Вячеслав Денисов

Забытые заживо

ПРОЛОГ

В раздевалке он скинул кроссовки, стянул через голову свитер и вжикнул «молнией» джинсов. Выложил на верхнюю полочку телефон и бумажник. Открыл шкафчик для переодевания, аккуратно повесил чуть влажную от пота майку, сложил джинсы и уложил их на полочку, расправив складки. Кроссовки встали в нижний отсек идеально ровно, шнурки он заправил внутрь. С носками он поступил так, как немногие обращаются с галстуком. Каждый был аккуратно свернут и уложен на носок соответствующей ему кроссовки разрезом к проходу. Каждое его движение было механическим, отточенным до совершенства. Он так переодевался у этого шкафчика в раздевалке истребителей-перехватчиков Восьмой эскадрильи седьмой год.

Он закрыл дверцу и провел по ней рукой. Время сблизило их со шкафчиком для переодевания. Ни разу за семь лет мужчина не хлопнул дверцей, а шкафчик не позволил себе не открыться. Почему так не бывает между мужчиной и женщиной?

703 – значилось на лицевой стороне дверцы. Он открыл ее. С внутренней на него смотрело фото трехлетней давности. Мужчина смеялся, а склонившаяся над ним рыжеволосая женщина обхватила его руками и тоже была счастлива. Три года. Края фотокарточки от пониженной влажности в помещении чуть изогнулись, скотч, удерживающий фото, пожелтел, но все равно это были Он и Она. Еще счастливы. Еще вместе.

Мужчина взял телефон и потряс трубку, глядя на нее отсутствующе-вопросительным взглядом – звонить или нет? Но все-таки набрал последний номер.

– Она едет с ним в центре.

– И все-таки она поехала к нему… – выдохнул в отчаянии мужчина, почувствовав, как сразу устал. Подвинув ногой скамейку, он сел на нее. – Куда они направляются?

– Хороший вопрос. Все туда же. Я еду за ними, и пока мы движемся в западном направлении.

Он долго думал, задавать этот вопрос или нет, решил не задавать, и тотчас задал:

– Что она сейчас делает?

– Вы простите меня великодушно, но я вынужден отвечать на этот вопрос…

– Не тяните кота за хвост.

– Что может делать влюбленная женщина? Она целует его.

– На ходу? – уточнил мужчина, закрыв глаза, бледнея и чувствуя, как в груди собирается комок ощущений, хуже которых он не испытывал никогда в жизни. – Это небезопасно…

– Рад, что вас не покидает чувство юмора, – раздалось из трубки.

– За последние три месяца я стал невероятно смешлив, как патологоанатом. Вы позвоните мне?

– Конечно.

И мужчина поступил вопреки давно сложившимся между ним и шкафчиком отношениям. Он швырнул внутрь его трубку. И еще несколько минут сидел молча, в одних трусах, терзая лоб пальцами.

– Семьсот третий, готовность пятнадцать минут.

Этот равнодушный голос в динамике, вмонтированном под потолком выкрашенной в безликий бежевый цвет комнаты, вывел его из ступора. Он встал, снял с вешалки комбинезон, надел его. Зашнуровал обувь, подогнал обмундирование и через три минуты посмотрел на себя в зеркало на стене. Ядовито-оранжевый комбинезон идеально облегал его фигуру. Осмотрев шлем, он улыбнулся самому себе в его тонированное стекло, пробормотал: «Поехали?» – он болтал с шлемом седьмой год, последние три месяца все чаще, – и сунул его под мышку.

Инструктаж в комнате занял столько же времени, сколько он одевался.

«Вам необходимо вторгнуться в воздушное пространство Польши на один километр и продержаться восемь минут до появления польских перехватчиков. Если работа объектов ПРО нашими радарами будет отслежена за меньший отрезок времени, вы узнаете об этом сразу. После выполнения задания вы должны немедленно покинуть воздушное пространство Польши. Повторите».

Майор повторил.

Шагая по летному полю к истребителю, он вынул из кармана комбинезона телефон. Он должен был дождаться звонка, но решил позвонить сам.

– Они в отеле.

Майор стиснул зубы и закрыл глаза, в этом состоянии он и прошел пять или шесть шагов.

– Они уже в отеле?

– Уже пять минут как. Только не спрашивайте меня, чем они занимаются там. Или вы хотите получить снимки?

– Разве вы уже не показывали их мне?

– Разве вам не показалось, что их недостаточно, и вы попросили меня еще раз проследить за своей женой?

– Благодарю вас. Я перечислил тысячу долларов на ваш счет сегодня утром.

И майор отключил связь. До самолета оставалось еще шагов двадцать. Он сбавил ход и рассчитал так, чтобы к тому моменту, когда механик приставит к фюзеляжу лестницу, сим-карта оказалась в его руке. Он сунул ее в рот и разжевал. Почувствовал кровь во рту и выплюнул.

– Ни пуха!

– К черту, – машинально, как делал уже седьмой год, буркнул он механику и задвинул крышку фонаря.

– Триста четвертый, к взлету готов!

– Семьсот третий, взлет разрешаю.

Просвистев по взлетной полосе, истребитель-перехватчик поднялся в воздух, заложил вираж и ушел в сторону Польши.

Глава 1

Палуба «Кассандры» сияла чистотой. Казалось, облако спрея опустилось ночью на лайнер, впитало пыль со стен и переборок, съело следы рук с поручней, высохло, да и было снесено ветром за борт. И вот теперь сам Великий Уборщик любовался с высоты на дело рук своих, вытирая их и ухмыляясь. Второй день кряду Левша выбирался из каюты, чтобы заполнить тронутые табачным дымом легкие морским воздухом, и удивлялся чистоте, безмолвствующей на корабле. Каюта 18 находилась на верхней палубе, билет первого класса позволял разгуливать по всему кораблю, но вряд ли его обладателю была нужда спускаться на нижнюю палубу, где нет бассейна и даже виски не сортовой. Зато владелец билета второго класса не имел возможности подняться наверх. Там, как бы это сказать, находились немного отличные от него люди. Те, кто позволяет себе потратить на морское путешествие на три тысячи долларов больше. Левша спустился и направился к столику. Подошвы его мягких сандалий скрипели по хирургически-безукоризненной чистоте палубы. Он сел, расположившись так, чтобы была видна молодая женщина, чей столик на двоих с мужем был напротив, и улыбнулся уголками губ. Через минуту ему принесли кофе.

– Как прошла ночь, сэр? – спросил ничем не примечательный на вид тип в белой рубашке с черными погонами. Он появился так же неожиданно, как исчез официант. Разбираться в знаках различия лесников и гражданских моряков нужды у Левши никогда не было. Возможно, самый ненужный из ненужных вопросов задавал боцман, может, какой-нибудь штурман. – Я – помощник капитана Джейсон Митчелл.

– Всего лишь помощник капитана? – Левша промокнул салфеткой губы и внимательно посмотрел на моряка. – А знаете, между тем в вас есть что-то от адмирала Нельсона.

– Взгляд? – Помощник капитана чуть порозовел. День обещал быть жарким.

– Нет. У вас глаз косит.

Помощник капитана прикоснулся к фуражке и отчалил.

«Как прошла ночь, господа?» – услышал Левша за спиной и поморщился. Люди без конкретных намерений вызывали в нем неприязнь. Навязчивые консультанты в магазинах своим идиотским «Вам что-нибудь подсказать?» буквально разворачивали его к выходу. В этом вопросе Левша слышал безапелляционное: «Я вижу, что вы слепы и глупы, так позвольте мне прочитать вам ценник с техническими характеристиками бритвы «Браун». И сейчас он был уверен, что помощнику капитана решительно наплевать, как он, Левша, провел ночь: это во-первых. Во-вторых, какое его дело, как он, Левша, провел ночь? Рассказать? Пожалуйста…

Часы своим монструозным четырехглазым взглядом показывали три часа и четыре минуты. Левша попытался понять, отчего он проснулся. Во сне было хорошо. Жена молодого путешественника сидела перед ним, стоящим, на корточках. От нее поднимался аромат цветочных духов. Молодой путешественник стоял рядом и курил гаванскую сигару. Левша изредка бросал на него взгляд и удивлялся размерам этой сигары. Она была толщиной с ручку биты. Покуривал и произносил: «Дальше так продолжаться не может». «Еще как может», – думал Евгений и переводил взгляд вниз. Почему путешественник вдруг закурил? – продолжал размышлять он, смотрел на губы, плотно обхватывающие сигару, и догадка почти осенила его – но в этот-то момент он и проснулся. Жена путешественника исчезла, и это была самая большая потеря при пробуждении. Последним в памяти остался вскрик. Или это был просто спазм барабанной перепонки? Как бы то ни было, он спустил ноги с кровати. Качки почти не ощущалось. Океан был тяжел и тих. Натянув шорты и сунув ноги в сандалии, Левша выцарапал из пачки на столике сигарету, проверил, в кармане ли зажигалка, и вышел из каюты. Закрыл замок и двинулся навстречу свежести. Палуба встретила его сыростью и пахнущим салатом из морской капусты воздухом.

Он уже почти поднес огонек «Зиппо» к сигарете, как вдруг снова услышал вскрик и, кажется, плеск волн.

Изредка поднося сигарету к губам, Левша коротко затягивался и выпускал дым. Облачко тотчас проглатывал ветерок, оно не оставляло даже воспоминаний о себе, исчезало, как исчезали поутру съедаемые небесным спреем отпечатки пальцев с поручней. Освещенное корабельными фонарями однообразное шевеленье океана ввело его в дремоту. Он все реже и реже подносил к губам сигарету. В конце концов она ему надоела, и он швырнул ее в воду. Во рту осталось послевкусие неудовлетворенности. Так случалось всякий раз, когда он не курил, а всего лишь машинально исполнял долг по отношению к одной из своих многочисленных привычек.

– Вам не спится, сэр?

Левша развернулся. Этот вопрос задал тот самый человек, который, почти не скрывая отвращения к собственному любопытству, интересовался, как была проведена ночь.

– Я проснулся от странного звука.

– От странного звука? – заинтересовался помощник капитана, тогда еще не знакомый Левше как помощник капитана.

– Мне послышался вскрик.

– Вскрик?

– Да, – подтвердил Левша. – А потом – всплеск.

– Всплеск?

– Вы вовсе не обязаны повторять слово в слово все, что я говорю.

Помощнику капитана было около сорока. Еще не побитая сединой, но уже в ожидании этого голова с правильными чертами лица и четко очерченными ушными раковинами, брови уже не юноши, а сдобренные возрастом, тонкие губы, шевеля которыми можно дать объяснение самым невероятным обстоятельствам, и повидавшие немало качки веснушки. От качки той они и были рассыпаны по лицу помощника капитана словно случайно – словно кто-то рассыпал на розовом мраморе кулек с гречкой. В общем – сорок. В это время карьера или резко взлетает, или стремительно падает. Или ничего не меняется в жизни человека, достигшего середины пути. Голубые, живые, но совершенно бессмысленные глаза этого человека были похожи на мотыльков, кружащихся перед зеркалом в свете свечи. Почувствовав запах лосьона после бритья, Левша представил, как помощник капитана, этот перпетуум мобиле, закончив очередную бредовую прогулку, десять минут назад вернулся к себе, побрился, расчесался, выщипал пинцетом волоски из ноздрей и ушей, и все только для того, чтобы после надеть фуражку и снова выйти на палубу.

– Вероятно, судно встретилось с блуждающей волной и, разрезав ее форштевнем, успокоило.

Левша пятерней поправил упавшие на лицо волосы.

– Что-то похожее на это я и хотел от вас услышать.

– Море – живое существо, сэр, – сказал помощник капитана. – Уметь понимать его голоса дано не каждому. Оно дышит, слышит, чувствует боль.

– Не потому ли волна вскричала, что ее разрезал форштевень?

Помощник капитана улыбнулся.

– Мы в Бермудском треугольнике, сэр, здесь случается невероятное. Вещам здесь придается особый смысл, а событиям – иное видение. И все это вопреки вашей воле.

– Да, я смотрю Би-би-си. Спокойной ночи. – Оторвавшись от перил, Левша направился к лестнице.

– Вам не помешает стаканчик виски, – крикнул ему вслед помощник капитана.

Часов до пяти Левша не спал. Заложив руки за голову, он с закрытыми глазами вспоминал события двухнедельной давности.

Глава 2

Молодые женщина и мужчина сидели прямо напротив столика, за которым каждое утро появлялся высокий, явно внимательный к своей внешности мужчина в «гавайке» с притушенными, словно застиранными, цветами. Столик слева от них всегда занимали седой мужчина с мальчиком лет двенадцати.

– Больше так продолжаться не может, – говорил мужчина молодой женщине.

Она молчала и смотрела туда, где океан сходится с небом. И тогда в чуть влажных глазах ее без труда различалась эта тонкая серая полоска. Как черта, переступить через которую невозможно, как невозможно переступить через надвигающееся мутное, бесформенное будущее.

– Два года мучений, сравнимых разве что с больным сном, – говорил он ей. – Маша, Маша… – умолял он. – Я знаю, что это случилось. И что сейчас ты простить себе не можешь того, чего никогда не простила бы мне… – Он заглядывал ей в глаза, наклонившись, ресницы ее при этом вздрагивали, и было видно, что пытка для нее не прошлое, а настоящее. – Мы уехали, чтобы спасти брак. Мы ушли в море, решив отречься от взаимных обид и упреков. Ну, мне, допустим… мне не в чем упрекнуть себя… да и тебе меня упрекнуть, думается, не в чем… прости, что напоминаю… – Ресницы ее снова вздрагивали. – Я прощаю тебя, но скажи, что я не дурак. И не прошу сейчас женщину, которой все равно, что будет со мною.

– Ты не дурак, Сергей.

Они понимали, что другого ответа и быть не могло. И тогда он брал свой кофе и крутил чашку на блюдце, попеременно трогая ручку пальцами. Ей хотелось схватить эту чашку и бросить в море. Но вместо этого она устало смотрела в никуда. Усталость не была ей к лицу. В двадцать шесть ей можно было дать и двадцать два, и свежесть, которой была пропитана эта женщина, стирала все недостатки ее черт. Слегка раскосые большие глаза, чуть навыкате, карие, при первом взгляде казались они немного неловко вставленными господом в этот овал правильной формы. Но внимательный взгляд, изучивший эти глаза с пристрастием, очаровывался этой женщиной. Эта женщина знает цену своей влюбленности, и если бы на нее смотрел человек, могущий заплатить такую цену, он не грешил бы против истины, утверждая, что завоевать сердце этой женщины трудно, куда легче это сердце разочаровать.

– Я клянусь богом, я клянусь всем, что дорого нам обоим, – мы станем другими, – заверял он ее. – Потому что созданы друг для друга, потому что мы нужны…

– Ты слышал этой ночью шум?

Некоторое время он сидел неподвижно, молча разглядывая ее колючим взглядом.

– Что?

Ему казалось немыслимым, что он перебит был в ту минуту, когда произносил слова, не дослушать которые до конца просто невозможно.

– Я слышала ночью шум. То ли крик, то ли плеск волны.

– Что удивительного в плеске волны, когда мы идем по океану?

– Я сказала еще – «крик».

Он отпил кофе и посмотрел на отца мальчика, который на сносном английском подзывал помощника капитана.

– Ты слышала то, что я только что сказал?

– Да, я слышала, – поспешно ответила она, прислушиваясь к разговору за соседним столиком. – А ты слышал?

Он опустил голову и с кривой усмешкой стал искать в карманах сигареты.

– Скажите, – обратился к помощнику капитана седой мужчина, и женщина чуть сдвинула брови, обращаясь во внимание, – этой ночью на корабле не происходило никаких странных событий?

– Каких, сэр? – помощник подмигнул мальчику и услужливо склонился над его отцом.

Женщина посмотрела на мужчину. Тот пожевал губами и, дотронувшись пальцам до виска, проговорил уже тише:

– Например, не падал ли кто-то за борт?

Выпрямившись, женщина втянула губы и перевела взгляд на помощника капитана.

– Уверяю вас, сэр, – ответил тот, – что этой ночью за борт не упал ни один человек. Эта ночь была тиха и настолько приятна, что я провел ее на палубе, редко заходя на мостик.

И он прикоснулся пальцами к фуражке.

– Странное дело, – раздался громкий голос. – Люди на этом корабле один за другим сходят с ума. Сначала я, проснувшийся от вскрика и плеска воды, потом этот мужчина, так же, как и я, спавший в своей каюте. И только проведший всю ночь на палубе наш бравый помощник капитана ничего не слышал.

Помощник отступил назад, и женщина увидела того самого загорелого, крепкого мужчину в «гавайке», что садился каждое утро за столик напротив.

– Видите ли, в чем дело, господа, – растерянно заговорил отец мальчика, – слышал – не я…

Сразу после этих слов не осталось никого, кто не удостоил бы его долгим взглядом. Женщина, взволнованная странным разговором, вцепилась руками в край стола.

– Что вы хотите сказать этим, приятель? – раздраженно бросил мужчина в «гавайке». – Сначала вы упоминаете о плеске и крике, то есть рассказываете слово в слово историю, которую я рассказывал этой ночью помощнику капитана, а потом говорите, что вы этого не слышали.

Седой посмотрел на мальчика, занятого игрушкой-трансформером, а потом посмотрел на всех глазами, полными вины.

– Я не слышал. Слышал мой сын.

– Эй, малыш, – крикнул Левша, – расскажи-ка глупым дядям, что ты слышал этой ночью.

Как ни в чем не бывало тот продолжал крутить в руках игрушку.

– Оставьте его, – попросил за него отец. – Достаточно того, что сказал я.

– Выходит, вы единственный, кому послышались этой ночью звуки, такие странные для морского путешествия, – крик чайки и плеск воды, – заметил помощник капитана, улыбнувшись Левше.

– Это не был крик чайки.

Муж женщины, словно застигнутый за неприличным делом, резко вскинул голову и посмотрел сначала на свою жену, а после, кусая губу и сожалея, что в очередной раз начатый им разговор в очередной же раз заканчивается ничем, откинулся на спинку стула.

– Это не был крик чайки, – повторила Маша.

– Вы тоже слышали? – скорее даже не выразительно, а вызывающе неучтиво воскликнул Левша. – Да есть ли на этом корабле хоть кто-то еще, кто не слышал того, чего не слышал помощник капитана!

Седой мужчина вынул из кармана пачку сигарет, из пачки сигарету и, уже не скрывая своего интереса к происходящему, отломил от нее фильтр.

– Это был крик не чайки, – в третий раз на палубе это прозвучало из его уст, да только во сто крат увереннее.

– Помощник капитана сказал мне сегодня ночью, что это был «крик» волны, – интимно сообщил всем Левша.

Седой не обратил на это сообщение внимания.

– Офицер, где мы сейчас находимся? – держа руку на спинке стула мальчика и глядя под ноги, спросил он. Над головой его взметнулся клуб дымка, но тут же был съеден ветром.

Помощник капитана утомленно вздохнул, снял фуражку и вытер ее внутреннюю часть платком. Пока он этим занимался, ветер трепал его редкие волосы, открывая всем доступ к разглядыванию его ранних залысин. Левша спокойно сидел, и волосы метались по его лицу. Он то и дело убирал их за уши, загребал назад, но настойчивый бриз не унимался.

– Мистер Макаров, мы в пятистах милях от восточного острова Бермуд Боас, в тысяче двухстах милях от Нассау и в тысяче миль от Восточного побережья США.

– Макаров? – удивленно переспросил Левша. – Так вы – русский?

– Как и вы, – не поворачивая головы, ответил седой. Так же, не шевеля и пальцем – женщина это видела, – он водил глазами из стороны в сторону, ощупывая взглядом океан. Он словно подсматривал за теми, кто сидит справа и слева от него.

– Почему вы спросили об этом, мистер Макаров? – спросил помощник капитана после небольшой, повисшей на палубе паузы.

– Потому что я испытываю странные ощущения.

– В чем дело, сэр?

– Дело в том, – сказал седой, – что мне легче поверить этому молодому человеку и женщине, чем поверить вашему слову, слову морского офицера.

Помощник капитана рассмеялся. Делал он это снисходительно, отдавая дань уважения гостям судна.

– Да вы все, господа, словно сговорились сегодня! Мы в Бермудском треугольнике, вам следует принять это во внимание. Здесь часто приборы сходят с ума, а люди испытывают беспричинное чувство тревоги, – он говорил это не сбиваясь, отражая напряженный взгляд Макарова. – Я уверяю вас, господа, все в порядке! – И помощник капитана приложил руку к козырьку. – Отдыхайте, наслаждайтесь запахом йода, такого вкуса океана, как здесь, вы не попробуете больше нигде! Я вернусь к вам, как только улажу дела в рубке. Прошу простить меня, – и он ушел.

Несмотря на шаткую связь, возникшую на палубе между путешествующими на судне вот уже третьи сутки людьми, за столиками – неком подобии летнего кафе на открытой палубе – снова воцарилось молчание. Первым его нарушил Левша.

– Вы задали америкосу вопрос, – уже по-русски заговорил он, – он вам ответил. А потом вопрос задал он, и у меня такое ощущение, что ответа на него вы не дали. Между тем он ушел, не дождавшись его, как если бы он его услышал. Чертовщина какая-то. Что вы имели в виду, когда говорили, что верите мне и этой женщине, но не верите ему?

– Да, – срываясь голосом, добавила Маша, и Сергей, совсем уже поскучнев, скрестил на груди руки. – Я тоже хочу знать.

– Чайкам нечего делать на таком расстоянии от суши. Вот в чем дело. Тысяча миль – слишком далеко от берега. Вот что я имел в виду.

– То есть это был крик не чайки? – спросила женщина.

– То есть он ушел, догадавшись, что я имел в виду.

И все снова занялись своим делом. Левша откинулся назад, запрокинул голову и зажал волосы руками, чтобы они не закрывали лицо. Сергей завозился на стуле. Обстановка показалась ему удобной для возобновления прервавшегося монолога. Но женщина как раз и не была расположена слушать его. Подперев подбородок кулачком, она с интересом наблюдала за тем, как седой мужчина, ответив на какой-то простой вопрос мальчика, вытянул из серебряного кольца на столике салфетку, а из кармана рубашки привычным движением – ручку. Начертив что-то на салфетке и теперь рассматривая это на расстоянии вытянутой руки, он старался сопоставить свой рисунок и цифры под ним, а женщина по выражению его лица пыталась распознать переживаемые им в этот момент чувства. У обоих ничего не получалось. Она видела, как отец мальчика беспомощно посмотрел по сторонам, закинул голову, посмотрев на солнце, а потом – на наручные часы. И снова – никакой реакции. И вдруг он рассмеялся, скомкал салфетку и бросил ее на стол.

– Понимаешь, Мария… я ждал твоего «да» слишком долго… Достаточно долго для того, чтобы понять невозможность существования без тебя… Трещину в моем сердце видят уже все – на работе, родители… Скажи, что должно произойти, чтобы я увидел твои глаза… полные слез страсти и желания меня… Скажи!

– Простите, – произнесла Маша и улыбнулась вскинувшему брови седому мужчине, – я видела, что вы сейчас что-то рисовали. Это как-то относится к нашему общему разговору?

Он улыбнулся, покачал головой.

– Пустое. Забавы одинокого отца.

В знак благодарности она кивнула ему и убрала руку, на которую легла ладонь мужа. Ей вдруг захотелось поправить волосы.

– Я хочу еще кофе.

Макаров исподлобья смотрел на того, кому предназначалась эта почти просьба. Но тот играл желваками на скулах и, кажется, не слышал.

– Наша семья рушится… я люблю тебя… Тебя никто не будет любить так, как люблю я… Но разве ты не видишь, как рушится наша семья?..

– Два кофе! – крикнул Макаров, поднимая руку и привлекая внимание официанта. – Один – мне, второй – за этот столик.

Маша улыбнулась ему. Седой посмотрел на руку ее мужа. На безымянном пальце его правой руки сияло обручальное кольцо с бриллиантами.

– Молодые люди, вы не могли бы составить нам компанию? – Макаров улыбался этой паре. – Мы с Питером собираемся искупаться в бассейне. Меня, кстати, зовут Александр.

– С удовольствием! – ответила Маша, и глаза ее, не имевшие, казалось, природного блеска, вдруг сверкнули радостью.

– Простите, у нас дела, – отрезал Сергей.

– Ах, да, – сказала Маша, и два огонька, только что превратившие ее чуть затуманенные глаза в сияющие куда ярче мужниных бриллианты, потухли. – Простите. Я забыла.

Молчавший Питер наконец-то открыл рот. Посмотрев на отца, он выдавил, словно через силу:

– Он ударит ее и погнет кольцо.

Через минуту Макаров забыл об этих словах.

На полпути к бассейну их догнал косолапый старик-мексиканец с белогривой молодой метиской. Несмотря на безупречные черты лица и точеную фигуру метиски, ее волосы молочного цвета выглядели как-то неестественно. Еще более неестественно смотрелась на груди старикана золотоликая икона Девы Марии размером с кофейное блюдце. Она придавала старику вид священника, уже порядком отягощенного внешними атрибутами церкви и тем не менее окончательно ударившегося во все тяжкие. Макаров готов был поклясться, что на родине мексиканец приторговывает проститутками или кокаином. Но здесь он был просто Пабло. Он так и представился минутой позже: «Зовите меня просто – Пабло».

– Сеньор! Вы, сеньор, чей сын похож на молодого бога, – на мешанине из разных языков, но так до смешного удачно, что был понятен дословно, обратился он к Макарову, – могу ли я предложить вам партию в пул?

Макаров посмотрел на Питера.

– С ним побудет Розалия, – поторопился уладить эту проблему мексиканец. Звонко шлепнув метиску по тугой заднице, он строго бросил ей на испанском: – Не забывай, что он совсем мальчишка!.. На интерес? – последнее адресовалось уже седому.

– Разумеется. Пять долларов.

– Это большой деньги, – понимающе кивнул старик. – Я начал как раз с пять долларов, сеньор. Я украл их в забегаловка донна Лусии и через десять минут поставил их на петух Кривой Глаз. Я так хотел пирожного, я истекал слюна, но мне нужно было не одно пирожное, я хотел поднос!.. Обычный «американка», сеньор?

– Как тебя зовут, красавчик? – спросила красотка, едва они с мальчиком уселись в кресло неподалеку от стола. В одно кресло. Пока беспрестанно говорящий Пабло стучал шарами, устанавливая треугольник с ними на положенное место, Розалия наклонилась к новому другу с этим вопросом.

Питер посмотрел на девушку безразлично, как если бы смотрел на верхушки сосен из «Лексуса» отца.

А потом бросил игрушку в соседнее кресло. И стал смотреть, как отец, склонившись над столом, работает кием, как поршнем.

Щелчок! – и шар, врезавшись в клин собратьев, расколол правильную фигуру. Один из них, пущенный с места, как «Бугатти», нырнул в лузу. Второй, завертевшись юлой, доехал до отверстия и, мгновение покружившись, свалился…

Макаров поднял голову и посмотрел на Питера.

Он ударит ее и погнет кольцо, – вдруг сверкнуло в его голове.

«Вот дьявольщина, – расстроился Макаров, – иди пойми, что он имел в виду», – и тут же вспомнил о массивном, вызывающе дорогом кольце с бриллиантами, украшавшем палец Машиного мужа.

Левша, потягивая через соломинку только что доставленный к столику коктейль, сквозь черные очки наблюдал за помощником капитана. Последний, как и обещал, спустился на палубу. Но тех, с кем он мог бы продолжить разговор, уже никого не осталось. Даже Левша, который никуда не спешил, давно встал и ушел. И теперь, облокотившись на поручень и прижавшись спиной к надстройке, с высоты десяти футов Левша видел, как помощник капитана прошел мимо столика, за которым сидели мальчишка с отцом, смахнул с него исписанную и скомканную салфетку и – сунул в карман.

Левша оставил стакан и пошел в свою каюту. Запер дверь и сел на кровать, широко расставив ноги. Наклонился и выдернул из-под кровати сумку. «Молния» вжикнул и разъехалась. Просмотрев содержимое сумки, он застегнул ее и ногой задвинул на место.

Глава 3

Макаров с мексиканцем заканчивали партию, когда под навесом, заслоняющем бильярдные столы от солнца, появились две женщины. Макаров, бросив случайный взгляд, – реакция на появившихся в его поле зрения новых людей, – отметил: две женщины. Но минуту спустя, когда проигравший мексиканец, смеясь и бормоча проклятья, снова расставлял шары в клин, вынужден был признать, что ошибся. Это были не две женщины. Это были: женщина и девочка. Определить возраст первой было так же трудно, как легко обозначить возраст второй четырнадцатью годами. «Обломок корабля, – подумал Макаров, разглядывая стоящую спиной к нему у барной стойки женщину. – Таких обломков несть числа, и кое-кто болтается на волнах с сыном, а кто-то – с дочерью. Ей все-таки сорок». Когда она развернулась и посмотрела прямо ему в глаза, он поправил себя: «Тридцать пять».

Спутница мексиканца встретила появление жгучей брюнетки почти с ненавистью. Кажется, в этот момент она сожалела, что поддалась стариковскому капризу и выкрасилась в блондинку. Чувство это усилилось, когда она поймала взгляд своего дружка, направленный не на ее задницу. Оставив мальчика, она встала и направилась к своему ухажеру. Привалилась к плечу, которое было ниже ее, и тотчас получила: «Какого черта? Ты не видишь – я проигрываю!» Хмыкнув, мексиканка направилась к стойке. «Закажи себе что-нибудь покрепче, – воодушевил ее проигрывающий уже вторую партию спутник. – А лучше возьми бутылку текилы, если я проиграю, то потом буду говорить, что играл пьяным!»

Макаров рассмеялся.

А брюнетка тем временем купила бутылку пива и бутылку сока. Соком сразу же занялась ее дочь.

«А дочь ли? – подумал Макаров, с удивлением глядя, как женщина целует девочку в затылок без особой нужды. – Черт знает что происходит… Помощник прав в одном – мы в Бермудском треугольнике. И стрелки наших приборов в треморе».

Пройдя мимо, женщина слегка задела его. Пахнуло легким ароматом терпких духов.

Он посмотрел на Питера взглядом, полным лживого сожаления. Тот пил молочный коктейль и смотрел туда, куда смотреть и должен был – на девочку. Трое суток на ограниченном пространстве давали о себе знать. Истосковавшиеся по общению с кем-то, кто выходил за круг родственных связей, люди становились проще, они экономили время, опуская условности. Вот посмотрел Питер на девочку – и та тут же подошла. А женщина села через кресло от них, словно указывая, куда должен сесть Макаров, когда с ним рассчитается мексиканец.

– Получите свои десять долларов, мистер, – совершенно огорченный, словно речь шла о десяти тысячах, произнес старик. В руке он держал две пятерки. – Давно я не проигрывать. Теперь пойду пить с горя. Не желаете присоединиться?

С палубы первого класса поднялся, ища кого-то взглядом, молодой человек в «гавайке» с ухоженной стрижкой. Макаров узнал его – это он довольно небрежно разговаривал с помощником капитана. «И был прав», – подумал Макаров, направляясь к единственному свободному месту в ряду кресел: между сыном и брюнеткой.

– Так как насчет выпивки, сеньор?

Макаров поднял руку в знак протеста:

– Вы будете пить, топя наполненный горечью обиды танкер, а мой фрегат при этом понесется мимо под парусами счастья от выигрыша. Это несправедливо.

– Зато справедливо то, что вы говорить, – согласился Пабло и, зажав крепкой еще пятерней ягодицу своей спутницы, повел ее на выход. В другой руке он держал бутылку текилы.

– Вы не испанец и не американец, – сказала женщина Макарову. – Вы из Восточной Европы?

– Восточнее некуда, мэм. Я из России.

– Вот вы назвали меня «мэм», – тотчас заметила она, прикладывая горлышко бутылки с золотистым «Миллером» к невероятно трогательным губам. – А между тем я – мисс.

– Мне показалось, вы с дочерью, – заметил, улыбаясь, Макаров.

– Что не мешает мне оставаться мисс.

Этот бестолковый разговор волновал Макарова куда меньше поведения молодого красавчика. Ставя перед собой рукой шар, он с силой запускал его в кучу малу на столе. Раздавался треск. Потом стук о борта. Что-то сваливалось вниз и, грохоча, как грохочут вагонетки по рельсам, перемещалось внутри стола. Закончив с одним шаром, крепкий молодой человек брал другой и, не целясь, колотил по нему кием. Если бы Макарову не казалось, что тот пришел сюда для разговора, то он был бы уверен, что этот парень пришел, чтобы уничтожить шары. Но паники или раздражения на лице молодого человека не было.

– Как вы оказались на этом корабле?

Голос женщины был приятен и мягок.

– Моему сыну была нужна хорошая морская прогулка. И я решил увезти его на Кубу самолетом, чтобы оттуда морским путем начать возвращение. В Гаване мы немного повеселились, а когда ему наскучили гитары и барабаны, я купил билеты на этот туристический рейс… Вы позволите? – Макаров вынул пачку сигарет. Женщина улыбнулась и вынула свои. – Организаторы тура обещали знакомство с Багамами и не подвели. В Нассау мы с Питером гульнули и вот теперь направляемся на Бермуды. Оттуда я намерен отправиться в Европу на самолете. – Щелкнув зажигалкой и поднеся огонек к сигарете женщины, Макаров проговорил: – Кстати, я видел вас в порту Нассау…

– Там мы и взошли на этот корабль. Знаете, – она игриво тряхнула волосами, и они задели лицо Макарова, – Америка может свести с ума, если изредка не совершать сумасшествия, подобные этому. В прошлом году я была в Японии и чуть не умерла со скуки. А в этом году решила – будь что будет. Если меня не рассмешит Бермудский треугольник, значит, не рассмешит уже ничто.

– Я не знал, что Бермуды – острова смеха.

Звонко рассмеявшись, она коснулась рукой его руки.

– А с вами, кажется, и в открытом океане не соскучишься!.. Как зовут вашего сына?

– Питер.

– Немного необычное имя… Я имею в виду – для русского мальчика.

Макаров взял ее руку, отвел в сторону и мягко стряхнул с ее сигареты грозящий упасть ей на юбку пепел. Ей это понравилось. Она чуть задержала взгляд на лице Макарова. Взгляд, протяженностью в мгновение с сотыми долями его – не больше и не меньше. Столько, сколько необходимо. Без этих долей секунды взгляд женщины равнодушен, но если этих мгновений больше, он превращает заинтересованность во взгляд шлюхи.

– Вы внимательный мужчина. И любящий отец. Я уверена, что два этих качества позволяют вашей жене считать себя счастливой женщиной.

– Моя жена умерла. Мы живем вдвоем с сыном.

«Если она удивится странным перипетиям жизни, заставившим одинокого русского мужчину с сыном встретиться с одинокой американской женщиной с дочерью в океане, мне станет скучно», – подумал Макаров, глядя под ноги.

– В море много разбитых, но не потопленных кораблей, – заметила она и сладко затянулась. – Вы назовете свое имя, или мне представиться первой?

Макаров смутился.

– Простите, просто я очарован вашей красотой, оттого так неловок…

– Что ж, я тоже не села бы рядом с мужчиной, который бы не был интересен.

– Вообще-то, это я к вам подсел, – заметил Макаров.

– Вы бы не подсели ко мне, если бы я не сделала так, что у вас не оставалось выбора.

– Я не один, с кем в океане не скучно, – и Макаров хитро прищурился, глядя на ее растянувшиеся в улыбке губы, и протянул вставшему перед ним Питеру несколько купюр. Выгода юности заключается в отсутствии бессмысленных проблем при знакомстве. Юности не нужно занимать выгодных поз и демонстрировать глубину ума. Юности достаточно взяться за руки, подняться и направиться к игральным автоматам.

– Моя фамилия Макаров, – представился Александр.

Женщина переложила сигарету из руки в руку и протянула ему ладонь:

– Дженни. Я вас так и буду называть.

Молодой человек врезал последний раз по шару и положил кий на стол. А потом, не отрывая взгляда от Макарова, направился к выходу. Тот давно поймал этот взгляд, и теперь, когда они сцепились друг с другом мертвой визуальной хваткой, Макарову не оставалось ничего другого, как извиниться, пообещать вернуться через пару минут и направиться следом.

Спустившись по лестнице на палубу первого класса, Левша остановился и развернулся. Сделал он это так неожиданно, что Макаров едва не наткнулся на него. Некоторое время они стояли напротив друг друга молча.

Понимая, что в этой ситуации должен заговорить именно он, Левша бросил:

– Вы не находите, что на этом корабле происходит что-то странное?

– Почему вы решили спросить об этом именно меня?

– Потому что вы единственный из русских, кто производит впечатление здравомыслящего человека.

Макаров решил подождать с благодарностью.

– Сейчас я пытался разыскать гида нашей группы, отправившейся из Гаваны в Гамильтон. Помните этого, вечно потного толстячка, любящего играть на губной гармошке и рассказывающего о Бермудских островах так, словно сам узнал о них только что?

– Помню… Что с того?

– Я не могу нигде найти его.

– Это не удивительно. Корабль большой. А вообще человек мог просто запереться в каюте и спать.

– Вы не поняли, – поправив волосы, разметанные ветром, Левша раздосадованно поморщился, – он не спит, а именно пропал. Я пытался его разыскать. И как вы думаете, что мне ответили по телефону в бюро экскурсий Гаваны?

Макаров пожевал губами. Ему не хотелось выглядеть неучтивым, тем более выглядеть неучтивым перед человеком, который только что признал в нем разум, но и посвящать время бестолковому разговору у него тоже желания не было.

– Как вас зовут?

– Вообще-то Евгений, но зовите меня Левшой. Я из Москвы. А вы?

– А я Александр из Калининграда. И вот что я скажу вам, Левша из Москвы: мне неинтересно все, что происходит на корабле. Я путешествую с сыном, и занимает меня только он.

Левша почесал нос.

– Не только он, как я заметил… Впрочем, я вас понял, Александр из Калининграда. Но так, на всякий случай: упомянутый мной гид с нашей группой работать уже не будет. Мне сказали, что он переведен для работы во второй класс. Я был во втором классе только что. О таком гиде там не слышали. И вообще, во втором классе никаких экскурсий не предвидится. Там пассажиры, следующие рейсом до Гамильтона. Честь имею, – развернувшись, Левша направился в бар, расположенный в самом конце палубы первого класса. На полпути он остановился и, точно зная, что Макаров стоит и смотрит ему вслед, хлопнул себя ладонью по лбу и развернулся: – Ах, да! Совсем забыл… Тот чертеж, что вы рисовали за столиком, незаметно для всех присутствующих сунул в карман помощник капитана. Интересно, с каких это пор первые лица на судне стали добровольно выполнять обязанности официантов?.. Я иду пить пиво.

И он ушел пить пиво.

Постояв некоторое время в одиночестве, Макаров вытянул из кармана, не вынимая пачки, сигарету, и чиркнул колесиком зажигалки. Подошел к поручню, взялся за него и стал любоваться шевелящимся океаном.

Неожиданный звук вывел его из задумчивости. Макаров недоуменно поморгал и посмотрел направо.

В десяти метрах от него, на краю затянутой в брезент спасательной шлюпки, сидела, отряхивая крылья, чайка.

Глава 4

Вспомнив о Питере и женщине, он пошел к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Проходя мимо бара, бросил туда взгляд. На стуле у стойки сидел Левша и медленными глотками пил из бутылки «Хайнекен». Зеленая, овальная этикетка. Не спутаешь ни с каким другим. Левша сидел, пил и смотрел на Макарова, который шел мимо и смотрел на него.

– Вы хозяин своего слова, – заметила брюнетка, взглянув на наручные часы. – Вас не было ровно две минуты.

– Две? – удивился Макаров. – Я думал, пятнадцать. Ну, как бы то ни было, рад, что в этой ситуации смог продемонстрировать вам не один из своих многочисленных пороков, а одно из своих преимуществ, которых во мне так мало. Уважение к данному слову я считаю богатством, которое не следует проматывать. Чем они заняты? – он кивнул на детей.

– Пытаются присвоить джекпот этого автомата. Ваш сын щедр.

– Просто он еще не знает цену деньгам.

Питер в это время стоял и смотрел на игральный автомат. Глаза его были подернуты странной пеленой, пальцы на сцепленных на животе руках шевелились, не останавливаясь.

– Попробуй еще раз, – попыталась вдохновить его девочка.

– Бесполезно, – подумав, ответил Питер.

– А ты попробуй.

– Зачем пробовать, если я точно знаю, что это бесполезно.

– А если вместо тебя попробую я?

– И это будет бесполезно. Но если ты кинешь второй жетон, то выиграешь двадцать.

Девочка рассмеялась.

– Как ее зовут? – спросил Макаров.

– Берта.

– Она сейчас выиграет двадцать монет.

– Почему вы в этом уверены?

– Пари?

– И что мне попросить в том случае, если вы проиграете?

Макаров посмотрел на нее.

– А чего бы вы хотели?

– Я хотела бы видеть вас, Александр, в своей каюте через пятнадцать минут.

Он пожал плечами:

– Тогда доверимся судьбе. Если Берта выигрывает двадцать монет, вы поднимаетесь и уходите к себе. Я передаю Питера и Берту на попечение старику-мексиканцу и его подружке и прихожу к вам.

В ее глазах блеснуло разочарование.

– Что-то не так? – спросил Макаров.

– Я просто подумала, как быть, если вы все-таки проиграете. Что, если в поддон не ссыплются двадцать монет, или ссыплется десять или тридцать? – женщина, улыбнувшись, опустила глаза. – Вы будете уже не правы. А мужчина, который не прав, не лучшая награда женщине… Если вы проиграете, нам лучше больше не разговаривать до конца путешествия. Потому что вы только что поставили в зависимость от случайности с шансом один на миллиард исполнение моего желания.

– Быть может, вам дождаться, пока Берта опустит второй жетон, и только после этого судить о моих намерениях?

– Но ведь вы же знаете, что сейчас проиграете! – Глаза красивой женщины блеснули, и это было уже не восхищение, а гнев.

– Попробуете довериться мужчине?

Отвернувшись, она без определенной цели щелкнула застежкой и раскрыла сумочку.

– Кажется, идти напролом – та самая, одна из множества… Мне очень жаль… – она подняла огорченный взгляд.

– Бросай, – приказал Питер Берте.

– Ты уверен?

– Дергай ручку!

– Так вы принимаете пари? – поинтересовался Макаров.

– Простите… – ей хотелось подчеркнуть возникшее между ними отчуждение, – Макаров… Но я не играю в рулетку на свою постель… Берта! Мы уходим…

– Сейчас!..

Макаров сидел и смотрел на фигуру уходящей Дженни. Он не был с женщиной больше года. И сейчас, разглядывая ноги Дженни под соблазнительным мини, тонкую талию и шелк волос, испытывал желание, сравнимое с жаждой. Барабан, треща, крутился, и женщина, терпеливо ожидая девочку, развернулась к Макарову боком. Теперь он видел ее грудь, и желание впиться в нее губами и застонать от наслаждения стало душить его мертвой хваткой.

Руки ее опустились, когда поддон зазвенел под градом добычи.

– Дженни! – восхищенно вскрикнула Берта. – Я выиграла!

Макаров не мог оторвать взгляд от Дженни. Он водил им по линиям ее тела, чуть запинался о выступающую сквозь тонкий хлопок резинку ее трусиков, видел контуры вдавленного в ее тело бюстгальтера и думал о том, что испытывал бы, если бы ему позволено было ко всему этому прикоснуться.

– Немного, но расходы окупились, – по-хозяйски заметил Питер. Он сгреб из поддона жетоны и пересчитал. – Двадцать. Играем дальше?

– Конечно! – не понимая, к чему такой вопрос, согласилась Берта.

Макаров невозмутимо прикуривал, когда женщина вернулась.

– Что происходит?..

– Берта только что выиграла двадцать монет.

Дженни смотрела на мужчину беспомощно-восхищенным взглядом. Она понимала, что сейчас от него ничего не зависело, но сам факт, что он оказался прав, ее возбуждал.

– Нет… – упрямо прошептала она. – Я очень хочу знать, что сейчас произошло.

– Ничего особенного. Я предложил вам пари, от которого вы отказались. Разве теперь имеет смысл разговаривать на эту тему?

Она обшарила его взглядом.

– Скажите мексиканцу, чтобы он не вздумал предлагать Берте острых блюд. Она аллергик. Когда мы отправлялись в путешествие, нам выдали билеты в двенадцатую каюту.

Она встала и, приложив руку ко лбу, спустилась по лестнице на палубу первого класса. Вскоре звук ее босоножек стал неслышен Макарову.

Через две минуты Макаров с детьми стоял на юте, обговаривая с мексиканцем роль няньки.

– Ты – хороший парень, я возьмусь рассказать этим двоим молокососам о золоте инков, – кивнул старик. – Но хочу тебя предупредить, что только что я намеревался побарахтаться с этой девочкой, – он кивнул на метиску-блондинку. – Я старше тебя вдвое, сам понимаешь, – он взялся за ремень и подергал его вверх-вниз, – годы уже не те. Пока я к бою готов, но через четверть часа, боюсь, мой стальной друг устанет ждать.

– Четверть часа, – пообещал Макаров.

У ее каюты он остановился, взялся за ручку и провел ладонью по лицу. Что ему теперь, всю жизнь мучиться?..

– Ты видишь будущее?.. – прошептала она с закрытыми глазами, забираясь руками под его рубашку.

Макаров целовал ее ухо, одной рукой ища застежку на бюстгальтере, второй тянул вниз резинку трусиков.

– Отчасти…

– Тогда предскажи… что ждет нас совсем скоро…

– Грязные ругательства на испанском языке…

Калининград, июль 2009-го…

Питер подтянул одеяло и закрыл глаза. Раньше Макаров думал, что бессонница Питера связана с боязнью темноты, и поэтому, уходя, оставлял свет. Сразу после его ухода Питер вставал и щелкал выключателем. Мрак живо проникал во все уголки комнаты, забирался под кровать и там замирал. И тогда Питер укладывался и с закрытыми глазами ждал.

Вот и сейчас он лежал и ждал. Вчера он сказал отцу, что темнота ему не помеха. «Точно?» – переспросил тот. Питер сказал, что он знает. И отец, потрепав его по плечу – целовать сына он перестал, когда Питеру исполнилось в сентябре двенадцать, – вышел.

«Если он остановит машину и заглушит двигатель, то потом ее не заведет, – думал он, моргая закрытыми глазами. – Зато они помирятся».

Проходили пять минут, шесть, семь… Это были самые ненавистные минуты. Питер не знал наверняка, когда подъедет машина, но был уверен, что она обязательно появится. И это ожидание лишало его сна. Нужно было ждать. Питер не знал, кто подъедет, но машина будет непременно – «Вольво»; мужчина – в короткой кожаной куртке, женщина – в брюках. Остальное представлялось смутно. Разговор будет о ребенке. Мужчина будет кричать на женщину, потому что та убила ребенка. Питер засомневался только насчет куртки. Духота на улице такая, что кожаная куртка, хотя бы и короткая, – это чересчур.

Каждый раз, когда такое случалось, Питер ждал. Вовсе не потому, что хотелось убедиться, что он до сих пор способен это делать. Напротив, он ждал, что ошибется. Что не подъедет машина. И не будет мужчины в короткой куртке, и разговора меж ним и женщиной об убийстве ребенка он не услышит. Сколько ждать? Питер не знал. Поэтому – не спал. Нужно было дождаться.

Это противоречие загоняло Питера в тупик. Он хотел избавиться от своей странной болезни, однако бдением своим лишь укреплял ее корни. Невыносимое предположение, что он делает что-то не так, изводило Питера. Но он не знал, что нужно делать. Никто не знал. Отец – тоже. А если отец не знает, значит, нужно привыкнуть и просто дожидаться. Тогда болезнь уйдет сама. Проверит на прочность, убедится, что Питер крепок, и покинет его, давая возможность спать и опаздывать в школу.

Иногда предполагаемые им события приходили очень скоро. Чаще их приходилось ждать. И Питер послушно лежал, думая о том, что на тумбочке рядом с кроватью стакан с апельсиновым соком, он стоял там вчера, позавчера, он стоит на тумбочке этой столько, сколько Питер себя помнит. Рядом со стаканом – листья салата и тонкий тост. Когда не спишь, голод приходит сам собой. Питер знал, что другие дети не встают ночью, чтобы поесть, они спят, а потому не слышат голод. Звуки и цвета сна отвлекают их от неприятной обязанности есть круглосуточно. Он же – не спит, его мозг работает. И когда истощает себя, начинается голод. За последние два года Питер заметно поправился, он стал выше одноклассников. Понимая, что происходит, и по совету доктора отец оставлял на ночь рядом с Питером листья салата и крошечный тост. Ну и сок, разумеется. Не мог же он заставлять Питера голодать… Но и позволить сыну объедаться по ночам он тоже не хотел. Отец хотел, чтобы сын выглядел как обычный ребенок. И с этой мыслью каждый вечер приносил ему стакан сока и тарелку…

Машина подъехала через полтора часа. Синий «Вольво» резко затормозил у тротуара дома напротив, и Питер, откинув одеяло, подошел к окну. Шторы были прозрачны, как кенигсбергский туман над водой в сентябре – безжизненный, безразличный к тому, что его скоро не станет.

Питер сдвинул штору в сторону.

Мужчина заглушил двигатель, вышел из машины, прошел несколько шагов и в отчаянии схватился за голову. Окно было открыто настежь: Питер слышал все, что происходило на улице.

Клацнула вторая дверца, и на улице появилась женщина в брюках. Подойдя к мужчине, она осторожно, словно опасаясь последствий, взялась рукой за оттопыренную полу его короткой куртки. Мужчина не вырывался, просто стоял, обхватив ладонями голову, и полы его куртки торчали из-за спины, как сложенные крылья.

– Саша…

– Ты выпотрошила себя! – вскричал мужчина, не стараясь выглядеть прилично перед распахнутыми из-за жары, да так и заснувшими окнами. – Ты выпотрошила себя, как рыбу… ты позволила сделать это!..

– Саша, я говорила, что он не твой!.. – закричала и женщина. Питер видел, как глубоко и сочно блеснули ее глаза в свете фонарей. – И ты знал это! Я не могла, понимаешь, не могла допустить… Ты… Я не знаю, как бы ты относился к нему… Почему ты так жесток ко мне?..

– Уходи, – коротко бросил мужчина и направился к машине.

– Саша!..

– Уходи!..

Питер видел, как мужчина сел за руль и повернул ключ в замке зажигания. Почмокав каким-то сосущим звуком, двигатель замолчал. Мужчина попробовал завести его во второй раз. Двигатель ответил ему, не балуя разнообразием звуков.

Опираясь рукой о капот и подвернув ногу, женщина обежала машину и взялась за ручку с другой стороны машины. Мужчина что-то нажал, и теперь двери не открывались. И женщине приходилось рвать дверь на себя, потому что она очень хотела попасть в машину. Она делала это самозабвенно, изо всех сил, так что волосы ее цвета уставшей цвести ржи взлетали над головой и сверкали в свете фонаря, как золотой огонь.

Питер видел, как мужчина сидит, положив голову на руки. А потом дотянулся снова до чего-то, и Питер услышал щелчок. И женщина чуть не упала назад. Лишь в последний момент она успела переступить, чтобы сохранить равновесие.

Она бросилась на шею мужчине, и тот ее принял. Она плакала, а он молча смотрел перед собой сквозь стекло. Через две минуты двигатель все-таки завелся. Они уехали. Улица поворчала газетным листом, гонимым появившимся откуда ни возьмись порывом ветра, и снова забылась.

«И ни слова о ребенке и убийстве, – заметил Питер, забираясь под одеяло. – Я всегда угадываю события, но часто все происходит не так…»

Он попытался заснуть. Глупое занятие… Питер знал, что не заснет. Свесив ноги с кровати, он взял с тумбочки стакан и, вздохнув, стал засовывать в рот салатный лист. Он жевал его самозабвенно, как ест чувствующий нешуточный аппетит ребенок. Но вдруг перестал, поставил стакан на тумбочку и быстро пошел к окну, бормоча на ходу:

– Неужели ее котята настолько окрепли, что она решила прогуляться?

Питер снова откинул штору, хотя даже сквозь нее было видно, как за углом, воровато торопясь, скрылась тощая трехцветная кошка.

Питер вернулся к кровати и принялся за тост.

От стены с той стороны двери оторвался отец. Спустившись вниз, на первый этаж дома, он сел в кресло и стал смотреть на мерцающий в темноте огонь электрического камина.

– Сегодня мы не пойдем в школу, – сказал он утром.

После смерти мамы отец сильно изменился. Он оставил службу на флоте и даже говорить стал не так, как раньше. Из его неисчерпаемого багажа слов пропали «я» и «ты». И чаще чем положено зазвучало то, что Питер очень редко слышал при жизни матери – «мы». Теперь они мыли машину, убирали в квартире, ездили по делам и ходили в школу. Питер принял это не сразу, хотя еще год назад, когда мать была жива, он сиял от радости, слыша: «Мы идем сегодня на футбол». А сейчас Питеру казалось, что с нетерпением ожидаемое после появления из похода отца «мы» натянуто, фальшиво и неестественно. Но отец любил Питера, и последний, как и всегда, обязался привыкнуть и к этому.

Он не стал расспрашивать отца почему. Видимо, есть особые причины, чтобы не идти в школу. Своей фразой отец разжег любопытство Питера, но тот знал, что просто так в этом доме ничего не говорится.

– Сегодня контрольная по русскому, папа, – лишь напомнил мальчик.

– Русская словесность не много потеряет из-за того, что ты сдашь контрольную не сегодня, а завтра. Нам нужно съездить к одному человеку.

– К седому мужчине в сером костюме с золотой ручкой в кармане и горбинкой на носу?

Отец допил кофе и поставил чашку на блюдце. Почесал висок, как всегда делал в минуты раздумий.

– Я не знаю, в каком он будет костюме и как он выглядит. Достаточно того, что у меня есть надежда услышать от него совет. А во что он будет одет, это, Питер, неважно.

Питер не верил, что его можно вылечить. Вчера отец читал газету и, уходя из дома, оставил ее в кресле. Красным маркером, лежащим на полу рядом, было обведено объявление о том, что в город приехал известный психиатр. Питер даже запомнил его имя – Вацлав Чески. Поляки – частые гости в Кенигсберге. А отдыху в Испании многие калининградцы предпочитают Польшу. Что может сказать отцу поляк? То же, верно, что и прошлогодний москвич. Питье по его совету седативных горячих напитков привело к тому, что Питер три недели ходил словно в состоянии солнечного удара. Он забывался – да, но видел такие кошмары, что лучше бы он, как и прежде, бодрствовал.

– Как скажешь, отец.

Их новенький серебристый «Лексус-400h» стоял на парковке, дыша мощью. Когда они остались вдвоем, отец продал то, что осталось от маминой машины, и свой «Мерседес». Сложенные вместе, суммы от продаж позволили купить эту машину, но Питер понимал, что в «Лексусе» все-таки больше «Мерседеса», чем «Ауди», поскольку пачка денег от реализации маминой машины была тонка, как спичка.

– Мы пристегнемся, – напомнил отец.

Питер вытянул из-за плеча ненавистный ремень и защелкнул замок.

Он был обычным двенадцатилетним ребенком, чуть выше сверстников, чуть плотнее, с уставшими от жизни серыми глазами и припухлыми, как у мамы, губами. Когда Питер откликался, он сначала поворачивался корпусом и только потом пронзал взглядом. Время от времени он поднимал руку к лицу и короткими, с обгрызенными ногтями – предмет постоянных придирок отца, – пальцами растирал веки. Иногда забирался в нос, но тотчас убирал руку, когда вспоминал, что отец рядом. Морской офицер Северного флота, Макаров был капитаном второго ранга. Он служил бы, верно, и дальше, если бы не приключившаяся в семье беда. Переслужив всего год после выслуги, сразу после похорон матери он оставил службу и полностью предался заботе о Питере. В доме они оба больше молчали. И когда тишина становилась невыносимой, когда превращалась в такую тугую пелену, что ее впору было резать ножом, тогда кто-то из них пытался обозначить свое присутствие, а второй тут же поддерживал разговор согласными замечаниями. У обоих ничего не получалось. И снова повисала тишина, только теперь, не в пример первой, – стыдливая.

Они оба не знали, что делать с этим смущением, поселившимся в их доме после ухода женщины. Питер и отец оказались не готовы к таким переменам, и ничего с этим нельзя было поделать.

«Лексус» скользил по улицам Кенигсберга, уходя от центра города. Питер помнил, что было написано в том объявлении. Профессор Варшавского университета, известный в Европе психиатр приглашает для консультаций в отель «Анна». Где находится этот отель, Питер, конечно, не знал. Он плохо знал город. Сначала он был окружен заботой матери, теперь – отца. И неизвестно еще, чья опека строже. Конечно, они ходили на футбол, ездили за город, и к Питеру в гости приходили друзья. Но друзья никогда не имели возможности принять Питера у себя. Потому что он никогда не выходил из дома без отца.

– Мистер Чески ждет нас в гостинице «Анна», Питер. Это в четырех километрах от нашего дома, рядом с питьевыми озерами.

Питер почувствовал приход неприятного ощущения. Так случалось всякий раз, когда приближалось Это.

– Папа, мы не должны туда ехать.

Отец ничего не ответил. Казалось, на сегодня он исчерпал все темы разговоров, и было бы с его стороны расточительством выслушивать еще и чужие замечания.

– Ты слышишь меня, папа?

– Питер, я знаю, что ты не любишь удаляться от дома. Но мы должны встретиться с мистером Чески, понимаешь?

Отец не отступит. Все-таки ему видней, подумал мальчик и обмяк на сиденье, устраиваясь поудобнее. Но уже через пять или семь минут «Лексус» замедлил ход, и отец стал выворачивать руль, въезжая на парковку перед невысоким зданием. Архитектор постарался, чтобы здание походило на старинное. Невыразительный, но готически подчеркнутый вход, белые стены, строгие окна.

– Нам лучше вернуться домой, папа, – робко сказал Питер.

Не отвечая, отец захлопнул дверь и положил руку ему на плечо.

– Мы поговорим и сразу вернемся. Хочешь, вечером сходим в кино?

Хоть куда. Только не в гостиницу «Анна».

Глава 5

Лайнер гражданского флота Ее Величества «Кассандра», зафрахтованный американской туристической компанией «Реалити», вышел из Гаваны и взял курс к Бермудским островам через острова Багамские 23 августа. Ночь 24-го и два последующих дня пассажиры провели в Нассау, а утром 26 августа «Кассандра» легла на галс по направлению к Бермудским островам. Организацией этого маршрута два года назад занялись менеджеры «Реалити», и сейчас это был самый рентабельный тур в Карибском бассейне. Быть может, потому, что это был первый рейс «Кассандры». Как бы то ни было, среди кают первого и второго классов не было ни одной свободной. Более того, на берегу осталось много желающих оказаться на борту, но не сумевших достать билет. Сказочная, горящая огнями Гавана, город, в котором живут самые нищие, самые свободные и оттого, наверное, и самые счастливые люди на планете, Багамы – с горячим ветерком и склонившимися к воде пальмами, и, наконец, главная загадка планеты – Бермуды, – многое обещало незабываемое путешествие. Кроме того, компания «Реалити» умела смотреть вперед. Все пассажиры «Кассандры» получали возможность вернуться из Гамильтона самолетом, цена билета входила в стоимость тура.

И теперь судно, небольшое, кстати, по размерам, но мощное, спущенное со стапелей голландской судостроительной компании «Антерлей», шло уверенным курсом к Бермудским островам.

Вечером 26 августа капитан Эндрю Джексон, которого не знал в лицо ни один из пассажиров, был вынужден отдать приказ лечь в дрейф. Говорят, у капитана Джексона было плохое самочувствие и он не испытывал желания выйти и познакомиться с пассажирами.

Пассажирам было велено не беспокоиться, а просто спуститься в каюты, потому что какое удовольствие торчать на палубе, по которой стелется сырость, а вокруг не видно ни зги? – а команде занять свои места. Убедившись, что стрелки приборов показывают странные величины, компас шалит, а радиостанция работает с помехами и в эфир рабочей частоты гражданского флота вмешиваются то аргентинское танго, то новости из Венесуэлы, Джексон отдал команду включить сигнальные огни и лечь в дрейф.

Левша, не привыкший подчиняться чужим приказам, поднялся на палубу сразу, как только с нее ушли в каюты другие. Войдя в бар с крышей, но без стен, он попросил порцию виски и бутылку пива. Заказ бармена не удивил. На борту было много чудаков. От них поступали и более странные просьбы. Например, две бутылки «Кристалл» стоимостью в пять тысяч долларов каждая попросил мексиканец с иконой на груди. Двое молодых русских мужчин десять минут назад потребовали бутылку русской водки и восемь бутылок пива, а двое итальяшек – коробку апельсинового сока на двоих. Последние, кстати, очень не понравились бармену. Вызывающе спокойные, они тем и были подозрительны. Отправляющиеся в увлекательное путешествие путники не предрасположены к излишней сосредоточенности. Эти же смотрели на всех такими взглядами, как если бы находились с миллионом наличных в нью-йоркском Гарлеме. Кейс у них между тем был. С ним не расставался тот, что был ниже ростом и имел привычку руки держать на животе. Бармену казалось, что он держит руки так, чтобы бронированным кейсом защитить самое дорогое, что у него есть. Бронированный кейс – это придумка бармена. Он решил, что если кто-то и утром и вечером разгуливает по палубе первого класса с чемоданчиком, значит, в чемоданчике лежит нечто, что дорого стоит. Раз так, то и содержащее должно соответствовать содержимому.

– Сегодня бар пуст, – сказал Левша, опрокидывая виски и щурясь в туман. Он поставил стопку. Провел пальцем по стальной стойке, подпиравшей легкую крышу с тентом. Палец скользнул по ней, оставив влажный след. Все – палуба, окна и даже барная стойка – было покрыто росой. Туман был так густ, что грозил кораблю потопом.

– Капитан просил всех удалиться с палубы, – ответил ему бармен. – Впрочем, на некоторых такие просьбы не действуют.

Левша посмотрел на него и кивнул на бутылку. Вообще, он намеревался выпить ее в каюте и лечь. Но затянувшееся одиночество раздражало его все сильнее и сильнее. Чем дальше шел корабль, тем больше ему хотелось находиться среди людей. А в их отсутствие – хотя бы в обществе негра-бармена. Последний, щелкнув открывалкой, освободил «Хайнекен» от пробки и поставил рядом с бутылкой стакан.

– Интересная здесь публика, старик, не находишь?

Подняв брови и пожав плечами, похожий на Моргана Фримена бармен налил порцию виски.

– За счет заведения, – и закинул на плечо полотенце, которым протер стойку. Опершись на локти, он доверительно наклонился к Левше. – Очень странные люди на этом судне, приятель, – почти слово в слово повторил он сказанное. – Много русских. Эти идиоты пьют что попало, и им никогда не становится плохо. Пять минут назад на этом стуле сидел филиппинец. Заказал водки, нет, не порцию… стакан, в каком я подаю коктейли. Туда входит десять унций, представляешь, чувак? Я налил… И он выпил. Залпом.

– Может, человек решил разлить ее по стопкам уже в своей каюте?

– Быть может. Но мне-то показалось, что он ее как раз не очень любит. Потому что в стакан с водкой он засыпал какой-то травы, потом травы – из другого пакета, следом – какой-то толченой гадости. И выпил. Я намекнул этому идиоту в кедах и драных джинсах, что в моем заведении такие штучки не проходят и что если он намерен и в дальнейшем баловаться наркотиками, то – не здесь. И ты представляешь, что мне ответил этот сукин сын?

– Не представляю, – Левша выпил вторую стопку. Внутри разлилось благодатное тепло, Морган Фримен помолодел. Сейчас он выглядел не как в «Брюсе всемогущем», а как в «Шофере мисс Дейзи».

– Он сказал мне: «Нужно много спать. Запомни, чернокожий человек: нужно много спать. День спать нужно». Потом вынул мятую десятку и расплатился. Но вернулся и попросил еще водки. Я снова наполнил стакан. Он снова выпил. И вынул такую же мятую десятку. Если бы он вернулся и заказал водки в третий раз, то расплачивался бы он со мной уже, наверное, тряпочкой. После второго стакана он подобрел, но взгляд-то не сменишь. Взгляд по-прежнему оставался безумным. Я не успел вовремя смахнуть десятку в кассу, так он давай в нее тыкать и приговаривать: «Кто не будет сегодня спать, тот никогда не увидит вот этого», – вырвал десять долларов у меня из рук и стал показывать мне. И глаза – красные, как у идиота… – Нервно поморгав, бармен пожаловался: – Моей маме сегодня восемьдесят, и лучше бы я имел хорошее настроение и пил джин с тоником, вместо того чтобы разговаривать с кретинами, сэр.

По этому «сэр» Левша догадался, что чернокожий и впрямь расстроен.

– Позвоните ей и скажите, что у вас все в порядке, – посоветовал он. – У мамы улучшится настроение, а это значит, что и вы повеселеете.

– Я бы рад, да мой телефон вышел из строя.

Левша шевельнул плечами. Знакомое ощущение. Мокрый хлопок, прилипший к телу. Кажется, он никогда не сможет от него избавиться.

– И что филиппинец? Очень странно, что на этой палубе оказался кто-то в драных джинсах и кедах.

– У богатых свои причуды, приятель, – ответил бармен. – Человек просто не в себе. Ну и опять же – Бермудский треугольник… – обратив внимание на появившийся в руках Левши бумажник, лже-Фримен откачнулся от стойки и превратился в ожидание.

– Еще виски. И я пошел спать. Намерен воспользоваться советом твоего чудаковатого посетителя.

– Как скажешь, – бармен перевернул бутылку с дозатором над стопкой. – А он попросил бутылку гавайского рома. Просто ничего крепче в баре не оказалось. Он просил что покрепче…

Расплатившись за последнюю порцию и прихватив с собой плоскую бутылку «Блэк Хорс», Левша поднялся с палубы и вошел в коридор, по обе стороны которого располагался блок кают первого класса. Прижавшись к стене, он уступил проход молодой паре – любителям поговорить о семейных неурядицах на свежем воздухе: мужчины с бесоватым взглядом и его жены. Шествуя молча, они миновали его, и Левша услышал, как по металлической лестнице цокают каблучки женщины. Но до того, как они миновали его, он увидел нечто, что при других обстоятельствах было бы событием непримечательным – подумаешь, сережка у девчонки чуть погнулась. Но Левша готов был поклясться, что, когда он последний раз видел женщину, круглая, как гимнастический обруч для мышки, серьга в ее правом ухе была идеально круглой формы. Теперь же была чуть согнута. Хмыкнув, он направился своей дорогой.

«Нужно спать, – вспомнил он слова бармена. – Иначе я не увижу… Чего, денег? Странно, я думал, что их не увидишь, как раз если будешь спать».

Добравшись до каюты, он увидел в коридоре Макарова. Сбавив шаг и желая скрыть, что удивлен, он сунул руку в карман и вынул ключ с брелоком.

– Хороший сегодня день.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал Макаров. – Об этом судне.

– Я думал, вас занимает только ваш сын.

– Именно поэтому я и хочу поговорить о судне. Мне показалось, что вы один из немногих, кто замечает странности.

Вставив ключ, Левша провернул его, толкнул дверь внутрь и замер на входе. Макаров прошел внутрь.

– Убежище холостяка?

В каюте, в которую Левша запретил входить персоналу в его отсутствие, царила неразбериха. Брошенный на пол плед, смятая постель, подушка, до сих пор хранящая форму затылка хозяина. На крючке напротив кровати висели повешенные за лямку для ремня джинсы.

– Выкладывайте, что вам нужно.

– Я видел чайку.

– Поздравляю, – Левша вынул из кармана широких шортов пластиковый, выпрошенный у бармена стаканчик, плеснул в него виски и протянул Макарову. – Если бы знал, что вы заглянете, прихватил бы два. Пейте быстрее. Нам нужно прикончить эту бутылку в течение десяти минут, потому что я намерен отрубиться.

Макаров подумал и вылил виски в рот. Прижал кулак к носу, затаил дыхание. Он сказал, когда Левша наливал себе:

– Если верить моим подсчетам, мы находимся в открытом океане. Здесь не должно быть чаек, однако я видел собственными глазами одну, усевшуюся на шлюпку у борта.

– Мы это уже обсудили. Что было на том чертеже, который свистнул старпом?

– Вычисления направления движения судна и координаты.

Левша чуть помедлил со стаканчиком.

– Вы моряк?

– Мои подсчеты привели к тому, что я рассмеялся.

– А! Вы – плохой моряк?

– Скорее всего, – ответил Макаров, – потому что мои наблюдения заставили меня сделать вывод, что мы не между Нассау и Гамильтоном, в районе двадцати восьми градусов северной широты и семидесяти градусов западной долготы, а в районе двадцати—двадцати трех градусов северной широты и шестидесяти пяти градусов западной долготы.

– И… что это значит? – Левша присел на край стола, продолжая сжимать стакан в руке.

– Это значит, что мы вышли из Бермудского треугольника и покинули Саргассово море. И теперь двигаемся не в Гамильтон, столицу Бермуд, а на восток.

– Но в этом направлении… – пробормотал Левша.

– В этом направлении ничего нет, следующая станция – Канарские острова у юго-западного побережья Африки. – Макаров почти силой забрал стаканчик с виски и выпил. Тут же сам налил и протянул собутыльнику. – Рядом нет земли, но я видел чайку на судне. Это значит, что земля рядом. А еще со мной сын, который видит будущее. Все это меня, знаете, немного напрягает. – Вылив остатки виски в стакан, он замер и посмотрел в иллюминатор. Но уже через мгновение спиртное обожгло желудок, и он выдохнул.

Оставив в покое стакан, Левша сел на кровать и откинулся на переборку. Он прикрыл глаза и словно выпал из реальности и утратил связь с действительностью. Макаров никуда не торопился. Питер спокойно спал в их запертой каюте. Вынув сигареты, он закурил. И в этот момент Левша словно очнулся. Приоткрыв веки, он пробормотал:

– Как это – видит?

– Если бы я знал ответ на этот вопрос, меня бы не было на этом корабле. Врачи посоветовали сыну длительную морскую прогулку. Только я уже сомневаюсь, что и это последнее средство поможет.

Левша саркастически поднял брови.

– А зачем вы боретесь с таким замечательным качеством своего ребенка?

Макаров пришел сюда не затем, чтобы обсуждать проблемы своей семьи.

– Евгений, меня сейчас беспокоит другое. К слову, я не хочу, чтобы этот наш разговор стал достоянием окружающих. Я вам доверяю, но на других это с трудом выдавленное чувство не распространяется. Поэтому давайте лучше поговорим о деле.

– Какая знакомая фраза – «поговорим о деле», – усмехнулся Левша и, поднявшись, взял бутылку и потряс ею. Выпил он уже предостаточно, но сегодня был тот редкий день, когда ему не хотелось останавливаться. – Значит, ваш сын – предсказатель. Тогда скажите, почему он не объясняет подозрительных звуков, о которых мы говорили. Крик, плеск воды? Если мы, смертные, это знаем, то ему-то, предсказателю, это должно быть хорошо известно.

– Если он ничего не видел, значит, это нас не касается.

– Не понял. Нас не касается, что наш гид исчез? – Каюта первого класса была втрое больше каюты второго. И Левша, обойдя Макарова, стал прохаживаться от стены к стене. – Послушайте, Макаров, ведь мы оба думаем об одном и том же – гид выпал за борт. И ничего странного не было бы ни в крике, ни в плеске воды, когда бы утром помощник капитана сказал: какое горе! Но помощник уверяет, что никто за борт не падал. И что гид отправлен на палубу второго класса. Однако я там был! И там никто об этом человеке ничего не слышал!.. А это означает, что гида выбросили за борт! И эта чайка, вами увиденная… И эти ваши сомнения и подсчеты… Что ж, давайте будем считать, что нас это не касается. Ведь ваш сын не считает это важным… Вы заметили, что я острю?

– Заметил.

– Тогда какого черта вы врете о своем сыне? Давайте лучше позвоним в Гамильтон, в Нассау, в Гавану, в конце концов! В полицию! Пусть разберутся с этими странными явлениями, минуя вещие сны вашего сына!

– Хотите выпить?

Левша мгновенно остыл.

– Хочу.

– Тогда пойдем выпьем.

По дороге в бар Макаров сказал:

– Я звонил в полицию Кубы, Багамских и Бермудских островов.

– И что?

– Связь не работает.

– Что значит – не работает связь? Быть того не может!

На палубе стояли двое: те самые, выясняющие свои отношения супруги. Маша, взявшись за поручень, смотрела в туман. Со стороны это выглядело странно: упрямый взгляд в муть, начинающуюся у лица, может быть интересен только тогда, когда все остальные на свете занятия кажутся осточертевшими. Рядом с ней, спиной к спине, стоял молодой человек, ее муж, и старательно нажимал кнопки на своем мобильном телефоне. На пальце его сверкало, отражаясь в свете сигнального огня, обручальное кольцо с бриллиантами.

– Питер стал ошибаться, – неожиданно сказал Макаров, спускаясь вслед за Левшой. – И я не знаю, как к этому относиться. То ли мне беспокоиться, чувствуя приближение кризиса, то ли радоваться избавлению от напасти.

– Что вы имеете в виду? – вполголоса, они приближались к странной паре, спросил Левша.

– Полчаса назад, перед тем как заснуть, Питер видел мужчину, бьющего по лицу женщину. Он сказал, что они похожи на этих двоих… Ну, вы понимаете, мне он объяснил это иначе…

– Понимаю, и что дальше?

– Он сказал, что мужчина ударит и погнет кольцо. И вот сейчас я смотрю на руку мужчины и убеждаюсь, что кольцо его в полном порядке.

Сделав шаг вперед, Макаров натолкнулся на спину внезапно остановившегося спутника. Но вскоре их слегка пахнущая дорогим виски процессия двинулась дальше.

– Послушайте, ваши телефоны работают?

– Наверное, в ваш пробралась влага, – сказал Левша, и женщина, услышав его голос, обернулась.

– Вы не могли бы одолжить мне свой?

– Хех!.. – усмехнулся Левша. – Мы как раз оставили их у меня в каюте!

Обрадованный появлению теперь уже «старого» приятеля, бармен обслужил их и отвлекся. Левша наклонился к уху Макарова и прошептал:

– Ты ведь встретился с этими двоими, перед тем как я подошел к каюте, верно?

– Последний раз я их видел на палубе за столом, во время разговора с помощником капитана.

– Черт!.. – вырвалось у Левши.

Бармен изумленно повернулся.

– Сэр, так вы – русский?.. Простите, я в прошлый раз себе позволил…

– Забудь, – махнул ему Левша. – Всем известно, что русские – идиоты… – И, наклонившись к Макарову, сказал: – Твой сын не ошибся.

Тот поднял тяжелый взгляд.

– Он ударил ее. И ее сережка погнулась. Кольцо – это ее сережка…

Калининград, июль 2009-го…

…Пан Чески встречал их в холле. Бросив на него мимолетный взгляд, отец несколько отвлекся, чтобы посмотреть на Питера, но вдруг резко дернул головой. Он уже давно не удивлялся ничему, что было связано с его сыном, но вид доктора его все равно озадачил. Вацлав Чески оказался высоким седым мужчиной, лет которому можно было дать с равной уверенностью и пятьдесят, и шестьдесят. Очки без оправы на длинном, чуть опущенном книзу носу с горбинкой придавали ему вид скорее викинга, чем славянина. Костюм между тем на нем был синий, и это заставило отца улыбнуться краешками губ. Но перо – было. Кончик перьевой ручки виднелся из уголка нагрудного кармана пиджака и поблескивал в унисон очкам. «Не специально ли для этого он поместил в карман ручку?» – подумал отец, но вслух сказал тихо, невнятно:

– Здравствуйте.

– Не беспокойтесь, – поспешил объясниться доктор, – я говорю по-русски без акцента. Я долгое время жил в России, когда она была еще другой страной.

Его номер находился на первом этаже гостиницы и отличался сдержанной изысканностью. Альков, резная мебель и тяжелые шторы придавали помещению, чуть стесненному в размерах, атмосферу буржуазного снисхождения к гостям.

– Располагайтесь там, где вам покажется удобным, господа, – сказал доктор, выбрав для себя кресло, которое передвинул в центр комнаты.

– Я вкратце объяснил вам нашу проблему, – сказал отец, присев на краешек дивана, и Питер в очередной раз отметил для себя, что его проблемы с некоторых пор отец превращает в общие.

Чтобы хоть как-то отвлечь себя от порядком надоевшего рассказа об их проблемах, Питер принялся крутить головой. Время от времени он подносил руку к лицу и тер глаза. Ничего примечательного в номере он не обнаружил. Квартира в центре города, в которой он прожил всю жизнь, и то была интереснее, окажись он там сейчас. Все красиво, но красота, слепленная специально, не продуманная. «Комната для сна», – вдруг подумал про себя Питер. Ощущение Этого к нему уже пришло и жило. Как гипертоник привыкает к высокому давлению и уже не впадает в панику во время криза, так и мальчик, привыкнув к проклятью, относился к нему как естественному присутствию внутри себя.

– Вы утверждаете, что Питер ощущает, или, как вы сказали, предвидит то, что должно вскоре случиться? – спросил доктор, дослушав рассказ Макарова до конца. – Если я скажу, что он предвидит все-таки не все, я не слишком погрешу против истины?

В соседнем номере, разделенном с номером пана Вацлава стенкой, слышались вовсе не странные звуки. Ритмичный стук спинки кровати о перегородку, частые сдавленные женские вскрики – все это вкупе указывало на то, что совсем рядом, метрах в двух от отца и доктора, мужчина и женщина предавались любовным утехам.

Чески улыбнулся и сказал отцу:

– Хвалебная ода тишине и покою на улице Тенистой в уютной гостинице класса люкс привела меня сюда. Простите, что разговор приходится вести на фоне эмоционального экстаза. Стоит перейти в другую комнату?

– Если только это отнимает часть вашего внимания, – ответил отец. – Я служил до недавнего времени на флоте, и к присутствию посторонних шумов привык, как к звуку машин за окном. Правда, слышать такие шумы на подлодке мне ни разу не приходилось.

– В таком случае не стоит беспокоиться. То, что я слышу, не отвлекает меня от дела. Так перейдем же к нему.

Отец провел пальцами по идеально выбритому подбородку. Удивительное дело – Питер всего два или три раза видел отца с отросшей щетиной. Впрочем, давно ли отец появился в доме постоянно, и давно ли Питер стал обращать на это внимание?..

– Пан Чески, после долгих наблюдений я обратил внимание на то, что Питер ощущает приближение только тех событий, которые каким-то образом связаны с ним лично.

– Как это понять?

– Именно так, как я сказал, – спокойно ответил отец. – Он видит грядущие события, если они связаны с его прошлым, настоящим и будущим. Так или иначе, прямо или косвенно.

Доктор улыбнулся и посмотрел на сидящего с отсутствующим взглядом Питера.

– Почему – Питер? Откуда это имя? Как Питер Пэн, он любит чудеса и даже готов убедить в этом взрослых?

Начинался обычный разговор. Обычно, когда разговор доходил до этого уровня, отец включал «гэйм овер», брал Питера за руку и уходил. Но сейчас его отчаяние забрело так далеко, что Чески казался единственным из тех, кто может помочь.

– Питер… – сказал он и осекся. Боль о жене рвала его сердце. На какое-то время она замирала, но, когда по вечерам он оставался один перед фальшивым камином или когда возникала нужда говорить о ней, он чувствовал, как седеет еще одна ниточка, из которых соткано его сердце. – Мы с женой… мы мечтали о том, как переедем в Питер. Служба моя была в разгаре, мы познакомились здесь, но оба родом были из Ленинграда. И в какой-то момент довели себя до сладострастных экзальтаций, мечтая о переезде. И когда появился Питер, мы не долго выбирали ему имя. Он был поздний ребенок, все лучшее было связано с ним, поэтому мы не листали святочный календарь, чтобы подобрать нужное имя.

Покачав головой, Чески прижал спину к спинке кресла.

– Вы упомянули в своем рассказе жену, и упомянули так, как если бы она просто не пришла с вами за отсутствием свободного времени. Между тем мне кажется…

– Вам не кажется, так оно и есть.

– Когда?

– Год назад.

Чески сложил ладони вместе:

– Простите.

– Ничего.

Питер не слышал и части того, о чем говорил отец со странным человеком. Он уже встал и разгуливал по номеру. Больше всего мальчика занимала огромная фотография гостиницы «Анна», висевшая на западной стене.

– Папа, нам нужно уехать отсюда, – сказал он, немигающим взглядом глядя на фото.

Но отец был слишком занят разговором, сулящим некоторые надежды.

– Мы можем проверить ваши предположения, – проговорил Чески. – Но я должен поговорить с мальчиком… Питер! Питер, дорогой, подойди ко мне, – взяв его за руку, Чески потрепал мальчишку за щеку и назвал его по имени в третий раз: – Питер, скажи, ты чувствовал что-нибудь этой ночью?

Питер кивнул.

– Расскажи, – попросил Чески, мягко улыбнувшись.

Питер поежился – ему было неприятно смотреть в колючие глаза доктора, и пересказал все, что случилось этой ночью у окна.

Когда доктор отпустил руку мальчика, он казался удовлетворенным. Отправив Питера исследовать номер, Чески посмотрел на отца.

– Вы утверждаете, что мальчик чувствует только то, что касается непосредственно его. То есть предполагаете существование неких волн, исходящих от ситуации, которые, добираясь до ребенка, активизируют его аномальные способности, – Чески поднялся, обошел кресло и оперся на его спинку. – Ваша версия заключается в особой чувствительности ребенка на события, могущие стать катализатором его сверхъестественных способностей… Но только что услышанная история позволяет мне сделать вывод о категорическом несоответствии происходящего на улице с судьбой ребенка. Питер говорит, что ощутил некую фабулу об убийстве ребенка. Из его пояснений следует, что он ошибся, предчувствия обманули его. Однако мы с вами понимаем, что это не так. Мальчик не ошибся. Все дело в его еще недостаточном знании этого мира, не так ли?.. – не дожидаясь ответа, доктор поджал губы и развел руки в стороны. – Я могу поверить в особенности вашего сына. Но тогда к черту летит ваша версия о подневольной избирательности им происходящих событий! Каким образом разговор мужчины и женщины на улице мог относиться к нему прямо или косвенно?

Прежде чем ответить, отец попросил разрешения закурить. И только когда после трех его выдохов кабинет наполнился сизым, пахнущим вишнями туманом, Чески услышал:

– Когда жена была беременна Питером третий месяц, меж нами произошел разлад. И тогда она приняла решение сделать аборт. Я должен был уезжать, стоял на вокзале с чемоданом, а она в этот момент уже лежала в гинекологическом кресле. Но в последний момент что-то случилось, и я бросился к телефону…

Сделав еще одну глубокую затяжку, отец рукой развеял дым перед лицом.

– Меня долго не соединяли, потом медсестра отказывалась идти в операционную… потом она все-таки позвала доктора… В это время жена уже чувствовала, как анестезия овладевает ею… А потом вошел доктор и сказал ей, что звоню я. И что я прошу ее спасти жизнь нашему ребенку. И что я люблю ее…

Отец поднял влажные глаза и увидел, что Чески смотрит в спину Питера, и что взгляд этот пристален, и что не понять уже, в какой момент его рассказа Питер стал объектом такого сосредоточенного внимания.

– Малыш! – позвал доктор. – Подойди ко мне еще разок.

Питер послушно подошел к креслу и вяло моргнул.

– Ты сейчас говорил о необходимости вам с отцом уехать отсюда. Почему ты это сказал?

– Потому что скоро этой гостиницы не будет.

– Вот так… – Отец заметил, что доктор растерялся. – Как это понять, Питер?

– Так как вы только что сказали: вот так.

– И ты хочешь поскорее отсюда уехать, потому что тебе кажется, что гостиницы «Анна» скоро не будет?

– Именно так.

Чески взял Питера за локоть.

– Землетрясение, Питер? Наводнение? Или, быть может, метеорит?

– Последнее больше похоже на правду, – помедлив, ответил Питер.

Он устал. Он хотел высвободить локоть из цепкой руки этого старика, но боялся огорчить этим отца. Впрочем, Чески разжал пальцы по собственному желанию.

– Ладно, Питер, посмотри, что еще есть в этом номере. На столе в соседней комнате есть минералка. Ты хочешь пить?

Сообразив, что его уши лишают возможности слышать то, что для них не предназначено, мальчик кивнул и направился в другую комнату. На столе он нашел бутылку «Перье». Свинтил крышку и сделал глоток. Кресло стояло рядом. Он опустился в него и стал ждать. Он привык к ожиданию.

– Я предстал бы перед самим собой шарлатаном, если бы затянул алгоритм нашего разговора с целью оправдать обусловленный гонорар, – донеслись до Питера непонятные слова доктора. – Мой диагноз будет краток. Ваш мальчик при всей своей малоподвижности относится к категории гиперактивных детей. Разница лишь в том, что у тех это проявляется в непоседливости, таких называют – «егоза», а Питер живет внутри себя. Его защищает от внешних проблем сотворенный им мир иллюзий.

– Вы хотите сказать, что он лжет? – уточнил отец. – То есть вы увидели во мне человека, которого могут провести детские сказки? Но разве я не говорил вам, что эти сказки удивительным образом сбываются?

Питер слышал, как мягко скрипнуло кожаное кресло – отец встал из него.

– Пан Чески, я приехал к вам не для того, чтобы вы выяснили, притворяется мой сын видящим будущее, или же он на самом деле владеет этим даром. Я надеялся услышать от вас рекомендации по устранению этой проблемы.

– Если ваш сын видит будущее, господин Макаров, то это чудо, лишать которого Питера не стоит. Но я чуда не вижу. Скажите, вам известно что-нибудь о существовании понятия «совпадение»?

– А вам известно что-нибудь о чуде, благодаря которому мой ребенок вот уже несколько лет не спит?

– Это как раз не чудо, – вежливо заметил доктор. – Это болезнь. И ваш ребенок не уникален в этом отношении. Югославский крестьянин Дражкович не спал пятьдесят лет и умер в семьдесят четыре года, не чувствуя никаких проблем со здоровьем. Он был адекватен и жизнерадостен. Сейчас на Тибете здравствует монах Дава, который не спит вот уже девяносто лет. Он не проспал ни одного события на земле.

– В чем причина?

– Бессонница является одним из проявлений невроза, заболевания, в основе которого лежит изменение центральной нервной системы, возникающее в ответ на психотравмирующие жизненные ситуации. Изменения могут быть обратимыми, а могут навсегда оставаться особенностями человека. Вы спросили, в чем причина… – Питер услышал мягкие шаги доктора, но и они затихли быстрее, чем мальчик успел об этом подумать. Стало вдруг тихо, лишь возобновившийся непонятный стук о стенку и женские крики тревожили покой номера. Питер уже всерьез раздумывал над этим шумом и решил, что женщина в номере тренируется. И он решил развлечь себя поиском вида спорта, которым была так увлечена та женщина.

А Чески между тем вышел из-за кресла и встал напротив отца.

– Я не исключаю, что причиной бессонницы Питера может быть стресс, который он перенес внутри матери вместе с нею. Ваша жена после вашего звонка могла испытать сильнейшее потрясение. Ведь она уже видела орудие убийства своего дитя, когда вы позвонили в больницу… – Чески поправил очки. – Но я не могу позволить себе предположить, что Питер ясновидящий. Простите, господин Макаров, простите…

Питер немного послушал тишину, а потом – отца:

– Ванга предсказала, что в двухтысячном году «Курск» уйдет под воду. Многие ученые считали ее шарлатанкой. А он ушел. Путин так и сказал на пресс-конференции – «Он утонул».

«Я думаю, она на тренажере», – пронеслось в голове мальчика.

Тренажер издал несколько звуков – самых резких, громких, потом несколько медленных, и наступила тишина. «Пошла в душ», – подумал Питер. Он видел женщину, которая, сияя влажной от пота спиной, смахнула со спинки стула полотенце и направилась к двери, ведущей из комнаты…

Тяжелый вздох доктора – и Питер отрешился от видения и воспрянул духом. Отец говорил – «Питер, пойдем» – через мгновение после такого вздоха.

– Господин Макаров, все родители схожи в своем желании видеть своих детей поцелованных Богом. Расходятся они лишь в выборе места поцелуя. Одним нужно, чтобы их сын стал Эйнштейном, другим – Бобби Фишером. Третьим – Нострадамусом. Вашему малышу не повредила бы морская прогулка. Где-нибудь в аномальной зоне. Ей-богу. Отправьтесь в район Бермудского треугольника, острова Пасхи… Вступив в противоречия с силой природы, возбуждение мальчика утихнет. Он не провидец, он всего лишь перевозбужден. Вы знаете, что есть на то причины…

Питер удивился, что отец не звал его. Напротив, он услышал:

– Доктор, у вас есть серый костюм?

– Немного странный вопрос… Вы не собираетесь разыграть меня после ответа?

– Лучше скажите, есть ли у вас серый костюм?

– Он был на мне за полчаса до вашего прибытия, – донеслось до мальчика, – но в ресторане неловкая официантка опрокинула чашку с кофе, и несколько капель упали на брюки. После этого позавтракал я за счет заведения, но… почему вы спросили?

– Не обращайте внимания, – ответил отец. Очередная родительская уловка для продвижения своего несовершенного чада. Питер, мы уходим!

Усевшись в машине рядом с отцом, мальчик словно невзначай посмотрел на него.

– Что, снова никакого просвета?

Отец не ответил. После каждой такой поездки он страдал так, словно у него забрали Питера. И мальчик решил больше не расспрашивать. Отец наверняка придумает сегодня какое-нибудь развлечение.

Как только они выехали с территории гостиницы, Питер услышал этот шум. Сначала он был похож на раскат грома. Потом выровнялся в своем звучании и превратился в сплошной рев.

– Что за черт? – проронил отец, опуская стекло и прислушиваясь.

Рев превратился в невыносимый вой.

Встревоженный отец машинально нажал на педаль подачи топлива, и «Лексус» послушно устремился вперед, вдавив Питера в сиденье.

Когда слушать стало уже невыносимо и стрелки на приборной панели зашлись в треморе, отец остановил машину и быстро вышел из нее, оставив дверь открытой.

Питер отстегнул ремень и развернулся, встав на сиденье коленями.

Истребитель-перехватчик «МиГ-29» с раздирающим уши свистом пролетел последний километр пути и вошел в гостиницу «Анна», как в вагон с тринитротолуолом.

Питер видел, как отца подняло в воздух и он, кувыркаясь в воздухе, словно брошенная нервной девочкой кукла, беспомощно упал в двадцати метрах впереди «Лексуса». Сама машина подпрыгнула на месте и тут же осела, грохоча разбитыми стойками.

Падая на сиденье отца, Питер успел увидеть, как из-под машины в разных направлениях прыснуло что-то блестящее, коричневое…

Выбитое из стоек масло забрызгало дорогу и машину. То место, в пятистах метрах от Питера, где находилась гостиница «Анна», превратилось в оранжевый шар. Приподнявшись на руках, капитан второго ранга Макаров наблюдал за тем, как жирные клубы, пузырясь гигантскими волдырями, расходятся в стороны, накрывают, пожирая и обесцвечивая, деревья, строения и стоящие ровными рядами автомобили…

Из ступора его вывел странный стук. По асфальту прыгал, треща пластмассой, странный мяч. Теряя скорость, он совершил последний прыжок и покатился.

Макаров, немигающим взглядом смотрел, как к его ногам подкатывается окровавленный изнутри шлем пилота ВВС, на боковой части которого черной краской сияли лаком три цифры: 703.

– Морская прогулка… – прохрипел он. – Это – хорошая идея…

* * *

Глядя в бутылку, в которой виски оставалось еще на три пальца, Левша пробормотал:

– И как теперь понять, что убийство нашего гида в представлении твоего сына для нас неважно, а погнутая сережка в ухе девушки непосредственно относится к нам?.. Старик, сколько я тебе должен?

– Сто два доллара, сэр.

Выбросив на стойку сотню и десятку, Левша сполз со стула. Он увидел, что бармен берет в первую очередь десятку и пробует ее на разрыв, и усмехнулся.

– Смотри, Макаров, до чего может довести бармена один сумасшедший филиппинец. Тот запугал его червонцами.

– Каким образом?

– Этот филиппинец явился в бар, выжрал половину запаса водки и расплачивался ветхими десятками. И бубнил при этом, что нужно спать, если хочешь увидеть вот это, – и Левша показал пальцем на купюру, которую бармен разглядывал теперь на свет.

Раздраженно выхватив ее из рук негра, он выложил ему из портмоне купюру в двадцать долларов.

Некоторое время Макаров стоял молча, а потом, нахмурившись, словно отбиваясь от какой-то мысли, направился вслед за Левшой.

– Это немыслимо! – Сергей тряс телефоном, а его жена, уже отвернувшись от окутанного туманом океана, равнодушно взирала на его муки. – Здесь не работает связь! Двадцать первый век!.. Черт знает что!

– Радиоволны не могут пробиться сквозь туман, – объяснил, проходя мимо, Левша. Он пригладил волосы, не удержался, и посмотрел на Машу. Та отрешенно смотрела мимо него.

– Да! – зловеще каркнул в ответ ее муж. – А дождь теперь идет чаще, потому что спутниками все небо продырявили.

– Нам всем нужно выспаться, наверное. – Макаров привалился к стенке коридора.

– Да, иначе мы не увидим денег.

– Иначе мы не прибудем в конечную точку нашего путешествия.

Рука Левши остановилась, он едва прикоснулся ключом к замочной скважине.

– Что ты сказал?..

– Кто изображен на купюре в десять долларов, приятель?

Левша вставил ключ в скважину, разжал пальцы и выпрямился. Брелок стукнул по двери и стал раскачиваться, как маятник.

– Какой-то президент.

– Нет, старик. На этой купюре изображен первый министр финансов США Александр Гамильтон.

– Гамильтон?

– Вот именно. Я иду спать. Адью.

Проводив Макарова взглядом, Левша вошел в каюту, тяжело оперся о столик и постоял у иллюминатора. Он вспомнил Париж. Точнее, не Париж даже, а то кафе, которое стало отправной точкой его поездки в Центральную Америку.

Он бежал от себя. Из Булонского леса, от убитой пятью часами до этого леса девушки, от любви, которую хотел теперь забыть, но не мог…

* * *

Бармен этого парижского бара наливал ему со спокойной душой, не тревожась сомнениями. Он понимал, что за каждую порцию оплачено будет как за три. Тот, что сидел напротив него уже больше часа, нем и безлик из-за своих черных очков. Он был никакой, – можно было бы сказать, – если бы это подходило для определения. Просто мужчина в хорошем темном костюме, подошедший к экватору жизни. Положив на стойку руки, он играл браслетом на запястье и чертил взглядом иероглифы на зеркальной витрине с напитками.

До сегодняшнего дня он побывал в баре трижды. Предпочитал всегда виски и никогда – много виски. Немногословный, этим вечером он и вовсе не издал ни звука. Даже налить просил кивками. И пил сокрушенно, как яд, вяло и безжизненно. Третью за последние семьдесят минут порцию осторожно, словно опасаясь глотнуть лишнего, чуть трогал губами, – и бармен чувствовал, что делает это он потому только, что сидеть просто так за стойкой и гладить взглядом бутылки считает невозможным. По его лицу бегали разноцветные тени, в зале было довольно шумно, гремела музыка и крутились под потолком шары, оклеенные сотнями осколков битого зеркала. Иногда приходили в движение разноцветные лампы под потолком, и тогда черный пиджак мужчины окрашивался в фиолетовый, розовый, зеленый цвета. Дважды к нему приближались девушки и удалялись, не получив в ответ ни слова.

Два чувства: терпение, граничащее с равнодушием, и еще стоическое безразличие появлялись на его лице, когда музыка стихала и зал больно для глаз вспыхивал своим обычным освещением. Еще ни разу резкая вспышка не застала мужчину наедине с его обнаженными чувствами. Он жил внутри себя, и только внимательный наблюдатель мог разглядеть в глазах его, как сцепились в страшной схватке живущие в нем ангелы и демоны. Бой начался давно, и бармену казалось, что если отвлечься от музыки и прислушаться к звукам в глазах этого человека, то различить можно и стон, и со свистом режущие воздух удары мечами. Обесчещенные ангелы со срубленными крыльями, стоящие на коленях в груде малиновых перьев и молящие добить их, – хохочущие, истекающие кровью и сами едва не отдающие сатане душу демоны над их склоненными головами, – хруст тел под мечами и последние вздохи отходящих на небо душ, – если прислушаться и отвлечься от музыки, все это можно было услышать в глазах мужчины.

Но потом вдруг его глаза оживали, и в них появлялась открытая детскость. Эта невинная глупость, осчастливленная простым и однозначным пониманием сложно устроенных вещей. Колесо катится, потому что круглое. И жила эта детскость в сияющих восторгом карих глазах его до той поры, пока не сменяла ее наглая непринужденность. И тогда слегка изогнутым взглядом его можно было резать стаканы вдоль и поперек. И вдруг все исчезало. Влажнели веки – на мгновение, неожиданно для него самого, верно, едва уловимо, словно давая толчок не пережитому ранее чувству, – и тогда дрожала на ресницах мужчины вызывающая порядочность. И подходили проститутки, когда чувствовали скрип стаканов под издевательским взглядом его, и уходили без сомнений, когда приходило на смену взгляду этому новое.

Поиграв браслетом, он посмотрел на часы и, обнаружив, что стакан пуст, предложил бармену его наполнить. И еще раз потребовалось ему показать пальцем на стакан, чтобы бармен сообразил – до краев. В четвертый раз он выпил разом и, внимательно посмотрев по сторонам, вынул из кармана деньги. Бармен посмотрел ему в глаза и не обнаружил в них ничего. То же равнодушие, что и прежде. Соскользнув с высокого стула, мужчина покинул бар. Париж принял его и растворил среди своих улиц.

Его место тотчас занял один из посетителей.

– Что он хотел? – спросил он.

Бармен удивленно посмотрел на спрашивавшего и пожал плечами.

– Выпить и переждать, я полагаю.

– Вы знакомы?

Бармен огорченно покачал головой.

– Это страшный человек, – сообщил посетитель. – Он как черная метка. Туда, откуда он уходит, приходит беда.

– За последние три дня он был здесь четырежды, – прозвучал спокойный голос бармена.

– Он присматривается. – Подумав, что убедительного можно добавить к сообщению, вылетевшему из его пахнущего виски рта, посетитель добавил: – Он здесь кого-то выслеживает. В городе говорят, что он не щадит ни стариков, ни женщин. За деньги он запросто делает то, на что обычный человек не решится даже под угрозой гильотины. Ему неведом страх, он жаден до денег, как и всякое лишенное чувств существо. Ничего не слышал о любви, детский смех его раздражает как вой дрели в соседней квартире. Так говорят…

Бармен молчал, протирая сияющую зеркальным блеском стойку. Он взмахивал тряпкой, и стойка сверкала фиолетовым огнем. Потом еще – и стойка становилась розовой, снова взмах – и она уже сияет изумрудными искрами. В отсутствие четырежды побывавшего у него за три дня клиента лучи ламп били прямо в него, и переливающийся всеми цветами радуги бармен за стойкой напоминал уличного электронного прорицателя.

Посетитель мог бы еще добавить к сказанному, что своими глазами видел, как этот мужчина выстрелил в Булонском лесу в голову какому-то человеку. Но остатки соображения вовремя подсказали ему, что жив он до сих пор только потому, что у него хватило ума хранить молчание. Расплатившись за пару коктейлей и получив тяжелые стаканы, он сполз со стула и растворился в пахнущей духами и кишащей силуэтами тьме. Безразлично посмотрев ему вслед и желая убедиться в том, что день сегодня удачен, разноцветный бармен со звоном открыл кассу, чтобы подсчитать выручку.

Выйдя из бара, немногословный мужчина надел темные очки и прошелся по тротуару. Остановился у стойки с газетами, наугад взял и раскрыл какую-то. Не поворачивая головы, сказал тихо и твердо:

– Дайте мне одну.

– Какую именно, мсье?

– Я ничего в них не понимаю, – газета дрогнула в его руках. – Дайте самую свежую.

– Они все свежие, мсье.

– Тогда самую красивую.

Свернув и положив газету на место, он протянул сидящей в двух шагах от газетной стойки старушке сотню евро, бережно взял лилию, пересек улицу, сел за руль и отрезал себя от мира черной дверью.

Через полчаса он подъехал к дворцу Шайо. Огляделся, прежде чем выйти из машины, и только тогда вышел. Темные очки, аккуратно уложенные волосы, четко очерченные губы – портрет человека, приехавшего скорбеть. Он удачно вписался в пейзаж кладбища для аристократов – высокий мужчина, в дорогом костюме, при появлении которого женщины принимают выгодные позы. Он прошел в ворота кладбища Пасси и направился по центральной дорожке. Миновав несколько рядов аккуратных могил, мужчина нашел то, что искал, – белоснежный камень, окруженный невысокой, похожей на ограждение детской кроватки, оградкой. Он присел у могилы и положил к белому камню белый цветок. А потом Левша поднялся и вернулся к машине. Чтобы уже никогда не бывать здесь…

Глава 6

Отца разбудил не шум голосов на палубе. Питер понял это, потому что сам очнулся от духоты в каюте. Ему стало трудно дышать, и он беспокойно заворочался, но отец еще спал. В полузабытьи к Питеру привязалась собака. Он никак не мог понять, как мексиканец, этот старик с медальоном на шее, вдруг обрел собаку. Ведь раньше ее не было. Была молодая женщина, кажется, внучка старика. Но во сне внучка куда-то делась, зато появился этот бежевый лабрадор. Сначала он ластился, и Питеру это нравилось. Но потом шершавый язык и тугие бока, которыми лабрадор прижимался, Питеру надоели. Он решил уйти, но собака упрямо преследовала его своими ласками. Отца не было, он куда-то ушел. А старик не обращал на назойливость своего пса внимания, словно так и должно было быть. Питер уже не знал куда девать себя, потому что ласки лабрадора стали чересчур агрессивны. Он вышел из себя и прикрикнул на собаку. Та удивленно посмотрела на него и принялась за свое. Питер занервничал, занервничала и собака. Она словно специально выводила его из равновесия. И в конце концов в глазах ее – странное дело, эти глаза были человечьи – появилось раздражение. Собака чувствовала, что сильнее и может расправиться с Питером в два счета. Ее забавляла беспомощность, в которой пребывал Питер. И все закончилось тем, что он замахнулся на лабрадора, и тот, словно дождавшись этого, бросился на него своей зловонной пастью…

Питер очнулся и схватился за шею.

В каюте было душно. От отца исходил сильный запах алкоголя. Дышать было нечем. А на палубе, которая в отличие от предыдущего дня была залита светом, раздавались голоса.

«Скажите, а мы можем отправиться туда? – говорила какая-то женщина. – Я просто не могу пропустить это волшебное приключение!»

«Увы, миссис Арчер, все места уже заняты».

И в этот момент, тяжело задышав и тоже схватившись за шею, проснулся отец. Открыв глаза, он окинул каюту растерянным взглядом, но уже через секунду пришел в себя, встал и направился к окну.

– Сынок, мне снился ужасный сон, – улыбнувшись, словно оправдываясь за то, что проснулся после Питера, сказал он, опуская раму.

– Собака?

Отец не удивился.

– Верно. Ты давно проснулся?

С некоторых пор, чтобы поменьше говорить о проблемах мальчика, у них было заведено негласное правило: говорить не «предвидел», а – «видел», и не «очнулся», а – «проснулся». Чтобы все было как у людей.

– Только что, – ответил Питер и равнодушно сообщил: – Папа, кажется, на палубе собирают желающих прокатиться на остров.

Отец уже умывался в ванной, Питер слышал, как он энергично работает зубной щеткой.

– На остров? – Отец сказал это так, словно во рту у него был кусок горячей котлеты.

– Экскурсия.

«Ему нужно развеяться», – подумал Макаров, глядя на себя в зеркало и раздумывая, насколько приличным будет его появление на палубе небритым. Подмигнув себе, он решил сегодня быть небрежным.

В каюте он появился, вытирая лицо полотенцем.

– Почему бы нам не прокатиться, старик?

– Да, я очень хочу почувствовать землю под ногами, – сознался мальчик. – Но мы можем не успеть.

Через минуту они уже были на палубе, и отец разговаривал с мужчиной своего возраста, тоже чуть седоватым. Отец спрашивал, как называется остров. Мужчина, глядя на отца снизу вверх – он был сантиметров на десять ниже, – отвечал, что это небольшой остров в трехстах милях от Бермудских островов, что на нем еще сохранились признаки дикой природы и что было бы глупостью не воспользоваться возможностью прикоснуться к столь первозданному миру, тем более что поездка на остров входит в стоимость тура.

Катер уже качался у борта. Питер посмотрел вдоль борта и увидел еще один. Точно такой же формы и расцветки, катер-близнец качался в двадцати метрах ближе к корме.

– Это пассажиры второго класса, – объяснил отец. – Им повезло, потому что в стоимость тура тоже входит эта прогулка.

– Макаров! – раздалось сверху, и отец, уже стоявший на катере, поднял голову. У трапа, освещаемый со спины солнцем, стоял знакомый Питеру молодой мужчина с гладко зачесанными волосами. Кажется, он хорошо выспался и находился в хорошем расположении духа. – Помоги мне.

Отец легко забросил свое тело на трап и в два приема взобрался на палубу. Левша смотрел на него насмешливо, припоминая вчерашнюю выпивку. Подняв руку, он показал в щель под шлюпкой. Там, обняв опустошенную на две третьих бутылку гавайского рома, спал длинноволосый тип. Спал, поджав под себя обутые в кеды ноги и согнув их так, что в прорехи выглядывали загрубевшие, коричневые коленки. Это был упомянутый барменом филиппинец. Изо рта его тянулась тонкая нить слюны. Наверняка он видел какой-то сладкий сон.

– Перед тобой пассажир первого класса, – саркастически заметил Левша. – Он устал и решил отдохнуть. Ему силы нужны, чтобы завтра заработать и пропить еще один миллиард.

– Что ты хотел от меня?

– Я хотел закинуть это тело в катер и на острове отмочить его в соленой воде. Он зацепил меня этой десяткой.

– Мне кажется, ты хотел завладеть частью содержимого его бутылки, – заметил Макаров.

– Тебя не проведешь. Вообще-то я собирался завладеть всей бутылкой.

Подняв бормочущего в забытье проклятья филиппинца, они спустили его в катер. Там уже собралась немногочисленная компания из числа тех, кто хотел с пользой провести утро, – человек десять или двенадцать. Приняв со смехом мало что соображавшего пассажира – кажется, не у одного Левши в это туманное утро было хорошее настроение, – они уложили несчастного пьяницу на сиденье. Бросив взгляд на второй катер, уже отваливающий от борта, Макаров убедился, что и там желающих оказаться на острове не много. «Такое впечатление, что этой ночью все провалились в глубокий сон», – подумал он, чертыхнувшись и убрав с колена ногу филиппинца.

Мужчина, с которым он разговаривал перед посадкой, оказался их новым гидом. Прежний за какую-то провинность был якобы переведен во второй класс и теперь, если верить словам его преемника, находился со второй группой.

Между разрезающими воду катерами было не больше ста метров. Первый катер, с пассажирами второго класса, ушел вперед. О близком присутствии острова можно было только догадываться. Он был скрыт поволокой тумана. Удивительное утро снизошло на океан. Водная гладь, где бросил якорь лайнер, покачивалась в свободном от тумана пространстве, разбуженная, но не до конца проснувшаяся, она вразнобой, раскрывая секрет близости земли, волновалась, но не причиняла неудобств. Солнце хотя и скупо, но все-таки светило на нее, высвечивало ее краски, показывая то бирюзовую безупречность, то невзрачное смешение оттенков, название которым и подобрать было трудно.

Макаров посмотрел туда, где стеной, словно отделенный от лайнера стеклянной перегородкой, стоял густой туман. Где-то, далеко ли, близко, но там, куда указывал новый гид, был остров. Говорить о том, чтобы увидеть его сейчас, было нечего. В таком тумане с трудом обнаружишь ладонь своей руки.

– Теплое прибрежное течение, – пробормотал Макаров.

– Что?..

Он повернулся к сидящей рядом Маше. Рука ее, как показалось Макарову, находилась в руке мужа вопреки ее воле. Или же ему просто показалось.

– Холодный воздух и теплая вода. Вы видели утренний туман над рекой? Здесь то же самое. Сейчас туман стеной идет на остров, но не дойдет до него. Растает, выбившись из сил, и расплавится под солнцем.

– Как красиво вы рассказываете, – улыбнулась Маша.

– У этого мужчины слова не расходятся с делом, – вдруг сказала Дженни.

Все, кого интересовал этот разговор, повернули головы к черноволосой леди. Ее девочка, закутавшись в прихваченный в каюте плед, дремала рядом. Добившись желаемого результата, не сводящая с Макарова глаз красавица поспешно добавила:

– Он говорил о близости земли, так оно и вышло.

– Странно только, что, когда разговор об этом зашел вчера, командование судна и наши гиды не говорили об острове ни слова.

Сказав это, Левша вдруг утратил серьезный вид и рассмеялся.

Все посмотрели на него с удивлением, и даже Берта, раскрыв глаза, устремила на него сонный взгляд.

– Ничего, ничего… не обращайте внимания… – Он поднял руку и словно отмахнулся ею от мухи. Секунду он был серьезен, но потом вновь расхохотался.

– Что вас так развеселило на этот раз? – полюбопытствовал муж Маши, которая, воспользовавшись паузой, высвободила свою руку из его.

– Я просто не могу без смеха смотреть на этих двоих, – по-русски сказал Левша, отвернувшись в сторону. За его спиной трепыхалась от хохота сумка.

Все как по команде посмотрели на двоих итальянцев. Они сидели рядом, словно два петуха на шестке, держа ноги вместе и руки – на коленях. Собственно, на коленях держал руки только один, а второй положил их на кейс, уложенный на колени. В костюмах, туфлях и тщательно причесанные, в роли экскурсантов на дикий остров они выглядели весьма забавно.

– Мы хотели сделать сюрприз, – по-английски сообщил экскурсовод и обвел всех взглядом. – Компания «Реалити» решила сделать вам приятный подарок. Оттого-то и вся путаница – чайки, координаты…

– Кто говорил о координатах? – спросил Макаров, на всякий случай бросив взгляд на Левшу. Тот скосил взгляд на гида. – Кто и когда говорил о координатах?

– Господин Макаров, вчера вы испещрили чертежами всю салфетку. Помощник капитана принес ее в рубку. – Улыбнувшись, гид поднял обе руки, словно извиняясь. – Мы отклонились от курса всего на два градуса. Но разве этот подарок вам не приятен?

Макаров ничего не сказал. Просто еще раз посмотрел на Левшу.

– Вы и на салфетках умеете заниматься прикладной математикой? – многозначительно произнесла Дженни, называя его для всех на «вы».

Приобняв Питера и ожидая конца поездки, Макаров улыбнулся и стал разглядывать пассажиров. Всего их оказалось двенадцать человек, не считая гида и рулевого, ведущего катер в тумане. Он с Питером, Евгений, Дженни с Бертой, молодая пара – Маша и ее нервный и безутешный Сергей, беременная девушка в желтом платье, филиппинец и мужчина лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородой, в шляпке с короткими полями и узких очках. Макаров не помнил, чтобы тот произнес хотя бы слово за все те дни, что они были в открытом океане. Ну и, конечно, предмет всеобщего веселья – их можно было назвать сиамскими близнецами, когда бы они были похожи друг на друга, и у второго бы тоже был кейс – итальянцы.

Единственное, что тревожило Макарова, это похмелье. Это было первый раз, когда он мучился головной болью и учащенным сердцебиением утром следующего после выпивки дня. Его мутило, сердце словно переворачивалось в груди. Он никогда ранее не испытывал проблем со здоровьем, поэтому сейчас не мог правильно оценить свое состояние. Но если так чувствуют себя поутру все алкоголики, то Макаров готов был голову положить на плаху в ответ на предложение спиться и получить за это гонорар в миллион долларов. И чем дальше, тем самочувствие его ухудшалось с каждым часом.

– Вы плохо выглядите, – сказал ему гид.

– Да, кажется, вчера я перебрал лишку…

– Возьмите, – внимательно глядя на Макарова, гид, рассмотреть которого толком Макарову мешало похмельное состояние – он и на палубе беседовал с ним, морщась от неприятных ощущений, протянул ему на ладони две таблетки.

– Что это?

– Это поможет вам снять абстинентное состояние.

– И это всегда при вас? – удивился Макаров.

– Пассажиры первого класса как никакие другие испытывают перегрузки, – и гид отвернулся.

Дженни протянула Макарову бутылочку с водой. Казалось, она следила за каждым его жестом.

– Макаров, есть лучшее средство, – Левша помахал бутылкой рома.

Гид посмотрел на него, но ничего не сказал.

Стараясь даже не обращать внимания на бутылку, Макаров закинул в рот таблетки и жадно запил водой. И только сейчас обратил внимание, что не лучше чувствует себя и один из итальянцев. В начале поездки он держался так, как и его спутник – невозмутимо и с достоинством, но от Левши не укрылось, что итальянец-толстячок был единственным, кто потел в тумане, тер шею и оттягивал все ниже и ниже ворот рубашки. Когда же на хозяина кейса посмотрел Макаров, тот уже дышал со свистом и был красен, как рак.

– Вам плохо? – справился вездесущий гид.

– Не знаю, что с ним происходит, – в утренней тишине покоя резкий голос второго итальянца звучал почти истерично. – Он с утра не проронил ни слова, лишь кивнул в ответ на предложение проехать на остров, а сейчас… ему все хуже и хуже!

Это почти стало главным событием, но тут вдруг туман исчез. Случилось это неожиданно, словно господь утопил в тумане соломинку для коктейля и одним глотком опорожнил сосуд.

Ослепленные солнечным светом, пассажиры вздохнули и… задохнулись. Кто-то из женщин, кажется, это была Дженни, взвизгнул. Левша оторвал от губ бутылку и восхищенно привстал.

– Пресвятая Богородица, – вырвалось из уст итальянца.

Распахнувшиеся двери в рай очаровали всех одновременно. Это был остров. Лучший из всех, что приходилось видеть кому-то из них. Мягкий, с едва заметными бурунчиками прибой облизывал совершенно белый, словно его выстирали, песок. Пальмы накренились над водой, а за естественным, созданным природой пляжем раскинулись густые заросли. Первое, на что обратил внимание Макаров, была стая попугаев. Внезапное появление двух катеров испугало несколько сотен пестрых птиц, и они, фейерверком взорвавшись в небе, рассыпались и полетели в глубь острова.

В тумане катера отдалились друг от друга еще дальше, и теперь между ними было не менее трехсот метров.

– Вот так же, наверное, подходил к берегам Америки и Веспуччи с командой, – пробормотал Левша.

– Да, только у него не было таких мощных катеров, – усмехнулся гид.

Левша посмотрел на него и, совершенно не представляя, что на это ответить, занялся ромом.

Питер видел гору, уходящую от острова и тонущую в низко собранных над ним облаках. То был всего лишь растворившийся у самой земли, но еще не пронизанный сверху и не растопленный солнцем туман, окружавший сушу, но Питеру он казался облаком, спустившимся с небес. И оттого остров казался ему подпоркой неба, грозящего придавить море.

– Этот остров входит в гряду Бермудских островов, и находится он в двадцати милях от главного острова Бермуда, – крикнул гид. – Он не заселен людьми, это место – пристанище путешественников, решивших в последний раз перед цивилизацией напиться из ручья.

Когда катера уткнулись носом в землю и пассажиры «Кассандры» стали прыгать на песок, Макаров, не сводя глаз со второго катера, сказал гиду:

– Этот человек совсем плох, мне кажется. Его необходимо вернуть на корабль.

Итальянца вели на берег двое: его спутник и тот самый мужчина с аккуратной бородой, считавший молчание богатством, растрачивать которое попусту не намеревался. Евгений дотащил филиппинца до кустов и свалил с плеч.

– Я уже сожалею о своей шутке, – бросил он, почувствовав приближение Макарова. – Мне никто не платит за переноску этого груза.

– Вас никто и не просил этот груз таскать.

– Но с ним случился бы солнечный удар, если бы я не отнес его в тень!

– Если бы он спал под шлюпкой, его не нужно было бы носить.

Посмотрев на Макарова, сплюнув и ухмыльнувшись, Левша отошел в сторону и стал осматриваться.

Пассажиры второго класса уже пересекли пляж и вошли в джунгли. Половина пассажиров первого класса последовала их примеру. Рядом с катерами остались только итальянцы, бородатый молчун, гид и Макаров. Левша, немного подумав, глотнул рома и направился к зарослям. За Питера Макаров не беспокоился. Его взяла за руку и повела с собой Дженни.

Он посмотрел на второй катер. Гид не торопился в джунгли. Усевшись на песок, он снимал ботинок, и по его намерениям было понятно, что он собирается из него вытряхнуть что-то.

– Случалось ли с ним подобное раньше?

Услышав это, Макаров обернулся. Так вот, оказывается, как звучит голос бородатого. Вопрос был задан товарищу итальянца, и тот, волнуясь больше, чем следовало бы при простой болезни друга, бормотал что-то и хватался за голову.

– Вы слышите меня, черт вас побери?

– Да какое вам дело, черт вас побери?! – вскричал итальянец. – Время ли сейчас утолять ваш праздный интерес?!

– Я доктор. И вижу, что у вашего друга шок. Это либо пищевая аллергия, либо реакция на лекарство.

Итальянец вытер лицо, лоснящееся потом. Этот остров явно не был предназначен для прогулки в костюме.

– Он избегает принимать снотворное, это я знаю. – Подумав, он добавил: – Один раз подобное с ним случилось, когда врач лечил его от депрессии.

Бородатый посмотрел на Макарова, потом на гида.

– Мне срочно нужен мой саквояж. Отвезите меня на корабль. Сейчас же.

– Что случилось? – заволновался гид.

Макаров, молча наблюдая за происходящим, сел на белый песок.

– Этот человек под действием бензодеазепинов или барбитуратов. Сказать точно я не могу. Нам нужно вернуться на корабль за моим саквояжем или доставить этого человека на борт.

– Быть может, все не так страшно? – спросил гид, склоняясь над тучным итальянцем, который, похоже, отдышался и теперь выглядел менее ужасно. От лица его отхлынула краска, и лишь пузырящаяся в уголках губ слюна напоминала о недавнем припадке.

Стиснув зубы, доктор подошел к гиду, и Макаров расслышал, как он тихо сказал:

– Если я не окажу ему помощь, то в течение получаса он умрет.

– Невероятно, – гид зашагал к катеру. – На корабле есть дубликаты ключей, я сейчас привезу вам ваш саквояж!

– Почему бы вам не прихватить с собой доктора, чтобы облегчить поиски саквояжа? – крикнул вслед ему Макаров.

– Доктор нужен здесь! Разве вы не понимаете?

– Понимаю, – пробормотал Макаров и поднялся. – Точнее сказать, почти понимаю… Позвольте я вам помогу…

Он уже почти снял с колен лежащего больного кейс, как вдруг второй итальянец вцепился в кейс мертвой хваткой.

– Оставьте нас в покое!..

– Но я хотел…

– Оставьте, я сказал!

Макаров отошел и стал смотреть, как катер, табаня, задом отходил от берега. Рядом с ним бугрилась, словно кипящее молоко, вода. Она взрывалась пузырями, но тут же, растекаясь, снова превращалась в качающуюся бирюзу.

– Нам нужно укрыть его от солнца, – сказал доктор. – Помогите мне.

Взяв итальянца за ноги, Макаров послушно понес его, уже не красного, а бледного, как саван, к зарослям.

– Вы сказали – барбитураты. Неужели снимающие приступ эпилепсии препараты способны довести человека до такого состояния? Ведь для этого нужно специально принять лошадиную дозу.

Не дождавшись ответа, Макаров увидел, как туман, словно доживая последние минуты, стал стремительно надвигаться на остров. Он был уверен, что минут через десять можно будет увидеть «Кассандру», бросившую якорь в двух милях от берега.

Туман наполз на берег, проглотил пляж, но у прибрежных зарослей остановился. Его не пускала стена исходящего от джунглей тепла. Вглядевшись, можно было различить утонувшие в густой серой мгле, склонившие над водой головы, пальмы.

Собравшись было уже идти на поиски Дженни и сына, Макаров вдруг остановился.

Послышалось или так и было?

В любом случае он услышал очень странный звук, который не был связан с появлением здесь людей.

Сердце в груди провернулось, словно кувыркающийся в высоте голубь, и снова забилось ровно. Внутри Макарова колыхалась бесформенная масса тревоги, тошнотворного чувства и невероятного дискомфорта. Он давно бы уже зашел в чащу и проблевался, если бы верил, что это поможет.

Хотелось пить. Если это похмелье, то почему бы не попробовать вылечить подобное подобным? Где этот красавчик с ромом?

«В конце концов я должен найти Питера», – оправдал свое желание Макаров и двинулся в чащу…

На границе между обжигающим песком и духотой кустарника остались трое, и один из них, врач, немного нервно заметил:

– Если вы оставите этот дурацкий кейс в покое, вы будете более полезны своему товарищу.

Ничего на это не ответив, но и не выпустив чемоданчик из рук, итальянец подсел поближе, выражая готовность помочь, как только представится случай.

– В вашем кейсе есть вода?

Воодушевленные голоса пассажиров и восхищенные возгласы женщин давно затихли. Поэтому вопрос прозвучал неожиданно громко. Но ответа на него не последовало.

– Вы меня слышите, любезный?

– В этом кейсе нет воды.

И итальянец подтянул чемоданчик еще, хотя ближе, казалось, уже некуда.

Поджав губы, доктор стал заворачивать рукав пиджака лежащего итальянца, чтобы еще раз нащупать пульс. Мешал рукав сорочки. Недолго думая, он рванул манжету, и обнаженная рука итальянца безвольно упала на песок.

На тыльной стороне предплечья, у самого локтевого сгиба, доктор заметил кровь. Схватив руку и, невзирая на протесты мешающего ему свидетеля, он повернул руку.

Это была не кровь. На руке полумертвого тучного итальянца красовалась мастерски выполненная красной тушью татуировка…

Кастель Гандольфо, июнь 2009-го…

У перил перед открывающимся видом на западную сторону озера они стояли всего несколько минут. Они были здесь впервые, и этот волшебный провал вниз, словно провал во времени к долине рая, очаровал их суровым величием. Дорога от Рима к Кастель Гандольфо заняла всего полчаса. И сейчас, стоя на балконе, двое мужчин взирали на открывшийся простор, уже не раздумывая над тем, почему именно это место Папа выбрал для своего пребывания.

– Здесь сын Энея Асканио основал Альба Лонга, здесь родились Ромул и Рем… Франческо, мы стоим на месте, откуда началась земля латинская…

Сказав это, один из мужчин повернулся к своему спутнику. Оба они были полной противоположностью друг другу. Схожи они были разве что возрастом – обоим было не больше сорока и не меньше тридцати пяти, в остальном же, словно по остроумной задумке Господа, созданы они были как доказательство мысли о бесспорности единства духа вопреки разности внешнего. Восхитившийся местом, вселявшим в него благодать, был низок ростом, тучноват, словно набриолиненные, иссиня-черные волосы его были аккуратно зачесаны назад. На нем был костюм итальянского мастера, имя которого в данный момент не имеет значения, остроносые туфли и рубашка с распахнутым воротником, словно отрицающим само существования галстука. Глаза его, карие, живые, двигались медленно, но, казалось, захватывали все, словно фотографировали. Привычка держать руки сцепленными на животе, чуть приподнятый подбородок и отсутствие желания уподобляться человеку деловому выдавали его причастность к религии. То же самое можно было сказать и о втором, который был тем не менее более строг взглядом и руки держал на перилах. Когда нужда в этом исчезала, он засовывал их в карманы. Темный костюм его между тем не был черен, а голос не выглядел простуженным, как у первого, звучал как звук наполняемой вином чары – был спокоен и тих.

– В одна тысяча восемьсот семидесятом Италия лишила Ватикан имущества, и Папы перестали посещать Кастель Гандольфо, как приют для их душ. Но пятьдесят девять лет спустя Италия подписала конкордат со Святым Престолом, и один из его пунктов возвращал Кастель Гандольфо Ватикану. Папа Пий XII занимался там овцеводством, Павел VI именно здесь предстал пред Христом. Эти стены видели многое из того, что непозволительно видеть простым смертным.

– Прости, но не тебе мне это рассказывать, и не мне тебя слушать.

Его приятель понимающе улыбнулся.

– Да, а на гербе города не стрелы, пронзившие тело святого Себастьяна, – продолжил тот, кого назвали Франческо, – а олимпийские кольца. – В его голосе слышалось, что он тоже взволнован, и, быть может, даже больше первого, но что-то не позволяло ему мыслить спокойно и взвешенно. Быть может, разговор, который должен был вот-вот начаться.

Оба собирались заговорить снова, но вдруг голоса их прервались, и мужчины словно по команде опустились на колени и склонили головы.

– Встаньте, – услышали они, повиновались, но поднять головы не посмели.

Пройдя мимо, Папа встал и положил руки на перила…

Глава 7

Чем дальше в джунгли углублялся Макаров, тем хуже становилось ему. Лицо его блестело от пота, а губы, наоборот, ссохлись и потрескались. Сердце ухало, словно обрывалось и падало в колодец, обессиленные ноги почти не чувствовали земли. Он шел вслед за группой, спотыкался, останавливался, чтобы передохнуть, и шел дальше.

Звуки голосов странным образом присутствовали рядом. Иногда ему казалось, что они кружатся рядом с ним, как мотыльки. Сколько он прошел? Не может же остров быть бесконечным…

Он схватился рукой за дерево. Одна из веток с шипением шевельнулась, и он отдернул руку. Питон тигровой окраски толщиной с руку уползал прочь.

Сделав еще несколько шагов, Макаров рухнул на колени. Он вдруг испугался, что никогда не увидит Питера. Это было последнее, что связывало его с жизнью, наверное, поэтому он и вспомнил сына. Сердце как-то неуверенно стукнуло и затихло. В уши ворвался шум прибоя. Открыв рот, Макаров стал хватать воздух, как собака, как отключенный от кислородной подушки больной.

«Питер…»

Он упал лицом в траву и последнее, что запомнил в ушедшей от него жизни, было стремительное шевеленье лапками какого-то насекомого, пытающегося выбраться из-под его щеки…

Макаров вышел из дверей жизни и оказался в преддверии другого мира. В этом мире жили уродливые твари, совершенно голые, с деформированными признаками половой принадлежности, с желтыми глазами и осколками зубов во рту. Кто-то из тварей, капая слюной на его лицо, прижался пастью к его руке, но вдруг что-то случилось.

Твари – две или три их было, Макаров не мог считать, лежа на животе – вскочили на ноги и, сливаясь с листвой синюшными телами, беззвучно скрылись. Галлюцинации прекратились. Он был на пороге.

Макаров лежал и видел небо. Над ним проплывали облака, они были похожи на разбредшуюся по огромной голубой лужайке отару овец. Был бы он наполнен жизнью, он обязательно подумал бы о том, как это он видит небо, когда обращен к нему спиной.

А потом кошмар сменил тему. Боль пронзила правую руку Макарова.

И наступила тьма.

«Питер», – было последней его мыслью.

* * *

Люди, с которыми последовал внутрь острова Питер, стояли напротив водопада и оглушенно молчали. Где-то по дороге вышло так, что все смешались. Первый класс… второй класс… Люди, следуя известным только им одним мотивам, разыскали друг друга в тропической глуши. Теперь у водопада, придавленные его великолепием, стояли шестнадцать или семнадцать человек. Поразивший их восторг был слишком велик для того, чтобы они говорили. Скала высотой с двенадцатиэтажный дом – блестящая от мороси скала, покрытая зеленой порослью, – по ней струился, разбиваясь о неровности и снова собираясь в единый поток, водопад. Он стремительно несся с высоты и с грохотом падал в подставленную чашу озера.

– Как хотите… – произнес Левша, скинул сумку, шорты и бросился в воду прямо в рубашке.

Его пример оказался заразительным. Еще трое или четверо из тех, кого не пугала холодная вода, скинули одежду и последовали за ним.

Вода была настолько прозрачна, что, опустив голову и открыв глаза, Левша увидел под собой косяки разномастных рыб. Они скользили под ним, сыто шевелили плавниками и, двигаясь по известному только им маршруту, подставляли под солнечный свет бока. И тогда из черно-серых они превращались в ослепительно серебристых.

Левша плыл и пил воду. И ему казалось, что никогда еще он не пробовал более вкусной воды.

Сорокаградусный ромовый хмель выходил из него толчками – он чувствовал это. С берега ему улыбалась Дженни, и он улыбался ей. Левша видел, как, посмотрев на спутников и что-то шепнув Берте, после чего та перехватила руку Питера, женщина спустилась к воде и выбралась из плена одежды. Левша взволнованно откинул волосы на затылок и, как только Дженни бросилась в воду, закрыл глаза и, смешно поджав губы, нырнул…

Он видел в этой воде так, как если бы был вне ее. Стройные ножки Дженни шевелились в нескольких метрах над ним. Сделав еще движенье, он вытянул руки и прикоснулся к ним. А потом неожиданно для себя привлек одну из ног к своему лицу и прижался к ней губами. Дженни отдалась его рукам без сомнения и каприза. Вынырнув, он наткнулся на ее еще горячие после солнца, взволнованные губы. На мгновение они слились в поцелуе, но Дженни тут же отстранила его и, посмотрев долго, внимательно, поплыла к водопаду.

Рука Питера тоже была горячей. По ней струился пот, и он знал, что Берте неприятно держать его за руку. Сделав вид, что хочет умыться, он высвободил свою руку и спустился к воде.

– Папа, – шептали его губы.

Минуту назад он видел странную картину: отец лежит на спине, а над ним, глумливо щерясь, шевелятся какие-то странные животные. Питеру почему-то казалось, что они хотят сожрать отца.

Вечером отец ему сказал:

– Питер, мы немного устали. Правда? На меня необъяснимо накатывает тревога, поэтому и ты можешь видеть странные картинки. Оказавшись в другом полушарии, мы не успели поменять зависимость от прежнего. – Он усмехнулся и, подбивая подушку, добавил: – Ну и потом не стоит забывать, что мы в Бермудском треугольнике.

Сказав это, он вдруг вскочил с постели и бросился к двери. Питер вспомнил: отец ожидал прихода официанта с зеленым чаем, да, верно, совсем забыл об этом. И теперь, когда в коридоре брякнуло что-то о поднос, он вспомнил. Отец открыл дверь и заговорил с кем-то по-английски. Разговор был немного нервным, в коридоре открылась еще одна дверь. В беседу вмешался кто-то третий. В конце концов отец появился в каюте с блюдцем, на котором стояла чашка, и захлопнул дверь, когда ему что-то говорил тот, третий, не официант.

– Они забыли приготовить мне чай. Они вообще обо мне забыли. Но помнили об итальянце, заказавшем кофе. Пусть теперь подождет итальянец, – сказал отец, забыв о сне и поставив чашку на столик. – Я буду пить кофе.

Отец дома часто пил кофе на ночь. Мама говорила, что это дурная привычка, что пить кофе на ночь – вредно. Но отец ее не слушал. Он мог встать ночью и поесть борща, утром съесть огромную тарелку каши и выпить перед сном несколько чашек эспрессо (мама пила только этот кофе, другого не признавала). С уходом мамы отец вдруг изменился до неузнаваемости. Словно замаливая грехи собственного упрямства при ее жизни, он стал соблюдать принятые правила жизни: на ночь пил только зеленый чай, упорядочил просмотр телевизора, и только одна привычка на двоих осталась у них: еда по ночам.

Выпив кофе, отец выключил наконец свет и забрался под одеяло.

– Папа, ты скучаешь по маме?

Он ничего не ответил.

А под утро Питер слышал, как его отец, крепкий и сильный мужчина, тяжело дышал, накрывшись одеялом с головой.

Ночью Питеру привиделась собака. Он не стал говорить об этом отцу. Очень часто случалось так, что мальчик видел картины, поражавшие его своей фантастичностью. На него нападал водяной человек, придавливал всей своей влажной тяжестью, а наутро выяснялось, что к обеду ожидается проливной дождь.

И вот сейчас Питер стоял у воды, смотрел на свое отражение и думал, что могут означать твари над распростертым телом отца. Но куда бы он ни уводил свои неокрепшие мысли и как бы ни настраивал себя на взрослое толкование действительности, у него ничего не получалось. Лишь страшная, липкая тревога разливалась по его телу, уверяя в том, что тварей может и не быть, и отец, быть может, не лежит, а, наоборот, стоит. Но как бы ни поворачивал Питер свои рассуждения, все равно выходило, что отцу сейчас очень плохо.

Он сказал об этом вышедшей из воды Дженни. Холодная воды странным образом придала ее губам и щекам розовый нежный оттенок, и она, кажется, даже улыбалась. «Так хорошо себя чувствуют люди, впервые за несколько дней ступившие на землю», – подумал Питер и сказал Дженни:

– Нам нужно идти назад.

– Почему? – улыбнувшись и потрепав его за волосы, она наклонилась и подняла шорты.

– Мне нужно разыскать отца.

– Наверное, Питер хочет пить, – предположила Берта. – Он сильно вспотел, рука у него – хоть выжимай.

Левша вышел из воды. Его крепко сбитая фигура заставила Дженни чуть отвлечься.

– Не мучьте пацана, он всего лишь переживает за отца, – бросил он, ни на кого не глядя и наклоняясь, чтобы поднять шорты. И добавил по-русски, обращаясь к Питеру: – Малой, что случилось?

– Меня беспокоит отец, – ответил Питер.

– Что он говорит? – спросила Дженни.

– Пустое. Он хочет к отцу.

Кто-то из путешественников высказал мысль о необходимости возвращаться.

И в этот момент выяснилась странная вещь.

Ни одного из двух гидов рядом не было.

– Это еще сырой маршрут, – предположил молодой мужчина лет тридцати пяти—тридцати восьми, – еще не все детали отработаны, еще не приработались сотрудники. «Реалити» – молодая компания. Но не стоит судить их за то, что они стараются изо всех сил.

– Очень разумная мысль, – с иронией и даже раздражением заметил Левша. – Не стоит судить их за то, что кто-то из нас может протянуть ноги, съев ядовитый плод.

– Я заметил у вас на плечах голову, – ответил ему мужчина. – Это убеждает меня в том, что вы не из тех, кто станет рвать с дерева незнакомый фрукт и есть.

– Сейчас вам на голову, которую я вижу, упадет какой-нибудь ядовитый паук и вцепится в темя. Было бы здорово, если бы вы при этом слово в слово повторили свои слова о простительности промахов молодой, развивающейся компании.

– Вы не русский, часом? – прищурился мужчина, разглядывая Левшу от пояса до лба.

– Ну, вы-то точно русский, – процедил тот, – потому что так поставить вопрос не придет в голову никому другому.

– Что странного в моем вопросе?

– То, что на него можно ответить как отрицательно, так и положительно, и при этом оба ответа могут оказаться как правильными, так и неправильными. Все зависит от слуха того, к кому ваш вопрос обращен, – Левша закинул сумку за спину, с которой расстался только на пять минут. – Мне надоело болтать с вами.

– Это потому, что я из второго класса, наверное.

– Мальчики, не ссорьтесь, – сообразив, что завязалась ссора, вмешалась Дженни и взяла Левшу за руку. – Мне кажется, нам нужно возвратиться и найти наших провожатых. Быть может, они заблудились?

Все рассмеялись. Кроме Левши и спорившего с ним мужчины. Питер был не в счет. Держа Берту за руку, он уходил в глубь леса.

* * *

Когда Макаров открыл глаза, он снова увидел небо. Да только теперь от отары овец не осталось и следа. Оставшись без пастуха, они разбрелись по голубому пастбищу, и сейчас он видел лишь смятые, похожие на клочки разорванного письма облака.

Несколько минут он потратил на то, чтобы приподняться на локте и попытаться все вспомнить.

Короткие, подбитые едва заметной сединой волосы его примялись и теперь торчали во все стороны. Тугой, почти стеклянный взгляд был похож на хмельной. Воспаленные глаза упрямо рассматривали окружающее и не находили ответа. Покусав губы, он растер квадратный подбородок и сел.

Память услужливо подсказывала лишь воспоминания об ужасном состоянии, которое он пережил. С утра его беспокоило плохое самочувствие. Сердце грозило выпрыгнуть из груди, все внутри дрожало и дергалось, ноги не слушались.

– Мне стало плохо, и я упал, – прохрипел он, облизывая сухие, как наждачка, губы. Во рту стоял отвратительный химический запах. Однажды Макаров по нечаянности выпил фальсифицированной водки. Его выворачивало наизнанку, а под вечер, когда жена отпаивала его какими-то травами, он чмокал губами и приводил в действие какой-то резервуар внутри себя, который при каждом чмоке порционно подавал к небу вонь технического спирта. Нынешнее его положение ничем не отличалось от той отвратительной картины, и разница состояла лишь в том, что в прошлый раз он лежал на диване квартиры в Калининграде, а сейчас не может встать с земли острова в другом полушарии. – Мне просто стало плохо, и я потерял сознание, – снова пробормотал он и, с трудом поднявшись, сел. Он не замечал, что разговаривает сам с собой, чего давно уже не было и что случалось с ним, когда он оставался в своей служебной капитанской каюте и тосковал по жене и сыну.

Поднимался на ноги Макаров долго. Но – удивительное дело – едва он ощутил тяжесть своего тела, ноги стали послушны. Словно и не было того ощущения беспомощности, когда он делал шаг и не был уверен, что нога ступит туда, куда нужно.

Он посмотрел на запястье. Следуя давней морской привычке отмечать по часам каждое событие, Макаров вспомнил, что от берега он отошел без четверти час. Сейчас стрелки его часов «Омега» показывали четверть третьего. Полтора часа ушло у него на то, чтобы посмотреть на часы, углубиться в джунгли, потерять сознание, обрести его и снова посмотреть на часы. Пытаясь сообразить, много это или мало, он решил вернуться на берег. Питер, слава богу, с группой, ему ничто не сможет навредить. И не исключено, что группа уже на берегу и ждет его. Посмотрев на солнце и сообразив, где находится место стоянки «Кассандры», он отправился в путь.

Через десять минут джунгли словно раздвинулись: поредев, они открыли похожие на голубые колонны просветы. И Макаров почувствовал в воздухе привкус океана.

Он вышел из леса, болезненно щурясь, спустился на берег, и уже через минуту переполнился тревогой. Питера и группы не было. Был доктор-англичанин. Уже без рубашки, в одной майке, сдвинутой на затылок своей короткополой шляпе и босой. Рядом с ним лежал первым почувствовавший себя плохо итальянец. Второй, сжимая меж колен кейс, развалился метрах в пятидесяти ниже к морю. Под кустами отчаянно спал филиппинец. Если не стараться приглядываться, то все очень напоминало привал перебравших собутыльников.

– Черт возьми, когда он проснется? – пробормотал Макаров, чтобы отмахнуться от усиливающейся тревоги. – Эй, док! Что здесь происходит?

Подойдя к англичанину, Макаров пристально вгляделся в лицо лежащего в костюме итальянца. Странное дело, как можно лежать на горячем песке в шерстяном костюме и при этом без капли пота на лице?

– Он уснул?

– Он умер, – невозмутимо посасывая трубку, ответил доктор.

– Умер? – повторил Макаров, сунул руку в карман и вынул сигареты. – То есть как умер?

– Как? Думаю, в мучениях. – Посмотрев на Макарова, который осоловело выкручивал пальцами из сигареты табак, доктор добавил: – Значит, это не вы отослали второй катер?

Разжав пальцы, Макаров выпустил сигарету. Она упала на песок, и ею тут же завладел втрое меньше ее размерами жук. Взвалив пустую сигарету на спину, он поволок ее к своему дому. Нечасто на этом острове оказывается приличный стройматериал.

Оторвав взгляд от англичанина, Макаров посмотрел на берег. Он был пуст.

Хуже того.

Туман испарился. Океан просматривался на двадцать миль, его можно было пронизать взглядом до горизонта.

Не было и «Кассандры».

Макаров повернул голову вправо, влево. Течение могло вместе с якорем оттащить «Кассандру» в сторону. Взбивая песок, он вскочил и направился к берегу, чтобы рассмотреть океан с высоты собственного роста.

– Не трудитесь, – сказал доктор. – Полчаса назад я занимался этим с тем же усердием.

Глава 8

– Я задал бы вам вопрос, не кажется ли вам все это странным, но не хочу выглядеть кретином, – добавил он, снимая шляпу и вытирая лицо. Под его шляпой обнаружилась аккуратная лысина.

Ошеломленный, Макаров вернулся к мертвому итальянцу и, не сводя с него глаз, хрипло спросил:

– Быть того не может, чтобы они в тумане ушли в сторону.

– Ваша фамилия Макаров, кажется? Я Джордж Донован. Решил провести две недели на море. Впервые за последние пять лет я выехал из клиники, намереваясь удалиться от скальпеля, ламп над операционным столом и звона кювет. И все это для того, чтобы на каком-то острове констатировать смерть человека от непереносимости его организмом бензодиазепинов.

В кустах неуверенно заворочался филиппинец. Он что-то искал хватательными движениями левой руки и глухо мычал.

– Счастливый человек, – заметил Донован, кивнув на него. – Когда он проснется, все вопросы уже будут поставлены.

– У вас есть список вопросов?

– Да, у меня есть список вопросов, – Донован поднялся и отряхнул брюки от песка. – Но нет списка ответов. Послушайте, Макаров, за те три дня, что мы в океане, только у вас я заметил способность мыслить здраво. Скажите, почему нас не уведомили о прогулке по острову еще в Гаване? Почему не работает сотовая связь? Как человек, который всю жизнь опасался принимать даже легкие седативные препараты, оказался вдруг напичканным бензодиазепинами? Почему ушел сначала один катер, потом второй? И где, в конце концов, «Кассандра»?

– Первый катер отправили вы, если не ошибаюсь. А корабль… – Макаров тронул взглядом океан. – Корабль…

Донован посмотрел в глаза Макарову и улыбнулся.

– Признайтесь, ведь вы сейчас пытаетесь объяснить ситуацию, зная, что это бессмысленно.

– Что за препарат вы назвали?

– Бензодиазепин – это гипнотик, угнетающий центральную нервную систему. Приятель мертвеца даже представления не имеет, где тот мог сыскать его на корабле.

Проведя рукой по волосам, спутавшимся и мокрым от пота, кавторанг оглянулся и оперся руками о колени. Стоять ему было по-прежнему тяжело. Хотелось пить, но спрашивать воду не имело смысла. Он знал, что у доктора ее нет. Пустая бутылка минеральной валялась под его ногами и казалась вспотевшей изнутри.

– Мистер Донован, каковы симптомы приема этого препарата?

Тот ухмыльнулся, встряхнул шляпу, надел на голову.

– Гипнотики применяются для понижения порога эпилепсии, для лечения невротиков. Симптомы – умиротворение, притупленное мироощущение, благодать… А не хотели ли вы спросить о симптомах передозировки или о последствиях приема препарата теми, кому он противопоказан? Или это мне показалось?..

– Именно это я и хотел спросить, – Макаров, не разгибаясь, сел на песок. – И у меня есть еще один вопрос, который я хотел бы поставить первым в вашем списке: где люди?

– Вы пошли вслед за ними, не я. Ответ на первый вопрос – перед вами, – Донован кивнул на итальянца. – Любезный! – окликнул он второго. – Подите-ка сюда!

Вцепившись в кейс, словно там хранилась его душа, высокий, смуглый от рождения итальянец послушно побрел к доктору. Казалось, с утратой друга разрушилась какая-то стена, позволявшая ему выглядеть неприступным.

– А если не смерть? – продолжал пытать доктора Макаров.

– Тогда галлюцинации, сердечные приступы, нехватка воздуха, гипертонические кризы.

Итальянец поставил кейс и сел на него. На отдавшего богу душу приятеля он старался не смотреть.

– Скажите, любезный, – спросил его, поправив очки, Донован, – что употреблял ваш друг в период с двадцати двух часов вчерашнего дня?

– Кофе.

– А еще?

– Только кофе. Ничего, кроме кофе. Днем в баре мы пили сок. Больше – ничего.

– В котором часу он выпил кофе?

– В двенадцать.

Донован посмотрел на Макарова. Он ожидал ответа не от него.

– А вам откуда это известно?

Макаров поднял бутылку, с сожалением осмотрел ее и швырнул в сторону океана.

– Я заказал зеленый чай. Но про меня словно забыли. Этот, – он кивнул на мертвеца, – попросил при мне кофе. Через полчаса после моего заказа. И ему несли кофе. Я забрал этот кофе и выпил. Я разозлился, что про меня забыли…

– А через десять минут Адриано принесли вторую чашку, – итальянец перевел взгляд на соотечественника, и глаза его наполнились влагой. – А сегодня утром он умер.

– Последнее вы могли бы нам не сообщать. Значит, кофе… – Донован снова поправил очки. – Если предположить, что бензодиазепин оказался в чашке кофе, он должен был начать действовать еще вчера. Ваш друг жаловался на что-то?

– На ночные кошмары, – снова поспешил с чужим ответом Макаров. – Док, мы можем поговорить с вами наедине?

Итальянец, словно речь шла о погоде, молча встал, прихватил кейс – Макарову показалось, что он сначала прихватил кейс, а уже потом встал – и направился к тому месту, откуда прибыл.

– Мистер Донован, два часа назад я потерял сознание, – Макаров, словно стесняясь этого, неопределенно махнул рукой в сторону джунглей, – вон там. Причиной тому было удушье и безбожное сердцебиение… Я думал, что умру. Я упал на землю, и мне привиделось, что я окружен свирепыми тварями… Совершенно голые, с иссиня-серой кожей… зубы как у собак… В общем, они склонились надо мной. Кажется, кто-то из них вцепился мне в руку. – Покусав губу, Александр опустил голову. – В общем, когда я очнулся, я был по-прежнему один. Поднялся и пришел сюда.

Донован слушал его внимательно, привычно глядя в глаза тому, кто объяснял причины своего недомогания.

– Поэтому если вы собираетесь предположить, что бензодиазепин оказался в кофе случайно…

– Вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что я почти силой перехватил кофе сегодняшнего мертвеца. – Выбрав из песка камешек побелее, Макаров прицелился и запустил его в ствол пальмы. Раздался глухой стук. – Официант прилагал все усилия, чтобы чашка кофе оказалась именно в каюте итальянцев. Но я ее буквально отнял. И ему через десять минут принесли вторую чашку. А сегодня утром я и итальянец испытали одинаковые ощущения. Разница лишь в том, что я сейчас могу вам это рассказать, а вот он, – Макаров посмотрел на труп, – вряд ли.

Донован чуть порозовел. То ли жара была тому причиной, то ли им овладел приступ профессионального рвения, но он зашевелился и снял шляпу. Снял и очки. Бросил их в шляпу и размял пальцами переносицу. Без шляпы и очков Донован был похож на учителя литературы.

– Вами овладели кошмары, у вас произошла остановка сердца. С вами приключилась, друг мой, клиническая смерть. И сейчас вы сидите и курите. – Доктор наклонил голову и вцепился в лицо Макарова взглядом. – Чем вы занимаетесь в свободное от путешествий по сомнительным маршрутам время?

– Если вас интересует мое прошлое, я был военным моряком.

– Ах, вот откуда такие познания в навигации… – расплылся в улыбке Донован. Но тотчас ее спрятал. – Но даже ваше здоровье титана не смогло бы вернуть вас к жизни, если вы переборщили с гипнотиком этого ряда и впали в клиническую смерть, понимаете?..

Макаров посмотрел на филиппинца. Тот сидел на песке и уже две минуты пытался сориентироваться. Макаров знал, что в последний раз филиппинец помнил себя с бутылкой рома на палубе корабля вечером вчерашнего дня.

– Нет, я вас не понимаю.

– А я не понимаю, зачем кому-то из официантов понадобилось травить Адриано.

– А почему вы решили, что к смерти Адриано причастна команда корабля?

Донован посмотрел туда, где остановился взгляд Макарова. На спину Франческо.

– Где я? – глухо поинтересовался филиппинец, пытаясь облизать совершенно сухим языком совершенно сухие губы – до Донована донесся звук шуршащей бумаги.

Донован пристально посмотрел на Макарова.

– А кто же, по-вашему?

Взгляд кавторанга тяжелел.

– Франческо! – крикнул он.

– Что вы собираетесь делать? – забеспокоился Донован.

– Покопаться в его чемоданчике…

– Что вам угодно? – спросил итальянец, и по его голосу нетрудно было догадаться, что он не меньше доктора обеспокоен настроением Макарова.

– Откуда и куда вы едете?

– Разве это вас касается?

– Теперь – да, – заверил его Макаров.

– А мне кажется, нет.

– Что в вашем кейсе?

– Это касается вас еще меньше.

Поднявшись, Александр угрюмо улыбнулся, отчего стал похож на волка. Он и впрямь стоял перед сухопарым Франческо как палач перед жертвой.

– Откройте свой кейс.

– Не пытайтесь заставить меня сделать то, чего я не хочу, – предупредил итальянец.

– А что будет, если я вас заставлю?

– Вы не заставите, – тише, но увереннее произнес Франческо, делая шаг назад.

– Мистер Макаров…

Александр протянул руку в сторону Донована, приказывая ему молчать.

– Что вы подсыпали в кофе своему попутчику?

– Вы, кажется, доктор, – проговорил бледный как полотно Франческо, обращаясь к Доновану. – Так примените свои знания, чтобы вернуть сознание этому человеку.

– Мистер Макаров, – повторил Донован, вставая так, чтобы оказаться между кавторангом и итальянцем, – попытайтесь меня услышать.

– Я весь внимание, – сказал Макаров, уже зная, что через мгновение отнимет кейс, чего бы это ему ни стоило.

– Если Франческо подсыпал своему спутнику бензодиазепин, то он должен был сделать это в каюте, после того как его принесет туда официант. Но первую чашку перехватили вы, она миновала Франческо, не так ли?

Макаров продолжал давить взглядом итальянца.

– А это значит, что в первой чашке, которую нес официант, бензодиазепины уже были! Вы с Адриано испытали сходные симптомы овердозы, он умер, а вы, к моему великому удивлению, нет! Но будьте же логиком, ведь вы военный моряк, черт вас возьми! – Донован уверенно смотрел в глаза Макарову, и хотя взгляды их не встречались, он понимал, что моряк несколько убавил пыл. – Как Франческо мог насыпать вам в чашку что-то на ваших глазах?!

– Хорошо мыслите, док, – согласился Александр. – Но и в вашем расчете есть промах. Вы упустили версию, что Франческо и кто-то из команды были заодно.

– Вы маньяк, – пробормотал, судорожно подрагивая бровью, Франческо.

– Я еще успею порыться в твоем кейсе, – пообещал Макаров, отворачиваясь.

– Вам не терпится попасть на тот свет?

На это Александр ничего не ответил. Теперь он был всецело озабочен отсутствием Питера и остальных.

– Где я?..

Донован благодушно положил руку на плечо обалдевшего филиппинца.

– Мы сейчас это обсуждаем.

Постояв, филиппинец двинулся в сторону океана. Отчаянно борясь с гравитацией и превозмогая чудовищное похмелье, он упрямо двигался к тому месту пляжа, где прибой облизывал белый песок.

– Куда он идет?

Вопрос доктора повис в воздухе. Перед ними был океан и ничего больше. Зайдя в воду по щиколотку, филиппинец уверенно, если так можно было назвать упрямое движение вперед, уходил к горизонту.

Когда он забрел в воду по пояс, Макаров сделал два шага вперед.

– С ним после рома не все в порядке.

– Может быть, он решил освежиться?

Макаров сначала медленно, а после ускоряясь с каждым шагом, направился вслед за филиппинцем. Уже было ясно, что тот не хочет пару раз окунуться, чтобы прийти в себя. Разбежавшись, Макаров бросился в воду. Догнать уходящего вдаль сумасшедшего ему не составило труда.

– Куда вы плывете, черт вас возьми?! – крикнул он, схватив опухшего от ночной попойки чудака за плечо.

Тот развернулся, и Макаров отшатнулся, ударив руками по воде.

На моряка смотрели полные безумия глаза.

– Я говорил – надо спать!.. Надо много спать!

Перехватив его за шею, отставной моряк потащил филиппинца на берег.

Тот яростно сопротивлялся. Он не хотел на берег.

– Вы все умрете!

Он кричал это, когда, перехватив его за пояс, Макаров вел его уже по берегу. Обмякнув и не оказывая сопротивления, филиппинец переставлял ноги и бормотал, как сомнамбула:

– Мы все умрем…

* * *

Нидо Сорбито, уроженец пригорода Манилы, рухнул на песок и закрыл глаза. Спутавшиеся волосы закрыли его лицо, и он перевернулся на бок, сметая их рукой. Нидо не спал с того самого дня, как на Кубе ступил на палубу «Кассандры». В позапрошлую бессонную ночь он решил посмотреть на воду. Она всегда его успокаивала, так, быть может, она и сейчас успокоит его так, что он сможет уснуть?

Выбравшись из каюты, он запер дверь, прошел по длинному коридору и поднялся на палубу. Он не мог дать себе отчет в том, что сделал, но когда над его головой, на потолке, играющем и роль пола капитанской рубки, раздались шаги, прижался спиной к стене. Прошел вдоль нее и оказался в углу, рядом с освещенной площадкой, куда вела лестница сверху.

Двое спускались по ней молча и сосредоточенно.

Нидо всегда был человеком набожным и поступков, свойственных людям любопытным, не совершал. Окажись он сейчас в родном Кэсоне, пригороде Манилы, он очень бы удивился своему подобному поступку. Но здесь, когда странностями было окутано каждое событие, он словно натянул на себя невидимый защитный костюм, спасающий от неприятностей. Прижавшись к стене затылком, словно это помогало спрятаться всему ему, он навострил слух.

– Вы не поставили меня в известность о ваших планах, – услышал Нидо голос, который впоследствии уже никогда и нигде не слышал. – Кажется, еще в Гаване я говорил о том, что отказываюсь этим заниматься.

– Пирс, – ответил кто-то голосом, который Нидо будет слышать весь последующий день, – вам нужно расслабиться. Подумайте о будущем, напейтесь, в конце концов. Но завтра вы…

– Я отказываюсь.

– Вы отказываетесь от пятидесяти тысяч долларов только из-за того, что вам предлагают путешествие в рай? – удивился знакомый Нидо голос.

– Вероятно, представления о рае и аде у нас разные, – ответил кто-то, – то есть я хотел сказать, что для вас рай то, что ад для меня.

– Вы осложняете ситуацию, Пирс.

– Плевать мне на вас, ублюдки!.. Плевать!..

Его крик вдруг прервался, хотя Нидо предполагал, что этот человек сказал далеко не все. В такие минуты люди говорят больше, забывая о том, где находятся.

Крик оборвался неожиданно. Глухой удар, от которого Нидо снова вздрогнул, звук, похожий на тот, как если бы, не нажимая кнопок, выпустили воздух из аккордеона, и – неразборчивый грохот шагов по палубе.

– Помоги мне! – послышалось наверху, и Нидо услышал топот еще одной пары ног.

Невнятный шум и – плеск за бортом. Так падает в воду что-то тяжелое.

– Спустись вниз и выясни, нет ли на палубе пассажиров. Черт бы побрал их бессонницу…

Похолодев от страха, Нидо переступил вдоль стены и бросился бежать по палубе под капитанской рубкой. Он бежал и благодарил себя за лень, из-за которой не переобулся из мягких тапочек в повседневные сандалии.

Он скрылся за поворотом, когда на палубу кто-то спустился. Нидо видел, как луч фонаря ударил вдоль палубы, едва он успел убрать свой зад за угол.

– Пресвятая Богородица… – прошептал он. – Что здесь происходит?..

У него тряслись руки, когда он входил в свою каюту.

– Нельзя выходить до утра. Нельзя ни с кем говорить. Нужно спать. Много, крепко спать в кровати, – проговорив все это, он решил выпить, намешав в выпивку трав для сна.

Но вспомнил, что у него нет алкоголя, который сыграл бы роль катализатора.

«Завтра я напьюсь, вернусь в каюту и буду спать», – подумал он.

Решив пересчитать наличные, он вынул бумажник, и первой в его руке оказалась купюра в десять долларов. Он уже собрался было сунуть ее в карман – у Нидо был бумажник, набитый кредитками и деньгами, но не было привычки носить его с собой, – как вдруг что-то привлекло его внимание.

– Гамильтон, – прошептал он. – Город, дорога в который растворилась в океане…

Он с трудом дождался утра. Выйдя на палубу, он машинально посмотрел за борт. И ничуть бы не удивился, если бы увидел стайку акул, следующих за «Кассандрой». Рыбы быстро привыкают к тому, что их кормят у конкретного места.

* * *

Все путешественники, среди которых были Дженни, Левша и Питер, вернулись через полчаса. Филиппинец к тому времени уже успокоился, и одежда его высохла. Он сидел, поджав ноги и уставившись бессмысленным взглядом в океан. Много кто в это утро смотрел в океан… Успокоился и Макаров, притих и итальянец.

– Что это значит?

Доктор Донован поднял на Левшу тяжелый взгляд.

– Обычно на этот вопрос отвечаю я, – сказал он. – Но мне лень объяснять очевидное.

– Разве вы не видите, что он мертв? – спросил Левшу Макаров.

– Где… корабль? – раздалось из толпы, сгрудившейся вокруг тела.

– На этот вопрос обычно отвечает мистер Макаров, – сообщил доктор.

– Я думаю, что корабль ушел, – скрывая раздражение, сказал тот. – Кто-то хочет со мной поспорить?

– Господи! – капризно вскрикнула беременная девушка в желтом платьице, больше похожем на рубашку. – У меня есть телефон! – И она стала рыться в своей холщовой сумке.

– Вам повезло, – равнодушно сообщил Донован. – Я свой оставил в каюте. За ненадобностью. – Убедившись, что девушка не прекращает поиски, он махнул ей рукой: – Оставьте это! Здесь им можно только давить комаров.

– Что здесь происходит? – От группы отделился мужчина лет тридцати пяти, крепкий, загорелый. Через все его лицо пролегал чудовищный шрам. Шрам начинался в низу левой скулы и уходил вверх криво сросшейся раной, оканчиваясь уродливой, разлапистой вилкой под самым глазом.

– Я думаю, что свет на это может пролить человек, находящийся среди нас.

Услышав слова Макарова, итальянец встал с кейса и крепко взялся за его ручку.

– Мистер Макаров… – умоляюще проговорил Донован.

Но Макаров уже шел к итальянцу. Толпа невольно разошлась и сомкнулась большим полукольцом, выход из которого был один – в океан.

– Не делайте глупостей, русский… – отступая по кромке берега, Франческо то и дело бросал взгляд через плечо, удостоверяясь в том, что дорога вдоль прибоя свободна.

– На песке лежит отравленный гипнотическим препаратом приятель этого человека, – говорил Макаров, надвигаясь на итальянца. – А оставшийся в живых его соотечественник даже при таких обстоятельствах отказывается сообщать, что так упорно он прячет в своем чемодане. А между тем, чтобы снять с себя подозрение, ему достаточно всего лишь откинуть крышку… этого чертового кейса!.. – Макаров выдавил последние слова, почувствовав прилив ярости. – Всего лишь откинуть крышку!

– Зачем ему откидывать крышку своего кейса, дружище? – догнал Макарова голос Левши. Во избежание кривотолков он говорил на английском. – У меня за спиной сумка. Почему я должен вытряхивать ее содержимое только потому, что кто-то заподозрил меня в дурных намерениях?

– Мальчики, не нужно ссориться!

Донован посмотрел на девушку. С явными признаками беременности и очарования, она смотрелась на острове настолько же неестественно, насколько неестественным здесь смотрелся бы премьер-министр России. В коротеньком желтом платьице и шлепанцах на босу ногу, она была похожа на неожиданно для самого себя повзрослевшего ребенка.

Макаров приблизился к итальянцу настолько близко, что уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что вскоре замки кейса издадут щелчки.

– Я предупреждаю вас в последний раз… – прошептал Франческо.

– Открой кейс, упрямец, – тихо приказал Макаров.

– Вы вынуждаете меня! – крикнул тот. – Клянусь Богом, я не хотел никому зла! Клянусь Богом, что я никому из вас не причиню его, если вы потеряете интерес ко мне!..

Сунув руку в карман пиджака, он выдернул ее, и Макаров увидел пистолет.

Девушка в шлепанцах взвизгнула, и сразу после ее крика Макаров услышал за спиной вскрик Питера:

– Папа!..

– Оставьте-меня-в-покое, – почти умоляюще проговорил итальянец. Лицо его покрылось красными пятнами. – Я не имею никакого отношения к случившемуся и нахожусь здесь в тех же обстоятельствах, что и вы… Вы можете верить мне, можете находить в появлении в моих руках оружия доказательство своих бредовых домыслов… но… клянусь Девой Марией – если вы попробуете прикоснуться к этому кейсу, я нажму на спуск не раздумывая…

– Мистер Макаров!

Голос Донована вернул моряка к действительности.

Не сводя с итальянца глаз, он отступил. Развернулся и подошел к оцепеневшей от неожиданных оборотов этого утра группе.

– Возможно, нам придется провести здесь какое-то время. – Сказав это, Макаров почувствовал, что умирает от жажды. – Нам нужна вода и тень. Было бы хорошо, если бы половина из нас направилась на поиски питьевой воды, а другая половина занялась постройкой навеса.

– Мы нашли водопад, папа, – сказал Питер. Поглядывая в сторону усевшегося в сотне метров от остальных итальянца, он схватил отца за рукав. – Но как донести сюда воду?

Общими усилиями удалось отыскать пять пластиковых бутылок.

– Тогда четверо пусть идут за водой, – предложил Макаров. – Двое мужчин и двое женщин. Вы, кажется, в положении, девушка… вам лучше сесть в тень и дождаться, пока будет построен навес. Остальные как раз этим и займутся. – Поскольку Дженни с Бертой и двое мужчин, путешествующих вторым классом, уже двинулись к озеру, Макарову пришлось крикнуть, чтобы они услышали: – Не расходитесь в джунглях!

– А что намерены предпринять конкретно вы? – И Макаров снова увидел мужчину со шрамом. Голос последнего не вызывал сомнений – он, кажется, не переносил присутствия рядом с собой альфа-существ.

– Я собираюсь заняться самым приятным делом: похоронами. Но если вы считаете, что справитесь с этим лучше меня, я готов поменяться с вами местами. Я иду ломать листья пальмы для навеса, а вы поволочете труп к джунглям, – и Макаров с издевательской насмешкой уставился на мужчину со шрамом.

– Борис! – позвал друга второй мужчина – они были вместе с той минуты, как ступили на берег, вместе, следовательно, они путешествовали и на «Кассандре». – Вместе с пальмовыми ветками принесем и кокосов, – судя по отсутствию в его словах особого содержания, он просто решил прекратить этот спор.

И этим показался Макарову вменяемым и рассудительным. «Спокойный» – окрестил его про себя Макаров.

Адриано оказался тяжелым малым. Даже учитывая его тучность, вес покойника показался Макарову необоснованно большим. Донован, несший итальянца за ноги, объяснил это обычным в медицине явлением. После смерти происходит отягощение тела покойного. Вдаваться в подробности Макаров не собирался. Он слушал разъяснения доктора вполуха, пристально наблюдая за другом умершего. Не выпуская из рук кейс, Франческо шел следом за ними на некотором удалении, не сокращая расстояния, но и не отставая.

– Быть может, вы хотите помочь? – крикнул ему Александр.

– Оставьте его, – попросил доктор.

– Слишком многие просят меня оставить в покое этого типа! Скромного парня из Италии, путешествующего почти в экваториальных водах с пистолетом и в строгом костюме от Бриони!

Уронив ноги Адриано, доктор сел и шлепнул ладонью рядом. Макаров осмотрелся. Это место подходило для погребения. Лужайка, вдали от корней деревьев. Рыть здесь землю даже сучьями будет нетрудно.

– Послушайте, капитан… Вы же капитан? – Доктор истекал потом. Воду еще не принесли, из доктора выходили последние запасы, поэтому говорил он с трудом. Вытянув руку, он показал на людей, занимающихся сбором материала для навеса. – Сегодня случилось много странных событий, но будет лучше, если о самых странных деталях будет знать как можно меньше людей. Вот этот итальянец… Давайте перестанем обращать на него внимание? Хотя бы на некоторое время…

– Вас так напугал его пистолет?

– Пистолет прежде всего. Но есть еще кое-что, что заставляет меня просить вас охладить свой интерес к этому человеку.

– Если я не отношусь к той части людей, которым…

– Нет-нет, – улыбаясь, заверил доктор, – вы-то как раз и есть тот, кто должен знать все.

Он замолчал. Пот стекал на его сухие, потрескавшиеся губы, он облизывал их и провоцировал и без того сильную жажду. Он молчал, словно собираясь мыслями, с чего начать. И когда заговорил снова, то заставил Макарова потерять интерес к итальянцу.

– Вы представляете, мистер Макаров, – Донован улыбнулся, словно собирался сказать глупость, – я всю жизнь стремился уберечь себя от неприятностей. Всеми силами. И вот, дожив до пятидесяти пяти, я почти уверил себя в том, что со мной не может случиться ничего, что выходило бы за рамки моего расчета. Но вдруг я сажусь на этот корабль. Знаете, а ведь я собирался покинуть Гавану самолетом. Но в последний момент решил отправиться в круиз. И сейчас сижу на берегу, собираюсь закапывать мертвого человека. И не просто человека, а… – Бросив взгляд на Франческо, вид которого не оставлял сомнений в том, что он пользуется направлением ветра, чтобы слышать хоть что-то, Донован привалился плечом к Макарову. – Когда я пытался нащупать пульс Адриано, который сейчас лежит перед нами, я разорвал рукав его рубашки… И вы знаете, что я обнаружил на внутренней части его локтевого сгиба?

– Инструкции, как нам действовать дальше?

– Ваш флотский юмор бесподобен, – скупо похвалил доктор. – Когда-нибудь он сделает вас богатым человеком. Но не сегодня.

Помолчав, он тихо добавил:

– На руке Адриано была татуировка.

– И что с того? У меня тоже есть татуировка.

– У вас она тоже исполнена красной краской и представляет собой повернутую вверх ладонь, на которой стоит католический крест?

Макаров озадаченно посмотрел на Донована.

– Нет. У меня синий якорь на заднице.

Еще минуту они сидели молча.

– Ладонь, на которой стоит католический крест, – напомнил Макаров. – В этом кроется что-то необыкновенное?

– Полагаю, куда большую тайну содержит в себе якорь на заднице, – уязвленно, словно обидевшись на отказ стать соучастником открытия, процедил доктор.

– Я пошутил. Якорь у меня на плече. Итак, ладонь и крест на ней. Вы знаете что-то, чего не знаю я? Говорите быстрее, я вижу возвращающихся с водой женщин…

– У Адриано на руке татуировка католического толка. Думаю, такая же есть и у Франческо.

– Католического толка?..

– Да, здесь, – и Донован, навалившись на Макарова, ткнул ему в руку пальцем.

Макаров смотрел на возникшую перед его лицом покрытую бисеринками пота лысину. Доктор по-прежнему почти лежал на нем и вставать не собирался.

– Мистер Макаров, вы можете объяснить мне, что это такое?

– Это моя рука, док.

– Вот это – вот это – что такое?

– Это место, где у Адриано находится татуировка.

– А что находится тут у вас?

Макаров вздохнул и, посмотрев на Питера, который с азартом принимал участие в строительстве навеса, одним движением отодвинул Донована.

Взгляд доктора был стеклянным, и только поэтому Александр, лишь для того чтобы вернуть его к действительности, посмотрел на свой локтевой сгиб.

– Вы делали себе инъекцию в последние три часа?

Не отвечая, Макаров продолжал смотреть на свою руку.

– Александр, вы слышите меня? Вы ставили себе укол?

– Какой укол, вы спятили, док? Я боюсь уколов в ягодицу, а вы говорите об инъекции в вену… И чем бы я смог это сделать? Нет, разумеется.

Вставая, чтобы встретить несущих воду женщин, Донован сказал тихо и быстро:

– Это не просто укол, судя по припухлым краям раны от иглы. Вас не было больше часа. След на вашей руке убеждает меня в том, что сорок минут этого времени вы провели под капельницей.

Глава 9

«Кассандра» не пришла и когда стрелки на часах Макарова показали начало десятого вечера. Отойдя от навеса шагов на двадцать, он развернулся и посмотрел на сооружение. Пять найденных в джунглях и теперь снова установленных вертикально столбов – поваленных ветром высоких и высохших деревьев – придавливал тяжелый навес из пальмовых ветвей. Для одной из стен Макаров приказал изготовить съемный щит из тех же, склонившихся к песку веток пальм.

– Это еще зачем? – попробовал вмешаться в непонятный для него процесс Борис – парень со шрамом.

Макаров вынул из кармана пачку и пересчитал сигареты. Двенадцать штук.

– Если дело так пойдет и дальше, у меня наконец-то появится шанс бросить курить.

– Я вас спросил, зачем делать щит высотой со стену? – настойчиво гнул свою линию Борис. С Макаровым он принципиально разговаривал по-английски. Из одного этого нетрудно было догадаться, что он наглядно демонстрирует не только для русских, но и для всех находящихся на острове свое намерение поспорить за право давать советы и отдавать распоряжения.

– Борис, вы когда-нибудь ночевали на берегу океана? – щелкнув зажигалкой, спросил тоже по-английски Макаров. С удовольствием затянувшись, он посмотрел на шрам собеседника. – В мореплавании есть такое понятие – бриз. У этого ветра есть одна особенность, знать которую нужно всем, кто собрался ночевать у воды. Днем бриз дует с моря на сушу, а ночью меняет свое направление на прямо противоположное.

– В Америке такого свинства ни за что бы не случилось! – вырвалось у Дженни, имевшей в виду, разумеется, не самоуправство ветра.

– Ну, еще бы… – усмехнулся Макаров. – У вас ветры дуют всегда в парус… Но шалашик все-таки нужно было устанавливать вдоль береговой линии, как я говорил, а не поперек. Ночью вы почувствуете разницу.

Весь вечер Левша чувствовал себя мальчиком на побегушках. Очень скоро он стал примечать, что все, что касалось дела – обустройство временного лагеря, туалетов и распределения ролей, – то есть вся жизнь оставшихся без присмотра двух десятков людей, зависело от решений Макарова. Это наблюдение неприятно усугублялось еще и тем, что Левша видел – Макарова все слушаются. И даже быковато настроенный против отца Питера малый с косым шрамом делает все вопреки своим желаниям, по-макаровски.

– Почему ты решил, что все должны спать в этом шалаше?

Поднявшись с песка, он вытянул из груды наполненных водой бутылок самую маленькую и закинул сумку за спину.

– Я намерен поискать более удобное жилище. Кто со мной?

– Я бы не рекомендовал идти в лес без оружия, – заметил Макаров. – Его у нас нет, если не считать пистолета Франческо, но вряд ли он составит вам компанию.

– Почему ты решил, что у меня нет оружия? – удивился Левша. – Если славный доктор одолжит мне свою трость, я буду непобедим.

Макаров вопросительно посмотрел на Донована. Тот снял очки. Протер и снова надел их. Потом поднял трость и двинул на ней какой-то рычажок. Из той части, что касалась земли, выскочил клинок длиной в двадцать сантиметров.

– Купил в Гаване за пятьдесят долларов… Совсем забыл. – Донован посмотрел на разглядывающих его молчащих людей и с тревогой в голосе воскликнул: – Ведь вы верите, что я забыл, не так ли?!

– Так вы одолжите мне свою палку, чтобы я мог поискать более удобное место для сна, мистер Донован?

Момент для вопроса был подобран как нельзя кстати. Отказ Донована выглядел бы еще более подозрительным.

– Конечно!

И трость, взлетевшая в воздух, была подхвачена Левшой.

– Так идет ли кто-то со мной?

– Я иду!

Макаров посмотрел на Дженни, которая, подхватив из груды сваленных в одну кучу сумок свою, порхнула в сторону Левши.

– Я присмотрю за Бертой, – сообщил Питер.

Дженни рассмеялась и пристально посмотрела на Макарова. Не обнаружив на его лице никакой реакции, огорченно вздохнула и направилась вслед за спутником, чье лицо, напротив, излучало глубокое удовлетворение.

Через несколько минут они входили в джунгли.

«Может, у кого-то еще есть с собой что-то, чем мы могли бы защититься, случись беда?» – этот вопрос Макарова было последнее, что слышал Левша на пляже. Немного взволнованный желанием этой сумасбродной женщины составить ему компанию, он шагнул в лес.

Это зрелище Дженни решила унести с собой в будущее. Ничего подобного ранее она не видела. Она смотрела по сторонам, осторожно ступала босыми ногами по влажной траве и вслушивалась в звуки джунглей.

Теперь было понятно, почему этот крохотный островок, затерянный в Бермудском треугольнике, опаляемый со всех сторон солнцем, хранит в себе жизнь и сочится влагой. Кроны исполинских деревьев и пальмы – совсем другие, непохожие на те, что росли на берегу, спутались вершинами в прочный свод и пропускали лишь столько тепла и света, сколько необходимо было для поддержания жизни внизу.

Лес рос ярусами. Внизу расстилался кустарник, местами колючий, как терновник, чуть выше над ним парили огромные, как пропеллеры «B-52», листья пальм, а над ними, вырисовывая правильный, как на эскизе да Винчи, многогранник, покачивались ветви исполинских, неизвестных Дженни деревьев.

Оказавшись в лесу, она тотчас перестала чувствовать мучительную жажду. Влага впитывалась в ее тело через поры, она ощущала ее ногами, комок в горле рассосался, и она даже прокашлялась.

– Это временно, – заверил ее Левша, неожиданно проявивший способности телепата. – Через час вы начнете страдать и рвать растения, пытаясь обнаружить в них воду.

– Я хотела бы получить от вас заверение, что здесь нет диких зверей, – сказала она, снова почувствовав знакомый комок в горле. Он вернулся гораздо раньше, чем через час. – Под дикими зверями я имею в виду львов, тигров, кабанов, словом, всех, кому решительно наплевать на трость доктора Донована.

– Мне кто-то говорил по дороге от водопада к пляжу, что имеет университетское образование?

– Совершенно верно, русский мистер. Я ученый человек.

– Ну-у… – засомневался Левша. – Слово «ученый» часто подразумевает лишь то, что человека чему-то учили. У меня на родине диплом ученого стоит от пятисот долларов до десяти тысяч. Все зависит от университета, который вы хотите закончить… Вот вы спрашиваете, есть ли тут дикие звери. Но для того чтобы найти ответ на этот вопрос, достаточно просто шевельнуть мозгами. Остров необитаем. Он мал. Если сюда когда-то и был заброшен волею судьбы какой-нибудь тигр или лев… честно говоря, я не понимаю, как это могло произойти… то они уже давно пережрали бы тут всю живность и сдохли с голода. Или, наоборот, размножились до такого количества, что первое, что мы увидели бы на берегу, это пара тысяч львов, нетерпеливо ожидающих, пока мы ступим на песок.

– Это ваша русская логика меня раздражает, – призналась Дженни. – Хотя она и убедительна… Но змеи-то тут должны же быть?

Он промолчал: за змеями могли последовать ядовитые жабы, потом осы – мало ли на что способна фантазия этой черноволосой красавицы. Приглашая кого-нибудь с собой на прогулку, Левша рассчитывал на то, что согласится именно она. Не мог тот поцелуй в воде остаться последним, что ему было обещано. Ее болтливость его не раздражала, наоборот, за ней он видел желание сблизиться.

Однако насчет змей… Теперь, ставя ногу, он сам внимательно осматривал место, куда он ее ставит. В березовой роще средней полосы России и то можно схлопотать энцефалитного клеща на шею, чего уж говорить об островных джунглях, которые человека, верно, видят впервые.

– Хищников здесь нет и быть не должно, – успокаивал себя Левша. – Это вздор. Они все должны были передохнуть…

Дженни шла чуть позади, гладя взглядом статную фигуру русского. Чуть меньше мощи, чем у Макарова, но больше, кажется, гордости…

– Дженни, – сказал он вдруг, – расскажите о себе. Кто вы, откуда?

Она боялась этого вопроса.

Кто она и откуда?.. Она опустилась на землю, сама не желая того.

– Дженни?..

Полустанок, 1980 год…

В полусотне ярдов от забытого действительностью полустанка с выгоревшей дотла вывеской, на окруженной чертополохом крошечной лужайке, крошечной, как окружающий ее мир, играла с куклой девочка лет девяти. Мимо нее, почти рядом, равнодушные к детской забаве и уныло вытягивающиеся от понимания собственной бесполезности, сами себя несли в никуда бесконечно ржавые рельсы. И были столь они стары, что, кажется, прерви кто-то эту дряхлую бесконечность, изыми из нее короткий миг, дабы призывать округу к обеду или пожару, выдавить он смог бы только безликий, лишенный эха звук. Девочка сидела на черной шпале, занимаясь важным делом. Она брала куклу, клала ее слева от себя. Потом поднимала, отряхивала ей платьице, выговаривая за неряшливость, и после незамысловатых манипуляций, обозначавших эпизод жизни еще более неразумного, чем она сама, существа, укладывала куклу справа от черной, словно вырубленной из плиты антрацита, шпалы. Позже все повторялось. Маленькие пальчики с въевшейся под ногти грязью перебирали тряпичную игрушку, а подол розового платьица, испачканный землей, колыхался в такт движениям девочки. Головки чертополоха как бессменные часовые наблюдали за этим без протеста и свойственного всему колючему снобизма. Были они, если говорить откровенно, свидетелями и более бестолковых ситуаций.

Детская игра в окружении шипов – событие, исключающее даже самую призрачную связь между прошлым и будущим. Есть только настоящее: игра в розовом платьице в окружении чертополоха на пустыре около забытого полустанка, под небом, обещающим дождь.

И он пошел. Сначала робко – трогающий, сомневающийся, просящий разрешения, словно девственник перед навязанным ему приятелями свиданием. Потом, сообразив, что к нему относятся с тем же смирением, что и к любому клиенту, зачастил навязчиво и пошло. И было что-то скабрезное в этом перестуке о широкие листья и учащающемся скрипе ветвей… Под эти звуки уже насквозь промокшая девочка прижимала к груди куклу и рассказывала ей о перипетиях судьбы, о коллизиях человеческих отношений и чертовски непредсказуемом прогнозе погоды на это лето. Она сидела ссутулившись, сутулила тоненькие плечи, как нелетающая птица поджимает зазря выданные ей господом крылья, и смотрела перед собой, выдавая взглядом ужасную тайну своего бытия. Тайну, хранительницей которой, окажись полустанок чуть более людным, а чертополох немного разговорчивее, вряд ли бы хотела быть: за ней не придут.

«Ты потерпи, Берта, – шептала она кукле, – дождь скоро закончится. Дождь всегда заканчивается. Нужно просто немножко подождать. Все бывает… Все бывает…»

Из леса, шелестом выражавшего свое недовольство, вышел человек лет двадцати с небольшим. С армейской винтовкой за спиной, морщась от неуюта и сбивая сапогами фейерверки брызг с чертополоха, он шагал в сторону полустанка. Он намеревался переждать там непогоду, съесть бутерброд с колбасой, запить его вином и высушить у костра одежду в том маловероятном случае, при котором не оказались бы сырыми спички. Не отрывая от покосившегося здания полустанка взгляд, он шагал, сдувая, как если бы сдувал пух с одуванчиков, стекающую в рот с лица влагу.

Ветер бесновался, и в ответ на такое несерьезное сопротивление бросал потоки воды в разные стороны, он словно встряхивал покрывало, полное блестящей пыли, и покрывало это, стремительно меняя форму, хлопало в воздухе и вышибало суть из самого себя мириадами стремительных капель. Это был не дождь, это была сумасшедшая пляска познавшего первый секс девственника, такого робкого да и одуревшего от осознания собственной мужественности после.

«Проклятье, – в десятый уже, наверное, раз повторил мужчина. И тут же не задержался с одиннадцатым: – Дьявольщина…»

И вдруг он остановился как вкопанный, позабыв и о дожде, и о желании донести сухими спички до здания полустанка.

«Черт побери!..»

Девочка не испугалась, лишь на какое-то мгновение прекратила дрожать плечами. Но потом кукла в руках ее снова затанцевала джигу.

«Как тебя зовут, крошка, и что ты тут делаешь?» – выстрелив фонтаном набежавшей в рот воды, прокричал мужчина.

Она замерзла. Так замерзла, что вокруг ее губ на синем лице появился белый ободок отчаяния.

«Пресвятая Богородица, – пробормотал мужчина, – вразуми идиота, объясни, что здесь делает ребенок!»

Сбросив на землю винтовку, он отстегнул пояс с подсумками. Не было бы нужды раздеваться, да причиной тому была маленькая девочка. Рванув на себе куртку, мужчина сдернул ее с плеч и, пока не растворилось в морозном октябрьском воздухе хранящееся в ней тепло, накрыл девочку. Поднял на руки и побежал к полустанку.

«Маразм какой-то… – хрипел он, бросая в лицо ей брызги воды. – Она ушла, поменяв меня на какого-то майора… С ума сойти. Бежавшая со двора невеста, проклятый дождь и дети на дороге… А теперь я еще и крыши не вижу!»

Через полчаса, когда над головой их повис сооруженный мужчиной навес, когда одежда высохла и колбаса показалась девочке самым вкусным, что она ела за все то время, что помнит себя, оба они оказались предрасположены к беседе. Способствовало тому и вино из фляги, которую он вместе с винтовкой и патронташем принес в кое-как сооруженный не привыкшими к труду руками «домик».

«Как зовут твою подружку?»

«Берта», – еще помня вкус колбасы, улыбнулась и ответила она.

«Не очень-то опрятна Берта, вы не находите, маленькая леди?» – вопрошал он, лежа на боку с флягой в руке.

Девочка несказанно удивилась, и возмущение это показалось мужчине чисто женским, всеобъемлющим, исчерпывающим по сути своей.

«Может ли быть такое, чтобы вы не видели, насколько мала она для ухода за собой? Я просто не успела привести ее в порядок, вот и все».

«Но не может быть и того, чтобы подружка Берты – маленькая леди – оказалась на пустыре в одиночестве, – возразил он. – У каждого есть свой покровитель. У Берты есть маленькая леди, у дождя есть ветер, у Соединенных Штатов есть президент Картер… Черт бы его побрал! – воскликнул он, смахивая с рукава выползшее из какой-то щели одуревшее от предчувствия всемирного потопа насекомое. – Я о пауке…»

«Вы ведете себя недостойно в присутствии дам», – отметила девочка, потупив взор и смахнув с губы приставшую крошку хлеба. Ее розовое платье сохло на ветке, укрепленной над углями, и теперь девочка бдительно следила, чтобы куртка, в которую она была завернута, не распахивалась. Сложные обстоятельства, заставившие ее оказаться наедине с мужчиной, да еще и остаться впоследствии раздетой, не казались ей зазорными. Головку свою она держала гордо и независимо, демонстрируя непоколебимость женского достоинства перед любыми обстоятельствами.

«Прошу прощения, – мужчина склонил голову, признавая свою оплошность, – за две недели присутствия в ваших краях я одичал самым решительным образом».

«Человек дичать не должен, потому как он человек».

«Да, конечно, – сдерживая усмешку, чтобы не выглядеть ерником перед ребенком, пробормотал он, – но понаблюдал бы я за вами, маленькая леди, когда бы от вас за два дня до свадьбы сбежал жених».

«От вас сбежал жених?» – спросила девочка и, пряча в уголках губ улыбку, посмотрела на возвышение стены, по которой, не переставая, долбили капли. Ударяясь, вода облегченно лишалась гнева, и уже спокойно и расчетливо стекала по бревнам, придавая насквозь просверленному жуками и ветром старому дереву лакированный вид.

Мужчина допил вино и потряс флягой. Она была пуста.

«Простите, маленькая леди, что за усталостью никак не могу задать свой главный вопрос. У Берты есть вы. А кто есть у вас?»

«У меня нет никого», – спокойно ответила она.

«Что вы подразумеваете под этим?»

«То, что говорю. У меня никого нет, кроме Берты, но ведь вы спрашивали не о ней?»

«Я спрашивал, простите, о родителях ваших, милое создание», – озадаченно пробормотал мужчина.

«У меня нет родителей. Я Дженни из МакНаман, но род этот, видимо, прекратит свое существование. Прошлой осенью отца моего задрал в лесу гризли, а мама умерла от чахотки. Поэтому мы вдвоем с Бертой».

Мужчина долго молчал, глядя то на девочку, то на начинающее светлеть в щелях между досками небо.

«Где же вы живете?»

«Еще нигде. Мама умерла утром, когда мы шли к ближайшей деревне».

Мужчина привстал и сунул в зубы мундштук пустой трубки. Как оказалась она его в руках, он и сам не мог сейчас объяснить. Привыкший сосать трубку в минуты крепких раздумий, он нашел ее в кармане столь быстро, сколь быстро не нашел бы на себе ножа, ворвись в «домик» республиканцы.

«Тогда следует понимать, что мама… где-то неподалеку?»

«Я похоронила маму за железной дорогой, – спокойно, словно речь шла о предстоящем празднике урожая, произнесла девочка. И вдруг голос ее потух. – Мне стоило это немалых сил, сэр…»

Мужчина присмотрелся и увидел на ее глазах слезы.

Их обоих из оцепенения вывел звук мотора, скрип тормозов и топот. Поднявшись на ноги, мужчина вышел на крыльцо и спустился по его качающимся, потерявшим от сырости скрип, ступеням.

«Вы должны были приехать час назад, Уилки».

«Я приехал на то место в лесу, что вы указали, сэр, в назначенное время. Вас там не было, – чеканил кто-то. – Согласно вашей инструкции, я направился к полустанку, обозначенному на карте как «Объект Фокстрот», и нашел вас здесь».

«Вы с ума меня сведете своей исполнительностью, – недовольно пробурчал мужчина. – Ступайте в дом и заберите в машину девочку, что сидит на полу. По приезде вы передадите ее воспитательнице моего брата Эндрю»…

Через одиннадцать лет он, сенатор Брайан Честертон, будет сидеть в библиотеке напротив воспитанницы Дженни МакНаман и говорить:

«Дженни… Милая Дженни… Боясь оскорбить вас этим признанием, я прошу вашей руки, как может просить исполненный любовью к вам мужчина. Я не могу забыть тот дождливый день, когда вы сидели в моей куртке, ребенок, одинокий ребенок, ели мою колбасу и рассказывали о своей жизни… Простите. Простите, кажется, я сбился… Я не знаю, как сказать, в последний раз мне приходилось говорить об этом давно, и слова, похожие на эти, не соответствовали событию… как я теперь понимаю… – Честертон взволнованно теребил свои волосы. – Вы можете позабыть этот разговор сразу, как только он закончится. Вы можете презирать меня, я стерплю и в дальнейшем постараюсь уберечь вас даже от своих взглядов. Вы можете отказаться от общения со мной. Но я не могу не сказать вам, что люблю вас! И весь я, все мое состояние и вся жизнь моя отныне принадлежат вам. А теперь поступайте так, как подсказывает вам ваше сердце…»

Склонив голову, Честертон ждал. Кровь прилила к вискам его, заставляя слушать раздающийся в них частый барабанный бой.

«Брайан…»

Он поднял голову и увидел глаза ее, блестящие от слез. Ее руки, держащие томик Китса, дрожали, как в тот давний уже октябрьский день.

«Брайан… Мне не нужно ваше состояние. Вы хотели услышать мой ответ, так получите его: я люблю вас, – она засмеялась, и растопившийся хрусталь лавой ринулся из ее глаз к губам. – С того самого момента, как я грелась в куртке вашей и думала о том, что мольбы мои о рыцаре, таком желанном в день смерти моей матери, рыцаре, который должен появиться у рельсов и забрать меня с собой, услышаны… Возьмите меня с собой и сейчас, Брайан…»

И она заплакала от счастья…

* * *

– Дженни, с вами все в порядке?

Опершись на заботливо подставленную ей руку, она поднялась.

– Простите, я немного переутомилась… – дотянувшись до бутылки, она свинтила крышку и сделала несколько глотков. – Вам не надо спрашивать, откуда я и кто. Так будет лучше, поверьте…

Он пожал плечами, и они углубились в джунгли еще на сотню метров.

Ступающая след в след за русским, Дженни первой заметила опасность. Однако сообщить о ней или хотя бы просто крикнуть у нее не было ни сил, ни времени. Потрясение было столь велико, что она онемела от ужаса…

Чудовищных размеров черный зверь судорожно рыкнул и, срывая когтями задних лап кору с ветвей раскидистого дерева, бросился вниз…

Услышав за спиной странные звуки, которые женщина могла издать, лишь превратившись в гарпию, Левша отшатнулся в сторону и развернулся…

Этого метра, который не вошел в расчет животного, оказалось достаточным для промаха. Выбросив в сторону лапу и украсив плечо Левши тремя багровыми полосами, зверь опустился на землю с шумом, поднявшим вверх не менее сотни попугаев…

Слушая их истерические крики, Левша вспомнил, что вооружен. Однако случилось странное. Промазав и не получив добычи сразу, пахнувший джунглями хищник стремительно развернулся, оскалился и присел. Уши его были прижаты к голове, хвост – к брюху. У него был какой-то план… Нет ничего хуже рычащей пантеры, у которой есть план…

Оскал черной, приводящей в ужас кошки был столь ужасен, а донесшийся до нее смрад из пасти столь омерзителен, что Дженни почувствовала, как ноги ее слабеют и превращаются в желе, подаваемое на стол в День благодарения. Однако она нашла в себе мужество устоять и сохранить рассудок. Зверь метался вокруг Левши и не хотел быть ужаленным странной палкой с остро поблескивающим концом.

Когда кошка забегала со стороны Дженни, ноги ее подкашивались. Когда она видела спину мужчины, то снова приходила в себя. Этот непроходящий стресс должен был обязательно закончиться истерикой или глубоким обмороком. Но сейчас ни на то, ни на другое катастрофически не хватало времени: Дженни разбирало любопытство – позволит русский зверю сожрать их или нет. Самое удивительное заключалось в том, что она ни к одному из вариантов не испытывала симпатий. Припадок страха был столь силен, что она не видела разницы… А зверь рычал, цепеня своим ревом все живое вокруг.

Левша между тем говорил какие-то странные русские слова. Они были милы ее слуху и сливались в единый монолог пришедшего в бешенство мужчины. Эти слова лились как тот искрящийся водопад, в направлении которого они двигались…

Она видела на плече Левши кровь и дивилась его мужеству. Хилая палка с наконечником из стали оказалась вполне страшным оружием для хищника. И женщина пришла в восторг, когда увидела, как очередной выпад Левши достиг цели…

Погрузившись на треть, клинок трости заставил кошку завертеться на месте и взреветь диким рыком. Попугаи снова разволновались, но, уже привыкнув, погоготали лишь для порядка.

Было ясно, что кошка сплоховала. Она отпрыгнула назад, продолжая скалиться и трястись от ярости.

Отпрыгнула еще и еще…

И вдруг в русского вселился бес!.. Вместо того чтобы дождаться, пока ужасный людоед уберется прочь, он с криком бросился на него.

В который уже раз превратившись в юлу, кошка развернулась на месте и, вскидывая вверх комья земли, перепрыгнула через поваленное дерево.

И пропала из виду…

Простояв на месте не менее минуты, Левша вернулся к месту схватки. Вид его был ужасен. Левая рука и левый бок были испачканы кровью. С бледного лица стекал пот. Так бы выглядел, видимо, Тарзан, оказавшийся в Нью-Йорке и закончивший драться с хулиганами из Queens.

Он посмотрел на Дженни, на свою левую руку, на блестящий хищным светом влажный клинок и сказал первое, что пришло в голову:

– Могли бы и какой сигнал подать.

Дженни взорвало. Наконец-то повод для истерики был найден. В то время, пока русский приходил в себя, она все обдумывала, на чем сфокусировать внимание, чтобы та отрицательная энергия, что скопилась за последнее время, вышла наружу и унеслась в космос. Все психоаналитики мира утверждают, что, когда душу разрывают сомнения, нужно опереться на край стола и дико закричать. Вся дурь вылетит наружу, и попадет ли в кого из окружающих – неважно. Главное, она покинет тебя. Сейчас стола не было, был русский красавчик.

– Черт вас побери!.. – Попугаи снова взмыли в небо, причем гораздо выше, чем при появлении зверя. – Вы минуту назад сделали все возможное для того, чтобы я поверила в отсутствие на этом острове диких зверей!.. Вы делали это столь цинично и убедительно, что я поверила и в благодать этого обломка суши, и в то, что я дура!.. И сейчас вы корите меня за то, что я не подала сигнала о нападении зверя?! Кто это был?! Кто это был, я вас спрашиваю?!! Тот самый, который непонятным для вас образом проник на остров и не сдох от голода?! Он не сдох, видимо, по той причине, что сюда прибывают преимущественно русские интеллектуалы, гордящиеся своим московским образованием!..

Левша невозмутимо вытирал клинок пучком травы и молча и внимательно слушал ее. Щелкнув рычажком и опершись на трость, он превратился в гуляющего по Булонскому лесу мсье.

– Я, американская гражданка, логично мыслящая и здраво рассуждающая, плетусь за этим… русским… и он еще смеет винить меня в том, что нас обоих едва не сожрала какая-то дикая кошка!..

– Ну-ну-ну. Не преувеличивайте… логично мыслящая… лучше поблагодарите за спасение. Не впервые, кстати…

– Черта с два! – отрезала она. – Так кто это был? Хотя нет… Первый вопрос: когда это вы спасли меня впервые?

– Нырнув, вы едва не утонули в озере. Мне пришлось поднимать вас наверх.

– Ложь… Впрочем, ладно… Так кто это был?

– Пантера, я думаю. Очень, очень, очень-очень… очень голодная пантера… Дело в том, что пантеры на людей не нападают.

– Откуда она знает, что вы человек?

– Знаете, что является положительным в его появлении? – невозмутимо заметил Левша. – Подобные звери живут в пещерах или больших норах. Значит, здесь есть пещеры.

– Вас, кажется, Левшой зовут… – Она стиснула зубы, и на ее перепачканном грязью лице загорелись глаза. – Я, черт вас возьми, живу в квартире… Но разве это доказательство того, что здесь есть квартира? Хватит соображать по-русски, давайте размышлять по-человечески, по-американски.

– За последние три минуты вы трижды упомянули нечистого, мисс, – заметил он, вынимая из сумки майку и делая из нее нечто похожее на бинты. – На вашем месте, ступая по его земле, я бы поостерегся так злословить… Рай, что вы видели с пляжа, – лишь завлекалочка того, кто только что спустил на нас вонючего зверя. Еще раз помяните его имя… обижайтесь, не обижайтесь… а получите по губам.

– Попробуй только, дикарь… Постойте, Левша… Куда вы торопитесь? Я перевяжу рану…

Закончив управляться с майкой, которую она впервые в жизни наматывала на чужую руку, она осмелилась, заглянула ему в глаза и заметила, что он любуется. Он отвел взгляд. Куда смотрел?.. – вспыхнуло в ее голове, и она опустила ресницы. Привлечь русского мог только широкий ворот рубашки, в котором была отлично видна ее грудь и совсем неразличим поддерживающий ее бюстгальтер.

– Что такое «Левша»? Так вас назвал Макаров.

– По-русски так называют человека, хорошо владеющего левой рукой.

Он посмотрела на него, вспоминая.

– Верно, вы левша… Вам швырнули трость, и вы поймали ее левой рукой.

– Швырнули бы вправо, я бы поймал правой, – усмехнулся он. – К этому мое имя отношения не имеет.

– Тогда почему вы Левша?

– Долго объяснять. Пойдемте…

Постепенно экваториальный лес менял свои очертания. Таким его запечатлевают на призывных проспектах и наружной рекламе организаторы туров. Лес был уже не так угрюм, в нем переливался солнечный свет и, оказываясь на листьях разномастных растений, менял свою гамму цветов от темно-зеленого, почти черного, до нежно-бирюзового. Попугаи не только слышались – их было хорошо видно на ветвях. Огромные ара и шелковые какаду группами по интересам и расовой принадлежности устраивали толчею на кронах деревьев, и однажды Дженни даже показалось, что она слышит хохот мартышки. Остров жил и явно недоумевал по поводу присутствия на нем незнакомых тварей, передвигающихся на двух ногах.

Еще через двести или триста метров – судить о точных величинах в таком лесу невозможно – они стали приближаться к какому-то странному рельефному образованию. Душа Левши заныла… Точно такое же чувство он испытывал всякий раз, когда переходил лес и вдали показывался прореженный участок. Уже виден свет, а тело холодит приятная, разливающаяся свежесть… Он шел через бор в своем далеком детстве, и память всякий раз рисовала в его сознании сладкую картину жаркого, удушливого дня: сосны становятся все тоньше и ниже, они уже не встают на его пути стеной… Виден солнечный свет, порезанное на полосы голубое небо… И вот появляется она – широкая, дышащая прохладой река. И нечто эфирное, парящее над нею витает в воздухе и манит…

То же чувство он испытывал и сейчас. Он уже чувствовал прохладу, он уже видел путь впереди себя с запасом на целую вечность…

Еще десяток шагов, и он остановился, не в силах произнести ни слова… Дженни подошла следом и тоже остановилась. Она видела с высоты птичьего полета рай. Но не подозревала, что он будет так прекрасен у ее ног…

Под их ногами расстилалась зеленая равнина из мягкой, невысокой травы. Она была словно пострижена диким садовником, который ради собственного веселья и соблазна приезжих оставил цвести над нею головки сотен тысяч, миллионов пестрых цветков размером с теннисный шарик. Их мягко-лиловый оттенок холодил взгляд и вел ниже по склону холма, за лениво изгибающейся равниной. Туда, где, любуясь собственной безукоризненной чистотой, отражало стоящее в зените солнце озеро.

Подняв глаза, Левша вгляделся в то, что мешало озерной воде быть идеально девственной. Она была бы зеркалом без дефектов, если бы не струящаяся в него с высоты тридцати метров тонкая полоска воды. Она текла так же лениво, как жил этот мир.

Это был тот же водопад, но теперь уже с высоты птичьего полета…

Внезапно что-то ослепило его и заставило поднять руку к лицу. Поморщившись, он посмотрел на скалу, что высилась примерно в километре от них.

Блик отшлифованного ветрами камня?

Блеск оперения райской птицы?..

Если бы это был не необитаемый остров, Левша готов был бы поклясться, что увидел блик стекла.

– Не пора ли нам вернуться? – напомнила о себе Дженни.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Я думал, мы идем искать пещеру с удобствами.

– Согласившись на поход с тобой, я рассчитывала на другое.

Он сделал вид, что не расслышал. Женщине показалось, что Левшу куда больше интересовала верхушка скалы напротив. Она посмотрела туда, куда был обращен его взгляд. И не нашла ничего, что могло бы заставить мужчину отказаться от нее, Дженни.

– Нам нужно вернуться на берег.

Левша почувствовал непонятное беспокойство. Странно было бы говорить об этом, словно забыв обстоятельства, при которых все они оказались на этом острове. Но эта тревога была чем-то новым, усугубляющим растерянность и непонимание.

Они возвращались молча. Примерно за триста метров до берега – может, больше, может, меньше, он вдруг остановился и резко оглянулся. Беспокойство переросло в смятение.

За их спинами упруго качнулась и теперь вибрировала, как резиновая, ветка. Она была слишком тонка для того, чтобы на ней могла уместиться пантера.

Не сумев остановиться, Дженни уперлась в спину Левши и обожгла его шею своим дыханием. Рука женщины скользнула по талии мужчины и нырнула под рубашку.

– Дженни, нам нужно вернуться на берег… сейчас… – странным, свистящим шепотом произнес он.

Она обошла его и двинулась вперед.

– Действительно, не стоит придавать всему так много значения… – проговорила она. – Скоро нас разыщут, и эта встреча станет очередной глупостью в моей жизни…

Услышав металлический звук, она остановилась и оглянулась.

Евгений стоял перед ней с тростью, из чрева которой было выброшено узкое, острое, как бритва, жало.

– Не все так просто, Дженни… Не все так просто…

Его глаза излучали странный желтоватый свет.

Глава 10

Пока люди работали, Макаров опытным взглядом военного человека вел им счет. Молодая пара Сергей и Маша, Питер с Бертой, филиппинец, двое мужчин, один из которых Борис – со шрамом, доктор Донован, беременная красотка с льняными волосами, окончательно замкнувшийся в себе и не принимавший участия в работе итальянец Франческо, тип в розовой рубашке с зализанными назад волосами – явный образчик офисного планктона, Дженни и Левша, двухчасовое отсутствие которых обещало затянуться, неразговорчивый, одетый в стильные вещи, в какую-то огромную шляпу, похожий не то на продюсера, не то на сутенера развязный малый. Развязность его заключалась в том, что он то и дело бросал работу и уходил в лес, не слушая ни советов, ни предостережений. Макаров видел, что ходит он отнюдь не в туалет – всякий раз стильный фрик с сумкой на боку проходил мимо него и исчезал в джунглях. Через двадцать минут возвращался и снова принимался за работу.

Итого – четырнадцать. С Макаровым – пятнадцать. Пятнадцать человек, ничем не связанных друг с другом. На часах – половина двенадцатого ночи, и солнце уже наполовину утонуло в океане. Огромный, покрытый жирной раскаленной пленкой диск, дрожа и переливаясь, погружался в море, очищаясь от жира и грязи, как заржавевшая монета в чистящий раствор. Двоих не хватает, и где они, известно только им.

– Господи, как красиво, – шептала, сидя на предусмотрительно подложенном пальмовом листе, девушка с льняными волосами.

Впереди была ночь – время знакомств и откровений. К этому, во всяком случае, были расположены все за исключением Франческо и филиппинца.

– А я поняла! – воскликнула она и рассмеялась, придерживая живот. – Компания «Реалити» проделала с нами эту шутку, чтобы мы по-настоящему почувствовали себя на необитаемом острове! Вот только жаль этого… Адриано.

– Боже, я думал, она не вспомнит, – пробормотал, саркастически ухмыльнувшись, навязчивый спутник своей жены. Назвать его мужем у Макарова почему-то не поворачивался язык. – И действительно, как все восхитительно, если не считать зарытый неподалеку труп.

– Поосторожней с шутками, приятель.

– Да прекратите же задирать друг друга! – рассердилась беременная девушка. – Лучше скажите, где третий катер!

Выпрямившись, Макаров вытер пот со лба.

– Третий катер? – переспросил он, недоумевая.

– Конечно! Что, никто не видел? – девушка покачала головой и встала. – Никто не знает о третьем катере? – Этот вопрос был лишним, потому что все стояли и смотрели на нее, ожидая разъяснений. Довольно уперев руки в бока, она сделала несколько шагов. – Ха, неудивительно, что на конкурсе красоты в номинации «Мисс Внимание» я заняла первое место!

Постоянно находившийся рядом с ней мужчина, приятель того самого парня со шрамом, смущенно отвел взгляд. Ему нравилось находиться рядом с привлекательной женщиной. И даже ее интересное положение его не смущало. Нормальный мужик женщину на сносях в такой тур не отправит. Раз так, тогда почему бы не дать возможность девушке чувствовать крепкую руку рядом? Каждый раз, доходя до этого места, он чувствовал уязвимость своих размышлений.

– С левого борта «Кассандры» утром грузился людьми еще один катер, третий. Он ушел в туман двадцатью минутами раньше. Просто вы все спали, как сурки, а я проснулась в шесть и поднялась из каюты, чтобы подышать свежим воздухом.

– И что вы увидели?

– Ничего особенного. Восемь или девять пассажиров, но точно не десять… В школе учитель математики учил нас считать небольшое количество людей пятерками. Меня зовут Рита. Если есть группа, быстро выдели из нее пять человек, а остальных память захватит сама и превратит в цифру. Я хочу пить. Муж отправил меня в путешествие, у него дела в Красноярске.

– Катер, солнышко, – напомнил Борис, его шрам розовел на солнце.

– Ах, да, катер. Он белый. Такой, как бы с крыльями.

Макаров шевельнулся.

– То есть вы утверждаете, что был третий катер?

– Конечно, он отошел минут за десять до того, как стали собирать группу первого класса. А этот был из второго класса.

– Вы говорили – двадцать минут.

– Десять, двадцать – какая разница? Что такое десять минут?

– Это два раза по пять.

– Какой вы нудный…

– Значит, вы своими глазами видели, как от борта «Кассандры» незадолго до того, как мы сели в катера, отошел и растворился в тумане еще один катер? – почти по слогам произнес Макаров.

– Конечно, могу еще раз повторить то, что сказала только что, – пожала плечами девушка. – Для особо одаренных.

Макаров обмяк, ноги его расслабились, он задумчиво почесал щеку.

– Почему же мы их до сих пор не встретили?

– Потому, видимо, что катер пристал к берегу далеко отсюда, – подал голос незадачливый муж с кольцом. – Если только победительнице конкурса красоты в номинации «Мисс Внимание» не померещилось.

– Эй! – раздалось резко и громко.

Все посмотрели на того, с кем вместе путешествовал человек со шрамом и кого Макаров назвал Спокойным. В ответ Сергей понимающе кивнул. Ироническая усмешка не сходила с его губ. Да, конечно, он посмел оскорбить беззащитную женщину, и у нее тут же нашелся защитник.

Оглядев всех, Макаров пришел к заключению, что за редким исключением настроение сидящих вокруг костра людей бодрым назвать нельзя. Несмотря на разницу в характерах, всех мучил один и тот же вопрос: когда вернется «Кассандра»?

А теперь еще и то, не привиделся ли со сна этой девушке третий катер на самом деле?

Макаров поднялся, отряхнул ладони и подсел к доктору.

– Послушайте, – тотчас засуетился Донован, точно знал, о чем пойдет разговор, – клянусь, я забыл о трости. До нее ли было? А этот внимательный малый заметил кнопку на рукоятке…

– К черту трость, – сказал Макаров. – Меня интересует след на моей руке. Вы уверены в том, что это не укус насекомого?

– Как я могу быть уверен? Я же не энтомолог.

– Но вы врач.

– Совершенно верно. Как врач я могу сказать вам, что след на вашей руке могла оставить толстая игла капельницы. А припухлость вокруг ранки объясняется длительным нахождением ее в вене. Будь же я еще и энтомологом, я бы имел возможность рассуждать, похож ли этот след от инъекции на укус насекомого или нет.

Дотянувшись до костра, Александр вытянул веточку с алым наконечником. Слегка сдавил пачку «Мальборо», заглянул внутрь. Восемь штук. Вытянул одну сигарету зубами, приложил к ней алый кончик ветки.

– Все в шоке и состоянии тревожного ожидания. Вы не находите?

– Нахожу, – согласился Донован. – А еще нахожу – если завтра не посчастливится добыть пищи, нам грозит голод.

– У нас в изобилии фрукты.

– Фрукты, – презрительно повторил Донован. – Видимо, вы сторонник библейской легенды, которая рассказывает о жизни двоих монахов, попавших в заточение и согласившихся кормиться одними фруктами. Они поставили условие своему тюремщику: месяц они будут питаться одними только фруктами. И если их внешний вид не изменится, а вес не уменьшится, тот должен выпустить их.

– Выпустил?

– Господин Макаров, вы слишком требовательны к библейским легендам. В них необязательно искать благополучный конец.

– Так, может, вы и в Христа не верите?

– Отчего же, верю. Я верю, что был некто Иисус Христос, который впоследствии умер от болевого шока и потери крови. И еще верю, что, если завтра не появится нормальная пища, нашей колонии грозит эпидемия диареи. При этом хочу напомнить вам, что медикаментов у меня нет.

Макаров посмотрел на беременную красавицу. Рита. Кто она? Откуда? Из Красноярска? Еще никто не ставил друг другу такие вопросы. Два часа назад, подняв упавший с пальмы кокос, она спросила: «Если я стану сдирать с него волосы, ему не будет больно?»

Изредка он посматривал на итальянца, а тот в свою очередь не спускал глаз с Макарова. Полчаса назад Франческо принялся что-то мастерить из двух сухих палок и лиановой веревки длиною в метр. В конце концов Макарову стало ясно, что итальянец пытается соорудить крест. У него получилось. Прихватив кейс и откинув полу пиджака так, чтобы Макарову была хорошо видна рукоятка пистолета, Франческо направился в покрытые мраком джунгли.

«Мой мальчишка терпит голод сутки, – пронеслось в голове Макарова. – В отличие от остальных, он ест вдвое чаще».

Люди разбились на группы, назвать которые «по интересам» было нельзя. Просто каждый разговаривал с тем, кто был ближе. Солнце напоминало о себе лишь крошечным выступом. Только благодаря ему океан еще не почернел.

Сначала послышался тонкий свист.

Сунув окурок в песок, Макаров прислушался. Немного мешала болтовня Донована, но он хорошо услышал этот свист. Издали его не губы, а легкие. Вскоре раздался треск ветвей в глубине джунглей – метрах в двухстах от кромки прибоя, не дальше. И снова – не свист: посвист. Макаров готов был поклясться, что это скорее естественный крик, чем умышленное воспроизводство специального звука.

Франческо утонул во мраке.

Донован встрепенулся и испуганно спросил:

– Что это?

Из джунглей, в четверти мили от костра, вывалились две фигурки и стремительно помчались вдоль прибоя.

– Дженни?.. – пробормотал Макаров, присматриваясь и моля солнце, чтобы оно задержалось с погружением еще хотя бы на минуту.

В разорванной блузке, потеряв сандалии, Дженни мчалась по границе между морем и уставшей сушей. За ней, падая и вставая, бежал Левша. В руке его, как древко копья, была зажата трость доктора. Расстояние между ними было не больше десяти метров.

Они ворвались в круг, подняв облако песчаной пыли и заразив всех безумием.

– Боже правый… – задыхаясь от бега, кричала Дженни, и по ее лицу струились ручьи пота.

Дженни задыхалась так, что не могла выпрямиться. Упершись ладонями в колени, она дышала, и спина ее, еще недавно обласканная взглядом Макарова, теперь судорожно вздымалась и не таила в себе и капли сексуальности.

Левша стоял на коленях и равнодушно смотрел на костер. И тот отражался пляшущими огоньками в его глазах.

– Он ранен, – сказал Макаров Доновану.

Доктор шагнул к Левше и размотал рубашку на его плече. «Что это?» – послышался голос доктора, и стали видны три неглубокие рваные раны.

На отрывистый крик девушки в желтом платьице Левша отреагировал странно.

Он засмеялся.

И бросил на песок предмет, при виде которого Рита издала гортанный всхлип и без чувств рухнула на песок…

Это было последнее, что случилось при свете солнца. Через секунду остров утратил возможность играть естественными тенями. Теперь по всему берегу плясали тени людей и предметов, освещаемых костром.

* * *

– Не так все просто, Дженни… Не так все просто…

– Левша?.. – От страха при виде этих желтых, немигающих глаз Дженни почувствовала слабость в ногах. Куда большую, чем при встрече со зверем.

Он медленно опустил голову и посмотрел себе под ноги.

Там, вдавленный в землю сандалией Дженни, лежал странный предмет.

– Что… это?.. – смогла выдавить Дженни.

Опершись на трость, Левша наклонился и выковырял предмет из земли. Вытер о шорты и поднес к глазам. Они снова блеснули, и Дженни поняла, что этот оттенок желтого, появившийся в глазах ее несостоявшегося в эту ночь любовника, был влит угасающим солнцем. Они находились на высоте ста метров над пляжем и пальмами.

– Это ведь… Скажи, скажи мне сейчас!.. Это – человека?!

Позади Левши раздался странный звук. Он был очень похож на треск под ногой сухой ветки. И вскоре он повторился левее от них. И в третий раз – еще левее. Звуки словно отрезали им дорогу к океану…

– Возьми меня за руку, Дженни… – прошептал Левша. – И что бы ни случилось – ты слышишь? – что бы ни случилось – не выпускай ее!..

Последние слова он произнес так громко, что от его голоса земля покачнулась под ногами женщины.

Она не помнила, как и куда они бежали. Дженни несколько раз падала, и когда грудь или спина ее касались мгновенно повлажневшей после захода солнца травы, ее стремительно несло дальше. Она ударялась о стволы деревьев, путалась в лианах, кажущихся ей живыми, стучалась коленями о замысловато выступающие из земли корни деревьев, и ее несло вниз бесконечно долго…

Морской воздух ворвался в ее легкие, и она обрела способность дышать. Все случившееся ранее, как ей казалось, происходило на одном вдохе. Вскочив на ноги, она бросилась бежать в сторону мерцающего вдали костра. Он был размером со спичечную головку, и там, наверное, было спасение… Здесь спасения не было.

– Левша?!.

Он бежал позади нее. С искаженным от напряжения лицом, он крепко сжимал трость и бежал следом.

Мчаться навстречу огню по песку было невыносимо тяжело. Как в страшном сне, Дженни утопала в песке и отчаянно боролась сама с собой. Всхлипывая от беспомощности и падая, она молила Бога не оставить ее, и только когда Левша выволок ее за руку из леса и потянул к воде, она снова почувствовала себя Дженни…

Вывалившись из джунглей навстречу почти провалившемуся в океан солнцу, Левша запнулся и, падая, обернулся. Потом он услышал звук, напомнивший яростный всхрип гигантских размеров кота.

Океан, тающая полоска света, стройные, измазанные грязью ноги Дженни – все перевернулось перед его глазами, и он пришел в себя, когда падение его завершилось.

Вскочив на ноги, он нащупал на песке трость и заставил себя посмотреть туда, откуда донесся этот вскрик.

Ветвь кустарника качалась – ветвь, до которой дотронулся не он.

Развернувшись, он бросился за Дженни, и через несколько секунд оттащил ее с горячего черного песка к воде. В ушах его бил молот и раздавались влажные шлепки ног женщины. Своих шагов он не слышал….

– Он ранен, – сказал кто-то кому-то.

Пронзившая плечо боль.

Чей-то вскрик.

Страшно? Это – страшно?!

Левша почувствовал непреодолимое желание расхохотаться над этим «страшно». Да вы не знаете, что такое «страшно». И он расхохотался.

Он посмотрел на Донована, с любопытством археолога рассматривающего брошенный Левшой на песок предмет. Все, ошеломленные, глядели на это.

– Это челюсть, – заключил Донован. – Человеческая челюсть.

– Может, обезьянья? – строптиво засомневался Борис. – Здесь много обезьян, я видел. Правда, Николай? – спросил он у своего приятеля, расположившегося рядом с Ритой.

– Может, – сказал Донован. – Но тогда они в совершенстве овладели стоматологией и монтируют друг другу фарфоровые протезы.

– О, да! – с готовностью вызвался помочь молодой, стильно одетый человек, тот самый, кто был отмечен Макаровым как частый ходок в джунгли. Легкий, почти невесомый костюм из отливающего серебром материала, широкополая, почти невидимая – до того легкая – шляпа, сандалии, – все это стоило немалых денег, по мнению Макарова. В ухе молодого человека красовалась сережка-гвоздик. – Как стоматолог в своем далеком прошлом, я могу вам сказать, что местные обезьяны-стоматологи срубают немало деньжат на своих беззубых сородичах. Нижняя челюсть… – он нацепил на переносицу вынутые откуда-то очки и рассмотрел. – Нижняя челюсть обошлась гамадрилу в три с половиной – четыре тысячи долларов. Полагаю, что верхняя вышла чуть дороже.

И в этот момент позади Левши раздался хруст.

Он слишком хорошо помнил этот звук, чтобы отреагировать на него иначе. Судорожно зажав трость в руке, он вскочил на ноги.

Толпа перед ним мгновенно рассеялась.

– Пресвятая Богородица… – прошептал кто-то неподалеку от Макарова.

Сам Макаров почувствовал озноб.

На освещенном костром пространстве, в двадцати метрах от них со стороны джунглей, стоял Франческо. Его била мелкая дрожь, в одной руке он держал кейс, в другой крест. Он держал его, словно собирался святить дорогу перед собой. Было очевидно, что он поднял его не сейчас, давно…

Свет заменившей солнце луны был ли тому виной – но лицо итальянца было белым как молоко и прозрачным. Глаза не слушались Франческо – он хотел смотреть на людей, но не мог. Поэтому лихорадочно чертил взглядом фигуры, которые не имели ни начала, ни конца.

Наконец он сделал два неуверенных шага вперед и тихо сказал:

– Адриано…

Макаров подошел к нему и вынул из-за пояса его брюк пистолет.

– Адриано, – беспомощно повторил Франческо.

Глава 11

– Присмотрите за детьми и женщинами! – крикнул Макаров, обращаясь к человеку со шрамом, – черт, как его там, – наклоняясь и выхватывая из костра толстую, пылающую жаром палку.

Бросившись к костру, схватили импровизированные факелы доктор и малый в забавной широкополой шляпе.

– Они уже ушли… – прошептал Питер, поворачивая голову в сторону филиппинца.

И никто из людей не заметил, как филиппинец, крепко сомкнув челюсти и прищурив взгляд, вот уже несколько минут кряду смотрит на Питера.

Их взгляды встретились, и филиппинец что-то зашептал. И когда факелы ушедших в джунгли мужчин почти перестали быть видны, поднялся и приблизился к Питеру.

– Ты видишь это, да?

Не дождавшись ответа, он улыбнулся и сел на песок рядом с мальчиком.

– Ты видишь.

– Что он видит? – не выдержал Борис. – Зачем ты, дурак, привязался к ребенку? К тому же он не понимает тебя, он русский.

– Они уже ушли? – не обращая внимания на человека со шрамом, спросил филиппинец Питера.

И лениво поднял голову, когда черное небо над островом прострелила золотым мазком комета.

– Отстань от ребенка!

– Пока есть свет, мы в безопасности, – и Питер кивнул.

– Питер, скажи, почему погнулось кольцо?

Все, кто был на пляже, тотчас развернулись в сторону океана. Там продолжал сидеть на песке Левша, и плечо его горело тремя длинными, сочащимися кровью полосами.

– Он ударил ее, – ответил Питер.

– Но почему это так важно для нас?.. – морщась от боли и пытаясь подняться, спросил Левша.

– Я… пока не знаю…

– Эй, что здесь происходит?! – рявкнул Борис, но тут же потерял к этому интерес, потому что лежащая на песке беременная красавица открыла глаза.

– Господи, кто-нибудь выкинул эту челюсть? – пробормотала она, хватаясь за руку склонившегося над нею ее опекуна.

– Ее больше нет, – успокоил ее Николай.

– И меня ничто больше не напугает?

– Ничто, – заверил он.

В джунглях раздался страшный человеческий крик. Он разорвал тишину леса, и сотни сонных попугаев, глухо вскрикивая и треща крыльями, взмыли над кронами деревьев.

Узнав голос, Левша осмотрелся. Франческо здесь не было.

Итальянец ушел вслед за Макаровым и доктором.

Небо над островом снова прочертила падающая звезда.

Это было настолько же красиво, насколько страшно. Очень щедрый и насыщенный мазок – словно вошедший в раж Ван Гог мазнул кистью по небу, истратив весь запас хрома номер один. Мазок лизнул джунгли, пронизывая их насквозь ярким, слепящим светом.

И снова наступила темнота.

– Кто-нибудь видел что-то… подобное? – послышался голос незадачливого мужа той, что стояла и завороженным взглядом смотрела в небо. Сунув руку в карман, Сергей вынул телефон. Набрал на нем номер и прижал к уху. Потом снова спрятал телефон в карман.

– Господи, когда закончится эта ночь… – сказала Дженни, выбирая из кучи наваленного хвороста несколько веток, чтобы бросить их в костер.

– Нет! – крикнул Питер, показывая ей рукой, чтобы она оставила эту затею.

Дженни вопросительно посмотрела на человека со шрамом – русского, – который смог бы объяснить поведение мальчика.

– Почему ты остановил ее? – спросил он, обращаясь к Питеру.

– Потому что дрова только в лесу.

– И что в этом необыкновенного? Дрова всегда были в лесу!

Никто не заметил, как к костру подошел филиппинец. По лицу его было сложно определить, собирается ли он смеяться или плакать. Но он не собирался делать ни того, ни другого. Он подошел к Питеру и заглянул в его глаза.

– Последнюю ветку мы должны бросить в огонь за минуту до восхода солнца. Я думаю, именно это хотел сказать мальчик.

– С вами с ума сойдешь, – незадачливый муж плюнул на песок, сунул руки в карманы легких брюк и направился к воде.

Черный абрис джунглей прижимало к острову чуть более светлого оттенка небо. И когда в нижней части совершенно темной, неровной очертаниями стены показались три крошечных огонька, люди оживились и даже Борис, до этих пор находившийся в растерянности от происходящего, оживился и покачал головой.

Макаров шел впереди, за ним молодой человек в широкополой шляпе вел Франческо. Несмотря на полное бессилие, которым был пропитан каждый шаг итальянца, он не выпускал из рук кейса. Замыкал процессию доктор. Лицо Донована было перепачкано не то землей, не то копотью.

Добравшись до костра, все четверо как по команде устало опустились на песок.

– Что с Адриано? – спросила Дженни, и Левша, прищурившись и подсев к Макарову, вопросительно поднял брови.

– Франческо сейчас очень сложно, – всем показалось, что такое начало рассказа противоречит манере Макарова вести разговор. – Когда человек теряет близкого, с ним происходят странные вещи…

– Например, ему начинает казаться то, чего не существует в действительности? – подсказал Левша.

– Именно так. Именно так – и никак иначе.

– Я объясню, – прокашлявшись, Донован снял очки и протер их. Он снова надел очки, и в них тотчас заплясали языки костра, отчего глаза доктора стали похожи на танцплощадку для бесов. – Потеря близкого вводит человека в ступор. Шок может длиться сколько угодно долго. В организме срабатывает механизм, защищающий психику от потрясения. Со временем, когда ощущение утраты притупляется, ослабевают и защитные функции механизма. И когда они снимают блокаду насовсем, с человеком происходит нервный срыв. Вот почему перенесшим смерть близких проводят курсы психотерапии и медикаментозное лечение. Франческо был лишен и того и другого, и его потрясение было велико. В темноте он направился на могилу Адриано и при виде могильного холма пришел в отчаяние, чему мы стали свидетелями после его возвращения. – Замолчав, Донован снял шляпу и с размаху бросил ее на песок. – Нам следует… нам следует понять, люди… одну простую истину…

Круг оставшихся в живых сузился, и теперь все, кто был у костра, касались плечами друг друга. Что-то сжало пружину, отвечающую за желание понять ту самую истину, что проста.

– Нам нужно заботиться друг о друге, – проговорил Донован.

Молчание было ему ответом. Слишком много вопросов, задавать которые в силу их бесконечного количества ни у кого не было сил.

– Завтра мы назовем себя и займемся нашим будущим, – устало сказал Макаров. – А сейчас все лягут спать, но каждый по очереди отсидит по часу перед костром, не давая ему погаснуть… Я не знаю, как объяснить вам необходимость этого, но…

– Но пока горит костер, жизни наши будут хранить звучащие над океаном воспоминания пробуждающих память ифугаоских сказителей, – с закрытыми глазами проговорил филиппинец. Кажется, он испытывал удовольствие от того, что лицо его, словно поставленную на камин маску, облизывают тени шевелящихся языков костра.

Макаров долго смотрел на него. Потом произнес:

– Пусть так.

И назначил себя первым и последним, кто будет поддерживать огонь костра.

На воткнутую в песок палку он повесил свои часы «Омега». Отныне каждый наступающий час должен был ознаменовываться пробуждением следующего дежурного и отходом в объятия сна предыдущего.

Глава 12

Дженни ждала, когда очередь охранять костер перейдет к мужу спящей рядом с Бертой женщины. Он должен был быть разбужен в четыре часа утра. Она знала, что не пройдет и получаса, как тот перестанет быть внимательным.

Макаров сидел у костра, наблюдал, как все укладываются на песок, устраиваясь поудобнее, и размышлял, где ляжет Дженни. Та прогулка в джунгли, закончившаяся знакомством с пантерой… Макаров все думал, как сформулировать мысль, бесцельно бродящую в его голове. И, наконец, вывел что-то похожее на: «Если учесть, что после встречи с пантерой Дженни и Левша заниматься любовью не могли по определению, успели ли они сделать это до пантеры?»

Он уже понял, что предсказать поведение Дженни невозможно. Нужно какое-то время, чтобы понять, что движет ею. И когда она прошла мимо него, он понял, что женщина остановила свой окончательный выбор на Левше. Но Дженни не удостоила вниманием и своего последнего спутника. Присев на песок, она посмотрела на Макарова и привалилась боком к странному типу, который весь день занимался тем, что гулял с побережья в джунгли и обратно.

– Вы будете спать со мной всегда, или просто аромат моего «Кода Армани» еще не выветрился? – развязно поинтересовался тот. Он лежал, накрыв лицо своей широкополой шляпой.

– Терпеть не могу «Код Армани», – донеслось до него сквозь шляпу. – Просто сюда меньше всего пышет жаром.

– Вы решили спасаться от жары всю ночь? К утру ветер переменится, как утверждает капитан, так что смотри, малышка, как бы тебе не проснуться в объятиях филиппинца, – и он тотчас засопел, лишая Дженни возможности ответить.

Муж женщины, которую Дженни почему-то считала несчастной, должен был быть разбужен в четыре. Но перед этим двое должны были проснуться и через час снова уснуть, и последним из этих двоих был странный малый в шляпе – к нему-то и прилегла Дженни, прижавшись плечом. Если вдруг она, обессиленная, потеряет контроль, то он, проснувшись, обязательно ее разбудит.

Некоторое время она сопротивлялась усталости и вдруг почувствовала приток сил. Она знала, что подобные ощущения испытывает человек, провалившийся в глубокий сон. Но ничего поделать с этим уже не могла…

* * *

Дождь бил беспомощную землю, распластывая по ней траву и сбивая с чертополоха бестолковые головки. Казалось, не будет конца этому безумию. Девочка в прилипшем к телу розовом платье, девочка, которой уже было трудно дышать от сковавшего ее тело холода, сидела на шпале брошенной несколько десятков лет назад железной дороги, и ручки ее, лиловые от холода и беспомощности, сводило судорогой.

«Ты потерпи, Берта, – шептала она кукле, – дождь скоро закончится. Дождь всегда заканчивается. Нужно просто немножко подождать. Все бывает… Все бывает…»

Не успев оценить убогости открывающегося перед ним пространства, прямо из леса вышел, закрывая лицо от хлещущих наискось струй, мужчина. Постояв несколько мгновений и присмотревшись, он двинулся вперед, обозначив конечной точкой своего маршрута брошенный, покосившийся, с обвалившейся крышей полустанок. И так бы и шел он до самого крыльца, но, не пройдя и четверти пути, вдруг замедлил шаг. И вскоре вовсе остановился, пытаясь осмыслить увиденное и хоть как-то сориентироваться. Прямо перед ним, на блестящей черной шпале, облитая холодными струями дождя, но не солеными слезами, сидела маленькая, лет девяти, девочка в розовом платьице.

«Кто ты?» – глухо прокашлявшись, спросил он, мужчина лет тридцати, с короткой бородой и шрамом через все лицо.

«Я девочка», – ответила она, изо всех сил пытаясь соответствовать представлению незнакомца о логике ответов на заданные вопросы.

«Какого дьявола делает девочка здесь в эту пору?»

«Мужчине не пристало так разговаривать с детьми», – стуча зубами и трясясь как в лихорадке, едва слышно проговорила она. Мужчина ее пугал, черты его лица были резки и грубы, в руке он держал сочащуюся кровью лохматую козью ногу, но девочке казалось, что разве только разверзшиеся небеса могли сейчас напугать ее больше молний, полыхавших в них.

«Где твой отец?» – спросил он, вытирая мокрое лицо мокрой шляпой.

Она сказала, что отца у нее нет, ибо прошлой осенью во время охоты он погиб, пытаясь одолеть медведя, что же касается матери, то мужчина, если в силу своего воспитания не привык верить детям на слово, может перешагнуть через рельсы. И тогда, вставши над могилой, осенит себя догадкой, и станет понятно, потому девочка здесь сидит, что не знает, куда ей идти. Подумав, она добавила, что они с Бертой проголодались, и неплохо было бы им выпить чего-нибудь горячего, например, чаю.

Кое-как обустроив жилище, Генри Уокен, беглый каторжник, зажарит козью ногу, выпьет вина, плотно поужинает, выйдет на улицу, чтобы покурить и, насколько хватит взгляда, внимательно осмотреть прилегающие к полустанку окрестности. Потом вернется и надругается над Дженни МакНаман.

Ее найдет деревенский учитель Уоррен Дикси, отправившийся вслед за священником, который по просьбе одной из прихожанок ушел разыскивать сорвавшуюся с веревки и сбежавшую в лес от грозы козу. Труп священника с перерезанным горлом Дикси найдет у самой опушки рядом с убитой козой. Оглушенный всем этим, он даже не удивится, когда в здании брошенного полустанка обнаружит находящуюся далеко от собственного сознания девочку. Он принесет ее на руках в деревню, и через четверть часа все считающие себя мужчинами выйдут на поиски мерзавца. Мертвецки пьяный Генри Уокен тем не менее улизнет от погони и лишь спустя долгих одиннадцать лет закончит свою жизнь за страшные преступления – убийство двух женщин в придорожной гостинице и священника в лесу. Долгих шесть месяцев загнанный зверь будет скрываться от полиции и гвардии в лесах, питаясь кореньями и ягодами, и еще десять лет скрываться в лесах близ Луисвилла, промышляя кражами скота и домашней утвари. Но второго апреля 1988 года Генри Уокена схватят и по приговору суда штата зажарят на электрическом стуле на глазах жителей Луисвилла. И в приговоре том ни слова не будет сказано о надругательстве над ребенком, поскольку жители соседней с Луисвиллом деревни, принимавшие участие в охоте на нелюдя, дадут друг другу слово никогда, хотя бы и под страхом смерти, не выдавать правды о несчастье девочки.

Обретя покой, повзрослевшая Дженни заодно и обретет славу первой деревенской красавицы. Но не мужчины ее будут интересовать, а то, что трепещет внутри ее и тревожит, трогая сердце. Сочиняя стихи и записывая их в старую толстую тетрадь в коленкоровом переплете, с которой она, как и с цветными карандашами, никогда не расставалась, Дженни сутки напролет будет проводить вдалеке от деревни и сухим взглядом, полным безбрежной и безутешной тоски, – взглядом, ищущим что-то потерянное, знакомое, но забытое, – смотреть с холма на равнину. В мае 1990 года к ней посватается молодой человек, и она скорее от желания поскорее покончить с одиночеством, чем по любви, отдаст ему свою руку. И горько будет плакать в 1999-м, когда муж ее, композитор и певец ее стихов, погибнет в нелепой автокатастрофе…

* * *

По-детски глотая сонную слюну, парень резко вскинулся, и шляпа слетела с его лица.

– Что, уже три? – бессмысленно поинтересовался он у Николая, который стоял перед ним и ждал, пока сменщик окончательно овладеет ситуацией.

– Пять минут четвертого, дружище, – по-русски ответил тот. – Ты украл у меня часть сна.

– Надеюсь, это не подорвет твое здоровье.

Сходив к океану и умывшись, пробыв там, по мнению очнувшейся от сна Дженни больше, чем необходимо для ополаскивания заспанного лица, парень в шляпе вернулся к костру. Вполне возможно, его мучил насморк. Глаза его слезились, и он постоянно теребил пальцами свой нос, запрокидывая голову и тряся ею.

– Ч-черт… – услышала она его удовлетворенный и несдержанный возглас.

Несколько раз он вставал и подходил к обглоданной океаном палке, на которой висели часы Макарова. Несколько раз, помня о совете экономить запасы топлива, выбирал из нищающей на глазах свалки хвороста сучья потоньше и укладывал в костер. И, наконец, дождался минуты, когда можно было снова заснуть.

Смена поста произошла бесшумно, хотя по своим часам Дженни видела, что Сергей, чья жена все время пребывала в прострации, был разбужен на пять минут раньше. Оставалось ждать. Напрасно Дженни переоценила его силы. Они покинули нервного и незадачливого мужа через четверть часа.

И когда тот закрыл глаза, уронив голову на плечо спящему Питеру, Дженни оперлась рукой, чтобы встать, но вдруг произошло событие, назвать удивительным которое было нельзя, но обстоятельства, при которых оно произошло, оказались для Дженни неожиданными.

Жена заснувшего часового бесшумно поднялась с песка, выбрала из костра толстый сук и направилась в джунгли…

Ошеломленная Дженни сделала еще одну попытку подняться, но ей снова пришлось замереть, потому что далее стало происходить и вовсе нечто странное. Еще секунду назад крепко спящий, как казалось Дженни, мужчина со шрамом сел и скользнул взглядом по кругу лежащих людей. А потом, вынув из костра еще одну горящую палку, двинулся следом за женщиной…

– Что здесь, черт возьми, происходит? – прошептала Дженни, совершенно позабыв о том, что уже половину ночи вынашивает план по совершению действий, ничем не отличающихся от тех, что только что произошли на ее глазах. Чтобы не устраивать в джунглях процессии, она решила выждать, а пока опустила голову на плечо безмятежно спящего парня в широкополой шляпе. А несколько минут спустя она бесшумно двинулась за этими двумя.

Глава 13

Маша хорошо помнила направление, где была могила и откуда вели чуть живого от потрясения Франческо. Джунгли, которые казались ей странными, представлялись бочкой с порохом, которая, однако, пока не взрывалась, встретили ее молчаливой прохладцей. Ни звука, ни шороха. Она шла и слышала лишь биение своего сердца.

Могилу она нашла сразу. Вернее, она не искала, а просто наткнулась на нее, углубившись в лес шагов на пятьдесят. Посреди лужайки возвышался скромный, овальной формы холмик, в середину которого был воткнут самодельный крест.

Она обошла могилу, вглядываясь, насколько позволял сделать это свет горящего сука, в каждую травинку.

Вернулась и встала лицом к могиле и спиной к океану. Конечно, впечатляет. Могила с кривым крестом, освещаемая неровным огнем. Но впечатляет, а не шокирует, как пытался представить состояние Франческо доктор Донован! Если Франческо едва не потерял рассудок, увидев благочестивую могилу Адриано, почему бы ему было не спятить чуть раньше, когда для того были более существенные основания, например, когда Адриано представлял собой начавший покрываться сиреневыми пятнами труп?

Она хотела было уже возвратиться, но в этот момент что-то упало на ее плечо, щелкнув по шелковой блузке. Подняв факел, чтобы посмотреть вверх, Маша почувствовала, как сердце, только что бившееся нервно, но ритмично, вдруг стремительно проваливается вниз…

Она видела свою тень на стоящей перед ней стене деревьев.

Длинная, ломаная, уродливая, с вытянутыми ногами тень пересекала могильный холмик, накладывалась абрисом шортов на крест и падала на деревья и спутанные, точно клубки колючей проволоки, кусты перед нею.

Она видела свою огромную тень, лежащую на деревьях.

Ее факел был в руке.

Когда Питер Пэн потерял свою тень, он был испуган и успокоился лишь тогда, когда она вернулась к нему. Женщина сейчас отдала бы все на свете за то, чтобы потерять свою тень. Ведь появиться она могла только в одном случае. Когда за ее спиной стоял кто-то с таким же факелом.

Несколько часов назад…

– Черт вас возьми, Франческо, – напирал Макаров, шагая впереди с горящей веткой в руках, – вы перепугали всех до конвульсий! Что еще более страшного могло случиться с вашим другом?

Позади него шествовал парень в широкополой гламурной шляпе, удерживая итальянца за локоть. Позади процессии, подслеповато щурясь и всякий раз наступая то на сук, то на кочку, то на полуистлевший кокос, торопился доктор.

Уже столько было задано итальянцу вопросов по дороге, и столько не получено ответов, что каждый последующий принимал все более и более риторическое звучание. Слава богу, идти было недалеко. Углубившись в джунгли метров на шестьдесят, Макаров сразу вышел на лужайку к тому месту, где был погребен Адриано.

Он вышел и тут же остановился.

И ему в спину тотчас уткнулись двое, один из которых больно ударил его кейсом по ноге. Доктор на этот раз оказался проворнее, за время их шествия он наловчился до такой степени, что, когда перед ним образовалась стена из спин, умудрился заложить вираж и оказаться рядом с Макаровым.

И свет двух горящих ветвей озарил могилу.

Холод сковал всех.

– Дева Мария… – послышался хриплый голос Франческо.

И Макаров, услышав этот сиплый, словно доносящийся из преисподней, голос итальянца, тотчас подумал, что, если бы он и видел это десятью минутами раньше, он тоже, как и итальянец, все равно пришел бы в ужас, увидев это даже во второй раз.

– Как вы думаете, доктор, кто мог сделать это?..

Парень выпустил локоть Франческо, прижал к голове шляпу и, переломившись пополам, сделал несколько неверных шагов в сторону. Его выворачивало наизнанку. Его рвало до тех пор, пока на губах не появился горький привкус желчи.

– Доктор Донован… – сумел все-таки пересилить себя и заговорить Макаров. – Мы должны привести могилу в первозданный вид. На берегу женщины и дети. Если они утром увидят это… В общем, нам надо сделать все быстро… Постарайтесь не испачкаться в крови во избежание ненужных расспросов.

– На меня… не рассчитывайте…

– Это я уже понял, – по-русски ответил парню Макаров и похлопал его по спине. – Присмотри за Франческо. И, господа… Ни слова о том, что вы здесь видели.

* * *

Ее тень осталась на месте, но сияющий мертвенным светом круг, в котором она находилась, дрогнул.

– Ты с ума сошел… – сказала она.

Ее тень стала тоньше, а круг света залил лужайку до середины.

– Как ты оказался на этом корабле?

Дыхание коснулось ее затылка.

– Боже мой, тринадцать лет молчания… – прошептала она, и глаза ее, как тогда, на корабле, наполнились красотой. И к ним прилила влага, и тонкая блестящая нитка скатилась по ее щеке. – Я уже все забыла. Я забыла, что ты есть. Зачем ты… – Она не успела договорить.

Сильные руки обхватили ее плечи и развернули. Одна из потрескивающих веток упала в траву, и на лужайке сразу стало сумеречней, таинственней и даже интимнее…

Горячие губы впились в ее губы, ладони обхватили ее щеки, и женщина, заплакав и совершенно обессилев, схватилась за ветку, простершуюся над ней. Время остановилось. Во всяком случае для них обоих.

– Оставь его, – слышала она, – тринадцать лет ничего не значат. Мы уедем и вспомним время, когда сходили с ума от любви друг к другу… – Он задыхался от страсти, говорить ему было все труднее и труднее, но еще обезволенней и бессильнее чувствовала себя она. Женщина ощущала, как сильные руки его поднимают ее в воздух. – Думал ли я, что увижу тебя снова?.. Думал ли я… Ты исчезла, ты пропала… Тебя словно и не было… – Она чувствовала его в себе и понимала, что теряет над собой власть навсегда. Лишь ветка с пучком играющего огня над головой не позволяла ей окончательно разорвать связь с действительностью. Время сорвалось с места и понеслось с ужасающей скоростью.

Ей хотелось кричать. Это была не боль. Это было первое, настоящее знакомство с ощущениями достигшей наивысшего наслаждения женщины. Прижавшись к стволу и вцепившись ногтями в дерево, она подавила крик и обмякла. Время опять остановилось.

Им не было видно, как во мраке к ним двинулась тень. С другой стороны дерева, в которое вцепилась женщина, кто-то невидимый им готовился к атаке. Движения его были пружинисты и напряженны…

Женщина, давя вскрики, всхлипывала, мужчина слышал только ее, только ее голосом и движениями он был занят, а весь остальной мир для него не существовал. Пораженная, захваченная неожиданным зрелищем врасплох, Дженни словно сама участвовала в этой сумасшедшей любовной игре. Зажав ладонью рот и широко распахнув глаза, она с изумлением наблюдала за любовным соитием тех, кого на этом острове никак нельзя было назвать близкими людьми.

Никто из них не видел, как тень за деревом начала свое движение. И в тот момент, когда секунда или менее того оставались до картины не сладострастной, а ужасной, раздался звук, который никто из троих не услышал. Тень мгновенно обмякла, вцепилась в дерево, а после стала сползать по нему… Послышался шорох коры, но он слился со звуками любви, а затем и вовсе растворился в ночи…

Прижавшись спиной к стволу пальмы, Дженни смотрела на неистовых любовников. Обнявшись и осыпая лица друг друга поцелуями, они не хотели расставаться…

Дженни не могла видеть, как рядом с пальмой, за ее спиной, появился еще кто-то. Узловатая, жилистая рука с обломанными ногтями протянулась к ее шее, и снова раздался этот звук. Грязная ладонь сжалась в кулак, и в следующее мгновение пальцы стали шевелиться так, словно кто-то собирался завязать их в узел.

Насторожившись, Дженни повернула голову в сторону. Ей послышалось, что кто-то негромко и тихо, как если бы это был ребенок, хлопнул в ладоши…

Ей оставалось повернуть голову еще на дюйм, чтобы увидеть конвульсивно содрогающиеся пальцы. Еще мгновение, и она увидит их…

И снова этот щелчок. Дженни повернула голову, но было поздно. За мгновение до того, как взгляд ее упал на шершавый ствол пальмы, рука исчезла.

«Попугай, броненосец, ехидна, землеройка, обезьяна, что угодно…» – пронеслось в ее голове, и она забыла обо всем, когда услышала голос мужчины…

* * *

– Когда мы снова окажемся на корабле, приплывем в Гамильтон и оттуда ты уедешь со мной, – сказал Борис, наконец оторвав губы от лица чужой жены. – Скажи, что уедешь…

– Да, я уеду с тобой…

Ей хотелось сказать, что уйти от Сергея ей будет трудно, но она ничего не сказала.

А еще ей хотелось спросить, что стало с другим, тем, вторым, имя которого она произносить не хотела, но она и здесь заставила себя быть терпеливой. Она и так получила больше, чем заслуживала.

Борис наклонился и поднял почти погасший факел.

– Я люблю тебя, я все эти годы ждал тебя…

Заглянув ей в глаза, он, словно они договаривались, развернулся и направился к их лагерю. Но снова остановился, чтобы сказать:

– Мы будем вместе, слышишь? Все эти годы мне не нужна была другая. Я искал тебя, но – бог свидетель – не думал, что встречу тебя в Гаване.

Прислонившись затылком к шершавому стволу пальмы, она заплакала. Она плакала и улыбалась.

– Господи боже… зачем он здесь… – Она вытерла ладонью лицо, поправила волосы и сказала так тихо, что не расслышала бы и сама, если бы не ее губы шептали это: – И спасибо тебе за то, что он здесь…

На плечо ее снова что-то упало. Но она опять этого не заметила.

Выйдя из леса, она подошла к костру и бросила в него почти потухшую ветвь.

«Будь что будет», – решила она и легла, обратив лицо к побитой молью черной занавеске неба.

– Откуда у тебя кровь на плече? – спросит ее утром муж, но это будет утром.

Что еще случится утром – она не знала. Как не будет знать уже никогда, что через минуту после ее ухода с лужайки из пышной кроны дерева, под которой она любила мужчину, высунется рука. Едва на нее падет лунный свет, рука исчезнет. И появится снова через несколько мгновений. Она гибко вытянется и сдернет с ветки останки окровавленных кишок Адриано.

Глава 14

Всю ночь пели древесные лягушки. Этот душераздирающий концерт начался с наступлением темноты и длился до рассвета. Макарову казалось, что все способные издавать клекот земноводные Бермудских островов собрались в одном месте и заорали, зная наверное, что ничего, кроме отвращения и головной боли, у пассажиров «Кассандры» это их хоровое пение не вызовет.

Макаров сжал сигаретную пачку в руке. Четыре штуки.

Тряхнув пачку, он вытащил зубами сигарету и чиркнул колесиком зажигалки. Затянувшись, он обвел взглядом всех, кто находился на берегу. Люди собрались под навесом. Все до единого. Часы давно перекочевали с палки на запястье Макарова, костер дымился останками веток, ночь ушла.

– Я не собираюсь вас обнадеживать, – сказал он. – Глупо делать это, находясь в равном положении с теми, кто сидит рядом, и кто с той же беспомощностью пытается понять, что происходит. Нам просто нужно решить, что делать до прибытия судна. Если наше пребывание на этом берегу является длящимся розыгрышем, то фирму-организатора ждут крупные неприятности. Один человек умер, Левшу и Дженни едва не задрала пантера. – Макаров помолчал. Он мог бы добавить еще и увиденное на могиле Адриано. – Среди нас беременная женщина и двое детей. Женщин вообще я уж не упоминаю, как не упоминаю людей вообще. Не знаю, спрашивали ли вас представители компании-организатора, сделаны ли вами прививки. Например, меня и сына моего никто не спрашивал. У нас нет еды, воду мы нашли сами, но теперь известно, что идти за ней далеко и что у нас нет возможности делать это часто.

Он вдавил окурок в песок.

– На острове мы уже сутки. У нас нет еды, – он посмотрел на бутылки. – И нет надежного крова над головой. Что это за остров, какому архипелагу он принадлежит – неизвестно. Известно лишь, что «Кассандра» ушла, не хватившись двух десятков пассажиров.

– Господи, дичь какая… – прошептала Дженни.

– Поэтому сейчас мы поднимемся и направимся к водопаду – единственному известному нам источнику пресной воды. Наполнив бутылки, мы двинемся по береговой линии вокруг острова. Не может быть, чтобы здесь не было признаков жизни. Если нам не посчастливится найти людей, то мы попытаемся хотя бы найти возможность связаться с большой землей.

– Здесь весело, – усмехнулся мужчина со шрамом.

Посмотрев на него, Макаров размял шею.

– Теперь – да. Потому что здесь, по крайней мере, мы. Но прежде чем искать ответы на главные вопросы, нам нужно найти еду и безопасное место. Если не возражаете, я хотел бы сейчас остаться на берегу, чтобы кое-что подсчитать. А Левша и вы, – Александр посмотрел на молодого человека в шляпе, – отправитесь к водопаду за водой.

– А если я останусь на берегу и возьмусь за раздумья, а ты сходишь за водой, – усмехнулся Левша, – это не будет противоречить здравому смыслу?

– Нет, конечно, – рассмеялся Макаров, – я готов прямо сейчас идти к водопаду. Но в этом случае ты должен пообещать, что к моему приходу добудешь какой-нибудь пищи.

Левша вытянул из пачки сигарету и направился к бутылкам. Остановившись, рявкнул в сторону парня в шляпе:

– Что это тебя развеселило? Конфетку в кармане нашел? Бери бутылки, – и двинулся в лес.

Повернувшись к остальным, парень приподнял свою несуразную шляпу и станцевал несколько па из танца Траволты в «Криминальном чтиве». Заслужив аплодисменты, он подхватил с песка бутылки и поспешил за Левшой.

– Хороший мальчик, – похвалил его Донован.

– Временами.

Услышать этот голос было неожиданно. До какого-то времени Макарова не покидало ощущение, что этот мужчина в белых брюках и бледно-розовой рубашке глух и нем. Нем – по крайней мере. За все время путешествия на «Кассандре» и за сутки на острове он не произнес ни единого слова. Сейчас произнес одно, но этим обрушил ложное мнение о себе как о человеке отсутствующем.

– Я думала, вас послали подсматривать за мной, – под общий смех призналась Рита, поддерживая живот.

– Он нечестно играет, – заметил Борис, поднимая новую волну веселья, – его послали подсматривать за вами, а он подслушивает за всеми.

– Это была шутка? – уточнил Донован.

– Да, – ответил Макаров, – но чтобы ее понять, нужно быть очень русским. Эй, приятель, как вас зовут?

– Гоша, – подумав, ответил хозяин розовой рубашки.

– Чем зарабатываете на жизнь?

Тот некоторое время хранил молчание, потом ответил:

– Сейчас ничем. Я же на острове.

И он вытер со лба пот…

Глава 15

– Откуда у тебя кровь на плече?

Она испуганно посмотрела на Сергея, поймала его взгляд и, скосив взгляд, бросила его на свое плечо. Черные, с буроватым отливом, два пятна.

– Быть может, испачкалась, когда чистила рыбу?

Скривив рот и покусав губу, он стал вспоминать последние события. Вооружив пистолетом и отправив длинноволосого бонвивана и гламурного придурка в шляпе за водой, его звали Миша, возглавивший приют странников Макаров отправился с брюнеткой ловить рыбу. Вдвоем они переплыли с острова на крошечный риф, торчащий из воды, как фига утонувшего великана. Там тростью доктора Макаров стал пронзать воду. Через час парочка снова спустилась в воду, чтобы переплыть с рифа на остров. Он держал над собой рубашку с шестью большими рыбинами, она плыла с «копьем». Потом женщины, среди которых была жена Сергея, отправились чистить рыбу. Беременная Рита вскоре ушла блевать за кусты, после чего доктор лечил ее, как может лечить доктор без лекарств и инструментов. Жена вернулась, Гоша в розовой рубашке принялся жарить рыбу на костре. Он обстругал несколько палок и насадил на них рыбин.

– Ты не повредила руку тростью?

Она осмотрела свои ладони.

– Наверное, брызнуло, когда я чистила рыбу. Там было много крови.

Длинноволосый с Мишей, к которому с чьей-то легкой руки прицепилось прозвище Гламур, вернулись через час. Свалив бутылки, Левша сразу направился к Макарову, и они, присев на корточки, стали говорить о чем-то.

Обойдя жену, Сергей вынул из груды бутылок самую маленькую, с удовольствием ощутив ее запотевшую холодную упругость, и свинтил крышку.

– Эта вода нам нужна для перехода!

Он посмотрел на Макарова. Сукин сын.

Закрутив пробку, он бросил бутылку к другим.

– А вы не хотели бы поделиться, о чем это вы с таким интересом разговаривали?

– Вам интересны наблюдения Левши о кале пантеры, обнаруженном им в лесу? – поинтересовался, не вставая, Макаров.

– О кале? Вы дерьмо имеете в виду?

– Да, именно, просто я не стал употреблять это слово, поскольку здесь женщины и дети.

– Неужели кошачий кал может так сильно заинтриговать двоих взрослых людей? – щелкнув зажигалкой, Сергей прикурил.

– Конечно, когда речь идет о вычислении привычной тропы опасного зверя.

Сказав это, Макаров посмотрел на Левшу, после чего разжал кулак и посмотрел на предмет, который ему только что передал Левша.

В руке Александра покоился небольшой прямоугольник, один из углов которого был срезан.

– Сим-карта? – повторил оставшийся без ответа вопрос Макаров. Ответ прозвучал бы давно, если бы не попытка прикоснуться к неприкосновенному запасу воды одного из пассажиров «Кассандры».

– Что же еще? – буркнул Левша. – Выброшена за отсутствием надобности.

– Интересно, сколько времени она там пролежала. У водопада, говоришь?

– В ста метрах от него по направлению к берегу.

Макаров поднял руку и щелкнул пальцами. Этого оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание всех.

– Простой вопрос. Кто из вас вынул из телефона сим-карту и после этого выбросил ее?

Люди удивленно пожимали плечами, с недоумением смотрели друг на друга.

– Это важно, – предупредил Макаров. – Точно никто не выбрасывал? Юная леди, может, вы проверите свою трубку?

Рита вынула из сумочки телефон, сняла крышку, убедилась, что карта на месте, и только после этого обиделась:

– А почему вы у меня спрашиваете?

Макаров поднялся, держа прямоугольник на открытой ладони.

– Странная какая-то, – заметил Донован. – На ней нет никаких опознавательных знаков.

– Если не считать цифры опознавательными знаками.

Спрятав находку в карман, Макаров вытянул из-за пояса Левши «вальтер».

– Нам нужно уходить с берега. – Чувствуя, что сейчас ему придется отвечать на вопросы, он добавил: – Только не спрашивайте меня почему. Я знаю одно – если мы останемся, у нас начнутся проблемы.

– Начнутся? – саркастически переспросил Борис.

Русские засмеялись.

– Это была шутка, – объяснил Макаров Доновану.

Питер взял Берту за руку. Она улыбнулась ему и чуть сжала ладошку.

– Сто против одного, что кто-то выбросил из трубки симку, а сейчас в этом не признается, – пробурчал Левша, словно не замечая Макарова.

В глубине джунглей, внутри кроны высокого дерева, легко качнулась ветка.

Когда они обошли гряду валунов, стало ясно, что это не что иное, как уходящий в океан и открывающий вид на глубокую лагуну выступ. Углубляясь в сушу метров на двести, береговая впадина образовывала девственно чистый, почти замкнутый водоем. Сюда не проникали тяжелые волны прибоя. Они срезались об острые выступы гряды валунов, распадались и уже после вяло катились к берегу. Питер присмотрелся и увидел в воде, на глубине около трех метров, несколько больших, неуклюжих рыбин. Вспомнив о завтраке, вздохнул. Питер хотел есть. Он всю ночь терпел голод и сейчас всерьез размышлял о том, как он будет себя чувствовать, если отец не разыщет на острове еды. Питер не был обжорой. Он был единственным из всех, для кого утверждение «не жить, чтобы есть, а есть, чтобы жить» до этого дня не было преувеличением.

– Нам нужно отдохнуть, – крикнул Макарову Донован, идущий позади группы. – У меня тут девочка, которой противопоказаны туристические походы.

– Да, конечно, – Макаров дождался, пока все усядутся на камни, и направился к хвост колонны.

– Как вы себя чувствуете?

– Как может чувствовать себя женщина на седьмом месяце беременности? – с легким раздражением ответил за тяжело дышащую девушку Донован.

– Откуда я знаю, Джордж?

Доктор прищурился и с размаху швырнул в воду камень.

– Черт побери! У меня женщина в положении, раненый животным мужчина, одно расстройство желудка, а здесь нет даже бинта!.. Скажите, что я буду делать, если случится несчастье?

Макаров подсел к Рите. Она так выбилась из сил, что даже не торопилась одернуть сбившееся на животе платье. Сидя на камне и переводя дух, она закрыла глаза.

– Откуда вы? Я забыл, вы ведь говорили…

– Из Красноярска, – прошептала она. – Там в прошлом году проходил конкурс красоты…

– Да, я слышал. «Мисс Россия».

– Вот именно… Летом я должна была быть в Африке… – она рассмеялась. – Послом доброй воли… Но там сомалийские пираты, всякая дрянь… короче, перенесли на осень… А у меня вот, видите, что приключилось?

– Это трудно не заметить, – согласился Макаров, обдумывая, куда переместить пистолет, чтобы тот не покрывался влагой за поясом. Если так дело пойдет и дальше, через два дня он будет иметь абсолютно ржавое оружие.

– Как же вы одна… – вмешался Донован. – Чем вы думали?!

Через минуту Макаров узнал, что отец ее ребенка, еще не законный муж, но человек очень богатый, очень богатый, очень-очень богатый, поскольку имеет дело с алюминием, собирался в поездку по Карибскому бассейну с ней, но в последний момент его срочно вызвали в Германию для каких-то переговоров, и теперь он должен встречать ее в Гамильтоне, и что скорей всего он уже там. А выигрывать конкурс красоты это вам не шутка, он, Макаров, представления не имеет, что ей пришлось перенести… Да и пошел бы к черту этот конкурс, вместе с короной, потому что идти решительно невозможно, а у мамы в Красноярске есть лабрадор.

Макаров посмотрел на Донована, и тот сокрушенно покачал головой.

– Мы не можем идти дальше, и мы не можем оставаться здесь, – подвел итог Макаров. – Это значит, что кому-то придется остаться и разбить здесь лагерь, а кому-то идти дальше.

Эти его слова мало кого воодушевили.

– Послушай, кто наделил тебя правом отдавать распоряжения?

– Минутку!.. – попробовал вмешаться Донован, вставая и разворачиваясь к человеку со шрамом.

– Хватит слов, старик! – осадил его тот.

– Старик? – с издевкой повторил доктор, но человек со шрамом его даже не услышал. Нахмурившись, он шагнул навстречу Макарову. Он смотрел сверху на него до тех пор, пока тот, почесав нос, не поднялся.

Они были одинакового роста, и разница была лишь в пяти годах возраста и килограммах в пяти веса. В обоих случаях первым был Макаров.

– Ты решил, что я буду подчиняться всему, что придет тебе в голову?

– Мне кажется, тебе следовало бы подчиняться любому, кому что-то придет в голову, – процедил Макаров твердо, глядя ему в глаза.

– Мальчики, – раздался с камней голос Дженни, – прекратите. А вам, дорогуша, – я к вам обращаюсь, приятель! – она кинула камешек в спину человека со шрамом, – вам следовало бы поучиться хорошим манерам. Вы до сих пор нормально себя чувствуете только потому, что с нами этот человек!

Мельком взглянув на Дженни, тот снова повернулся к Макарову.

– Я буду делать то, что считаю нужным.

– Не сомневаюсь.

– Ты так смел, потому что у тебя пистолет?

– Послушайте, молодой человек, – снова попытался прекратить их ссору Донован, – мистер Макаров дал нам больше, чем дал бы капитан Сайрес Смит, воскреснув и явившись сюда вместе с Пенкрофом и Гедеоном Спилетом. Охладите свой пыл погружением в воды этой чудной лагуны…

Ни слова не говоря, Борис шагнул к доктору и толкнул его в грудь.

Взмахнув руками, тот плашмя упал в воду и ушел в нее с головой. На воде лишь покачивалась его шляпа… Но потом, словно поплавок, у воды появилась его блистающая мокрая лысина, и, наконец, он встал в воде по плечи.

Макаров рванулся к агрессивному спутнику, но Маша, выдернув свою ладонь из руки Сергея, вскочила на ноги и бросилась к ним. Она успела вонзиться в узкую щель между двумя мощными мужскими торсами в тот момент, когда один уже собирался бить, а второй защищаться.

– Что вы делаете?! – Ее глаза вспыхнули яростным огнем, и человек со шрамом тут же обмяк. – Что вы… делаете? – Она обращалась к нему одному.

– Скотина, – ни на кого не глядя, Дженни поднялась с камней и отряхнула тугую попку. Ни у кого не было сомнений, кому адресовано это слово. Легко скользнув по камням к воде, она встала на колени и протянула Доновану руку: – Держите, мой рыцарь. Черт возьми, если мне посчастливится вытянуть вас на берег, я вас поцелую!

Жена Сергея стояла, уперев руки в грудь мужчины со шрамом.

– Так тебе нужен пистолет? Вот чего не хватает тебе, чтобы оставаться мужчиной, – отсутствие оружия. Так возьми его! – выдернув «вальтер» из-за пояса, Макаров перевернул его рукояткой вперед и протянул через плечо женщины Борису. – Возьми, но помни, что каждый патрон в нем – это кусок мяса, чтобы накормить женщин и детей! И если он заржавеет, отвечать перед всеми будешь ты. На!

Борис, не колеблясь, взял пистолет.

– Надеюсь, ты знаешь, как с ним обращаться, – бросил Макаров, опалив мужчину коротким взглядом. И тотчас забыл о нем, спрыгнув с камней и поспешив на помощь Дженни.

– Не сомневайся, – усмехнувшись, сказал Борис, оттянул затвор и проверил, есть ли патрон в патроннике.

Глава 16

Идти ли дальше? Макаров думал об этом, искоса поглядывая на нового хозяина оружия. Он отдал пистолет, потому что чувствовал – в оружии нет силы. А противоборство за обладание им приведет к напряженности в отношениях между всеми. Тебе нужен пистолет? Ерунда какая, на, возьми!

«Кассандра» вернется, это понятно. Устроители тура решили как следует развлечь клиентов. Правда, они не предполагали, во что это выльется. Наверняка на этот остров не ступала нога ни одного из них. И ни один из них не проводил тут ночь. Скорее всего, остров был замечен издали, по банальным приметам – отсутствие инфраструктуры и огней – был сделан вывод о его необитаемости, и в чью-то не слишком мудреную голову, скорее всего, какого-нибудь креативного директора турфирмы пришла мысль развеять скуку плавания. Развеяли… Когда корабль вернется, организаторов тура ждут грандиозные неприятности. Но когда он вернется?

А тут еще эта девочка с животом. Понятно, что нужно искать место, где можно спокойно жить до тех пор, пока организаторы тура сочтут свою задумку реализованной. Невозможно все время находиться на берегу, питаясь одними фруктами. Рыба ведь не всегда попадается. Нужно идти и искать. Остров довольно большой. Не может быть, чтобы на нем все-таки не нашлось места получше, чем продуваемый со всех сторон берег.

Идти дальше всем нет возможности. Тогда почему бы ему самому не попытаться углубиться в лес?

– К вечеру, может раньше, я вернусь, – поднимаясь, сказал Макаров. – Присмотрите за Питером.

– А может… – робко начал Донован.

– Никаких может. Уведите людей в тень, попробуйте их накормить чем-нибудь.

Звучало это для всех и для каждого. Макаров просто экономил время.

Не оглядываясь, он направился к лесу.

Пробравшись сквозь густо спутанные ветви кустарника, он выбрался на поляну. Впрочем, поляной это место внутри джунглей назвать можно было с большой натяжкой. Высокая трава, доходящая ему до плеч, огромные, с человеческую голову, цветы – ему казалось, что он все еще в лесу.

С тех пор как умерла жена, он испытывал постоянный стресс. Поездки к врачам и частным психоаналитикам с Питером были для него чем-то вроде средства, позволяющего хоть немного снять распирающее его изнутри напряжение. Он понимал, что возит Питера по врачам не только из-за его проблем, но и из-за своих. У него тоже большие проблемы. И он подозревал, что сын знает об этом. Что ж, так сложилась их жизнь.

Сунув руку в карман, он нащупал сим-карту. Оглянулся, словно здесь кто-то мог следить за ним, и из другого кармана вынул телефонную трубку. Снял крышку и вставил найденную Левшой карту. Включил телефон…

Сердце Макарова трепыхнулось и застучало чаще, когда он увидел на светящемся табло телефона какие-то цифры.

Солнце беспощадно жарило остров, обрушивало ослепительный свет, и расцветшее было табло тут же стало серым и безликим. Прочитать что-то на нем было просто невозможно. Лихорадочно стянув с себя рубашку, Макаров присел и завернул в нее трубку. Сунул голову в рубашку, как в карман, и увидел наконец-то дисплей.

«Нокиа» проиграл свое вступление минуту назад, и теперь на табло значилось на английском:

«Добро пожаловать. Выберите контакт».

Секунду подумав, Макаров ткнул пальцем в единицу.

– Оператор Танго. Слушаю вас, Джуди?

Макаров дал отбой.

Спрятал телефон в карман, накинул рубашку на плечи. С его губ мгновение назад едва не сорвался крик: «Найдите нас!» Он застрял в горле и сейчас першил, как при кашле.

Макаров стоял на поляне, щурился от яркого света и пытался ответить на вопрос – почему он не заговорил. Действительно, почему?..

Левша говорил, что нашел карту у водопада. На тропе. Теперь ясно, что никому из пассажиров «Кассандры» принадлежать она не может. Макаров не знал никого с именем Джуди. Тогда чья это карта? И как она могла оказаться на тропе?

Кто-то разбирал телефон по ходу движения? Смешно сказать.

На острове не работает телефонная связь ни одного из известных операторов. Связь же через эту сим-карту безупречна.

Джуди. Кто такая Джуди? Тоже смешной вопрос. Никого, кроме Джуди Гарланд, Макаров не знал, но и она вряд ли могла не только находиться сейчас на острове, но и иметь представление о сотовой связи.

Он перешел поляну, стряхивая с цветов пыльцу, и вошел в лес. Остановился у большого в обхвате дерева с неровной, грубой корой. Узловатые выступы, уродливые наросты – дерево выглядело каким-то проклятым. Раздумывая, куда держать путь, Макаров решил идти туда, куда толкнет его первый импульс.

Когда за спиной его перестал качаться последний лист, кора дерева вдруг шевельнулась. От дерева отделилось что-то, напоминающее очертаниями человека. Тихо ступая, это нечто двинулось вслед за Макаровым. Когда капитан оказался в поле его зрения и обернулся, нечто прижалось к одному из стволов и замерло. И теперь даже самый внимательный человеческий взгляд не мог различить его силуэт, сливавшийся с деревом.

С удивлением рассматривая лес, в котором росли эти странные деревья, Макаров держал путь…

…Он вскинул голову, чтобы посмотреть на солнце…

…на север.

На север – это значит, что он удалялся от берега.

Он прошел еще с десяток шагов и вдруг остановился, словно вкопанный.

Развернувшись, он направился к тому месту, где только что определял стороны света.

Что-то за его спиной едва успело прижаться к стволу. Когда Макаров вернулся на нужное ему место, меж ним и тем, кто стал частью дерева, было не более полуметра.

Повернув голову, Макаров шевельнул ноздрями. Ему показалось, или он действительно почувствовал запах пота?

Он не хотел сейчас встретиться с каким-либо, тем более опасным животным. Но это не был запах животного. Подняв руку, капитан потянул ноздрями. Да, ощутимый запах пота.

– Черт знает что… неужели от меня так пахнет? Проклятая жара!

Он встал так, как стоял, когда смотрел на солнце.

Да, именно здесь он и стоял… Вот куст с красными, похожими на барбарис, ягодами, за спиной, в полуметре – уродливое дерево…

И он медленно, чтобы не пропустить ничего, поднял голову.

Через мгновение он опустил ее.

– Да нет, ерунда какая-то…

Он сунул руку в карман, вытянул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой.

Смотрел он прямо перед собой. В лес.

– Ерунда, быть не может… – Когда он бормотал, изо рта его вылетали едва заметные выхлопы табачного дыма.

Он резко вскинул голову.

На высоте двадцати метров над землей, то появляясь из густой листвы, то снова исчезая в ней, тянулась стальная проволока. Отсюда, с земли, было сложно понять, какой она толщины. Макаров считал, что со спичку.

Развернувшись, он провел взглядом по кронам уродливых деревьев. Проволока пронзала их, и он видел ее, насколько хватало зрения.

Эта же проволока уходила в другую сторону.

Окурок упал на землю. Он вдавил его каблуком.

Теперь он знал, куда идти.

Он шел по лесу вдоль проволоки, чуть изменив маршрут. Теперь он двигался на восток, вдоль берега. Самой кромки его, касающейся воды, он не видел. Но слышал, как волны глухо бьются о камни.

Когда он в очередной раз остановился, чтобы свериться с проволокой и вытереть со лба пот, слева от него шевельнулась кора дерева.

Поймав краем глаза это движение в оглушенном скрежетом попугаев лесу, капитан чутко повернул голову.

А потом неторопливо обошел дерево.

Никого.

«Голод и усталость, больше ничего мной не движет», – думал Макаров. Он так рассуждал, и в мгновения эти его тонко пронизывал неизвестно откуда появившийся страх. Сначала он кольнул кожу под правой лопаткой. Так, наверное, страх вошел в него. Потом покрыл тонкой пленкой внутренности. И вот он овладел им – не грубо, как матрос овладевает портовой шлюхой, а тонко, как море пытается завладеть душой морского волка.

«Я все понимаю, – продолжал думать Макаров, стоя у дерева, – ведь всему есть объяснение, верно?..»

Он еще раз посмотрел на дерево, потом поднял голову. Проволока была. Она ему не казалась. Она была. И дерево – вот это, рядом, метра полтора в диаметре, – тоже было. Сучковатое, с наростами, какие не выдумал бы и сам Гойя, – оно было.

«Я все понимаю и могу объяснить, кроме одного, – бормотал про себя, укрывшись под маской мнимого спокойствия, Макаров, – кроме одного… Как я могу пахнуть потом по-разному?..»

* * *

– Макаров, купи мне духи!

Он никогда не отказывал ей. Наверное, неумение отказать женщине, когда тебе слегка за сорок, и есть та причина, которая становится проблемой среднего возраста.

– С удовольствием.

– Не волнуйся, жена не узнает, – она засмеялась, потянула его за рукав, и они оказались в отделе «Л'Этуаль».

– Макаров, я сама куплю себе духи, – сказала она, глядя ему в глаза. – Я пошутила насчет подарка. Мне просто хочется, чтобы ты подольше побыл рядом.

Бессмысленно перебирая флаконы и переходя от стеллажа к стеллажу, она не выпускала руку капитана второго ранга.

Он едва успел заскочить домой и переодеться. Жены еще не было дома, а как только приедет, то он тут же сядет за документы. У него было три часа. Которые он вечером мог бы списать на пребывание в части. Эта женщина – с короткой, как у мальчишки, стрижкой, с голубыми глазами и дрожащей линией губ зацепила его внимание полгода назад. И с тех пор каждый раз, когда он смотрел в океан, он вспоминал ее и несколько ночей, что связали их. Крошечная, распущенная в постели и невероятно собранная на людях, эта женщина контрастом своего поведения словно приворожила Макарова к себе. Он знал, это плохо – как знал, что никогда им не быть вместе, он знал, что дома его ждут, что есть Питер и что он никогда не променяет немного приевшийся домашний пейзаж на эту крошечную батальную картину… Но он ничего не мог с собой поделать. Галина тянула его не за рукав. Отпусти она его, он пошел бы за ней сам, как барашек идет за матерью…

Макаров стоял рядом и смотрел на ее руки. В тридцать семь лет иметь такие – подвиг для женщины. Временами он едва ли не испытывал стыд оттого, что кто-то из случайных прохожих может заподозрить его в тяге к нимфеткам. Тридцать семь. Ей можно было дать двадцать. А если не приглядываться, и того меньше. Может, ее маленький рост был тому виной?

Эта женщина притягивала его к себе еще и тем, что никогда ничего не просила у него. Редкостное сочетание ума и красоты, помноженное на опыт прошлой семейной жизни, позволяло ему находиться рядом с ней без опаски услышать однажды: «Макаров, я не могу больше без тебя». Она не выражала неудовольствия, когда он торопился от нее домой, не заводила разговоров на темы вечной любви. Ему было хорошо с ней, ей – с ним. Когда-то это должно было закончиться, оба это знали. Но не сейчас. Когда он смотрел на океан, Макаров видел цвет ее глаз. Но однажды он заглянет в ее глаза и увидит океан. Он был готов к этому. Но не сейчас.

– Я возьму «Пуазон». Тебе нравится?

– Да.

– Ты отвечаешь так, потому что находишься в постоянном страхе? Только не ври.

– Да, я трусливо поджимаю хвост, думая о том, что в маленьком Калининграде в этот отдел может зайти кто-то, кто знает меня.

– Гм, ты прав. Тогда иди, постой у отдела спорттоваров. Надеюсь, никто не заподозрит тебя в любви к лыжам. Я вернусь через минуту.

Он так и сделал. И она сдержала слово.

– Поехали ко мне?

– К тебе? – он удивился и посмотрел в океан.

Галя шла, глядя под ноги. До этого они всякий раз встречались в гостиницах. Однажды было сказано, что привычки водить мужчин к себе Галя не имеет. На том и была постановлена точка. А сейчас… Что произошло?..

– Да какая разница теперь… лучше сломать свою привычку, чем прятать глаза от прислуги… Хоть мне на это решительно наплевать.

Он поймал у входа в торговый центр такси, и тут же его за этим делом застиг телефонный звонок.

– Макаров, ты где?

– В части, – глухо обронил он и посмотрел на Галю. Чудная женщина, она, слыша все, не повела и бровью. Села на заднее сиденье и подвинулась, освобождая ему место. Он видел резинку ее чулка в глубоком разрезе юбки.

– Я думала, у тебя сегодня выходной.

– Да, выходной, но пришлось заехать.

– Куда? – громко спросил таксист, посмотрев в зеркало, и Макаров поморщился.

– Кто это там рядом с тобой? – удивленно спросила жена.

– Плотников спрашивает, куда нести новую робу. А ты где?

«Тимирязева, шестнадцать», – тихо назвала адрес Галя.

– Еще на работе. Ты машину сделал?

Вот черт!.. Он должен был отогнать ее «Ауди» на станцию, и забыл. Вернее… нет, не забыл… Он просто был занят мыслями, не имеющими отношения ни к жене, ни к ее машине…

Он успеет сделать это к ее возвращению, все равно ей сегодня придется работать дома. Там дел-то – тормозухи долить да шланги проверить.

– Да.

– Ладно, пока, капитан. Целую тебя.

– Я тоже, – ответил он и отключился.

Галя взяла его за руку.

– Не обращай внимания на квартиру. Ты знаешь, она не моя.

Он улыбнулся. Он знал, что она снимает квартиру. Галя приехала из Москвы уже директором одного из магазинов сети «Лента». У нее «Мерседес» и дорогая одежда. «Пуазон» ей не нужен. Скорее всего, она подарит эти духи кому-то из подруг. Просто ей хочется быть с ним не только в постели, а еще где-то. В общем, неважно… Главное, что он понимал это, и она знала, что он понимает.

Едва они перешагнули через порог, она обернулась и обхватила его шею руками.

* * *

Проволока тянулась сквозь деревья. Макаров шел, вытирал рубашкой лицо и несколько раз в минуту сверял свой курс с проволокой.

– К чему-то же ты должна крепиться, – прошептал он, чувствуя, что страх не оставляет его.

Запах пота исчез. Как ни принюхивался он к себе, его не было. Быть может, это запахи деревьев? Не отрывая взгляда от проволоки, он прижался к первому попавшемуся на пути дереву щекой. Пахло деревом, как пахло бы, прижмись он к березе или липе. Обе они пахли для него одинаково.

Через два часа проволока привела его к берегу. Дальше деревьев не было. Макаров пригляделся. И увидел то, что ожидал. Стальная нить двинулась по кронам, очерчивая берег последними деревьями.

Еще через два часа он, постоянно ощущая правым боком океан, стал узнавать местность.

Выйдя на поляну с высокой, доходящей ему до плеч, травой, он поднял один из цветков и посмотрел на свое плечо. Тогда ему не хотелось стирать с плеча пыльцу. Знал – пот смоет.

– Не может быть…

Подняв подбородок, он стал разглядывать место, где стоял. Двинувшись вперед, вошел в лес и, цепенея от непонимания, наклонился. Сплющенный подошвой оранжевый фильтр «Мальборо» торчал из земли пробившимся на свет масленком.

Он поднял голову.

Та же проволока, на том же самом месте.

Он обошел остров и вернулся на то же самое место.

И снова – этот запах пота…

Макаров, плохо осознавая, что делает, стал бродить меж двух деревьев. Одно пахло потом, второе – нет… Чертовщина какая-то… Он то поднимал голову, то смотрел себе под ноги.

– Этого не может быть.

Он и думать не хотел о второй своей проблеме. Описание ее выглядело просто дико. Вдоль побережья острова была натянута проволока, и она ни к чему не крепилась. Замкнутый круг. Ни столба с трансформатором, ни реле, ни… выключателя на каком-то из множества деревьев – ничего! – ничего, к чему обычно ведет стальная, в спичку толщиной, проволока!

И обойти остров за четыре часа невозможно! Он не видел берега и воды, но слышал прибой!

Тонкий, похожий на свист звук прервал его путаные мысли. Он вскинул голову.

Проволоки не было.

Стукнув кулаком по дереву, он уперся в руку лбом.

И снова поднял голову.

Проволоки не было.

Зато был запах пота. Едкий, сладковатый, как в казарме после кросса.

Вдохновленно сплюнув, капитан в который раз посмотрел на кроны деревьев над собой.

Проволоки не было.

Вынув из кармана телефон, он нажал повторный вызов.

«Поиск…»

Померещилась Джуди, цифры на табло, проволока.

Он сходит с ума?

Страх что-то разбавило. Он сразу это почувствовал. В тот момент в море, когда задыхался с матросами на глубине. Симпато-адреналовый криз покатился по отлогому спуску его сознания и вышиб пробки самоконтроля. Сердце ухнуло и стало переворачиваться. Как там, в лесу, когда он мысленно прощался с Питером…

* * *

Тяжело дыша и сбивая с цветов пыльцу, срывая судорожной хваткой листья, обезумевший Макаров бежал к берегу. Словно зашоренная лошадь, он не видел ничего, кроме дороги перед собой. Только пространство между деревьями, только место поровнее – вот все, что его интересовало… Ему еще не было стыдно за себя. Он просто бежал подальше от того места, где остался его окурок.

Когда лес поредел и деревья стали у́же, чем просветы между ними, он сбавил шаг и дал себе отдохнуть. Рухнув на колени, Макаров встал на четвереньки и прижался лбом к земле. Здесь пахло океаном, здесь он чувствовал себя лучше.

– Кольцо, – почти прокричал он, не слыша своего крика. – Он погнул кольцо. Кольцо вокруг острова… Оно было, и его нет.

Когда он выпрямился и, стоя на коленях, оглянулся назад, он снова почувствовал, как кружится от непонимания голова. Четыре часа он шел вдоль берега… Он шел по побережью острова, обойти который немыслимо и за сутки – он же хорошо видел прибрежную зону с расстояния пяти кабельтовых, когда катера «Кассандры» вышли из тумана. Между тем он все время слышал прибой и чувствовал океан…

И вдруг в кармане запищал телефон…

И вдруг в кармане запищал телефон.

Он оторвался от губ Галины, тяжело дыша, перевернулся на спину и стал проклинать минуту, когда забыл отключить трубку.

– Иди уже, – проговорила она, тоже часто дыша. – Иди…

Уже ничего не хотелось. Уже ничего не хотелось…

Как был, нагой, он встал и направился в прихожую. Кажется, пиджак остался там. Она смотрела на его широкую спину, мощные плечи, и ей не хотелось, чтобы он уходил.

Подняв с пола пиджак, он сунул руку в карман и вынул трубку.

Конечно, это звонила жена.

– Да, я слушаю… – Он хотел, чтобы голос его звучал естественно и ровно, но вышло наоборот – сипло и треща.

– Ты где, Макаров?

– В части.

– В части тебя ищут, дорогой. Только что звонил Плотников.

Черт!..

– Я не в казарме, я в штабе. И что говорит Плотников?

– Ты забрал машину со станции?

– Да, забрал, – солгал он, надеясь, что приедет раньше ее и уладит дело. Два часа у него есть по-любому.

– Забери Питера из школы, я приеду часов в девять. В холодильнике разыщете себе все, что нужно. Целую.

– Я тоже, – посмотрев в сторону спальни, тихо ответил он.

– Макаров…

Он снова прижался к трубке.

– Да, да! – уже немного раздраженно сказал он.

– Макаров, скажи мне, где ты…

– Ведь я уже сказал.

– Хорошо, тогда до вечера, – и она повесила трубку.

Он вошел в комнату, понимая, что нужно собираться.

– Не объясняй, я все понимаю.

Он молча оделся, она накинула халат, у дверей взялась за лацканы его пиджака, встала на носочки. И все равно не доставала. Он наклонился и поцеловал ее.

– Позвони, – попросила Галя, – адрес теперь ты знаешь…

Он улыбнулся, как смог, и вышел.

Подъезжая к дому, он заподозрил что-то неладное. Их коттедж был отгорожен от улицы низкой оградой. Когда-то в этом доме жил немец, от него-то дом и перешел Макаровым. Макаров все собирался построить забор посолиднее, да так и не построил – то времени было в обрез, то денег. И вот сейчас, через дистрофический штакетник когда-то белого, а сейчас серого цвета он видел, что метла для листьев, которую он поставил у двери в гараж, стоит не у двери, а сбоку гаража.

Не глуша двигатель и не закрывая дверцы, он вышел из машины и, доставая на бегу брелок, перескочил через ограду. Пискнул замок, ворота стали подниматься.

Гараж был пуст. «Ауди» не было.

«Она приехала, забрала машину и отправилась на работу», – подумал он, снова нажимая на кнопку. Ставить «Мерседес» необходимости не было, он должен был ехать за Питером.

После поездки к Галине на душе остался неприятный осадок. Не потому, что звонок помешал ему. Ему казалось, что жена застала его в постели с другой. И совершенно неважно, что она вечером приедет и не узнает ничего из того, что знать не должна. Важно, что он был с другой женщиной. Именно сейчас Макаров почувствовал, что не прав…

Усевшись за руль, он потянулся, чтобы закрыть дверцу, и вдруг…

– Боже мой!.. – вырвалось у него, совершенно искренне и испуганно.

Выхватив из кармана телефон, он нажал кнопку быстрого вызова. «2» – всегда значилась на его трубке жена. И число это как роль врезалось Макарову сейчас в голову. Роль второго плана…

Она не отвечала. Он бросил трубку в карман, и «Мерседес» завизжал колесами на месте. Куда он едет, он не знал. Он даже не имел представления, в какую сторону она поехала. Жена вчера говорила ему о своих планах, но он был слишком поглощен грядущей встречей с Галиной, чтобы запоминать такую ненужную информацию…

* * *

И вдруг в кармане запищал телефон.

Не веря своим ушам, Макаров прислушался.

Трель раздалась снова.

Дотянувшись до кармана, он вынул трубку и посмотрел на табло. Горели те же самые цифры, что он видел за несколько минут до того, как появилась эта проволока…

Указательным пальцем он прижал кнопку вызова и поднес телефон к уху.

– Ты где, Макаров?

Чувствуя, как обрывается сердце, он сел на землю. Он не слышал этот голос уже пятнадцать месяцев и восемь дней.

– Макаров?

– Я… слушаю… – прохрипел он, чувствуя, как вокруг него стремительной каруселью кружится лес, берег, полудиск ослепительно-голубого океана…

– Макаров, скажи мне, где ты…

– Я на берегу… я рядом с лесом… ты… как ты…

– Ты забрал машину со станции?

Трубка выпала из его руки, он, стоя на коленях, покачнулся.

Лапая землю перед собой, он наткнулся пальцами на пластмассовый корпус телефона и оторвал его от земли вместе с пучком травы.

– Целую.

– Подожди!.. – прокричал он, срывая голос. – Подожди, я прошу!..

Трубка молчала.

Дрожа всем телом и не попадая в кнопки, он вызвал последнего абонента.

– Оператор Танго, – раздалось через мгновение. – Джуди, вас разыскивает Кастро.

Он отключился.

Макаров вышел из леса, когда йодом со стороны океана потянуло чуть сильнее. Наступал вечер.

– Что с тобой? – спросил, взглянув на него, Левша.

– Потом, все потом.

– Нет уж, будь любезен!

Макаров, держа руку на плече Питера, добрался до костра. Левша следовал за ним как привязанный.

– Завтра я и еще двое пойдем искать.

– Что именно? – Левша демонстративно лег рядом с Макаровым, воспользовавшись тем, что Питер после заминки направился к подозвавшей его Дженни.

– Левша, что-то происходит. Я не могу понять что. Я видел в лесу, над собой, проволоку. Я шел под ней, пока не обошел весь остров. Мне понадобилось для этого четыре часа. Но за это время невозможно обойти остров. Он должен быть гораздо больше. Я шел в джунглях вдоль берега, не видел его, не видел и просвета меж деревьями, но я все время слышал прибой. Мой путь пролегал в ста метрах от воды, и я ни разу не углубился в лес. Проволока протянута вдоль побережья. Четырех часов хватило, чтобы обойти остров. Однако я все время слышал океан справа.

– И куда привела проволока? – не дождавшись главного, поинтересовался Левша.

– К тому месту, откуда я стартовал. Звучит смешно, но другого ответа у меня нет. И еще…

Он посмотрел на Питера.

– Завтра я уйду, Левша. Ты должен остаться здесь. Присмотри за Питером, это все, что у меня осталось…

– Да что с тобой происходит, приятель?!

– Мне кажется, у меня галлюцинации.

Несколько минут они лежали молча.

– Левша… прости за вопрос, но мне нужен ответ на него. Меня это мучает.

– Да, пожалуйста. К чему такое долгое вступление!

– Ты совершал в жизни поступок, простить себе который не можешь до сих пор? Что тебя так развеселило?..

– Тебе пореже в лес ходить нужно, Макаров. Вот этот, в шляпе, Гламур… Он сбегает в чащу, нюхнет, и весь день как чайник начищенный. А ты как в лес сходишь, так тебя потом хоть хорони! – Внезапно став серьезным, Левша достал сигареты и закурил. – Полгода назад я мог спасти одну девушку. Она жила бы до сих пор, если бы я не подошел к ней в парижском ресторанчике. Но я подошел к ней, и ее не стало. Что, тебе подробности нужны? Даже не думай, – и он глубоко затянулся.

Третья по счету ночь накрыла остров. Под душераздирающее кваканье лягушек люди, лежа у костра, вполголоса переговаривались. По меньшей мере пятнадцать минут прошло, пока Макаров не заговорил:

– Мы жили семьей в Калининграде. Ольга, я и Питер. Это была счастливая семья. Так многие считали, во всяком случае… Но произошло что-то…

– Она встретила другого?

– Нет, это я встретил другую. И в тот день все было как всегда: жена на работе, я – с этой женщиной. Мне нужно было в тот день отогнать на станцию машину Ольги. Там что-то случилось с тормозами… то ли шланг потек, то ли… Словом, я должен был отремонтировать ее машину к вечеру. Но не сделал этого. Потому что был с другой. А когда позвонила жена, я солгал… Сказал, что машину отремонтировал и со станции уже забрал. Я думал, она, как всегда, будет допоздна на работе. Но она вернулась домой раньше, чем я предполагал, села в свою «Ауди» и поехала… Она была крутым ездоком, Левша. Понимаешь, она ездила очень быстро…

Левша обратил внимание на свою сигарету только тогда, когда добравшийся до фильтра огонек стал жечь пальцы. Он разжал их и утопил окурок в песке.

– Но самое страшное не это, Левша… В тот день… Я не делал это специально, но в голове моей была мысль, что я не возражал бы… если бы жена села в опасную для езды машину… – Глаза Макарова покраснели и воспалились, он неотрывно смотрел на Питера. – Понимаешь, Левша… я бы не возражал… Но когда я увидел, что кто-то был в гараже, а побывать там могла только жена, я словно очнулся. С сознания словно спала пелена. Кто-то снял с меня код, это наваждение.

Не отрывая взгляда от болтающего с Бертой Питера, он сунул руку в карман и протянул Левше телефон.

– Макаров?

– Я вставил в трубку сим-карту, которую ты нашел. И трубка соединилась с каким-то оператором Танго. Спрашивали какую-то Джуди.

– Есть связь? – не поверил своим ушам Левша.

– А потом телефон зазвонил. Я включил его и услышал слова. Те слова, последние в моей жизни, которые я слышал от жены. Она спрашивала меня, где я…

Левша попробовал позвонить, но трубка осталась к этому безразлична. Он вернул ее Макарову.

– Тебе нужно отдохнуть, приятель.

– Где ты нашел симку?

– В шаге от пустой бутылки рома. Я прикончил ром филиппинца и бросил бутылку под ноги. Рядом с ней я и нашел карту.

– Кто-то знал, что нам нужны будут емкости под воду… Что мы поедем за водой…

– Что? – встревожился Левша.

Макаров устало опустил голову на песок и закрыл глаза.

– Почему ты спросил, есть ли за мной что-то? Чего я не могу себе простить…

– Так, считай это за придурковатые фантазии переходного возраста…

– Я так и сделаю.

И они уснули.

Глава 17

Взяв две бутылки воды, Макаров бросил их перед собой на песок.

– Со мной пойдут двое, желательно, чтобы это были мужчины. Поскольку пистолет остается здесь, я заберу трость доктора Донована.

– И меня вместе с нею, – выжав шляпу, доктор снова надел ее на голову.

– Не пойдет, Джордж. Хоть и нет медикаментов, но вы все-таки врач. Здесь вы нужнее.

– Без медикаментов, мистер Макаров, я всего лишь телефонная служба спасения с ограниченными возможностями. Я иду с вами. И потом, кто сказал, что не вы нас спасете? А иногда спасителю нужна небольшая поддержка. Пусть даже помощь по телефону…

– Который здесь не работает.

– Вы тоже идете с нами? – спросил доктор у Сергея, нерешительно топтавшегося с ним рядом.

Тот не ответил.

– Я пойду! – с камней поднялся мужчина в розовой рубашке, Гоша. На ходу подхватив бутылку, он зашел за спину Макарова.

– Док, вы можете отправляться в поход с чистой совестью, я присмотрю за больными.

Теперь все посмотрели на второго из тех, кто явно экономил на словах. Голос филиппинца звучал настолько естественно и непринужденно, что сразу привлек к себе внимание.

– Вы практикуете? – спросил Донован.

– Иногда я помогаю людям избавиться от болезней.

– То есть вы, простите, шарлатан без образования?

– Совершенно верно. Но высосать яд из ранки смогу.

– Если не вернемся к вечеру завтрашнего дня, не отчаивайтесь, – сказал Макаров, притягивая Питера и целуя мальчика в голову.

– Ведь вполне возможно, мы найдем в джунглях девочек, – добавил Донован, сияя очками, – а это значит, что мы вернемся только к вечеру послезавтрашнего дня.

Они уже собрались в путь, и Гоша даже поднял руку, чтобы обозначить этим жестом последнее прости, как вдруг на берегу раздался громкий и уверенный голос Левши:

– Подождите минутку!

Все удивленно обернулись. Левша, посасывая какую-то травинку, вышел и встал между уходящими и остающимися.

– Кое-что здесь неправильно.

Макаров с интересом сложил руки на груди.

– Никто не будет оспаривать тот факт, что эти люди, – он кивнул в сторону стоящего ближе всех к нему Донована, – рискуют больше, чем мы, остающиеся здесь. В любом случае нас здесь больше, и дать отпор зверям мы сможем. Кроме того, мы остаемся на берегу, что облегчает нашу защиту, – он развернулся к человеку со шрамом. – Так почему эти люди, которые уходят в джунгли, вооружены всего лишь палкой?

– Эй, – вполголоса позвал его Макаров, – этого вполне достаточно…

Но Левша его, кажется, не слышал. Он уверенно шагнул к Борису.

– На твоем месте я бы вернул ему пистолет.

– Иначе разверзнутся небеса?

– Иначе мне придется отнять его у тебя, приятель.

Дженни с тревогой и восхищением посмотрела на Левшу. Каждый новый день добавлял к образу этого развязного малого еще одну грань. И от того, как просто и не задумываясь он произнес последнюю фразу, Дженни на мгновение позабыла, что находится на острове.

– Хочешь попробовать? – разминая руки, спросил мужчина.

– Левша! – окликнул его Макаров. – Пусть оружие останется с вами!

– Я не буду пробовать, – отчетливо произнес Левша, для которого Макаров, кажется, не существовал, – я возьму и заберу. Просто мне хочется, чтобы ты вернул его сам, признав тем самым ошибку и принеся человеку извинения за оскорбления, которых тот не заслужил.

Во время прошлой ссоры Дженни наблюдала за реакцией Левши. Тот сидел, курил и лишь изредка бросал взгляд в сторону эпицентра скандала. Но тогда он не вмешался, не проронил ни слова, и кто знает, кому именно было адресовано сказанное Дженни в сердцах: «Скотина!» Женщины непредсказуемы.

Сейчас ее глаза горели восторгом, и теперь, вместо того чтобы брать на себя роль участника, она по-женски коварно следила за событиями без всяких комментариев. Она была уверена в том, что даже если Левша будет избит – а что-то подсказывало ей, это случится скорее всего, разница в габаритах двоих мужчин не в его пользу, – она подойдет к нему и поцелует на глазах у всех.

– Не слишком ли ты прилизан для свершения подвигов?

– Разве это подвиг? – Левша перебросил ремень через голову, и сумка упала, ударив его по пяткам. – Подвигом будет, когда я с палкой доктора пойду ловить рыбу. Вот когда я вернусь с уловом, это будет подвиг. Потому что никогда в жизни не ловил рыбу.

Борис выбросил руку, чтобы, как и доктора, толкнуть Левшу в грудь.

Произошедшее далее впоследствии никто объяснить не мог, информация по этому поводу вечером у костра собиралась скупая и крайне противоречивая. Но все хорошо запомнили три хлопка, после которых человек со шрамом мгновенно рухнул на колени, а после завалился лицом в траву. Что это были за хлопки, было понятно, но никто не видел, что, собственно, Левша делал, ибо в момент падения своей жертвы он стоял, как и прежде, с опущенными руками.

Наклонившись, Левша вынул из-за пояса Бориса «вальтер», вытянул из рукоятки обойму, убеждаясь в том, что патроны на месте, вставил ее на место и бросил пистолет Макарову. Тот с усмешкой сатаны поймал его и в ответ швырнул Левше трость.

– Удачи вам, – дрогнув голосом, пожелала Дженни.

Макаров остановил на ней свой взгляд. Он был чуть теплее, чем должен быть у мужчины, уходящего от малознакомой женщины.

«Сам черт не разберет, что ей нужно!» – с досадой подумал он, вспоминая, какими глазами смотрела женщина на Левшу. Отвернувшись от нее, он двинулся в лес. Следом за ним поспешили Донован и Гоша в бледно-розовой, словно застиранный дождем рассвет, рубашке.

– Макаров!

Он обернулся.

– Не возвращайся без куска жареного мяса!

– Постараюсь принести еще и ключ от квартиры, – Макаров усмехнулся и кивнул.

Через минуту все трое скрылись в джунглях.

– Маша, что с тобой?

Услышав вопрос мужа, Маша спохватилась и спрятала от Сергея влажный, тоскливый, направленный в спину последнему из уходящих мужчин взгляд. «Ничего, просто я устала…»

Дженни была приятно удивлена тому, что пока у этого мужика получается все. В активе привлекшего ее внимание русского уже были победы над пантерой и хамом, и еще – он собрался на охоту…

«Этот малый был бы незаменим в моногамной семье пять тысяч лет назад, – подумала она, ловя себя на мысли, что не без удовольствия рассматривает его удаляющуюся фигуру с тростью в руке. – Интересно было бы понаблюдать за ним в каменных джунглях XXI столетия… Но все-таки любопытно, почему он не пользуется случаем взять женщину, когда она сама почти предлагает ему это? Не знает цену этим ощущениям?..» И она засмеялась, почувствовав несусветную глупость в своих рассуждениях. Именно эта неприступность влекла ее к Левше все сильнее. Нет, она не просто жаждала почувствовать над собой его горячее дыхание. Ей хотелось в условиях этого страшного острова чувствовать себя желанной женщиной. Ведь когда мужчина хочет женщину, главное в его жизни именно это. А не страх, с которым придется встречать ночь. Чего хотела Дженни больше – ощущения уверенности от наступившего дня, защищенности или просто любви, – вряд ли она сама догадывалась об этом…

Она смотрела на его нос, чуть с горбинкой, напоминающий романский, на волосы, шевелящиеся на ветру, волосы и вовсе придавали ему образ Ахилла, и думала о том, как, наверное, должно быть приятно женщине, когда этот светловолосый парень кладет ей на плечи руки.

У Левши были руки как руки, но все же таилась в них какая-то сила. И казалось Дженни, что мог он с одинаковым успехом и равновелико красиво и пантеру ими задушить, и цветок сорвать, не уронив с него росы.

Собирая по берегу хворост, она размышляла над тем, что записала бы ему в пассив.

Груб. Скрытен. Голубоглаз… Не умеет заинтересовать женщину… Подумав, последний пункт она выкинула из головы – он ее заинтересовал. Что еще?..

«Как «голубоглаз» сюда попало? – усмехнулась Дженни… – Юмор этот… фермерский… Впрочем, для него, отправляющегося в крови и рубище на охоту, это весьма кстати…»

Левша отправлялся между тем не на охоту, а на рыбалку. На дело для него еще более сложное и незнакомое, чем охота. Отойдя от лагеря метров триста и скрывшись из виду, он обнаружил два факта. Во-первых, с южной стороны остров был утыкан мелкими скалами, похожими на осколки гигантских бутылок, во-вторых, с этой стороны было прохладнее. Пальмы сбились в одну плотную шеренгу и образовали навес, скрывающий от пекла полосу берега метров в десять. «Сюда я их переведу по возвращении», – решил он.

Еще час он потратил на то, чтобы убедиться: никаких млекопитающих на прибрежной стороне этого острова нет. Нет и рыбы, поскольку ее не бывает там, где прибой разбивается о камни. Пройдя чуть дальше, он обнаружил еще одну небольшую бухту. И в который раз удивился тому, насколько противоречив этот клочок суши. Здесь было тихо и безмолвно, и даже стаи попугаев презирали это место, отдав его на откуп несчетному количеству дремлющих чаек.

После сотни бросков трости, за которой приходилось забираться в воду каждый раз и снова взбираться на камни, Левше удалось подбить пяток крупных рыб, похожих одновременно и на тунцов, и на карасей. Насадив добычу на кукан, он возвращался в славе и упоении собственным могуществом…

На месте лагеря его ждал сюрприз. На берегу никого, кроме дамочки из Соединенных Штатов, не было, и воспользовавшись этим, она развела такой костер, что теперь было впору либо прыгать в воду, либо уходить в глубь острова. Она не решалась сделать ни того, ни другого. Пять минут назад ею был замечен плавник, бороздящий волны. А в лесу ее ждала пантера. Никого рядом не было, и теперь Дженни, натаскавшая с опушки веток и свалившая их в полыхающий костер, размышляла над тем, что делать дальше. Оглядев пламя, доходившее до середины высоты хрущевской пятиэтажки, Левша уронил рыбу на песок и не без интереса посмотрел на женщину:

– Вы с ума сошли?

– Я делала, что вы велели! – Поняв, что теперь она в безопасности, Дженни снова принялась за свое, хотя всего минуту назад взгляд ее был беспомощен, и она молила о возвращении русского. – А вы сказали – носить ветки и бросать их в огонь! – и она переступила с ноги на ногу, размышляя над тем, есть ли в ее словах логика.

– Сударыня, а если бы я вернулся к вечеру? Вы бы весь лес сожгли? Где люди?

– Они отправились в лес за фруктами.

– Что, и беременная куколка с льняными волосами?

– Она-то всех на это и подбила. Ей захотелось персиков.

– Какие могут быть персики в Карибском бассейне?

– Я хочу есть, Левша…

– Вон пальма. На ней бананы.

Приблизившись к костру, он стал выхватывать из похожего на чрево мартеновской печи костра ветви и бросать их в воду.

– Я не могу добраться до бананов.

– Возьмите трость доктора.

– Я не умею бросать трость, – раздраженно воскликнула Дженни.

– Тогда заберитесь на пальму.

– В юбке?!

Левша только сейчас заметил, что шортиков на ней не было, а было какое-то подобие огромного цветастого платка, повязанного вокруг талии. Шортики перекочевали, видимо, в сумку, с которой она и Берта спустились в катер.

– Тогда спилите ее!

– Что спилить… юбку?

– Если это поможет вам достать бананы, можете спилить юбку.

Укротив пламя до размеров пионерского костра, он с сожалением подумал о том, что потрошить добычу нечем, и принялся нанизывать рыбины на тонкие длинные прутья, которых здесь было предостаточно.

Приблизившись, Дженни положила руку на плечо Левши, почесала ступней колено и как-то особенно задумчиво сказала:

– Вы уверены, что эту рыбу можно есть?

– Через час узнаю.

– Знаете, Левша, довольно часто в жизни людей случаются моменты, когда им приходится пересматривать свои убеждения и принципы… – присев над шампурами, Дженни обхватила колени руками. – В особых случаях… в непредсказуемых обстоятельствах, я считаю это обоснованным и не подлежащим осуждению… Вы как считаете, я права?

Левша непонимающе пожал плечами.

– Видите ли, я… вегетарианка…

Левша расхохотался.

– Вот они!.. знаменитые на весь свет американские принципы… Ваши сторонники, вопящие о невозможности убивать животных, как равных себе, пришли бы в ужас, если бы узнали, какие мысли источает тут из своего благовоспитанного мозга убежденная вегетарианка Дженни! Знаете, почему вы не прочь убить и разобрать по косточкам рыбу?

Ей стало стыдно.

– Потому что, мисс, вы хотите есть! Едва обстоятельства забросили вас подальше от супермаркетов, булочных и баров, вы тут же согласились убивать подобных себе и насыщаться ими! – Провозгласив главное, Левша снизошел до общего: – Вот это! Именно это меня всегда коробило и вызывало презрение к американцам! Едва они догадываются, что банан им не достать, они тут же заявляют о праве США на рыбу! Изворотливые, мнительные янки, утверждающие, что Хемингуэй не писатель, а мексиканское блюдо!

У Дженни потемнело в глазах. Разбираться, от чего это произошло, от голода или прилива патриотизма, было некогда.

Вскочив на ноги, она нечаянно осыпала Левшу песком.

– Как вы смеете?..

– Знаете, чего сейчас не хватает?

– Соли? – сбитая с толку спокойствием Левши, попробовала отгадать Дженни.

– Без соли можно обойтись… Но вот без старого доброго бордо… – он посмотрел на женщину. – Бокал чего вы бы выпили сейчас?..

– Лимонада.

Левша улыбнулся и снизу вверх посмотрел на женщину. Он смотрел бы долго, когда бы в сотне метров от них не закачались ветви приземистых деревьев.

– Какого дьявола вы пошли в лес? – крикнул в сторону приближающихся людей Левша, вспоминая эпизод с пантерой.

– Посмотрите, сколько здесь вкусностей, Левша! – взмахнув рукой, радостно закричала Мисс Красноярск…

– Вот здесь я буду готовить рыбу, – сообщила Маша, указывая на песок. – Представлю, что тут у меня стоит плита… здесь – мойка… здесь – посудомоечная машина… тут – посуда. По-моему, до прибытия «Кассандры» такую расстановку мебели можно пережить. Как вам идея?

– Ни к черту, – собирая мусор с пола импровизированной кухни, заявил Николай. – Ваша идея заранее обречена на провал.

Презрительно сощурившись, Маша поправила на плече лямку бюстгальтера и фыркнула.

– Вы будете критиковать идеи действующего арт-директора? Хамите, парниша.

Ее муж лениво отмахивался от надоедливой мошки и безучастно наблюдал за происходящим. Он курил последнюю сигарету и думал, где взять следующую.

– Пусть хам, – согласился Николай. – И пусть не арт-директор. Зато строитель. И сейчас собираюсь преподать вам хороший урок. В будущем вам это ой как пригодится. Выслушайте и примите к сведению. В противном случае уже через полгода вам придется сказать своему мужу: «Сергей, я ухожу с работы, иначе меня оттуда уволят». Запомните, леди, существует формула строительства жилого помещения, и отступить от нее означает погубить проект. Эту формулу вывел еще Леонардо да Винчи.

Маша с интересом уселась на камень. Царило время безделья. Все поели, и работы намечались только через час. Левша с Дженни бродили по пляжу, тот постукивал докторской тростью о попадающиеся на пути коряги и был бы похож на английского лорда, когда бы внешность его не портили рваная, заляпанная кровью рубашка да сумка, качающаяся за спиной.

– И что же это за формула?

– Она констатирует тот факт, что соотношение жилой площади к общей должно быть как два к трем. Из этого следует, наша радушная хозяйка, что подсобные помещения, как то: коридоры, кухня, ванная, туалет и прочее должны занимать в квартире не больше трети пространства. В противном случае начнется дисбаланс соотношений, и квартира потеряет статус жилого помещения. Судите сами: у вас есть квартира?

– На Кутузовском! – лениво подсказал Сергей, не открывая глаз. Оказывается, в разговоре он все-таки участвовал.

– И какова ее площадь? – допытывался у Маши Николай.

– Сто восемьдесят квадратов, – отвечал Машин муж.

– О чем они говорят?

– Спорят, у кого квартира больше.

Дженни посмотрела на Левшу.

– А у вас есть квартира?

– А у вас?

– Сто пятьдесят ярдов.

– Хм… Что-то около ста десяти квадратных метров по-нашему… – подсчитал он. – Неплохо для крашеной брюнетки.

– Ну, конечно, у вас же все больше, – саркастически кивнула она. – И метр больше ярда, и килограмм больше фунта, и литр больше пинты. С рублем вот только недоразумение…

– Ну, что-то же должно быть у ваших мужчин длиннее, – безразлично бросил Левша.

– Я хотела спросить вас… Почему вы со мной так… небрежны?

– Почему вы не пошли с Макаровым? – не выдержал Левша. – Хотели, а не пошли… А если бы последовали своему импульсу, то сейчас у вас не было бы необходимости задавать этот вопрос.

Почувствовав, как сердце ее стукнуло и затрепыхалось, Дженни остановилась.

– Левша, вы… приревновали?..

Отвернувшись, он стал издали рассматривать людей на берегу. Маша, ее муж, Берта…

– Скажите теперь, сколько места у вас занимает полезная площадь, – усмехнувшись чему-то, попросил Николай.

– Сто тридцать пять метров! – отчеканил из-под пальмы Сергей.

– Я могу сама ответить, Сережа! – и Маша посмотрела на спорщиков.

Николай тем временем собрал охапку сучьев и отнес их к костру. Когда же он вернулся, Маша услышала:

– Вашу квартиру либо перепланировали, либо строил ее идиот, что, впрочем, не исключает первого.

– Послушайте, почитатель да Винчи, – вполне сдержанно сказала Маша, – эта квартира действительно подвергалась дизайнерской прокачке, и занималась этим… лично я. Так вы хотите сказать, что я… идиот?

Левше надоело прислушиваться к этим глупым разговорам. Он ломал голову над тем, как побыстрее начать работу по обустройству временного лагеря, но, поглядывая на людей, убеждался, что с уходом Макарова они словно перестали думать. А еще он хотел уйти от вопроса Дженни еще дальше.

– Знаете что, Маша!.. К сожалению, я не знал, что это вы планировали свою квартиру! В противном случае я ни за что не назвал бы вас идиотом.

– Серьезно? – вскрикнула она. – Какая учтивость!..

– Серьезно! Если бы знал, я бы сказал, что квартиру планировала идиотка!

– Пошел вон!

– Эй, дружок!.. – Сергей наконец-то встал и направился к месту спора. – Кто здесь идиотка?..

Прокляв свою несдержанность, Николай умоляюще протянул к Маше руки:

– Машенька, простите ради бога… В меня вселился бес. Я просто постоянно думаю о том, что нужно строить лагерь, а ваш муж и многие другие лежат, словно не будет ночи!.. Простите, это я повел себя как идиот. – И, повернувшись к Сергею: – Не потому что ты встал, уж прости.

– Вы меня приревновали к Макарову? – прошептала Дженни.

– Какая глупость, – быстро ответил Левша. – Как вы могли подумать. Кто вы мне? – никто. С чего же я должен вас ревновать? Поцеловав вас один раз, я не получил права на взаимность… И вообще… это глупый разговор.

Его взгляд снова устремился к людям, отдыхающим на берегу. Берта… Сергей…

Левшу что-то тревожило, но он никак не мог понять что.

– Когда мы бежали через джунгли и вы держали меня за руку, мы были с вами на «ты». Куда вы смотрите, черт вас побери?.. Я с вами разговариваю!

Маша, филиппинец…

– Что с вами, Левша? – с тревогой спросила Дженни, догадавшись по выражению его лица, что он чем-то сильно обеспокоен.

Не замечая ее легкого прикосновения, Левша бросился к стоянке. Его неожиданный стремительный порыв мгновенно приковал к себе всеобщее внимание. Выбрасывая из-под ног фонтаны раскаленного песка, он подбежал и крикнул на весь пляж:

– Где Питер?!

Глава 18

«Питер…»

Не веря своим ушам, он остановился. Его рука с гроздью бананов опустилась, а потом гроздь упала на землю.

«Питер…»

Он прислушался, чтобы понять, откуда до него доносится этот голос. Глаза его наполнились слезами. Мальчик занервничал.

– Где ты?..

«Иди ко мне…»

Всего минуту назад перед Питером шел, припадая на правую ногу, Франческо. В одной руке он сжимал кейс, во второй тащил две большие грозди бананов. Но шаги его уже стихли, вся группа ушла, и Питер, бросившийся было в чащу, остановился.

«Не бойся, родной… Иди ко мне…»

Раздвинув ветви непослушной рукой, Питер сделал нерешительный шаг вперед. Он никого не увидел. Мальчик боялся сделать следующий шаг и, услышав над головой свист, поднял голову. По свисающей до самой земли ветви мангрового дерева спускалась к земле черная, как смоль, и блестящая, словно покрытая маслом, змея. Коротко посвистывая, она выстреливала длинный тонкий язык, и один вид ее неподвижных глаз сковал Питеру ноги.

Он шагнул назад, и змея замерла на ветке.

«Она не тронет тебя… Пройди мимо…»

Сглотнув сухой комок и не стряхивая с ресниц слезы, Питер медленно пошел мимо опасной гадины.

«Не бойся…»

Никто другой не смог бы заставить его сделать это, но этот голос… Он помнил его, он так просил, чтобы однажды утром у них дома он снова зазвучал бы, как звучал все время, что он себя помнил…

«Иди, Питер…»

Он прошел мимо змеи, и плоская голова ее закачалась, словно вводя себя в ярость, в десяти сантиметрах от его лица…

Он бежал не оглядываясь, цеплялся за колючие кусты, шершавые, словно кирпичная кладка, стволы пальм, он шел на голос, уверенный в том, что идет правильно. Глаза залепляла паутина, Питер смахивал с лица не успевших убежать пауков и шел, повторяя одно-единственное слово. Через шесть минут он вышел на залитую зеленым светом лужайку и, не выдержав, всхлипнул:

– Мама…

Мать, с прибранными волосами, в спортивном костюме, который он запомнил и который так шел к ее голубым глазам – синий, с широкими белыми полосами на брюках и куртке, – перед Питером стояла мама.

«Иди ко мне, малыш, – схватив его за плечи и остановив тем самым его стремительный бег, она принялась лихорадочно, точно в агонии, теребить его волосы, гладить, вглядываясь в каждую черточку его лица, сжимать руки. – Ты стал совсем большой, Питер»

– Папа ушел в лес! А я сегодня днем видел, как он попал в беду!.. Я боялся говорить ему об этом, мама, а он ушел.

«Успокойся, дорогой, все будет так, как должно быть. И даже если ему суждено заболеть, он сильный, он справится… Вспомни, как хорошо разбирается он в автомобилях»…

– Каких автомобилях, о чем ты?.. Нам нужно идти к людям, мама, – размазав по грязному лицу слезы, Питер схватил ее за руку. – Здесь очень опасно.

«Не волнуйся, Питер. Со мной ничего не случится. А сейчас уходи и никому не говори, что видел меня».

– Мама?..

«Никому, ты понял?»

– Ты не пойдешь со мной? – Питер не понимал, что происходит, и от беспомощности ему хотелось рыдать. Вот уже год, как он днем и ночью молится о том, чтобы снова увидеть мать. Он слишком большой для сказок об уходе людей на небо, но недостаточно взросл, чтобы поверить тому, что его мать в земле. И вот сейчас, когда он снова почувствовал ее запах, тепло ее рук, она велит ему уходить. – Я должен уйти, чтобы увидеть тебя?

«Да», – и Питеру показалось, что он увидел в ее глазах слезы.

Или это были его слезы?

«Питер, – услышал он, уже не видя ее из-за застилающей глаз пелены, – запомни, Питер, родной: ни ты, ни кто-либо другой из вас не должен входить в лес ночью. Что бы ни случилось, мой хороший, никогда не заходите в лес, когда на остров опускаются сумерки. И пусть на берегу всегда горит ваш костер…»

– Что мне… делать? Что… нам делать?

Он поднял глаза. Ее уже не было. На дереве, которое всего мгновение назад она заслоняла спиной, сидела древесная лягушка.

Питер развернулся и увидел то, от чего его дыхание прервалось. Он не хотел верить своим глазам. Он сделал шаг назад. Еще один…

Этот запах не было сил терпеть, а смотреть на это было невозможно.

Питер почувствовал, как спина его покрывается гусиной кожей – так было всякий раз, когда мама вынимала его из ванны.

Он слышал, как то, что он видел перед собой, сделало глотательное движение.

Питер почувствовал приступ тошноты. Он сделал еще один шаг назад, и молниеносно бросившееся к нему Оно достало бы мальчика, если бы вдруг под Питером не оборвалась земля.

И его бы вырвало, если бы это не случилось.

У Питера перехватило дыхание во второй раз, он падал с большой высоты. Его тело крутило меж ветвей, швыряло из стороны в сторону, он переворачивался как безмолвная кукла, и полет этот был так стремителен, что в какой-то момент показался Питеру долгожданным сном… И он не знал, хочет ли он проснуться или все-таки лучше спать.

С высоты тридцати метров он упал на широкие листья карликовой пальмы – пальметто. Отскочив от них, он сломал собой несколько листьев пальмы, стоящей ниже по склону обрыва.

Повредив еще несколько пальм, чьи листья теперь веером скатывались по крутому уклону, Питер рухнул на землю и потерял сознание.

Когда он открыл глаза, то снова увидел мать.

«Что ты видел перед тем, как отец ушел в джунгли?»

– Я видел то же самое… что видел только что, мама.

Странная вонь заставила его поморщиться. Он хотел дотянуться до носа рукой, чтобы не чувствовать ее, но мать, поцеловав мальчика в лоб, положила ему на лицо ладонь.

Питер закрыл глаза и впервые за эти годы по-настоящему уснул.

Солнечный свет пролился сквозь изумрудные джунгли, и мальчик, слившись с травой, тенями и бликами, стал совершенно незаметен.

* * *

Питер был найден через два часа двенадцать минут. Столько отсчитали стрелки на часиках Дженни. Она, Левша и Франческо пошли на поиски Питера, оставив всю остальную группу строить навес. Продемонстрировавший чудеса находчивости Франческо, кейс к руке которого – в этом уже никто за малым исключением не сомневался – прилип, ступил на ложную тропу и вскоре рухнул вниз, повторяя маршрут Питера. В отличие от мальчика итальянец оказался менее гуттаперчевым и упал довольно болезненно. Рухнув с вершины последней пальмы, но при этом не выпустив из руки кейс, он упал плашмя и задохнулся. Воздух выбило из его легких, и Франческо, чувствуя, что умирает от недостатка кислорода, стал царапать землю пальцами и напрягаться, пытаясь впустить внутрь себя воздух. Когда же ему удалось это, он едва не задохнулся во второй раз – от притока спасительного, а теперь убивающего его все того же кислорода. Искусственно вызванная кессонная болезнь опрокинула его на спину, кровь отлила от головы, и впервые за все время отплытия из Кубы он забыл о кейсе.

Свистя, как треснутый фагот, он перекатился на бок и уткнулся лицом во что-то твердое. Отпрянув, Франческо похолодел от ужаса. Перед ним лежал череп вытянутой формы, челюсти которого были украшены неровными, выщербленными, словно сломанными при поедании кирпичей, зубами.

Он пришел в себя через десять минут, когда люди наверху уже объявили поиски не только Питера, но и Франческо, пропавшего неожиданно, словно провалившегося сквозь землю. Так, собственно, и было. Огромный котлован глубиной около сорока метров, поросший по склонам пальметто, а по краям высокой густой травой, был прекрасной ловушкой для всех, кто шел вперед, ориентируясь на стоящие впереди деревья. В итоге он легкомысленно шагал в пропасть.

– Я здесь! – крикнул Франческо, подняв голову, и в этот момент увидел кроссовки Питера. Точнее, их подошвы. После того, как он увидел череп, вид этих подошв мог вызвать какие угодно ассоциации, но Франческо перекрестился и заставил себя думать трезво. Он сделал несколько шагов по направлению к кроссовкам и, склонившись, увидел Питера.

– Эй! – сказал Франческо и потрогал Питера пальцем.

Открыв глаза, первое, что увидел мальчик, это ощерившийся череп, покрытый серым налетом старости и забвения.

Сев, Питер уперся ногами и руками в землю и стал быстро отползать спиной вперед.

– Эй, – донеслось до него откуда-то сверху, и он увидел итальянца. Того самого, у которого отец отнял пистолет. – Ты жив?

Итальянец что-то еще говорил по-итальянски, в чем-то уверял Питера, стучал ладонью по кейсу и показывал на небо. На свой бок показывал, зубы и ноги.

– Что… это?

Итальянец бросил взгляд на свою руку, брезгливо отшвырнул череп в кусты и стал старательно вытирать руку о пиджак.

Питер поднялся, он уже не боялся. Тем более не было страшно, потому что по склону, скользя и придерживаясь за ветви и корни деревьев, спускались Дженни и Левша. Его почему-то все здесь так звали – Левша. Очень странное имя для взрослого мужчины.

Питер встал рядом с Франческо, и оба они стали осматриваться. Как осматриваются в темноте люди, провалившиеся ночью на кладбище в пустую могилу.

Все дно котлована было усеяно костями и черепами. Одни из них были черными, другие светлее, а некоторые сверкали белоснежной чистотой…

– Что это такое? – спросила Дженни, вцепившись в плечо Питера, чтобы уже никогда не отпускать его.

И все наконец-то поняли, что тревожило их последние десять минут. Тяжелый, отвратительный запах. Дженни тут же почувствовала, как тяжелеют ее легкие от ужасных миазмов.

– Поднимаемся наверх, – хрипло приказал Левша, с отвращением осматривая дно котлована.

Схватив Питера за руку, Дженни рванулась наверх и тут же, поскользнувшись, упала на колени. Итальянец схватил ее за руку, и они втроем повторили безуспешную попытку.

Выбраться из огромного, размером с футбольное поле котлована, поросшего вдоль своих стен низкими пальметто и непролазным кустарником, оказалось не так-то легко, как в него спуститься.

Где-то далеко за спиной Левши раздался странный шум. Словно сильный порыв ветра вдруг прошелся по лесу. Левша обернулся. На западном склоне, метрах в трехстах от места их спуска, раздался треск и качнулись верхушки деревьев. Разобрать, кто стал этому причиной из-за залившей весь склон густой зелени, было невозможно. Кто-то невидимый, быстрый и сильный спускался вниз, и Левша, цепенея от необъяснимого ужаса, развернулся к своим спутникам. Заметили ли?..

Кажется, нет. Тем лучше.

Он снова обернулся. Несомненно, это были живые существа. Их было много – десять, двадцать, тридцать крон, расточительно раскинувших листву, содрогались от прикосновений, и с каждым шагом поднимавшихся наверх людей они отвечали двумя шагами вниз.

Скользнув взглядом по западному склону котлована, Левша увидел, как эта земная волна разрастается. Дрожь ветвей расходилась по почти отвесной, заросшей стене клином. Как разрезаемая форштевнем вода, она расходилась в стороны, и Евгению казалось, что по склону движется, постепенно ускоряясь, невидимый, много лет назад затонувший в этих краях галеон…

– Быстрее!.. – крикнул он, опомнившись. Он был единственным, кто стоял посреди этого жутковатого странного кладбища, на котором останки принято было сваливать в кучу, а не погребать. – Быстрее, черт побери!..

– Не нужно так торопить нас, – с досадой бросил ему итальянец. Чувство отвращения до сих пор не оставило его, он все еще чисто машинально вытирал руку, морщился, но все же при этом успевал взбираться сам и помогать Дженни.

Евгений не знал, как заставить своих спутников двигаться быстрее. Он боялся, что, передай он им часть своего волнения и расскажи о надвигающейся непонятной лавине, женщина и ребенок потеряют самообладание. И тогда ни о каком подъеме не будет и речи.

Вместе с тем он не понимал, что он мог бы в двух словах рассказать им…

Он снова обернулся, когда до края очерченной кустарником с белыми цветами пропасти оставалась треть пути. Он обернулся, и паника мгновенно овладела им. Треугольника, разрезавшего джунгли западного склона, уже не было видно. Он утонул на дне котлована. И теперь две гигантские кривые линии, его стороны, спускались вниз, колебля зелень и отдаляясь друг от друга… Словно в землю погружался огромный, невидимый корабль, взрезая бортами основание вырытого природой котлована…

– Что это?! – внезапно крикнул итальянец, круглыми, выпуклыми глазами рассматривая дно впадины. Левша по выражению его лица догадался, что он тоже увидел то, что тревожило Евгения последние несколько минут. – Скажите мне, что это такое?! Там, внизу…

– Там что-то движется! За нами кто-то гонится!

– Кто-то или что-то?!

Этого вопроса Левша и боялся.

Итальянец оказался первым, кого паника лишила способности соображать и двигаться.

– Переставляй ноги!.. – взревел Левша и несильно, рассчитывая лишь на смачный звук, влепил Франческо пощечину.

– Да что с вами происходит? – задыхаясь, крикнула Дженни и приостановилась, оглянулась и побледнела. – Это пантера?.. – И тут же со стоном поправила себя: – Это пантеры?!

В отличие от Франческо, который побледнел как мел, следуя какому-то женскому чутью, она держала Питера за руку и тащила его за собой. За ней карабкались итальянец и Левша, и было в этом их восхождении что-то странное. Они торопились, словно страх уйдет, а опасность минует их, стоит только взобраться наверх.

Волна разошлась по джунглям, оставив за собой лишь покачивающееся под бризом зеленое море. Левша отдирал от тела прилипшую рубашку, морщился от забирающихся в уголки глаз капель пота и беспрестанно оборачивался назад.

– Не верю… – донеслись до Дженни его слова.

Обернувшись, она с гримасой отчаяния посмотрела сначала на замершего в десяти метрах от края котлована Евгения, а потом вниз…

– Поспешите!..

Крикнув это, Франческо схватил Питера за свободную руку, и они вдвоем с Дженни затащили мальчика наверх.

Левша остался на склоне один. Он словно смирился. И было в этом смирении что-то от отчаяния, злобы и упрямства одновременно.

И словно накрывая их бетонной плитой надгробия, на раскаленный до предела воздух острова наехало, мгновенно покрывая джунгли мраком, облако…

Евгений, когда его коснулась тень, сразу почувствовал спиной холод. Все органы чувств его были распахнуты навстречу невозможности. И когда облако наплыло тенью на остров, приминая свет и гася цвета, ему показалось, что он прижался спиной к ледяному стеклу в разгар жары…

– Уходите! – крикнул он, не глядя на Дженни. – Уведите ребенка, бегите отсюда к дьяволу!..

– Он уже здесь, – раздалось над головой Левши.

Вскинув голову, он увидел пытающегося спуститься к нему Франческо.

– Какого черта?!

– Если уж мне суждено умереть, то я хочу испустить дух в лапах дьявола. Нет смерти лучше для священника…

– Идиот, он и есть идиот, хотя бы и на Бермудах… – прошептал Левша, разворачиваясь так, чтобы было удобно встречать приближающихся снизу гостей… Нет, скорее – хозяев этого проклятого острова.

Прозрачный край перистого облака, накрывший остров и погрузивший его в тень, волоча за собой густую, серую, почти черную, тень, скользнул, как на салазках, дальше…

Птицы ждали ночи. Ночь всегда наступает. Но не в полдень. Левша вдруг заметил, что не слышно гогота попугаев и пересвиста птах. И спустя секунду после резко наступившей гробовой, тугой тишины – такой тишины, что ее можно было резать ножом, – вдруг взревели лягушки. Мрак тяжело придавил остров, и котлован сразу перестал быть глубоким, а полоска света над океаном не в силах была дотянуться светом даже до берега.

Еще оставались секунды…

Одну-то из них Левша и потратил на то, чтобы среагировать на раздавшийся слева рядом с ним хруст. Он повернул голову и увидел, как сворачивается на ночь распустившийся с первыми лучами солнца бутон цветка кустарника…

Они были в пяти метрах от Левши.

И страх снова пришел к нему. Он уже давно не боялся никого и ничего. Единственное, что внушало ему страх, это неизвестность. Непонимание какого-либо события или поступка человека. Всего, чего он не понимал, он опасался. И вот сейчас, когда страх накрыл его, как облако остров, он почувствовал, как свинцовой тяжестью налились его руки.

Ощерив в усмешке, а может быть, в гримасе напряжения рот, Левша с разворота пробил с правой. Вложив в удар всю силу, что в нем была, он почувствовал, как кулак тяжело врезался во что-то, раздался треск – и кулак прошил воздух.

– Попросите бога принять наши души… – попросил он Франческо на английском, невольно отступая и чувствуя ломящую боль в руке. «Неужели это так важно для них – убить нас?..» – пронеслось в его голове. Внезапно он почувствовал жуткий озноб, казалось, что на коже замерзли ручейки пота…

Его словно прошило током, и он очнулся.

Оглушительный треск в цветущих кустах слева от Левши заглушил все звуки вокруг. Клекот, похожий на тот, что издают падающие на добычу ястребы, оглушил его, и он упал на спину, прижавшись к склону.

Он видел, как взмывают в воздух из лопнувших бутонов белые лепестки, как летят ветки. И как слева от него, с восточного склона, навстречу уже спустившемуся и завоевавшему котлован клину сваливается беспорядочная волна…

Дженни бессильно сидела на краю пропасти и широко распахнутыми глазами смотрела на то, что происходило ниже. Рядом с ней, не издавая ни звука, лежал донельзя уставший Питер. Он не мог ни говорить, ни двигаться.

То, что они сейчас видели, они не могли объяснить при всем желании.

Казалось, что время замерло и больше никогда не сдвинется с места. Сумрак тяжелел и сгущался. Но вдруг…

– Солнце!

Увернувшись от падающей на него тени, Левша посмотрел на Франческо. Итальянец, с черным от пережитого ужаса лицом, показывал на небо.

В темном покрывале облака-тучи образовалась брешь. Сквозь нее, расширяя этот просвет, яростно били, пронзая джунгли насквозь, лучи света.

– Они уходят, Левша, они уходят!.. – кричала Дженни, убедившись в том, что, как только снова засияло солнце, положение дел в котловане резко изменилось.

И джунгли снова зашевелились. Дрожащие кроны деревьев показывали дорогу движущемуся наверх клину. Словно форштевнем рассекал черный океан гигантский, много лет назад исчезнувший меж Кубой и Бермудами галеон…

Вторая волна, опережая по времени первую, неровными краями колебля деревья, поднималась по восточному склону.

Перевалившись через край котлована, Левша оцарапал лицо о шипы кустарника, но даже не поморщился от боли. Ему хватило сил затащить наверх тело. Но ноги так и остались внутри котлована, где только что случилось событие, страшнее которого он не видел никогда в жизни.

Темное одеяло сползло с небосвода и освободило накопившее силу солнце.

Оно ударило всей своей мощью, заставив птиц проснуться и защебетать с утроенной силой. И вскоре все в джунглях стало как прежде, и Левше казалось, что только что ему снился сон, воспоминания о котором он хотел бы стереть из памяти…

– Нам нужно возвращаться… – прохрипел он, не открывая глаз и стараясь не дышать носом, чтобы не чувствовать тяжелый запах свежей, испаряющейся под жаркими лучами крови.

Никто из них не смог бы вспомнить, возникни такая необходимость, как они добрались до своих. Но через полчаса они уже были на берегу.

– Не говорите никому о том, что мы видели, – сказал Левша по-английски. Для Питера он повторил это по-русски. Тот молча кивнул.

Очень странно теперь смотрелись на берегу веселые, покрасневшие от загара люди.

– Эй, вы хотите есть? – крикнул на весь пляж Левша.

– О, да! – осчастливленная положительными результатами их поиска, засмеялась Рита. В своем коротеньком желтом платьице и с круглым животиком, она смотрелась так беззащитно, что Левша невольно сжал челюсти. – У меня ноги трясутся от голода! А что было в лесу? Моя мама такие классные пельмени готовит! С вами все в порядке?

– Мы нашли Питера, – ответил Левша, посмотрев на стоящих рядом Дженни и Франческо. – А пельмени и я люблю. С уксусом…

С удовольствием заметив, что недавнему его сопернику, мужчине со шрамом через все лицо, понадобилось всего несколько часов, чтобы преодолеть горечь поражения, и что теперь он руководит строительством навеса, Левша ловко намотал себе на голову рубашку. Изобразив некое подобие банданы, закинул сумку за спину и с тростью в руке отправился на рыбалку.

– Тебе помочь, Левша? – уже почти обреченно крикнула ему вслед Дженни.

Обернувшись на ходу и странно улыбнувшись, он покачал головой и вскоре скрылся из виду за грядой отполированных водой и ветром камней.

После всего, что он видел, лучшим лекарством был только секс. Почувствовать в своих руках женщину, войти в нее, отключить воспоминания, испытать легкое безумие – вот что может вернуть его к нормальной жизни. Макаров ушел, и Левша чувствовал, что, замкнись он сейчас в себе здесь, на берегу, обязательно что-то произойдет. Что-то похуже того, что он видел. Хотя хуже, казалось, некуда… Секс… Он хотел Дженни.

Но быть с ней не мог…

* * *

Через час, вспоминая и исправляя ошибки своей прежней охоты на рыб, он подсек «гарпуном» Донована десяток рыб среднего размера. Больше они съесть не могли, а заготавливать рыбу впрок было бессмысленно.

Он отказался от любви с Дженни только по одной причине. Второй день он чувствовал исходящий от себя жутковатый запах. Даже запах пота заставлял его принимать летом душ чаще, и даже когда он не потел, с упрямством, достойным лучшего применения, Левша перекидывал полотенце через плечо и направлялся в ванную. Вода всегда была рядом, но искупаться и помыться – это несколько разные по технике исполнения мероприятия, а Левша сейчас хотел именно – отмыться.

Раздевшись догола, он сунул сумку в расщелину меж камней. Подумав, туда же отправил шорты, рубашку и трусы. Побережье острова кишело бермудскими буревестниками и цаплями странного голубого цвета. Левше не хотелось, выйдя из воды, стать свидетелем игры пернатых его и без того скромным гардеробом.

Зайдя по пояс в воду, он зачерпнул полные пригоршни песка и стал тереть им тело, как губкой. Особенно тщательно он стирал, почти сдирая кожу, руки. Кулак, который коснулся ни разу им не виданного. Та чужая кровь, что он смыл по дороге у водопада, жгла ему все тело, словно крапива. Он хотел смыть с себя все воспоминания о котловане. Хотя бы так…

Он и о Дженни-то думал только для того, чтобы как-то отвлечься и хоть немного прийти в себя. Надо успокоиться и быть готовым ко всему, что ждет его впереди.

Заходя все дальше и дальше, изнывая от температуры воды и прикосновения к ней, он забрел в море по грудь. Он мылся старательно и долго. В сумке, с которой он не расставался еще трогательней, чем Франческо со своим кейсом, всегда лежала пара чистого белья, носки, несессер с бритвенными принадлежностями и лосьон после бритья. Дженни хочет его. Пусть так и будет, тем более что он сам до сих пор чувствует на губах шелк ее ног. Если им дано слиться в любви, то пусть это будет выглядеть для нее подарком. А разве не подарком будет его появление выбритым, с небрежно заброшенными назад волосами и пахнущим забытым за двое суток запахом уверенного в себе мужчины?

Он пытался думать о чем угодно, лишь бы не вспоминать о том, что случилось в котловане. Его мозг, и он был уверен, что не только его, но и Франческо, и Дженни, отторгал эту информацию по причине ее полной ирреальности. Ясно одно: свет – спасение. Все плохое на этом острове боится света. Ночь – опасная хищница.

Нагой, он вышел на берег. Одеваться совсем не хотелось. Левша всегда удивлялся тому, как аборигены бегают по своим островам без одежды. Ведь это так неудобно, когда все болтается и можно нечаянно за что-то зацепиться или поцарапать бедро, в конце концов. Будешь лежать на песке и задремлешь, но не будет дремать краб… И сейчас, глядя на свое отражение в воде, присев над ней и разглядывая свое розовое от загара и чистое от воды лицо, Левша понимал аборигенов лучше, чем кто-либо. Ему не хотелось одеваться. Его бы воля, он закинул бы улов за спину и вышел бы навстречу остальным в чем мать родила. Правда, не далее как полчаса назад он убедился в том, что родила она его в рубашке.

Он встал на колени, чтобы выяснить, прыщ ли у него у левой брови, или просто прилипла песчинка. Он заглянул в воду.

И последнее, что Левша увидел в отражении, была взлетевшая над его головой толстая, гладкая, в последнее мгновение показавшаяся ему едва ли не полированной, палка.

От омерзительного звука удара по голове и чудовищной боли в затылке на него нахлынул приступ тошноты.

Больше Левша ничего не слышал и не видел. Он упал лицом в воду, и звуки и краски надводного мира перестали существовать для него.

Глава 19

Макаров повертел в руке пачку. Две штуки.

Вытянул одну, щелкнул зажигалкой. Он курил четверть века и теперь с трудом представлял, что будет, когда он вынет из кармана пачку, а она окажется пустой.

Однажды с ним такое уже было, он бросал курить. Неделя отказа от сигарет проходила в тошнотворном кошмаре. Он доводил себя до мучительных экзальтаций, впадал в панику, он перестал спать и стал груб и резок. Вопреки ожиданиям, у него пропал аппетит, и в какой-то момент у него даже пропал интерес к жене. Она его не возбуждала, он думал только о сигарете. Одной-единственной, которую можно выкурить до фильтра, почувствовав легкое головокружение. И вот сейчас та самая, единственная, оставалась в пачке, которую он бережно уложил в карман.

Он слишком устал, чтобы ощущать стук надежды в сердце или, наоборот, плач отчаяния. Поднимаясь и поднимаясь по девственной тропе, которая не была вытоптана, но которую он представлял мысленно, Макаров вспоминал время, когда без труда мог пробежать десять километров. Из полузабытых уроков военного дела он помнил, что путешествие по маршруту, который ты выбираешь сам, во много раз сложнее машинальных движений ног по тропе, уже известной. В первом случае над человеком всегда тяготеет ответственность за первый шаг, за право его сделать. Трава была сочная, высокая, он не видел в ней, куда ступает его нога, и только когда ощущал подошвой твердь, уверенность сменяла сомнение. Бесконечно происходить это, конечно, не могло. И он, шедший первым, уже собирался предложить сделать остановку, как вдруг меж сплетений растительности забрезжили солнечные блики, показался вроде бы просвет.

Он обернулся. Донован и Гоша не проронили за все время похода и десятка слов. Доктор дважды падал, что не могло не стать причиной коротких разговоров, да Гоша несколько раз высказывал предположение, что у Макарова неплохие задатки геолога.

– Лучше бы вы были топографом, а не я геологом.

– Топограф и геолог в некотором смысле одно и то же.

– Тогда какого дьявола я веду вас, а не наоборот?

– Ведет тот, кто знает, куда идет, – Гоша снял рубашку, вытер ею лицо, тело и накинул на шею как полотенце. – Я же представления не имею, куда вы нас ведете.

– Я пытаюсь найти признаки жизни на этом острове. Той, которая могла бы дать всем нам корм и кров. Ведь должно же здесь хоть что-нибудь такое быть.

Мимо них, треща чем-то, похожим на крылья, стремительно пробежало невидимое что-то. Качнулся куст, с цветов осыпалась пыльца.

– Я с ума скоро сойду, – признался бледный, как мертвец, сверкающий очками Донован. – Эти лягушки… И могила…

– Вы видите просвет в лесу? – спросил Гоша, обращаясь к Макарову.

Через несколько минут они вышли из джунглей и остановились, захлебнувшись открывшимся перед ним пространством.

Перед ними расстилалась изумрудного цвета долина, усыпанная цветами. Она то уходила вниз, словно проваливаясь в бездну, то, спустя восемьсот или более того метров, снова плавно поднималась. Скорее это была даже не равнина, а гряда пологих холмов, но всем троим она показалась именно долиной, потому что ни один холм не мог сравниться с горами, вставшими вдали и придавившими их своим великолепием. Одна из горных вершин, покрытых растительностью, тонула в облаке. То ли гора стояла, потому что держалась за это облако, то ли облако остановило свой ход, зацепившись за ее верхушку, да только первые впечатления Макарова и его спутников оказались настолько яркими, что все трое, не сговариваясь, опустились на землю.

– Я никогда не видел такой красоты, – признался Гоша. – До этого момента думал, что красноярская тайга с ее головокружительным запахом кедровой смолы – лучшее, что было в моей жизни.

Горы возвышались далеко, так что деревья и кустарники, облепившие их склоны, издали казались мхом. Слева виднелась расщелина, через которую открывался не менее волнующий вид: где-то там, вдали, бог весть за сколько километров от места, на котором находились эти трое, катился со скал водопад. Уже второй, что Макаров видел на этом острове. Справа не было ничего… То есть было, конечно… просто нужно было пройти еще шагов сто…

Стоя на краю скатывающейся вниз зеленой долины, Макаров смотрел на океан поверх леса, который они только что пересекли. Там, внизу, завязывался какой-то общий узел. Главная тема картины – там начинался подъем, переходящий в джунгли, там же огрызками камней стартовали возвышенности, постепенно вырастающие в горы, и там же, в тихой, словно детской рукой выкопанной лунке – сверху именно так она и представлялась, – наслаждалась собственным спокойствием бирюзовая, тронутая солнечным светом лагуна.

– Красноярская тайга? – повторил он слова Гоши, словно в забытьи. – Как это вас туда занесло?

– Ну, меня оттуда и не выносило, – просто ответил Гоша, свинчивая крышку с бутылочки. Глотнув, он закрыл глаза. – Сначала я провел там молодость, дыша свободой, а на старости лет прихватил неволи на полную катушку.

– Вы сидели? – как можно равнодушнее поинтересовался Макаров.

– Да. – Гоша говорил об этом так же просто, как Донован говорил бы о коронарном шунтировании.

– И, простите за любопытство, за что?

– За убийство.

Макаров, внимательно посмотрев на Гошу, развернулся и прошел мимо, давая знак Доновану подняться.

– Вы говорите об этом так спокойно, словно речь идет о какой-нибудь банальной подделке документов.

– Ну, что вы… Подделка документов – это прерогатива специалистов высшего уровня. А мы, убийцы, просто неудачники, – и Гоша улыбнулся.

– Господа, я вам не мешаю? – спросил доктор у Макарова по-английски.

– Извините. Вы можете запросто участвовать в беседе, доктор, – улыбка Гоши растаяла на губах. Казалось, ему безразлично удивление, с которым было встречено его умение свободно говорить на языке Донована. – Я – профессор, почетный член Оксфордского университета. И я только что сообщил мистеру Макарову, что сидел в тюрьме.

– Наверное, вас упекли туда недоброжелатели? – Исходя по́том, уставший до предела Донован все-таки старался быть учтивым…

* * *

– Какой смысл сейчас вспоминать это? – проговорил Гоша, поднимая лицо к палящему солнцу. – Сейчас лучше бы поточнее обозначить цель нашего путешествия.

– Вы что, не в первый раз на этом острове? – съерничал Макаров. Говорили теперь они по-английски, чтобы Донован не чувствовал себя одиноко.

– Почему вы так решили? Я здесь впервые.

– Тогда как бы вы сформулировали конечную цель нашей вылазки? – Подойдя к Гоше, Макаров взял его за локоть. – У меня там, на берегу, остался сын. И мне плевать, что станется со мною. Но я должен найти еду, сносное жилье и, если посчастливится, людей, которые, быть может, здесь просто отдыхают и понятия не имеют о шутке, которую сотворила с нами команда «Кассандры».

Гоша посмотрел мимо Макарова и подал руку Доновану, чтобы тот смог взобраться вслед за ними на уступ.

На остров наползла черная туча. Края ее просвечивали серебром, и чем дальше туча надвигалась на остров, тем меньше был поток падающих на сушу лучей света. Макаров с высоты полета мелкой птахи видел, как движется по острову густая тень – медленно, накрывая зелень темным одеялом, пожирая цвет и видимые мелочи рельефа.

Они перешли вершину холма, спустились вниз и теперь поднимались на следующий холм. Когда взобрались на него, лагуна открылась для них с восточной стороны. Словно пущенные детской рукой кораблики, по глади ее плавали огромные черепахи.

– Не уезжал бы отсюда, когда бы хотел умереть, – пробурчал доктор, выбиваясь из сил, но все-таки стараясь держаться как можно бодрее. – Послушайте, мистер Гоша… странное имя… Вы не находите?

– Здесь у всех странные имена, доктор Георгий, – подсказал тот, упрощая отношения до максимума.

– Спасибо… Тезка, получается… – обнаружил в себе лингвистические задатки Донован. – Так вот, Джордж, я хотел вас спросить… Не пили ли вы в последнюю ночь на корабле кофе?

Макаров остановился. Ветер шевелил густую траву, пыль на вершине холма то и дело взвивалась столбом и оседала на мокром от пота лице. Капли стекали по щекам, прорезывая в пыли каналы, белки глаз покраснели от соли.

– Кофе? – переспросил Гоша.

– Дело в том, что у меня есть подозрение…

– Вы тоже не стали пить тот кофе? – оживился Гоша.

– В каком смысле – тоже не стал?.. – резко спросил Макаров.

Справа в пятидесяти метрах от него, в лесу, качнулась ветка. Ее не качнула взлетевшая птица, ветка словно бы шевельнулась сама собой.

Донован, опешив, машинально повторил жест, который должен был сделать человек, отпустив ветку, которая мешала ему смотреть на поляну.

Макаров выдернул из-за пояса пистолет и, стремительно перепрыгивая через камни и углубления в земле, метнулся к лесу. Тень тучи слилась с джунглями, ощутимо повеяло холодком, лес стал окрашиваться в серые тона…

Почувствовав, как по его спине побежали мурашки, Гоша увидел то, что не мог видеть, подбежав уже вплотную к зарослям, Макаров…

В глубь леса словно уползала огромная змея. Верхушки деревьев судорожно встряхивались, указывая путь существа – человека ли, животного, – прокладывающего себе дорогу в густом, поросшем лианами лесу…

– Капитан!.. – закричал Гоша, видя куда больше подслеповатого Донована. – Вернись!.. – уже совсем дико закричал он, замечая по верхушкам деревьев, как из глубины леса, сходясь к опушке клином, к Макарову приближаются три или четыре непонятных волны… – Да что здесь происходит?! Макаров!..

Он бросился вслед за капитаном, но Донован, мертвой хваткой вцепившись ему в руку, с разбегу повалил его в траву.

– Что ты делаешь? – крикнул Гоша, изумленный неожиданной силой доктора. Поднимаясь с травы и скользя по ней ногами, он вдруг обмяк и рухнул на колени.

Донован смотрел на него пустым, ледяным взглядом…

* * *

Макарову просто некуда было деваться.

Он бежал меж деревьев, проскальзывая меж ними, голоствольными, как сквозь толпу внезапно остановившейся демонстрации геев. Врезаясь в них плечами, когда не справлялся со скоростью, он обдирал кожу и больно ушибался. Он бежал, как бежит человек, которому нечего, кроме жизни, терять, а отдавать ее, последнюю, совсем не хотелось.

Едва он вошел в лес и в надежде настигнуть что-то, что смутно рисовалось в его воображении человеком, пробежал метров пятьдесят – вряд ли ему удалось пройти больше, – Макаров понял, что совершил ошибку. Сначала он услышал непонятный шум и не обратил на него внимания. И зря. Рассудительность снова ожила в нем, когда он сообразил, что этот шум не удаляется от него, что он не результат движений всего одного существа, а что шум этот стремительно приближается и что у него много векторов. И уже не нужно было быть математиком, чтобы определить точку пересечения этих векторов.

Все они сходились на нем.

Он развернулся, чтобы броситься обратно, но в этот момент понял, что выведет этот зловещий шум прямо на Гошу и доктора. В лесу сразу стало темно. Встав между солнцем и землей, туча охладила пыл певчих птиц и пробудила вокальные способности лягушек. Кто-то из последних несколько раз неуверенно пролепетал, другие подхватили, и после этого Макаров перестал обращать на это внимание.

Ему не оставалось ничего другого, как развернуться и, ломая ногами сухие ветви, разбрасывая в стороны повисшие соплями лианы, побежать вдоль опушки.

Левый рукав его белой сорочки был насквозь пропитан кровью, в правой он сжимал пистолет. На сияющий вороненой сталью «вальтер» Франческо стекала кровь с кисти капитана, и от быстрого бега она каплями рассыпалась по изумрудно-зеленой листве. Он бежал и не знал, что ему делать.

Он не думал о том, что рано или поздно смерть настигнет его, – он был оглушен погоней и ничего не понимал. Макарову было бы куда легче, если бы он видел тех, кто гнался за ним. А в том, что за ним кто-то гонится, он уже не сомневался. Но вместо изображения, без которого, казалось, страх неполон, был включен только звук. И Макаров убедился, что звук без картинки страшнее всего, что ему доводилось ощущать за свою жизнь. Хруст и треск ломаемого сухого дерева, шелест приминаемой травы, шорох пальмовых веток – все это имело какой-то смысл. Неведомый ему ранее страх вырвался из накрепко запертой ниши коридоров его мужества и, набирая силу, стал неумолимо накрывать его с головой.

Бежали ли за ним люди? – Макаров не знал. Не знал, потому что не думал об этом. Все его существо было подчинено одному – спастись. И просто удивительно, как в эти минуты ему в голову пришла мысль не подставить Донована и Гошу…

Повернув на бегу голову, он увидел, как слева от него с грохотом обрушилось дерево. Подняв кучу пыли и бесстыдно оголив похожие на нагие, тощие ноги проститутки корни, кто-то метнулся в сторону, держась ближе к Макарову. И он, чтобы уйти от столкновения, с разбегу упал на землю, Макаров прокатился по земле. В момент падения он видел, как что-то темное, бесформенное, пронеслось над ним, обдав ветром и засыпав листвой.

Вскочив и снова упав, Макаров развернулся и выстрелил.

Слева снова воровато шевельнулась ветка, и он, выбросив руку, нажал на спуск еще раз.

Ему вдруг пришло в голову, что за все время их поисков с дерева на дерево в этом лесу не перелетел ни один попугай.

Ни одной птицы не прыгнуло с ветки на ветку в этом лесу… Он словно не существовал, этот лес, или же в нем не существовала жизнь…

С отчаянием капитан видел, как кольцо вокруг него уверенно сжимается. Тот, кто вел охоту, имел большой опыт. Отрезав капитана от поляны и загнав в джунгли, звуки стали обходить его с флангов. Все ближе и ближе.

Странная мысль пришла ему в голову. Что делал бы он, окажись в такой же ситуации, но в городе? Он мог забежать в любой из подъездов и начать барабанить в дверь, призывая хозяев вызвать милицию. Но какой смысл делать это, если преследователи всего в ста метрах за спиной и контролируют каждый его шаг? Они забегут в тот же подъезд, и если Макарову повезет, то хозяева вызовут милицию, которая, конечно, приедет и зафиксирует факт его смерти. Стоит ли поступать так глупо, если к его трупу все равно приедут? – не через четверть часа, так через полчаса, и обнаружат не в подъезде, так на мостовой. А не на мостовой, так в лесу?..

Он чувствовал, что звуки завладели его сознанием.

Они управляли его поступками, и кто знает, не они ли увели его от дороги, ведущей из леса?

– Джунгли… – вдруг прошептал Макаров, вытирая рукой, в которой был зажат пистолет, пот с лица. – Они сильны только внутри себя…

Он оглянулся, пытаясь увидеть хоть где-то вертикальные лучи света, обозначающие выход к спасительному простору.

Но просвета нигде не было. Сколько длится погоня? Час, полчаса?.. Как далеко он мог уйти?

Схватившись за голову рукой и обнаруживая, что, по мере того как он сбавляет ход, осторожней и вкрадчивее становятся и звуки погони, он остановился вовсе.

Макаров едва не расслабился, перестав слышать погоню. Но стоило ему сделать невольный шаг назад, как раздался треск, и он увидел, как гнется куст с девственно-белыми цветами. Шагнув в сторону, он попытался разглядеть того, кто это сделал, но стоило ему сосредоточить взгляд на кусте, как справа качнулась ветка.

– Проклятье, – вырвалось у него, и воспаленный мозг капитана лихорадочно заработал, тщетно пытаясь понять происходящее. – Что здесь происходит?.. Эй!.. – крикнул он, поднимая руку с пистолетом. – Кто бы ты ни был, выйди и покажись! Что вам нужно от меня?! Я не причиню никому зла!.. – прокричал он и вдруг понял, что его хотят не просто убить. Убийство – всего лишь часть игры, игры, доставляющей кому-то невероятное наслаждение.

Страх прокатился по капитану, как поток ледяной воды из опрокинутого над головой ведра.

Он прислушался. Пред ним справа и слева медленно оседала только что поднятая пыль. Ему показалось, что он слышит, как она оседает.

И вдруг он услышал другое.

Тишину. В лесу не раздавалось ни единого звука. Еще утром он не хотел заходить в лес, и если бы не нужда, он не заходил бы туда вовсе – так там орали попугаи и выли лягушки. От этого кошмарного сочетания звуков хотелось бежать обратно, к мирному шелесту прибоя. Пусть там жарко, но только не эти звуки…

И вдруг – их нет.

– Это вы разорвали Адриано?.. – леденея от ужаса, прорычал Макаров. – Это вы разорвали его в клочья и сожрали, твари?!

Он вдруг почувствовал запах чудовищного смрада. Что-то среднее между гниющим трупом и запахом только что вышедшей из воды собаки.

И сразу понял, откуда доносится этот запах. Его спина, холодная от пота, вдруг нагрелась, словно он в парилке прислонился к титану.

Макаров не хотел поворачиваться.

Он не представлял, что увидит, но был уверен в том, что если посмотрит, то не успеет выстрелить.

И чтобы окончательно не дать овладеть собою панике, он резко развернулся и вскинул руку с пистолетом.

Выстрел разорвал тугую тишину леса, и Макаров, слыша за спиной хрип и странный свист – словно из бочки с вином выбили пробку, ринулся в сторону…

Подумав, сколько патронов у него осталось, Макаров бросил взгляд вперед и увидел высокий холм, с двух сторон будто подпертый раскорячившимися деревьями. И где-то там, вдали, сквозь деревья мелькнул свет…

Крошечная, едва тлеющая искра спасения мгновенно вспыхнула, превратившись в факел. И капитан метнулся к этому холму. Справа и слева его закрывали деревья, и если удастся скатиться вниз и пробежать еще сотню метров… Чуть меньше одного дурацкого кабельтова!.. Чуть меньше…

«Они пальбу, конечно, слышали, – хрипел мыслями Макаров, стремительно поднимаясь по склону холма. – Они понимают, что я не сошел с ума, что просто так я стрелять не стану…»

Взбежав на самый верх, он еще раз обернулся и, не целясь куда-то конкретно, скорее сбивая преследователей с ритма, дважды нажал на спуск.

«Каждый патрон – это кусок мяса для женщин и детей…» – вспомнил он.

Кто-то, чьи очертания расплывались в ослепившем Макарова свете, кто-то очень подвижный, прогнулся под пулей всем телом и, царапая ногтями ствол пальмы, стал заваливаться назад.

Макаров видел, как твердая как камень кора крошится и скрипит, словно ее резали связкой тупых ножей…

Он вдруг подумал, что находится в таком состоянии, когда все это может ему всего лишь казаться… И нет никакого подранка, и даже не стрелял он вовсе… Все это – химеры, мороки воспаленного воображения.

Ошеломленный, скованный запредельной усталостью и ужасом от непонимания происходящего, он хотел в ярости зарычать, но сил хватило лишь на то, чтобы прикрыть глаза и глубоко, до боли вздохнуть…

Когда ресницы его разлепились и пот затек в глаза, Макаров понял, что он опоздал.

Кто-то зловонный, обдав его облаком протухшей спермы и мочи, нашел наконец свою цель. Он бросился к Макарову, и что-то острое, распоров его бок и выбив фонтан крови, сверкнуло в полумраке, разделяющем тени леса с ослепительным, бьющим с небес в колодец меж крон деревьев, светом.

Согнувшись пополам от боли и неуверенно шагнув назад, Макаров услышал страшный, резкий вой. Истеричный, с ноткой безумия – словно шипованное колесо наехало на хвост собаке гигантских размеров…

Макаров прижал руку к ране, пытаясь остановить хлещущую кровь, и заставил себя поднять взгляд. Надвинувшиеся на него тени закрыли свет.

Он предполагал, что видит свой самый страшный сон, но еще страшнее было понимание, что это не сон.

Отвратительный запах окутал капитана, он становился гуще, тошнотворнее, головокружительнее.

Макаров услышал странный звук – словно дельфин издал крик в дельфинарии.

– Празднуете победу, дряни?.. – напрягаясь так, что на его лбу вздулись вены, прохрипел Макаров.

Сжав зубы, он нажал на спуск и едва не задохнулся от сильной отдачи, болезненно отозвавшейся в его боку. Он держался из последних сил, буквально окаменел от давления собственной силы. Он хотел, чтобы его убили чем-то стоящим. Он не хотел быть растерзанным, как Адриано… Глаза его превратились в узкие щелки, губы искривились в жесткой судороге, и он, уже выходя за грани возможного и преодолевая собственный ужас, стал методично нажимать на спуск, отмечая, как каждым выстрелом снесло с ног кого-то перед ним.

Или ему снова это почудилось?..

Визг, словно рубленный на куски, словно резанный ножом свист… Тени бросились на Макарова, и он снова нажал на спуск. Отдача снова ударила его по ране, рукоятка пистолета стала скользкой от крови, и «вальтер» выскользнул из его руки. Но это уже не имело значения. Потому что затвор только что выбросил из ствола гильзу последнего патрона.

Сверкнув на свету трассером – она то появлялась в белом луче света, то снова исчезала во мраке, – гильза упала в траву и, расплескав рубиновый бисер и заставляя лужицу крови темнеть и густеть, зашипела…

Прежде чем что-то коснулось его, он увидел «вальтер». Опустошенный, перепачканный кровью, бесполезный и беспомощный, он лежал под его ногами и виновато улыбался щелью затвора…

Плечо Макарова обожгло чье-то прикосновение, он медленно стал заваливаться на спину, и только чья-то острая, болезненная хватка не позволяла ему упасть.

– Не взяли… нет, не взяли, – прошептал он серыми губами. – И не возьмете уже…

Он падал, неумолимо падал, теряя сознание.

Он падал куда-то вниз, скользил во тьму, но уже не боялся сломать себе шею или вывихнуть руку. Макаров знал, что к тому моменту, как закончится его падение, он будет уже мертв.

И последнее, что он слышал, были чавкающие, словно уходящие вверх, звуки…

Звуки.

«Питер…» – прошептал Макаров, и ему казалось, что падение это не закончится никогда…

Он летел с сумасшедшей скоростью навстречу двум сияющим огням…

* * *

Свет фар, визг тормозов, взрыв ветрового стекла и решетка «Ауди», отлетающая в сторону, словно запущенная рукой великана. Удар – и согнувшийся от столкновения с ним лица руль. Лица самого красивого в мире… самого обворожительного… самого… Скрежет скользящей на бешеной скорости крыши по асфальту… Сверкнувшая искра и вспышка… Мгновение тишины – резкий запах стертой до дисков резины и – взрыв.

И в тот момент, когда ее не стало, над Калининградом появились первые золотые лучи восходящего августовского солнца…

– Наконец-то я наказан… – прошептали его окровавленные губы. – Кто следующий…

Глава 20

Проснувшись от внезапного внутреннего толчка, Дженни села и посмотрела вокруг. Ее резкое движение не осталось без внимания.

– Кошмары? Я тоже не могу спать… – отвернувшись от нее, Николай подкинул в костер ветку и посмотрел в темноту, в которой трудно было увидеть подступающий к берегу лес. – После того как ушли Макаров с доктором и пропал Левша, я жду чего-то еще более страшного. И каждую минуту мне кажется, что оно уже идет… – Он усмехнулся и снова посмотрел на женщину. – Странное дело. Я прошел войну, я видел то, что способно разрушить любую психику. Мне казалось, что я уже ничего не боюсь. А вот сейчас я стал бояться темноты…

Дженни протянула руку и поправила воротник Питера. Он спал, прижавшись к Берте, а та лежала, приоткрыв рот, опустив безвольную руку ему на плечо.

Знал бы этот парень, что творится в джунглях…

Растерев лицо, Дженни встала и направилась к воде. Зашла в море по колено, умылась.

– Я могу посидеть с тобой, – сказала она, сев рядом и разглядывая мечущиеся языки пламени.

– Если это подвиг, тогда не нужно.

– Нет, я просто не могу спать.

Он внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь определить, не хочет ли она спать именно так, как не хочет он.

– Ты чего-то ждешь, да?

Муж Маши заворочался и что-то невнятно пробурчал. Пошарил рукой, нашел жену и, успокоившись, снова подложил ладонь под щеку.

– Вот кому можно позавидовать, – с завистью прошептал мужчина.

– Как вас зовут? Я знаю здесь уже всех, кроме вас.

– У меня простое русское имя – Николай. Я уже говорил…

– Тогда, быть может, вы чудотворец? У вас, у русских, есть, кажется, такой святой.

– Ну-у, миссис Дженни!.. – Он даже порозовел от неловкости. – Святости во мне…

– Мисс, – машинально поправила она.

– Моей волшебной силы хватит лишь на то, чтобы горел костер. И то благодаря веткам, которые собрали дети.

– Вы не похожи на своего друга, – сказала, улыбаясь, Дженни.

Николай пожал плечами, опустил взгляд, и она как следует рассмотрела его. В юношестве этот парень, скорее всего, имел золотистые, вьющиеся волосы, и о его щеки можно было обжечься. На морозе он всегда выглядел румяным, и глаза его, озорные и чуть раскосые, могли внушить что угодно – смех, доверие, но только не страх. Прошли годы, думала Дженни, и он изменился. Розовые завитушки сошли на нет, отцвели и завяли. И сейчас парень вынужден стричься очень коротко, чтобы скрыть лысину. Но еще остался румянец, и он не пропадал ни днем, ни ночью – Дженни это видела. Хотя чему тут удивляться. Днем палит солнце, ночью все у костра…

– Друзья и не должны быть похожи. Смысл дружбы в уравновешивании отрицательных качеств одного положительными свойствами другого.

– Где вы научились так хорошо говорить по-английски?

Он помолчал, задумчиво глядя в костер.

– Два года работы со мной репетитора не прошли бесследно. Мы с Борей собирались уезжать в США. Собственно, почему собирались, уехали… – Он улыбнулся, и тени костра превратили его лицо в нелепую маску. – Я все никак не могу привыкнуть. Пять лет назад мы начали бизнес, и до зимы этого года он процветал. А потом – кризис. Обвал рынка. Мы продали активы и уехали в Штаты. Сейчас пытаемся налаживать дело там… Пытались, – поправился он. – Как бы то ни было, заработанных денег нам хватит, чтобы чувствовать себя, как говорят в рекламе, защищенными.

Сказав это, он искоса бросил взгляд в темноту.

– Проклятый лес.

– Николай, вы хорошо помните свою жизнь? – спросила Дженни.

Тот уставился на нее измученным взглядом.

– Что?

– Жизнь, – терпеливо повторила Дженни. – Бывало ли с вами такое, чтобы вы… – она задумалась, непроизвольно делая пассы руками, – чтобы вам казалось, что вы живете не своей жизнью?

Николай забеспокоился.

– Дженни, мой репетитор хорош, но я был, наверное, не самым старательным учеником…

– Нет-нет, вы услышали и поняли сейчас именно то, что я сказала. К вам не приходило ощущение, что та жизнь, которую вы проживаете, всего лишь неудачная копия той, какая могла бы у вас быть? Я имею в виду, не видели ли вы себя со стороны, не были ли вам близки люди, которых вы знаете, но которые даже не подозревают о вашем существовании?

Отряхнув руки от песка, он опустил их на колени. Скрестивший ноги по-турецки, сейчас он был похож на впавшего в транс монаха.

– Ник?..

– Я понял, понял, – поспешил он с ответом. – Наконец-то понял, – и снова задумался. – Вы имеете в виду, что я мог идти по улице и увидеть, как я иду мимо и рядом со мной люди, которых я… – Он показал на себя: – Этот – я – не знаю?

– Вот именно.

Оба они повернули головы направо – там раздались вздохи и шуршание одежды.

– Господи, ваши разговоры вставляют покруче травы, – недовольно промычал Гламур через шляпу, лежавшую на его лице, и перевернулся на другой бок. Шляпа упала. Он не глядя нашарил ее и снова водрузил на голову.

Николай помотал головой.

– Вряд ли я составлю вам компанию для семинара на эту тему… – и он виновато улыбнулся.

Он успел сказать только это. Дженни показалось, что он хотел добавить еще что-то, но замолчал. Онемела и она, потому что в лесу, невидимом, покрытом могильным мраком лесу, раздался дикий рев – Дженни сразу узнала его, под этот рев она любовалась мужеством Левши. Рев сопровождали десятки яростных посвистываний, похожих на те, которые ей довелось слышать в дельфинарии Калифорнии. Треск сучьев, движение мощных тел, отчаянное рычание, переходящее в истошный вой, – все смешалось воедино, превратив берег в зрительный зал во время просмотра кинофильма, когда выключено изображение, но присутствует звук.

– Господи, господи, я больше не могу здесь оставаться!..

Придерживая рукой живот, Рита бросилась туда, где было больше света, – к Дженни и Николаю.

– Что там?!

Никто не хотел отвечать на этот вопрос.

Вскоре мощный утробный рев сменился обреченными рыками. А после раздался шум, напоминающий решающий штурм. А потом…

– Не могу, не могу это слышать! – раскачивалась девушка, закрывая ладошками уши.

Бледный как полотно Миша Гламур поднялся и выпрямился во весь рост. Не шевелясь, он смотрел в темноту, туда, где не более чем в двух десятках шагов, в лесу, слышались треск и хруст и эти кошмарные звуки.

Дженни пришла в себя и, чувствуя, как по спине ее пробежал и замер между лопатками холодок, посмотрела вокруг. Уже никто не спал. Сбившись друг к другу и боясь быть ближе к лесу, чем кто-то другой, люди молча ждали, когда закончится это адское действо. И в этом смиренном ожидании было что-то от отары овец, в которую заходит чабан, чтобы выбрать одну из них для ужина.

– Там трещит и рвется одежда?.. – прошептала Маша.

– Нет, не одежда, – тихо отозвался Борис.

Дженни знала правильный ответ.

Вскоре звуки смолкли. И через полчаса лягушки снова завели свой шумный концерт.

– Здесь с ума сойти можно…

Она так и не поняла, кто произнес это. Но это не было важно, потому что таково было общее мнение.

Миша Гламур снова опустился на песок и подвинулся к костру.

– Если хочешь, можешь спать дальше, – сказал ему Николай. – Я посижу.

– Очень хороший совет, – похвалил Гламур. – А почему бы тебе теперь не поспать? Пойду-ка я умоюсь…

– Ты пойдешь умываться в шляпе и с сумкой? – крикнул ему вслед Николай.

Через минуту Гламур вернулся. Теребя ноздри и поглядывая по сторонам, он прошел к костру, взял какой-то сук и без особой нужды бросил его в костер. Все это время Дженни внимательно наблюдала за ним.

– Можно тебя на минутку?

Миша с удивлением посмотрел на нее. Посмотрев на Николая и пожав плечами, он поднялся и, придерживая рукой шляпу, двинулся за женщиной к воде. Дженни ступила на мокрый песок, с удовольствием почувствовала, как волна мягко лизнула ее ногу. Она повернулась к Мише:

– Что ты будешь делать, когда он у тебя закончится?

Побегав глазами по ее лицу, он свел брови.

– Я не понимаю тебя.

– Думаю, понимаешь, – сказала Дженни. – Ты думаешь, все эти на первый взгляд бесцельные походы в заросли и в туалет без всякой необходимости прошли мимо моего внимания?

Макияжа у Дженни уже давно не было. От прически не осталось и следа. Но естественная красота, подаренная ей природой, осталась, являя теперь новую Дженни. Без причуд и кокетливых взглядов. Казалось, одного ухода Макарова и исчезновения Левши оказалось достаточным, чтобы в ней произошли разительные внутренние перемены. Гламур немного терялся в тени этой безукоризненной красоты, ему не хотелось спорить, а о том, чтобы развернуться и уйти, что он уже давно бы сделал независимо от того, кто перед ним стоял, он даже и не помышлял.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он, смело глядя ей в лицо сверху вниз.

– Уничтожь его.

Он усмехнулся и покачал головой:

– Ты не знаешь, о чем просишь.

– Знаю.

Он наклонил голову и вальяжно рассмотрел ее.

– Мы говорим об одном и том же?

– Без всяких сомнений. Мы говорим о нем.

– Откуда тебе знать о нем хоть что-то?

– Сколько уже ты торчишь на нем?

Гламур поморщился.

– Не твое дело, не находишь?

– Пока мы на этом острове, поведение каждого – дело всех. Выброси его на моих глазах в воду.

– Нет… ты не понимаешь, о чем просишь! – Глаза его сверкнули, он чуть напрягся.

– Реши здесь и сейчас, – не обращая внимания на перемены в настроении Миши, Дженни скрестила руки на груди. – Все равно рано или поздно ты окажешься перед фактом, что с его отсутствием тебе нужно мириться. Но пока ты зашел еще не так далеко, так что победить его тебе будет легче.

– Откуда тебе знать, как далеко я зашел? – Гламура стала раздражать эта вязкая беседа.

– …тебе лучше расстаться с ним немедленно. Тебе же лучше, – не слушая, продолжала Дженни.

– Не лезь не в свое дело, – предупредил он, делая попытку обойти ее, – все, что касается меня, пусть остается со мной.

– Хорошо, – согласилась она, – но тогда я сейчас сообщу всем островитянам, что ты опасен для нас. – И она направилась к костру решительным шагом.

– Эй! – встревожился Миша, догоняя Дженни. – Ты этого не сделаешь!

– Еще как сделаю!

– Ч-черт! – Он остановился, останавливая тем самым и ее. – Ладно… в чем-то ты права, конечно…

Вжикнув «молнией» сумки, он вынул из нее полиэтиленовый пакетик с пластиковым замком. Размером со спичечную коробку, пакетик без труда лег в ладонь Дженни. Миша вздохнул и отвернулся.

Взгляд ее потеплел.

– Миша, ты скажешь мне потом «спасибо»…

– Я говорю это тебе сейчас, симпатяга.

Улыбнувшись ему, она вошла в играющую отблесками костра воду и, вытянув руку, развеяла над ней содержимое пакетика.

– Надеюсь, эту ночь тунцы запомнят надолго, – задумчиво глядя в набежавшую волну, пробормотал Гламур.

– Хочешь, я тебя поцелую? – коварно улыбаясь, шепнула ему на ухо Дженни. – Хочешь?

– Да ну тебя! – досадливо отмахнулся он. – Ты поцелуешь, а меня-то это не устроит. Потом, когда Макаров вернется, греха не оберешься… – И направился к костру.

Она секунду стояла молча, хлопая ресницами, а потом вдруг расхохоталась. Она шла к костру и думала о том, что не такой уж он плохой парень, этот Гламур.

Уже у костра она вдруг поняла, что является на этом острове самым странным существом: ей было весело. Только это состояние и позволяло ей сохранить рассудок и не думать о завтрашнем дне.

Поставить себе диагноз – шок – она не умела. Она не смеялась, она не веселилась… Она – радовалась. Глупо, конечно, но Гламур сказал – Макаров вернется, значит… быть может… и как же хочется в это верить – вернется.

– Ты сказал – греха не оберешься? – переспросила она, подобравшись к Гламуру. – Это хорошая идея.

– Послушай, Дженни, – огорченно процедил Миша, наклоняясь к ней, – ну, что ты за человек? Никогда не знаешь, кто в следующий раз выпрыгнет из тебя с криком «здравствуйте»…

– Я помогу тебе перебороть твои проблемы.

– У меня нет проблем, – отрезал Гламур, ложась на спину и укладывая на лицо уже порядком замызганную шляпу.

– Но будут же! Ты сам знаешь…

– Спасибо, видящая будущее.

– Грех… – прошептали ее губы. – Я помогу тебе, я знаю как, – и она вернулась к Николаю.

Левша.

Вот кто занимал сейчас ее мысли – Левша.

Макаров, она знала, сильный, он рассудительный, он – стальной мужчина. На него можно положиться во всех смыслах. Она уже и не знала, где у него слабое место. Но вот Левша… Он импульсивен, он азартен. Он тоже из стали, но… не из закаленной. Все его поступки указывают на то, что руководствуется он преимущественно первым импульсом. Вот главный его недостаток – он уступает Макарову разве что этим. Он горд и смел, Левша, он способен на поступок и если врет, то так красиво, что это скорее его преимущество, а не порок.

И вот сегодня, когда он пропал…

Он ушел за рыбой. Усмехнулся на ее просьбу взять с собой и ушел. С тех пор минуло шестнадцать часов. Левша не вернулся.

Догадываясь, что с ним произошло, она все-таки отказывалась принять эту догадку. Он был на солнце… На свете. Свет защитит его днем. Но сейчас – ночь…

Дженни заставила себя успокоиться сразу, как только стало ясно, что Левша не вернется. Успокоиться, потому что этот мужчина захватил часть ее существа. Она сказала себе: если впасть в панику, Левше не помочь.

Нужно ждать. Вечером, перед тем как разжечь костер и расположиться для ночлега, они решили на совете: ждать и ничего и никак не комментировать. Все комментарии сведут ожидание к поминкам. Кто-то должен прийти первым: «Кассандра» или Макаров со спутниками. Надо набраться терпения и дождаться либо их, либо корабль.

Голода они не чувствовали. Только Питер попросил завернуть ему на ночь в лист рыбы. Одной из тех, что принесли, отправившись к лагуне, Борис и Николай. Вооружившись какими-то деревянными крюками, которые они выломали в лесу, и растянув меж них несколько мужских рубашек, они вернулись с добычей, которая до сих пор лежала в песке, под тлеющими углями костра. Костра, который встретил третье их утро на острове вместе с первым, умчавшимся в небо из-за горизонта, лучом солнца.

– Левша, – прошептала Дженни, понимая, что уже не может сдерживать слезы…

Глава 21

Первой в гудящей голове Левши появилась мысль о несчастном случае. Падают же самолеты на города… Отчего бы пальме не рухнуть ему на голову?

Он отчетливо помнил все. Как наклонялся, как разглядывал свое лицо в зеркале лагуны и как над его головой взметнулась толстая палка. Он все это хорошо помнил. И одно только это заставило его прийти в чувство. Если он получил удар по голове, но еще в состоянии мыслить, значит, пока не все оттуда выбито.

«Где я?» – медленно, словно гусеница, проползла его первая мысль.

Он открыл глаза.

Невероятно…

Левша был привязан. Он обнаружил себя сидящим на песке, а руки свои – разведенными в стороны и привязанными к двум пальмам веревками. Волосы паклей свисали на глаза, и он, наклонив голову, посмотрел на них и заметил кровь. Половина волос прилипла к лицу, из-за чего он видел пространство перед собой лишь фрагментарно, но все это были мелочи по сравнению с той болью, которая пронзила его от затылка до пояса, когда он склонил голову.

Он нашел в себе силы чуть повернуть голову и смахнуть волосы о плечо. Раздался треск. Засохшая кровь крепко держала волосы.

Он сидел таким, как и был до своего пленения, – нагим.

Левша вдруг вспомнил о своей сумке. Резко подняв голову и поморщившись от боли, он стал искать ее взглядом. Сумку он так и не увидел. Зато увидел силуэты шестерых грязных, оборванных, на людей не похожих, но все-таки – людей. Они сидели на песке перед ним, и он уже не сомневался, что они ждут его очередного пришествия на этот свет. Свои?..

Он прищурился, не столько из-за бьющего в лицо света, сколько из-за боли, которая возрастала по мере того, как в глаза ему попадал свет.

Если это свои, то привязан он только из соображений безопасности его и окружающих. А если не было никакой палки над головой?

А если это был банальный солнечный удар?.. Левша не смог припомнить, чтобы после солнечного удара людей привязывали веревками к деревьям в их же интересах.

А может, он сдал? Сдал морально, сломался, и у него поехала крыша? Ну, это уж совсем никуда не годится…

– Подайте же голос хоть кто-нибудь… – сказал Левша, но услышал не свой привычный уверенный голос, а какой-то жалкий шелест.

– Где наши люди? – раздалось над его ухом.

Он удивился требовательности тона, а еще больше самой постановке вопроса. Выпятив вперед нижнюю губу, он пробурчал:

– Я похож на Яндекс?..

Кто-то стоящий сзади – значит, их было семеро, а не шестеро – взял его за подбородок и запрокинул голову.

– Где они?

– Быть может, для начала вы дадите мне воды? – осведомился Левша. – Я не могу говорить.

– Дайте ему воды! – приказал все тот же властный голос.

Понемногу он стал различать предметы, а после того как его напоили из бутылки, на которой была этикетка лимонного «Перье», он окончательно пришел в себя. Перед ним сидели три женщины и трое мужчин. Четвертый стоял рядом. Проведя по зубам языком, Левша улыбнулся.

– Какое чудо увидеть перед собой бутылку «Перье»… И столько полуобнаженных женщин… Девушки, чувствуя такое внимание к себе, я хочу предупредить, что вам заранее следует обдумать свое отношение к моей возможной непроизвольной эрекции.

Тот, что стоял рядом, изловчился и резко всадил свою ногу в бок Левши.

«Не перелом, и это главное», – подумал, стиснув зубы, тот и спустя мгновение свистящим шепотом попросил:

– Сигаретки не найдется?

– Он издевается над нами! – взвизгнула одна из женщин, и Левша заметил в ее глазах слезы.

– Тебе не повезло, приятель, мы все из салона для некурящих.

Подняв голову, он увидел хищную улыбку старшего в этом самом салоне. Да, с таким не до шуток.

– Вы с третьего катера?

– Что он сказал? – почти одновременно спросили двое мужчин и подошли.

Левша поднял голову:

– Вы – с третьего катера?

– С третьего катера? – В их голосах слышалось явное удивление. – Что это значит? Это какое-то кодовое слово? Или шутка? Припаси ее и остальные свои остроты для других дураков! – И крепкий, атлетически сложенный мужчина, ударивший его в бок, присел рядом с Левшой. На лице его хорошо были видны шрамы, нос приплюснут, уши сломаны. Типичная внешность боксера.

– Для других дураков у меня припасены другие шутки, – процедил Левша. – Вы только что поили меня из бутылки с этикеткой «Перье», но в ней не «Перье», а простая вода. Это значит, что вы побывали на водопаде. Это значит, что вы здесь недавно, судя по вашим перепуганным лицам. В то туманное утро от «Кассандры» отчалило три катера. Ваш ушел первым, а через четверть часа отошли еще два.

Левша посмотрел на застывшие лица окруживших его пленников острова и твердо добавил:

– Я пассажир с «Кассандры»… С одного из тех двух катеров, что приплыли на этот чертов остров после вас.

– Не верь ему, Артур!

– Артур? – Левша издевательски прищурился. – Так вот как зовут любителя пинать голых мужчин. Надеюсь, Артур, ты испытал неземное наслаждение, ударив ногой беззащитного человека?

– Помолчи, – велел Артур, обдумывая что-то.

– А может быть, ты меня отвяжешь, чтобы мы поговорили на равных? Правда, тебе тоже придется раздеться!

– Я сказал – помолчи!..

– А то что произойдет? Ты снова врежешь мне копытом в бок?

– Перестаньте…

Левша посмотрел на сказавшую это девушку с мелированными волосами. И только сейчас обратил внимание и на глубину ее синих глаз, и на чувственные губы. Он почувствовал себя неуютно. Еще большее неудобство он испытал, когда она выпрямилась. Теперь ему невозможно было прикрыться и ногами.

– Перестаньте… С каждой ночью нас все меньше и меньше. – Она бросила взгляд на Левшу. – Скажите, где двое наших людей, и мы не причиним вам зла.

– Вы, вообще, соображаете, что говорите и что делаете? – Левша уже давно бы назвал место, где оставались его друзья, но он, как и стоящие перед ним, хотел убедиться, что они не опасны, что они такие же бедолаги, как и его спутники. – Кажется, я сказал четко и ясно – я пассажир «Кассандры», корабля, чертова команда которого бросила нас на берегу и свалила в открытый океан!.. Я один из вас!

Артур задумчиво посмотрел на него, крепко потер подбородок. Обойдя всех, он остановился перед Левшой.

– Тогда где твои спутники? – спросил кто-то.

Стиснув зубы, Левша обвел людей звериным взглядом.

– Я тоже не знаю, кто вы.

– Хороший ответ, – сказал кто-то.

– Если вы пойдете со мной, вам ничего не грозит. – Левша закашлялся и выплюнул изо рта песок, который влетел ему в рот во время удара и который только сейчас заскрипел на зубах.

– Он останется с нами до утра.

Последнее сказано было так, что никто даже не подумал возражать. Здесь все, кажется, поклоняются одному богу – Артуру, подумал Левша.

И все-таки возражение раздалось – робко, несмело:

– Он похож на человека…

Артур обернулся так, словно увертывался от брошенного в спину ножа:

– Но никто не видел, как выглядит то, что утаскивает наших людей в джунгли!.. Разве это не может делать человек?

Посмотрев на Левшу, сжимающего и разжимающего пальцы, чтобы окончательно не затекли руки, Артур подошел к женщине, понурившей взгляд, и сказал убедительно, почти спокойно:

– Кто он – я не знаю. Но он может сыграть роль щита этой ночью.

– Щит? – хохотнул Левша. В глазах его кипела ярость. – Вы пассажиры какого класса?

– Второго! – крикнула ему в лицо другая женщина, до этого момента молчавшая.

– А мне кажется, что третьего! Там обычно едут идиоты, чей IQ чуть выше нуля! Вам зачем-то понадобилось убить меня? Почему бы это не сделать сейчас?!

– А чего ты боишься? – с легким налетом иронии спросил Артур, присев перед грязным телом Левши. – Я думал, нам ничего не грозит.

– Вам ничего не грозит, если вы развяжете меня.

– Вот это другой разговор! – непонятно чему обрадовался тот и выпрямился. Казалось, он испытывал острую нужду поймать Левшу на какой-либо оговорке, и сейчас, как ему показалось, это удалось. – Где его люди, он говорить не хочет, но он хочет, чтобы его развязали!

Поднявшись и заставив этим трех женщин потупить взгляд, Левша оказался одного роста с Артуром.

– А разве ты на моем месте испытывал бы другие желания?

– Он останется здесь, – закончил разговор Артур. Развернувшись, он направился на пляж и, стягивая через голову майку, крикнул: – Ночью станет ясно, кто ты.

Пятеро из них купались в океане. Левша продолжал сидеть, переживая свое унижение. Боль в затылке и шее почти прошла. Несколько раз он пытался сосредоточиться и понять, в какой части острова он находится. Но здешний пейзаж был настолько одинаков, что ему казалось, вот-вот из-за кустов выйдет Дженни. Вспомнив о ней, он мотнул головой. «Побрился, лох…» Нет, пусть уж лучше Дженни не выходит. Лучше бы вышли Макаров с доктором.

– Дадите вы мне наконец закурить или нет? – рассердился он.

– Здесь никто не курит, – был ответ одного из охранников.

– Я не понял ответа.

– Здесь ни у кого нет сигарет, понятно? Мы некурящие! А что, ваши тоже курят?

Левша облизал губы и покосился на бутылку «Перье». Поймав его взгляд, второй охранник, парень в мятых белых брюках и рубашке нараспашку, нехотя встал и стал свинчивать пробку. Скрутил, вставил горлышко в рот пленнику. Тот всласть напился и, пока пил, рассматривал груду полных бутылок, лежащих в тени кустов.

– Спасибо, добрый человек.

– Заткнись! – огрызнулся тот. – Я бы с удовольствием тебя живьем закопал.

– За что? – удивился Левша, все время разговора чувствуя на душе какую-то тяжесть. Она висела где-то внутри, и он, как ни силился, не мог заставить себя оформить ее в мысль.

– Когда ночью придут твои, ты умрешь первым, клянусь. – Парень скинул рубашку, закинул ее себе на плечо и ребром ладони провел по горлу.

– Нельзя на себе показывать. И все-таки, ребята, у кого-то должна найтись хоть одна сигарета. Может, спросите у своих?..

– Он идиот, – не глядя на Левшу, сказал второй. Чтобы закрыть тему, он подошел и дернул веревку, зная наверняка, что это причинит пленнику если не боль, то неудобство. – Ты оглох или беспросветно отупел после палки? Тебе же сказали – здесь никто не курит!

– Здесь действительно никто не курит… – раздался тихий голос, и Левша увидел ту самую девушку, с синими глазами.

Мысль наконец сформировалась.

– Я… – выдавил Левша, – я не слишком погрешу против истины, если предположу, что ни у одного из вас нет ни спичек… ни зажигалки?

Вокруг Левши, всюду, куда достигал его взгляд, расстилался океан. Волны нехотя выползали на берег, впитывались в песок, теряя блеск, и песок светлел, но не до конца. Через несколько мгновений наползала следующая волна, и песок снова становился темным. И снова светлел…

– И все-таки интересно, – губы Левши дрогнули, по лицу пробежал тик, – как с нами может быть связана погнутая сережка в ухе этой несчастной девочки… Вот скот, он бьет ее…

– Что ты сказал?

Левша поднял голову и посмотрел на потяжелевшее солнце.

– Я хотел узнать, что, быть может, у кого-то из вас завалялась за подкладкой хоть одна спичка?

Пальмы потрескивали над головой Левши жесткими листьями, и рядом с ним не было ни одного, кто заметил бы в его глазах ужас.

– Зачем нам спички и зажигалки? – совсем уж тихо спросила, присаживаясь перед ним, очаровательная синеглазая женщина. Ее волосы лежали на хрупких, словно фарфоровых плечах, и уже не было возможности оценить работу парикмахера по мелированию – они были влажны и однотонно темны. – Здесь никто не курит, а ночи теплые. Единственное неудобство – рыбу приходится есть сырой. Хотите пить, чудовище?

И она протянула Левше бутылку «Перье».

Глава 22

Они слышали выстрелы. И когда все затихло, Гоша взял Донована за плечо и потряс. Но тот сидел на траве как истукан, словно неподвижностью своей опасался привлечь внимание того, во что стрелял Макаров. И даже когда Гоша схватил его за руку и оторвал от земли, взгляд доктора был неподвижен, почти мертв.

Облако освободило территорию острова от своего плена. Донован очнулся от крика попугая.

– Что, что там происходит?.. – спросил он таким голосом, словно от него хранили тайну, и только мольба могла заставить Гошу развязать язык.

– Уже ничего…

– Но вы слышали?

– Это был лишний вопрос, доктор.

Донован покачался и направился в сторону зеленеющих вдали гор.

– Вы знаете, куда идете? – удивился Гоша.

– Нет, просто я думаю, что нам… нужно идти куда-то… По крайней мере… он так хотел.

– Не торопитесь оплакивать Макарова, он сильный человек.

– Но вы же слышали?

– Я знаю одно: пока мы не в лесу, мы в безопасности. Иначе нас давно бы уже…

И он, коротко оглядевшись, пошел вдоль джунглей. Донован догнал его через десять шагов.

– Эти… Я не знаю, кто это… Что им нужно? У вас есть мнение на этот счет?

– У меня есть мнение, что это, возможно, не люди.

– Тогда кто?

– Жаль, что Макаров не успел нам сообщить это.

Когда воздух стал чуть гуще и запахи усилились, а в бутылке воды осталось на два глотка, Гоша посмотрел на небо. Словно капризная женщина, оно из ослепительно-голубого перекрасилось в мягко-голубой. Еще час – и оно помутнеет. Вечер еще не был заметен, но явно предполагался.

– Сколько времени мы уже в дороге?

Это был последний привал. Гоша понимал, что ни у него, ни тем более у доктора нет сил продолжать этот поход. Отсутствует главное – информация о конечной точке поисков. Быть может, они прошли бы еще пятьдесят километров, быть может, еще пятьдесят они проползли бы, но для этого нужно было точно знать, что впереди их ждет вода, пища и безопасное место для сна.

Донован сделал попытку подняться, но не смог и виновато посмотрел на своего спутника.

– Девять часов, если верить моим часам.

– Вы верите?

– Простите? – переспросил Гоша, сбитый с мысли, которую так и не успел поймать.

– Вы верите в бога?

– В святого духа, отца, сына и царствие небесное? – уточнил Гоша. – Вы знаете, временами. Иногда мне кажется, что это они помогают мне проживать жизнь ненужную и бестолковую, а временами я бываю уверен, что их нет. Трудно верить, когда ожидания не вознаграждаются, а еще труднее убеждать себя в том, что это промысел божий.

– Я говорил Макарову, но сейчас… Сейчас я думаю, что можно сказать и вам. Две мысли не дают мне покоя.

– Буду рад, если вы поделитесь ими, тем более что нам все равно нужно отдохнуть.

Скрутив пробку, Гоша сделал один глоток и передал бутылку с последним доктору. Тот степенно, как и следовало ожидать от джентльмена, выпил. А потом бросил звенящую пустотой бутылку в траву. И снял очки, чтобы протереть их от пота. Донован так сильно потел, что даже его пронзительные глаза, казалось, источали росинки влаги. От этого очки становились мокрыми изнутри и утрачивали свою функцию.

– Вы заказывали что-нибудь в каюту вечером перед тем утром, когда представители компании «Реалити» любезно предложили нам прокатиться на остров и полюбоваться его красотами?

– Да, – Гоша устало рассмеялся, – в тот вечер я почувствовал себя дома, в Москве…

Донован непонимающе поправил очки.

– Часов в одиннадцать вечера я попросил официанта, несшего по коридору мимо меня поднос с чашкой кофе, принести мне стакан апельсинового сока.

– И что было потом?

– Ничего не было. Мне не принесли сок.

Донован потрогал мочку своего левого уха.

– Так, все правильно…

– Что правильно?

– А я попросил принести мне, – словно не замечая вопроса, задумчиво сказал доктор, – стакан свекольного сока.

– Свекольного?..

– Совершенно верно. В смеси с морковным. Я, знаете, беспокоюсь за свой желудок… Так вот, мне тоже ничего не принесли. А Макаров просил чай. И ему его не принесли. Но зато принесли кофе Адриано.

– И что с того? Коллега, мы оба ученые люди. Попытайтесь сосредоточить меня на логике.

Донован, как бы признавая свою ошибку, понимающе моргнул.

– Вы знаете Макарова. Этот человек добьется своего во что бы то ни стало. И вот когда ему не принесли кофе и чай, но он услышал, что в коридоре что-то принесли другому, тому, кто заказывал позже, чем он, Макаров вышел из каюты и забрал чашку кофе, предназначенную Адриано, себе. Вам в конце концов не принесли апельсиновый сок, мне свекольный, Макарову чай… А итальянцу принесли вторую чашку. И в результате вы видели, что случилось. Высокий порог анафилактического шока с летальным исходом, – помолчав, он сломил травинку и стал грызть ее, раздумывая. Увидев Гошин вопросительный взгляд, поспешил объяснить: – После того как Макаров выпил кофе, одновременно с Адриано у него под действием мощной дозы бензодиазепинов случился криз. Он описывал мне свое состояние позже, я его квалифицирую как кома… В принципе, такой дозой можно было убить и меня, и вас. Но все дело в том, что кому-то было известно, что у Адриано аллергия на гипнотики. Вот в чем дело. Таким образом я полагаю, что в тот вечер на «Кассандре» был выполнен только один заказ – кофе с бензодиазепинами. Из-за Макарова одну порцию пришлось повторить. Но поскольку у отравителей оставалось, видимо, совсем немного сырья, Адриано скончался не сразу, а только утром почувствовал себя плохо. Та доза, что была заложена в первой чашке, умертвила бы его почти мгновенно. Макаров – мужчина с отменным здоровьем, и я предполагаю, что именно поэтому они оба одновременно почувствовали себя очень плохо. Но это еще не все, коллега….

Гоша слушал, не перебивая.

– Когда Макаров вернулся из леса… Помните, он ходил за группой, отправившейся в джунгли? Так вот, в лесу ему стало плохо, и он впал в кому. Но спустя некоторое время пришел в себя и даже выбрался из леса. И я, показывая ему, где на руке Адриано находится татуировка…

– Какая татуировка? Вы меня совершенно запутали.

– Об этом позже, – пообещал Донован. – Так вот, когда я ткнул пальцем в локтевой сгиб Макарова, я обнаружил там след от иглы. Ему ставили капельницу, понимаете…

Гоша ошарашенно смотрел на доктора и не скрывал своего изумления.

– Его реанимировали в лесу. Только не спрашивайте меня кто.

Подозревать, что Донован перегрелся, оснований у Гоши не было. Донован выглядел энергичным, рассудительным человеком, несмотря на свою чудовищную усталость.

– Зачем кому-то понадобилось реанимировать Макарова? Чтобы спустя двое суток его в том же лесу?..

– Вы торопите события. Давайте попробуем увидеть факты, которые раньше казались естественными, а сейчас настораживают.

– Давайте, только я таких не вижу, – признался Гоша.

– Хорошо. Факт первый: я не видел на корабле капитана, не видел команды. За все то время, что мы шли от Гаваны до этого острова, я встретил только помощника капитана, гида, официанта и двоих матросов, что вели катера. Ну, еще чернокожий бармен, для которого доллар – не чаевые. Быть может, вам посчастливилось встретить кого-то еще?

Гоша сунул руку в карман и вынул сигаретную пачку. Внутри ее виднелись четыре сигареты. Щелкнув зажигалкой, он нервно закурил.

– Нет.

– Вот так, – обрадовался чему-то Донован. – Факт второй: на палубе Левша расспрашивал об исчезнувшем гиде. Ответа о его судьбе до сих пор нет. Помощник капитана сказал, что гид перешел во второй класс. Но ни один из пассажиров второго класса человека, похожего на нашего гида, не видел. Ну и, наконец, факт третий: татуировка.

Гоша затянулся и выпустил дым в сторону. Подхваченный ветерком, он тут же исчез. Снова запахло влажной зеленью.

– На руке Адриано во время его криза я обнаружил странную татуировку красного цвета. Ладонь, словно протянутая за подаянием, а на ладони стоит католический крест. Я полагаю, что такая же есть и на руке Франческо, который, как вы помните, согласен скорее умереть, чем отдать кому-то кейс, пока сам, допустим, мочится.

Донован смотрел на Гришу и в эти мгновения был самим собой – лишенным страха, угрызений совести, словом, был таким, какой он и есть в жизни, вне окружения людей, зависимость от которых требует менять выражение лица. Выпуклый лоб, ясные, глубокие глаза цвета неба, чуть обвислые щеки, подпорченные двухдневной щетиной, и губы – припухлые, потрескавшиеся. Он был меньше всего сейчас похож на врача, но это был врач. Ноздри приплюснутого носа Донована раздувались, выдавая в нем человека чувственного и любознательного, и любознательностью этой он был похож в эти мгновения на оказавшегося в чужеродной среде домоседа.

– И как факт третий последовательно связан с первыми двумя?

– А вы сами попробуйте вывести заключение, – растеряв все силы, но не утратив ученого лукавства, сказал Донован и на своем перепачканном мокрой пылью лице изобразил мину терпеливого ожидания.

Гоша хотел есть, он просто изнывал от голода. Еще он не прочь был бы заснуть прямо здесь и сейчас. Но настойчивость Донована была настолько вызывающей, что в нем тоже заговорил бывший студент МГУ.

– Вы меня достали. Но – будь по-вашему. Вывод такой: из порта Гаваны вышла «Кассандра», на борту которой находилось всего шесть членов экипажа. Никакого капитана не было. Эндрю Джексона, названного капитаном, никто в глаза не видел. Говорили, что он простудился. Скорее всего, помощник и есть капитан. Им зачем-то нужно было убить Адриано, что они и сделали. Чтобы привязать к этому третий факт, нужно знать, что означает его татуировка: ладонь со стоящим на ней католическим крестом.

– Пять членов экипажа.

– Что? – недоуменно сощурился Гоша.

– Джордж, управлял катером второго класса тот самый официант, которому я заказывал сок. Полагаю, что это именно с ним и ругался Макаров. Я думаю, на острове оказались только те люди, чье присутствие здесь было необходимо экипажу «Кассандры».

– Почему вы так решили?

– Потому что я своими ушами слышал, как в ответ на просьбы некоторых пассажиров осмотреть остров им было сказано помощником капитана о невозможности этого. Места, мол, все заняты. Между тем лично я получил приглашение отправиться на остров спустя только десять минут после услышанного мной отказа какой-то миссис Арчер и признаюсь вам, что о поездке на остров до этого не имел никакого представления.

Гоша в последний раз затянулся, раздвинул траву и вмял окурок в землю. Похоже, он был педантом.

– Я тоже был приглашен перед самым отплытием.

– Вот видите!

– Татуировка, – глухим голосом напомнил Гоша.

Донован оглянулся, словно находился в кафе, и, зачем-то стянув с головы шляпу, подвинулся к нему.

– Видите ли, мой друг, дело в том, что ладонь, на которой стоит крест, это знак организации, которая…

* * *

Дождавшись, пока закончится завтрак – двоим приятелям помимо пяти тунцов удалось взять в плен и прикончить шесть лобстеров, – Дженни сходила к океану, умылась, посмотрела на свое отражение в воде, подумала, стоит ли расстегивать еще одну пуговицу на блузке, и застегнула предыдущую. Удостоверившись, что теперь ее вид вполне соответствует предполагаемому характеру будущего разговора, она направилась в сторону от навеса. Она шла так, что ни один из пассажиров «Кассандры» не мог усомниться в том, что она не имеет никакой определенной цели.

Между тем цель была, и имела она мужские очертания. Эти очертания являли собой Франческо, который на ночь приходил к костру, а с рассветом поднимался и удалялся от остальных шагов на пятьдесят. Его и до высадки на острове не замечали в числе болтунов, а после смерти Адриано он замкнулся окончательно. На острове были люди, и был Франческо. С кейсом. Он выглядел как наблюдатель, который обязан документально зафиксировать финал этого путешествия. Между тем он был одним из них, и никто из присутствующих не мог правильно ответить на вопрос – тяготится он своим отчуждением, или же это привычный ему образ жизни.

После ссоры с Макаровым и появления пистолета, который Франческо вынул из своего пиджака, отношение остальных к нему ухудшилось, впрочем, об этом инциденте быстро забылось после ужасного случая с Адриано. А о том, почему у него оказалось оружие, никто не спрашивал. Каждый из нынешних островитян интуитивно почувствовал ту грань, которую сейчас нельзя было переходить. Иначе быть беде. Вторжение в личное пространство другого, если только он сам не пожелает раскрыться, как-то само собой попало в разряд моветона.

– Доброе утро, синьор Франческо, – улыбнувшись своей неповторимой улыбкой, приветствовала его Дженни. Подошла и уселась в двух шагах от него, справа. Пусть мужчина чувствует, что он поодаль. Если он этого хочет.

– Ох, как вы произносите «синьор». Лучше называйте меня мистером. И вам доброго утра, миссис Дженни.

Дженни не услышала в его голосе ни резкости, ни неприязни. С ней разговаривал вежливый человек.

– Мисс, – поправила она. Некоторое время они сидели молча, она отбирала у вздумавшего поиграть ее локонами ветра волосы, он просто сидел и смотрел туда, где виднелся шов мироздания – тонкий разрез меж водой и небом. Дав итальянцу привыкнуть к своему присутствию, Дженни наконец заговорила: – Скажите, Франческо, ведь вы священник?

Некоторое время он смотрел в океан, потом повернул к ней голову.

– Почему вы так решили?

– Я видела, с каким неистовым чувством вы каждый день молитесь перед могилой Адриано.

Франческо пожал плечами.

– Я молюсь за него, желая ему в другом мире участи лучшей, чем была уготована ему на земле. Это мой долг христианина. Но не всякий христианин священник. Произнося перед сном молитву, вы наверняка просите благодати усопшим близким, но следует ли из этого, что вы священник?

– Женщина не может быть священником, вы это отлично знаете. – Дженни заглянула в глаза Франческо. – Мне кажется, вы знаете это как никто другой на этом острове…

– Что вы хотите от меня?

Его глаза вонзились в ее переносицу. Он улыбнулся, оторвал взгляд, качнул головой, словно пьяный, и улыбнулся.

– У вас есть какой-то план, Дженни. А мне не хочется быть его заложником. С чего бы это вам на третий день нашего присутствия здесь ни с того ни с сего вдруг заговорить с самым неинтересным персонажем, когда вокруг столько интересных?

– Вы видите, как я молюсь перед сном?..

– Все молятся, – уклончиво ответил Франческо.

– Не понимаю, зачем вам скрывать свою принадлежность к церкви? – обеспокоенно произнесла она. – Именно сейчас. Когда всем трудно, именно вы должны стать нашим духовным пастырем. Я обратилась к вам, потому что… потому что…

– Потому что когда-то давно, очень давно, пастырь был частью вашей жизни?

В глазах Дженни качнулся страх. Она смотрела на Франческо, на лице которого не было и следа той загадочности, которой предваряют разоблачения все коварные провидцы. Было только спокойствие и уверенность.

Подняв камешек и взвесив его в руке, Франческо сжал кулак и посмотрел на пальму, чьи листья сухо шуршали под ветром.

– Не беспокойтесь, за каждого находящегося здесь я молюсь каждый день…

Дженни терла лоб ладонью, пытаясь избавиться от назойливых мыслей. Заставив себя справиться с овладевшим ею беспокойством, она решила вернуться к разговору, с которым пришла.

– Франческо, нам всем здесь трудно. Но есть человек, которому уже сегодня будет еще тяжелее…

– Гламур?

Дженни побледнела.

– Кто вы?.. – прошептала она, теряя уверенность в себе и превращаясь просто в женщину.

– Да, я думаю, ему будет нелегко, – подкинув камешек на руке, он бросил его в сторону воды. Недобросил, разумеется. – Но я не понимаю, чего в этой связи вы хотите от меня. Я ведь не нарколог.

Несколько минут, долгих и мучительных, доводя себя до экзальтации и пытаясь осмыслить суть их разговора, Дженни боролась сама с собой. Ей хотелось говорить, видеть реакцию на свои слова – она вдруг почувствовала непреодолимое желание разговаривать с этим человеком. Все равно о чем, хоть о приливе, но сейчас она могла говорить лишь о приливе изумления и своего смущения.

– Франческо… – невнятно пробормотала она, зная, что это все, что она сейчас в силах сказать.

– Пусть он придет. Я поговорю с ним как пастырь. Но вынужден разочаровать вас, Дженни, прямо сейчас. Это бесполезно.

– Почему?

– Потому.

– Очень странный ответ для священника! – запротестовала она.

– Я не священник. Но ближе к богу, чем кто-либо из вас, в этом вы правы. Пусть он придет. Но, повторяю, это – бесполезно.

– Я знаю, что эта болезнь почти неизлечима, что человеку, употреблявшему…

– Когда вы бросили наркотики, Дженни? – И Франческо мягко положил ладонь ей на руку.

Прикосновение было настолько холодным и неожиданным, что она невольно отдернула руку, но потом, словно извиняясь, вернула ее. Рядом с ладонью Франческо, чуть касаясь.

– Вы знаете что-то обо мне?..

– Ничего, кроме того, что вы замечательная женщина. И что вы пытаетесь разыскать причины своего появления на свете. Чем дольше вы этим занимаетесь, тем дальше удаляетесь от церкви. Но вы сильная, когда-нибудь вы обязательно отыщете обратную дорогу. А с Гламуром вы попусту тратите время. Но я – слуга господа, поэтому верю и в то, что и он обрящет. Но не сейчас, поверьте мне.

– Он может умереть от ломки, Франческо, – сказав это, Дженни вдруг почувствовала, что в ней что-то сломалось. Какой-то предохранитель, отвечающий за ее собранность. Она поняла, что нет тайны, которую она не смогла бы не доверить этому человеку. Она не понимала, что происходит, но и непонимание впервые в жизни не пугало ее.

– Не умрет, – саркастически улыбнувшись, тихо сказал итальянец.

– Как вы можете? – Но настоящего негодования в ее голосе не было, и она не понимала, почему подчиняется чужой логике.

Он повернулся к ней, и она попыталась увидеть в нем мужчину по известным ей признакам поведения таковых. Не нашла. Что-то другое жило во Франческо, незнакомое ей. Но Дженни казалось, что он не сторонник любимых развлечений выродившихся духовных наследников Нерона, и что он крепок, и что от него не надо ждать удара в спину… Она могла бы продолжать, наверное, свои выводы бесконечно, если бы Франческо не заговорил снова. Дженни перестала понимать что-либо вообще. Она просто наслаждалась своим подчинением при общении с этим человеком.

– Пусть он придет.

Кастель Гандольфо,

июнь 2009-го…

Понтифик посмотрел на Франческо и Адриано, разделил ладонью воздух над ними на четыре части и, прикоснувшись ко лбу каждого, тихо заговорил…

– В одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году Папа Иоанн Павел II удостоил «Опус Деи» печатью персональной прелатуры. Осознав четверть века назад, как могущественна эта организация, он забрал ее из управления епархий. Как вам известно, руководство «Опус Деи» осуществляют нумерарии, и среди них есть семьдесят два «вписанных», инскрипти. Из их числа назначаются электоры. Я рассказываю вам это, хотя знаю, что вам это известно… Но мне нужно быть уверенным в том, что люди, которые с этого места отправятся выполнять волю Господа, уповают только на него. Я хочу знать сейчас и навсегда, что вы двое, не будучи никем из упомянутых, а являясь всего лишь супранумерариями, сторонними лицами, не связанными с «Опус Деи» монашескими обетами, выполните ваше задание, даже если вам придется встретить смерть.

– Я готов, – не поднимая головы, произнес первый.

– Я сделаю это… – подтвердил второй.

Понтифик прошел вдоль перил, глядя на тончайшую, словно выпущенную шелкопрядом, белую нить между морем и сушей.

– В настоящее время отделения организации «Опус Деи» присутствуют в восьмидесяти семи странах мира и насчитывают почти одну тысячу восемьсот священников и восемьдесят тысяч светских лиц. В любой стране, куда бы вас ни забросила судьба в ваших поисках, вы можете рассчитывать на их помощь. Вам нужно будет сказать всего лишь несколько слов в первом, оказавшемся на вашем пути храме, и вас обеспечат всем необходимым, что бы вы ни попросили.

Понтифик отошел от перил и приблизился.

– Поднимите головы. – Когда его просьба была выполнена, они услышали: – Двоих преданных «Опус Деи» слуг божьих я искал два года. Ошибся ли я, избрав вас?

– Нет! – задохнувшись, первый опустился на колени и снова склонил голову.

Примеру его последовал и второй.

Положив ладони на их головы, Понтифик прикрыл глаза и прислушался к появившемуся в пальцах теплу. Казалось, он совсем утратил связь с действительностью, пытаясь почувствовать лишь это, исходящее от верных Богу людей, тепло.

– Подойдите к этому балкону, – велел он и, когда почувствовал справа и слева тени, поднял руку. – Посмотрите, как прекрасен мир. Нужно ли что-то добавить к этой картине? Наверное, глуп был бы тот, кто решил бы украсить эту панораму, придав ей несколько пошлых и ненужных прикрас… Блажен, кто не стремится украсить мир после Создателя… – Он молчал достаточно долго для того, чтобы эти двое рядом, сконцентрировавшись на голосе Понтифика, утратили способность воспринимать что-то еще помимо этого голоса. – На этом свете остался только один очевидец события, ставшего причиной возникновения конспирологической теории. Суть ее заключается в сокрытии католической церковью подробностей грядущего Апокалипсиса… Еще здравствующий ныне архиепископ Лорис Каповилья, встретивший десятый десяток лет своей жизни, объявил во всеуслышание о необоснованности сведений о видении конца света.

– Мы слышали об этом, Понтифик… – сказал Франческо, поправив лацкан своего черного пиджака.

– Об этом слышали все, кто молится Господу, и трижды слышали все, кому выпала честь служить «Опус Деи». Мы знаем, что это видение было ниспослано Пресвятой Девой Марией девяносто лет назад трем детям, пасшим скот в местечке Фатима в Португалии… Самая грамотная из девочек, Лусия Душ Сантуш, записала «Три тайны Фатимы», открытые всем троим Пресвятой Девой. Обретя зрелость, Лусия была пострижена в монахини, и два из трех секретов видения она открыла миру в одна тысяча девятьсот сорок первом году. Первый расписывал ад во всех подробностях, второй предсказывал две мировых войны и отречение России от заразы коммунизма и возвращение ее в лоно православной церкви. Оставшийся секрет видения, присланный спустя восемнадцать лет после снятия печатей с первых двух, был прислан Понтифику Иоанну XXIII в опечатанном конверте. Через сорок один год Папа Иоанн-Павел II предоставил его на всеобщее обозрение в начале Миллениума. Как было заявлено Священным Ватиканом, секрет этот был сообщен Девой Марией девочкам с целью уберечь Понтифика от покушения, организованного в одна тысяча девятьсот восемьдесят первом году турком Мехметом Али Агджой…

Оторвав взгляд от расстилающегося под его ногами голубого озера, Папа посмотрел на преданных ему людей.

– А теперь продемонстрируйте мне ум свой и скажите, какую странную закономерность видите вы во всей этой истории?

– Не нужно быть мыслителем, чтобы не понять… – начал первый.

– Что секреты раскрывались лишь тогда, когда надобность в этом уже миновала… – добавил второй.

– …и когда удобно объявить предсказанием Девы Марии уже случившееся событие.

– Я не ошибся в вас, – Папа едва заметно кивнул. Этих слов его подданных хватило, чтобы в нем произошли какие-то изменения. – Я был одним из немногих кардиналов, кто сомневался в истинности разглашаемых Ватиканом секретов откровения Девы Марии… Спустя три года после разглашения последнего я заявил об опасностях, нависших над верой и христианством, а следовательно, и миром. Я уверен, что все три секрета до сих пор являются тайной, а содержание третьего соответствует тому, что возвещено в Писании…

Ошеломленные супранумерарии не могли заставить себя двинуть и пальцем.

– В начале этого года, чтобы уберечь Ватикан от притока журналистов и еретических измышлений, я попросил кардинала Тарчизио Бертоне объявить конспирологические теории о предсказании конца света фантазиями. Но истина до сих пор покрыта мглой запечатанного конверта, и подозреваю я сегодня увереннее, чем когда-либо, что монсиньор Каповилья, в присутствии которого Папа Иоанн XXIII вскрыл конверт, связан обетом и тайной и не имеет возможности свидетельствовать истинно… Вы отправитесь сегодня, – оборвал свою речь Понтифик, словно выводя супранумерариев из гипноза. – А сейчас поедете в Рим, где будете дожидаться инструкций. И да поможет вам Бог.

И Папа разделил ладонью воздух перед ними на четыре части.

ГЛАВА 23

Когда они уже не в силах были переставлять ноги и с трудом поднялись на холм, день уже сваливался к западу. Они стояли на вершине холма и смотрели на расстилавшуюся перед ними равнину.

– Это то, что мы искали?..

Это было все, что смог выдавить из себя Донован после пятиминутного молчания. Пять минут, не меньше, они, замерев, смотрели на открывшуюся картину, казавшуюся им ирреальной.

– Что это?.. – спросил Гоша, не отдавая себе отчета в том, что задает довольно глупый вопрос.

Последние два часа они шли, готовясь к смерти. Каждый по-своему. Донован думал о своей незаконченной работе в области сращивания мышечной ткани и о прерванной на взлете практике, а Гоша, подвернувший ступню и теперь еле переставляющий ноги, вспоминал тот день, когда в аудиторию во время его лекции вошли двое. Хирург размышлял, умирая от жажды, о трагическом финале всего хорошего, что было в его жизни, геолог вспоминал о гибели профессора Маслова.

Донован наложил на ногу Гоше тугую повязку, но растяжение было, видимо, сильным, так что последние несколько километров пути Гоша преодолевал, опираясь одной рукой на палку, а второй – на плечо доктора.

Они не сразу его увидели. И даже если бы он бросился им в глаза издали, каждый наверняка промолчал бы, предпочтя думать о себе как о слепце, нежели как о сумасшедшем. «Вы видите это?» – «Конечно, вижу, доктор. Вам нужно полежать в тени».

Мираж перестал существовать как уплывающее видение, когда они, украдкой посматривая друг на друга, спустились с холма. Правда, обоим им, прежде чем на это решиться, потребовалось несколько раз убедиться, что зрение их не подводит.

И только когда они встали в пятидесяти метрах от вросшего в землю по ватерлинию авианосца, им стало понятно, что это не видение. Авианосец не удалился.

Донован снял руку с плеча спутника и направился к кораблю. Потом остановился и вернулся обратно.

– Вы видите то же, что и я? – невозмутимо, словно речь шла о шведском завтраке на «Кассандре», спросил он.

– Джордж… – прошептал Гоша. – Если вы видите авианосец… тогда – да.

Гигантских размеров корабль с площадкой для взлета палубной авиации стоял посреди долины, уходя своей самой высшей точкой – радиомачтой – в небо.

Корпус этого корабля занимал в длину не менее трех футбольных полей. Гоша в ступоре посмотрел на нижнюю часть его, пытаясь сообразить, сколько метров этого судна находится под землей. Чтобы удержать такую махину в подобном положении, – так, словно он рассекает океанскую гладь, – он должен был быть вкопан в землю не менее чем на пятнадцать метров.

Наклонившись, доктор поднял камень и швырнул его в корпус корабля. Раздался глухой и короткий звон.

Авианосец был.

– Остров…

– Что вы сказали? – Донован посмотрел на спутника, неподвижным взглядом рассматривающего эту ирреальную картину.

– Я сказал – он похож на остров…

За двадцать минут они обошли авианосец и вернулись на то же место.

– Плохо, что он не бросил здесь якорь, – сказал Гоша, – это облегчило бы нам жизнь.

Он посмотрел на небо. На остров, не торопясь, опускались сумерки.

– Если через час мы не окажемся на этом судне, у нас будут большие проблемы.

– Надеюсь, вы захватили с собой электропилу по металлу, – пробормотал доселе не демонстрировавший наличие у него чувства юмора доктор. Впрочем, он не шутил.

Доковыляв до борта авианосца, Гоша оказался в тени и сразу почувствовал успокоительный холод. Такое же ощущение он испытывал, когда в детстве жарким днем забегал в подъезд своего дома на проспекте Ленина.

Через час солнце коснулось нижним краем океана. Узкая полоска воды над холмистой равниной снова стала окрашиваться тенями. Донован уже обошел судно и теперь собирался сделать это во второй раз.

– Что вы хотите найти, доктор? – глухо спросил Гоша, видя, что тот снова собирается в дорогу. – Дверь? Каждый раз вы проходите шестьсот с лишним метров. Оставьте эту глупость, поберегите силы.

И, словно противореча себе, он поднял кусок гранита размером с голову и несколько раз ударил им в борт. Через минуту он оставил эту затею, хотя сразу было очевидно, что это еще более глупая мысль, чем обход авианосца. Выпустив из рук обломок гранита, он вышел на свет.

– Пробиваясь таким образом, мы попадем внутрь в лучшем случае лет этак через двести.

– А в худшем? – буркнул, не поднимая головы и не открывая глаз, Донован.

– А в худшем внутрь мы вообще никогда не попадем.

– То есть разницы нет?

Оттолкнувшись от арки, Гоша захромал в сторону и через несколько мгновений, зайдя под взлетный трамплин, пропал из виду.

Чертыхнувшись, Донован побрел следом. Маршрут этот выглядел странно. Обойдя авианосец, русский стал замыкать путь.

– Что вы делаете?

Гоша скинул рубашку. И расстегнул брюки.

– Раздевайтесь, доктор.

Донован слишком устал для того, чтобы спорить. В голове его свистел сквозняк, и даже самое нелепое предложение он считал за спасение. Освободившись от рубашки и брюк, он стал похож на приготовившегося ко сну в ночь перед столкновением с айсбергом капитана «Титаника» Смита.

Гоша уселся и посмотрел снизу наверх.

– Вы думаете, что, если сплести обрывки наших одежд, можно закинуть веревку на борт?

– А вы догадливы, но несколько наивны. За лианами к лесу сами сходите, или это сделать мне?

Ни слова не говоря, доктор развернулся и побрел к лесу.

Когда он входил в него, с верхушек деревьев с тонким, едва слышимым свистом исчезла, как исчезает в кулаке фокусника натянутая резинка, тонкая, со спичку толщиной, проволока. Когда доктор приблизился к деревьям, место, где он должен был войти в джунгли, было свободно от проволоки.

Донован, тараща глаза, осматривался и хватал руками первое, что попадало под руку. Едва он выбрался на опушку, с тем же самым вкрадчивым шелестом проволока проскользнула обратно.

Когда он приволок к авианосцу две тонкие, но довольно крепкие лианы, русский уже распластал их одежду на десятки лент. Через минуту они оба были заняты делом. Стягивая лианы полосками материи, Гоша смотрел на небо. Уже слегка потемневшее, ставшее словно ниже, оно обещало скорую ночь.

– Док! Быстрее! И принесите каких-нибудь веток! Быстрее, Джордж!..

«Я сделаю здесь костер… – шептали его губы, – они не подойдут… Лес в сотне метров, но только бы ночь не наступила слишком быстро…»

Ночь пришла вовремя. Не опоздав ни на минуту, но и не спеша.

К лиане, конец которой русский собирался забрасывать на борт, он приладил второй подвижный конец – туго сплетенную косу длиною в метр. Она заканчивалась криво изогнутым суком, с крючком, походившим на костыль, который помогал ему в пути.

Вот уже сорок минут он, раскачивая лиану, забрасывал свободный конец ее за борт авианосца. Где-то там, наверху, костыль падал на палубу и, не зацепившись, сваливался на землю. Гоша распрямлял лиану, раскручивал «костыль» и снова забрасывал. Костыль ударялся о палубу и падал на землю. Все начиналось снова.

Скудный костер освещал левый борт авианосца, и что происходило на склоне долины, залитой густыми черными чернилами, он и не видел. И не хотел видеть. Но был уверен: Оно – там.

Оно ждет. Оно терпеливо и может прождать куда больше, чем один час. Не смея ступить в разлитую лужу дрожащего света, Оно будет терпеть столько, сколько нужно.

– Георгий, – тихо сказал Донован, глядя на склон, словно опасался своих слов, – я положил в костер последнюю ветку.

Конец лианы размочалился, и теперь она была похожа на побывавшую в употреблении зубочистку циклопа. С Гошиных ладоней стекала кровь, но он это замечал только тогда, когда нужно было перехватить палку. Тяжело дыша и глядя красными глазами вверх, он забрасывал и забрасывал костыль на палубу авианосца. Когда станет ясно, что костер вот-вот потухнет, а костыль в очередной раз свалится, ему придется сунуть конец лианы в огонь. И тогда все будет зависеть от того, как скоро она прогорит. Палку в огне можно двигать дальше и дальше, но на сколько минут это продлит их жизнь?..

– Коллега, наш костер гаснет, – как-то необыкновенно спокойно сообщил Донован. – Круг света сузился, и мне слышится…

Он не договорил. Гоша остановился на минуту, чтобы перевести дух.

Он тоже услышал это.

Сверху, уже не с вершины холма, а с середины его склона, на границе меж скупым светом и полной мглой раздавалось свистящее дыхание. Справа, слева – вокруг – вразнобой работали чьи-то легкие.

– Оно спускается по мере того, как сужается свет костра, – сказал Донован и зачем-то снял шляпу.

Ухватившись за лиану, Гоша изо всех сил швырнул ее, стараясь забросить как можно дальше на палубу.

На этот раз не раздалось привычного глухого стука. Костыль как-то хрустнул и замер. Не веря этому, он осторожно потянул лиану вниз…

Лиана туго натянулась. Поджимая ноги, он повис на ней.

Чтобы костер не распался, Донован осторожно, чтобы не присыпать его землей и не убить, сгреб угли в горстку. Круг света сократился вдвое…

– Я слышу Это в трех метрах от себя, – сказал он, и Гоша, перебирая руками, стал подниматься по лиане.

Он мог работать только руками. Но когда понял, что подобный подъем займет слишком много времени и Донован не успеет подняться, стиснул зубы и обхватил лиану ногами. Перед глазами вспыхнули фиолетовые круги, боль в ступне едва не заставила его разжать руки.

«Ничего подобного… – шептал он. – Я поднимусь быстро…»

– Георгий, – уже не боясь звука своего голоса, крикнул снизу доктор, – еще несколько минут, и огонь умрет… Я хочу, чтобы вы запомнили адрес в Лондоне…

– Донован!..

Доктор скорее почувствовал этот крик, чем услышал. Он смотрел на угли, на крошечный огонек, который уже не горел, а трепетал на верхушке сгоревшей ветки огромной оранжевой каплей, и думал, как скоро он вспыхнет в последний раз и исчезнет. Донован выделил ему десять секунд. Дал бы больше, но прекрасно понимал в эту минуту, что чересчур щедр к огню. Жить Доновану на этом свете осталось не более пяти секунд…

И в это мгновение он услышал, как зовет его Гоша.

Схватившись за лиану, он стал подниматься по ней. А сверху, перегнувшись через борт и сжимая в руках костыль, русский наблюдал за тем, как тает под Донованом свет…

И вдруг стало темно. Словно кто-то выключил свет посреди ночи.

– За мной что-то поднимается… – прошептал Донован.

Его голова с лысиной и взлохмаченными остатками волос коснулась лица лежащего над ним русского, и тот, схватив голого профессора за шею, изо всех сил потащил его наверх. Гоша мог задушить доктора, мог сломать ему позвонки, но он не выпустил бы его шею, даже если бы ему приставили к виску пистолет.

Донован уже переваливался через борт, когда почувствовал, как в левую ногу его впилось что-то острое. Вскрикнув от ужаса и боли, доктор пересилил себя, невозможным рывком перекинулся на палубу, и русский, перевернувшись на спину и ударив ногой, переломил костыль пополам.

Где-то далеко внизу раздался звук, очень похожий на тот, с каким падает на дно глубокого погреба мешок с картошкой. И – звук разрываемой плоти…

– Вы живы, док? Мне на лицо льется кровь!

Он снял со своей головы ногу доктора. Нога от колена вниз густо была залита кровью.

– Меня укусило Оно…

– Не волнуйтесь, в Него вы не превратитесь.

– Это меня несколько успокаивает… – проворчал, думая, чем теперь перевязывать рану, доктор…

* * *

Отойдя от Франческо на несколько шагов, Гламур раскинул руки и прошептал:

– Этого не может быть… это чудо какое-то…

С глазами, до краев наполненными слезами, Дженни шла рядом и, держа ладонь у лица, улыбалась. Прошел день, наступил вечер, а после утреннего разговора с итальянцем Миша ни разу не стал причиной беспокойства Дженни. Весь день он что-то делал, играл с детьми, рассказывал о том, что снимет фильм об этом острове, в котором каждый сыграет самого себя… Дженни с беспокойством ждала, но синдром не приходил. Еще трижды она водила Гламура к Франческо, и три раза они разговаривали. Итальянец что-то говорил, держал на его голове руку, и трижды отрекшийся от дурного молодой человек возвращался полным сил. И вот сейчас, перед тем как тьме окончательно сползти с неба на землю, Дженни попросила Франческо об услуге в четвертый раз.

– Дженни, добрая женщина, я еще сотню раз прочитаю над ним «Отче наш», но, пока этот человек не решит перестать употреблять наркотики, все бессмысленно. Я сражаюсь за его душу, но дьявол стоит насмерть. И мой юный друг бьется на его стороне.

Но Дженни уже не слышала Франческо. Полный сил и энергии, розовый от загара, Гламур мастерил что-то под навесом и изредка заходил в воду, чтобы освежиться.

Дженни пришла с ним несколько часов спустя, и Франческо оставил в покое свой чемодан.

«Unus autem non conversione divinitatis in carnem, sed assumptione humanitatis in Deum… Unus omnino, non confusione substantiae, sed unitate personae…» – шептал итальянец, глядя в глаза грешнику, и чертил, не касаясь его рукой, кресты.

Дженни стояла рядом и шепотом повторяла эту, известную ей наизусть молитву.

«Haec est fides catholica, quam nisi quisque fideliter firmiterque crediderit, salvus esse non poterit…» – одновременно с Франческо шептали ее губы.

И вот сейчас, кажется, свершилось чудо. Подчинившись этому человеку, Дженни поверила в его силу и могущество. А ошибалась она, когда речь шла о благочестии, знании внутреннего устройства мужчин и сексе, крайне редко.

Ломка, прихода которой так боялась Дженни и течение которой ей было хорошо известно, не приходила. Гламур жил обычной человеческой жизнью, словно никогда не был подвержен пагубной привычке.

– Вы волшебник, – вернувшись к Франческо, перед тем как им всем собраться у костра, сказала Дженни. – Да возблагодарит вас бог…

Итальянец посмотрел на нее внимательно, наверное, более внимательно, чем следовало, посмотрел взглядом, которым часто врачи в психиатрических лечебницах смотрят на больных при осмотре, наложил на нее крест и поцеловал в лоб.

– Иди с миром.

И Дженни ушла.

Впервые за две последних ночи она уснула без тревог.

Она верила, что Макаров, Донован и Гоша, так, кажется, зовут мужчину в розовой рубашке, вернутся. И что завтра придет Левша. Он расскажет, как сутки охотился за оленем, – она бы поверила любому его слову.

И она уснула. Справа от нее, свернувшись калачиком, спал Питер. Слева – Берта. Дженни ждала Макарова и Левшу.

Все было настолько ирреальным, что казалось естественным.

* * *

– Здесь есть свет?

– Вы ослепли?

– Почему вы спросили?

– А вы почему спросили?

– Я спросил, есть ли здесь свет?

– Неужели вы не видите, есть он или нет?

– Я имел в виду выключатель.

– Вы что, Донован, в гостинице? Какой свет может быть на вросшем в землю авианосце? Или нет, подождите… Я сейчас атомную установку запущу…

– Очень смешно…

Некоторое время они, спотыкаясь и то и дело натыкаясь на какие-то выступы, топтались и шарили руками по стенам.

Шелест ладоней о стены, стуки и больше – ничего. Темнота была такая, что глаза не могли привыкнуть даже спустя четверть часа путешествия в надстройке авианосца. Этакое путешествие в запаянной жестянке.

Поднявшись по лестнице, которой, как показалось Доновану через пять минут, конца не будет, он вдруг опустил ногу и почувствовал под ней твердь.

Потыкавшись в разные стороны, они наконец-то нашли открытую дверь, через которую проникли в какой-то длинный коридор. Шагов через тридцать русский громко выругался. По резаным незнакомым фразам доктору трудно было догадаться о смысле, но скоро Гоша сообщил, что у него разбито лицо.

– Я знаю, что в районе Бермуд исчезло звено «Эванджеров», я знаю, что здесь исчезали суда, – говорил, делая в кромешной темноте крошечные шажки, Донован, – но я впервые слышу, чтобы в треугольнике пропадал авианосец. Тем более не слышал, чтобы что-то из пропавшего находилось. Особенно при таких обстоятельствах… Как вы думаете, Георгий, сколько лет этому судну?

Гоша хмуро усмехнулся:

– Об этом лучше всего спросить у Макарова… Но вряд ли это возможно…

Последняя глава первой книги

Луч света ударил ему в лицо. Дрогнув ресницами, Макаров приоткрыл глаза и закрыл их снова.

Он жив.

Напрягшись, он сначала сел, а после встал. Качаясь и придерживая раненую руку, он огляделся. Пригорок, с которого он скатился, был невысок. Всего пять или шесть метров скользил он по траве на спине, пока была ночь.

Сколько он лежал, куда ушла ночь, где Донован и Гоша, какое сегодня число?.. – это были вопросы, которые он задавал себе, выходя из леса…

* * *

Дженни встречала выходящего из джунглей Гламура, дрожа от ярости. Когда он появился, она вышла из-за куста и схватила его обеими руками за рубашку. Одна из пуговиц, сверкнув на солнце перламутром, с треском отлетела в сторону.

– Где он?!

На нее страшно было смотреть.

– Кто?

– Не прикидывайся дураком!.. Я раскусила тебя, мерзавец!.. «Какое чудо»!.. Где ты прячешь его сейчас?!

Гламур с силой освободился от захвата и шмыгнул носом.

– А ты наблюдательная девочка…

– Где героин?!

– Если я не скажу, ты растрезвонишь по всему лагерю, что у меня есть свои маленькие секреты?

– Конечно, малыш!

– В кустах, чтоб тебя…

– Меня уже давно, – огрызнулась Дженни, схватила Гламура за руку и потащила за собой.

– Эй, эй, левее… Вон там, под камнем…

Сдвинув булыжник ногой, она нагнулась и схватила маленький пакетик с белым порошком. Разорвав его, она высыпала содержимое на землю и растерла ногой. Потом вытерла руки о юбку так, словно только что потрогала змею.

– Ты сейчас пойдешь к Франческо и во всем признаешься. Думаю, это доставит ему удовольствие. Надеюсь, он ударит тебя своим неизменным кейсом по голове.

Гламур криво улыбнулся и пошел в лагерь.

– Да пошли вы все, – желчно проворчал он. – Как будто ты не знаешь, что молитвы здесь помогают так же, как и при родах…

– Вернется Макаров, я все ему расскажу, – выпалила Дженни первое, что пришло ей в голову.

Гламур остановился и посмотрел ей в глаза.

– Ты веришь, что он вернется?

С момента ухода с берега Макарова, Донована и русского в розовой рубашке прошло шесть дней.

– Да.

У самого берега перед ними неожиданно возник филиппинец. Его скуластое, темное лицо, раскосые глаза и кеды под рваными джинсами примелькались в лагере, как кейс Франческо. Трудно уже было представить стоянку на берегу без этих двух людей.

Внимательно глядя на Гламура, филиппинец вежливо спросил:

– Быть может, я могу оказаться вам полезным?

Дженни показалось, что сказано это в первую очередь для нее.

– Чего это ты удумал, Чингачгук? – удивился Гламур.

– Я Нидо. Нидо Сорбито.

– И что с того?

– Мне кажется, я могу вам помочь.

Дженни сидела спиной к океану, привалившись к стволу пальмы. Последние дни она вот так и жила – лицом к лесу, из которого обязательно должен появиться Макаров, и спиной к воде – единственному, откуда можно было ждать Левшу. Наступал вечер, но они не возвращались.

Дженни уснула, чтобы увидеть сон, который никак не мог оставить ее…

И в этом сне дождь продолжал свою ужасную симфонию, вбивал в землю тугие как струны струи воды, сбивая кору с деревьев и вымывая с корнями траву и чертополох. И уже несколько раз молния, ударяя в лесу в задранный конец ржавого рельса, прохаживалась мимо спины девочки, сидящей на черной потрескавшейся шпале. В прилипшем к телу розовом платье, от воды и страха хозяйки превратившемся в бледно-красное, она, теряющая сознание от холода, качала на руках тряпичную куклу и смотрела перед собой отрешенным, не имеющим ничего общего с детством, взглядом.

«Ты потерпи, Берта, – бормотала она серыми, как голубиное крыло, губами. – Дождь скоро закончится. Дождь всегда заканчивается. Нужно просто немножко подождать. Все бывает… Все бывает…»

«Что ты делаешь здесь, дитя?» – услышала она голос и почувствовала, как на плечи ее, сначала ошпарив холодом, а потом окатив теплом, легла чья-то куртка. Подняв уже непослушный взгляд, Дженни увидела человека в черном костюме и с белой полоской на воротнике.

«Святой отец, меня зовут Дженни, – клацая зубами, проговорила девочка. – А это – Берта…»

«Господи Иисусе, – прошептал пастор, поднимая ее негнущееся тело. – Спаси и сохрани… Дай ей силы выдержать это ненастье… Кто твои родители, ангел?»…

Долгое время воспитанница храма Дженни не смела признаться себе в том, что любит. Дни и ночи проводила она подле Девы Марии, вымаливая прощения за грех, которому предалась. Любовь ее, как утренняя роса, была носима в ночи души ее долго, и умереть, стало быть, следовало ей на заре. Когда откроется правда дня, когда отблеск надежды уходит так же стремительно, как появляется, когда за лучом света, видимым немногим, появляется круглый диск солнца, доступный всем.

Любовь Дженни к отцу Антонио была чиста и невинна, в двадцать своих неполных лет Дженни до сих пор не познала сладости поцелуя. К телу ее не прикасались чужие руки, разве что чуть грубоватые, но желающие ей только добра руки помогавших ей раздеться сестер. Дженни любила светло и безнадежно, как может любить прихожанка выходящего из церкви священника, как Аврора может влюбиться в ангела, как Христа может полюбить позабывшая о промысле его мироносица. Лишенная предрассудков и корысти любовь ее, любовь во грехе едва ли не смертном – как много отделяет одно от другого и как много общего содержат эти любови от единого. Любови после взгляда, после слова, после молчания…

«Я знаю, что чувства мои к вам не имеют значения. Что уготовано им одно лишь забвение, вплетенное в косу бесконечности… Но хочу я, чтобы вы знали, Антонио… Хочу, чтобы вы услышали рвущуюся из сердца песню любви моей и чтобы напевали мотив ее до тех пор, пока Господь не простит вас, раскаявшегося и позабывшего все, что скажу я сейчас вам… Я люблю вас, Антонио. Любовь ранит сердце мое, как чертополох ранит ноги во время бега. Я не успеваю за бесконечностью, в которой вы пребываете. Я грешна и буду проклята – знаю, – но люблю вас, и только недуг или нечаянная смерть в силах заставить меня не произносить более слов этих… Отпустите грех мой мне, Антонио, и скажите, милый, что мне делать с этим…»

Спустя неделю после этого святой отец Антонио отречется от сана, ибо случится немыслимое преломление из женского сердца пущенного и от алтаря отраженного луча. Великая коллизия любви, необъяснимая, как вплетенная в косу бесконечности нить прочная и волшебная, любовь с призванием связывающая, разорвется вдруг и распустит в бесконечность жаждущие страсти чувства, и предадутся они вечному скитанию среди себе подобных…

И в ночь на второе апреля 1990 года Дженни и Антонио, как и многие жители Луисвилла, войдут в тесное угрюмое помещение, чтобы через стекло смотреть, как будет мучиться в агонии грабитель и убийца Генри Уокен, забравший жизни двух женщин в придорожной гостинице. Дженни не будет видеть, как закружат вокруг хрипящего на стуле Уокена бесы, чтобы унести его туда, откуда нет возврата. С закрытыми глазами она будет сидеть рядом с Антонио, который заговорит тихо, но отчетливо:

«Десять лет назад увидел я сидящую на рельсах маленькую девочку. Звали ее Дженни… И благодарю Господа по сей день за то, что спустя столько лет разрешил он мне любить ее не как священнику, но как мужчине… А вот и сам сэр Брайан Честертон! Десять лет искал он убийцу Уокена и наконец-то нашел. Каждый всегда находит то, что ищет, Дженни, дорогая…»

Она подняла глаза и увидела неподалеку от себя мужчину тридцати пяти – тридцати семи лет с лицом, чуть подпорченным вызывающей, небрежной красотой. Мужчины не должны быть так красивы. Его упрямые глаза смотрели на судороги Уокена с восхищением взявшего самую немыслимую ноту скрипача.

«Он самолюбив до отчаяния, – прошептала Дженни и прижалась плечом к мужу, – никогда бы я не смогла полюбить такого».

«Все бывает, – в задумчивости пробормотал Антонио, – все бывает…»

Дождь бил в беспомощную землю, сминая траву и сбивая с чертополоха спесь. Казалось, не будет конца этому безумию. Девочка в прилипшем к телу розовом платье, девочка, которой было уже трудно дышать от сковавшего ее легкие холода, сидела на шпале брошенной несколько десятков лет назад железной дороги…

Она ждала человека, который должен был выйти из леса…

Content

Вячеслав Денисов
Забытые заживо

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

«Питер…»

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18 «Питер…»

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ГЛАВА 23

Последняя глава первой книги