Талмуд и интернет

Путешествие между мирами

Роберту и Норме Розен, моим родителям и учителям

Эта книга начинается как элегическое повествование, посвященное памяти моей бабушки, которая скончалась три года назад и которую не интересовали ни Талмуд, ни Интернет. Тем не менее ее жизнь и смерть разбудили во мне нечто заставившее меня обратить свой взор и на темное талмудическое прошлое, и на смутное будущее современных технологий. Работая над этой книгой, я отдавал себе отчет в том, что движет мною именно интерес к сочетанию противоположностей: древней традиции и современного хаоса, сомнения и веры, живого и мертвого, трагедии и надежды. По природе я больше тяготею к литературе, нежели к технике, поэтому моя книга — это, скорее, поэтика Интернета, а не научное исследование. На беседы о Талмуде у меня уходит больше времени, чем на работу в Интернете, но, несмотря на то что мои знания и того и другого, весьма неглубоки, я считаю себя их общим ребенком и в качестве такового записал несколько историй — древних и современных, частных и коллективных, — которые позволяют мне лучше понять унаследованные мною миры.

Глава I

Листайте его, листайте, ибов нем есть все…

Вавилонский Талмуд

Прошло немного времени после смерти моей бабушки, и у меня сломался компьютер, из-за чего я лишился дневника, в котором записывал, как проходили ее последние дни. Я успел переписать на дискеты все остальное — черновики романа, бесчисленные рецензии и эссе, сотни статей, — но дневника у меня не осталось ни в распечатке, ни в виде резервных копий. В этом дневнике, несомненно, отразилась моя неуверенность в том, зачем я его пишу: я фиксировал в нем не только свои ощущения, но и конкретные подробности ее смерти. Я писал, например, как розовел ее указательный палец с приклеенным к нему крохотным датчиком, как через ее волосы с шипением выходил туман из кислородного воротника, как набухало ее лицо, оставаясь морщинистым, словно печеное яблоко, а кожа при этом сохраняла удивительную мягкость. Как мы напевали ей ее любимые песни Гершвина, хотя она уже не могла их слышать. Как появились перебои с дыханием, как ее не стало и как появились медсестры и подвязали ее челюсть кусочком бинта.

Мне было стыдно доверять словам интимную сторону смерти, поэтому я находил утешение в том, что мой дневник как бы существовал и одновременно не существовал. Он находился где-то в пограничной области, подобно моей бабушке, долго лежавшей без сознания. Дневник превратился в то, что в Талмуде называется госес: тело между жизнью и смертью, которое уже не на земле, но еще не на небесах. Но вот мой компьютер сломался, и мне захотелось вернуть свои слова. Теперь я стал скорбеть и по своему дневнику, и по покойной бабушке. Повторная — кибернетическая — потеря напомнила мне о первой и сделала ее окончательной в моем сознании. Подробности ее умирания перестали существовать и в тихой виртуальной реальности — моих слов не стало.

Но так ли это? Друзья, которые разбираются в компьютерах, сказали мне, что в них ничего не исчезает бесследно. Если мне очень нужно вернуть мой дневник, то я могу передать неисправный компьютер специалистам и те восстановят все, что я когда-либо в нем писал. Это осуществимо, хотя и обойдется в немалую сумму.

Мысль о том, что в компьютерах ничто не исчезает бесследно, повторяется довольно часто. Например, мой справочник по Интернету гласит: «Все операции, осуществляемые с помощью цифровых технологий, автоматически документируются, чтобы другие люди или компьютерные системы могли это отыскать». В таком заявлении есть нечто зловещее, но и успокаивающее одновременно.

«Все человечество создано одним автором и составляет один том, — написал однажды Джон Донн в одном из своих самых замечательных произведений. — Когда умирает человек, одна из глав не вырывается из этой книги, а переводится на более совершенный язык. И такая судьба ожидает все главы». Когда моя бабушка умерла, я вспомнил об этих словах и попытался найти их в своем старом, университетских времен, издании Донна, но не смог. Поэтому мне пришлось довольствоваться словами утешения из Псалма 120 —более суровыми, но и более уместными для случая моей бабушки. Однако я не прекращал поиски цитаты из Донна, и она не обманула моих ожиданий:

Господь использует несколько переводчиков: какие-то части книги переводит возраст, какие-то — болезнь, иные — война и даже правосудие. Но в каждомпереводе присутствует рука Господа, и Его же рукавновь переплетет наши рассеянные листы для тойбиблиотеки, где каждый том будет открыт для всех.

В тот момент у меня были только смутные воспоминания о словах Донна, и я решил, что при первой возможности найду этот отрывок в Интернете. До этого я редко пользовался Интернетом, если не считать электронной почты, но я уже знал, что университеты имеют целые коллекции книг на электронных носителях и что любой человек, у которого есть модем, может «скачать» нужный ему текст. Хотя я нередко высказывался о Всемирной паутине довольно цинично, во мне все же жила тайная надежда, что однажды она превратится в виртуальный аналог рая, описанного Джоном Донном.

Был еще один отрывок, который я хотел отыскать, — но не в Интернете, а в Талмуде, который, как и Интернет, представлялся мне земным вариантом божественной библиотеки Джона Донна, тем местом, где можно найти все, если только знаешь, как и где именно искать. Я многократно вспоминал цитату из Талмуда, на которую уже ссылался ранее, — где встречается слово госес — душа, которая ни жива, ни мертва. Мне не давало покоя решение отключить мою бабушку от дыхательного аппарата, несмотря на ее «завещание о жизни»[1] и безнадежность ситуации, поэтому я старался вспомнить беседу законоучителей эпохи Талмуда о том, какими путями дозволено (или не дозволено) идти к смерти обреченному человеку.

В Талмуде есть рассказ о великом рабби, который умирал и превратился в госес, но не мог умереть, потому что вокруг собрались ученики, возносившие молитвы за его здравие, и это отвлекало его душу. Его служанка забралась на крышу дома, в котором умирал рабби, и сбросила на землю глиняный сосуд. Звук разбившегося сосуда отвлек учеников, они на какое-то мгновение перестали молиться, рабби умер, и его душа отправилась в рай. Талмуд утверждает, что и служанке было уготовано хорошее место после смерти.

Мораль этой истории, говорящей о том, что дать человеку спокойно умереть — это благое дело, была для меня утешительной, хотя я знал, что Талмуд не высказывает окончательных суждений касательно завершения жизненного пути, приводя, как обычно, аргументы и контраргументы, а также истории с противоположными выводами. Не говоря уже о том, что Талмуд окончательно сложился в начале шестого века, то есть задолго до того, как появились технические новшества, значительно усложнившие вопросы жизни и смерти. Кроме того, я не был уверен в том, что правильно воспроизводил по памяти эту историю. Не исключено, что я вспоминал ее в том виде, который давал мне утешение, а вовсе не такой, как она была записана в Талмуде. Я не считаю себя знатоком Талмуда и к тому же не доверяю своей памяти, но даже то обстоятельство, что рабби обсуждали этот вопрос, оказалось для меня весьма утешительным.

«Листай его и листай, ибо в нем есть все» — так заявлял мудрец в Талмуде. Мудрец с невероятным именем Бен Баг-Баг цитируется только раз во всем Талмуде, но его слова обрели мифическое звучание. Как древнегреческий змей Уробор заглатывает свой собственный хвост, так и слова Бена Баг-Бага появляются в Талмуде и ссылаются на Талмуд — своего рода самопоглощающееся наблюдение, которое подтверждает истину слов этого талмудического мудреца. Талмуд — это и книга, и не книга, и фраза этого рабби нашла дорогу в Талмуд, поскольку Талмуд в его письменной и устной традициях стремится вобрать в себя окружающий мир, даже объявляя себя неизменным словом Божьим.

Как бы святотатственно это ни звучало, но я не могу отделаться от чувства, что в некоторых отношениях Интернет имеет много общего с Талмудом. Рабби считают, что Талмуд — это ям, то есть море, и, хотя такое «море» не предназначено для поиска в сетевом значении этого слова, нечто большее, чем подобная водная метафора, сближает две эти вербальные вселенные, для которых определяющими факторами являются необъятность и невозможность классификации. Когда великий кодификатор и философ Средневековья Маймонид решил выделить из Талмуда различные истории, фольклор, вопросы права, антропологические рассуждения, толкования Библии и многовековые раввинистические споры по основным религиозным и юридическим проблемам, то тут же прослыл еретиком за то, что посягнул на хаос, который, в определенном смысле, стал символом изобилия, свойственного божественному творению. Со временем Маймонида простили, а его труд Мишне Тора используется как справочное издание для цитирования Талмуда. Получилось так, что Талмуд вобрал в себя то, что призвано было его заменить.

Мишна, или правовое ядро Талмуда, состоит из шести больших «порядков», соответствующих шести широким категориям еврейской жизни. Эти шесть категорий, в свою очередь, разделены на несколько подкатегорий, которые называются трактатами. Трактаты охватывают огромное количество тем, которые порой трудно угадать из названия самого «порядка». Трактаты на иврите обозначаются словом масехет (мн. масехтот), которое буквально означает «то, что соткано». Как и во Всемирной паутине, лишь эта древняя и всеобъемлющая метафора ткацкого станка позволяет отразить обилие, случайность и бесконечные взаимосвязи слов.

Склонившись над страницей Талмуда, я часто думал, что она напоминает мне домашнюю страницу в Интернете, где ничего не дается в законченном виде, но на которой пиктограммы и квадраты с текстами открывают доступ к бесконечному числу взаимосвязанных перекрестными ссылками текстов и диалогов. Представим теперь страницу Талмуда. На ней несколько строк из Мишны, беседа рабби (за века до того, как она была кодифицирована примерно воII веке н. э.) по широкому спектру правовых положений, возникающих в связи с Библией, но касающихся одновременно и множества других вопросов. Ниже начинается Гемара, в которой жившие позднее рабби обсуждают беседы живших ранее рабби, зафиксированные в Мишне. И Мишна, и Гемара развивались в рамках устной традиции в течение многих столетий, поэтому даже в пределах нескольких строк текста могла возникнуть иллюзия, что рабби, жившие в разные эпохи, сидят и непосредственно беседуют друг с другом. Текст содержит не только правовые вопросы, но и мифические сюжеты, исторические фрагменты, рассуждения антропологического характера и библейские толкования. На узкой полоске внутри той же страницы можно найти комментарий Раши, средневекового толкователя Талмуда и Библии, к Мишне и Гемаре, а также библейские отрывки (со ссылками по всей странице), которые, собственно, и породили изначальную беседу. Поднимаясь от уровня Мишны и Гемары, обнаруживаем тосефистов[2] из числа потомков и учеников Раши, которые комментировали работы Раши и все его комментарии. На странице есть и отсылки к другим местам Талмуда, к средневековым кодексам, посвященным еврейскому законодательству (например, к Маймониду), а также к Шулъхан арух (кодификации еврейского законодательства, выполненной выдающимся ученым XVI века Йосефом Каро). К этому следует еще добавить самого ученика, который участвует в беседе, начавшейся более двух тысяч лет назад.

Конечно, это нельзя сравнивать с лавиной кулинарных рецептов, последних новостей, прогнозов погоды, чатов, текстов университетских библиотек, порнографических картинок, репродукций Рембрандта и бесконечных пустопорожних рекламных объявлений, заполняющих киберпространство. Талмуд был порожден нравственным императивом еврейского закона, свободной игрой великих умов, реакцией на изгнание, осознанным стремлением сохранить свою цивилизацию от распада, непреодолимым желанием понять раскрывающийся в божественном слове замысел и следовать ему. Никто не пытался с помощью Талмуда приобрести авиабилет или познакомиться с девушкой. Просуществовав столетия в виде устной традиции, Талмуд наконец-то был записан, сформирован (в основном) безымянными редакторами, мастерами своего дела с широкими познаниями, которые свободно ориентируются в своих областях, ставят вопросы, предлагают ответы и опровергают таковые, постоянно демонстрируя, несмотря на свою многочисленность, работу коллективного организующего разума.

Тем не менее, когда я смотрю на страницу Талмуда и вижу все эти тексты, расположенные в одном месте, вплотную друг к другу, словно дети иммигрантов, спящие в одной постели, я не могу отделаться от мысли, что все это напоминает мне культуру Интернета. В течение сотен лет ответы и вопросы, касающиеся практически каждого аспекта еврейской жизни, постоянно перемещались в пространстве между рассеянными по миру евреями и различными центрами изучения Талмуда. Вот и Интернет является неким миром, удовлетворяющим безграничное любопытство, миром дискуссий, доводов, сведений, в котором любой человек на время перестает ощущать себя одиноким странником и может задавать вопросы и получать ответы. Мне приятно думать, что некая современная технологическая среда оказывается в чем-то сродни древней.

Для меня Интернет — это призыв к бессистемному чтению. Такой подход я уже давно практиковал в отношении к книгам, да и к миру в целом. Особенно последовательно этот принцип проявился, когда я стал разыскивать цитату из Джона Донна, которая утешила меня после смерти бабушки. Я попытался найти эту цитату в томике Донна «Вся поэзия и избранная проза», вышедшем в серии «Современная библиотека», но потерпел неудачу. Должен признаться, что я знал эти строки не из университетского курса, а из фильма «Чаринг-Кросс роуд, 84», в котором играли Энтони Хопкинс и Анна Банкрофт. Книга, по которой был поставлен фильм, бестселлер 1970 года, представляет собой некое собрание писем, написанных американкой, обожавшей английскую литературу, и продавцом книжного магазина, который продавал ей томики в кожаных переплетах таких авторов, как Хэзлит, Лэм и Донн, предварительно скупая их за бесценок у знатных семей, разорившихся после войны. Эта книга — своего рода комментарий к исчезающей культуре печатной книги. Американка не только любит литературу, но и сама пишет для телевидения, а как-то раз она приобрела книгу Уолтера Сэвиджа Лэндора «Воображаемые беседы» и решила адаптировать ее для радио.

Как бы там ни было, я взял в библиотеке «Чаринг-Кросс роуд, 84» в надежде найти эту цитату из Донна, но ее в книге не оказалось. Правда, на эту цитату имелась ссылка в сценарии, который был написан на основе этой книги (я и его отыскал), но сам текст не воспроизводился. Там лишь упоминалась «Проповедь XV» Донна (американка жаловалась, что ей прислали лишь сокращенный вариант этой проповеди, а она хотела бы иметь всю проповедь целиком). Я снова взял фильм напрокат и прослушал эту часть проповеди в прекрасном закадровом исполнении Энтони Хопкинса, но без ссылки, поэтому дальше искать было бесполезно. К сожалению, цитата оказалась неполной, и когда я, наконец, решил обратиться к помощи Интернета, то в строке поиска вместо «Все человечество создано одним автором и составляет один том» я написал: «Все человечество составляет один том».

Розыски в Сети поначалу были не более успешными, чем поиск в библиотеке. Мне казалось, что стоит нажать несколько клавиш на клавиатуре, и книга будет извлечена из бездонных недр Интернета, но когда я посетил сайт библиотеки Йельского университета, то понял, что ее основной фонд еще не переведен в цифровой формат. А я-то был уверен, что мир уже в основном «оцифровали». И хотя эта мысль меня давно пугала, а я ее упорно высмеивал, но тот факт, что реальность оказалась иной, принес мне разочарование. Как последнее средство я ввел в поисковую строку слова: «Господь использует много переводчиков». И — нашел!

Отрывок, который я искал, наконец-то нашелся, но не в коллекции книг научной библиотеки, а на домашней странице одного любителя Джона Донна. (В конце страницы была милая приписка: «Эту тонкую нить спрял…» — дальше следовали фамилия и электронный адрес владельца страницы.) На какое-то мгновение в этом безразмерном, леденящем кибер-пространстве я почувствовал себя рядом с бабушкой, рядом с Джоном Донном и рядом с каким-то незнакомцем, который, как это бывает, зарабатывал тем, что создавал компьютерные программы.

Строки, которые я искал, оказались в «Медитации XVII», являющейся частью труда «Моления и требы по неотлагательным случаям», самой знаменитой вещи из всех творений Донна, в основном благодаря строчке: «Никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе». Итак, мой поиск направил меня от фильма к книге, от книги к сценарию, от сценария к компьютеру и снова к книге (оказалось, что эта цитата есть в моей «Современной библиотеке», только я не догадался, что ее нужно искать по словам: «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров»). Я проделал весь этот путь, чтобы найти то, что образованный человек, живший лет тридцать назад, процитировал бы на память. Не исключено также, что эти слова стали такими знаменитыми потому, что Хемингуэй выбрал их для названия своего романа.

Тем не менее будь все книги преобразованы в компьютерный текст, и окажись Донн, Хемингуэй и «Чаринг-Кросс роуд, 84» в одном месте, и появись они одновременно на моем экране — я вряд ли стал бы возражать. Возможно, в книгах есть дух, который позволяет им жить за пределами их физических границ.

Это не значит, будто я не боюсь, что книга потеряется как объект, как некое тело. Донн представлял людей, которых смерть превращает в подобие книги, но что происходит, когда умирают книги? Возрождаются ли они в другой, бестелесной, форме? Не растет ли Интернет из разрушающегося тела книги? Если это так, то между Интернетом и Талмудом есть еще одно сходство, поскольку Талмуд отчасти тоже возник из утраты.

Талмуд предлагает виртуальный дом для культуры гонимой, лишенной корней, он вырастает из потребности евреев упаковать свою цивилизацию в слова и странствовать с ними по свету. Талмуд стал насущной необходимостью для выживания еврейского народа, поскольку Храм — дом Господа во времена, предшествовавшие Талмуду, — был разрушен, а храмовые службы — эти телесные обряды, включающие кровь, огонь и физическое искупление, — не могли более осуществляться. Когда еврейский народ потерял свой дом (Землю Израиля), а Господь потерял свой (Храм), возникла новая форма существования, и евреи превратились из народа Храма или своей страны в народ книги. Это случилось потому, что им негде было жить. Телесная утрата часто не учитывается, но я считаю, что она лежит в центре Талмуда. Интернет, который, как мы часто слышим, призван нас объединять, тем не менее порождает во мне такое же чувство диаспоры, чувство одновременного присутствия везде и нигде. Где еще, если не в диаспоре, вам так нужна своя домашняя станица?

В Талмуде есть повествование о таинстве превращения одной культуры в другую. Это история великого мудреца первого века по имени Йоханан бен Заккай, который жил в осажденном Иерусалиме перед самым его разрушением Римом. Йоханан бен Заккай понимал, что Иерусалим и Храм обречены, поэтому он решился обратиться к римлянам за разрешением учить и продолжать свои занятия за пределами Иерусалима. Чтобы он оказался вне Иерусалима, ученики положили его в гроб и вынесли за городские стены. Они пошли на это для того, чтобы провести не римлян, а зелотов — еврейских радикалов, охранявших Иерусалим, которые убивали любого, кто не был готов погибнуть вместе с городом.

Бен Заккай не был готов погибнуть вместе с городом. Оказавшись за его пределами, он отправился к римскому военачальнику Веспасиану и испросил разрешения обосноваться в Ямнии. Разрешение было дано, и вскоре там расцвело изучение устного закона; там же сформировалась Мишна, поэтому можно сказать, что в Ямнии была спасена талмудическая культура, в то время как храмовая культура погибла. В каком-то смысле путешествие Йоханана бен Заккая в гробу — это символическое воспроизведение трансформации иудаизма, который из вещной религии превратился в религию разума и книги. Евреи умерли как люди вещного, как люди земли, люди храмового ритуала огня и крови, чтобы в результате самого великого перевода в человеческой истории они возродились как люди книги.

Я вспоминаю о путешествии Йоханана бен Заккая в гробу, когда думаю о том, что и нас (и книги, и людей) проносят чрез врата компьютерной эпохи, чтобы мы стали своего рода глобальной диаспорой, которая пребудет всюду, кроме собственного дома. Мне кажется, что в написанном (и форма тут не имеет значения) есть некая нематериальность, некая неудовлетворенность, некое отрешение от тела, и было бы несправедливо винить компьютеры или Интернет в том, что они усиливают изначальное, заведомое несовершенство слов. Неужели найдется такой человек, который захочет стать книгой в небесной библиотеке Джона Донна?

Через несколько недель после того, как сломался мой компьютер, я сдался и отправил его в одно странное место в штате Виргиния, где за сумму, значительно превышающую изначальную стоимость этого устройства, специалисты сумели извлечь из моего поломанного твердого диска туманные образы всего того, что я напечатал на компьютере за семь лет его использования. Вся информация была направлена мне на отдельных дискетах и компакт-диске, содержащем все данные. Я тут же нашел дискету со своим дневником и, используя компьютер своей жены, приступил к ее распечатке.

Оказалось, что за два месяца, пока моя бабушка болела, я сделал всего шесть или семь записей. Мне же представлялось, что я сумел запечатлеть ее страдания до мельчайших подробностей. Скудость записей поразила меня. Куда делись те долгие часы, во время которых я держал ее за руку? Куда делись произнесенные мной монологи? Куда пропали неспешные, сонные вечера, когда остальные члены моей семьи ели и переговаривались в коридоре? Где, наконец, моя бабушка? Я был рад получить назад свой дневник и конечно же нисколько не жалел о потраченных деньгах. Но лишь когда моим глазам открылось то немногое, что я записал, я ощутил всю безмерность своей потери.

Глава II

Я взял от них не больше, чемсобака сможет зачерпнутьв океане.

Йоханан бен Заккай, Вавилонский Талмуд

Иногда говорят, что евреи не тратят много официального теологического времени на размышления над атрибутами Бога или описание таковых. Хотя это, может быть, и правда, но рабби эпохи Талмуда порой задумывались над тем, как Бог проводить Свой день. На этот вопрос они отвечали по-разному в разных местах — заключает браки, судит людей, надевает на себя огромный талит, филактерии и молится. Однако самый любимый мой ответ я нашел в трактате Аводазара, посвященном отношению евреев с идолопоклонниками. В нем сказано, что каждый день Бог тратит три часа на изучение Талмуда.

Этот ответ пришелся мне по душе, в частности, потому, что он подтверждает мое личное ощущение безмерности и сложности Талмуда — ведь даже Богу, который, надо полагать, неплохо знает Свое собственное произведение, приходится ежедневно тратить время на его изучение. К тому же образ Бога, изучающего Талмуд, хорошо согласуется с тем, что важно не только то, что содержится в этой книге, но и то, что без этой книги нельзя обойтись. Это само по себе утешает, поскольку, когда я гляжу на весь Талмуд — семь трактатов порядка Зераим (Семена), двенадцать трактатов порядка Моэд (Праздничные периоды), семь трактатов порядка Нашим (Женщины), десять трактатов порядка Незикин(Ущербы), одиннадцать трактатов порядка Кодашим (Святыни), двенадцать трактатов порядка Тохарот (Чистота), не говоря уже об апокрифах и постмишнаитских трактатах и огромном количестве комментариев, порожденных всеми этими томами, и комментариев на эти комментарии, которые появляются до наших дней, — мне отказываются служить и сердце, и мозг.

Конечно, примерно такое же чувство возникает, когда просматриваешь воскресный номер «Нью-Йорк таймс» или входишь в прирученную галактику киберпространства. Всего слишком много! Хочется кричать. Бесконечность позади и бесконечность впереди. Как мне освободить пространство для того, что одна субботняя песня называет «моей одинокой душой»? Боюсь, что при моих ограниченных навыках я не смогу даже найти крохотный островок прошлого, у берегов которого можно бросить якорь, чтобы выстоять против захлестывающих меня волн информации.

Возможно, так было всегда. В прекрасном эссе «О незнании греческого» Вирджиния Вулф утверждала, что древний язык нельзя по-настоящему выучить. Его секреты — произношения, отдельных нюансов смысла — окончательно утеряны вместе с народом, который на нем говорил. Как выглядела древнегреческая трагедия? Как она звучала? Отделенные от этого народа «пропастью, которую никогда не преодолеет волна европейского щебетанья», мы можем только строить догадки и пытаться реконструировать эти творенья. Вулф считает, что время, культура и расовые характеристики отделяют современных мужчин и женщин от живого мира Древней Греции.

Но хотя Тора принадлежит примерно той же эпохе, что и Софокл, я не могу воспользоваться ее аргументом, чтобы оправдать свое незнание. Я не забыл своего школьного учителя иврита, который рассказывал классу о доблести талмудических мудрецов прошлого и настоящего, знавших весь Талмуд так хорошо, что если в одну из тысяч страниц Талмуда воткнуть иголку, то они сумеют сказать, какую фразу, какое слово и даже какую букву этого слова она проткнет на обратной стороне листа. Я же не вспомню даже порядок книг в Пятикнижии Моисеевом, если не воспользуюсь мнемоническим правилом, которое я заучил в детстве: БИЛЧиВ — Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие.

Но чудо заключается в том, что разговор, начавшийся две тысячи лет назад, все еще продолжается, почти полностью сохраняя форму. Рабби учат, что Бог вручил Моисею Писаный Закон и нашептал ему в ухо Устный Закон, включая все дискуссии, нашедшие свое отражение в Талмуде. Мы можем верить этому или нет, но одно не вызывает сомнений: те самые слова, которые заучивали наизусть и над которыми ломали головы в ешиве Ямнии, куда переселился в первом столетии Йоханан бен Заккай, дошли до нас через века, никогда не затихая. Конечно, в игре в «испорченный телефон», которая длится так долго, неизбежны случаи ошибочного восприятия, но чудо заключается в том, что за все это время телефонный провод ни разу не был оборван.

Несмотря на патину, оставленную столетиями, Талмуд, записанный примерно во втором веке и кодифицированный на границе пятого и шестого, словно бы и не замечает течения времени, сохраняя ощущение сегодняшнего дня. Мудрец, живший в первом веке, может ссориться с мудрецом, который умер на несколько веков раньше, как будто они стоят в одной комнате. В этом смысле все персонажи Талмуда живы. Вот поэтому изучать Талмуд — это прежде всего беседовать непосредственно с рабби, которые его написали. Но для такой беседы нужно выучить их язык, а это непростое дело.

Талмуд, который стоит на моей книжной полке, принадлежал дедушке моей жены, и все его многотомье покоится, как нераспакованный чемодан из диаспоры, на котором еще сохранились наклейки Вавилонии, Венеции и Польши и в который уложена мудрость, накопленная за два тысячелетия. Я смотрю на него и думаю: достанет ли мне сил хотя бы поднять этот груз, не говоря уже о том, чтобы передать его следующему поколению?

В Средние века еврейский ребенок учился поднимать такие тяжести уже в раннем возрасте. В прекрасной книге о еврейских ритуалах детства в средневековой Европе Айвен Маркус описывает эти практики, многие из которых дожили до девятнадцатого века и в слегка измененном виде существуют до сих пор. В частности, он пишет, как дети пяти- шести лет начинали изучать Тору:

Ранним утром весеннего праздника Шавуот (Пятидесятница) кто-нибудь надевает на него пальтоили накидывает талит и ведет из дому к учителю. Мальчик садится учителю на колени и учитель показывает ему табличку с алфавитом иврита. Учитель сначала читает буквы от начала к концу, потомнаоборот и, наконец, в виде симметричных парныхкомбинаций. Мальчик должен вслух повторить заним каждую последовательность. Учитель смазывает каждую букву медом и велит ученику слизать егос таблички.

Вносится печенье с библейскими изречениями. Его должны испекать девственницы из муки, меда, растительного масла и молока. Затем появляютсясваренные вкрутую яйца в скорлупе, на которойтакже написаны библейские стихи. Учитель читаетслова на печенье и яйцах, ученик повторяет услышанное, а затем съедает и то, и другое.

После этого учитель просит ребенка прочестьзаклинание, которое призвано не подпускать Пота, князя забывчивости (сар ха-шехаха), близко к ребенку, чтобы не омрачать его сердце (лев, то есть ум). Учитель также наставляет ученика, как нужно раскачиваться корпусом и вслух петь слова, предусмотренные уроком.

Я в детстве не ел библейские стихи. Я брал их помаленьку в рот и жевал, когда уже был студентом — на лекциях и семинарах. Хотя ритуалы моего детства отличались от описанных Маркусом, я тем не менее жил в семье, где любили слово.

Моя мать — писательница, отец — профессор сравнительного литературоведения, уже оставивший преподавательскую работу. Может быть, это сможет прояснить, почему я, давно уже не ребенок, действительно думал, что мои скромные дневниковые записи смогут вернуть мне мою покойную бабушку. Я рос с верой, что написанный текст — это голос, который звучит и после смерти, и что в иудаизме, где Бог никогда не заимствует тело и не ходит среди людей, слова имеют еще большее значение. Через них осуществляется богооткровение. Прогорел до конца горящий куст, и рассеялся столб дыма, но слова остались посланниками Божьими. Даже если вы жили в нерелигиозной семье, слова для вас — словно звезды на небе: вы не знаете, пылает ли еще далекий источник, который сделал их видимыми, или давно остыл. Эта моя неуверенность, эта загадочность слова заставляли и по-прежнему заставляют меня мечтать о книге, которая может дать ответ на этот вопрос.

Я рос в доме, полном книг, и могу по памяти сказать, какие книги стояли в разных разделах библиотеки моего отца. Два тома «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста в переводе Скотта Монкриффа, которые отец купил для моей матери в пятидесятые годы, когда работал в книжном магазине «Даблдей» на Центральном вокзале и по вечерам ходил на занятия аспирантов. Толстенные «Опыты» Монтеня. Объемистые четыре тома древнегреческих трагедий в издании Чикагского университета: на корешках — печальные мужчины предаются горестным стенаниям под звуки лиры. Классика в строгих солидных суперобложках, выходившая в «Современной библиотеке»: «Улисс», «Шум и ярость», «Сыновья и любовники».

Чуть в стороне стояли книги по иудаике: семитомник «Легенды евреев» Луиса Гинзбурга, шеститомник «История евреев» Генриха Греца, десятитомная «Новейшая история еврейского народа» Семена Дубнова (в сокращенном варианте). Были там и книги о современном Израиле, труды по философии, множество книг о Холокосте — безрадостных, но и обнадеживающих, поскольку книги всегда дают надежду. Разве кто-нибудь напишет книгу о конце света?

По ночам, мучимый бессонницей, я спускался в библиотеку на свидание с книгами, выбирал какую-нибудь и читал до утра. Так я прочел «Братьев Карамазовых» и «Робинзона Крузо». Исаак Башевис Зингер однажды сказал, что в девять лет прочел «Преступление и наказание» в переводе на идиш и был уверен, что Достоевский — еврейский писатель. Я хорошо понимаю причину такого ошибочного восприятия. Всё, прочитанное под родительским кровом, становилось родным и домашним. Даже Кафка и маркиз де Сад превращались в укрощенных диких зверей, которые мирно бродили по двору. Эти книги не могли казаться страшными. При свойственном юности нарциссизме книги на полках моих родителей не только казались знакомыми, но становились частью меня самого — своего рода примечаниями к длинной истории, которую я собирался написать или в которой я уже жил. И при этом у меня никогда не возникало сомнений, что однажды я стану владельцем этой библиотеки и этих книг. Меня воспитывали так, чтобы я был способен унаследовать их. Когда, незадолго до самоубийства, Вирджиния Вулф писала: «Мои статуи стоят на фоне неба», она имела в виду написанные ею книги. Я это сразу понял, когда наткнулся на эту цитату в ее «Дневнике писателя», стоявшем на полке в нашем доме. Я представил, как на горизонте выстроились написанные Вулф книги и создали подобие раскинувшегося вдали города. Долгое время все книги на родительских полках виделись мне именно таким образом — на бесконечно манящем горизонте стоит город, в котором я однажды обязательно поселюсь.

Однако Талмуд в родительской библиотеке отсутствовал, хотя литературы по иудаике было немало. Вероятно, дух его присутствовал здесь, что-то бормоча, нашептывая какие-то слова за томами Альфреда Казина и Лайонела Триллинга, Пруста и Монтеня, которых — каждого по-своему — можно назвать сбившимися с пути детьми рабби. Конечно же, множество следов Талмуда обнаруживается на страницах книг по еврейской истории. Не исключено, что его влиянием можно объяснить и бытующее в семье убеждение, что книги — не украшение, а такая же необходимость, как пища.

Как я постепенно стал осознавать, длинная рука рабби дотягивалась до меня даже в нашем загородном доме, формируя в известной мере мое отношение к окружающей действительности, мое мировоззрение, мою фантазию — а возможно, и мою душу. Однако шесть порядков Мишны с множеством трактатов и многоречивая Гемара с комментариями к Мишне, а также комментариями к этим комментариям в доме отсутствовали. Талмуд в виде определенной, заполненной части пространства отсутствовал. Он казался городом во мраке, его рельеф на горизонте был скрыт туманом знакомых книг, стоявших на полках, кроме которых я, пока рос, ничего не видел. Когда же я наконец разглядел этот город, то понял, что не знаю его языка и даже не имею сколько-нибудь пригодной карты. Конечно, мне ничто не мешало его посещать, так это и было в еврейской школе, но я навсегда остался в нем туристом, хотя — метафизически — этот город должен был стать для меня родным.

Это не значит, что я еще в молодости расстался с мечтой освоить иудаизм. Когда для меня настал день бар мицвы, я решил, несмотря на скудость образования, сам пропеть соответствующую неделе часть Торы, а не перекладывать эту обязанность на кантора, как это было принято в моей синагоге. Вместо того чтобы взять на себя только одну алию (фрагмент недельного отрывка), я поклялся выполнить все самостоятельно.

Я был очень горд своими стараниями. Мой отец, когда мальчиком жил в Европе, пропевал всю паршу. Я думал, что мое исполнение позволит ему вспомнить детство, — в моем представлении это был акт возвращения к истокам, восстановления прошлого.

Но меня постигла полная неудача. Жаль, что меня никто не научил заклинанию, отгоняющему Пота, князя забывчивости. Почему никто не учил меня Торе?! Почему я часами заставлял себя зубрить никому не нужную тарабарщину? Когда я стоял перед аналоем, то все, чего не было в свитке и что я должен был добавлять сам — огласовки, кантилляция, паузы, — все это выскочило из моей головы и, как я понял, вернулось назад, в первое тысячелетие до н. э.

Хорошо бы мне в то время понять, что выбранный мною для заучивания отрывок был лишь фрагментом, крохотной частицей Пятикнижия Моисеева; каждая из пяти книг делилась на недельные порции, парши, которые, в свою очередь, объединялись в пары с афтарот — чтением отрывков из Пророков. Следовало также понять, что эти парши с соответствующими извлечениями из Пророков плавают в море комментариев и что в иудаизме комментарии рассматриваются не как приложения или второстепенные тексты — они тоже входят в Тору, ибо Тора — понятие настолько обширное, что порой кажется, будто оно охватывает все вокруг.

В отличие от общепринятых представлений, у евреев тоже есть Новый Завет — им является Талмуд. Он, по сути, состоит из множества заветов, которые попеременно переходят друг в друга, периодически возвращаясь к первому библейскому завету, поэтому мы не всегда понимаем, что первично — стих или комментарий к нему. Можно сказать, что различия между ними иногда скрываются сознательно. Знай я это раньше, не тешил бы себя иллюзиями относительного того, что смог бы освоить свою часть Торы. Это подготовило бы меня к пониманию того, почему талмудические мудрецы говорят, что знание предмета — не главное (как, разумеется, и невежество).

Одна из самых известных раввинских историй повествует о том, как человек, который хотел принять иудаизм, отправился к мудрецу Шамаю и попросил обучить его Торе «стоя на одной ноге» (эта идиома в Талмуде означает «очень быстро», хотя вряд ли я был единственным студентом, который представлял себе этого человека скачущим на одной ноге по Вавилону). Шамая, про которого в разных источниках говорится, что он призывал «встречать любого с приветливым лицом», так оскорбила эта просьба, что он ударил несостоявшегося новообращенного и выставил его за дверь. Тогда этот человек нашел мудреца Гилеля и обратился к нему с такой же просьбой. Тот ответил ему, что самая большая мудрость рабби звучит так: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе. А остальное — комментарии, поэтому иди и учи». Это было пострашней битья. В определенном смысле Гилель перехитрил ленивца, научив его тому, что основным принципом иудаизма, кроме, конечно, доброты, является учение. Этот человек попался в сети и, учитывая безвременье Талмуда, может быть, учится по сей день.

Но если даже посвятить учению все время и ничем более не заниматься, то приходишь к выводу, что огромный мир Талмуда все еще далек от полноты. В письменном варианте Талмуда есть пробелы — ошибки в транскрипции, которые так и остались неисправленными, мистификации, которые были введены более поздними переписчиками. Веса и меры, имеющие огромное значение для различных талмудических споров, отличаются от тех, которыми пользуемся мы. Время измеряется по сельскохозяйственным часам, которые непригодны для климата, в котором живу я. Сохранились подробные обсуждения храмовых ритуалов, которые устарели еще две тысячи лет назад, поскольку Храм был разрушен римлянами. Есть опасения, что никакое изучение не поможет получить ответ на вопрос, какой авторитет имели талмудические рабби для массы необразованных евреев, религиозную жизнь которых они определяли. Существует еще одна загадка — как документ, со всей очевидностью составленный людьми, которые постоянно спорили друг с другом, иногда категорически не соглашаясь, может иметь статус книги, написанной Богом или, по крайней мере, боговдохновленной?

Ответом на все эти вопросы, по всей видимости, должно быть стремление не расставаться с прошлым, но искать способ, который позволит ощущать каждый фрагмент как целое, — именно в этом русле надо воспринимать никогда не устаревающий совет, который Гилель дал новообращенному, хотя и сказал ему, что это только начало, а не конец. Знай я все это, сократил бы чтение Торы по случаю бар мицвы насколько это возможно и все же отыскал бы способ остаться на плаву в безбрежном море традиции.

Для меня эта мысль является спасительной потому, что именно она позволяет мне ощущать свою причастность к огромной области знаний, которыми я плохо владею. Это примерно то же самое, что жить в обществе, насыщенном информацией, которую я не могу целиком переработать. Меня утешает скрытое в самом Талмуде утверждение, что незнание Торы — это часть того, чему учит Тора.

Есть такое место в трактате Менахот, где рабби представляют, что происходило, когда Моисей поднялся на гору Синай, чтобы получить Тору. В этом рассказе (а их там несколько) Моисей поднимается в рай, где видит Бога, занятого тем, что Он украшает «коронками» буквы Торы. Моисей спрашивает Бога, что Тот делает, и Бог ему отвечает, что в будущем появится человек по имени Акива, сын Йосефа, который установит огромную гору еврейского Закона на эти орфографические значки. Заинтригованный Моисей просит Бога показать ему этого человека и слышит, что для этого нужно «вернуться на восемнадцать рядов назад», и вдруг, словно во сне, Моисей оказывается в классе, где идет урок, а учителем является не кто иной, как рабби Акива. Моисею было велено идти в заднюю часть помещения, поскольку там сидели самые младшие и менее всех образованные ученики.

Акива, величайший мудрец первого века, объясняет Тору своим ученикам, но Моисей не может понять, о чем идет речь. Для него это слишком сложно. Его охватывает печаль, когда один из учеников спрашивает у Акивы, откуда тот знает, где истина, и Акива отвечает: «Она взята из Закона, который Моисей получил на горе Синай». Услышав такой ответ, Моисей был удовлетворен, но не удержался и спросил у Бога, почему именно он должен принести Тору, если есть такой великий мудрец, как Акива. На этом месте Бог теряет терпение и говорит Моисею: «Молчи! Такова Моя воля!»

Бедный Моисей, который принес людям Тору, оказался не только самым плохим учеником в классе, но и был одернут Богом, как чересчур надоедливый ученик. По сравнению с этим моя неудача в день бар мицвыоказалась пустяком. В еще одном пересказе Моисей остается с Богом сорок дней, изучая Талмуд, но, когда срок истекает, он забывает все напрочь. В этом он ничем не отличается от всех нас, ибо мы, как говорится в Талмуде, изучаем Тору уже в чреве матери для того лишь, чтобы забыть ее, когда ангел касается наших губ перед рождением, поскольку дело жизни — изучать, а не знать.

Это касается не только деятелей прошлого, которые ощущали свое незнание, сталкиваясь со знанием будущего. Рабби описывают и противоположную ситуацию, когда их подводило незнание и когда по-другому просто не могло быть. Они пытались перевести один образ жизни в другой. Храмовый иудаизм становился раввинистическим иудаизмом Устного Закона. Устный Закон, в свою очередь, выражается в форме дискуссий, которые впоследствии кодифицируются в законы. Все это представляло собой грандиозное переводческое деяние, а мы знаем, что в процессе перевода обязательно что-то теряется. Смесь бесконечных актов порождения и столь же бесконечного количества утрат создает богатый и противоречивый набор побудительных импульсов, которые, как мне кажется, хорошо согласуются с современной жизнью.

Мудрец Йоханан бен Заккай однажды сказал: «Если бы все небеса были пергаментом, все люди — писцами, а все деревья в лесу — перьями, то и этого будет недостаточно, чтобы записать все, что я узнал от своих учителей; и это при том, что я взял от них не больше, чем собака может зачерпнуть в океане».

Хорошая новость заключается в том, что Йоханан бен Заккай сравнивал себя с собакой, когда дело касалось изучения Талмуда. А плохая — в том, что если он сравнивает себя с собакой, то с чем мне сравнивать себя? С клещом на спине у блохи, сидящей на хвосте собаки, — и то, пожалуй, слишком лестно. Одно меня, однако, утешает: изучение Талмуда, в частности, предполагает, что процесс познания осуществляется перед лицом вечности и что любое знание с неизбежностью является фрагментарным.

Когда Т. С. Элиот писал в «Бесплодной земле», что он скреплял «обрывками… свои руины», то он хотел этим сказать, что спасал осколки западной культуры, принадлежащей эпохе, которая еще оставалась неподалеку и в которой эта культура была целостной и совершенной. Но во вселенной Талмуда мир и мировая культура не были целостными в течение тысячелетий, если вообще когда-нибудь были таковыми. Поэтому он представляет собой идеальное место для того, чтобы учиться пользоваться фрагментами, искать целостность в избыточно большом объеме информации, которая, несмотря на все ее обилие, сама является всего лишь фрагментом. Я никогда не стремился прочесть все книги на отцовских полках, да и прочти я их, это вряд ли имело бы существенное значение. То, что я ошибочно принимал за канон, было всего лишь случайным набором томов, отражавшим образование моего отца и его интересы, суждения о культуре, которая сформировала и эти интересы, и его наклонности. Наряду с этими книгами в моем поле зрения оказывались другие — сотни, тысячи, миллионы. Мой компьютер теперь превратился во врата, ведущие в галактику слов, количество которых превышает число звезд на небе или песчинок на морском побережье.

Конечно, поскольку мир раскручивается, захватывая все больше информации, его тотальное освоение и даже иллюзия освоения невозможны. «Мировая паутина» разрастается в геометрической прогрессии; в Сети вас приветливо встречают все новые библиотеки, супермаркеты и исследовательские лаборатории. Мне кажется, что главное для нас — это найти некую целостность в этой безграничности. Не исключено, что само существование Интернета, возможность доступа к нему из различных мест помогают создавать культуру, способствующую распространению демократии, так же как Талмуд создал культуру, в которой еврейский взгляд на Бога и человечество продолжает благоденствовать. Можно жить в современном мире не так, как это делал Т. С. Элиот, печалуясь о порушенности мира и мечтая о неком совершенстве, а отдавая себе отчет в том, что любое совершенство, любая целостность были и останутся всего лишь фантазией, как в этом не раз заставлял убедиться Талмуд.

Стена Плача является самым ярким фрагментом еврейской истории — это часть Храма, который оставался центром еврейской жизни в течение сотен лет, пока не был разрушен в 70 году. До того как он пал, Йоханан бен Заккай сумел и сам выбраться из города, и унести с собой весь образ жизни, сохранявшийся потом в его ешиве в Ямнии. Все сохранившееся служит постоянным напоминанием о том, что, вопреки богатству возрождаемого после разрушения мира, что-то всегда оказывается утраченным.

Но даже когда вознесся второй Храм, все равно чего-то не хватало, а именно — первого Храма, построенного Соломоном. Он был разрушен в 586 году до н. э. Хотя второй Храм долгие годы возводили на руинах первого возвратившиеся из изгнания поколения, сохранившаяся стена была построена Иродом всего за несколько десятилетий до разрушения Храма. Считаясь символом молельных домов, которые стояли здесь столетиями, сама по себе она принадлежала к новой архитектуре, во многом перенявшей стиль и строительную технологию тех, кто и разрушил Храм окончательно.

И тем не менее этот кусок наружной стены значит неизмеримо больше, чем многие храмы, существующие до сих пор. Нас вдохновляют именно обломки, обрывки, фрагменты.

И вот я смотрю на страницу Талмуда так, как смотрят на экран компьютерного монитора, и так, как смотрят на Стену Плача. Незавершенность — она стара, как мир, и пребудет вовеки. Как две тысячи лет назад один из мудрецов заявил в Пиркей Авот («Речения отцов»): «От нас никто не требует завершить работу, но и уклоняться от нее мы не должны». Остальное можно назвать комментарием.

Глава III

Трижды бросался я к ней, обнятьпорываясь руками.

Трижды она от меня ускользала, подобная тениИль сновиденью[3].

Гомер. «Одиссея»

Когда мне было около восьми лет от роду, я спросил у отца, хочет ли он, чтобы пришел Мессия. Думаю, к этому времени мне было известно, что евреи — по крайней мере, некоторые из них — на самом деле верят в искупление греха и в то, что после прихода Мессии жизнь на земле полностью изменится. Оживут мертвые, прекратятся страдания, зримая реальность исчезнет или, по крайней мере, преобразится. Мне тогда хотелось узнать, хорошо это или плохо, потому что сам я не был уверен в ответе.

Отец отнесся к моему вопросу с характерными для него серьезностью и вниманием. В конечном счете он ответил положительно — в том смысле, что он желает прихода Мессии.

Я тут же отправился к матери и задал ей тот же вопрос. Помню, она была на кухне и мыла тушку цыпленка. Она нисколько не сомневалась в ответе. «Нет, — сказала она, — это все повергнет в прах. Я люблю жизнь такой, какая она есть».

Я не помню других подробностей нашего разговора, если так можно назвать мой допрос с пристрастием. Не исключаю, что родители ответили бы иначе, случись это в другое время или в другом месте. За мной водилась репутация ребенка, который задавал трудные и неприятные вопросы, например: «Что лучше — чтобы тебя утопили или сожгли заживо?»

Однако ответы, которые я получил, были исполнены для меня особого смысла, уходящего за рамки религиозных представлений моих родителей.

Мой отец родился в Вене. Когда ему было тринадцать лет — всего лишь через несколько месяцев после того, как он успешно пропел свою часть Торы в день бар мицвы, — он потерял своих родителей, свой язык, свой дом, своих друзей и почти всех своих родственников. Их поглотил Холокост. Неудивительно, что в свете этой истории у него появились сомнения относительно справедливости нашего мира вообще. Ему могло казаться, что он настолько трагичен, полон утрат и горя, что требует коренной переделки.

Моя мать родилась в Бруклине через год после того, как появился на свет мой отец.

Она росла в атмосфере беспечности и относительного благополучия. Насколько мне известно, ни один из ее родственников или друзей не умирал насильственной смертью.

В своем дневнике я пытался запечатлеть смерть ее матери. Она родилась в Нижнем Ист-Сайде[4] и маленькой девочкой переехала в Бруклин. Оттуда она переселилась в Бронкс, а затем в Верхний Вест-Сайд. Бабушка не дожила всего лишь неделю до своего девяностопятилетия. Ее смерть я переживал очень болезненно. Мы с ней были очень близки, и я навещал ее каждую субботу. Но когда она умирала, я поймал себя на мысли, что у меня была и другая бабушка, которую я так никогда и не видел.

Сохранилась только одна фотография матери моего отца. Она была сделана в 1938 году в Вене, незадолго до того, как семья распалась. На ней изображены мой отец — печальный, тринадцатилетний мальчик, три его сестры и их родители. Помимо того, что мне всегда было любопытно смотреть на мальчишку-отца, я с большим интересом каждый раз рассматривал и бабушку. Ее облик как бы говорил, что — в отличие от других — ей ведомо, какая судьба ожидает ее семью. Она родилась в Польше, у нее было круглое лицо с европейскими чертами, глаза с тяжелыми веками на фотографии получились полузакрытыми. Это лицо и фигура в черном платье излучали тревогу и непреходящую печаль. Ее расстреляли после депортации на Восток более пятидесяти лет назад.

Смерть, даже если она приходит к человеку в девяностопятилетнем возрасте, может быть пугающей, печальной и несправедливой. Но смерть бывает разная. А смерти моих бабушек нельзя даже сравнивать. Мысли о матери моего отца даже повлияли на мое состояние во время посещения больницы, где умирала моя бабушка по материнской линии. Меня неоднократно охватывали чувства стыда и замешательства. Я помню, как однажды, задолго до смерти бабушки, отец, услышав о смерти одного из своих знакомых, тоже беженца, сказал, что этот человек — счастливец, поскольку умер в своей постели и в окружении тех, кого любил. Получалось так, что некоторые виды смерти — это привилегия, что-то вроде американской роскоши.

Приехав после окончания университета в Вену, я пошел на кладбище, где были «погребены» родители отца. Мой дед погиб в Бухенвальде в 1939 году, вскоре после того, как этот лагерь начал действовать, и нацисты, как ни странно, прислали обратно его прах, а также талит и тфилин. Его прах — или то, что считалось его прахом, — был погребен в еврейской части Центрального кладбища, на котором находятся могилы Бетховена и Шуберта. От моей бабушки не осталось ничего, кроме имени, выгравированного на иврите на том же надгробии, под которым покоится дед. Прах ее, как и большинства из шести миллионов евреев, истребленных во время Холокоста, навсегда утрачен.

Незадолго до смерти моей бабушки по материнской линии мы с женой навестили ее в больнице. Она оказалась там, чтобы пройти несложную процедуру по извлечению кусочка пластика, который проглотила то ли потому, что уже плохо видела, то ли по старческой рассеянности. Как бы там ни было, но этот кусок пластика застрял у нее в пищеводе. Пришел больничный раввин и спросил бабушку, хочет ли она помолиться. «Нет, благодарю вас», — ответила она резко и слегка насмешливо. Бабушка была женщиной практичной, и молитва, по крайней мере на людях, не являлась для нее средством самовыражения. Хотя ее мать, которая родилась в России, судя по семейным преданиям, была набожной и суеверной и то и дело отгоняла от себя злых духов, прилюдная мольба об исцелении в устах моей ассимилированной бабушки оказалась бы неуместной. Для нее, как и для многих других детей иммигрантов, родившихся в начале века, нарочитые проявления религиозности противоречили неписаному кодексу поведения.

Лежа на каталке, бабушка казалась чем-то глубоко озабоченной даже без молитвы. Моя жена спросила бабушку, о чем та думает.

— Я бы поела, — ответила бабушка.

— Чего бы вам хотелось? — спросила моя жена.

Не колеблясь ни секунды, бабушка, которая несколько недель питалась только жидкой пищей, сказала:

— Хочу бутерброд с пастрами.

— Хлеб ржаной? — вновь спросила жена.

— Конечно, ржаной, — сказала бабушка.

— С горчичкой?

— А с чем же еще?

После этих слов мы поцеловали бабушку, и каталка с ней стала удаляться.

В каком-то смысле этот эпизод как нельзя лучше характеризует бабушку, которая родилась в Нижнем Ист-Сайде и быстро привыкла к американскому образу жизни. И сейчас ей хотелось вслух попросить не о свидании с Богом, или с ее родителями, или с давно почившим мужем, а о том, чтобы продлились земные радости. Думаю, что и она не обрадовалась бы пришествию Мессии. Она была довольна той жизнью, какой жила, лишь бы только эта жизнь не пресеклась.

Но так не случилось. В процессе получасовой прцедуры пищевод оказался порванным, был вызван специалист по торакальной хирургии, который вскрыл грудную клетку и провел экстренную операцию, после которой бабушка так и не пришла в сознание.

Скорбя по своей бабушке, я иногда начинаю думать об этом бутерброде. Это воспоминание, трогательное и забавное, радует меня и в каком-то смысле даже вдохновляет — ведь это был акт открытого неповиновения перед лицом вечности. И все же я был бы рад получить от нее хоть какой-то знак, какой-то намек на томящий ее духовный голод. Что-нибудь такое, что позволило бы связать ее с матерью моего отца. Но, несмотря на свой солидный возраст, моя бабушка не принадлежала Старому Свету, она была американизированным ребенком, воспитанным в материалистической иммигрантской культуре. Великий немецкий поэт Гете — в изобилии представленный на родительских книжных полках, — находясь уже на смертном одре, хотел «больше света». Моя бабушка мечтала о копченой говядине.

Это не означает, что бабушке была вообще чужда духовность. Помню, однажды субботним вечером я ужинал в ее квартире вместе с ней и ее сестрами. Сестры принесли еду (пастрами, черный хлеб, горчица — конечно же, горчица), а бабушка предоставила место для нашей встречи. Беседа касалась семейных дел, политики, слухов, воспоминаний и прочего. И вот одна из бабушкиных сестер заметила, что не вполне уверена в существовании Бога. Бабушка, которая не особенно любила талмудические споры, обратила на сестру испепеляющий взгляд и просто сказала: «Ты это о чем, дура?»

Бабушка не закончила среднюю школу, хотя она очень любила читать. Я часто водил ее в ближайшую библиотеку, которая, по странному стечению обстоятельств, стала теперь синагогой. Там она набирала разное чтиво, выставленное на вращающихся витринках. Пока у нее не ослабело зрение, она проглатывала за неделю несколько таких книжонок. Кроме этого она отслеживала публикации в деловых колонках нескольких газет, с особым вниманием прочитывая набираемые мелким шрифтом биржевые сводки, которыми больше никто из моих родных не интересовался. Именно практичность моей бабушки помогла мне и моей сестре закончить университет. В каком-то смысле она была со мной все годы учебы в Йеле. Ее последнее желание, хотя оно и нанесло укол моей детской тяге к мистическому, оказалось и последним преподанным ею уроком, который полностью соответствовал одной из сторон талмудического учения.

Талмуд говорит: если ты сажаешь дерево и кто-то прибежал с вестью, что явился Мессия, то тебе следует сначала закончить свое дело и лишь потом, когда работа завершена, ты можешь выйти посмотреть, действительно ли Мессия пришел. Эта история подчеркивает важность жизни в этом мире. Этот рассказ — не о посадке дерева, а о том, что человек не должен отрываться от реальной жизни. Бабушка была прочно укоренена в реальной жизни, и корни эти были глубоки, как корни дуба из городского сквера.

По другую сторону стояла мать моего отца. В моем сознании она была своего рода бесплотным духом, вечно присутствующим и обладающим властью затмевать все ощущением утраты и печали. Я не знаю (и не осмеливаюсь гадать), чего ей хотелось перед смертью. Однако само знание того, что случилось с моей эфемерной бабушкой, самым невообразимым образом проникает в мой жизненный опыт и лишает меня унаследованной легкости мировосприятия.

Дух моей бабушки очень часто появлялся в самых неожиданных местах. Однажды, когда я был еще маленьким, отец поставил пластинку с записями великого тенора Юсси Бьёрлинга, который исполнял прощальную арию из оперы «Сельская честь»[5]. Я не знаю, почему ему захотелось послушать именно это произведение, — возможно, ему оно нравилось и он думал, что и мне оно доставит удовольствие. Но я разрыдался.

Не нужно было знать итальянский, чтобы понять часто повторяющееся слово «мама», а музыка подсказывала, что происходит что- то очень печальное и надвигается еще большая трагедия. В этой арии Туридду прощается с матерью, отправляясь на дуэль и зная, что ему не суждено вернуться. Он шел на смерть. Но когда я слушал это в первый раз, то не сомневался, что смерть поджидает не Туридду, а его мать. Более того, какое-то шестое чувство говорило мне, что и певец Юсси Бьёрлинг к этому времени мертв. Шипение и шумы, издаваемые пластинкой, далекий, металлический звук, словно певца с его голосом кто-то проглотил, — все говорило мне о смерти. То, что голос сумел пережить его и сохранил проникновенную, безыскусную мелодичность, не утешало меня, а, наоборот, очень раздражало. Что означал этот таинственным образом лишенный тела голос, который я слышал после смерти того, кому он принадлежал?

Не исключено, что все эти ощущения возникли у меня позднее и я просто перенес их в детство. Не исключено, что прослушивание ребенком музыкальных записей само по себе окрашено тайной, поскольку зримый певец при этом не присутствует. Наконец, не исключено и то, что для ребенка многократно повторяемое слово «мама» значило слишком много и сумело вселить в него чувство потери и тоски. Помню только, что я был очень сильно расстроен и отцу пришлось не только снять пластинку с проигрывателя, но и на моих глазах разломить надвое источник моей печали.

Отец убеждал меня, что умирающие в опере люди после спектакля снова встают и выходят на поклон. Я помню, что мне это говорилось многократно, и, по-видимому, это стало моей первой встречей с утешением мессианского толка.

Через несколько лет после этого эпизода я по случаю дня рождения отправился слушать «Сельскую честь». Я сам выбрал эту оперу и, мне думается, сделал это с единственной целью — увидеть своими глазами спектакль, в котором умершие люди вновь оживают и выходят на поклон к зрителям, хотя к этому времени я уже понимал разницу между сценической и реальной смертью. В последующие дни рождения я слушал другие оперы, но, как мне теперь кажется, за всеми этими представлениями я не переставал видеть бабушку, идущую навстречу своей смерти.

Да, оперные героини умирали от любви, а не потому, что были еврейками. При этом они убивали себя сами, а не становились жертвами убийц. Однако мои ассоциации были именно такими. Историческое и личное, истинная трагедия и печаль лишь для развлечения зрителей — все это смешалось во мне так, что я оказался во власти духа моей бабушки. То, что я узнал о семье отца, превратило безотчетный страх от маячившего где-то вдали окончательного расставания с близкими в ощущение вполне конкретной, осязаемой возможности трагического исхода.

Отец покинул Вену в 1938 году с «детским транспортом», с помощью которого удалось вывезти почти тридцать тысяч еврейских детей из Германии, Австрии и Чехословакии в безопасную для них Великобританию. Как и Йоханан бен Заккай, отец расстался с умирающим миром и возродился в новом. Но в отличие от Йоханана он бежал из одной диаспоры в другую, где его не ждала готовая культура, которая подсказала бы ему, как жить. Культура, к которой он стремился, сама уже давно тосковала по исчезавшему миру. Талмуд заменил собой Храм. Но что заменит собой Талмуд?

Культура, которую удалось по кусочкам собрать моему отцу, отражена в эклектической коллекции его книг: немецкие, английские, еврейские — все они в моем восприятии постепенно слились в единое целое. Это было множество книг, принадлежавших разным мирам, но терявших свою автономию и обретавших общую кровеносную систему. Рассказы о личных судьбах смешивались с классикой примерно так же, как в прощальной арии Туридду для меня звучал голос бабушки.

Помню, еще школьником я нашел на отцовской полке «Одиссею». Меня увлекла эта книга со всеми превратностями судьбы ее героя. И вот я дошел до одиннадцатой песни, Царства мертвых, и здесь, неожиданно для себя, столкнулся с моей бабушкой.

Десятая песнь была достаточно развлекательной. Одиссей перехитрил прекрасную нимфу Кирку и заставил ее вернуть его спутникам, которых она превратила в свиней, человеческий облик. Она отпустила всех, но сказала, что Одиссею нужно спуститься в подземный мир, Аид, и поговорить с тенью прорицателя Тиресия, который расскажет ему, что его ждет и как ему добраться до дома.

Кирка приказала Одиссею принести с собой в Аид барана и черную овцу, зарезать их и окропить их кровью землю. В одиннадцатой песни он совершил путешествие в Аид, зарезал животных, и, как только он это совершил, на запах крови стали собираться тени умерших, среди которых оказалась и его мать. Только тогда Одиссей понял, что его мать, которая была жива-здорова, когда он покидал Итаку, уже умерла. Одиссей с обнаженным мечом стоял над лужей крови, позволяя теням сделать по очереди глоток. Напитавшиеся кровью тени узнали его и стали с ним говорить. Задав вопросы Тиресию и узнав свою судьбу, Одиссей позволил своей матери сделать глоток крови, и, как он рассказывал своим спутникам после благополучного возвращения, она его сразу узнала и опечалилась.

Справившись со своей печалью и оправившись от того, что ее живой сын находится в мире мертвых, она призналась ему, что умерла от тоски по нему. Она рассказала все, что знала о его жене и сыне, и, когда она замолкла, Одиссей бросился к ней. Вот как описано это в «Одиссее»:

Раздумался я, и пришло мне желанье

Душу руками обнять скончавшейся матери милой.

Трижды бросался я к ней, обнять порываясь руками.

Трижды она от меня ускользала, подобная тени

Иль сновиденью. И все становилось острей мое горе.

Громко позвал я ее и слова окрыленные молвил:

— Мать, что бежишь ты, как только тебя я схватить собираюсь,

Чтоб и в жилище Аида, обнявши друг друга руками,

Оба с тобою могли насладиться мы горестным плачем?

Иль это призрак послала преславная Персефонея

Лишь для того, чтоб мое усугубить великое горе?

— Так я сказал. И почтенная мать мне ответила тотчас:

— Сын дорогой мой, меж всеми людьми наиболе несчастный.

Зевсова дочь Персефона тебя обмануть не желает.

Но такова уж судьба всех смертных, какой бы ни умер:

В нем сухожильями больше не связано мясо с костями;

Все пожирает горящего пламени мощная сила,

Только лишь белые кости покинутся духом; душа же,

Вылетев, как сновиденье, туда и сюда запорхает.

Но постарайся вернуться на свет поскорее и помни,

Что я сказала, чтоб все рассказать при свиданьи супруге[6].

С тех самых пор мне не перестает нравиться этот отрывок, как не перестает казаться, что древнегреческий странник Одиссей пытался обнять в мире мертвых мою говорившую на идише бабушку польского происхождения. Я воспринимал этот сюжет как историю моего отца, который попрощался со своей матерью в надежде увидеть ее вновь, но, оказавшись в другой стране, смог лишь узнать, что она умерла.

Картины потустороннего мира, которые порождала родительская библиотека, были самым таинственным образом связаны не только с книгами на полках, но и с книгами вообще. Эта сцена из «Одиссеи», по моему представлению, неизбежно наталкивает на мысль, что любые рассказы, даже прекрасно написанные, во многом ограниченны. Мир рассказа, несмотря ни на что, остается виртуальным. Во мне постоянно живет сомнение в том, что в словах вообще есть толк, если у вас нет возможности дотронуться до рассказчика.

В каком-то смысле это признание является еретическим, поскольку в моей традиции Бог являет Себя в словах и живет в рассказах, но при этом Его нельзя не только потрогать, но даже увидеть. Слово в иудаизме никогда не обрастало плотью. Ближе всего к тому, чтобы материализоваться, Бог подходил в иерусалимском Храме, где Его присутствие было более ощутимым, поскольку раз в год первосвященник произносил Его имя, и где дух Бога, как тень в потустороннем мире «Одиссеи», питался кровью жертвенных животных. Но Храм был разрушен. В иудаизме плоть превратилась в слова. Слова оказались традиционным прибежищем еврейского народа — Йоханан бен Заккай возглавил ешиву, мой отец стал профессором. Маленькие мальчики в Средневековье ели печенье с написанными на них стихами. Этот образ, с одной стороны, меня очень трогает, а с другой — в той же мере удручает.

Это, пожалуй, поможет объяснить, почему книги, несмотря на все их очарование, были для меня источником меланхолии. Всякий раз, когда я искал утешения в родительской библиотеке, я оказывался перед книгами, которые в моем сознании вновь превращались в деревья, обманывая мои ожидания. Мне нравилось, как начинался роман Сола Беллоу «Планета мистера Саммлера», когда его герой просыпался в своей квартире в Верхнем Вест-Сайде, смотрел на книги и бумаги на полках и думал: «Неправильные книги, неправильные бумаги». Беллоу не говорит, какими должны быть правильные книги и правильные бумаги, — возможно, потому, что книгам не суждено быть до конца правильными, а словам суждено ускользать от нашего понимания.

Я думаю, главное обещание Талмуда — не быть книгой, а быть своего рода сетью для ловли Бога, которая все разворачивается и разворачивается, покрывая пространство и время. Тот факт, что периодически в сеть попадает что-то случайное — правовые вопросы, споры об одежде и моде, кулинарные рецепты, вопросы сельского хозяйства и календаря, науковедение, талмудические аналоги дельфинов, черепах и старой обуви, — сам по себе становится уроком, который преподает Талмуд. В нем имеют значение и скромные замечания, и благородные устремления. В этом смысле Талмуд — сеть для ловли Бога, но попутно она захватывает и мужчин, и женщин.

Талмуд нужно изучать парами. Постоянный партнер по изучению Талмуда называется арамейским словом хеврута (родственным слову хавер, то есть «друг»). На основе этих пар возникает община, а на основе общин возникает общество, а из обществ состоит целый мир. Талмуд не читают, как книгу, а изучают вслух, распевают, делают его живым. Сюжет из «Одиссеи», который для меня стал метафорой тщетности литературы, может быть, тоже следовало читать не одному. Это произведение само по себе является устной поэмой, которую исполняли на торжествах как песню — подобно тому, как некогда на рыночных площадях читали Тору. Сам факт того, что люди собирались, чтобы услышать свою мифологизированную историю, мог значить не меньше, чем использовавшиеся для этого слова.

Было бы неплохо представить Интернет как аналогичный акт общинного единения, несмотря на то что люди подсоединяются к Интернету поодиночке. Он, как и Талмуд, содержит в себе обещание книги, которая есть больше, чем просто книга. Сейчас я могу показаться сентиментальным. Одиссей, тщетно пытающийся обнять тень своей матери, может, кроме всего прочего, быть еще и метафорой киберпространства, страны, в которой самые тайные наши устремления в итоге оказываются иллюзорными.

Не так давно в газете «Нью-Йорк таймс» меня привлекла статья о том, что немецкий профессор архитектуры вместе со своими студентами использует компьютеры, чтобы воссоздать синагоги, разрушенные во время «хрустальной ночи». Это название («ночь разбитых стекол») — слишком явный эвфемизм, не передающий того, что на самом деле произошло в 1938 году, начавшись ночью 9 ноября и закончившись только на следующий день. Банды громил, подстрекаемые нацистским правительством, прошлись по всей Германии и Австрии, убивая, грабя, разбивая витрины еврейских магазинов и сжигая синагоги. Тридцать тысяч евреев было арестовано, включая моего деда по отцовской линии.

Немецкий профессор архитектуры, нееврей, воссоздал внешний вид нескольких разрушенных синагог и разместил их изображения на сайте архитектурной школы, в которой он преподает. Школа расположена в пригороде Франкфурта. Я сразу же решил посмотреть этот сайт. Я ожидал, что среди изображений будет и синагога в Вене и мне удастся увидеть маленький шул[7], где праздновали бар мицву моего отца и где он молился вместе со своими родителями.

К сожалению, на сайте оказались изображения только немецких синагог, да и то к тому времени был восстановлен облик только трех из них. Используя Интернет-видео, я решил «посетить» синагогу во Франкфурте. Картинки очень медленно «грузились» в мой компьютер. Наконец я нажал на кнопку «пуск» и оказался на Юденгассе — Еврейской улице — неподалеку от красного фронтона синагоги, в которой сочетались луковки куполов восточного типа с суровой каменной готикой. Фасад остался позади, и я оказался внутри здания, разглядывая великолепные мавританские арки и опоры, поднимающиеся до женской галереи. Неожиданно перспектива в фильме поменялась, и я стал смотреть сверху на аналой и ковчег.

Компьютерные изображения были трехмерными, но меня не оставляло впечатление, что они плоские и вялые, а цвета — мертвенно-синий, красный, как губная помада, и кибернетический зеленый — имели неестественные, неживые оттенки. Казалось, что это сон, который мог сниться компьютеру, будь он человеком. Дремлющий компьютер словно пытается отыскать свою утраченную человеческую сущность. В фильме не было людей — только здания. В конце концов, это был всего лишь архитектурный проект. Но и при всем моем разочаровании я просмотрел фильм несколько раз. Не знаю, на какое откровение я рассчитывал, но фильм оставил во мне пустоту и безжалостно лишил меня прошлого, с которым я хотел повстречаться.

Впрочем, дело тут, видимо, не столько в Интернете, сколько в соблазне посетить мир мертвых и разочаровании от этого посещения. Когда пребывание Одиссея в загробном мире заканчивалось, он сожалел, что не может остаться там подольше, чтобы повидаться и поговорить с большим количеством теней. Но он напуган. А вдруг ему не удастся вернуться назад? Что, если появится какое-нибудь чудовище? Что, если он сам станет тенью? Ведь сказала ему тень матери: «Уходи скорей». Живые не могут общаться с мертвыми. Вся беда в том, что Одиссей не смог бы найти дорогу домой, не пообщавшись с тенями.

Я не хочу думать о матери моего отца как о тени, а о матери моей матери — вспоминая при этом бутерброд с копченым мясом. Но, думая о своих бабушках, я начинаю понимать, что погружаюсь в мир символов. Хуже того — я боюсь, что эти две моих бабушки не могут одновременно существовать в одном и том же мире, хотя я — продукт каждой из них. Мне кажется, что мир европейской беды, олицетворяемый для меня матерью моего отца, не может ужиться со счастливым американским существованием, которое олицетворяет моя бабушка по матери. Как я могу оказаться в мире погибшей бабушки, не заплутавшись в трагедии, которую не испытал на себе? Как я могу жить в комфортабельном мире, завещанном мне моей другой, родившейся в Америке бабушкой, не ощущая того, что я в чем-то предаю историю, не слыша гневные голоса тех, кто страдает за его пределами?

Талмуд словно мост соединяет мир разрушенного Храма и общин, которые размножились после его разрушения. Но существует ли для меня такой мост? Существует ли хоть что-то, чем можно соединить эти несопоставимые миры и придать коллективный смысл их единству?

Честно говоря, даже Талмуду не всегда удается осмыслить трагический мир, породивший его. Рабби Акива, который, как известно, смеялся, глядя на лис, игравших на развалинах Храма, поскольку увидел исполнение библейского пророчества, которое принесет с собой спасение души, в результате принял мученическую смерть от рук римлян. Его смерть многократно упоминается в Талмуде и образует волнующую коду к рассказу о том, как Моисей посетил класс рабби Акивы, когда ожидал получения Десяти заповедей.

В первой половине рассказа Моисей спрашивает, почему Акива, несмотря на свою ученость и мудрость, не избран для того, чтобы доставить людям Тору, и Бог бесцеремонно говорит Моисею, чтобы тот помолчал. Но рассказ продолжается и становится еще более загадочным и волнующим. Моисей, пораженный благочестием и ученостью Акивы, просит Бога показать, как сложится судьба Акивы. Неожиданно Моисей видит, словно во сне, как плоть рабби Акивы взвешивают на рыночной площади. Именно это, согласно Талмуду, произошло с Акивой, который, нарушив запрет римлян, продолжал учить Торе и был подвергнут мученической смерти — с него сняли кожу, кости сожгли на костре, обернув их в свиток с текстом Торы, а плоть для вящего унижения продали на рынке. Моисей, не сумевший сдержать себя при виде такой картины, громко вопрошал Бога: «Так ли воздает Тора?» — и Бог вторично за этот рассказ просто повторяет: «Молчи! Такова Моя воля».

На этом рассказ заканчивается.

О чем думали рабби, когда его рассказывали? Может быть, это история об ограниченности человеческого знания? Или притча о непостижимости Бога? Или напоминание изучающим Талмуд о том, что слова, какими бы священными они ни были, не могут защитить от пыток и смерти? А может быть, это урок для всех, так наглядно преподанный в Талмуде, который предупреждает о тщете поисков единой гармонизирующей формулы? Акива был великим ученым, любимым Богом, и одновременно — человеком, оставленным умирать в великих муках. Ведь в Талмуде нет категории «или — или».

Сам рассказ является частью устной традиции, которую развивал Акива, учения, за которое Акива был «вознагражден» смертью. Моисей стоит на вершине горы Синай в ожидании Торы, изучение которой приведет к уничтожению Акивы. Его охватывает ужас от того, что предстает его глазам.

Основную часть своей жизни я знал, что случилось с моей бабушкой по отцовской линии и со всем остальным миром — только у одного моего деда было девятнадцать братьев и сестер, у большинства из них были супруги и дети, и все они погибли. Как я могу свыкнуться с такой математикой? Почти во все дни она представляется мне чем-то отвлеченным, но есть моменты, когда тени всех моих замученных родственников начинают толпиться вокруг меня, заглушая любые проблески оптимизма. Временами так и не родившиеся дети проходят перед моим взором печальным строем и задают вопросы, на которые никогда не будет ответов.

«Так ли воздает Тора?» — хотел знать Моисей, видя разорванную плоть замученного в первом веке рабби. Что бы сказал Моисей, загляни он в еще более отдаленное будущее? Может быть, он вторично сломал бы скрижали, решив, что лучше не получать Закона вообще и не давать его людям, чьи дети обречены на смерть?

Однако ненависть к Торе и тем, кого она сформировала, не является для меня основанием для того, чтобы забыть традицию. Мне легче забыть традицию, которая вдохновляет на убийство. Для меня более важным является вопрос о том, имею ли я право претендовать на то, что являюсь пусть слабеньким, но все же звеном в этой цепи. Навыков у меня никаких, образование недостаточное, я страдаю от постоянной неуверенности. Мой религиозный мир — это сочетание традиции и чисто светской импровизации.

И тем не менее я ощущаю свое непосредственное родство с таким Моисеем, которого рабби изобразили в этом рассказе, и этого ощущения, как мне кажется, они от меня ожидали. В их системе амбивалентность считалась достоинством, а неуверенность — фундаментом веры. Нет ничего удивительного в том, что фундаменталисты и фашисты пылают такой ненавистью к иудаизму. Поэтому я полон странной решимости и сегодня, несмотря ни на что, унести свою, пусть ошибочную, версию закона со склонов Синая, где, согласно преданиям, стояла моя душа во время изначального откровения.

После длительной поэтической ссоры со своей страной Аллен Гинзберг[8] писал: «Америка, я подставляю тебе свое ненадежное плечо». Талмуд, как и Америка, пожалуй, может рассчитывать на меня, несмотря на мою двойственность и неуверенность.

Это не означает конец моих метаний между конкурирующими реальностями. Моя погибшая бабушка и бабушка, родившаяся в Америке, как две непримиримые школы талмудической мысли никогда не замолчат и никогда не уступят победу. Мне кажется, что я всю свою жизнь проживу в клубке их несовместимых жизней и противоречивых смертей.

Особенно очевидно это стало в день моей свадьбы. Утром того дня отец дал мне неожиданный совет. «Почему бы тебе, — сказал он, — наступая на бокал, не представить, что все твои детские страхи и сомнения находятся внутри него и разлетаются на куски вместе с ним?» Он говорил об одном из самых странных обычаев на еврейской свадьбе, когда жених должен наступить на бокал, объявляя, таким образом, о конце церемонии. Мне понравилось предложение моего отца, но я так боялся, что фужер, завернутый для предосторожности в белый носовой платок, не треснет, а выскочит целехоньким из-под ботинка (как мне однажды пришлось увидеть), что забыл обо всем, что он мне говорил. Но все же меня тронули его слова, хотя бы потому, что разбивание бокала еще раньше заняло в моем сознании символическое место, хотя и связано это было не с моим, а с его детством.

Я женился 10 ноября, в годовщину «хрустальной ночи».

Моему отцу было четырнадцать, когда «хрустальная ночь» разрушила его мир. Через месяц ему удалось покинуть Вену с «детским транспортом» и найти убежище сначала в Шотландии, а потом в Соединенных Штатах. Он больше никогда не видел своих родителей. Странно, что годовщина этого ужасного события пришлась на мою свадьбу.

Не могу сказать, что я сам так задумал. Я предполагал жениться зимой, но моя будущая жена хотела, чтобы это произошло осенью. Мы пришли к компромиссу и назначили свадьбу на ноябрь, без всякой задней мысли выбрав десятое число. Именно отец указал на это пугающее совпадение. Однако он не просил меня изменить дату, хотя мы могли бы легко это сделать, поскольку планировали лишь небольшое торжество в доме моего отца. Но после некоторых раздумий мы решили, что и в этом совпадении есть особый смысл.

С погрома 1938 года прошло более пятидесяти лет. Нельзя заставить мир все время помнить об этом. Не я ли сам забыл эту дату? Случай давал мне возможность «прирастить» историю отца моей собственной. Скоро будет двухтысячный год, множество его нулей как раз и нужны для того, чтобы освободить память, и ужасные события двадцатого века уйдут еще глубже в прошлое. Моя свадьба, по крайней мере, может стать моим личным поминовением. Я, таким образом, взвалю небольшой кусочек истории на свои плечи и понесу ее в будущее. Но я не знаю, закрепится ли память, или, напротив, она сотрется оттого, что даты «хрустальной ночи» и моей свадьбы совпали. Может быть, я хотел не столько пометить эту дату, сколько поскорее снять с нее страшную мету — обычная детская фантазия. Я хотел сложить единое целое из осколков прошлого моего отца, хотел, чтобы радостное событие стало ответом на трагизм того времени.

Любое из этих желаний в равной мере и грандиозно, и наивно. Моя собственная жизнь никогда не вберет в себя и никогда не подытожит страдания старших поколений, не ответит за эти потери и не вернет их. Мой отец понимал это, когда разговаривал со мной утром накануне свадьбы. Зная жизнь, он не оставил меня без отцовского напутствия — он захотел, чтобы я избавился от своих детских страхов, хотя страхи его детства были основаны на реальных событиях. Каждое поколение рождается невежественным, и если это плохо для истории, то все равно хорошо для жизни.

И тем не менее разве я могу жить в отрыве от прошлого? От прошлого, которое возвращает меня к моей свадьбе и ритуалу с бокалом, завершающему еврейскую свадьбу. Этому обычаю есть несколько объяснений. Мне по вкусу считать его напоминанием о разрушении Храма в Иерусалиме — событии, которое случилось примерно девятнадцать веков назад, и — шире — напоминанием о том, что этот мир расколот и несовершенен. Рабби Акива мог смеяться, глядя на лис, игравших на развалинах храма, но разрушение Храма до сих пор отдается в судьбах диаспоры как творческий акт разрушения, который лишил целостности и рассеял еврейский мир. Разбивание бокала напоминает об этом факте и вносит грустную ноту в общий веселый тон свадьбы.

В традициях иудаизма приглашать на свадьбу и живых, и мертвых. Мне думается, что это — ключ к тому, как я могу прожить свою жизнь. Талмуд, который утверждает, что мир — это свадьба, сам по себе является сочетанием явных противоречий. В нем живые и мертвые сходятся вместе, рабби Акива является любимым мудрецом и мученической жертвой, а Тора превозносится как живое слово Бога даже тогда, когда не лишенная воображения группа мужчин манипулирует этим словом на наших глазах, приспосабливая к нуждам человека. Все эти парадоксы давно известны, они-то и встраивают мою жизнь, которая, по всей видимости, является продуктом современных сил, в старинную и — для меня — утешительную схему.

Немец-христианин, живущий рядом с Бухенвальдом, где погиб мой дед, занимается воссозданием синагог, разрушенных в тот день, когда рухнул мир моего отца. Я могу нажать несколько клавиш на компьютерной клавиатуре, и эти изображения, введенные в Германии, окажутся в моей квартире в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Конечно, утешают меня не сами изображения — они мне кажутся плоскими и чужими, — а связь, которую они устанавливают между незнакомым мне немцем, пытающимся сохранить историю, и моим собственным парадоксальным «я».

Мир — это свадьба. Конечно, неплохо, если бы на самом деле было так. Если бы удалось объединить мир Храма и мир изгнания. Мир Европы и мир Америки. Мир трагедии и мир без войны. Мир вещей и мир слов.

Целой жизни не хватит, чтобы вместить все противоречивые составляющие, которые символически присутствовали на нашей свадьбе. В качестве свадебной накидки моя жена и я использовали талит, принадлежавший моему погибшему деду и полученный родственниками вместе с его прахом. Мы находились в уютной гостиной загородного дома моего отца. Моя любимая бабушка по материнской линии тоже была здесь и пристально глядела на нас. Ее муж умер за много лет до этого, и, как выразился мой отец, умер счастливой смертью — в окружении любивших его людей.

Мою собственную жизнь тоже можно назвать счастливой. Свадьба удалась на славу: вокруг меня были самые близкие друзья и родственники, но и она не обошлась без ощущения того, что в жизни есть вещи и менее радостные. Законоучители эпохи Талмуда, которые заявляли, что мир — это свадьба, полагали, что лучше бы этот мир вообще никогда не был создан. Придя к такому выводу, они тут же добавили, что раз уж он создан, то люди должны воспользоваться этим наилучшим образом.

Я знаю, что каким-то необъяснимым образом, свойственным только Талмуду, одна реальность не заменит другую, но в неявном виде сосуществует с ней. Юсси Бьёрлинг, поющий прощальную арию в «Сельской чести» на пластинке моего отца, являет собой прекрасный образчик живучести искусства, но одновременно является странной механической пародией на религиозные мечтания и упования на то, что голос может существовать и после смерти. Пластинка, разбитая моим отцом, чтобы меня не коснулась и тень той печали, которая для него была реальной, стала для меня символом его непреходящей боли. Бабушка, присутствовавшая на моей свадьбе, и бабушка, которой не суждено было это сделать, — каждая по-своему олицетворяла некий мир, и миры эти обладают для меня равной силой притяжения.

Глава IV

Человек перевел себя в новуювселенную, у которой нет общей системы мер со старой.

Генри Адамс. «Динамо-машинаи Пресвятая Дева»[9]

Отец однажды рассказал мне, что, когда он еще мальчишкой жил в Вене, у них был обычай, если никто не видит, плевать перед церковью. Этому его научили отец и мать, родившиеся в Польше. Бесспорно, в этом был элемент суеверия — попытка обезопасить себя от злых духов, которые могли появиться из церкви при виде проходящего мимо еврея. При этом выплескивался бессильный гнев на почти двухтысячелетний антисемитизм христиан. Я не исключаю, что в этом жесте вполне откровенно проявлялись чувства, которые окруженные со всех сторон европейские отпрыски избранного народа питали в отношении института и религии- узурпатора, которые они искренне презирали.

Моя мать, наоборот, выросла, распевая рождественские песенки. Ее мать — та самая бабушка из Нижнего Ист-Сайда, которая любила бутерброды с пастрами, — хотя и считала себя чистокровной еврейкой, но в детстве всегда отмечала Рождество. В Америке ничто не могло помешать такому смешению.

С одной стороны, если учесть, что родители моего отца погибли в самом сердце христианской культуры, то отношение к церквям, путь даже такое примитивное, не кажется чрезмерным. С другой стороны, поведение моей матери не казалось мне странным. В детстве я никогда не отмечал и не хотел отмечать Рождество, но мне всегда нравились рождественские песни, а в семье была традиция в канун Рождества заходить в церкви Манхэттена, чтобы послушать. Возможно, отец и ощущал некоторую неловкость при этом, но всегда с удовольствием присоединялся к нам. Никто никуда не плевал, и погромов тоже не наблюдалось.

Как предписывает еврейский закон, в доме, где я вырос, на всех дверных косяках были мезузы, но к кухонному окну был прислонен небольшой голубой витраж с изображением трубящего ангела — копия витража из Шартрского собора, которую моя мать купила во Франции задолго до замужества.

Во время моего первого путешествия в Европу я ощущал в себе обе стороны родительского воспитания. Я был аспирантом и собирался писать диссертацию по «Потерянному раю» Джона Мильтона, поэтому христианская культура не была для меня чужой. Наоборот, у меня появился шанс полюбить ее. Мне хотелось постоять на хорах Шартрского собора и ощутить то, что я чувствовал в уютной аудитории Йельского университета, где читались лекции по истории искусств: величественную красоту пространства, призванного воссоздать рай на земле.

Беспокоило ли меня, что тот будоражащий дух, который объединил христианскую Европу и подвигнул людей на строительство великолепных соборов, вдохновил их и на Первый крестовый поход в 1096 году? Трогало ли меня то, что неподалеку от Шартра, в Труа, примерно в то же время, когда закладывался фундамент собора, рабби Шломо бен Ицхак, в еврейской традиции известный под именем Раши, писал комментарии к основному тексту Библии и большей части Талмуда? Эти комментарии настолько хороши, что их можно найти на полях почти каждой страницы Талмуда. Как меня учили в еврейской школе, если вы, не дай Бог, уроните Талмуд в лужу, то Раши даже эта грязь никогда не коснется.

По правде говоря, я хочу отдохнуть от еврейских рассуждений. Хотя Раши потерял родственников и друзей во время Первого крестового похода и почти сразу перестал писать; хотя его внук, великий раввинистический комментатор Раббену Там, был избит во время Второго крестового похода в 1147 году — ему нанесли пять ран в голову, по числу стигмат Иисуса; хотя в 1171 году в Блуа сожгли тридцать одного еврея, потому что одного еврея обвинили в том, что он распял христианского ребенка (первая, но далеко не последняя в Европе клевета, закончившаяся кровопролитием); хотя Людовик IX, прозванный Святым, французский король, при содействии которого завершилось строительство собора в Шартре, сжигал Талмуд в 1242 и 1244 годах; хотя витражи на окнах этого собора аллегорически изображают падение синагоги — низвергнутой девы в сдвинутом набок венце и со сломанным посохом; хотя для Церкви иудаизм перестал существовать с разрушением Храма и хотя Шартрский собор, этот стремящийся к небу великолепный памятник из камня и стекла, торжественно празднующий гибель моей религии и рождение новой, открывает дорогу в рай, вымощенную камнями разрушенного Храма, — несмотря на все это, я был готов напитаться этой славой, этим величием. Я не хотел довольствоваться наблюдением раввинистического философа XX века Авраама Иошуа Гешеля в его труде о шабате, где он писал, что евреи не строят соборов в пространстве и что величие такого еврейского изобретения, как шабат, заключается в том, что это — дворец, построенный во времени. Мне не нужна была такая уклончивая изгнанническая мудрость. Я хотел чего-то физически ощутимого.

К сожалению, женщина, с которой я тогда путешествовал и которая в то время была моей подружкой, не очень интересовалась выдающимися памятниками христианской культуры. Когда мы оказались во Франции, она больше всего хотела навестить кузена своей матери, которому принадлежал спортивный магазин под Парижем. Еще ребенком он пошел со своей матерью на рынок, а в это время французская полиция арестовала его отца, брата и сестру и отправила их в нацистский концентрационный лагерь где-то на Востоке, откуда они уже не вернулись.

Именно моя спутница, которой осенью предстояло идти в раввинистическую школу, указала мне на близость родного города Раши и деревни Шартр. Но в Труа смотреть было нечего, поэтому она храбро присоединилась ко мне, и мы отправились в собор. Ее, склонную к религиозности, глубоко тронула красота этого сооружения, тогда как у меня, казалось бы полного решимости полюбить его, собор вызвал странное чувство отторжения. Когда я оказался внутри, холод сырого камня обрушился на меня как злой дух. Какое-то древнее чутье, не проявлявшее себя во время показов слайдов на лекциях по истории искусств, шепотом предупреждало меня об опасности, мраке и даже смерти. Хуже того, я страшно боялся высоты, а моя подружка хотела забраться на самый верх собора. Чтобы не показать свою слабость, я полз за ней по узким каменным ступеням винтовой лестницы, пока не оказался на головокружительной высоте одной из многочисленных кровель. Пока моя спутница весело выглядывала из-за горгулий, я прижимался к стене, а потом и вовсе сполз на пол.

Я взял с собой в дорогу книгу Генри Адамса «Мон-Сен-Мишель и Шартр», полагая, что она возбудит мой интерес к собору. Чтобы избегнуть головокружения, я извлек эту книгу из рюкзачка, и первая строчка, которая мне попалась на глаза, гласила: «Архангел любил высоту».

Читать дальше не имело никакого смысла. Моя плоть, возможно, и хотела освоиться на такой высоте, но дух со всей определенностью был против. Пришлось спуститься. Мне было безразлично, что обо мне могли бы подумать строители собора: да, я — приземленный еврей, не имеющий ничего общего с ангелами. (Мне было далеко не безразлично, что подумает обо мне моя спутница, но она не отличалась склонностью судить других, а особенно меня и в конце концов вышла за меня замуж.)

Значительно позже я понял, что мнение Генри Адамса, первая же фраза которого заставила меня оставить все мысли о высоте, мне тоже небезразлично. Для меня оно имело значение хотя бы потому, что его «Воспитание Генри Адамса», написанное в 1907 году, я отношу к шедеврам американской автобиографической литературы, а его самого — к своим любимым героям.

К моему удивлению, я всегда ощущал определенное родство с Генри Адамсом. Его дед был президентом Соединенных Штатов — мой дед шил пальто для полных женщин. Его прадед тоже был президентом Соединенных Штатов — мой прадед тоже был портным.

Если не считать, что мы оба из одной страны и оба решили не продолжать семейный бизнес, то Генри Адамс, наверное, тоже бы удивился и даже ужаснулся оттого, что я ощущаю какое-то родство с ним. Он не любил евреев и с неприязнью писал в своих письмах о еврейских иммигрантах, которые «бормочут что-то на своем непонятном идише» и только и знают, что портят изначальную социальную ткань его родной Новой Англии. Частично именно по этой причине он нашел себе интеллектуальное убежище в христианских Средних веках и писал о соборах и богословах с большей страстью чем та, что он вложил в создание двенадцатитомной истории правления Джефферсона и Мэдисона.

Я не могу отрицать, что для меня Адамс — это извращенный герой. Он не смог оправдать надежд своего президентского семейства, но решил, несмотря на свою внутреннюю неуверенность, что его собственная жизнь заслуживает не только того, чтобы о ней написать, но и чтобы люди извлекли из этого описания пользу. Правда, для этого может подойти и любая другая жизнь. Выбранное им сочетание различных компонентов делает его жизнь образчиком скромности и величия, а сам он пишет так, словно и возвышается над всеми, и теряется среди всех, что я считаю признаком хорошего писателя.

Но, несмотря на все литературное величие Адамса, я вижу в нем одинокую потерянную душу. Может быть, я неважно выгляжу среди башен его соборов, но и он не лучшим образом смотрится посреди моей Америки — какой-то заблудившийся иммигрант в современном мире, человек, которому я хотел бы помочь. Да, он умер в 1918 году в возрасте восьмидесяти лет, когда уже можно позволить себе немного побрюзжать. Однако в духе Талмуда, о котором он, скорее всего, никогда не слыхивал, перекличка поколений никогда не бывает лишней.

Я бы побеседовал с тем Адамсом, который провел лето 1900 года в Париже. Его жена, Кловер, покончила с собой пятнадцатью годами раньше. Через пять лет после этой трагедии он сядет за написание своей известнейшей автобиографии, в которой даже не упомянет о своей любимой жене. Он вообще пропустит период своей семейной жизни, продолжив повествование главой «Двадцать лет спустя». Но я не хочу, чтобы подобные печальные обстоятельства стали предметом нашей беседы. Меня побуждает к этому разговору то, что он в это время готов совершить очень большую ошибку.

Ошибку эту можно обнаружить в двадцать пятой главе его автобиографии — самой известной и названной «Динамо-машина и Пресвятая Дева». Она подробно рассказывает о путешествии Адамса на Парижскую выставку 1900 года. В то время он работал над книгой «Мон-Сен-Мишель и Шартр», и ему приходилось разрываться между штудированием трудов по Средневековью и посещениями выставки, которая провозглашала наступление нового века. Электричество было в новинку, и динамо-машины были выставлены в павильоне, который так потряс Адамса. В этой главе он безуспешно пытался примирить две великие силы, полностью им овладевшие: «Лезвие, по которому он должен был ползти, как в двенадцатом веке сэр Ланселот, разделяло два царства силы, в которых не было ничего общего, кроме их притягательности».

Для Адамса Пресвятая Дева олицетворяла древнее религиозное чувство. Поклонение Деве Марии становилось внутренним мотивом, побуждавшим людей строить великие соборы, которые Адамс впоследствии изучал в течение длительного времени. Эта сила объединяла искусство, архитектуру и философию средневекового мира. Динамо-машина символизировала для Адамса огромную, безличную механическую силу нарождающегося технологического мира. Адамс хотел жить в гармоничном целостном мире Девы Марии, но при этом чувствовал — что неудивительно для человека, который написал горы книг, но не сказал ни слова о том, как умерла его жена, — что его влечет к себе сила динамо-машины. Для Адамса «динамо-машина стала символом бесконечности».

Стоя в величественной «Галерее машин», Адамс описывает то, что можно назвать обращением в религиозном смысле слова:

Он начал воспринимать двенадцатиметровые динамо-машины как некую моральную силу. Наверное, первые христиане с таким же чувством воспринимали крест. Даже ежедневное и ежегодное вращение планеты со всей его старомодностью и обыденностью впечатляло меньше, чем находящееся нарасстоянии вытянутой руки и вращающееся с головокружительной скоростью огромное колесо, которое своим гудением не могло бы разбудить дажемладенца, спящего у станины, но в то же время было достаточно внятным, чтобы в нем можно былоуважать силу и встать хотя бы на волосок подальше. Прежде чем осмотр павильона заканчивается, начинаешь молиться: врожденный инстинкт знает, как следует вести себя человеку перед молчаливойи бесконечной силой[10].

Конечно, в этом чувстве есть доля иронии, и Адамс до конца остается раздираемым этими двумя силами. Для него жизнь в рамках древнего религиозного миропонимания является необходимым условием для ухода от современного мира. Однако признание того, что вокруг него совершается технологическая революция, для Адамса равнозначно отказу от мудрости прошлого. Писать о себе от отстраненного третьего лица, как это делает Адамс в своей автобиографии, значит одновременно и возвеличивать, и принижать автора: «Он обнаружил себя лежащим в «Галерее машин» Великой выставки 1900 года — нежданно вырвавшиеся силы, доселе неизвестные, сломали его историческую шею». Он сравнивает впечатление, которое оказало на него динамо-машина, а также то, что она символизирует, с революционным прозрением Коперника о вращении Земли вокруг Солнца или с заявлением Колумба о том, что Земля кругла, как шар. Однако новые силы двадцатого столетия оказываются еще более разрушительными для религии, чем эти два открытия. Адамсу религиозный мир виделся синонимом тому, который возводит соборы, некоему гармоничному соединению мысли, искусства и веры, нашедших себе физический дом для метафизического верования. Для Адамса хаотичный мир техники конкурирует с религией и делает невозможной веру слепую. Сосуществовать два этих мира не могут.

Но разве такое неизбежно? Мне больше по душе думать, что если бы Адамс оглянулся на более отдаленное прошлое, чем Шартр, например в эпоху Талмуда, и заглянул в более отдаленное будущее и познакомился с Интернетом, то он изменил бы свое мнение.

Конечно, человек, заявивший, что польские евреи вызывают у него чувство страха и омерзения, мог и не интересоваться Талмудом. Любой, кто полагает, что орды иммигрантов, наводняющих твою страну, представляют для нее угрозу, а не означают расширение демократии, конечно же сочтет откровенный популизм Интернета отвратительным. Тем не менее любой, кто всерьез относится к образованию, на что указывает название его автобиографии, должен быть открыт для познания нового.

Для Адамса существует взаимоисключающий выбор: либо динамо-машина, либо Святая Дева. Но почему, в конце концов, технологическое могущество человека должно противостоять Божественному и свергать его? Неужели искусственный свет не может освещать что-либо святое?

Адамс, который путешествовал по свету и написал целые тома писем, сумел бы понять все достоинства электронной почты и современного ноутбука, этого внука неуклюжей динамо-машины. Его книга «Мон-Сен-Мишель и Шартр» уже представляет собой некое виртуальное путешествие — воссоздание Средневековья таким, каким его хотел видеть Адамс. Хотя и книга Адамса, и тем более Шартрский собор суть вещи рукотворные, все равно можно утверждать, что Адамс всей душой стремился к целостности, гармонии, к тому единению, которое олицетворяет этот собор. Но в самом центре, возвышаясь над всем, находится Дева Мария. Адамс ощущал тот мощный импульс, который в течение многих веков заставлял строителей устремляться все выше и выше к небесам. Талмуд, какой-то своей веселой стороной, как мне кажется, является, наоборот, приземленным — как будто рабби понимали, что в наше время на гору Синай вообще нет нужды подниматься.

Для Талмуда, который уже приспособился к разрушению, достижения современного мира не так страшны, как динамо-машина для Девы Марии. Разрушение — или, по крайней мере, реакция на него — было вплетено в саму ткань иудаизма еще в 586 году до н. э., когда первый Храм был уничтожен вавилонянами. Последующее изгнание и возвращение превратили иудаизм из местной религии в такую, которой были нипочем границы и которая подготовила себя к существованию без родины. После возвращения на землю Израиля Храм был заново отстроен, но, что более важно, Эзра, получивший прозвище «писец», начал записывать фрагменты, которые со временем превратились в Библию. Осознание того, что нет ничего надежней слов, сохранило еврейский народ. Изгнание и возвращение, утрата и запись создали такую систему, которая после окончательного, второго разрушения Храма в 70 году н. э. хорошо служит евреям. Талмуд, сформировавшийся через тысячу лет после разрушения первого Храма, стал продуктом культуры, которая уже поняла всю непрактичность отождествления веры с архитектурным и даже религиозным единством.

Несмотря на то что Адамсу удалось прекрасно описать Шартрский собор, последний тоже не избежал разрушения — если не динамо-машиной, то собственными сомнениями автора. В главе под названием «Двор Царицы Небесной», которая является самой поэтичной в «Мон-Сен-Мишель и Шартре», Адамс, отдавая должное чудесам Девы Марии, элегически писал, что Она в окружении пророков смотрит на землю так же, как это было во времена Людовика Святого, с той лишь разницей, что «смотрит Она с покинутых небес на пустую церковь, в которой вера мертва».

Адамс принадлежал миру девятнадцатого века, который переживал великие потрясения Дарвина, в известном смысле разрушительные для веры, как и осознание того, что Библия объединяет в себе различные литературные источники. В своей автобиографии он объявляет себя «дарвинистом перед лицом фактов» и видит в хаотичном развитии современного мира доказательство независимости человека от Бога. Но должна ли современная техническая мощь представлять угрозу религиозной вере? Ведь невидимые связи, созданные электрической энергией, и компьютер, являющийся внуком этих сил, могут представлять собой собор, воздвигнутый не в пространстве, а во времени, — пусть не такой зримый, но не менее величественный.

Похоже, мне пора возвратиться к ранее отвергнутой мною идее Авраама Иошуа Гешеля о том, что шабат — это храм, построенный во времени, а не в пространстве. Талмуд сам по себе является собором, возвышающимся над веками и над всей землей, — или, лучше сказать, Храмом, а еще точнее — его переводом в слова, законы и рассказы. Талмуд связывает евреев, не признавая ни границ, ни времени. Я с удивлением понял, что в Средние века, когда рыцари старались отвоевать физический Иерусалим, средневековые евреи существовали в своего рода метафизическом Иерусалиме, что само по себе настолько современно, что мы можем отнести это к культуре постмодернизма. Это весьма прочное сооружение, но одновременно — и неуловимое, ускользающее. Во многом это напоминает Бога в иудаизме, который одновременно кажется и надежным, и неуловимым. Бога нельзя обнаружить ни в теле, ни в вещи, ни в каком-то месте, и в то же время — как убеждают меня рабби — Он вездесущ.

Адамс вообще этого не понял. Он воспринимал евреев как людей, вышедших из мертвой культуры, и себя самого воспринимал так же. На первой странице «Воспитания Генри Адамса» он пишет о том, какая ответственность возлагается на того, кто рождается в такой знаменитой бостонской семье:

Родись этот мальчик под сенью Иерусалимскогохрама, где дядя-первосвященник, совершив обрезание, нарек бы его Исраэлем Коэном, судьба вряд линаложила бы на него более четкое тавро и убрала сего пути больше преград в скачках на призовые места, уготованных грядущим веком[11].

Адамсу казалось, что он плохо приспособлен для жизни в грубо телесной Америке, которая сформировалась после Гражданской войны. Его детский мир — аристократический мир президентов, деда и прадеда, казался ему Иерусалимом, которому суждено было вот-вот пасть. Однако Адамс не знал, что разрушение Храма являло собой не конец чего-то, а начало. Конечно, он мог бы это знать, поскольку, по его убеждению, именно евреи — такие, как мой прадед, который приехал в Америку незадолго перед тем, как Адамс начал писать свою автобиографию, — могли легко ориентироваться в хаосе современного мира, который казался ему таким пугающим и непонятным. Он должен был понять, что эта культура была не застывшей, а гибкой, в ней присутствовала не мертвая, а живая религия, благодаря которой евреи были готовы перенести хаос меняющегося мира.

При моем примитивном, нетеологическом понимании христианства мне всегда было трудно примирить фразу Иоанна «В начале было Слово» с последующим высказыванием его же, что «Слово стало плотию» Иисуса. Есть какое-то несоответствие между воплощением и развоплощением, которое я узнал из иудаизма, но в иудаизме направление движения было противоположным.

В христианстве слово становится плотью — Бог становится человеком, буквально воплощая Себя и спускаясь на землю. В иудаизме я сталкиваюсь с такой же по важности мыслью о том, что плоть становится словами. Свое драматическое воплощение эта мысль обрела, когда Храм как средоточие сакральной жизни и в буквальном смысле дом Бога пал и когда Йоханан бен Заккай заключил самого себя в гроб, чтобы перенестись в мир слов, находящийся за пределами Храма. Конечно, такой шаг связан с утратой: нет Храма, нет, нет собора в Шатртре, нет Марии — Матери Божьей. Но при этом появилась свобода. В конечном счете Генри Адамс, при всем благоговении, с которым он писал о Деве Марии, вряд ли сам верил в то, что Она была матерью Бога, но при этом отчетливо понимал, что без абсолютной веры в это нельзя было ничего построить в культурной среде Средневековья, которое он так любил.

Мне хотелось бы рассказать Адамсу о том обряде, который бытовал среди евреев примерно в то же время, когда строился Шартрский собор. Это обряд инициации, который я уже упоминал ранее, когда ребенка в возрасте пяти лет ведут к учителю Торы и дают ему съесть печенье с библейскими надписями. Айвен Маркус, автор книги «Обряды детства: еврейское воспитание детей в средневековой Европе», пишет, что картина еврейского ребенка, сидящего на коленях учителя Торы, есть не что иное, как адаптация сюжета, столь распространенного тогда в христианской Европе, в котором христианский ребенок сидит на коленях Девы Марии. Разница лишь в том, что спасение находится в руках каждого еврейского ребенка, независимо от возраста, и что каждый еврейский учитель дает ребенку пищу. Я думаю, что эта картина пришлась бы по душе Адамсу, который жизнь рассматривал как процесс воспитания. Может быть, он и потерял веру в Деву Марию, но веру в познание — никогда.

Мне самому нравится идея о том, что иудаизм заимствовал некоторые образы из христианства и трансформировал их подобно тому, как христианство заимствовало и трансформировало образы, существовавшие в иудаизме. Мне по душе бесстрашная открытость и готовность к ассимиляции других культур без боязни, что такая ассимиляция будет разлагающе действовать на твою веру. Раши вставлял старофранцузские фразы в свои комментарии на иврите и делал это настолько часто, что исследователи французского языка вынуждены обращаться к трудам Раши, чтобы прояснить значение отдельных слов. Адамс, обожавший старофранцузскую литературу, похоже, проглядел этот факт.

Конечно, Адамс не одобрял такое смешение культур. Он не хотел, чтобы его первозданный мир разлагался, хотя сам давно потерял веру в него. Поэтому он так ополчился на всех, кто, по его мнению, нарушает гармонию, к которой он стремился, и прежде всего на евреев, видя в них некую хаотическую силу, разрывающую ту социальную ткань, что обеспечивает целостность и тем самым веру, ведущую, например, к созданию Шартрского собора. Опять же весьма замысловато он ополчается и на технику, считая ее соперницей веры. Однако я не вижу причин, по которым могучая сила техники не может разрушить определенные представления, с тем чтобы воссоздать их в другой плоскости, в соответствии с расширенным пониманием истины. Думаю, что Адамс не только испытал бы больше удобств, отправившись в виртуальное путешествие по свету с помощью Интернета вместо поездок, которым он так упорно посвящал свое время после смерти жены. Пусть при этом настоящий мир стал бы для него чуть менее ощутим, но неуловимый мир — в талмудическом смысле — обрел бы большую реальность.

Адамс изобразил то, что он сам называл «стремлением своей малости охватить бесконечное». Он всегда боялся, что однажды какие-нибудь мощные силы сметут его прочь, поэтому, странствуя по своему все более хаотичному миру, он искал не только бесконечное, но и дом. Мне хотелось бы сказать ему, что дом не обязательно должен быть таким большим, как Шартрский собор, чтобы дать приют религиозному чувства, и что двери в бесконечное могут оказаться значительно ближе, чем ему представляется.

Сегодня можно подключиться к Интернету и любоваться витражными окнами собора в Шартре, как я это только что сделал. И меня не волнует, что на моем экране появляется реклама авиабилетов, книжных магазинов и форумов. Если в Храме могли стоять менялы, то почему Божественное и человеческое не могут пересекаться в Интернете? Это ваша реальность. Виртуальное — не значит абстрактное. Рабби в Талмуде говорят в одном месте о Боге, в другом — о сексе, а в третьем — о коммерции. Вместо того чтобы выглядеть как нечто разрозненное, он начинает восприниматься — особенно после Фрейда, Маркса и Дарвина — как что-то в высшей степени человеческое и потому удивительно целостное.

Это отнюдь не означает, что одну реальность нужно подменять другой — скорее, наоборот, обе реальности могут мирно уживаться друг с другом. Именно сосуществование культур мне более всего нравится в Талмуде. «С одной стороны» и «с другой стороны» — такая формула может разочаровать человека, который стремится к абсолютной вере, но для меня она расширяет возможности веры, делает ее более сообразной моему характеру.

В девятнадцатом веке немецкая наука нанесла сокрушительный удар по религии, разложив по полочкам все Пятикнижие Моисеево и придя к выводу, что оно является плодом усилий множества авторов и множества редакторов, а не досталось людям от Бога как нечто целое. Это похоже на то, как Дарвин собрал все окаменелости и доказал, что мы не были сотворены, а происходим от других видов.

Влияние этого открытия повлияло на веру мужчин и женщин викторианской эпохи. В конце концов, если Библия — это всего лишь книга, написанная людьми, то и Бог может быть всего лишь персонажем этой книги. Но я не могу удержаться от мысли, что культура Талмуда действовала и в каком-то смысле продолжает действовать как своего рода защита от пагубных последствий такого рода открытий.

Хотя, с одной стороны, Талмуд определяется рабби как живое слово Бога, с другой стороны, он создан людьми с весьма нелегким нравом, которые вечно спорят, приводя бесчисленные аргументы и контраргументы касательно самых низменных мелочей современной жизни, а потом вдруг воспаряют над повседневностью в безумных импровизациях — и все это делает буквально воспринимаемый текст неизбежно противоречивым. Это признает сам Талмуд в одной из самых известных историй о споре мудрецов. Жаль, что я не могу прочитать ее вместе с Генри Адамсом.

Этот рассказ находится в трактате Бавамециа (Средние ворота) в порядке Незикин(Ущербы). Хотя трактат посвящен беседам о найденных ценностях, продаже, найме и других юридических вопросах, неожиданно в нем появляется рассказ, исполненный повседневной мудрости, которая — по крайней мере, для меня — делает теологию необязательной. В рассказе один из рабби по имени Элиэзер спорит с группой не менее уважаемых собеседников. Спор касается пустяка — а именно чистоты некой печи.

Рабби Элиэзер одинок в своем мнении, но, чтобы убедить остальных, он заявляет: «Если я прав, то пусть это рожковое дерево докажет это». После его слов дерево вырвало само себя из земли и переместилось на сто локтей. Однако на его собеседников это не произвело ровным счетом никакого впечатления, они просто сказали: «Рожковое дерево нельзя использовать в качестве доказательства». Элиэзер снова говорит, что если он прав (буквально: если закон на его стороне), то пусть водный поток докажет это, после чего поток обратился вспять. Но и это не убедило оппонентов. Элиэзер делает следующую попытку. Если он прав, заявляет рабби, то пусть рухнут стены синагоги, где они находятся. (Они готовы продолжать этот спор до тех пор, пока какой-нибудь другой рабби не упрекнет их, причем продолжать в чисто талмудическом стиле — уклончиво, без категоричности, сохраняя уважение ко обеим спорящим сторонам.) Наконец, рабби Элиэзер заявляет, что если он прав, то это докажут небеса. И действительно, почти тут же с небес раздался голос: «Ну, что вы спорите с рабби Элиэзером? В правовых вопросах истина всегда на его стороне!» Но рабби Иошуа (который ранее предложил не считать аргументом обрушение стен синагоги) встал и провозгласил с удивительным упорством, повторив слова из Второзакония: «Не на небе!»

«Не на небе» означает, что законы Бога должны проясняться людьми, хотя культура Талмуда такова, что способна представить эту божественную работу как таинственное сочетание откровения и человеческой изобретательности. Рассказ заканчивается появлением пророка Элиягу, которого один из присутствующих мудрецов спросил, какова была реакция Бога на этот спор. По словам Элиягу, Бог засмеялся и сказал: «Мои дети победили Меня, мои дети победили Меня!»

Даже без этого рассказа мне ясно, что понятие Устного Закона является своего рода защитой как от излишней веры, так и от излишнего сомнения. Рабби, конечно, прежде всего люди, которые тем не менее составляют документ, автором которого, хотя бы косвенно, представляется Бог. Знание этого укоренилось в моей культуре, потому-то, видимо, известие о наличии земных авторов у Библии не дает — по крайней мере, мне — оснований отрицать ее божественность.

Возможно поэтому Мильтон был среди моих любимых авторов в университете. Его «Потерянный рай» — это пересказ истории Адама и Евы, а его вдохновителем был не кто иной как Бог Синая. Мильтон, правда, добавил от себя несколько персонажей, например Иисуса и Сатану, но к этому его побуждала религиозная традиция и сила воображения. Меня никогда не беспокоило, что Иисус был действующим лицом этой истории, именно потому, что он является персонажем повествования, живущим в воображаемом мире. Что касается Сатаны, то он появляется и в раввинистических повествованиях.

Меня не удивляет то, что Мильтон знал иврит и изучал писания талмудических мудрецов. В каком-то смысле они являлись и вдохновителями, и литературными мастеровыми. Рабби пошли даже дальше Мильтона, который ставил перед собой только одну цель — оправдать отношение Бога к людям. Рабби тоже этого хотели, но при этом они пытались оправдать и поведение людей перед Богом, который, в соответствии с их радикальными представлениями, был одним из их самых преданных читателей.

Мне кажется, что некоторые унаследованные мной представления о том, чему должна служить литература, в равной степени влекут меня к книгам и отвращают от них — так что я испытываю то же, что и мистер Саммлер, говоривший: «Неправильные книги, неправильные бумаги». Живя за пределами собственно мира Талмуда, я могу только восхищаться его методами и желать одного: чтобы современные писатели были столь же смелы и вдохновенны.

Некоторые писатели, помимо Мильтона, пытались это сделать. Есть прекрасная история, рассказанная Уильямом Блейком в поэме «Бракосочетание Рая и Ада», в которой имеется глава «Памятный сон». В ней Блейк пишет:

Пророки Исаия и Иезекииль делили со мной трапезу, и я спросил, как они отважились утверждать, чтоСам Бог говорил с ними, и не боялись, что невернопонятые слова их родят принужденье и ложь.

Исаия ответил: «Я не слыхал Бога ушами и невидел глазами, но чувства мои нашли бесконечность в каждом предмете, и я уверовал, что голосправедного гнева есть глас Божий, и, не думая о последствиях, написал книгу».

Тогда я спросил: «Способна ли вера в свою правоту претворять эту веру в истину?»

Он ответил: «Все поэты стоят на этом, и некогдавера сдвигала горы, но немногим дано уверовать»[12].

Конечно, эта притча требует разъяснения. Что такое «уверовать»? Может ли какой-нибудь литературный или религиозный фанатик утверждать, что он разговаривал с Богом, только потому, что он в это уверовал? И должна ли существовать эпоха радикальной веры — примерно такая, какая вызывала восхищение Генри Адамса Средневековьем? И не такая ли вера довела до абсолютизма и крестовых походов?

Одна из причин, по которой я так ценю притчу из Талмуда о рабби Элиэзере, заключается в том, что все мудрецы из этого фрагмента «уверовали» в то, что правда на их стороне. Но ведь все не могут быть правы, не так ли? Однако в рассказе и в Талмуде это возможно. Притча — это не только мудрецы, которые в ней фигурируют. Может быть, таково свойство устных источников еврейского закона. Это непринужденная беседа, которая была записана только по необходимости, но которая пытается оставаться открытой для разных аргументов, что и подарило ей жизнь.

Поскольку я дискутирую с человеком, которого уже нет, то мне бы хотелось сказать Блейку, что необходимо не «уверовать» — в смысле обрести твердое убеждение, а как раз обратное — поверить в неопределенность. Да, рабби заявляли, что Бог молится и познает, но при этом они вряд ли представляли себе, что он набрасывает на себя огромных размеров талит и склоняется над страницами Талмуда. Я думаю, что в этом случае метафора настолько очевидна и нужна для лучшего понимания как людей, так и Бога, что вряд ли стоит искать противоречие между определенными формами изобретательности и определенными формами божественного вдохновения. Правда, я не знаю, как это доказать. Конечно, можно утверждать, что интеллектуально незамкнутый Талмуд — это игра, в которую могут играть только посвященные, и моя попытка связать между собой Талмуд и Интернет — это воистину сочетать браком рай и ад. Но Талмуд уже сегодня настолько полон, казалось бы, невозможных связей, что именно поэтому его можно рассматривать как приглашение к открытости. Талмуд открыт для всех, поэтому о «посвященных» не может быть и речи.

Такая доктрина делает объятия божества более иллюзорными и, может быть, менее важными, но, как это ни парадоксально звучит, она же позволяет сохранить веру, поскольку Бог начинает жить в зигзагах практического интеллекта и в самом процессе воображения, которые необходимы для изучения Талмуда.

Динамо-машина необязательно уничтожает веру, а Интернет нельзя противопоставлять упорядоченному литературному, культурному или гражданскому обществу. Основное желание Адамса — сблизить два мира — можно считать шагом в правильном направлении. Адамс оказался среди талмудических мудрецов, даже не подозревая об этом.

Но может быть, сейчас он об этом уже знает. В конце концов, если сам Бог изучает Талмуд, то почему бы для простых людей не найтись месту в том, что религиозные евреи называют ха ешива шелъ маала, или «дом учения там наверху». И если в этой великой ешиве на небесах столь любивший учиться Адамс еще не нашел себе пары для изучения Талмуда, то мне бы хотелось думать, что мои родственники — даже те, которые плевали в сторону церкви, — возьмут его под свое крылышко. Он их научит видеть красоту и величие вознесенных к небу готических соборов, а они помогут ему изучить Талмуд.

Глава V

Почему мы хотим разорватьтесную связь между лучшимидрузьями — телом и душой?

Иосиф Флавий. «Иудейская война»

Во время первого года обучения в аспирантуре на отделении английской литературы в Калифорнийском университете в Беркли я жил в крохотной комнатке в здании студенческого городка, которое называлось «Международный дом». Из моего окна открывался вид на залив Сан-Франциско и мост Золотые Ворота. Было что-то необыкновенное в том, что я жил вдали от Восточного побережья, где вырос, в Беркли, улицы которого были заполнены прохладой и цветочными запахами. Далекие холмы и даже особый свет — все мне напоминало Иерусалим, только лишенный мощных семейных связей, политической напряженности и исторического бремени. Здесь царила свобода.

Тем не менее, как это ни удивительно, я иногда ловил себя на мысли, что мне хочется, чтобы произошло землетрясение. Причем это должен быть не какой-нибудь слабый толчок, а катаклизм большой разрушительной силы. В какие-то моменты я представлял себе, что выглядываю из окна и вижу обгоревшую оранжевую опору моста, которая стоит посреди залива как камертон и гудит, возвещая о катастрофе.

Конечно, при малейшем толчке я бы тут же бросился к ближайшему выходу. Я никогда не любил чрезвычайные происшествия, размеренная жизнь в Беркли мне нравилась, и, хотя я не питал особой страсти к учению, избавиться от этой докуки можно было и другими способами. Я боялся землетрясения, однако страх перед чем-то и желание чего-то, как оказалось, могут сосуществовать. В моем случае страх и желание возникли и росли одновременно.

Создавалось впечатление, будто два противоположных ответа, услышанных мною от родителей, когда в далеком детстве я спросил их о Мессии, сейчас зазвучали во мне одновременно. Мир правилен в том виде, в каком он существует, — и мир нуждается в серьезной переделке. Северная Калифорния свела вместе две противоположные стороны моего наследия: это было место мирного благоденствия, которое могло в один момент обратиться в хаос.

В конце концов — по причинам, как можно догадаться, не имеющим отношения к геологическим катаклизмам, — я прекратил занятия в аспирантуре и вернулся в Нью-Йорк. Когда двумя годами позже в районе залива Сан-Франциско действительно случилось землетрясение и целые участки дорог проваливались, неся смерть водителям автомобилей и пешеходам, мне стало стыдно оттого, что я позволил сбыться своим разрушительным фантазиям.

Ответ моего отца, что он действительно хотел бы пришествия Мессии, был, по сути, рожден реальной бедой. Ему хотелось вернуть порядок, а не накликивать хаос. Моя же мечта о землетрясении была фантазией ребенка, никогда не испытывавшего настоящих страданий, но выросшего в атмосфере воспоминаний о них.

Возможно, мне хотелось испытать примерно то же, что пережил мой отец, и выйти из этого испытания перерожденным. Как минимум, я хотел узнать, как поведу себя перед лицом разрушительных сил.

Мне был двадцать один год, и книги, которые я читал, были своего рода продолжением моих мечтаний. Чем был «Потерянный рай», о котором я собирался писать научную работу, как не описанием завершения одного образа жизни и начала другого? Темой моей работы на первом курсе был «Робинзон Крузо» — роман о человеке, который потерял все во время кораблекрушения и должен был в одиночку выстроить заново целый мир. Он воссоздает этот мир, опираясь на мешанину из собственных изобретений и попыток вспомнить то, чем богата человеческая материальная культура.

Выбор тем этими авторами становится понятным, если вспомнить их биографии. Джон Мильтон пережил революцию, во время которой был казнен английский король. Даниэль Дефо родился всего лишь через несколько лет после страшной эпидемии чумы (за которой Лондон пережил Великий пожар) и воссоздал события этого ужасного времени в своем «Дневнике чумного года».

Появлению Талмуда тоже способствовали всевозможные потрясения — разрушение первого Храма в 586 году до н. э., последующее изгнание в Вавилонию и сожжение в 70 году н. э. второго Храма. Я уже писал о своем восхищении героем Талмуда по имени Йоханан бен Заккай, который покинул осажденный Иерусалим накануне его разрушения и тем самым спас иудаизм. Однако есть еще один персонаж в иудейской истории, который восхищает меня не меньше. Он избрал иной путь спасения и представляет собой как бы темного близнеца Йоханана бен Заккая.

Признав, что один из моих героев-писателей является мизантропом, аристократом и антисемитом, я не могу скрыть, что второй из них — лжец, трус и изменник. Он был евреем, хотя звали его на римский манер Иосифом Флавием и он преданно служил Римской империи. Это ему удалось так ярко описать разрушение Иерусалима в первом веке.

Прежде чем перебежать к римлянам, Иосиф был одним из участников еврейского восстания, которое в 70 году и завершилось этим печальным событием. Человек умеренных взглядов, он не верил, что евреям удастся сбросить римское владычество. И хотя он стоял во главе еврейских воинов в Галилее, на успех в военном конфликте не полагался. Укрепить занимаемый район в достаточной степени ему не удалось: римский полководец Веспасиан легко одолел Иосифа, и последнему пришлось с сорока воинами укрыться в пещере.

Иосиф так описывает эти события в «Иудейской войне»: римляне посылают своих людей, которые должны пленить его. Когда воины Иосифа понимают, что тот готов сдаться, они требуют, чтобы он совершил самоубийство, и готовы сами убить его в случае отказа. Иосиф в ответ произносит речь, которая полностью приводится в «Иудейской войне». Это прекрасный образец здравомыслия и бесхребетного приспособленчества. «Почему, друзья мои, — обращается Иосиф к своим товарищам, — почему мы так стремимся покончить с собой? Почему мы хотим разорвать тесную связь между лучшими друзьями — телом и душой?»

Но его воинов не тронули доводы начальника, и они продолжали твердить, что только смерть станет для них почетным исходом. В конце концов Иосиф притворно соглашается и решает, что они начнут убивать друг друга по жребию. По его собственным словам, воины «проглотили наживку»: Иосиф бросает жребий и — как и следовало ожидать — оказывается в этой очереди последним. Когда все уже мертвы, он убеждает своего последнего оставшегося в живых товарища сдаться римлянам вместе с ним.

Иосиф был бесстыдным трусом, чье поведение кажется вполне современным. В эпоху фанатичной веры, когда люди с готовностью принимали мученическую смерть, он сделал все, чтобы остаться в живых. Потерял ли он веру в еврейского Бога, когда настал его черед расстаться с жизнью? Или он просто больше верил в себя? Или — в римлян, которые его окружили? По его собственному свидетельству, им во всех действиях руководило Провидение, однако трудно согласовать его циничную изворотливость с громкими заверениями в благочестии.

Приведенный к Веспасиану, Иосиф предсказал, что тот станет императором. Веспасиан, которому действительно не были чужды императорские амбиции, заключил Иосифа в тюрьму, но обходился с ним хорошо, а двумя годами позже, когда Веспасиан действительно стал императором, освободил Иосифа и даже обеспечил его новой женой и домом в Риме. Иосиф уже не мог вернуться к иудеям, и, когда сын Веспасиана Тит выступил на Иерусалим, Иосифу пришлось идти вместе с римской армией. Он находился там вплоть до полного разрушения Иерусалима.

Я вспомнил об Иосифе Флавии, потому что недавно он промелькнул на мониторе моего компьютера, когда я совершал виртуальный тур по святым местам иудаизма.

Я не особенно люблю ходить в синагогу — но добавлю при этом, что эта моя нелюбовь распространяется также на посещение библиотек, музеев, больниц, концертных залов и торговых центров. Почему больниц — понятно, а что касается остального, то, несмотря на мою привязанность ко всему, что собрано в этих местах — книгам, произведениям искусства, религии, музыке, сорочкам, брюкам, электроприборам и мебели, — я терпеть не могу находиться там, где все это сосредоточено искусными профессионалами. Меня значительно больше трогает вид книги на ночном столике моего друга, доносящаяся через открытое окно кантата Баха, детская молитва, которую я произносил, находясь еще в кровати: Господи, благодарю Тебя за то, чтовернул мне душу.

Организованная религия является, насколько мне известно, как и любая цивилизация, общинной. Тем не менее я предпочитаю не общественные, а личные отношения. Когда я был маленьким, моим родителям приходилось силой тащить меня в синагогу. Во время празднования бар мицвы я буквально сбежал с места действия. Однако мысль о том, что ко всему этому можно вернуться с помощью Интернета — одному и незамеченным, — представляется мне странно привлекательной.

Началось все с моего «посещения» синагог, разрушенных во время «хрустальной ночи». Затем, разумеется, я любовался Шартрским собором. А потом мне захотелось узнать, есть ли собственный сайт у синагоги в Уэстчестере[13], которую посещает моя семья. Она была в списке вместе со прочими синагогами графства, но изображение ее отсутствовало. Пока я разыскивал эту синагогу, на экране появилась картинка, на которой Amazon.com заявлял, что у него есть информация, относящаяся к синагоге Бет-Эль. Кликнув мышкой на картинке, я выяснил, что тех, кто разыскивает синагогу Бет-Эль, могут заинтересовать следующие три книги: «Руководство по формулированию психологических установок для достижения успеха в жизни и карьере», некое произведение, содержащее «интимные подробности жизни Давида», и книга размышлений, исторгнутых из души «бедной незаметной женщины».

Хотя я люблю случайные находки, эти книги показались мне не слишком интересными. Я вернулся было к списку синагог, но наткнулся на виртуальный тур по Храму Ирода (то есть второму Храму), который весьма нелепым образом проводила некая женщина по имени Шарон, похожая на стюардессу. Она появлялась при демонстрации каждого нового объекта, указывая то на окружающий Храм двор, то на Святая Святых, словно это были призы за удачу в игровом шоу.

После Храма Ирода мне — по ассоциации — захотелось найти сведения об Иосифе Флавии, который своими глазами видел, как этот храм горел. Мрачная картина восстанавливала подробности описанной им в «Иудейской войне» великой трагедии: римляне с копьями, бегущие в панике евреи, столбы пламени, горы тел.

Одна из причин, по которым я высоко ценю Иосифа Флавия, заключена в том, что он дает мне яркое, реальное, конкретное изображение этого храма. Телевизионные репортажи о землетрясении в районе залива Сан-Франциско полностью рассеяли мои фантазии о том, что разрушение может быть бескровным. Ничто так не помогает избавиться от абстрактного представления о падении Храма, как живое описание, которое дает Иосиф Флавий:

Мятежники уже были не в силах помочь хоть кому-нибудь. Повсюду царила смерть, кто-то пыталсяспастись бегством. Жертвами по большей частистановились мирные жители, которых — слабых ибезоружных — поражали повсюду, где их настигаливраги. Вокруг жертвенника росли горы трупов, а поего ступеням лились потоки крови и скользили телатех, кого смерть настигла наверху.

«Иудейскую войну» — уже само название говорит о римских симпатиях автора — Иосиф Флавий пишет как беспристрастный имперский историк. Но о тех несчастьях, которые обрушились на головы евреев, он говорит с сочувствием человека, к ним принадлежащего. Создается ощущение, что Иосиф никогда не отказывался от религии, в которой родился, хотя и взял имя римского императора и превратился в Иосифа Флавия. Он стал историком иудеев, пытаясь ответить на антиеврейские настроения древнего мира и показать благородство древнего еврейского народа, одновременно не забывая польстить римским властителям, чтобы сохранить свое официальное положение в империи.

Иосиф Флавий, который был способен превозносить кого угодно, освобождает римского военачальника Тита от ответственности за сожжение Храма, считая, что в этом виноваты кровожадность римских воинов и глупое упрямство иудейских фанатиков. Он снимает ответственность с еврейских масс Иудеи за поднятый мятеж против Рима и утверждает, что во всем виноваты их предводители. Похоже, Иосиф ошибался и в том, и в другом, однако его неточности не умаляют тех качеств, которые делают «Иудейскую войну» столь привлекательным для меня произведением. Эта книга, по сути, является светским описанием события, имеющего религиозное значение. Это все равно что найти в газете «Нью-Йорк таймс» статью о сражении при Иерихоне или увидеть телевизионный репортаж о Всемирном потопе.

Отправившись из иудейской цитадели к римскому двору, Иосиф не вошел в мир ешивы, который стал рождаться после разрушения Иерусалима, а остался писателем вне религии. Он заимствовал свой стиль у римлян и писал книги для языческого мира, с которым заключил свой собственный мирный договор.

Этот человек родился лишь немногим позже Иисуса и чуть раньше рабби Акивы, то есть в то время, когда в любое повествование непременно вплеталась религиозная история, а он тем не менее писал так, как пишут и в наши дни. Разрушение Иерусалима, сожжение Храма, иудейские обычаи в описании Иосифа предстают такими, словно они были предметом исторического и антропологического изучения. Это вовсе не значит, что он как бы отстранялся от своего сочинения, — напротив, Иосиф, как и Генри Адамс, писал автобиографию. Но и живя в эпоху религиозного фанатизма, он полагал, что дни Божественного вмешательства в мирские дела закончились. Он относится к окружающим событиям как к проявлению Божьей воли, но при этом осознает, что Рим побеждает, евреи терпят поражение, а религиозная жизнь, которую он знал в молодости, уходит навсегда.

Труды Иосифа Флавия, как и кодификация Талмуда, являются реакцией на происходящие несчастья. Иосиф был свидетелем разрушения Храма и в каком-то смысле участником операции по спасению. Несмотря на то что ученые считают его ненадежным автором, пекущимся больше о себе, страдающим неточностями, ему удалось занять место в литературной традиции, которая мне импонирует: это светская литература, вдохновленная тем, что свято и живо, и сочетающая в себе историю, фантазию и автобиографические сведения.

В определенном смысле Иосиф Флавий — это светский Йоханан бен Заккай, выдающийся талмудический мудрец и его современник. Бен Заккай тоже предвидел неизбежное падение Иерусалима. Представ перед Веспасианом, он напророчил ему стать императором. Но когда новый император захотел наградить мудреца, Йоханан испросил его позволения отправиться в Ямнию. Сюжет о побеге Йоханана вошел в Талмуд и частично призван показать, как Талмуд появился. Таинственное свойство священного предания позволяет воспринимать бегство Йоханана из Иерусалима как геройский поступок. А Иосиф Флавий, несмотря на самовозвеличивание, смотрится лишь как человек, желавший спасти свою шкуру. И все же при определенном настроении я испытываю к нему — возможно, постыдную — симпатию. В самом деле: почему мы хотим разорвать тесную связь между лучшими друзьями — телом и душой?

Будучи образованным евреем, Иосиф Флавий мог бы научить меня многому из устной традиции, которую он должен был впитать, когда она только формировалась. Но, несмотря на то что он родился в священнической семье в 37 году и длительное время считал себя иудеем, известность пришла к нему как к автору книг на греческом языке, предназначенных для неевреев.

Не исключено, что Иосиф знал историю Йоханана бен Заккая, а возможно, лесть и предсказание великого будущего римскому полководцу были проявлением обычного инстинкта самосохранения. В любом случае каждый из них пережил своего рода символическую смерть — за Иосифом стоит клятва совершить самоубийство, которую он не исполнил, а Йоханан буквально побывал в гробу. Причем оба возродились к новой жизни. Разница заключается в том, что Иосиф, который при других обстоятельствах мог бы стать рабби, стал писателем, а точнее — римским историком, наблюдавшим конец еврейского образа жизни. Йоханан бен Заккай продолжил живую традицию иудаизма, перебравшись в Ямнию, и возродил изучение Мишны, которая составляет основу Талмуда.

Рабби, по существу, создали виртуальный Храм после того, как реальный был разрушен. В трактате Шабат, например, можно прочесть, какие работы запрещено производить в субботу; список этот довольно длинен и в основном содержит те виды деятельности, которые необходимы для сооружения скинии. Например, нельзя передвигать мебель по земляному полу, поскольку, как объясняют рабби, может возникнуть борозда, в которой прорастут семена, из которых получают красители, используемые первосвященниками. Метафора, стоящая за этими тщательно продуманными запретами — соединяя свое жилище с жилищем Бога, человек как бы сам соединяется с Богом, — прекрасна, хотя когда я изучаю эти законы, то мне приходится напоминать себе об этом, поскольку я тут же теряюсь в этом море ограничений. Тем не менее в основе этих законов лежит сложный акт перевода, когда конкретное превращается в абстрактное.

Храм одновременно существует и не существует в таинственном промежуточном пространстве Талмуда. Евреям удалось выжить, в частности, благодаря созданию такого пространства. Можно быть рассеянными по всему миру — и чувствовать себя дома, быть изгнанными — и находиться в центре всего.

Иосифа Флавия значительно больше занимала судьба того, что мы сегодня бы назвали миром из кирпича и раствора, миром реального Храма и реального Иерусалима, разграбленного и буквально стертого с лица земли. Его интересовал трехмерный мир, который действительно оказался разрушенным. Он сделал его достоянием истории, но не превратил в нечто новое.

Как это ни парадоксально звучит, Иосиф Флавий был во многом традиционной фигурой, и в его сознании ничто не могло заменить Храм. Войну, которая привела к разрушению Храма, он называет «величайшей войной нашего времени, а может быть, даже самой великой из всех засвидетельствованных битв между городами или народами». Перед лицом римского нашествия он избрал для себя единственный, как ему казалось, верный путь — уступить завоевателям и стать римлянином, хотя все, что он смог рассказать, касалось только евреев.

Йоханан бен Заккай был более радикальной фигурой. Он решил, что еврейский образ жизни еще возможен, даже без сложенного из камня дома Бога. Он помог создать нечто новое, но нашел способ объяснить, что это новое сотворено во имя старой традиции. Иосиф Флавий, без сомнения, весьма удивился бы, узнав, что в конечном счете римляне исчезли, а иудаизм с его переносной, не привязанной к камню культурой сохранился. Йоханан бен Заккай не просто уцелел в этой войне, но и в каком-то смысле вышел победителем, тогда как Иосиф остался во власти архаичного мира воюющих империй, среди битв, которые для него никогда не закончатся. Тем не менее он овладел римскими методами и отобразил реалии тогдашнего вещного мира, что придало его трудам непреходящую силу.

Мир увенчал Иосифа Флавия лаврами. Он принадлежит к плеяде самых известных историков всех времен. Йоханан бен Заккай, напротив, живет в замкнутой религиозной традиции и в основном знаком только приверженцам этой традиции. Но Иосиф, при всех его лаврах, не просто историк — он и сам в каком-то смысле застрял в истории. Как жену Лота, его заворожила трагедия, оставшаяся за спиной. А Йоханан бен Заккай сумел ступить за пределы времени. Он живет внутри развивающейся религиозной традиции, которая всегда обращена в будущее.

Иногда я испытываю желание раздвоиться, чтобы в одно и то же время бежать — как Иосиф Флавий — в светский мир и искать традиционный религиозный дом. Я хочу говорить на общеупотребительном языке — и одновременно освоить древние особые формулы, которые, как это ни парадоксально звучит, приведут меня в будущее.

Конечно же тем самым я примеряю к миру свои личные парадигмы и уподобляю Иосифа Флавия и Йоханана бен Заккая моим двум бабушкам: каждая из них оставила мне наследство, и эти два наследства я хочу каким-то образом примирить.

Однако же не исключено, что такое примирение вообще ни к чему. Почему они оба не могут сосуществовать в моем сознании, если уж не слившись друг с другом, то хотя бы, как в Талмуде, — рядом, как пункт и контрапункт? Почему их нужно разделять в большей степени, чем разделены тело и душа? Почему бы не воодушевиться примером обоих, Иосифа Флавия и Йоханана бен Заккая, которые, каждый по-своему, были и великими соглашателями, и стойкими традиционалистами?

Ведь у этих двух сторон есть много общего. Йоханан бен Заккай, как и Иосиф Флавий, оказался предателем. Его тайно вынесли в гробу не потому, что он боялся римлян, а потому, что зелоты могли убить его, если бы узнали, что он покидает Иерусалим. Ему необходимо было примирение с Римом для того, чтобы бежать в новый центр еврейской учености. В то же время Иосиф Флавий, этот великий приспособленец, выслушав предложение Тита взять себе все что угодно из награбленного в разрушенном Иерусалиме, выбрал только свиток Торы. Ученые считают, что «Иудейская война» изначально была написана для евреев, на арамейском языке, то есть языке Талмуда. К сожалению, этот вариант книги утерян.

Я размышляю о персонажах, которые родились почти две тысячи лет назад, поскольку считаю, что они напрямую связаны с миром, в котором я живу сейчас, — миром, который сам по себе есть всего лишь отрезок времени, изъятый у сейсмического излома. Возможно, Интернет — это один из способов примириться с утратой нашего собственного центра. Наши идеи относительно общности и культуры, наши представления о том, что включается в понятие страны, то, как мы общаемся, занимаемся бизнесом, читаем, думаем и видим, — все это подвергается трансформации в результате действия обширных демократизирующих информационных сетей, ныне определяющих нашу жизнь. Но не исключено, что эти сети и связанные с ними перестройки в обществе являются не чем иным, как реакцией на уже происшедшие изменения, на утраты, которые мы пока еще не начали осознавать.

Еще в университете я обнаружил в себе зерно нигилизма. Мне хотелось, чтобы знакомые вещи скорее завершились, но это желание звучало все тише в хоре менее категоричных устремлений и наконец притихло совсем в компании совершенно обратных и вполне безопасных. Сейчас я лучше, чем когда-либо, понимаю, что живу в обществе, которое, при всем его внешнем удобстве, постоянно вынуждено восстанавливаться после всевозможных потрясений века прошедшего. Мой дед воевал в Первую мировую войну и остался жив, хотя девять миллионов солдат погибло. Во Вторую мировую войну за ним пришли, забрали из дому и потом убили. Он оказался одним из шести миллионов евреев и пятидесяти миллионов людей других национальностей, погибших во время войны, которая уже не делала различий между солдатами и мирными жителями. Я не знаю, как и где мне разместить тени моих близких в этом страшном списке утрат двадцатого века, поглотившего целые народы и системы верований, но я понял, что и моя личная жизнь выросла из этого прошлого. Мне не нужно придумывать какой-то искусственный кризис. Вместо этого нужно рассчитать свою реакциюна то, что действительно произошло.

Как и Иосиф Флавий, я не хочу умножить собой список мучеников. Я знаю, что в синагогах, исчезнувших после «хрустальной ночи», не осталось жизни. Но и в синагоге моего детства живут лишь тени — она представляется мне бесплотным убежищем некой культуры, до сих пор прячущейся в гробу бен Заккая. Но если этой жизни нет в синагоге, то где ей быть? Найдется ли сейчас для нее хоть какое-нибудь место, как оно нашлось для Йоханана бен Заккая, когда его религиозный центр распался? Неужели мы только наследуем религиозные миры — или мы их и создаем тоже?

Начинать всегда трудно. Прошлое следует за нами по пятам в будущее, и это, бесспорно, хорошо. Робинзон Крузо, человек, который создавал все заново, обнаружил среди спасенных им вещей Библию и сумел вписать ее странные древние сюжеты в свою жизнь. Он нашел в этой книге — еще прежде, чем обнаружил человеческий след на песке, — спутника для своей души.

Утвердив свой авторитет, рабби столетиями работали над тем, чтобы свои свободно текущие дискуссии привести в соответствие с текстом Библии, и в результате этих усилий появилась книга, известная ныне как Талмуд, — наполовину устная, наполовину письменная, наполовину древняя и наполовину современная.

Я знаю, что у Интернета, в отличие от Талмуда, нет нравственного стержня. Это огромный, грубо сколоченный, хаотичный организм, но он позволяет мне всего за несколько минут из моей квартиры в Манхэттене перенестись в Шартрский собор, в исчезнувшие синагоги Европы, в пригород, где я вырос, и даже к руинам Храма Ирода. Для одних такое непоследовательное странствие может показаться концом культуры. Но мне это представляется лишь началом.

Глава VI

… слова, которые перевернуливсе мои детские воззрения, показав, что две эти стороны небыли столь несовместны, как ядумал[14].

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени»

Несколько лет назад мы с женой проводили лето в Шотландии. Наш план был таков: объехать все Западное побережье, пересечь скалистый, напоминающий лунный ландшафт север, а затем на пароме отправиться на Оркнейские острова и снять там дом. Шотландия в моем воображении всегда была окружена мифами, поскольку здесь во Вторую мировую войну жил мой отец. Лорд Бальфур предоставил свое имение Уиттингем-хаус семидесяти мальчикам и девочкам из Австрии и Германии, которые, как и мой отец, бежали из своих стран с «детским транспортом».

Годы, которые отец провел в Уиттингем-хаусе, стали для него во многих отношениях большим приключением. И хотя здесь он получил известие о гибели своего отца в Бухенвальде, он всегда вспоминает Уиттингем с редким теплом и нежностью. Когда я был молод, его лицо всегда светлело при встрече со всем шотландским, будь то копченая селедка, килт или особенности произношения — все это наделялось аурой чего-то очень знакомого, как, скажем, фаршированная рыба, лапсердак или звуки идишского акцента.

Прежде чем отправиться в поездку по стране мы с женой провели несколько дней в Эдинбурге. Когда я рассказал историю моего отца владельцам гостиницы, в которой мы остановились, они настояли на том, чтобы я повидал нынешнего лорда Бальфура, сына того, который шестьдесят лет назад приютил отца. Во всяком случае, говорили мне, у меня появится возможность выразить ему благодарность за ту доброту, которую его отец проявил по отношению к моему.

К моему немалому удивлению, оказалось, что номер телефона лорда есть в справочнике. Я позвонил, и мне ответил звучный голос, окрашенный аристократическими нотками. Это и был сам лорд Бальфур. Я сказал ему, что мой отец провел войну в его имении Уиттингем. Мой собеседник, в то время еще подросток, всего лишь на год старше моего отца, помнил «еврейских детей» очень хорошо. Я спросил, могу ли я посмотреть дом, где жил отец, и выразить свою благодарность лично, и он пригласил нас с женой на чай. Лорд Бальфур был вдовцом и жил просто, как он сообщил извиняющимся тоном, но принял нас весьма радушно.

Я был настолько возбужден, что с трудом понимал его объяснения, как нам надо ехать, сопровождаемые покашливанием и произносимые в манере генерала Британской империи да еще с аристократическими модуляциями: Черрррес… кха… кха… перррекррресток по дорррроге к… кх… Вы успеваете?

Семья Бальфур продала усадьбу, и на ней выросли жилые дома. Лорд Бальфур, который также был четвертым графом и пятым лордом Уиттингемским, все еще владел небольшим участком обрабатываемой земли и жил в странном каменном сооружении, которое называлось Башня. Когда мы подъезжали, он вышел нам навстречу — благородного вида седой человек в голубой сорочке, темных свободных брюках и черно-белом твидовом пиджаке. Красивое лицо лорда выражало доброжелательность.

Понимая, что я хочу увидеть все сохранившиеся черты затерянного мира моего отца, он сразу же предложил нам с женой сесть на заднее сиденье его «пежо». Он и его лабрадор Джин сели впереди, и мы отправились осматривать окрестности.

Честно говоря, достопримечательностей оказалось не так уж много. Виды были приятные, но глаз остановить было не на чем.

Однако я ощущал волнение, и сердце билось сильнее оттого, что я физически присутствовал там, где шестьдесят лет назад жил мой отец. Я почему-то вспомнил строки Блейка: «На этот горный склон крутой ступала ль ангела нога, и знал ли агнец наш святой зеленой Англии луга?»[15] В этом стихотворении, которое сейчас является гимном Кембриджского университета, Блейк высказывал предположение, что были времена, когда на зеленые луга Англии ступала нога Иисуса Христа. Я уверен, что такая ассоциация повергла бы отца в ужас. И все же мной владело ощущение, что я нахожусь в каком-то святом месте, у врат, через которые мой отец прошел на пути из мира, разрушенного до такой степени, что мне в него уже не вернуться, сколько бы я ни мерил шагами улицы Вены.

По извилистой дороге мы подъехали к особняку и остановились прямо напротив его огромных окон. Здесь еврейские мальчики и девочки спали по нескольку человек в комнате, и, как вспоминал мой отец, зимой было так холодно, что горячая вода в грелках, которые клали под одеяло вечером, к утру замерзала. Лорд Бальфур улыбнулся, когда я рассказал ему об этом, и признался, что и с ним такое случалось не раз. И тут я понял, что превратности военной поры пришлось почувствовать не только моему отцу, но и этому английскому аристократу. Только тогда, глядя на величественное здание, я осознал, что отец пережил Холокост в особняке английского лорда.

Видимо, это объясняет, почему отец ощущал неловкость, когда его причисляли к жертвам войны, а может быть, и то, что в детстве отец ассоциировался в моем сознании не только со страшной бедой, но и со многим другим, что не имело отношения к трагедии, — цитатами из Гете, например, фильмами братьев Маркс и, конечно, Шотландией. Эта странная смесь всего на свете, столь знакомая по Интернету, которая напоминает бесформенную груду информации и может выглядеть бегством от реального опыта, оказалась намного жизненней, ближе к действительности, чем искусственное представление отдельных истин поодиночке. Кто может сказать, что жизнь моего отца в военные годы — гибель родителей, красота Шотландии, братство таких же, как он, сирот, близость к английской знати — не столь же символична, как и любая другая жизнь?

Совершенно ясно, что в жизни отца во время войны не было ничего виртуального — он потерял родителей, свой дом, свой язык, множество родственников и друзей. Но мне стало совершенно ясно, что мое стремление жить в пути передалось мне по наследству. Мой отец покинул тот мир накануне его разрушения, не видел, как его разрушали, и все трагические подробности этого разрушения остаются неизвестными. Ему казалось, что он на пути в Израиль — мальчики и девочки учились сельскому хозяйству и изучали иврит. Правда, станция назначения для него так и осталась несбыточной мечтой. Он оказался между мирами, и, я думаю, для него это было удачей.

Моему отцу было нужно, чтобы в его воображении присутствовала война. В этом нуждался и я. Вероятно, каждый с неизбежностью доходит до последней стадии понимания только в своем воображении. Даже те, кто спасся, теряют дар речи, когда сталкиваются со страданиями погибших. Умение это понять позволило сузить огромную пропасть, которая вечно зияла между моим собственным опытом и опытом моего отца. Это также позволяет мне правильно оценить современные хаотичные формы коммуникации, которые часто обвиняют в том, что они уводят нас в сторону от истины. Хаос и несовместимости, как выяснилось, суть часть истины.

Наш гид уже успел все рассказать о жизни моего отца в этом доме и перешел к рассказам о себе самом. Он привез нас на место, что некогда было садом, который теперь зарос и одичал. Лорд стал вспоминать, как этот сад выглядел, когда он был мальчиком, и как за ним ухаживала целая армия садовников. «Времена, когда можно было себе позволить такие сады, уже миновали», — сказал он нам. И вдруг мне почудилось, что я оказался в детстве не отца, а этого английского аристократа. Над садом тяжело пролетел жирный дикий голубь. Каждый год лорд Бальфур позволяет себе на них поохотиться. «Слишком жесткое мясо, — жалуется он, — не уваришь». Лорд говорит это так, словно я уже собрался на охоту.

Он подвел нас к тису, которому, как он думает, тысяча лет. Ветви дерева свисали до самой земли. Прежде чем мы вступили под его крону, он тростью сбил с веток утреннюю росу. Мы оказались под сенью этого великана вместе с собакой, которая весело бегала туда-сюда. Лорд Бальфур любил здесь играть в детстве, и я легко представил, как здесь резвились все поколения этого рода. «А еврейские дети, то есть мой отец, тоже здесь играли?» — наконец решился спросить я. Он не знал, но высказал большие сомнения на этот счет.

Мы с женой уже были готовы уехать, как нас пригласили в Башню, которая служила прачечной, когда особняк еще принадлежал их семье. Лорд показал нам, где стояли огромные медные котлы, в которых слуги кипятили белье. Состоянию семейства Бальфур война нанесла немалый урон.

Слуг больше не осталось, если не считать старого садовника в твидовой кепке, который попался нам на глаза, когда мы входили в дом. Он был занят тем, что ручной косой уничтожал сорняки. Бальфур вскипятил воду и достал, говоря его словами, «милый добрый чайник». Пока чай настаивался, лорд достал коробку печенья «Орео», которое, как он признался, очень любил. Потом на столе появились кексы с шоколадной крошкой. Мы расположились в гостиной, и лорд, то бросая кусочек печенья собаке, то закуривая очередную сигарету, рассказывал нам о своей жизни, о службе на флоте, об отношении к современной политике — «все меняется к худшему». Он показал нам портреты нескольких поколений лордов Бальфуров, висевшие на стене, а также портрет герцога Веллингтона — «большого друга» его прабабки. После его смерти, объяснил он нам, Башня и титул отойдут сыну его сестры, поскольку сам он бездетен.

Я вдруг понял, что лорд — одинокий вдовец, обрадовавшийся случайным собеседникам, хотя рассказать ему мне было почти нечего. Тем не менее у меня возникло к нему очень теплое чувство, почти любовь. Наших отцов, как, собственно, и нас, странным образом свела вместе история. Если бы не желание лорда Бальфура приютить еврейских детей, то вполне вероятно, что мой отец остался бы в Вене и погиб. Другими словами, я обязан жизнью отцу стоящего передо мной человека, хотя лорд Бальфур отмахнулся от всех моих благодарностей и честно признался, что еврейское агентство оплачивало пребывание всех детей, что во время войны этот особняк содержать все равно было бы дорого и что еврейские дети работали в поле и окупали свое содержание. Но даже это признание не сделало меня менее благодарным. То обстоятельство, что подобное проявление душевной щедрости — без подготовки, экспромтом — позволило сохранить жизнь моему отцу, придавало этому поступку и загадочность, и трогательность. Мне было даже страшно подумать, сколько еще жизней можно было спасти, проявись эта доброта не случайно, а целенаправленно.

Мою жену тоже тронула эта поездка. Вестибюль особняка был превращен в своего рода музей рода Бальфуров, и, разглядывая документы в стеклянных витринах, моя жена вдруг заплакала. Перед ней лежала копия Декларации Бальфура, написанная, как выяснилось, в этом самом доме человеком, которому наш хозяин приходился внучатым племянником. Если бы не этот датируемый 1917 годом документ, позволявший евреям иммигрировать в Палестину, родители моей жены, переехавшие туда в 20-е годы прошлого столетия, никогда бы не выбрались из Польши.

Еще раньше лорд Бальфур показал нам стоявший в его владениях дом, где некогда жил преподобный Робертсон, который из христианских побуждений страстно отстаивал право евреев на иммиграцию в Палестину. Робертсон вместе с Хаймом Вейцманом, другом министра Бальфура, убедили последнего в том, что позволить евреям иммигрировать в Палестину — это прекрасная идея. В результате появился листок бумаги, который спас жизнь бабушке и деду моей жены, а следовательно, и ее жизнь тоже. А кусочек земли в Шотландии стал убежищем для моего отца и определенным образом для меня тоже. Можно представить, что мы оба жили здесь под одной крышей. Эта комбинация истории и политики, случайности и чьей-то воли, судеб масс и одного человека действует совершенно ошеломляюще.

Еще более странным казалось то, что, сидя в уютном доме лорда Бальфура, я чувствовал себя так, словно находился в гостях у своей покойной бабушки, когда она еще была жива. Печенье. Чай. Смесь желания остаться и нетерпения, любопытства и скуки. Понимание того, что перед тобой — одинокий человек, которому не так много еще жить на этом свете, благодарный за то, что ему есть с кем перемолвиться словечком, и в то же время дарящий тебе то, чего нигде не найти. Нет, я ощущал не величие истории, а непритязательность человеческих отношений. Я думал, что иду по следу отцовского опыта, что с этого места смогу совершить путешествие в прошлое, к его родителям, к трагедиям войны. Но оказалось, что я сижу со своей бабушкой и распиваю чай.

Конечно, это не должно было меня удивлять. И не только потому, что равнинная Шотландия — не то место, куда вы направляетесь, чтобы добраться до самого сердца того, что погружено во мрак, но потому, что я сам никогда не смогу воссоздать для себя все ужасы прошлого — как не смогу и окончательно выйти из тени утрат, накрывшей мое рождение. Для меня важно не оставаться в стороне от страданий окружающего мира, но и не потеряться в трагическом опыте, который мне не принадлежит. Иначе говоря, моя цель — примирить себя с тишиной и уютом собственной жизни и при этом не стать глухим к чужим страданиям.

Я всегда знал, что откровенно писать об ужасах Холокоста мне не хватит ни сил, ни умения. Да и вообще искусство вряд ли обладает такими возможностями. Моя задача как писателя и, пожалуй, как личности — воздать должное пережитому моими обеими бабушками: женщиной, которая умерла в возрасте девяноста пяти лет в окружении своих близких, и женщиной, расстрелянной где-то в лесу в Восточной Европе. Но даже, пожалуй, и это — непосильная для меня ноша. Может быть, я сумею хоть как-то выразить пережитое мною самим, внуком этих двух женщин.

В цикле «В поисках утраченного времени» Марсель, от имени которого ведется повествование, проводит пасхальные каникулы в доме своей тетушки в Комбрэ. У дома есть две калитки, расположенные с противоположных сторон. Каждая калитка — это выход на свою дорогу, тропинку, «путь». Один такой путь ведет в Мезеглиз, или к Свану; второй — к Германтам. Эти дороги символизируют две стороны жизни: мир любви, который олицетворяет Сван, и мир светского общества и политики, олицетворением которого является семейство Германт. Мысль о том, что, следуя по пути к Свану, можно добраться до поместья Германтов, или наоборот, кажется Марселю такой же бессмыслицей, как если бы кто-то пошел на восток, чтобы оказаться на западе[16].

Однако в конце завершающего романа, «Обретенное время», Марсель, уже в годах, вновь посещает Комбрэ и обнаруживает тропинку, которая, по сути, соединяет оба пути. Так оказывается, что обе стороны — Германтов и Свана — не так уж противоположны.

Мне еще предстоит найти тропинку, которая связала бы унаследованные мною пути, символически ведущие в разные стороны. Я знаю, что жизни — и смерти — моих двух бабушек могут оказаться несводимыми к чему-то одному. Но поскольку я, буквально и фигурально, являюсь их общим произведением, то обещаю и себе и им, что продолжу этот поиск.

Даже теперь, когда я пишу эти строки, я понимаю, что люди не могут символизировать собой что бы то ни было. Живые или мертвые, они не перестают противоречить самим себе и обнаруживают совершенно неожиданные стороны — вот и лорд Бальфур вдруг напомнил мне мою бабушку. А в Йоханане бен Заккае и Иосифе Флавии удалось найти значительно больше общего, чем могло бы показаться на первый взгляд. И вот, подобно книгам родительской библиотеки, Талмуд, который выглядывает из-за них, и Интернет, который светится на экране чуть поодаль, сумели каким-то образом пересечься в моей жизни.

Я проявил несправедливость к бабушке по отцу, когда еще молодым превратил ее в символ всего, что казалось скрытым от меня, утраченным, трагическим. Между тем это была грузная женщина, которая выглядела весьма внушительно на фотографии 1937 года рядом со своим мужем и детьми — моим отцом и тремя его сестрами. Даже в воспоминаниях отца она была вполне земной женщиной: вот она на его день рождения печет маковый пирог; вот стирает в подвале белье, а потом несет его наверх — тяжелое и мокрое — целых пять лестничных пролетов, чтобы развесить на чердаке для сушки; вот она языком вынимает соринку из глаза отца. Понимать, что когда-то она была плотью, еще более тяжко, чем представлять ее символом, олицетворяющим все эфемерное в этом мире. В конце концов, нацисты убивали живого человека, а не некую тень.

В то же время было бы неправильным и несправедливым видеть в моей бабушке по материнской линии только лишь одну телесность. Не потому, что смерть забрала ее в мир теней, где другая моя бабушка, как мне казалось, обитала всегда, но потому, что ничья жизнь не может быть только олицетворением американской мечты. Даже тот, кто живет в культуре изобилия, иногда сталкивается с личной утратой. В конце концов, всему есть своя противоположность.

За несколько лет до смерти бабушки мы с женой сидели в ее гостиной и пили чай. Вдруг жена спросила, почему у моей бабушки всего один ребенок. Бабушка была не тем человеком, с которым можно разговаривать на подобную тему, но жена отличалась любопытством. Я же весь поджался и ждал возмущенного ответа, но, к моему удивлению, бабушка совершенно спокойно ответила, что у нее был и второй ребенок.

Мы смотрели на нее, разинув рты.

Она сказала, что ребенок родился мертвым.

Для меня это было новостью. Никто никогда мне этого не рассказывал. Моей жене не терпелось, и она стала расспрашивать дальше: знала ли бабушка пол этого ребенка?

Да, сказала она, это был мальчик.

После этих слов жена спросила, вспоминает ли бабушка этого мальчика и сейчас?

Каждый день вспоминаю — ни минуты не раздумывая, ответила бабушка. Ей в то время было девяносто два года.

Вот еще один урок. Ее образ довольного собой человека служил лишь ширмой, за которой скрывалась вечная печаль. Это позволило мне кое-что понять и о себе. Мне казалось, что я знаю ее очень хорошо, и вопрос жены поразил меня в той же мере, что ответ бабушки. Бабушка была для меня предсказуема и постоянна, как планета на небосводе. Чему еще она могла научить меня после стольких лет? Но она сумела доказать мне, что я ее знал недостаточно хорошо.

Я мог бы и не знать о ее ребенке, однако я же знал, что у нее был муж. Но и здесь от меня ускользнула ее вдовья печаль. Отца матери я совсем не знал — он умер, когда мне был всего год от роду. Как и я, он родился в феврале, и наши дни рождения — мой первый, а его последний — наша семья отмечала в один день. Но спартанское поведение моей бабушки привело к тому, что я о нем почти забыл. После его смерти она переехала на новую квартиру, не взяв с собой многое из того, что у них было нажито совместно. Она полностью посвятила себя внукам и казалась во всем человеком самодостаточным. Только после смерти бабушки у меня оказались несколько вещей, которые она сохранила в память о муже: массивные золотые карманные часы, золотой портсигар с монограммой, несколько медалей за победы в легкой атлетике, когда он был студентом, портмоне, которое он, вероятно, успел передать, когда в последний раз лежал в больнице (в нем были водительские права и карточка члена масонской ложи). От вида этих предметов у меня возникло ощущение его физического присутствия.

Мне стало стыдно оттого, что я решил, будто утраты касались только одной моей бабушки. Это было слишком инфантильно — я по-детски хотел, чтобы люди и вещи значили одно и то же, имели одну и ту же идентичность. Теперь, когда моя бабушка по матери уже умерла, она мне кажется уже не такой далекой от мира моей второй бабушки. Это достаточно парадоксально, но после ее смерти я стал думать о матери отца совсем по-другому. О том, кого я когда-то знал в телесной оболочке, но кого больше нет, легче думать как о тени, которая когда-то была телом.

***

Перед тем как мы отправились в Шотландию, один из друзей принес мне кассету с записью «Одиссеи» в исполнении известного английского актера Иана Маккеллена. В машине у нас была магнитола, и мы с женой накручивали километры вдоль побережья, слушая пленку. Не так давно я полюбил аудиокниги, считая, что слушать намного легче, чем читать. Я бы никогда не стал перечитывать «Одиссею», сидя в комнате с книгой на коленях. Помимо всего прочего, «Одиссея» создавалась не для чтения в одиночку. Она выросла из устной культуры и предназначалась для чтения вслух — так же как Тора, которая читалась вслух по базарным дням. Поэтому, слушая пленку, я как бы возвращал книге ее изначальное значение, а для себя возрождал один из элементов устной культуры.

Исполнение было великолепным! Иногда нам не хотелось выходить из машины — ощущение иного мира пересиливало даже наши впечатления от посещения лорда Бальфура. Суровое побережье Шотландии превращалось в «песчаный брег» Пилоса или «скалы родимой Итаки» Одиссея. Овцы, перебегавшие через узкие дороги, казалось, нагуливали жир перед тем, как их принесут в жертву Зевсу. Воспоминания о визите к лорду Бальфуру и мысли о странствиях отца в годы его юности хорошо сочетались с рассказом Гомера о человеке, который всей душой стремился домой.

В одиннадцатой песни, которую мы слушали по дороге из Лох-Ломонда к месту на побережье, которое называлось Крайнан, Одиссей безуспешно пытался обнять свою мать в Аиде, а ее тень ускользала из его рук. Он взывал к ней, а я, как всегда, думал, о моем отце и его погибшей матери. Но у меня были и другие ассоциации. Я уже был старше, рядом в машине сидела моя жена, и я сам ощущал себя немножечко Одиссеем, пытавшимся ухватить неосязаемое.

Мне всегда хотелось понять, что для отца, родившегося в Вене, означала утрата дома, но еще менее ясным представлялось мне мое собственное возвращение к истокам. Я живу в Манхэттене в семи кварталах от дома, где жила моя семья, когда я родился. Откуда же тогда такое чувство смещения? Откуда потребность искать место, которому я принадлежу?

В иудаизме идея возвращения имеет одновременно и метафизический, и буквальный смысл. Но возвращение никогда не было простым в культуре, которая долгое время развивалась в изгнании. Рабби указывают на то, что Адам и Ева были созданы за пределами Рая, и только в конце творения были помещены Богом в райский сад. Другими словами, когда Бог выселяет их оттуда, они в каком-то смысле возвращаются в свой настоящий дом, имя которому — изгнание. Именно Рай для них — чужая земля.

Понять такое, разумеется, можно, только находясь внутри культуры, порожденной изгнанием, когда собственное изгнание оправдывается через переопределение самого существования. В изгнании мы дома — так утверждают рабби и идут дальше, говоря, что даже Дух Божий, Шехина, присоединился к евреям диаспоры. Но они же говорят, что Бог изучает Талмуд. Сионизм твердил обратное: возвращение домой реально и физически осуществимо. Слово вновь обретает конкретность. Но даже сионизм не способен окончательно стереть тень диаспоры.

Талмуд, который мы читаем с женой, принадлежал ее деду, уехавшему в 1924 году в Палестину благодаря Декларации Бальфура; в 1948 году он был ранен в Войне за независимость и всю оставшуюся жизнь посвятил изучению Талмуда. Тот факт, что евреям удалось вернуться на родную землю, не означал, будто у него пропало желание изучать слова, которые были написаны для того, чтобы евреи смогли выжить в изгнании. Наоборот, борьба за создание государства дала ему возможность вновь оказаться в древнем океане изгнаннической мудрости. Образование Государства Израиль, то есть возвращение в буквальном смысле, не освобождает от ощущения, что правила жизни в изгнании никто не отменял, как оно не освободило рабби, привыкших к изгнанию, от надежды увидеть возрожденный Храм.

Понимание того, что мы созданы за пределами райского сада и возвращены в родную стихию, конечно, послужит утешением будущим поколениям — правда, если человечество откажется от мысли переселиться в космос. Перестройка нашей современной, утрачивающей корни культуры, а также коллективное освоение киберпространства, к которому мы приступили, говорят о том, что мы уже сейчас находимся в некоем комфортабельном изгнании. Но осознание того, что мы в каком-то метафизическом смысле там пребываем, увы, никак не защищает нас от тоски по дому.

***

Мне всегда нравилась история о рабби, который носит в кармане клочок бумаги со словами «пыль и прах». В другом его кармане тоже есть бумажка, на которой он написал «чуть пониже ангелов». Каждый день он достает из карманов эти бумажки, читает их и задумывается над человеческой судьбой.

Этой истории удалось схватить суть Талмуда, который создал культуру, занимающую некую середину между крайними точками — разрушением и новым творением, мертвыми и живыми, Богом и человеком, домом и изгнанием, сомнением и верой, внешним поведением и внутренними склонностями.

Это может быть и великой иллюзией, но я чувствую, что изменения, происходящие в современной культуре, не составляют антитезу моему желанию соединить древность и современность, светскость и религиозность. Рыхлая, ассоциативная логика Интернета и культура, которую он отражает, не являются просто зеркалом, в котором отражается фрагментарность разрушающегося мира, — скорее, это некий вид гармонии, гармонии разрозненного, разъединенного. Талмуд помогал евреям выжить после разрушения Храма, создав подвижную и обращенную к личности еврейскую культуру. Во всеохватности Интернета тоже существуют элементы, хорошо согласующиеся с миром, который, с одной стороны, теряет свои корни, а с другой — никогда не был таким единым, как сегодня. Поиски дома в изгнании, единства в бесконечности, поиски себя в море спорящих друг с другом голосов — это одновременно и древняя, и современная задача.

Пока я писал эту книгу, до рождения моего первого ребенка осталось два месяца. Благодаря современной медицине, мы знаем пол младенца — это девочка. Нам даже сказали, какого числа она родится: 10 ноября. Этот день — годовщина нашей свадьбы, а также годовщина «хрустальной ночи», которая разрушила мир моего отца и накликала неописуемую трагедию ХХ века.

Для моего ребенка все это уже мало что будет значить, разве только дочка будет знать, что родилась в годовщину свадьбы ее родителей. Но наша девочка, возможно, окажется единственным ответом, который я могу дать перед лицом катастрофических событий. Она появится на свет всего лишь за несколько недель до наступления нового тысячелетия, и я хочу ей пожелать, чтобы мир, в котором ей придется жить, очищенный трагедиями прошлого столетия, сумел удерживать свойственные ему противоречия в здоровом талмудическом равновесии.

Мою сестру назвали в честь погибшей матери моего отца, а меня — в честь его погибшего отца. В традиции ашкеназского еврейства не называть детей в честь живых людей. Поэтому свою дочь я назову в честь моей бабушки по материнской линии.

Конечно, мы с женой хотим, чтобы со временем она узнала все про своих дедов и прадедов, которые жили в Израиле и Польше, в Вене и Америке. Мы хотим, чтобы со временем она сумела проникнуть в прошлое глубже, чем это удалось нам, чтобы оказаться ближе к дому и узнать все, что можно, о тех мирах, которые она унаследует. Но мы начнем с того, что дадим ей имя. Мы сделаем это не для того, чтобы она ощутила бремя смерти, но чтобы соединить ее легкой, невидимой нитью с осколком любимого нами прошлого, которое, уповаю я в молитвах, она сохранит и унесет собой в неведомое будущее.

Благодарности

Написание даже небольшой книги не обходится без помощи многих людей. Если бы не настойчивость и редакторский энтузиазм Анны Фадиман, то первая глава этой книги, впервые опубликованная в журнале «Американ сколар», вообще не появилась бы на свет. Джонатан Галасси, великолепный редактор, помог мне из эссе сделать книгу. Сара Чалфант — литературный агент, друг и читатель — помогала, как всегда, всем, чем могла.

Давид Крэмер, учивший меня Талмуду, когда я был подростком, а затем ставший моим другом, прочел рукопись с научной строгостью и дружеским участием. Неоценимый вклад сделали и другие друзья: Стивен Дабнер дал мне немало полезных советов, Эллен Биндер щедро поделилась своим временем и талантом, Синди Шпигель и Роберт Вайль с самого начала оказывали мне дружескую поддержку.

Лесли Брисман рассказала мне, что Мильтон знал древнееврейский язык, и навсегда изменила мое мировоззрение.

Талмуд и Интернет. Благодарности

Сет Липски, основатель англоязычной версии журнала «Форвард», приютил меня в своем журнале и всячески мне помогал.

Родственники мои и моей жены подбадривали меня, как могли.

Наконец, Михаль Шпрингер, моя жена и хеврута, несказанно помогла мне своей любовью и обширными знаниями.

Примечания

[1]

Завещание, указывающее, какое медицинское обслуживание его составитель хотел бы (или не хотел бы)получать в случае серьезной болезни или недееспособности. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

[2]

Завещание, указывающее, какое медицинское обслуживание его составитель хотел бы (или не хотел бы)получать в случае серьезной болезни или недееспособности. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

[3]

Перевод В. Вересаева.

[4]

Район Манхэттена в Нью-Йорке, где в конце XIX иначале XX веков селились в основном евреи из Восточной Европы.

[5]

Опера итальянского композитора Пьетро Масканьи (1863–1945).

[6]

Перевод В. Вересаева.

[7]

Молельный дом (идиш).

[8]

Аллен Гинзберг (1926–1997) — американскийпоэт.

[9]

Генри Адамс (1838–1918) — американский писатель. «Динамо-машина и Пресвятая Дева» — 25-я главаего автобиографического произведения «ВоспитаниеГенри Адамса».

[10]

Перевод М. Шерешевской.

[11]

Перевод М. Шерешевской.

[12]

Перевод А. Сергеева.

[13]

Имеется в виду графство в штате Нью-Йорк, США.

[14]

Перевод А. Година.

[15]

Перевод С. Маршака. Предисловие к поэме «Мильтон», стало очень популярным в Англии после того, какв 1916 году композитор Хуберт Пэрри написал к нему музыку. Сейчас это произведение исполняется под названием «Иерусалим».

[16]

По сути, это не вполне точный пересказ комментария к роману, написанного А. Морелло: сторонаМезеглиза и сторона Германта — два «противоположных» направления детских и юношеских прогулокгероя, которые обретают в романе не только географию, но и метафизическое значение. «Сторона Германта олицетворяет путь духовных и литературныхпоисков, мечтаний, сторону «аполлоническую», сторона Мезеглиза (она же «сторона к Свану») — «дионисическую» сторону чувственного опыта, первого контакта с пороком» (A. Морелло) — дано по переводуА. Година.

Content

Талмуд и интернет

Путешествие между мирами

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Благодарности

Примечания