовлетворением человека, который понимает, что делает, и видит плоды своих трудов.

Большинство повстанцев шло в банды не по убеждению. Паны приходили, влекомые гонором и желанием покомандовать своим отрядом, показать удаль. Небогатых шляхтичей соблазняли офицерские чины, щедро раздаваемые бунтовщиками. Безусые юнцы примыкали к мятежникам, решив таким образом покорить своих возлюбленных панночек. Многочисленных католиков увещевали иезуиты, грозя отлучением. Холопов же и вовсе сгоняли насильно, совершенно не интересуясь их мнением. Одни лишь черные сутаны принимали участие в мятеже по убеждению и действовали вполне сознательно. Иногда генерал-губернатору даже казалось, что в Царстве Польском не было ни одного ксендза, который не принимал бы участия в мятеже. По крайней мере среди живых, ибо священнослужителей, решивших явно противодействовать восстанию, бунтовщики не щадили. Те же из черных сутан, кто открыто вставал на сторону мятежников, не гнушались ничем. Ксендз Мацкевич руководил одной из самых крупным банд, иезуиты Плешинский, Тарейво, Пахельский, не скрываясь, состояли «жандармами-вешателями» и лично совершали убийства, да и среди «кинжальщиков» было немало ксендзов.

Именно поэтому по отношению к этой категории мятежников генерал-губернатор вполне оправдывал свое прозвище — Вешатель.

— Нехорошо это, Михаил Николаевич, — осуждающе покачал головой Колотов, стоящий рядом и также наблюдающий эту картину.

— Михаил Игнатьевич, поверьте, как от худой яблони не может быть хороших плодов, так и иезуит никогда не может быть верным сыном России, — спокойно ответствовал Муравьев.

— Возможно, но почему бы не поступать с ними, как с остальными арестованными, с крестьянами например? Посадить в тюрьму, получить признание да в Сибирь на вечное поселение?

— Потому что ксендза трудно заставить говорить даже в тюрьме. Это вам не крестьянин, которому одного слова порой довольно, и он все расскажет. Исключения лишь те, которые, кроме бытности в банде, совершили какие-нибудь другие преступления или были в шайке жандармов-вешателей либо кинжальщиков, убивавших мирных жителей по приказанию народного управления. Да впрочем, они никогда и не сочувствовали мятежу. Напротив, всегда были на стороне нашего правительства, а шли в банды из страха и по принуждению.

Ксендза же, как и любого человека, действующего по убеждению, нельзя запугать тюрьмой. Он никогда не потеряет самообладания, будучи брошен за решетку, потому что для него в ней нет ничего непредвиденного. Прежде чем приступить к делу, он уже зрело обдумал свои действия и их последствия. Следовательно, еще до заключения под стражу он уже знал, как ему следует вести себя. Он знает, что для него лучше всего молчать — не проговариваться ни другу, ни недругу. В таких обстоятельствах от ксендза никогда и ничего не добиться. Другое дело — какой-нибудь пан. Ему и не снилась тюрьма, когда он шел до лесу. Все его мысли были заняты своей возлюбленной панночкой, которая по возвращении, по избавлении своей отчизны от азиатов кинется ему на шею. Гордыня и гонор ведут его. Никто из этих слабоумных и не воображал, что затеянное ими дело может принять какой-либо худой оборот. Для них тюрьма совершенно неожиданна, и, попадая в нее, они не успевают собраться с мыслями, побороть свои растерянность и страх. Когда человек в таком положении, то нетрудно его поймать на удочку, да так, что он и сам этого не заметит.

Недавно привели в тюрьму молодого пана, пытавшегося уйти верхом от войск, преследовавших его банду. Когда его схватили, он опешил до такой степени, что растеряв весь свой гонор в тюремной канцелярии, приняв солдата за коменданта, обратился к нему со словами «ваше высокоблагородие». Один из моих адъютантов, Буланцов, видя его замешательство, тотчас надел мятежническую одежду и, когда пана заперли в каземат, велел ввести туда и его самого в виде арестанта. Едва войдя в камеру, бросился он к поляку на шею и давай его целовать, говоря: «Ах боже, ах боже мой! И пан командир попался сюда. Разве совсем уже разбили нашу банду?» Поляк выпучил на него глаза, а потом говорит: «А вы, пан, тоже из наших?»

Поручик, ничуть не растерявшись, назвал по имени всех офицеров банды и самого начальника банды, которых знал из показаний уже захваченных мятежников, а себя назвал унтер-офицером. Пан, совсем запутавшись, долго смотрел на него, да и говорит: «Действительно, припоминаю, вы не пан ли Жаботинский?» Поручик подтвердил его догадку и всеми силами начал располагать его к себе. Поговорили они о несчастной Польше, о проклятых москалях, о разбитой банде, а под вечер завели откровенный разговор, в котором пан выложил, где спрятаны оружие, порох, съестные припасы и другие принадлежности банды, и все это впоследствии было найдено.

— Лихо! — изумился Колотов. — И где же вы, Михаил Николаевич, такой талант нашли?

— В Новогеоргиевской крепости Плоцкой губернии. Талантлив чрезвычайно, хотя и слишком языком молоть горазд. Буду рекомендовать его в столицу. А заприметил я его после того, как из Плоцка один за другим пошли рапорты об успешных разгромах банд. Заинтересовался я этим делом, и выяснилось, что большинство успехов по выявлению банд, отысканию мест склада оружия, пороха, съестных припасов, одежды и других вещей, принадлежавших мятежническим отрядам, на счету унтер-офицера Буланцева. Пострел, выезжая на задания, с отрядами войск или отдельно от них, одевался в польскую мятежническую форму и, отделяясь от отрядов, ездил впереди, один, иногда версты две или три впереди. Встречаясь с небольшими мятежническими отрядами и даже с целыми бандами, он, не теряя присутствия духа, здоровался с начальником, представлялся унтером такой-то банды, отправленным с поручением. Говорит он на польском, как на родном, и местные закономерно обманывались на его счет, принимая за своею брата.

— Да, удалец, такого нужно поощрить. Куда вы его прочите?

— К Игнатьеву.

— К Лисьему Волку? Не пожалеете?

— Михаил Игнатьевич, я уже не молод, и неизвестно, сколько мне еще отмерил Господь на этой грешной земле. Вы можете называть меня старым дураком, но когда твой конец уже виден — мир начинает представляться в совсем другом свете. Вся та мишура, вокруг которой так долго кружилась твоя жизнь — мундиры, награды, должности, — исчезает, оставляя только то, что действительно важно. И пока моя протекция еще чего-то стоит, я хочу помочь тем, кто уже сейчас понимает то, что до меня дошло только на старости лет.

— О чем это?

— О том, что когда ситуация требует, нужно действовать твердо и не слушать ничьих увещеваний. Делай что должно, свершиться чему суждено. Мягкость в деле наведения порядка губительна. Вот возьмите Горчакова, предыдущего наместника Царства. Вы его наставление военным начальникам читали?

— Не имел такой чести, — ответил собеседник Муравьева.

— А я вот имел. И написано там дословно следующее: «Держать себя с приличною гордостью, не давая вида, что подобное положение дел унижает их значение». Это наставление было объявлено по случаю жалоб на то, что жители-поляки, при встрече на улице с нашими военными, невзирая на звание, нарочно задевали и толкали их, харкали и плевали в спину. И к чему это привело? Чем меры правительства были снисходительнее, тем поступки бунтовщиков были нахальнее. Любая мера правительства, направленная на восстановление спокойствия, тишины и порядка, выставлялась поляками в виде насилия над ними. Всякое бесчинство, гнусность, публичное оскорбление, наносимое русским, оправдывались, по-иезуитски, патриотизмом и стремлением к свободе.

Мы никогда не сможем искоренить возможность польского восстания без отыскания и усиления в Царстве элементов, сколько-нибудь нам родственных, если не по крови, то духовно. Такой элемент составляет польское крестьянство, все отличие которого от русского состоит лишь в языке и вере, в остальном же оно неотличимо от нашего. Искореняя враждебные русскому духу силы — польское панство и католическое иезуитство, поощряя силу дружественную — крестьянство, только так мы добились усмирения мятежа.

И для России тоже нет другого пути; если сейчас не опереться на крестьянство, через пару десятков лет мы увидим мятеж уже не польский, а русский.

— Не дай нам Бог, — проронил Михаил Игнатьевич, снова посмотрев на тело ксендза, — не дай нам Бог.

Примечания

1

Главный герой ввел у себя в охране более привычные ему звания нашего времени.

2

Павел I — девятый император всероссийский, прадед нашего героя. Годы правления 1796–1801. Был жестоко убит группой заговорщиков из офицеров в своей спальне ночью. По одной версии, был задушен шарфом, по другой был убит ударом табакерки в висок. По официальной версии, скончался от апоплексического удара. При дворе впоследствии имела хождение шутка: «Император скончался апоплексическим ударом табакеркой в висок».

3

Восстание в Царстве Польском с 29 ноября 1830 года и по 21 октября 1831 года под лозунгом восстановления «исторической Речи Посполитой» в границах 1772 года.

4

Крымская кампания 1853–1856 — война между Российской империей и коалицией в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства. Боевые действия разворачивались на Кавказе, в Дунайских княжествах, на Балтийском, Черном, Белом и Баренцевом морях, а также на Камчатке. Наибольшего напряжения они достигли в Крыму.

5

Во время Гражданской войны в Северной Америке Российская империя приняла сторону Северо-Американских Соединенных Штатов, в то время как Британская империя поддерживала конфедератов (Юг). Возможно, именно русский флот в портах САСШ и на британских коммуникациях и удержал Британию от вооруженного вмешательства в Гражданскую войну на стороне Юга.

6

Санкт-Петербурго-Варшавская железная дорога была сооружена Главным обществом российских железных дорог. Была построена не в срок, введена в эксплуатацию в ужасном состоянии и обошлась крайне дорого (около 185 тыс. руб. на версту, в то время как казна строила за 70 тыс. руб. версту).

7

Товарищ — в то время имело значение помощник, заместитель.

8

Имеются в виду реформы Николая, конечно, а не Александра II.

9

В РИ первой в защиту польских мятежников выступила именно Великобритания. Как показали дальнейшие события, Лондон был не слишком обеспокоен судьбой поляков, но хотел использовать ситуацию для срыва русско-французского внешнеполитического диалога и немало преуспел в этих планах. 17 апреля 1863 г. к ноте Англии присоединились Франция и Австрия. Вслед за ними с нотами по польскому вопросу действительно выступили Испания, Швеция, Италия, Нидерланды, Дания, Португалия и Турция. Возникла угроза политической изоляции России. В дипломатическом походе против нее тогда отказались принять участие США, где не могли не принять во внимание благожелательное отношение Петербурга к Вашингтону во время Гражданской войны.

10

Кресы — польское название территорий нынешних Западной Украины, Белоруссии и Литвы, некогда входивших в состав Польши.

11

В нашей истории так далеко не пошли, однако после восстания 1863 года были введены новые ограничения в правилах подтверждения дворянства в Польше. Указ от 10.12.1865 года запрещал «полякам», т. е. католикам, покупать имения. Указом от 19.01.1866 г. все шляхтичи, не доказавшие своего дворянства, записывались крестьянами либо мещанами. Однодворцы были приравнены к крестьянам, а гражданам давался год, чтобы сделать выбор между крестьянским и мещанским сословиями.

12

В действительности Россия была очень близка к новой Крымской войне в 1863–1864 годах Было получено две ноты с угрозами от Франции и Британии. Нота, после которой неминуемо началась бы война, была отослана британским послом в Санкт-Петербурге на «пересмотр».

13

В результате действий Кромвеля по подавлению восстания ирландское население острова сократилось более чем в два раза. Если в 1641 г. в Ирландии проживало более 1,5 млн. человек, то в 1652 г. осталось лишь 850 тыс., из которых 150 тыс. были английскими и шотландскими новопоселенцами.

14

По окончании Кавказской войны началось выселение черкесских племен с Кавказа. Горцам был предложен выбор — либо водворение на Кубанскую низменность, где для них были оставлены земельные угодья, превышающие обрабатываемые ими земли в горах, либо переселение в Турцию.

15

Vae victis — горе побежденным (лат.).

16

Граббе Николай Павлович — выдающийся русский полководец, неоднократно отличился во время Кавказской войны. Дважды со своими войсками совершил сложнейший горный переход на высоте более чем 3300 метров.

17

Новоюлианский календарь — модификация юлианского календаря, разработанная сербским астрономом, профессором математики и небесной механики Белградского университета Милутином Миланковичем. Более точен, чем григорианский календарь. Ошибка в сутки набегает раз в десять тысяч лет (четыреста лет в григорианском).

18

Полещук — житель Полесья.

19

В доме 15 улицы Бассейная в 1864 году открылась Литейная женская гимназия, в которой училась Н. К. Крупская.

20

В 1860-е годы вера в доброго царя у народа была практически непоколебима и не шла ни в какое сравнение с ситуацией в империи на начало XX века.

21

На самом деле сотня — это казацкое тактическое подразделение, далеко не всегда имеющее в своих рядах ровно сто человек. К тому же данная сотня была усилена одной пушкой и ее расчетом. Всего в отряде есаула Серова, по разным данным, было от ста до двухсот человек. Причем скорее двести, чем сто, что не умаляет, однако, их подвига.

22

Заложен на Галерном острове в 1869 году. В августе 1872 года корабль был спущен на воду и переведен в Кронштадт для достройки. Достройка окончена в 1877 году. Один из лучших кораблей своего времени.

23

С имперским орлом вместо Георгия Победоносца.

24

Очень советую всем интересующимся личностью А. А. Абазы почитать мемуарами С. Ю. Витте. Там есть очень поучительная история, как Александр Аггеевич, уже будучи государственным контролером, используя служебное положение, обанкротил банковский дом Рафаловича.

25

Первым департаментом IV Отделения руководил сам Игнатьев. А вторым — Лесков.

26

Она же Шейндля-Сура Лейбова Соломониак, она же Софья Блювштейн, она же Сонька Золотая ручка.

Content

Андрей Биверов, Никита Сомов
МЯТЕЖ НЕ МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ УДАЧЕЙ

Глава 1 ПЕРЕВОРОТ

Глава 2 И МАЯТНИК КАЧНУЛСЯ

Глава 3 ДЕНЬ ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР

Глава 4 СЕРЬЕЗНАЯ РАЗМОЛВКА

Глава 5 ВСЕ ЗА СЧЕТ ПОЛЬШИ

Глава 6 КОНЕЦ ПЕРВОГО ДНЯ

Глава 7 ДЕНЬ ВТОРОЙ ВЗГЛЯД СНАРУЖИ

Глава 8 ДВЕ СЕМЬИ

Глава 9 ВТОРАЯ СЕМЬЯ

Глава 10 ДЕНЬГИ, ДЕНЬГИ И ЕЩЕ РАЗ ДЕНЬГИ

Глава 11 ГРАЖДАНСКАЯ СЛУЖБА

Глава 12 ГРАЖДАНСКАЯ СЛУЖБА (продолжение)

Глава 13 СОРОК ДНЕЙ СПУСТЯ

Глава 14 КАВКАЗ

Глава 15 ФИНАНСЫ

Глава 16 СЛОВО ПЕЧАТНОЕ

Глава 17 И СНОВА ПОЛЬША

ЭПИЛОГ

Примечания