Вероника Юрьевна Кунгурцева

Орина дома и в Потусторонье

Часть первая

ПОСЕЛОК

Кажется, это был трюм. Было темно, не видно ни зги, но плеск и клекот волн за стеной явственно слышались. Ревущее море было так близко, что он невольно сжался в комок. И поняв, что трюм очень мал, он попытался переменить положение — и не смог: макушка упиралась в одну стену, подошвы — в другую (а ведь он подтянул колени к самому подбородку), за спиной была вмятина тверди, локти оказались притиснуты к бокам. Неужто корабль так мал? Или… или же это он слишком велик для судна? Он постарался припомнить, что было до этого — и не сумел. Тогда — кто он такой? И с этим возникли трудности. Рукой он ощупал лицо — бугор носа, яма рта, глаза., которыми он мигнул несколько раз. Согнул пальцы, и, разгибая их по одному — пересчитал. Пошевелил пальцами ног. Но — откуда он? И — куда плывет? И что — все-таки — было прежде? Он изо всех сил напряг мозги — и… ничего… Темный, как всё здесь, лист. Наверно, ему стерли память. Такое бывает.

Но где же выход? Он попытался на ощупь понять, из чего сделаны стенки — и тут же занозил ладонь… Так, ясно — неошкуренное дерево. Причем щели не прощупывались. Не отыскал он и двери — ни маленькой, ни большой, казалось, трюм выдолблен из цельного куска дерева… Он понюхал стенку: нос упирался в нее — сосна? Или ель? Но… что же это за потешный корабль? И… и как он здесь очутился?

Но тут снаружи что-то случилось: завыл ветер, и его вместе с еловым трюмом переметнуло несколько раз вокруг какой-то оси. Что же это?! Неужто корабль потерпел крушение — и пойдет сейчас ко дну? Волны с шумом бились о внешние стены трюма. Он заелозил руками и ногами, стараясь ударить в стенку но удары — без размаха — получались слишком слабыми, а стены были слишком прочны. Тогда он заорал: «Спасите! Эй, люди! Есть тут кто-нибудь живой? Эй, на корабле! Выпустите меня!» — Он так бился, извиваясь в тесноте трюма, что в конце концов устал и, отчаявшись, в изнеможении затих.

И вдруг ему ответили. Смачным чихом. Он оцепенел — потому что чихнули совсем рядом, в самое ухо. Может, море ухнуло в сквозину трюма?! Выходит, в трюме — течь?! Но ничего не видать: темно по-прежнему. Или там за стенками — ночь? Но если бы появилась дыра в стене — он бы ощутил движение воздуха или в трюм стало бы заливать. А ведь — ничего… Он дотянулся кончиками пальцев до уха — и пощупал: мокрые брызги от чиха.

— Кто здесь? — спросил он безнадежно и повторил вопрос несколько раз, на разные лады, чтобы послушать звук собственного — резонирующего — голоса.

— Это бочка, — ответил кто-то.

Он задрожал от радости — он мог бы поклясться, что это не его голос и не эхо его голоса — и переспросил:

— Бочка?! О, Бочка, это ты говоришь со мной?

— Я тебя не вижу, — отвечали ему невпопад.

— И я тебя, — сказал он и осторожно поинтересовался: — Разве бочки умеют разговаривать?

— Ха-ха-ха, — засмеялся невидимка. — Да нет, я не бочка. Бочка — вокруг нас. Это мы с тобой в бочке, понимаешь?

Он понял. Он отлично все понял. Он и сам уж догадывался. Значит, их замуровали — и сбросили с какой-нибудь вершины в воду. Выплывут — хорошо, не выплывут — туда им и дорога!.. Но — за что? Что они сделали?!

Так, но как же обладатель голоса поместился в бочке — тут и для одного-то места мало. И ведь он не чувствует Другого — ни рукой, ни ногой, ни спиной, ни боком, ни темечком, ничем. Он и не видит его — так же, как не видит себя. Только слышит.

— Где ты? — осторожно спросил он.

— Это ты где? Ты мне совсем не мешаешь, тут тесно, но я тебя совсем не чувствую.

— И я, — сказал он и повозился, но так никого и не коснулся — только приложился лбом о стенку.

Тут какое-то смутное воспоминание пришло ему на ум: мать и дитя, заточенные в бочке… Но — кто из них мать, кто — дитя?

— Ты — моя мать? — спросил он, смешавшись; голос Другого показался ему женским.

— Ха-ха-ха, — раздалось в ухе. — Вот уж нет.

Он заволновался: потому что уж он-то матерью быть никак не мог, он не помнил, чтобы у него были дети, он ничего про них не знал. Дай… говорил настолько низким голосом, что… Тогда — может…

— Я — твой отец?! — спросил он настороженно.

— Глупости, — отвечали ему. — Ни ты мне не родитель, ни я — тебе.

Помолчали.

— Эй, — спросил он, — а как тебя зовут?

— Я не знаю, — отвечал явно погрустневший голос.

— Вот и я…

Он хотел сказать, что тоже не знает своего имени, но вдруг вспомнил… Вернее, прямо на бархате тьмы, замуровавшей взгляд, золотыми чернилами, каллиграфическим почерком кто-то выводил светящееся слово. Это и было имя…

— Меня зовут… — начал он, но внезапно снаружи случилось что-то необратимое — знать, бочку вынесло на берег, шваркнуло о твердь и выбило дно: яростный режущий свет накрыл его с головой, ослепив и замучив.

И еще — разнобой шумов и голосов, мельтешение предметов промельки невнятных тел, какое-то стремительное движение до смерти напугали его… В конце концов он нашел выход: потерял сознание.

Глава первая

ИМЕНА

Открыв глаза, Сана огляделся в поисках обломков бочки, но их не было. Наверное, унесло водой. Но морем здесь и не пахло, в этом месте не было даже какого ни-то паршивого озерца или пиявочной лужи… Никакой воды, куда ни кинь взгляд.

Он остолбенел, обнаружив, что Берег, куда его выбросило, геометрически прост. Берег — это куб. Правда, куб не был пустым, по краям он оказался заполнен различными вещами и предметами, назначение которых ему было смутно известно. Да и куб, строго говоря, назывался по-другому: да, это жилое помещение, небольшая комната… Он огляделся: видимо, спальня… Или — детская? Первое, что бросается в глаза — спирально закрученная, могучая, толщиной в руку, проржавевшая пружина, с крючком на конце, который вдет в потолочное кольцо, на пружине висит плетеная зыбка, выстланная узорчатым рядном, с петлей для ноги. Рядом с люлькой, у стены, — железная койка, закинутая лоскутным одеялом.

В следующее мгновение он обнаружил себя сидящим на перекрестии тканых ручек зыбки, зацепленных за второй крюк, которым заканчивалась пружина, заглянул внутрь — и увидел туго запеленатого в линялую байку младенца. Ребенок высунул осторожный язычок и зачмокал, глаза приоткрылись — оказавшись сизыми, цвета дождевой тучи, — взгляд скользнул по нему, как по пустому месту, вдруг лицо младенца покраснело, исказилось, и детеныш так завопил, что наблюдатель свалился со своего поста, правда, к счастью, не расшибся.

Из световой рамы в противоположной стене вышла, поспешая, женщина в цветастом халате, включила вокруг себя яркий свет, вынула головастый сверток из зыбки, косо прижала к себе и, устроившись на койке, выпростала из-за края ткани маленькую, округлую, с голубоватым руслом вен, с протоками молочных ручьев, грудь. Сообразительное дитя мигом нашарило ртом спелую Ягодину соска. И зачмокало.

Сана — ни жив ни мертв — остался сидеть на стремени зыбки, по инерции качавшейся вверх-вниз, ожидая, что вот-вот будет обнаружен и раскрыт. Но женщина — не видела его! Хотя взгляд ее блуждал по комнате, иногда зацепляясь за него — ведь он сидел прямо перед ней. Он попробовал заискивающе улыбнуться или взмахнуть рукой дескать, привет! не пугайтесь! — но ничего у него не вышло. Махать было нечем, и улыбаться — тоже. В один страшный миг он понял, в чем причина: у него отсутствовали руки и рот… да и все остальное тоже! Выбравшись из бочки, он перестал быть человеком… Каким-то невероятным образом он ощутил, что из себя представляет: небрежно смотанную, шевелящуюся проволоку, очёски спутанных облачных нитей — все в наузах, яйцеобразный серебряный вихорь… Таким он себя понял — но, к счастью, женщина не видела его и таким. Как будто он забился в некую воздушную щель, в мышиную озоновую нору, в тщательно залатанную прореху здешнего пространства. Сана закричал — страшнее, чем голодный младенец перед тем, — но эти двое, занятые друг другом, его не услышали!

Он попробовал закрыть глаза, чтобы забыться, — и не сумел, глаз-то не было! — он вынужден был сидеть и тупо смотреть на кормление. Тогда он решил удалиться и шаровой молнией выбросился в окошко, не разбив — о, даже и не почувствовав стеклянной преграды, — и улетел под самую тучу, готовую рассыпаться на множество азбучных снежинок, которые сложатся внизу в слежавшиеся сугробы никем не понятых книг. Но дальнейшего пути не было: он размотал сам себя до предела… И в один миг очутился там же, откуда прянул: на стремени зыбки. Он что же — пришит к этому месту?! Сана пригляделся: начаток его проволочного тела тянется из правого уха младенца… Значит… значит он привязан к Нему?! Как эта гнусная спиральная пружина, лезущая из потолка, соединена с колыбелью, так и он — с Ним?..

Женщина в это время положила детеныша на место и, сунув ногу в новехоньком желтовато-белом туго натянутом шерстяном носке в петлю, стала качать зыбку, напевая:

— Ой-люлёши-люленьки, прилетели гуленьки, стали гульки ворковать, мою деточку качать… И-и!..

Каторжник — вот как это называется! Он — каторжанин, а это — место каторги. Остров. Земля! Впрочем, младенец мало чем отличается от него, он — тоже прикован к нему, Сане, хотя… хотя и не знает об этом. Пока.

Тут женщина решила перепеленать новорожденного — Сана с любопытством стал смотреть: под раскинутой треугольными крыльями байкой обнаружился дурашливый ситец, тоже откинутый влево и вправо; вздутый от мочи комок желтоватой марли, сунутый младенцу между не разгибавшихся ножек, женщина достала и вместе с мокрыми пеленками сбросила в угол — а на свету оказался знак пола. Это была девочка… Тьфу! Он готов был выругаться: только этого ему не хватало для полного каторжанского счастья! Оказаться на этапе с женщиной — а младенец рано или поздно, вернее в свой срок, станет ею, — врагу не пожелаешь! Впрочем, мелькнула позорная мыслишка, можно ведь освободиться раньше, не мотать срок до конца, это в его власти… Но Сана тут же отогнал зудящую мысль: да, в его власти, но… не положено!

Женщина вышла, оставив младенца — замотанного в тугие пелены, точно солдатская нога в портянки, — одного. Ребенок лежал, уставившись в дощатый потолок с темным лесным рисунком срубленных некогда сучьев — не имея возможности смотреть куда-либо еще.

Сана некоторое время понаблюдал за девочкой, а потом попытался заговорить — но, как и следовало ожидать, она его не услышала, а если услышала, то ни словечка не поняла, во всяком случае не ответила, даже взглядом… Пара фиалковых глаз и крохотный — точно третий глаз — роток, составляли равнобедренный треугольник лица, с перевернутой вершиной.

Тут он заметил, что с ребенком не все в порядке — знать, младенец не отрыгнул остатки молока, неопытная мать не подержала дитя столбиком, как положено, не положила на бочок, — и вот результат: сейчас ребенок — его подотчетный ребенок! — задохнется! Что же делать?

Он испытал вдруг подлинный ужас: этап, не успев начаться, мог закончиться… Хотя сам не далее как несколько минут назад — мечтал об этом… Но одно дело мечтать — а другое… Или мысль — его мысль — материальна, и желание тут же исполняется?.. Нужно что-то немедленно предпринять — но что?! Что он может сделать без рук, без ног?! Он юркнул в дверной проем, который принял вначале за раму картины, — и оказался в соседнем, пустующем помещении. Оттуда, уже сквозь мощную преграду печи, — искать легких путей не было времени, — рванул в кухонный кут: тут сидела разомлевшая преступная мать, преспокойно попивавшая чаёк пополам с козьим молоком!

Сана, не зная, что предпринять, не нашел ничего лучшего, как вломиться в правое ухо женщины — нырнул в барабанную полость и, миновав пещеру, по ушному лабиринту, через окно улитки и преддверный нерв проник в кору головного мозга. Там — голосом самой женщины — он запел колыбельную: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок и ухватит за Бочок, и ухватит за Бочок…»

«Ребенка нужно класть на бочок, а под спину — скатанный из пеленок валик…» — всплыла наконец у беспели спасительная мысль. Женщина тут же подхватилась — и кинулась к оставленному младенцу: тот уж почти задохся, мать подняла его, перевернула книзу головой и принялась трясти. Рвотные массы выкинуло наружу — глотка ребенка освободилась для дыхания, и девчонка тут же заверещала.

А Сана, пятясь как рак, выкатился из уха на волю — встряхнулся, постаравшись вернуть себе прежнее вихреобразное обличье: его заплело в чужой голове зигзагами, точно высокогорную дорогу.

Он так устал, что не заметил, как откинулся — в последний момент сумев все ж таки закатиться под кровать, чтоб никому не попасться под ноги.

Пришел он в себя от шума голосов и хлопанья дверей — над ним тюремной решеткой раскинулась проржавевшая сетка кровати, придавленная периной и провисшая посредине.

Младенец преспокойно спал в своей расписной зыбке. Сана скользнул в прихожую, взлетел — никем не замеченный — на голую, висевшую на длинном шнуре лампочку — и сверху принялся наблюдать за происходящим.

В дверь ввалилась, отдуваясь, бабка девочки Пелагея Ефремовна: пришла-де с базара, в Агрыз ходила, десять километров туда да десять обратно, ну-ка посчитай! А ведь не молоденькая уж, но, слава богу, все яйца продала, пошли нарасхват, ни одного не побила!

Мать младенца, суетясь, помогала бабке снять с плеч котомку, — кликали ее Лилькой. Не успела Пелагея опростать котомку и с толком рассказать про торговлю, как прибыли еще двое: младшая дочь Пелагеи и тетка девочки — Люция с мужем Венкой. Дядя и тетя небрежно, но с тайной гордостью вывалили на длинный стол, застланный клеенкой с выгоревшим рисунком, связки баранок, банки с тунцом и сгущенкой, пачку индийского чая: дескать, в заводской лавке продавали, на «Буммаше», и это еще что — Венке, дескать, со дня на день обещаются квартиру дать! Сана заметил, что и вторая сестра черевоста. Приглядевшись, он увидел и плод: тоже девчонка!

А Лильке было не до гостинцев, не до чужих квартир: не терпелось показать сестре новорожденную. И вот Люция поспешила в спальню-детскую и, склонившись над зыбкой, взвизгивая, принялась дивиться на невиданную и неслыханную красоту младенца: дескать, а чей это у нас такой носишечка, а чьи это у нас такие крошечные пальчики, а чей же это у нас ротанюшка… Сана успел спланировать ей на макушку и теперь хмурился: с каждым восторженным словом из глаз женщины сыпались и, буровя кожу его подопечной, проникали в тело — крохотные создания, похожие на пиявок с оскаленными личиками… Но Пелагея Ефремовна не дремала: она принялась сплевывать и стучать по столу, а после показала младшей дочери смачный кукиш: от чего микробные создания истаяли — и, в конце концов, бесследно растворились в кровотоке младенца.

— Чего ты мне кукиши-то кажешь? — возмутилась Люция.

Пелагея в ответ многозначительно заявила:

— Перо скрипит, бумага молчит…

— Я не бумага, — оскорбилась младшая дочка. — Это на Венкином заводе машины выпускают, которые бумагу будут делать, а я покамесь не бумага, на мне никто ничего не напишет… И молчать я не собираюсь! Лиль, а зачем ты ребенка в удмуртской зыбке держишь? — обратилась тут Люция к сестре, и, понизив голос, добавила: — Скажут, вотянка рыжая…

— С какого боку вотянка-то?! — изумилась мать младенца. — Андрей — русский, я — тоже. И не рыжая она вовсе, темненькая, вот смотри…

— Мало ли… Найдут, с какого… А волосики у девочки всё ж таки не черные — а каштановые. Эх, деревня вы, деревня! Не могли в Город за детской кроваткой съездить?!

— Да некогда было… — стала оправдываться Лилька. — Да еще найди-пойди в твоем Городе кроватку-то, не на каждом ведь углу их продают! И как ее тащить из Города? Лошадь надо просить в Леспромхозе: дадут — не дадут… А тут Маштаковы за так отдали зыбку. А что: красиво и удобно!..

Сана был совершенно с ней согласен; и еще: в древнем ромбическом узоре покрова зыбки ясно читалось, что зыбочник, в ней прописанный, будет крепко спать, весел будет и здоров.

— А как назвали ребенка? — подошел замешкавшийся где-то дядя.

И у Саны, как тотчас выяснилось, оказалась непереносимость на спиртной дух: он скатился с теткиной макушки, попытался вплестись в перекинутую на грудь косицу Люции, — но не сумел и упал на щеку младенца, где съежился в слезинку, окутанную туманом. И увидел произошедшее с дядей: пока женщины толклись возле ребенка, Венка успел сбегать в сенцы, там в медогонке была у него припрятана чекушка, — и хорошенько к ней приложиться.

— Пока никак, — отвечала Лилька. — Ждем отца.

Люция поинтересовалась, когда ж Андрей прибудет?..

Бабка Пелагея отвечала: дескать, батюшке все ведь некогда, экзамены взнуздали, гонят-погоняют, не дают поглядеть на дитёку!

— Сдаст — и приедет. Скоро уж, — говорила молодая мать. — Зато как выучится — будет журналистом!

— Хвастать — не косить: спина не болить! — тотчас откликнулась бабка и еще подбавила: — Кем хвалился — тем и подавился…

А Люция завистливо вздыхала: дескать, небось в столице будете жить — журналы ведь из Москвы поступают, только там их и печатают…

— А где ж еще-то?! — горделиво поводя плечами, отвечала Лилька. — На самой Красной площади и поселимся.

Дядя Венка вдруг стремительно вышел и вернулся с фотоаппаратом. Люция поглядела и покачала головой: дескать, вишь, фотик купил, ползарплаты истратил, теперь забавляется — чисто юный натуралист! Венка, примерившись, щелкнул сестер, склонившихся над зыбкой, после распеленатого младенца, на щеке которого слезинкой сиял Сана, который, по примеру сестер, попытался улыбнуться «вылетавшей птичке» — правда, безуспешно.

Сану очень заинтересовал аппарат, запечатлевающий людей в отрезанные миги, — он полетел вслед за Венкой, а тот велел бабке:

— Ну-ка, теща, улыбочку!

Пелагея, сидевшая на корточках подле печи и совавшая поленья в огонь, обратила к зятю лицо в дрожащих отсветах пламени и отмахнулась: дескать, вот еще — нашел, кого фотить, иди, дескать, девок сымай!

…В воскресенье Венка отправился проведать отца с матерью. Бабка Пелагея пошла в магазин за хлебом. А Люция уселась за ножную машинку и принялась сострачивать привезенное с собой шитье: широкое в поясе темно-синее штапельное платьице, с белым воротничком, заканчивавшимся тесемками. Лилька в смежной прихожей, примостившись с краю длинного стола, писала в общую тетрадку поурочные планы, то и дело обмакивая перо в чернильницу: пора было выходить на работу.

Люция, под стрекот чугунной, с выкованными узорными папоротниками, подножки, — которая стремительно гналась за тактом и то и дело вырывалась вперед, — чистым голоском выводила:

Чуть охрипший гудок парохода

Уплывает в таежную тьму,

Две девчонки танцуют, танцуют на палубе —

Звезды с неба летят на корму.

Сана заслушался: а голос вдруг вырос — и заполнил весь дом; даже Лилька, бросив свои планы, вышла из прихожей, встала в дверях — и принялась тихонечко вторить:

А река бежит, зовет куда-то,

Плывут сибирские-э девча-ата

Навстречу утренней заре

По Ангаре, по Ангаре!

Навстречу утренней заре

По Ангаре!

…Тетя с дядей к концу выходных скрылись в неведомом Городе, через пяток дней вернулись, опять уехали. А отец младенца все не являлся, зато понаведалась соседская девчонка Олька, заставившая Сану поволноваться.

Проскользнув в горницу с зыбкой, когда в ней никого, кроме него, не было, Олька на цыпочках прокралась к люльке и, склонив ухо к плечу, некоторое время изучающе рассматривала куксившегося младенца, потом, покачав головой, сказала:

— Не колмят тебя, да? Голодом молят… Ох, они нехолёсые! Ницё, сейцас мы это испла-авим, сейцас мы тебя нако-олмим… — сунула руку в кармашек рябенького пальтишки, достала кусочек хлебца, и, отщипывая от ломтя крупные крошки, принялась, к несказанному ужасу Саны, методично заталкивать их в рот изумленному младенцу.

Сана ласточкой облетел все помещения избы, облитые белым зимним светом, — но в доме никого, кроме кошки Мавры, томно развалившейся на лавке, не было. А от кошки — какой толк? Вырвался во двор — и здесь никого, наконец, за воротами он обнаружил бабку Пелагею, которая, сняв ведра с коромысла, как ни в чем не бывало разводила тары-бары с матерью Ольки. Сана, по уже проторенной дорожке, влетел в правое ухо старухи и, внедрившись в ее сознание — рассусоливать было некогда, — грозным голосом покойного Пелагеиного тятьки рявкнул:

— Гусыня зевастая! Всё ведь прозевашь — а ну живо домой!.. — Подумал и прибавил: — Серый волк под горой!

После третьего «волка» бабка Пелагея, не привыкшая внимать внутреннему голосу, все ж таки послушалась, распрощалась с соседкой — которая как раз хватилась своей бедокурной дочки, — и обе ринулись в дом, едва ведь поспели!

Когда изо рта младенца был выковырян последний кусок мякиша, едва не проникший в дыхательные пути, женщины, охая и стеная, повалились на кровать. Олька, которой досталось от матери по первое число, успела выскочить на улицу и баском, на одной ноте, ревела под окошком, время от времени прекращая рев — чтобы в паузы контрабандно полакомиться с узорчатой варежки свежевыпавшим снежком, отдающим запахом шерсти.

Бедному Сане — в отличие от часового, охраняющего секретный объект, на смену которому обязательно приходит другой часовой, — сменщика не было! И покоя тоже не было — ни днем, ни ночью. А ведь это только начало: младенец даже еще не ползает, лежит поленом. Впрочем, ему казалось, что первые дни — как и первые годы — самые тяжелые. Дальше небось легче будет…

Время, подтачиваемое кружением солнечного шара, неумолимо двигалось: девочка уж гулила, уже пыталась перевернуться на живот, — а отец младенца все не приезжал. Бабка Пелагея ворчала, что пора уж дать робёнку имя, а то станут кликать Безымкой. Сана знал, что у ребенка есть тайное рекло — мать с бабкой нарекли девочку Крошечкой (известно почему), мать, наедине с дочкой, так ее и звала, но при людях рекло произносить воспрещалось, требовалось официальное имя, которое запишут в свидетельстве о рождении и которым девчонку станет окликать в сяк и каждый.

Наконец, когда на очередные выходные вновь прибыли из Города тетя с дядей, субботним вечером, аккурат после бани, за длинным столом в прихожей собрался семейный совет.

Первой слово взяла Пелагея Ефремовна, которая сказала, дескать, ее бабушку звали Варварой, и многозначительно добавила: она-де с этим именем дожила до ста с лишним лет…

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! — тут же парировала Люция.

Лилька нерешительно сказала:

— А может, Ирина? Красивое имя…

Сане тоже понравилось.

— Будут звать Орина-дурочка, — поджала губы бабка Пелагея.

— Ну почему же, мама? — запротестовала Лилька. — Орина-дурочка уж померла давно, кто ее помнит?

— Я помню. Ты вон помнишь. Все помнят. И когда давно-то?! Всего только лет десять назад… Или восемь?! И после нее Орины боле не рождалось ведь. Как пить дать, скажут: вторая Орина-дурочка объявилась!

— Но это же совсем другое имя, — уперлась мать ребенка. — То — Орина, а это — Ирина…

— Какое другое — такое же!

Тетя Люция, покосившись на дядю Венку, — который, пока шли прения, под сурдинку замахнул уже пятую стопку самогонки, наливая себе из традиционного субботнего графина, — не вынесла и, прикрыв ладошкой очередной стопарик, напористо сказала:

— Очень, я вам скажу, красивое имя — Каллиста!

Раздосадованный дядя Венка воскликнул:

— Что это за имя такое — Каллиста?! — расцепил по одному женины пальцы, высвободил стопку, выдохнул, тут же опрокинул в себя — и скосоротился.

Люция, поджав губы, сказала:

— Это хорошее имя — греческое! Хозяйка квартирная, библиотекарша, говорила, что нимфа такая была в Греции… — И повернулась к сестре: — Если тебе, Лиль, не подходит, я тогда свою дочь так назову!

— У нас сын будет! — стукнул кулаком по столу Венка. — Василий!

— Ага, как дружок твой, Васька Сажин, алкаш, тоже еще — нашел Василия… Даже и не думай! Нашу девочку будут звать Каллистой! — и тетя Люция погладила себя по тугому, как барабан, животу.

— Саму зовут не пойми как, — проворчал, наливаясь мутной злостью, дядя, — и эту… тьфу!.. этого хочет…

— Ой, на себя-то бы оглянулся: Вениамин И…

— Сколько раз просил не называть меня по отчеству! — заорал дядя и во второй раз шваркнул кулаком по столу.

Тут Пелагея решила вмешаться в семейную сцену:

— Люция — это часть революции. С моей-то в один день и час парнишко народился — так мы и сговорились с его матерью: парня назвали Рева, а девка, значит, — Люция. Ну а вместе: Революция!

— Слыхали уж сто раз!.. — проворчал дядя Венка. — Да… ошибочка вышла…

— Ну да, — кивнула Лилька, — слово с ошибкой получилось: Ревалюция…

— Ошибочка в том, — уточнил дядя, — что Революции не получилось: она моя жена-то, не Ревина…

По лицу Люции судорога пробежала: изо всех сил тетя пыталась сдержаться, не произнести роковых слов, но не стерпела — и выговорила:

— Может, еще не поздно ошибочку эту исправить…

Дядя Венка обомлел, вытаращил глаза и, взревев как бык, вскочил, сдернул скатерть — постеленную ради субботнего собрания — со всем, что на ней стояло (успев, правда, на лету подхватить и аккуратно поставить на оголившийся стол ополовиненный графин), оглянулся — схватил подвернувшееся полено… Люция заверещала и через порог скакнула в сени, Пелагея Ефремовна, охнув, раскинула руки крестом, заслоняя собой дверь, но Венка свалил бабку, столкнул с пути викавшую Лильку и выскочил в сенцы, после во двор, и — за ворота, где неведомо куда неслась по снегу его босая жена.

Сана летающим диском метнулся следом, вломился в сознание дяди Венки, но тут все было так искажено и изгажено, что ему страшно сделалось… Задыхаясь от спиртного духу, который кромсал по-своему все его слова, Сана попытался стать голосом разума, по-матерински уговаривая Венку: дескать, беременная она, твой ведь ребенок-то в ней, будущее свое ты гробишь, что ты делаешь-то, Венка, опомнись! остановись! брось полено! не простишь ведь себе, изведешься, измаешься и вконец себя погубишь…

Напрасно…

— Бей, бей ее! Не ударишь — не простишь себе и вконец себя погубишь, — отдавалось в затуманенном мозгу.

Венка нагнал жену, прикрывавшую живот, у колодца, размахнулся — ребенок вертелся в утробе и так, и этак, пытаясь хоть как-то укрыться в безысходности норы… Но Венка тут саданул поленом — и попал по головке нерожденного…

Прибежала бабка Пелагея, следом Лилька: Люция сидела, косо привалясь к колодезному срубу, Венка, закрыв лицо руками, стоял над ней. Полено валялось у Люции в ногах, в окропленном кровью снегу.

Сана, чуть живой, выкатился из смрадных глубин Венкиного сознания — и рывками пополз к месту приписки.

Глава вторая

ДАРЩИКИ

Тетя Люция разрешилась мертвым младенцем. Сана смотрел на мертвушку со стремени неусыпно охраняемой зыбки. В раме-проеме тихой соседней комнаты, в глубине её, в углу дивана с лопнувшей пружиной, под сумеречным окошком лежал, замотанный в блекло-голубое рифленое покрывалко, навёнок. Картину смерти нельзя было закрыть — двери между смежными комнатами не имелось. Сана, удвоив бдительность, безотлучно сторожил своего младенца: боялся, что заскучавшая Каллиста может позвать двоюродную сестрицу с собой.

Время от времени откуда-то прибегал Венка, падал на колени и навзрыд плакал над тельцем, крича, что никогда больше у него не будет такой красивой дочки, не хотел отдавать тело, но, поддавшись уговорам бабки Пелагеи, все ж таки отдал. Мертвушку положили в сосновый гробик; трезвый как стеклышко отец повесил на грудь ФЭД и, откинув кружевной подзор с лица девочки, принялся самозабвенно щелкать неживую дочь: в профиль, анфас — на память.

Наконец мертвую увезли на кладбище, а живые стали приходить в себя и занялись неотложными делами. Днем Лилька съездила в район, записала дочку по-своему — Ириной, а ночью…

Сана просто изнемог в противоборстве с Каллистой, так и норовившей влететь в чужое помещение, чтобы «поиграть» с живой сестричкой — и теперь, расслабившись, отдыхал, отринув от себя все земные впечатления. Проще говоря, он стал вещью: вселился в фарфоровую фигурку Купальщицы, стоящую на этажерке, между матово поблескивавшим в лунном свете бурым медведем и белой фарфоровой гусыней, с красным носом и лапами; эти статуэтки на его памяти ни разу не трогали, даже пыль с них не стирали. А Купальщицу он выбрал потому, что мыслил себя человеком, но уж никак не птицей и не зверем…

А ровно в полночь — кукушка, порциями отмерявшая время, едва успела вернуться в часы — началось…

Форточка сама собой распахнулась — пожаловал тятька Пелагеи Ефрем Георгиевич, в порванном в клочки пиджаке и потертом картузе. Старик, явившийся первым, уселся во главе длинного стола, который оказался покрыт кумачовой скатертью и уставлен всякими лакомыми яствами и питиями. Только успел Ефрем Георгиевич взять в руку ложку, чтобы зачерпнуть наваристых штей, как к столу, подволакивая ногу, подтянулся солдат в пилотке с красной звездой и плащ-палатке. Поздоровался и представился: дескать, я со стороны отца именинницы, а звать-де меня Сашкой.

Не успели выпить за знакомство, как в трубе что-то завыло, заулюлюкало, и из печи — с танцевальными вывертами — выскочила настоящая дама: платье-то широкое, такое, что ближе чем на метр не подступишься, а на голове — розовая шляпа со стоячим пером, которое потолок метет. Правда, из-за того, что дама, подобно пирогу, выскочила из печи, подол ее белого платья был малость подкопчен, да и щека оказалась запачкана.

Ефрем Георгиевич, видать, водивший знакомство с дамой, — проворчал:

— Ну опять эта зараза, явилася! Вот как ведь чует!

Дама же, отряхнув подол, подернула голым плечом и сказала:

— Попрошу мне тута без «зараз»! — и, мило улыбнувшись Сашке, протянула ему руку над кринолинами: — Мими!

— Дедушка со стороны отца, — представился солдат.

Мими выпучила глаза и взвизгнула:

— Дедушка — ас виду такой хорошенький мальчик!

— Мне двадцать лет, — смутился Сашка и хлопнул рукой по лавке: — Садитесь, товарищ, — а взглянув в лицо расфуфыренной барыньки, учтиво заметил: —У вас пятнышко на щеке…

Мими ойкнула, достала из-за лифа кружевной платочек и бросилась к зеркалу, которое висело в простенке между окошками. Но, как и следовало ожидать, не увидела своего отражения и вскрикнула: дескать, ах, какая неудача, не видать пятна-то! И протянула платочек солдату, дескать, не затруднит ли вас… Сашка, без долгих разговоров, стер со щеки печную сажу и даже платочек выстирал под рукомойником и повесил на веревку подле печи — сушиться.

— Ах, какой галантный! — воскликнула счастливая Мими и, покосившись на Ефрема Георгиевича, добавила: — Не то что некоторые! — и наконец-таки уселась за стол, причем край своего пышного подола закинула Сашке на галифе.

Раздалось: дзынь, бряк — как вроде банку с вареньем расколотили — из сеней, обычным порядком, дверями, правда, споткнувшись на высоком пороге и чуть было не грохнувшись, ввалилась малорослая рябая девка-нищенка, замотанная в несколько платков, молча прошлепала к столу, уселась напротив Сашки и тут же принялась наворачивать за обе щеки. Ни со свиданьицем, ни доброй ночи — не сказала…

— Эта невежа — Марфа, — представил девку Ефрем Георгиевич.

А та только еще ниже склонилась над тарелкой, с хлюпаньем втягивая с ложки суп и с чавканьем жуя ноздреватый хлебушек. Старик покачал головой, вздохнул, после оглядел застолье, перевел взгляд на часы, откуда опять выскочила — без спросу взяв слово — кукушка, и спросил:

— Все, что ль? Или еще кто пожалует?..

Мими повела красивыми плечами, а Сашка сказал:

— Времени-то у нас, я так понимаю, не очень много — может, начнем собрание? Кто «за», прошу поднять руки…

Мими тут же вытянула напоказ свою беломраморную ручку — правда, оказалось, что под каждым ногтем у нее по черному полумесяцу. Марфа только поглядела из-под низко надвинутого платка — ничего не сказала и руки не подняла. А Ефрем Георгиевич одернул солдата: дескать, он тут человек новый, порядков не знает, поэтому должон слушаться приказов, председателем собраний завсегда бывает он, Ефрем, а солдат-де может протокол вести, ежели, конечно, грамоту знает…

Сашка пожал плечами: дескать, как не знать! Оглянулся в поисках письменных принадлежностей… Марфа молчком поднялась, принесла из соседнего помещения чернильницу-непроливайку, ручку с насадным пером и общую тетрадь в клеточку — правда, тетрадка была исписанная: с планами уроков, — и молча сложила все перед солдатом, предварительно сдвинув в сторону Сашкины обеденные приборы.

— Считаю собрание открытым, — начал председатель, но не успел договорить…

Сквозь щель в полу дымом просочился — но тут же материализовался еще один пришелец: тощий, как штакетина, и, как штакетина же, серый, побитый непогодой. Оглядевшись, новичок прошел и сел с торца стола, напротив Ефрема Георгиевича.

— А вы кто ж такой будете? — спросила Мими. — Назовитесь уж… А то как-то…

Мужик, прикрывавший горстью нос со ртом — как будто у него была волчья пасть да заячья губа, — несколько раз надсадно вдохнул-выдохнул и, не глядя на председателя, резонирующим голосом — как вроде в горле у него был пристроен бурятский народный инструмент хур — протренькал:

— Я тоже со стороны отца, только по другой линии… прадед я… Сорок дней всего как… Рак гортани. Ничего пока не знаю… Вот прислали сюда…

— Ладно, — кивнул Ефрем Георгиевич и поднялся. — Думаю, все в сборе! Тогда, пожалуй, продолжим! Итак, на повестке ночи у нас один вопрос: о выделении дажбы новоназванной Ирине свет Андреевне. Слово предоставляется…

— Я, я хочу сказать! — вызднулась с места Мими.

Но председатель щелкнул ее ложкой по лбу — не выскакивай без спросу — и с мрачным видом оглядел собрание:

— Слово предоставляется… Марфуше.

Рябая девка поперхнулась, закашлялась, поднялась и, отхекнувшись в последний раз, сказала:

— Я, значить, хочу наградить новопоселенку красовитостью, чтобы, значить, была девка — кровь с молоком…

— Хорошо, — кивнул председатель. — Это всё?

Марфа кивнула, села на место и вновь принялась с присвистом хлебать шти. Солдат старательно заносил все сказанные слова в тетрадку — писал наискось, поверх поурочных планов (тема урока: плюсквамперфект — предпрошедшее время). Мими в нетерпении постукивала носком туфельки по длинному бруску, с-под низу крепившему стол. Ефрем Георгиевич, с одобрением поглядывая на радивость секретаря, спросил у собравшихся:

— У кого еще какие предложения касательно нашего вопроса?

Мими потерла шишку на лбу и смолчала, а Сашка, оставив писанину, поднял руку: дескать, можно мне? Председатель кивнул, солдат встал, запахнулся поплотнее в плащ-палатку и произнес:

— Пускай отважной будет, женщине это тоже пригодится… Ну, такой вот: которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет»! И еще чтобы верная была.

И Сашка с чувством прочитал стих:

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди.

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди меня, и я вернусь

Всем смертям назло…

Мими, забыв про карающую ложку, восторженно воскликнула:

— А я как раз такой ведь была!.. Готова была ждать хоть вечность! Да только… пришлось пойти по скользкой дорожке… Продал меня ухажер в… один дом, нет, не хочу вспоминать — тошнехонько!.. И я знаете что хочу дать имениннице…

— Дать — не устать, да было бы что! — со значением произнес тут Ефрем Георгиевич, но после благосклонно кивнул: дескать, ладно уж — говори, разрешаю, правда, торопливым шепотком прибавил: — И желательно, чтоб никаких носов! У ней уж есть нос. А то опять будут два носа, как в тот-то раз…

И Мими, несколько подумав, сказала:

— Послушливая пускай будет — вот что, трудолюбивая и… скромница. И… и еще чтобы никто никогда не возвел на именинницу клеветы, как на меня когда-то…

Ефрем Георгиевич крякнул одобрительно — видать, никак не ожидал от Мими такого подарка, и все взгляды обратились к новичку.

— Я?! — мужик, по-прежнему прикрывавший низ лица ладонью, поднялся и заиграл на своем горловом инструменте: — Ну что… Хочу пожелать правнучке, чтобы… не довелось ей поднять руку на… божью тварь: ни на человека, ни на собаку… Вот такое есть мое пожелание!

Сашка же, сев на место, вновь строчил в общую тетрадь — только переворачиваемые страницы шелестели; Мими, пытаясь прочесть, что там, заглядывала к соседу из-за локтя, запахнутого плащ-палаткой.

— Хорошо, — поднялся председатель. — Видать, все высказались… Теперь я скажу свое слово… У нас в роду, это многим известно, черта есть: поперечливость, али, по-другому сказать — упрямство! Может, и хорошая черта — но… это с какого боку поглядеть… Много она нашему брату и сестре напастей принесла и бед… Я через то упрямство, можно сказать, раньше, чем надо, свет покинул — на эту сторону перешел… Говорили мне, что больше надо брать сопровождающих, когда мы обоз-то с хлебом для рабочих везли… А я, дурак, настоял на своем — нет, сами-де управимся: вдвоем с племянником… Чего, дескать, бояться-то, кого?! И вроде уж не вовсе голодный год-то был, 34-й… А вот… Бандиты напали, думаю, что из Зонова, это село завсегда было бедокурное, и много их оказалось против нас-то двоих! Племянника сзади схватили за пиджак (а пиджак я ему свой дал на выход, дескать, в Город ведь едем!), велик он ему был, да и не застегнут спереди, племяш взмахнул руками, выскочил из рукавов-то, и — дёру, только пиджачина у гадов и остался… Обрезов-то, ружей-то не было у кулаков, а бегал племяш будь здоров: не догнали! Через лес махнул, и — на станцию, а там телефон имелся, позвонил куда надо… Приехали — да… не поспели… Вот: всего ножиками истыкали, сорок две колотых и резаных раны!

Ефрем Георгиевич не стал пиджачную рванину распахивать, только подернул плечами — и из порезов кровь стала сочиться, пропитала ткань, закапала на пол, хоть ковшик подставляй…

Отжав полы пиджака, а руки вымыв под рукомойником, председатель договорил:

— Так вот, мое пожелание имениннице такое: чтобы не было у ней родовой нашей черты, поперечливости-то этой!.. Ну и… вдобавок к этому хочу пожелать, чтобы грамоту знала…

— Сейчас они все грамоту-то знают, — не отнимая руки от лица, задребезжал новичок. — Поголовная грамотность ведь у нас…

— Ну что ж… — почесал в голове председатель. — А тогда… пущай вот что: богатой пущай будет и это… и знаменитой! На рожке пущай дудит лучше всякого пастуха!

Все захлопали — даже Марфа оторвалась от штей, а Мими, вскочив, в ажиотаже закричала:

— Шампанского! И — в Яму! — и своим крашеным розовым пером, прикрепленным к залихватской шляпке, смела паутину в потолочном углу, разорвав паучью растяжку. Паучок по полупрозрачному канатику принялся спускаться вниз — и повис над столом.

И шампанское тут же явилось, пробка сама собой торкнула в потолок, бутылка резко накренилась — и в подставленные бокалы с шипением полилась пенная пузырчатая жидкость (паучок еле спасся, резко взяв вправо). Но не успели дарщики опорожнить бокалы — Марфа, прежде чем выпить, недоверчиво принюхивалась к жидкости, — как вдруг…

Сана — нелегально, агентом охранного отделения присутствовавший на сходке, — увидел, что фарфоровый медведь, стоявший по левую сторону от него, с поднятой лапой, которой он собирался шваркнуть по рыбине, неосмотрительно высунувшей из фарфоровой проруби голову, задрожал, по всему медвежьему телу трещины пошли, как будто внутри статуэтки шевелилось, пытаясь выбраться, что-то невместимое, и… разлетелся косолапый ранящими осколками по комнатам.

А с этажерки спрыгнула на диван, а после соскочила на пол, упав и сильно расшибив коленку… Каллиста. Голубое покрывалко было надето на мертвушку, как туника, на головке кружевной чепчик, а личико искажено болью и смертельной злобой.

Каллиста, неумело перебирая никогда не ходившими кривенькими ножками, побежала в смежную комнату, вскарабкалась на свободный стул, и потянула ручонку к бокалу Мими.

— Кто это?! — воскликнула дама, отводя бокал с шампанским в сторону.

Мертвушка заплакала — уа, уа, уа — и прошамкала беззубым ртом:

— А поцему меня не пожвали? Шоблались тут, подалки лаждают, шампаншкое глушат, а меня не жовут?! Шами-то пили-ели в швоей жизни, школько хотели, а я? Я ведь тоже хоцу, я-то никогда уж не поплобую шампаншкого, и вообще ницего… Даже молоцка мамкиного… а-а-а-а…

— Я тоже этой гадости никогда не пробовала, — сказала Марфа, кивая на шампанское. — И нисколь не жалею!

— А я жалею! — с перекошенным личиком закричала Каллиста. — И меня — поцему не пожвали?! Поцему? А? — мертвушка положила подбородок на край стола.

— Сюда никого не зовут, все сами приходят, по своему желанию, — сказал Ефрем Георгиевич.

Марфа закивала, наклонилась над девочкой и горячо зашептала:

— Вот и ты пришла, невинно убиенная, ангельская душа… Мы с тобой обои пострадавшие… У меня головушка-то тоже ведь пробитая… Да и Ефрем с Сашкой-солдатом — которого на войне стрелили, — мученики. Только мы с имя много чего повидали перед смертью, а ты в неведении осталась, удачница ты! Зла не видела земного! На небо полетишь!

Паучок, сорвавшийся было с паутинки, отыскал уцелевший обрывок и, перебравшись на него с круглого края бутылки, отважно пополз кверху, на ходу хозяйственно сматывая паутинный канат себе в брюхо; полз циркач под самым носом Мими. Та скосила глаза и некоторое время наблюдала, а когда невежа перелез ей на нос, взвизгнула и, прихлопнув паучка, затараторила: а я, дескать, тоже мученица, ну и что, что от венериной болезни погибшая, а не от топора! Думаете-де, сладко без носу-то ходить, когда все в тебя пальцем тычут? Ох, горько это, а заживо-то гнить да смердеть еще гаже! Смерти-то ждешь, как избавленьица! — и пощупала свой носик — на месте ли он (нос, в отличие от паучка, был цел).

— А кто от рака помрет — тот тоже мученик, мне так сказали! — вмешался мужик с голосом-инструментом. — Мне обещали, что я своим нечеловеческим страданьем перечеркнул грех…

— Кто сказал? — машинально переспросил председатель.

— Ну, так… — замялся новичок. — Люди сказали…

Мими стала хохотать, а мужик, покосившись на нее, загорячился и, отняв руку от лица, — которое оказалось вполне обычным: ни волчьей пасти, ни заячьей губы, ни даже страшных следов раковой опухоли не имелось, — протрубил:

— Из верных источников стало известно! Мне передали… Мне обещали! Бояться, мол, нечего!

— Ну, раз обеща-али, — протянул Ефрем Георгиевич и направился к новичку.

А тот вновь прикрылся ладонью, пробормотав: дескать, у меня трубка в горле специальная, с ней и похоронили…

Тут председателя отвлекла забытая было Каллиста, она с ножками взобралась на стул и махнула ручонкой в сторону последней горенки, где в своей чудесной зыбке благополучно дрых младенец, прокричав:

— Вы к ней плилетели на именины! И день ложденья у ней есть, а у меня нету — только день смелти! Ко мне никто никогды не плидёт… И даже стишков я не знаю никаких — лассказать не могу! Только песенку могу вам спеть, котолую мамка пела… — Мертвушка встала, руки по швам, и затянула: — А лека бежит, зовет куда-то, плывут сибилские девца-ата навстлецу утленней зале, по Ангале, по Ангале, навстлецу утленней зале — по Ангале!

Исполнив, что смогла, Каллиста поклонилась публике и, сорвав жидкие аплодисменты, продолжила:

— Я бедная, отцом в утлобе убитая. Но я тоже хоцу подалоцек сестлице сделать, да… Я, хоть убитая, но я добленькая, да! Пускай… пускай она тоже не оцень много повидает зла на земле…

Сана внутри своей Купальщицы вздохнул с облегчением, но мертвушка тут с торжеством договорила:

— И вообще всего… Пускай сестлицу велетёнышко уколет, когда ей семь годоцков исполнится — и она умлёт!

Все дружно ахнули, а Сана, заторопившись, с большим трудом нашел выход из фарфоровой статуэтки, оказавшийся в пятке Купальщицы.

Мертвушка же, отбивая ножками радостную дробь, хвастливо договаривала:

— Вот какой у меня холёсый подалоцек! Вот какая я добленькая девоцка!

Сана же вихрем прилетел к столу, от волнения забыв, что выглядит не человеком, и не подумав: вдруг и эти не увидят его… А главное: не услышат…

Но эти увидели. И услышали.

Сана, заклубившись перед лицом председателя, торопясь, выговорил:

— Прошу слова!

Ефрем Георгиевич быстро кивнул: говори-де.

— Заключительное слово! — воскликнул Сана. — Она не умрет — только три дня будет спать беспробудным сном. Вот мой дар! Я последний сказал! Мое слово последнее! — но, увидев скептические мины на лицах слушателей, понял, что этого мало, чтобы перебить пожелание Каллисты, и упавшим голосом добавил: — Да, и, конечно, все ваши дары пойдут прахом — после семи-то лет… Не станет она ни красавицей, ни скромницей, ни трудолюбием не будет отличаться, ни послушанием, ни отвагой, ни верностью, богата и знаменита тоже не будет… И… родовое упрямство будет налицо…

— Ничего, зато жить будет! — воскликнул Сашка-солдат, подняв голову от протокола ночного заседания.

А Сана — про себя уже — добавил: «Разве только иногда — редко-редко — проблески будут: ведь что-то же должно остаться, какие-то следы дажбы…»

А Каллиста принялась тут плакать, не утирая слезок, которые капали и капали в пустой бокал, взятый мертвушкой со стола.

Мими тоже разревелась — дескать, бедная, бедная девочка, но кого она жалела: живую или мертвую — Сана не понял.

— Хорошо хоть грамотной станет, — пробормотал председатель и вгляделся в Сану: — А ты кто ж таков будешь?

Сана пожал несуществующими плечами: он бы и сам хотел это знать.

— Вроде не из наших, — задумчиво сказала Мими и, сняв с веревки высохший платочек, старательно высморкалась и засунула платок за край лифа.

Но тут скончавшийся от рака вновь подал свой странный инструментальный голос:

— И… и… и она что ж — убивицей станет?! Нет, не надо… Зачем я… Зачем я пожелал… Отказываюсь, ничего не хочу, никаких поблажек мне не надо, заберите назад ваши обещанья-а! — мужик задрал голову кверху и затрубил горлом на одной ноте.

— Да успокойтесь вы, что ж так кричать-то! — подбежала к новичку Мими и, схватив бокал со слезками Каллисты, подала горлопевцу: — Вот, выпейте валерьяночки!

Тот одним глотком замахнул слезную жидкость. А переставшая плакать мертвушка спрашивала:

— А подалоцки тогда кому? Такие холёсые подалки, они — кому?! Пускай тогда они моей лодной сестлёнке достанутся! Я ей пеледаю ваши далы — вот так вот!

— Ну, не все дары-то, — сказал Сашка. — Ведь некоторые из дарщиков к твоей будущей сестрице никакого отношения не имеют…

— Пускай сначала родится, именуется, а там поглядим, — качнул головой Ефрем Георгиевич. Все это время он пристально вглядывался в ракового новичка.

Солдат вновь отвлек его, попросив расписаться под протоколом собрания, председатель поставил свою подпись: косой крест и, сунув тетрадку Сашке, подошел к мужику (который вновь прикрылся горстью), отодвинул ладонь от лица и вдруг воскликнул:

— А ведь я тебя знаю, гусь! Я тебя узнал, чертова ты колода! Ты — зоновский?! Ты… ты… это ты меня ножиком резал… Из-за хлеба… Ты — один из них!

Тихо стало в комнате. И тут кукушка, четвертями отмерявшая время, выскочила из своего часового гнезда и принялась выводить механическое «ку-ку». Все глянули на циферблат… Четыре часа! И в миг их не стало в избе, да и стол опустел от яств: ни шампанского, ни штей, даже хлебные крошки исчезли, да и красная скатерка, собравшись, как скатерть-самобранка, пропала.

Только Сана вихрем вился над остроугольным — с изнаночной вмятиной морды — осколком фарфорового медведя, угодившим в зыбку, где спал младенец; белый осколок, распоровши ткань, засел в рядне и в промежутке лыкового плетенья, возле виска Ирины.

А может, то не медведь был вовсе — а большая медведица…

Глава третья

ЗАТЕСИ

Отец девочки так и не появился, вместо себя прислал бумагу в конверте, с левой стороны прямоугольника был изображен длинноволосый первопечатник Иван Федоров. Письмо, исписанное нервным мелким почерком, Лилька, прочтя, сноровисто сунула в печь. Ходила несколько дней зареванная — даже на работу не пошла, сказавшись больной. А когда бабка Пелагея — которой почтальонка Зоя Маштакова доложила о письме зятя-студента — стала выспрашивать, чего ж зятек понаписал, Лилька твердо отвечала, что Андрей зовет ее в Свердловск; из общежития-де уйду, надоело, мол, оно, комнату снимем, но дочку, дескать, оставь покамесь у матери, поживем для себя…

— Но, — заикнулась Лилька, — ты ведь меня, мама, знаешь, разве ж я могу оставить ребенка, хоть и на время! Я ему написала, что не поеду… И… думаю, я правильно поступила…

— Дура! — тут же откликнулась бабка Пелагея. — Поезжай сейчас же! Пригляжу я за дитем-от! А то одна ведь останешься, помяни мое слово, найдет себе в Свердловске институтку, если уже не нашел… Говорила я тебе: не пускай парня одного, езжай с ним… Как-нибудь бы… А сейчас что… Хотела ехать дале, да кони стали! Взяла моложе себя, разве ж это дело?! — попрекнула Пелагея.

— На два года всего моложе-то! — вякнула Лилька.

— На два с половиной! — уточнила въедливая Пелагея Ефремовна. — Не нагулялся он еще! Двадцать лет — какой из него отец?.. А тебе уж двадцать три стукнуло! И дите останется безотцовщиной, ох ведь! Давай-ко собирайся… Да звал ли он тебя, Лиль? — всполошилась тут Пелагея.

— Да звал, звал, — отводя глаза, отвечала Лилька. — Пойду погляжу, как там Крошечка… — И в дверях уж бросила: — Не поеду я…

Пелагея Ефремовна хмыкнула и головой покачала.

После того как младенца записали Ириной, бабка долгонько не подходила к зыбке и, как уверился Сана, осталась в твердом убеждении, что судьба девочки предрешена: не только слыть ей дурочкой, но и быть… Но делать нечего: мать младенца по полдня скрывалась на работе — приходилось дитенка спать укладывать, кормить-поить, держать над тазиком, выносить на волю…

Иногда Пелагея с ребенком на руках прогуливалась в сторону фельдшерского пункта, откуда незадолго до рождения внучки была, против воли, выдворена на пенсию, но в медпункт, где орудовала новая фельдшерица, отнюдь не заходила, а, скроив брезгливую мину, проходила мимо: к четырехквартирному бараку, где жила ее подруга Нюра Абросимова.

Дома Пелагея сажала ребенка на стол, спиной к простенку, и кормила, старательно подувая в ложку с кашей. Крошечка разевала роток буквой О, всякий раз подаваясь навстречу ложке с манкой. После бабка утирала изгваздавшейся девочке лицо и руки, меняла распашонку и, усадив в угол дивана, совала единственную погремушку. Крошечка размахивала длиннохвостым оранжевым попугаем на манер шашки, которой орудует лихой рубака, — при этом погремушка издавала мелкий звучок сыпавшихся внутри попугайного пуза горошин. Когда пластмассовой погремушкой попадало бабушке в голову, Пелагея Ефремовна, упрятав лицо в ладони, принималась понарошку подхныкивать, наблюдая за ребенком из-за раздвинутых пальцев: Крошечка, вытаращив круглые глазищи, роняла попугая и принималась вторить бабке.

— Вот ведь! Какой робёнок-от жалостный! — качала головой Пелагея Ефремовна. — Блаженная будет… Одно слово: Орина!

«Тра-та-та, тра-та-та, вышла кошка за кота, за Кота Котовича, за Петра Петровича! — будучи в хорошем настроении напевала Пелагея, подметывая внучку к сосновому потолку. — Думала за барина, а вышла… за татарина!»

Крошечка была рада-радехонька открывшейся для кошки жизненной перспективе и взахлеб хохотала, показывая все шесть репяных зубков; но кошка Мавра, развалившаяся на этажерке, вовсе не одобряла такого веселья, с высокомерным прищуром наблюдая за людьми.

Сана блаженствовал, видя, что все идет ладом, что — до семи годков — с его подопечной все и впрямь будет, пожалуй что, в порядке, можно не беспокоиться. Он решил, что имеет право на заслуженный (будущей деятельностью) отпуск, что можно на годы укрыться в уютных пустотах никому не нужной Купальщицы. Но не тут-то было!

Как-то Лилька оставила младенца на кровати, и Крошечка, переворачиваясь на живот, умудрилась скатиться в промежуток между койкой и стеной, зависнув на плечах так, что одна голова с длинным — в точности как у запорожца — хохлом торчала наружу. Обеспокоенный Сана вынужден был выбраться из своего укрытия: он уселся на спинку кровати, сверху наблюдая за висящей девочкой, ждал, что Лилька вот-вот появится, но время шло — а мать все не приходила… Ребенок почему-то не кричал, а только кряхтел, видать, решившись стоически вынести посланное испытание, а может, Крошечка просто силы сберегала.

Личико младенца приняло уж синюшный оттенок — Сана увидал, как в окошко, в сбитом набекрень чепчике, с беззубой улыбкой на лице лезет Каллиста, протягивая сестренке руку, дескать, пошли-ка, милая, со мной… Сана заорал во всю мочь: «Лилька!» И мать — неужто услыхала его! — вбежала в комнату и выдернула дите из ловушки. Каллиста, в досаде стукнув кулачишком по подоконнику, убралась восвояси.

Сана, хоть и понял, что, пожалуй, с девочкой — до семи лет — и вправду ничего критического не случится, но все ж таки решил в другой раз не доводить дела до такой крайности. Дажба дажбой, а кто его знает, что там у ней на Роду-то написано… Всякое ведь бывает: а вдруг кто-нибудь там, наверху, что-нибудь перепутал, скажем, не внес вовремя нужные исправления в бухгалтерскую книгу. А кто после отвечать будет, когда дебет с кредитом не сойдется?!

Когда Крошечка — почему-то не пожелавшая ползать — поднялась на слабенькие ножки и стала пробовать ходить, тревоги Саны с каждым новым шагом младенца стали умножаться.

Вот отважная путница решилась в одиночку пересечь чудовищное расстояние от Спальни — где находилась в данный момент — до Кухни, откуда доносился двоящийся голос матери-бабки, а также зов свежеиспеченного хлебушка, которому никак нельзя было противиться.

Крошечка, перебирая руками по пологу пестро расцвеченной кровати, добралась до зыбки и уцепилась за нее — но едва не оказалась унесена под потолок к темным созвездиям сучковых узоров. От неверной зыбки-Рух — пять шагов до дверного проема девочка перебежала не держась ни за что; почти упав, схватилась за дверной наличник и остановилась на распутье… Налево пойти: миновать только угол — до следующего дверного проема, но тут горячая скала-печь вдоль дороги… Направо пойти: придется обойти по внутренней стороне букву П с многочисленными препятствиями: шифоньер, круглый стол, застланный ненадежной скатеркой, швейную машинку, фикус в кадке, диван, этажерку..

Крошечка выбрала — на первый раз — кратчайший путь: обогнула выступ сундука в зазубринах отошедших кое-где железных полосочек, составляющих ромбовый узор, который предстояло еще изучить, и, чудом не оцарапав ни ладоней, ни коленок, носом уперлась в монолит белой печи, оказавшейся всего только теплой… И тут уж, вдоль печки, а после вдоль дощатой перегородки, немного не доходившей до потолка, путница добралась до следующего дверного проема, открывавшего взорам прихожую, с входной дверью, поднимавшейся за высоким голубым порогом. Дверь со стороны сеней была обита дерматином, с подстежкой из ваты. Из сенцев был выход в неизученный мир двора, а уж оттуда воротами можно было выскользнуть в неохватный хаос улицы… Но об этом пока лучше и не думать… По обратной стороне той же перегородки Крошечка вновь вышла к печи, оказавшейся осью дома, обогнула теплый угол, и вдоль линии жаркого экватора впервые! на своих ногах! вошла в царство Кухни, и тут замерла, чтобы перевести дух и по достоинству оценить собственный подвиг…

— Ой! Крошечка! Сама пришла! Надо же! — раздались возгласы пораженных аборигенов, в которых легко можно было распознать мать с бабкой. Мать присела, раскинув навстречу Крошечке руки — в которые усталая путница сломя голову и кинулась, а после получила вожделенный кусок теплой коричневой горбушки свежеиспеченного хлеба нынешнего Утра, каковой и принялась перетирать мышиными зубками и мусолить беззубыми деснами.

Сана, издали наблюдавший за путешествием, вздохнул с облегчением. Крутясь внутри облюбованной Купальщицы, точно собака, пытающаяся поймать собственный хвост, он изо всех сил старался вспомнить, кто он такой, почему оказался здесь, за что ему — это?! Но — безуспешно. Он знал, в чем состоит его долг, а также чего он не должен делать — но только и всего. И всякий раз, когда ему казалось, что он вот-вот вспомнит — случалась очередная неприятность с ребенком, вынуждавшая его покинуть укрытие и начать действовать.

Наконец он решил — по возможности — обезопасить девочку от различных могущих с ней случиться напастей, с тем чтобы поменьше отвлекаться на заботы о Крошечке, а для этого нужно было договориться с обладателями болезненно острых углов, а также тех, чье положение в доме было особенно шатким или подозрительно скользким.

Первым в его списке значился половик, сплетенный из тряпичных остатков… Строго говоря, половиков было шесть, и каждый Крошечка своими неуверенными шагами могла сбуровить — и, приложившись лбом или затылком об пол, получить тяжкое увечье, несовместимое с жизнью. Среди половиков был главарь — старый, исхоженный вдоль и поперек, истертый до неразличимости рисунков, заключенных в каждую параллельную полосу, — звали которого Половец (по субботам половики исполняли во дворе половецкие пляски). Когда Сана попросил главаря вытягиваться в струнку при вступлении Крошечки на первую же из его полос, обещая за это долгую жизнь в доме, Половец изогнул спину радугой — будто из него пыль вытрясали — и, повисев так некоторое время, упал на место и согласился, правда с одним условием: что такая же долгая участь ожидает его собратьев. Сана, тяжко про себя вздыхая, обещался замолвить словечко за каждый из половиков.

С печью, считавшей девочку чем-то вроде кастрюльки, с которой хозяйка Пелагея носится по всему дому, а в печь отнюдь не сажает, и, даже напротив, выносит на волю, или же ухватом, вздумавшим ходить кверху тормашками, он легко договорился. Сундук и другие громоздкие вещи также пошли на контакт, равно как могущие упасть Крошечке на голову банки, по горло наполненные водой, с пестро-взлохмаченными головами букетов (в глаза бросались лаковые лютики, цикорий цвета синьки, зоревые маки); толстые немецко-русские и русско-немецкие словари, стоящие на этажерке; часы, висевшие на ржавом гвозде; чугунки, воинственные на вид сечки и т. п. Согласилась не пришивать девочке пальцы в обмен на то, что в будущем Ирина задаст ей работу, — швейная машинка. Мясорубка выпросила на десятилетие вперед возможность крутить котлеты, а за это покудова не перемалывать Крошечке пальчики. Иголки, при приближении к ним девочки, обещались провалиться между половицами; ножницы — не раззявливать железный клюв; ножи — повертываться к ней тупым концом; вилки — не колоть глаза; розетки — не пускать в свои темные электрические зевы развиленные указательный и средний (как раз подходящего для розеток размера); кипяток обещал не обварить Крошечку, а огонь — не обжечь.

Но со всеми-то ведь не договоришься!.. Были в доме создания, продраться в суть которых Сане не удавалось, а значит, он не имел возможности обратиться к ним как положено.

Например, радиоприемник, стоявший на самом краю стола, ничего Сане не обещал…

Приемник, волшебным поворотом круглой ручки до щелчка, начинал разговаривать, и остановить его можно было только той же ручкой, повернутой в обратную сторону до другого щелчка. В определенное время он обращался к слушателям с одними и теми же заговорными словами: «Здравствуй, мой маленький дружок… Сегодня я расскажу тебе сказку…», и вкрадчивый этот голос вызывал такой внутренний трепет, такое доверие, был так притягателен, что Крошечка, научившаяся к двум годам говорить и слушать, четверть часа (пока шла передача) сидела не шевелясь, завороженная, прильнув ухом к кругу, затянутому коричневым рядном, откуда исходил чарующий голос. Однажды, когда голос, рассказывавший сказки, сменился — как обычно — вестями с полей, девочка раскапризничалась, стала проситься в «радивое»: дескать, она там будет жить! И только Лилькин вопрос: «А как же я?», я ведь тут останусь, что ж ты одна в радио пойдешь, без мамы, я ведь плакать тут буду без тебя и рыдать — остановил ребенка. Крошечка, скрепя сердце, решила — пока что — остаться дома.

А как-то любознательное дитя умудрилось выдвинуть нижний ящик шифоньера, в котором — среди прочего — хранились лекарства, достала пузырек с крайне привлекательными на вид таблетками, приняв их за утаенные от нее конфеты, ловко отвинтила крышку и — пока никто не увидал и не отнял — принялась горстями запихивать кругляшки себе в рот. Сана проделал свой обычный маневр: влетел в ухо Пелагеи Ефремовны, стряпавшей на кухне пельмени, и отыскал в голове бабушки подходящее воспоминанье… Два бывших зэка, жившие в бараках на поселении, выпрашивали у нее морфий. Высоченные такие литовцы, краси-вы-е! Вошли в фельдшерский пункт и с порога бухнулись на колени: давай упаковку — и все тут! А когда она отказалась давать лекарство, поднялись (уперлись льняными макушками в потолок) и грозиться начали: дескать, голову тебе срубим, шалашовка белохалатная, закопаем под сосной, никто и не узнает, берегись, дескать, мензурка паршивая!.. Жить хочешь — давай морфий, и все! Пелагея, хоть была разъяренным просителям до пупа, наркотическое средство — с помощью которого зеленые братья, видать, хотели проникнуть в свои литовские леса — не дала. «Морфий!.. Лекарства-то в ящике, внизу лежат! Как бы ведь Крошечка…» — скалка вывалилась из рук, бабка понеслась к шифоньеру, отняла пузырек, затолкала пальцы в зев ребенка и вызвала рвоту. Целый фонтан таблеток в смеси с полупереваренной манной кашей залепил бабушке лицо, так что пришлось продирать глаза, отплевываться и отсмаркиваться.

Однажды Пелагея Ефремовна, как обычно, отправилась с Крошечкой в магазин: идти до него — два шага, всего только нужно обогнуть угол собственного огорода, забранного березовыми кольями, одетыми в бело-черную рванину (верх ограды идет волнами), и завернуть к истоптанному деревянному крыльцу. Бабка вела внучку, в другой руке держала авоську, а Сана неприметной собачонкой на поводке летел впереди них, отлично зная дорогу: только что не лаял.

Пока Пелагея в сумраке магазина дожидалась своей очереди, Крошечка — на промтоварной стороне — не теряя времени даром, поднялась на цыпочки, расплющила нос о застекленную пологую витрину, разглядывая круглые картонные коробочки сыпучей пудры с наляпанной на них Кармен (которые вызвали у девочки целый рой разнообразных мечтаний), куски земляничного мыла, терпко пахнущие даже сквозь стекло, бутылки с тройным одеколоном, похожим на мочу, черно-лаковые резиновые калоши с розовой пастью и прочие столь же изумительные вещи. Сана, нахально влезший без очереди, сидел на одной из чашечек весов, которые имели гусиные головы: когда железные клювы соприкасались, чаши были уравновешены, если же на дно алюминиевой тарелки клали, к примеру, халву в волглом серобумажном пакете, один из гусей с важным видом возносился выше своего товарища, и чтоб уровнять их, на другую чашу приходилось ставить соответствующую гирю. Сана на вес халвы — или хамсы — никоим образом не влиял.

Отстояв очередь, Пелагея Ефремовна купила пару буханок хлеба, каждая в полтора раза больше обычной, — хлеб этот, пышный, ноздреватый, необычайно вкусный, выпекал леспромхозовский Пекарь Анатолий Казанкин, и Люция с Венкой всякий раз сетками волокли в Город здешний хлебушек, который не черствел аж до пятницы, — кило соленой хамсы, чекушку подсолнечного масла, кило твердокаменного кускового сахара (приходилось разбивать его кайлом) и двести граммов конфет «Гусиные лапки». Продавщице Тасе — матери Ольки, которая когда-то накормила Крошечку крошками — некогда было обстоятельно поговорить с Ефремовной, перекинулись всего парой словечек. Но разговорчивая бабушка Пелагея все ж таки урвала свое, встретив на обратном пути товарок из бараков, каждая из которых была ей видна наскрозь, почти как Господу Богу: у одной она приняла шестерых ребятишек, другую излечила от дурной болезни, а третью и вовсе вытащила с того света.

Крошечке скучно стало путаться в темных юбках, с задранной головой выслушивая высокие речи, она решила дожидаться бабушку на бревнах, сложенных у глухой стены баньки, обращенной к улице. Это были мрачные, потрескавшиеся после многолетней лежки тесаные сосновые стволы, оставшиеся после постройки избы. Девочка вскарабкалась на верхнее бревно и только-только устроилась, собираясь сверху обозреть окрестности, как вдруг… бревна под ней зашевелились, как живые… Сана, все еще сидевший на гусиных весах (все ему мнилось: вот-вот окажется, что он хоть сто граммов — да весит!), сорвался с чугунной гири и полетел…

Внезапно ожившие бревна уже катились по улице, наклонно уходившей книзу, к обрывистому берегу реки. На передовом бревне, растопырив ручонки, циркачкой выплясывала Каллиста, так скоро перебиравшая босыми ножками по вертящейся поверхности, что в глазах рябило. Крошечка, которой удалось соскочить на землю, бежала впереди раскатившихся бревен, вместо того чтобы прянуть в сторону! С такой скоростью спастись ей не удастся! Пелагея Ефремовна стояла возле угла ограды, спиной — и ничего не видела. Сана, заметавшись, ударился в затылок бабки: и она, ровно что-то почуяв, обернулась! Побежала! Нет, не успеет!

Обращаться к Каллисте, которая, видать, и стронула залежавшиеся бревна, было бесполезно. Сана попробовал остановить бревно, на котором плясала мертвушка, попытавшись воззвать к дремотной душе павшего дерева: дескать, ну да, сгубили тебя, пропало ты вхолостую, но человёнок-то чем виноват?! Не он тебя рубил, не он тебя валил! Да вон палисадника-то нет перед фасадом избы — как раз на столбы и пойдешь! Что-то дрогнуло внутри ствола, как вроде соки весенней надежды побежали по капиллярам… Но — поздно: не остановить бревно, взяло оно разбег, катится уж по инерции, да и Каллиста еще подгоняет! Вот-вот бревнище сшибет дитёку с ног и катом прокатится по хребту! Сана влетел в правое ухо Крошечки, которая обернулась на настигавшую ее деревянную мертвечину, и показал вместо гнилого ствола — пушистую зеленую сосенку-младенца… Бревно подпрыгнуло на ухабе — Каллиста, взвизгнув, взлетела в воздух — но приземлилась куда надо!.. Крошечка споткнулась и ухнула в канаву, как-то извернувшись и успев сесть лицом к сосне, которой и раскрыла объятья… В следующее мгновение Крошечка уже держала пятиметровое бревно на коленях, крепко обхватив его ручонками, а Каллиста, соскочив с лесины, куда-то канула.

Остальные раскатившиеся бревна остановили бабка Пелагея с товарками. Набежавшим людям едва удалось разжать жаркие объятья девочки и бревна.

Таким-то образом лесина не зашибла Крошечку насмерть. Правда, отдавленные ноги на пару недель отказались ходить, но вскорости девчонка, как ни в чем не бывало, уже носилась по дому, засовывая свой нос во все подходящие по размеру дырки.

Глава четвертая

ВОЛК, ДВА СЕРДЦА И ТОВАРИЩ БРАЧ

Лилька мыла ребенка в парной бане. Сане-то, конечно, жара была нипочем, он сидел на прикрытой печной заслонке, вглядываясь в мать с дочерью, окутанных белым облаком пара, похожих на парочку вздорных греческих богинь, спустившихся на землю, чтобы дать совет кому-то из своих любимцев. Правда, в бане из живых существ, кроме них троих, была только случайно залетевшая сюда пчелка — мокрая, несчастная, с отяжелевшими крылышками, она потеряла всякую ориентацию и ползла то налево, то направо… едва не попадая под босые грозные ступни облачных великанш. Пчелке не нужны были советы — ей нужна была помощь.

Крошечку положили на полок, как следует настегали веником и наконец сняли с верхотуры. Но девочка продолжала нюнить:

— Жа-алко мне-е! Мне жа-алко!

Лилька, якобы не понимавшая, что хочет сказать картавое дите, вздергивала брови и, натирая ребенка намыленной вехоткой, приговаривала:

— Кого тебе жалко — Каллисту? Сестренку мертвую жалко, да?

Сана так и подскочил на своей трубе: нашла, кого поминать! Навьё! Да еще в бане!

Мертвушка, не долго думая, тут же и явилась: из одежды на ней был один только отделанный кружевом чепчик, и она прижимала к себе гробик без крышки, похожий на ванночку, как будто тоже собиралась помыться.

Крошечка тянула:

— Да не жа-алко мне, а — жалко! Дышать нечем! Я домой хочу-у!

Каллиста же, поставив гроб на полок, опрокинула в него ведро воды и забралась внутрь, ворочаясь, как медведь, и ворча:

— Ну вот: им меня даже не жалко! Ишь какие! Сами-то моются! А меня так положили, немытую. Эх, люди, люди!

И навка, намылив вехотку, принялась изо всех сил тереть руки-ноги. Тут она приметила Сану и строго спросила:

— А ты цего ж не моешься?

— Не хочу, — угрюмо отвечал он, мечтая о том, чтобы отвернуться, но не имея такой возможности и против воли обозревая всю сумрачную банную картину: и моющихся на лавке подле цинкового тазика людей, и мертвушку, сидящую в деревянной лохани, и даже пчелку, ползущую теперь по печной заслонке за его «спиной» (лапки — в колодках сажи).

— Не хоцешь ты! — воскликнула Каллиста. — Как бы не так! Так я тебе и повелила! Скажи, цто не можешь! Тела-то у тебя нетути! Цего ж тебе мыть, а?! Даже у меня есть тельце, я, вишь, могу помыться, коль кликнут в баньку, а ты — нет! Нету у тебя ни ножек, ни луцек, ни головушки-и!

— Ну нету — и нету! — взорвался Сана. — Большое дело!

Мертвушка засмеялась, стала бить-колотить ножонками по воде, забрызгала все стены, пол и потолок (горячая печка, когда в нее летели брызги, шипела по-змеиному), после воскликнула:

— Не скажи! Тело — хоть масенькое, как у миклоба, хоть большущее, как у моей мамки — это большое дело! Ты и скушать ницего не можешь! А я могу! — И Каллиста продемонстрировала свое уменье: принялась засовывать в рот пахучие березовые листочки, обрывая их с охлопанного веника, и причмокивала при этом так, будто сосала карамель «Гусиные лапки»: — Небось выгнали тебя из телесной оболоцки, набедокулил небось цего-нибудь, вот и маешься тепель, вот и ходишь бестелесный, не званый, никому не нужный! — Мертвушка вместо листочка затолкала в рот заползшую в веник разбухшую мохнатую пчелку, причмокнула и, между словами, с аппетитом сжевала. — Сознайся — так ведь, так? Эх ты, бедолага!

— Вот уж глупости! — заволновался Сана. — Никто меня ниоткуда не выгонял!

А покуда он пререкался с мертвушкой, Лилька намыла дочку, одела — и выпустила наружу. Крошечка, выйдя в темноту двора, хапнула свежего воздуху и вприскочку помчалась к избе с тремя горящими окошками, благополучно преодолев два десятка метров до высокого крыльца.

Сана же, оставив без ответа выскочившую из гроба с водой и что-то кричавшую вслед ему Каллисту, нырнул — от стыда подальше — в спасительное тело фарфоровой Купальщицы: ну что он за урод такой, что за пробел в наполненном материей пространстве, что за неизвестный человечеству вид, если даже ни дня не жившая на белом свете мертвушка и та над ним потешается!

…А у тети Люции народилась в Городе живая дочка, которую вскорости привезли на житье к бабке Пелагее, поскольку на съемной квартире держать такую крикушу не разрешили хозяева, обитавшие за стенкой. Свидетельство о рождении завели там же — в Городе; наверное, и дарщики слетались на именины в городскую квартиру, во всяком случае, здесь их Сана что-то не приметил.

Узнав, что скоро прибудет новое дите, он разволновался: а вдруг у этого младенца имеется кто-нибудь, подобный ему?! Ни один из тех, кого он видел до сих пор, не имел своего Саны, может быть, у новорожденной… Хотя, скорей всего, он — не правило, а всего лишь исключение.

Так и вышло: у свежеиспеченной девочки никого не было; он был одинок на этом свете. Впрочем… Впрочем, могло быть и так: он Их просто не замечает, а Они не видят его. Их рассадили по одиночным камерам. Кто-то так искривил пространство, что все Они потеряли друг друга из виду.

Тут размышления Саны прервали: возникли недоумения касательно имени девочки, нареченной Эмилией.

— А как тогда уменьшённо? — спрашивала бабка Пелагея, на лице которой отпечаталось такое страдание, будто у нее разболелись все еще оставшиеся зубы: — Эмка, что ли, как машина?

— Ну почему как машина, скажешь тоже! — обиделась Люция. — Эми!

— Ка-ак? — опешила Пелагея Ефремовна.

— Можно Милька. Милечка.

— Как коза, значит… У нас ведь сколько коз было — Милек…

— Тебе не угодишь! — ворчала тетя Крошечки. — То не так, это не этак! Ну я прямо не знаю! У нас на фабрике все девчонки дают своим детям такие имена: у одной сын — Рудик, Рудольф, значит, у другой дочка — Каролина. Эмилия Яблокова — звучит ведь? А ты как хотела?! Сейчас мода такая…

— Мо-ода, — проворчала бабка, но больше-то сказать ей было нечего: у самой рыльце, касательно имен детей, было в пушку.

И дядя Венка помалкивал — беседа происходила в один из последних теплых деньков, на свежевымытом крылечке, где на разных уровнях расселись женщины: кто пониже, кто повыше. Была тут и Крошечка, сползшая в самый низ, к влажной половой тряпке, о которую вытирали подошвы и подле которой устроилась кошка Мавра; девочка усиленно наглаживала ее против шерсти. Люция, кормившая Милю грудью, сидела на верхней ступеньке, рядом с матерью, Лилька — у них в ногах: подошвы бабки Пелагеи, обутые в клетчатые тапочки и поставленные «носки вместе, пятки врозь», — неподалеку от ее завитого затылка. Венка пока что стоял в дверях сенцев, размышляя, как бы ему отсюда незаметно смыться; перспектива маневрировать между сидящими женщинами никак его не устраивала. В конце концов он решился: осторожно прикрыл за собой входную дверь, и Сана сквозь стены увидел, как дядя прошагал на кухню и вылез в окошко — направив стопы к отцу с матерью, где собирался разжиться бражкой, а после зайти в барак за Васькой Сажиным и — на Постолку!

Мавра мяргнула, неблагодарно цапнула Крошечку в руку, — и убежала в огород, где на мягкой грядке с торчащими из земли зелеными кудрями рыжетелой с затесями моркови немедленно принялась рыть подходящую ямку, в которую и села, вся подобравшись и чистоплотно оттопырив хвост. А Крошечка, хоть сердце ее было разбито, а кисть кровила, покривилась, покривилась, но стерпела — хныкать не стала. Тем более что никто ее почему-то не жалел, за зеленкой не бежал, мать была занята тем, что сюсюкала над отвалившейся от груди и беззубо улыбавшейся щекастой Эмилией.

Кошка же, как ни в чем не бывало, вернулась и принялась тереться о Крошечкины колени. Сана, сиявший на половой тряпке Полярной звездой, проворчал:

— Могла бы и потерпеть… Подумаешь, против шерстки ее погладили…

Черная Мавра, пару раз ударив хвостом — правда, в Сану не попав, — промурлыкала что-то вроде:

— Не суйся не в свое дело, мышь воздушная… А то ведь поймаю!

Сана ухмыльнулся. Недавно он узнал, что Мавра видит его, случилось это вот как…

Пелагея Ефремовна — загодя — вязала носок на очередную ногу (как только наступали холода, конечности всех домашних обряжались в шерстяные носки с одним и тем же заградительным, от простудных болезней, узором). Кошка, с сундука наблюдавшая за нервическими рывками клубка, не вынесла искушения: наскочив боком, набросилась на клубок, опрокинулась кверху пузом, отталкивая его от себя всеми четырьмя лапами и вместе с тем не выпуская из когтистых объятий. Бабка Пелагея, никак не ожидавшая от старой кошки такой прыти, по-девичьи прыснула, а ругаться не стала. Сана решил принять тайное участие в игре: вихрем спланировал на клубок… но Мавра вдруг зашипела, подшибла клубок, который отскочил к этажерке, и, встав на лапы, замолотила хвостом и, как учительница хулигану, приказала:

— А ну выйди вон!

— А ты разве видишь меня? — опешил Сана.

— Подумаешь — невидаль какая! А ну брысь в фарфоровую норку!

И Сана — вот диво! — послушно скрылся в Купальщице. Весь день он переваривал полученное впечатление: он перестал быть невидимкой… во всяком случае для одного существа. К нему обратились, его заметили — это было какое-то щекочущее ощущение. Он по-свойски вмешивался в действительность, но никто об этом не догадывался, а теперь… кошка знает о его присутствии и, возможно, даже видит то, что он вытворяет! Он задумался: плохо это или хорошо? (Как будто он был шпионом во вражеском тылу, и его разоблачили.) Следует ли принимать кошку в расчет? Не привлечь ли ее на свою сторону? Может ли он каким-либо образом задействовать ее в случае надобности? Все это еще нужно было уточнить, обдумать и проверить.

Больше Сана — как ни пытался разговорить Мавру — ни словечка от нее не добился. Он нарочно несколько раз возникал у кошки на пути, и всякий раз она с брезгливым шипением — по дуге — обходила его стороной.

Тогда он решил проверить на вшивость четвероногих и птиц, обитавших на заднем дворе. Но ни куры с петухом, ни овцы, ни свинья его не замечали. Петух едва не склевал его заодно с зернышком, вокруг которого Сана клубился, все девять овец — одна за другой — прошли сквозь него (не причинив ни малейшего вреда), свинья чуть было не сглотнула Сану вместе с пойлом; он наузой зацепился за зуб. Была еще белая армия гусей, но гуси все лето проводили на Постолке, там и дневали и ночевали, возвращались домой только к осени — и совершенно напрасно: тут поджидала их бабка Пелагея с топором. Так что гусей Сана проигнорировал. Ну а воробьи да вороны, ласточки да стрижи и прочий пернатый люд, мотавшийся над усадьбой, — сами ни в мошку его не ставили.

А вот сивая коза-дереза Фроська, которой Сана сделал комплимент касательно величины ее рогов, каким-то образом разглядела его. Как и кошка. Сана мерцал на приткнутой к стене деревянной лопате, которой в конюшне выскребали загаженный пол. Фрося, наклонив к нему рога, промекала:

— Молоко-молоко, ты зачем тут витаешь?.. Места свово не знаешь?

Сана не нашелся, что ответить, а коза-дереза продолжала:

— Ты с верху спустилось, с Млечного шляха капнуло-кануло?

— Можно сказать и так… — осторожно произнес Сана.

Коза прочла его как формулу молока, первопричину молока, скрытую сущность молока — так понял Сана.

— Там, на Млечном пути пасется моя прабабушка Малафеюшка, — продолжала коза, мотнув рогатой головой кверху, — которая выкормила бога. Без нее бы конец ему пришел… И никакого начала бы не было. Ты не от нее ли, часом?

Сана отвечал, что, к сожалению, нет. Не имел такой чести — находиться в столь высоких сосцах. Коза фыркнула и, топнув копытцем, продолжала:

— Ух и страшная же она, прям как я! Любого титанища напугает, вспять оборотит. Как запоет:

Я — коза-дереза,

За три гроша куплена,

Под бока луплена!

Тупу-тупу — ногами,

Заколю тебя рогами,

Ножками затопчу

И хвостиком подмечу! —

так всякий титан бегом от нее, не знает куды деваться: горы рушит, реки вспять обращает и, от греха подальше, в землю кротом зарывается. Вот мы какие — козы!

— Да уж… — протянул Сана, впечатленный размахом описанной катастрофы.

Он еще несколько раз заговаривал с сивой козой, но она продолжала видеть в нем одно только млеко, и когда Пелагея доила ее, настойчиво убеждала дополнить ведерышко — вон немного не хватает, ныряй де туда, как раз полнехонько будет! Сана отнекивался: он не верил, что, погрузив себя в жидкость, поднимет уровень молока в ведре хотя бы на миллиметр.

Сестры, сидящие на крылечке, затянули любимую песню про гудок парохода и про звезды, летящие на корму, как вдруг в ворота застучали и раздался окрик:

— Ефремовна, скорее! Пекарь утонул! На Втором омуте!

Пелагея Ефремовна охнула, схватилась за сердце — и сбежала по ступенькам, споткнувшись в воротах. За ней помчалась Лилька, напрочь забывшая о Крошечке. Следом затряслась Люция с Милей на руках. Только куда им было угнаться за Пелагеей, бегавшей гораздо быстрее дочек: шаги у бабушки-маломерки были в собственный рост.

И уж разнобой голосов летел над Поселком:

— Пека-арь, Пека-арь уто-ну-ул… Ой, Пека-арь…

Крошечка, оставшаяся во внезапно опустевшем дворе одна, подумала-подумала — и, выбравшись за ворота, побежала к реке вслед за родней: она никогда еще не встречала Пекаря, только изо дня в день ела хлебушек, который тот выпекал.

Сана, как раз перед этим вернувшийся в Купальщицу, теперь в форме туманной женской фигурки, опрокинувшейся плашмя, плыл над бегущей девочкой.

А из каждой улицы, любого заулка, из всякого барака, из очередной избы высыпали люди — и бежали к Постолке: кто разутый, а кто в носках, кто с поварешкой, второпях сунутой в карман фартука, а кто со стамеской или чекушкой. Внезапно все — не вполне выбравшись из субботних будней — оказались перед чертой, за которую вынесло одного из них: Пекаря.

На обрывистом берегу Постолки, изъеденном гнездами ласточек, против Второго омута собралась толпа… Крошечка, присев на корточки и набычившись, разглядела в промежутке между переступающих ног — откинутую белую руку Пекаря, похожую на вздутое веснушчатое брюхо окуня.

Бабушка Пелагея пыталась вернуть в мертвое тело — забытый на траве будний костюм — праздничное тепло жизни. Отдавала часть своего воздуха, своего участья — но… тщетно. Простоволосая и сопревшая, Пелагея Ефремовна отвалилась наконец от Пекаря — поцелуи с утопленником ничего не дали — и, отдышавшись, словно бы извиняясь, ворчливо сказала:

— Я ведь вам не Бог… Сами бы попробовали…

Сана наблюдал с удобной верхней позиции, но так и не застиг душу, покидавшую брошенное отрепье. Возможно, она вырвалась раньше, чем он оказался на берегу, возможно, уходила тайными тропами, возможно, ему вообще не дано было этого видеть.

Дядя Венка по такому случаю совершенно законно напился до полного беспамятства, а пока был в сознании, все повторял:

— Не видать нам теперь хорошего хлебушка, как ушей Пекаря!..

И как в воду глядел: хлеб у нового пекаря оказался самым обычным. И уж никто из городских гостей не покупал по пять-шесть буханок, чтобы вручную тащить тяжелую сетку (семь километров по лесу да тридцать — в вагоне поезда, иногда с опасностью для жизни, вися на подножке), чтобы всю неделю, до очередного приезда к поселковой родне, лакомиться да поминать Пекаря добрым словом.

…Осенний день до седых сумерек коротали впятером: бабка Пелагея возилась на кухне, Миля ей всячески мешала (а иногда складывала на Половце башни и стены из кубиков, на которые лучше было не дышать, чтоб не обрушить строение), Мавра дремала на печи, Крошечка, став коленками на диван, облокотившись о выгнутую спинку, выглядывала в окошко мать, Сана цыганской серьгой висел на ее ухе.

Дом стоял на холме, и дорога хорошо просматривалась: на развилке за клубом она сворачивала вправо к дому Газакаевых и за складами плашмя бросалась на бревенчатый мост через Постолку, богатую омутами. Дальше дорога терялась в вересковой пустоши, за которой стояло вотяцкое село Курчум. Крошечка, которую окликала бабка Пелагея (дескать, давай-ка, девонька, ски сочни для пельменей — учись), отвлекалась, чтобы помочь, а когда возвращалась на свой пост — застигала видение на темном мосту… Трогательно одинокая фигурка Лильки, возвращавшейся из школы, поражала истосковавшуюся душу Крошечки так, будто она увидела сошедшую с заоблачных высот Денницу, напялившую зачем-то охристое демисезонное пальтецо с рукавом реглан (пальто на фабрике «Уральская большевичка» собственноручно сшила тетя Люция).

Зеленый кованый сундук, над которым висела вышитая болгарским крестом косоротая девочка в обнимку с пегой козочкой (одна в сиреневом капоре, другая — с желтым колокольчиком на шее), давно привлекал Орину. Но сундук был заперт на висячий замок, который не лает, не кусает, а в дом не пускает. Из сундука, будучи в настроении, бабушка Пелагея, точно фокусник, вынимала и показывала внучке всякие неожиданные вещи, вроде сильно потертой коричневой кожаной сумки, на длинном ремне, со множеством замков и отделов, где лежали, каждая в своем домике, рейсшина, рулетка, тетрадка с какими-то выцветшими записями. И еще — несколько сохранившихся фронтовых писем дедушки и его же янтарный мундштук. В другой раз Пелагея Ефремовна вытащила синюю фуражку с золотыми дубовыми листочками на лакированном околыше, а как-то — бронзовый портсигар, в котором что-то бренчало: оказалось, медали, висящие на затянутом полосатой тканью металлическом основании. Медали очень хотелось потрогать и пощупать, а лучше прицепить к груди, но бабушка показывала их только издали, а в руки отнюдь не давала: дескать, эта — «За освобождение Варшавы», эта — «За взятие Будапешта», эта — «За взятие Берлина», вот — «За боевые заслуги», а вот эта — «За отвагу».

Однажды бабка Пелагея забыла запереть сундук, и Крошечка, воровато оглядываясь, кинулась к нему, сдернула накидку из вологодских кружев, и, поднатужившись, подняла крышку: увы, внутри лежали свернутые куски темной материи; Крошечка зарылась в сундук и наконец в одном из отрезов нащупала портсигар, достала пару медалей и булавками, оказавшимися с исподу накладок, нацепила на кофту (Сана третьей — невидимой — наградой сиял на ее груди). Но не успела она покрасоваться перед зеркалом, как бабушка, уходившая в магазин, вернулась и, увидав медалистку, онемела. Но быстро обрела дар речи и, воскликнув: «Яп-понский городовой!», надавала внучке по серейке, приговаривая: «А ты тот Берлин брала?! А ты ту Варшаву освобождала?!»

— У меня вон отца в Германскую наградили двумя солдатскими крестами, — продолжала Пелагея. — И что?! Сестрицы дорогие прикарманили, а после всё растеряли!.. У меня были бы — дак сохранились уж… А то: никакой памяти не осталось. — Бабка отстегнула булавки, собрала медали и сложила на место, строго-настрого наказав портсигара не трогать, а к сундуку и близко не подходить!

…Мать взяла Крошечку по клюкву. Шли по Прокошевской дороге и свернули на торфяные болота, которые тянулись вдоль Постолки. Лилька прыгала с кочки на кочку и подавала руку дочке, чтоб и она перемахнула, дважды девочка оступалась — и проваливалась в трясину, которая жадно хлюпала и пускала пузыри, точно черный младенец, но ей не досталось поиграть даже резиновым сапогом, соскочившим с Орининой ноги, — его в панике выдернула из болота мать. Вдруг на одной из кочек Орина увидела… и спросила: «Мама, это что — кровь?» Лилька обернулась и воскликнула: «Какая же это кровь, дочка, это клюква!» Крошечка попробовала: кислятина! Так эту-то клюкву они должны собирать? Но пришлось рвать ягодку за ягодкой и прыгать по кочкам, окруженным кисельными берегами зыби, которая кое-где была завлекательно подернута зеленой ряской. Наконец добрались до широкого сухого полуострова посреди болота: мать велела ей сидеть здесь, на кривой лесине.

В конце концов ведро было наполнено кислой ягодой, но когда клюква подмерзла — ее держали в леднике — и была добавлена в сушеную распаренную малину (из этой смеси бабушка Пелагея делала начинку для пирогов), Крошечке она даже полюбилась.

Иногда в прореху бесконечного дня вваливалась Нюра Абросимова, подруга Пелагеи Ефремовны, высокая статная старуха с постным костистым лицом, в кашемировом платке, концы которого свисали до груди, и в таких же, как у всех в этой избе, шерстяных носках из овечьей шерсти. Сана предполагал, что бабка Пелагея когда-то успела и подруге связать носки с защитным узором.

Когда он впервые увидел Нюру, ему померещилась клубящаяся черная тень, которая катилась за ней, навроде растения пустыни Перекати-поля — Кереметя. Он так был потрясен явлением кого-то, подобного себе, что не сразу решился заговорить с Кереметем… Но увы — ответа не получил. То ли они говорили на разных языках, то ли были из разных ведомств, то ли Перекати-поле было слепоглухонемым… В следующий приход старухи Кереметя с ней не было. И потом она приходила то одна, то с провожатым, но сколько Сана ни пытался войти в контакт с охранником Нюры Абросимовой, ничего у него не вышло. Сана знал, что старуха отмотала срок за двойное убийство: мужа и свекрови, — и связывал наличие Перекати-поля с этими убийствами. На свекровь, придиравшуюся по всякому поводу, терпеливая Нюра однажды в черную минуту опрокинула самовар с кипятком; мужа — который избивал ее чем ни попадя, а увидав, что сталось с матерью, кинулся на жену с ножиком, — заколола вилами. Но про свое дело молчала: отсидела — и забыла.

Старухи усаживались в тесном куте к столу: в вазочках лежали конфеты «Гусиные лапки» и «Снежок», печенье «Топленое молоко», колотые куски сахара, земляничное варенье и гвоздь программы — крытый рыбный пирог, смуглый и лоснящийся, величиной так с дверцу в подпол, с двумя отдушинами посередке, в которые проглядывали куски пескарей, приправленные луком, рисом и яйцом. Пирог разрезался на куски, на корону самовара насаживался шапкой Мономаха заварочный чайник с сине-золотыми райскими розами, и Пелагея Ефремовна принималась по-царски разливать драгоценный индийский чай. Старухи, выпячивая губы так, будто собрались дудеть в пастуший рожок, который имелся у Володьки-пастуха — Нюриного сына, принимались прихлюпывать с блюдечек пахучую иноземную жидкость; а рафинад, несмотря на полное у Нюры и частичное у Пелагеи отсутствие зубов, употребляли только вприкуску. У Орины тоже имелось блюдце, у Саны блюдца не было — впрочем, у него не было и пищеварительного тракта.

Подруги выпивали чаю чашек по двадцать, Крошечка, по мере силенок, помогала им, все закусывалось пирогом, а на верхосытку — сладкие заедки. Старухи, не обращая на Крошечку — равно как на Сану — никакого внимания, потчевали друг друга жуткими, с лесными затесями, историями. Сана колобком усаживался на нос очередной рассказчицы, боясь пропустить хоть слово.

Немтырь Кереметь, прикативший вместе с Нюрой, пристроился под табуреткой — он никогда не поднимался в воздух, предпочитая находиться поближе к земле.

Пелагея Ефремовна рассказывала про два сердца…

У Лильки одноклассник был — Генка Дресвянников, который ухаживал за ней, часто провожал до дому — из Пурги-то далёко ходить (в Курчуме была только восьмилетка, а Лилька кончала десять классов), зимой темнает рано, он и шел с ней до дому, а после обратно ворочался, в райцентр. Летом сено помогал косить, осенью — картошку копать… На лыжах бегал — никто не мог угнаться. Хороший был парень. Со значком ГТО.

Готовились они с Лилькой к выпускным экзаменам, книжки свои взяли — и пошли на Постолку, а там парни леспромхозовские ныряют с обрыва, с края доски: и так, и этак, и задом наперед, и передом назад, и с подскоком, и ласточкой, и сальто делают — по-всякому… Выхваляются перед пургинским ухажером. А его заело… Мол, я тоже могу — да не так еще! Полез на черемуху — а она с края обрыва росла, над самой речкой, корни-то с речной стороны наружу свисли. Лилька кричит: «Не надо, Геша…» Не-ет: лезет. На самую макушку забрался — и… оттуда ласточкой… Да на сук и напорись!

В этом месте все: и Нюра, и Крошечка, и Сана (даже, кажется, непроницаемый Кереметь под табуреткой) ахали — хоть слышали про «два сердца» сотни раз.

А бабка Пелагея продолжала:

— Распороло его — вот так вот, — чертила она косую линию на себе: от левого плеча к аппендиксу. — Ох, за мной прибежали — а я что?! Не врач, не хирург, так: фельдшер по глазным болезням… Да и… ни один врач бы не спас… Разворотила черемуха парню все внутренности, не хуже штыка. Лилька без сознания на песке валяется. Тут он — а тут она! Тьфу — с ней еще… Машины-то не оказалось на месте! Запрягли Басурмана, на телегу положили Гену — да повезли, думали, не довезем до Пурги. Довезли — там уж он… Врачи поверить не могли: с такой раной он на месте должен был кончаться. А он до райцентра дотянул! Ох, растрясло его в телеге, бедного… И всю дорогу ведь в сознании был, думал, что жить будет… Лильку все звал: Ли-ля да Ли-ля… И что ты думаешь?! Оказалось, у парня было два сердца! Вот: одно-то сердце сразу остановилось, а второе еще сколь километров тикало…

Сана представлял, как кто-то, наперед зная про гибельную черемуху, удружил Дресвянникову запасное сердце, надеясь, что таким образом он избежит того, что написано у него на Роду, но и второе сердце ничего не изменило. Сане мерещилось, что у этого парня был Кто-то, подобный ему, Тот, Кто присматривал за ним, и этот Кто-то обязан был устроить так, чтобы черемуху-убийцу загодя срубили. Но Тот схалтурил, не подготовился как следует к роковому дню! А… может, и не старался: хотел побыстрее убраться отсюда. После отчитался: так, мол, и так — сделал все, что мог, но напарник все равно сбежал…

Сана надеялся, что уж он-то будет готов к роковому часу! Уж он-то постарается убрать из дома все веретена, уж он-то не оплошает! Чем ближе время Крошечки подступало к семи, тем беспокойнее он становился. Конечно, он перебил пожелание Каллисты — но в таком деле лучше перестраховаться. Семь лет каторги — такой смешной срок ронял его в собственных глазах. И потом… он чувствовал, что этого мало, слишком мало, что Там не одобрят…

А Нюра уж приступила к своему рассказу: про ноги в валенках.

В войну это было… Жила в двадцатиквартирном бараке беженка одна из Ленинграда, Катя Перевозчикова с двумя детьми: Майкой да Костиком. (К своякам они приехали — к Котовым, и выделили им, значит, комнатенку в бараке.) И вот пошла эта Катя в Пургу, что-то с карточками выяснять, дело зимой было. Ушла и ушла; вечер настал — нету, наутро — нету. Майка побежала по соседям, те — к Вахрушеву, директору Леспромхоза, дал он лошадь, конюха послал, дедушку Диомеда, он уж тогда был дедушка…

— Да-да, — подтвердила Пелагея Ефремовна. — И знаешь, Нюра, Диомед ведь вез Лильку мою рожать в Пургу-то: снег еще не выпал, и дорога — после грязи-то — вся в мерзлых култышках была, растрясло Лилю, не знай как только в поле не родила! Диомед-то знай погоняет Басурмана, а я уж готовиться начала — прикидывать, что да что понадобится… Но дотянули как-то до больницы. И Генку Дресвянникова Диомед в Пургу вез… Ну а что касается Полуэкта Евстафьевича, тогдашнего директора Леспромхоза, хороший он был человек — завсегда навстречу шел…

— Да, очень хороший, сейчас уж таких нету, ничего не допросишься, давече я…

— Дальше давай, Нюра, дальше…

— Ну вот, с конюхом — кто-то из соседок поехал. Вот выехали они за Курчум, едут белым полем и видят: посередь дороги валенки стоят. Хорошие валенки, целые совсем. Диомед-от, не будь дурак, первый соскочил с телеги — и к валенкам. Подбегает… (Крошечка теснее прижималась к бабушке) а в валенках-от — ноги… Обкусанные… А соседка-то и признала: это де Катины ведь валенки, вон и заплата на пятке, черная… А в войну, знаешь ведь, Пелагеюшка, волки-то житья не давали — летом чуть в открытые окошки не заскакивали, дворняжек хряпали, как зайчат, а уж когда в лес-то пойдешь — и-и-и… Вот, значит, волк и встретил ленинградку на обратном-то пути (справки, говорят, она выправила, какие надо, да, видать, справками волк тоже не побрезговал), вот домой-то она и не дошла… Одни ноги по колена в валенках оставил, которые домой-от шли, — ноги и похоронили…

Кереметь, сидючи под табуреткой, поменял цвет с сумеречного на траурный — значит, чего-то там кумекает, решил Сана. И попробовал опять обратиться к Перекати-полю, дескать, а вот ежели войны-то бы не было, Кереметь, — так ведь не оказалась бы Катя у нас в Поселке, жила бы в своем Ленинграде да жила, и ежели ей на Роду было написано быть похороненной у волка в желудке, то как же бы на Невском-то проспекте волк ее сыскал?.. Но Перекати-поле ничего не отвечало. А Сана подумал, что, выходит, война была на Роду у страны написана, и не было никакой возможности ее избежать?! А после подумал, что, впрочем, в Ленинграде наверняка ведь есть зверинец… Да и, без сомнения, в отпуск ездила эта ленинградка, в какой-нибудь дом отдыха «Лесные дали». И потом: могли ее за какую ни то провинность в лагерь отправить, на лесозаготовки. Так что даже если бы и не грянула война, был, был у них шанс встретиться: у волка с Перевозчиковой Катей…

А Пелагея Ефремовна решила тут посмешить подругу и перескочила с черного да на… Рассказала, как вернувшийся с войны однорукий татарин Каттус провалился в общественную уборную, которая стояла тогда как раз рядом с фельдшерским пунктом.

— Работала со мной санитаркой татарочка одна, Агиля, — ты ее не знаешь, она после в Енгалиф укатила, а сейчас уж померла, — и больно она Каттусу нравилась… Ну вот, целой-то рукой ухватился он за доски, а подтянуться, чтоб вылезти в дыру, не может, висел-висел, да видит: дело плохо, и давай кричать: «Товарищ брач, товарищ брач, я в уборная упал! Спасать ведь нада!» Брач — это врач, Нюра: по-русски-то он плохо говорит, даром что всю войну прошел. Вот мы с Агилёй выскочили на улицу, кое-как щеколду щепкой поддели, — он ведь закрылся изнутри-то, — да давай его вытаскивать за одну-то руку, да и та… не к столу будь сказано, в говне… Еле вытащили, ой, глядеть было страшно, а нюхать — и того страшней. Взапуски побежал к Постолке, шавка прицепилась — да не смогла догнать!

И ведь, слышь-ко: не вышло у них ничего — никакого брака… Не могу, Агилька-то говорит: как увижу его, так вспоминаю, какой он из дыры вылез, и давай хохотать, — какая уж тут любовь! Вот тебе и товарищ брач!

Глава пятая

МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ

Усадьба, со всех сторон окруженная могучими стенами, казалась Крошечке настоящим городом: бревенчатая изба, через двор — баня, крепкие дощатые ворота мостиком соединяют дом и мойню, против ворот — колья ограды с калиткой, выводящей в простор огорода, забор примыкает к бревенчатой конюшне с помещениями для скота, с таинственным сеновалом наверху; крайняя стена избы продолжается на воле, связывая дом со скотьими помещениями, здесь же, в углу, под навесом — темное отхожее место; и по ту сторону глухой, высотой с избу, крепостной стены идет дорога, смотреть на которую можно сквозь щель между бревнами.

Навскидку пряточные места: с изнанки крыльца, не зашитого досками, под ступеньками; в бане, под лавкой; с тылу бани, в зарослях ало-шелковых маков; на сеновале; во тьме вонючей конюшни с полом, щедро посыпанным орешками овечьего да козьего помета, на которых поскользнуться — раз плюнуть; в углу огорода, подле выпирающей задней стены конюшни, где заросли сильно-могучего репейника с сиреневой башкой. Еще не все углы и потайные закоулки усадьбы были исследованы, но и так было ясно: играть в прятки тут может, пожалуй что, с десяток ребят, да вот беда! у Крошечки — в отличие от бабушки Пелагеи Ефремовны — не было подружки. Она была одинока почти так же, как Сана — поскольку лишена была возможности общаться со сверстниками, то есть с себе подобными. Если бы она услышала его!.. Если бы увидела, как кошка Мавра да коза Фрося! Но увы: знаки, которые он время от времени подавал ей, осторожно внедряясь в сознание девочки, — она не понимала, точно ребенок, не наученный читать. Конечно, в прятки они могли бы поиграть; но он был так хорошо упрятан, что найти его она могла бы только в одном-единственном случае…

Из фасадных окон видны три дома: казенная изба лесничего Глухова — стены зашиты состаренными непогодой досками, — это дом без ограды, без ворот, вся жизнь в котором нараспашку; дверь в дверь с ним — изба-близнец, где живет продавщица Тася Потапова. Розка и Нина Глуховы то и дело забегают в дверь Потаповых, а Таня и Олька Потаповы часто выскакивают от соседей. Увы, Крошечка там лишняя: все девочки старше ее — они уже ходят в школу. У них и двор общий: летом продавщица Тася и жена лесничего, татарка Маршида готовят еду на двух диагонально стоящих керосинках. По утрам Орина наблюдает в окно, как Глухов, в синей лесничьей форме, с коричневой сумкой через плечо, в высоких сапогах выходит из двери, как выбегает за ним жена и выносит фуражку с двумя скрещенными золотыми дубовыми листочками, которую лесничий опять забыл надеть.

Направо, за поросшим травой склоном, за просмоленными столбами, образующими букву «А», внутри этой буквы стоит угловое здание (за ним — обрывистый Прокошевский проулок, избы там только по одну сторону, а слева — последки леса на склоне сходящего, в конце концов, на нет обрыва, и дальше, в низине — болото); это бывшая контора Лесхоза, очень похожая на ящик (единственное, не видное отсюда окошко выходит в проулок). Там с выводком детей живет злющая, косноязычная, кривая на один глаз, буровеснушчатая Пандора, страшная матершинница. Спит Пандора в бывшем кабинете директора, на черном клеенчатом диване, там и сям — где реже, где чаще — прошитом гвоздяными созвездиями ржавых шляпок; вместо ковра к стене прикноплен пожелтевший плакат «Лес — наше богатство»; дети мостятся вокруг конторской железной печи, на сене, поверх которого набросаны драные ватники.

Крошечка видит в окошко, как босые ребятишки Пандоры (младший Павлик, одногодок Орины, без штанов, и она силится разглядеть, чем это «они» так отличаются от «нас») носятся друг за другом, играя в догоняло, там своя мальчишечья орда. Правда, у Пандоры есть и дочка, десятилетняя Галька, но девочка эта всегда занята — помогает матери готовить еду на вечно голодную ораву. Бабка Пелагея, поглядывая в окошки, качает головой:

— Вот бесштанная команда! Земля подмерзла, скоро снег выпадет — а дети босые, и ведь хоть бы хны, ничегошеньки им не делается!

Орина однажды играла с Галькой во дворе — и ничем хорошим это не кончилось: с обоюдного согласия они на время поменялись шапками, после чего у Крошечки завелись вши, которые, оказывается, живут в чужих шапках, как муравьи в муравейнике, она и помыслить о таком не могла! Ей намазали голову дустом, обмотали тряпками, сверху обвязали теплым платком, и пока она хныкала, а бабушка с матерью в два голоса ее честили, — Миля скакала вокруг, приговаривая:

— Так и надо, так и надо! Так тебе и надо! Фу, как воняет! Бабуска, а я не всивая?

— Нет, Эмилия, ты — не вшивая.

— А Илка всивая! Она тепель всегда будет всивая, да?

Но после того как вшей вывели, лишь только представилась возможность (бабушка, уложив младшую внучку спать, отправилась в магазин) — Крошечка выскочила за ворота и принялась выкликать соседскую девочку. Галька, беспрестанно оглядываясь на дверь своего дома, маячившего под перекладиной «А», мигом примчалась, торопливо говоря:

— Только я ненадолго, а то мамка заругает…

Галька была такая же страшная, как мать, такая же веснушчатая, только не кривая и не косноязычная, и уж такая жалкая в материнском пиджаке, подбитом ватином, с продранными локтями и полуоторванными карманами, все в той же чудовищной шапке из свалявшейся шерсти, вязаные уши которой болтались до пояса (на концах качалось по заскорузлому от грязи шарику), что Крошечке захотелось хоть как-то украсить девочку. Выдвинув нижний ящик шифоньера (искусительные лекарства убрали отсюда в коробку, которую поставили на верхотуру), она достала свою новую зеленую шерстяную кофту, с беленьким ободком по окантовке круглого воротничка. Галька, всплеснув руками, натянула кофточку; Орина торопливо помогала ей застегнуть пуговки, опасаясь, что бабушка вот-вот вернется и отымет кофту. Галька бросилась к зеркалу на гнутой ножке, зарумянилась, ойкнула — и протянула Крошечке свой пиджак:

— Померяй, тебе пойдет. Будет как пальто!

Но Орина замахала обеими руками, отказываясь от щедрого дара. Она любовалась: Галька стала почти красивой, и ведь всего-то нужно — отдать ей кофту! Она успела выпроводить девочку до того, как бабушка вернулась, и до того, как проснулась доносчица Эмилия. Сана, конечно, предвидел, что поступок Крошечки приведет к дурным последствиям, — но поделать ничего не мог, да и не хотел: очень уж ему все это нравилось…

Пропажа обнаружилась на следующий день. Лилька увидела кофточку — которую купила дочке в Городе, и за которой пришлось выстоять длиннющую очередь — на прошмыгнувшей по школьному коридору ученице четвертого класса Гале Красновой. Засомневалась: может, не та кофта-то — а… такая же? Придя домой, бросилась к ящику — кофточки не было.

Пелагея Ефремовна страшно разозлилась, помянула прежде всего японского городового, дала Крошечке подзатыльник и, проговорив: «Ой, дура, ой, какая дура! Одно слово — Орина!» — пошла ругаться к Пандоре, дескать, что ж ты, не видишь, что на твоей девчонке чужая кофта, дескать, откудова она, спросить-то ведь не долго, дескать, ворочай давай кофтенку, у нас свое дите не одетое. Пандора выметнулась на крыльцо и покрыла соседку такой отборной бранью, что Пелагея присела. А Пандора уж скрылась в бывшей конторе и выскочила оттуда с ножницами в одной руке и кофтой в другой, следом за ней выбежала Галька, плача и пытаясь вырвать кофту у матери из рук, но та пинком отшвырнула дочку и, на глазах у бабки Пелагеи, изрезала кофтенку и с хохотом выкинула клочки соседке под ноги. Уж на что бесстрашна была Пелагея Ефремовна, но сцепиться с Пандорой, вооруженной ножницами, не решилась.

Женщины с тех пор не разговаривали; Пандора, как могла, пакостила соседям, а о том, чтобы Орина могла подружиться с Галей, и речи быть не могло.

Как-то всей семьей отправились в клуб — на индийскую картину. Миля дрыхла у бабушки на руках, Крошечка изо всех сил старалась не уснуть, сидя у матери на коленях. В кино пели — конечно, не так, как тетя Люция, но тоже ничего, — и плясали, а еще у всех девушек темнели меж бровями глазастые родинки. Орина тут же замыслила и себе сделать такую же: печным угольком. А когда кино кончилось, оказалось, что все взрослые плачут навзрыд, точно дети малые, как будто — пока она сладко спала — всем тут надавали подзатыльников и как следует отшлепали.

Вышли из духоты на морозный воздух — а на воле снег выпал, да столько! Крошечка едва пробиралась в облачных сугробах, набрала полные валенки отборного снежку; Мильке-то хорошо — ехала у бабушки на закорках. Пришли домой: а ворота нарастопырку! Пелагея Ефремовна, опустив младшую внучку в снег, стремглав взбежала на крыльцо: замок на месте. Помчалась в конюшню: так и есть — дверь отворена, и овец с козой нетути! Пелагея принялась клясть Пандору — она ведь, больше некому! — выпустила скотину.

И овцы и коза Фроська скоро нашлись: укрывшись от снега на магазинном крыльце, под навесом, животные принялись издавать в снежной ночи до того страшные звуки, что собаки всего Поселка до утра не могли утихомириться. Больше уходить из дому всем скопом не решались: кто ее, эту злыдню, знает, говорила бабушка, возьмет да подпалит избу!

Задняя стена забора, — огород на горизонте тоже огорожен, — граничит с усадьбой татар Халиуллиных, там живут старшеклассницы Мазакия и Маулида; мать Орины — классная руководительница Мазакии.

Как-то Мазакия взяла Крошечку на ледянку, в которую превратили соседнюю Долгую улицу мальчишки, сверзаясь на санках: кто сидя, кто лежа на животе, под подбородком стремглав летит белая кочковатая дорога, — кто по двое, кто по одиночке; а самые отчаянные верхом на мерзлых тумбах, вырубленных из постолкинского льда и алмазно, до радужной боли в глазах, сияющих на солнце. Трасса заканчивается на льду промерзшей почти до дна Постолки, где санки, точно пластинка с бодрой песней: «Рисует узоры мороз на оконном стекле, а нашим мальчишкам сидеть не по нраву в тепле, мальчишки, мальчишки несутся по снежным гора-а-а-ам, мальчишки, мальчишки, ну как не завидовать вам!», покрутившись вокруг своей оси, останавливаются.

Однорукий дедушка Каттус, поминая шайтана и всех его прихвостней, бегом перебегает дорогу перед несущимися с гор санями и алмазными тумбами.

Мазакия — Миля зовет ее Музыкия — посадила Крошечку перед собой, веревку сунула ей в руки, и они тоже понеслись с горы, перед барьером берегового обрыва санки хорошенько тряхнуло, едва не выкинув седоков, и унесло куда-то в сторону — где сани, врезавшись передком в ствол черемухи, ухнули таки в сугроб. Изо рта Мазакии выскочило: «Блядь!» Любознательная Крошечка, выбираясь из сугроба, тотчас спросила, что это такое: «Блядь!» Мазакия прикусила вывалянную в снегу варежку и стала пророком Магометом заклинать Орину не говорить Лилии Григорьевне, что она, Халиуллина Мазакия, произнесла таковское слово. Но Крошечку просьба эта только раззадорила: она решила непременно узнать у матери значение незнакомого словца. И как только перешагнула порог дома, тотчас и брякнула: «Блядь!» А когда замершая с раскрытым ртом Лилька, отмерев, ударила ее по щеке — Крошечка, в свою очередь, потеряла дар речи: ладно бабушка Пелагея, которая частенько руки распускает, но мать, которая до сих пор ее не била… Лилька же на этом не остановилась и поставила Орину лицом в угол — который составляли печь и дощатая перегородка к ней примыкающая, — чтобы Крошечка, не взвидя мира, который остался у нее за спиной, и упершись лбом в печь, могла осмыслить, что произносить некоторые слова не рекомендуется. Изумленная Орина только орала — и ни слова: даже «блядь!» — не говорила. В конце концов ее, усыпленную печью, выпустили из угла — и наутро Крошечка обрела-таки дар речи. Так она узнала, что на свете, оказывается, бывают запретные слова, после произнесения которых наступает незамедлительное возмездие. Слово оказалось сопряжено с опасным полетом с обрыва, с замиранием сердца, с падением и предательством: пытаясь оправдаться, она указала на источник, откуда почерпнула словцо, дескать, раз сама Мазакия говорит его, почему же ей нельзя…

Вот-вот должен был наступить Новый год, и мать повела Крошечку на елку в школу; ей даже сшили карнавальный костюм пчелы: из старой тельняшки дяди Венки выкроили майку, на ногах — черные колготы, на голове — шапочка с медно-проволочными усиками, за спиной — крылья (загнутая овалами алюминиевая проволока, затянутая посеребренной марлей). Имелось даже жало, склеенное из листа картона, — откуда высовывался остро подточенный карандаш, — и державшееся на поясной резинке, правда жало Крошечка, во избежание эксцессов, носила, точно дамскую сумку, в руке. Но и с вырванным жалом быть Пчелой — в плотной толпе других существ — оказалось непросто: Крошечка тыкала своими усами то Зайца в шею, то Царевича — в живот. Мать поручила Орину заботам Бабы Яги, а сама ушла что-то организовывать. Баба Яга крепко ухватила ее за руку — и Крошечка совсем было пала духом, но вскоре оказалось, что пчелами Яга не питается: она оставила Орину ради Медведя и Волчицы, с которыми пустилась в сумасшедший пляс, — и Крошечка тотчас оживилась.

Дед Мороз, пока его трижды не позвали, не откликнулся, зато когда появился, принялся раздавать конфеты и апельсины тем, кто рассказывал под елкой стишки. Крошечка знала стишок про Первое января и даже песню: «Под кустом, под кустом кто-то с рыженьким хвостом», но пробиться сквозь сплошную стену детей — имея крылья за спиной — не представлялось возможным. Крошечка собралась уже оторвать крылья, но тут Дед Мороз стал вручать подарки за костюмы — и Орина решила погодить. Но, увы, и за костюм ей ничего не дали: как она ни жужжала, бегая кругами на освободившемся пространстве позади толпы детей. Тогда как Бабе Яге, — когда та сняла страхолюдную маску, обнаружилось, что это Розка Глухова (Крошечка залезла на стул, чтоб увидеть, что происходит у елки), — Дед Мороз вручил черную клеенчатую сумочку в крупных алых розах (позже она окажется у Глуховых в гостях, и ей представится уникальная возможность разглядеть эту сумочку вблизи) — это уж вам не жало!

Когда возвращались домой, Крошечка плакала горючими слезами, которые замерзали на морозе — того гляди, лицо покроется коркой льда, точно Постолка. Лилька уж изругала себя, что не додумалась купить какой ни то подарок и сунуть трудовику, чтоб вручил дочке (ведь подарки все наперечет, кто ж их станет разбазаривать на тех, кто до школы еще не дорос).

Шли по Курчуму, и мать вдруг завернула в тесный курчумский магазин, больше похожий на сарай, у него даже крыльца с десятью ступеньками не было. В магазине Лилька перемигнулась с чужой продавщицей — и та достала откуда-то клеенчатую сумочку: красную в мелких белых ромашках, дескать, Орина, это тебе Дед Мороз передал. Крошечка схватила сумку и прижала к меховой груди, слезы мгновенно высохли. В обмен на сумку она хотела было подарить Деду Морозу — через продавщицу же — свое жало с крыльями, но мать сказала, что он уж теперь далеко и больше сюда до следующего года не пожалует.

Свернули на заледенелые бревна моста через Постолку, Крошечка поскользнулась и упала, а когда поднялась на ноги, ее стали грызть сомнения: больно уж сложно получалось — зачем дед Мороз не отдал ей подарок на елке, при всех, а после, на обратном пути, завернул на своих лошадях в Курчумский магазин-сарай, чтобы дать точные инструкции касательно того, кому и что надо вручить…Впрочем, решила Крошечка, у Деда Мороза — как у всех взрослых — свои резоны, которые ей не дано пока постичь.

И, оказалось, что пока они страдали да веселились на елке, дома едва не случилась беда… Пелагея Ефремовна, решившая перед праздником подзаработать, отправилась на станцию Агрыз торговать домашним творогом и мороженой клюквой, Милю заперла на замок, дескать, утренник в школе недолго продлится…

А тут, рассказывала потом бабка Нюре Абросимовой, какие-то заброды-мужики решили посередь бела дня ограбить магазин (одна сторона которого была составной частью их собственного забора). Грабители высмотрели, что все из рядошнего дома ушли, — и со стороны усадьбы подпилили бревна магазина да в дыру и влезли; насовали полные мешки, чего им надо было, а одному мало показалось, когда уходили, он попутно решил и в избенке поживиться. В минуту открыв замок, вломился в дом, — а Миля, увидав в окошко, что во дворе чужие дядьки, присела в углу между окошком и этажеркой и крепко зажмурилась. Мужик огляделся, ничего стоящего не увидел, в сердцах плюнул, и чтоб уж не зря: схватил с этажерки две бутылки тройного одеколона на опохмел — и был таков.

Первыми вернулись из школы Лилька с Крошечкой (и Саной, который весь праздник просидел на красной звезде — верхушке наряженной ели) и обнаружили Милю — по-прежнему с зажмуренными глазами — за этажеркой. Ближе к вечеру пожаловала Пелагея Ефремовна. Узнав, что случилось, бабушка схватилась за сердце и накрепко решила: никогда больше детей одних дома не оставлять. Всякие недомолвки Крошечка поняла так, что ежели бы мужик обнаружил Эмилию, то сунул бы ее туда же — в мешок с наворованным барахлом, а после бы с большой выгодой для себя продал… Хотя кому могла понадобиться такая крикуша, как ее двоюродная сестренка, Орина не представляла…

Как-то вечерком, на зимних каникулах, собрались и отправились в контору Леспромхоза, стоявшую через дорогу от клуба, — на телевизор. Народу набилось — не продохнуть. Сесть было некуда, и Крошечка сбоку прокралась к телевизору, но ничего хорошего не увидела: экран был маленький, стеклянный, не то что раздольная простыня в клубе, и показывали неинтересное — балет «Лебединое озеро». Но все пучили глаза — даже Пандора косилась единственным глазом. В конторе перешептывались, что сейчас военную картину будут казать. Крошечка вздрогнула, она страшилась смотреть черно-белое военное кино: ей казалось, что война кончилась если не вчера, то уж, во всяком случае, позавчера, — поэтому лучше не будить спящего вполглаза зверя!.. Единственный военный фильм, нравившийся ей, назывался «Смелые люди»: это была цветная картина, где наших женщин, которых немцы везли в телячьих вагонах в Германию, освобождал лихой парень на рыжей лошади.

Ну а сейчас показывали и вовсе неладное: немцы с овчарками гнались по лесу за нашими партизанами. Орина потерпела, сколь смогла, но когда прекрасного партизана повели на виселицу, не выдержала и принялась дергать мать за подол. Пелагея Ефремовна с Лилькой, уставшие стоять, повздыхав, прихватили ребятенка и отправились восвояси.

По дороге Лилька говорила: дескать, подумаешь — телевизор! Да сейчас в домах ставят телевизоры, не то что в конторах. Да если они захотят — тотчас купят свой собственный телевизор, будут полеживать на диване, уплетать шанежки — и каждый божий день смотреть в стекло! А, мам? Пелагея Ефремовна жала плечами: чтобы изба стала конторой или клубом — как-то это… Но Лилька убедила ее: дескать, у меня и денежки отложены — хотела в отпуск по Волго-Донскому каналу сплавать на пароходе, да… накоплю еще!

Сказано — сделано: назавтра отправились в поход за телевизором, в Пургу. Пелагея Ефремовна выпросила лошадь в Леспромхозе — ей по старой памяти не могли отказать, — и в легковых санях, по снежку, покатили. Конюх дедушка Диомед правил низеньким коренастым монгольским коньком с подходящей кличкой Басурман. Крошечка, как барыня, лежала в сене, откинувшись на дугообразную спинку саней, в обнимку с матерью, под огромной душной дохой. Когда миновали школу — последнее людское здание в Курчуме и выехали в чисто поле, посыпал снежок, так что пришлось с головой залезть под доху. Там Крошечка и уснула — едва не задохнувшись.

В Пурге возница привязал лошадь к столбу, Орина вылезла на деревянный тротуар, с подчищенным лопатой дворника снежком — и они, все трое, зашли в магазин: там, на стенном прилавке, в ряд, точно кирзовые сапоги, выстроились телевизоры — один к одному. Дедушка Диомед обхватил тяжелую коробку — точно пень выкорчевал — и с надрывом поволок в сани. Телевизор закопали в сено и укутали дохой — чтобы снег не попортил кинескоп, — а Крошечка с матерью ехали уж так, как-нибудь.

Теперь ближайшие соседи, как пчелы на мед, слетались на телевизор не в контору — а к ним в избу: двери то и дело отворялись — тепло из натопленного помещения выходило в стылые сени. Гости занимали все стулья и табуретки, церемонно усаживались на сундук, облепляли диван и лавку, принесенную из прихожей, — которая перегораживала проход, приходилось перелезать через нее, ежели кому-нибудь из сидящих впереди требовалось выйти. Те, кому места не досталось, выглядывали из дверного проема прихожей. Ужинать одним, когда в доме гости, Пелагее Ефремовне и в голову не приходило — отродясь такого не бывало, — приходилось кормить всю ораву. Орина с Милей, сидевшие тут же, иззевавшись, протискивалась между коленями и спинами, чтобы попасть в свою горенку; дверной проем занавесили шторками, для того чтобы экранное действо не мешало детям спать, звук уменьшали — и все равно они вертелись до тех пор, пока в телевизоре не появлялась таинственная таблица, и зрители, как ни старались, ничего полезного извлечь из нее уж не могли.

Пелагея Ефремовна пеняла Лильке: дескать, вот он — твой телевизор, что с нами творит, полюбуйся-ко! Целый месяц бабка, скрепившись, молчала, но когда однажды на пороге показалась Пандора с хвостом ребятёшек, кончавшимся на последней ступеньке крыльца, Пелагея Ефремовна не вытерпела и всем телезрителям показала от ворот поворот, дескать, соседи дорогие, как хотите, обижайтесь — не обижайтесь, а поговорка-то еще действует: незваный гость — хуже татарина… Тут взгляд ее упал на Раилю Файзрахманову — и она опамятовалась, да уж поздно было — татарка выскочила первая, громко хлопнув дверью. За ней потянулись остальные.

Теперь — и навсегда — они остались наедине с телевизором.

…За Ориной зашла Мазакия и позвала ее гулять. Крошечка отпросилась у бабушки и бегом, едва попадая ногами в высокие валенки, собралась. Пелагея Ефремовна крест-накрест захлестнула бахромчатую, шерстяную, цвета березовых листочков шаль и крепко-накрепко — так что щеки вывалились — завязала узлом на спине. Крошечка стерпела — тем более что и Мазакия была повязана в точности так же. Она тешила себя надеждой, что дружит с такой большой девочкой (по виду так совсем девушкой). И вот они степенно, точно две взрослые бабы, которые идут сучья рубить, направились вниз по Прокошевскому проулку — правда, пил да топоров у них в руках не было: Мазакия несла какой-то кошель, а Орина ничего не несла.

Мазакия стала спрашивать: дескать, а переписывается Лилия Григорьевна с твоим отцом? Крошечка не знала и пожала плечами.

— А ты отца помнишь? — поинтересовалась Мазакия.

Крошечка изо всех сил нахмурилась — но ровным счетом ничего не вспомнила.

— А я помню! — похвалилась Мазакия. — Красивущий бы-ыл! Просто картинка!

Орина взволновалась: если отец у нее был красивущий, так ведь есть надежда, что и она такой будет?! Но тут подруга спустила ее с небес на землю: дескать, ты на него совсем не похожа. Крошечка незаметно вздохнула.

Проулок кончился — за лесхозовской баней они свернули к болоту, которое насквозь промерзло и было присыпано снегом, но кочки валяными подошвами все равно прощупывались. Внезапно из лесу вывернул МАЗ с прицепом, нагруженный бревнами, и, приминая черные вицы, торчавшие из-под снега, как-то вперевалку проехал мимо, пропахав за собой снег. Крошечка, едва завидев лесовоз, отбежала подальше в сторону — и Мазакия крикнула:

— Ты что, машин боишься, Орина?!

— Не машин, а бревен, — поправила ее Крошечка, мятыми коленками чуявшая, что бревна опять могут раскатиться и завалить ее, теперь уж насмерть.

— Так там, куда мы идем, столько бревен, ступить некуда, ты, может, обратно пойдешь?

Орина покачала головой: возвращаться одной по болоту, пусть и затвердевшему, ей не хотелось.

И впрямь: они вышли к Постолке — и на берегу штабелями был сложен связанный лес, а недавно привезенные бревна, точно ребра дохлых змеев, вповалку чернели там и сям.

— Когда река вскроется, лес спустят на воду, — пояснила Мазакия.

Крошечка кивнула: прошлой весной она видела ледостав, а вслед за тронувшимися льдинами, по очистившейся реке, вторым ходом поплыли бревна, и точно как льдины крутила их взбеленившаяся река, так же они сталкивались и налезали друг на друга; некоторые бревна выбросило на низкий Курчумский берег, правда, лесины не таяли под солнцем, они гнили, если их не свалить обратно в Постолку, — и бабы сталкивали их баграми.

На берег вывернул еще один груженый МАЗ, Мазакия замахала шоферу — это оказался ее отец, Ильдус Халиуллин; грузовик остановился. Мазакия подбежала к машине и принялась доставать из кошеля укутанный в рваный оренбургский платок термос, тутырму — что-то вроде колбасы и еще пирог губадию. Ильдус ел внутри кабины, а они дожидались, потом девочка забрала пустой термос с кастрюлькой, и они двинулись обратно.

— У меня отец в Леспромхозе работает, — хвалилась Мазакия. — У нас теперь японский магнитофон есть: сто песен играет, лучше всякого проигрывателя…

Орина кивнула. И Сана тоже кивнул: про себя.

Недавно в магазин привезли японские товары, и весь Поселок всполошился — давали одним только леспромхозовским рабочим за прямые поставки леса в Японию, славящуюся своими городовыми. Но Пелагея Ефремовна, дружившая с Тасей Потаповой, умудрилась купить волшебные японские одеяла, сшитые из ткани невиданной и неслыханной, несколько похожей на саржу, только тоньше, шелковистее и нежнее. Теперь в сундуке (штапельные отрезы, переведя во второй сорт, убрали в шифоньер, чтоб освободить место) важно лежали толстые, но совершенно невесомые одеяла: светло-бирюзовое и цвета бордо. Приданое для внучек: одно — для Орины-дурочки, второе — для криксы Эмилии.

А Мазакия с тех пор больше не заходила за Крошечкой — наверное, нашла себе подругу постарше, поумнее и поговорливее.

Глава шестая

ЗАПРЕТЫ

Пелагея Ефремовна, собрав яиц, — куры после зимы наконец начали нестись, — отправилась торговать на узловую станцию Агрыз; Лилька, покончив с поурочными планами, читала роман-газету; Орина — больше-то ведь не с кем — играла с Милей во дворе, под низеньким окошком бани, в «магазин», прилавком служили старые занозистые доски, вытащенные из-под крыльца и положенные на пару чурбаков.

Обеим девочкам нравилась игра, когда на продажу шло все: начиная от немудрящих игрушек и заканчивая Лилькиным гребешком с выпавшими зубцами. Деревянные чурочки, щепки, стружки и опилки (Венка, в очередные выходные приехав из Города, начал городить перед голым фасадом избы палисадник, где Лилька с Люцией мечтали развести цветник) изображали хлеб, рыбу, сливочное масло и крупу; продавщицей выступала белая пластмассовая гусыня, величиной в половину настоящей, чьи сложенные ребристые крылышки приятно мозолили ладонь. Продавщицу так и звали — баба Гуска.

Когда все товары перешли в руки покупателей: резиновой бабы Белки, которая при нажатии на живот истерически свистела дырочкой в подошве, белой гипсовой бабы Коровы с обломанной по колено задней ногой (из культи торчала металлическая коровья кость), фарфоровой тети Купальщицы (внутри которой сидел Сана, ему-то и достался гребешок), — Эмилия вдруг швырнула бабу Гуску на землю и сказала, что хочет пойти к своей бабе Анне. Дескать, у тебя-то, Илочка, только одна бабуска, а у меня-то две-е! Орина задумалась — никто из них никогда не ходил к бабке и деду Яблоковым: ни бабушка Пелагея, ни тетя Люция, ни мать, ни она, ни сама Миля. Ходил только дядя Венка. Тут была какая-то тайна: ведь жили сваты в задах их же улицы. Но ведь баба Анна — это мать дяди Венки, а значит Миле — родная бабушка, притом что все в доме в один голос утверждали, что Эмилия — вылитая Анна Яблокова!

— Хорошо, пошли к твоей бабе Анне, — решила наконец Орина.

И девочки — не закрыв магазина — тут же и отправились. Нечего говорить, что Сана, с сожалением поглядев на свою покупку, приткнутую к ногам Купальщицы, — у него ведь не было в этом мире ни одной своей вещицы, — взялся сопровождать их.

Миновав бесконечный забор, сложенный из сучковатых крученых слег, за которым был их огород, пройдя мимо колодезного сруба и старой, готовой зацвести черемухи, дети углубились в нехоженый конец улицы, прошли между воротами, избами и заборами Маминых и Халиуллиных, Александровых и Файзрахмановых, и вот они — глухие ворота Яблоковых; открываются медным кольцом (внутри которого — подмигивающий портрет, сложившийся из сучков), а не щеколдой, как их ворота; Орина помедлила — и повернула звякнувшее кольцо…

Огромный лохматый пес с рыком кинулся к ним — Миля заорала и спряталась за сестру, Крошечка зажмурилась, понимая, что сейчас будет немедленно разорвана на части, — но Сана увидел, что опасности нет: цепь, на которой сидел пес, не такой длины, чтобы охранник сумел дотянуться до детей. И с крыльца, переваливаясь на ногах-колесах, уж сходила тяжеловесная старуха, цыкнула на пса — и он, показывая клинки клыков, гремя цепью, ретировался к будке.

Крошечка увидела: из радужного окошка на них пристально глядит краснобородая голова.

Баба Анна молчала, окошко распахнулось — в бороде отверзлась зубастая дыра, и голова сказала что-то невнятное, Орина разобрала одно только слово: Венка. Старуха что-то ответила, подошла и взяла Милю — которая до тех пор все пряталась за спину сестры, — за руку и повела в избу (Эмилия поупиралась, но пошла). Орина — делать нечего — двинулась следом.

В избенке, состоящей из единственной горницы, оказалось вовсе не страшно: печь, окошки, сундук, закинутая лоскутным одеялом кровать — все, как у них. И у бородатой головы объявилось туловище — это был просто-напросто Милин дедушка, сидевший у окошка за накрытым столом. Во главе стола возвышалась бутыль с чем-то мутно-голубоватым, Крошечке показалось, что крохотный сомик тычется в толстое стекло бутыли, беззвучно разевая усатый рот. В простенке висели ходики с продольными гирьками; гирьки, так же как дворовый пес, оказались цепные, видимо, они охраняли домик, куда посажено было время; над циферблатом нарисованы медведи — с картины, которую Орина недавно видела в «Огоньке». Дед и баба сказали что-то друг другу — и опять Крошечка ничегошеньки не поняла и заподозрила, что в доме Яблоковых говорят одними только запретными словами. Ведь не по-немецки же они изъясняются — этот язык имела право знать одна только Оринина мать, на то она и учительница.

Баба Анна принесла третью табуретку — и обе девочки кое-как уместились на ней; Миля вцепилась в руку сестры. Орина разглядела, что на груди бабы Анны в несколько рядов висят медные денежки, каждая с дырочкой, в которую продета тесемка: больше пятаков, но есть и трехкопеечные монеты, и копейки, и двушки. Одета старуха ярко — в пестрядинное, все в кубиках и полосочках длинное платье, спереди прикрытое фартуком. А и впрямь, с Милей-то у ней одно лицо — спустя пятьдесят лет: глаза чуть навыкате, зеленые, как постолкинская осока, нос прямой и короткий, и между капризно изогнутой верхней губой и носом — глубокая, руслом, выемка.

— Иуда, — обратилась к деду баба Анна, и Орина вспомнила, что это имя тоже запретное и какое-то запредельно-ужасное. Но значения дальнейших слов опять не поняла.

Дед Иуда плеснул немного из бутыли — сомик на бурной водопадной струе ухнул в стакан, — а дед вдруг протянул свой стакан Орине, сказав на этот раз понятно:

— Она — маленькая, — кивок в сторону Мили, — ты — большая. Пей!

Крошечка попыталась мотнуть головой, а также повести рукой — отрицательно, но с ужасом увидела, что рука, против ее воли, тянется к стакану, внутри которого мечется усатая рыбка. И вот уж стакан у ее губ — она делает несколько глотков, которые обжигают нёбо, гортань, все внутренности — и сомик уж там, внутри нее.

А Сане наконец удается сделать так, что испуганная Эмилия вскакивает и — «случайно» — вышибает стакан из рук сестры: он разбивается вдребезги. Крошечка падает замертво, Миля визжит, дед Иуда берет Орину за руку и ведет за собой на задний двор. Здесь, в сарае под низенькой крышей, она видит взращенную зиму — всюду белые перья и снежный пух, кружась, они ложатся на влажную, чем-то политую землю. Она поднимает голову: на балке висят обезглавленные куры, а их головы с поникшими гребешками горкой сложены в углу, среди сугроба свалявшихся перьев…

Сана сумел дотянуться до дома: вычленил из текста роман-газеты, который читала Лилька, нужные слова: «Но и воскресенье могли на зоне испоганить: то затеят перестройку бани, то расчистку двора…» Она откладывает чтение, подходит к окну: детей во дворе, возле бани нет. Не зная, куда бежать, где искать девчоночек, Лилька выскакивает за ворота, и здесь — никого, но Сана дает ощутить ей обозначенный в воздухе дыханием девочек мерцающий след, похожий на след улитки, который прямиком приводит ее к дому Яблоковых, из ворот которого уже выходят ошеломленные дети.

Дома Орина — как старшая, как заводила — получает двойной нагоняй: один раз от Лильки, а после от вернувшейся с торговли Пелагеи Ефремовны, чтобы не ходили без спросу куда не след; когда же Крошечка, запомнившая несколько слов из речи бабы и деда Яблоковых, но предусмотрительно решившая не произносить их вслух, интересуется, почему они так непонятно говорили, бабушка Пелагея ответствует: дескать, они ведь вотяки, вот по-вотски и бают.

— А ты как хотела!

— И дядя Венка — вотяк? — удивляется Орина, поглядев на испуганную Милю.

— Ну!

На другой день бабка Пелагея рассказывает Нюре Абросимовой, что Люция забрюхатела от Венки школьницей еще… В суд хотели подавать, да Люция уломала… Пришлось ведь просить пургинского врача Алевтину Юрьевну, под началом которой и состоит здешний медпункт, чтобы сделала что надо, что категорически было воспрещено тогда! Уж как уламывала ее, как унижалась, даже в ногах валялась, а стыда-то было, а стыда! И сколь Люции было говорено, чтоб бросала Венку, чтоб училась дальше, чтоб хоть восемь-то классов кончала — нет! В школу палкой приходилось гонять. А ведь как она пела, Нюра-а! ее ведь в пургинский хор запевалой брали, когда она в Пургу на швейные курсы пошла, да Венка, гад, не пустил! Все дороги ей перекрыл! А что ведь потом с Каллистой-то вышло…

Помянутая мертвушка тут же и объявилась: уселась бабушке на колени — невидимая как для старух, так и для Орины, примостившейся сбоку, на табуретке.

Нюра Абросимова завздыхала и стала рассказывать про свое — подобное же — горе: дескать, знаешь, Ефремовна, младший-то Пандорин мальчонка, Павлуша, от моего ведь Володьки…

— Да что ты! — преувеличенно удивилась Пелагея Ефремовна и даже схлопала себя руками по бокам.

— Да. И мой сынок не отстал от других: тоже к ентой твари таскался… и таскается. Сколько я говорила: ни-че-го не слушает! Все ребятёшки-то у ей, бают, от разных отцов! Вот вишь: и у меня внучок есть! — поглядела Нюра на Крошечку, которая, попивая с блюдечка чай, переводила взгляд с одной на другую.

— Да, жалко его, — вздохнула Пелагея Ефремовна. — Хороший ведь мальчишко!

— Как не жалко! Как не хороший! Да только… Может, и не от Володьки он совсем!

Кереметь тем временем, устраиваясь поудобнее, закатился на ступню своей подопечной, но та даже не почесалась. Каллиста же, соскочив на пол, протянула к Перекати-полю ручонки, вроде как к мячу, и попыталась поймать, но тот живо провалился сквозь землю.

— Ну и ладно, — вздохнула навка, вновь забираясь бабушке на коленки.

Сана сидел верхом на кипящем самоваре, иногда утягиваясь вместе с клубами пара в форточку. Кошка Мавра, по обыкновению, дремала на печи.

Пелагея Ефремовна, в свою очередь, принялась клясть кривоглазую Пандору, которая тайком зарыла на их огороде свои грязные тряпки, а как пахать-то стали под картошку, — лошадь взяли в Леспромхозе, — так тряпки плугом и выворотило наружу, костер пришлось разводить, чтоб очистить усадьбу от насланных соседкой бед.

— Вот ведь как без защитника-то жить, без мужика — всякий норовит обиде-еть… — протянула Пелагея.

А Каллиста горячо закивала:

— Да, бабушка, да… Всякий ноловит…

И Пелагея, подпершись ладонью, стала рассказывать про то, как умер ее муж, Петр Федорович Наговицын. Всего только сорок лет ему было. Две войны прошел: и финскую, и Отечественную, ни одна пуля не взяла, а дома — на тебе! Пять лет только пожил после войны! Почитай, что и не видала мужа: в 37-м поженились, а с 39-го — он все по войнам!..

— Второй ведь он у меня, — понизила бабушка голос, — Лилька-то от другого. (А про первого и не спрашивай: даже говорить не хочу!) А Петр-то Федорович — ой! Победило наше лесничество в соцсоревновании, а ведь он старший лесничий был у меня, Нюра, да! Поехал он за грамотой в Город, а было это в первый день после Пасхи, встал ранехонько, чтоб поспеть на вручение-то; пошел к Юськам, уж так торопился, так спешил, да из-за разлившихся речушек и ручьев припоздал-таки; вот взошел на пригорок и видит: поезд уж подходит к станции, не успевает он, а следующий, знаешь ведь — в обед только! И — бегом! На ходу уж заскочил в последний вагон; отпыхался вроде до Города-то, да, видать, уж в поезде неладно ему стало. На вокзале зашел в буфет, чтоб папиросок купить — и совсем занемог, зашатался — да… упал! А продавщица, курва, и говорит: нечего тут всяким пьяницам валяться, пошел вон-де! Вишь, со вчерашнего-то перегаром от него попахивало. Он и пополз. Выполз на крыльцо — тут и умер.

А собирался он заночевать в Городе у дядьев, ну я и думаю: тамако он… Вот ничегошеньки я, Нюра, не почуяла. На другой день я, конечно, на работе, веду прием больных. А Постолка разлилась тогда до самого Курчума — правый-то берег низкий, это мы на вышине живем, — и никак к нам с той стороны не добраться. Вот прибежали за мной: мол, почтальонка кричит с того берега, дескать, фельдшерице телеграмма. Какая телеграмма?! Я — бегом. Вот Зоя-то Маштакова и давай мне читать эту телеграмму через бурную-то реку. Ором орет: ваш муж Петр Наговицын скончался! Я не слышу. «Че-го?!» — ору ей на тот берег. Она опять: умер, мол, муж твой, Ефремовна, уме-е-ер. Инфаркт де у него. Об-шир-ный ин-фаркт. Я опять: «Че-го?» Тут помощники на том берегу бесплатные объявилися, курчумские-от помогать ей стали; когда уж в три, да в четыре голоса, да в пол-улицы скричали — я услыхала. Да тут у воды-то и рухнула, как вроде кто меня под комель срубил. Хорошо девчонки дома оказались: Лилька-то с Люцией, каникулы ведь у них были — как Постолка-то разольется, и до тех пор, пока в скобки свои не войдет, всё весенние каникулы идут. А если бы пустая изба стояла — так, может, и бросилась бы в Постолку-то, как на раздольное брачное ложе, тут бы мы и встренулись: потому как в минуту в омут бы затянуло. Ну а как воротили его домой — даже вспоминать не хочу… Еле переправили Петра Федоровича с той стороны-то, на лодье, курчумские же на веслах сидели: братья Язон да Харон Хижняковы, уж так крутило, уж так вертело лодчонку, что и на той и на этой стороне думали, что ко дну все трое пойдут, — но как-то переправились, я уж братовьям потом поставила чекушку, да не одну, а еще сколь медяков надавала — женам-то на платья.

Каллиста, слушавшая так же внимательно, как живая внучка, подергала бабушку за передник, а когда та не обратила на нее внимания, произнесла:

— А он ведь пливет тебе пел едав ал, дедушка-то мой, да! Сказал, чтоб не выбласывала его сумоцку, побелегла, в котолой лейс-шина лежит, письма его и лулетка, лесополосу мелять.

Но Пелагея мужнина наказа не услыхала.

Нюра же сидела прямая, будто аршин проглотила — тема оказалась скользкая, табуированная: вроде бы пристало сейчас и ей рассказать про смерть своего мужа, но… А Кереметь зашевелился и стал вдруг кататься по тесной кухоньке от стены к стене, туда-сюда, все быстрее и быстрее — вот бревна расшатает да избу обрушит, потом принялся круги нарезать вокруг убивицы, как вроде собрался в черном вихре закружить свою подельницу и унести отсюда вон. Каллиста, решившая, что это какая-то игра, хохотала и, наклоняясь то туда, то сюда, пыталась ручонками ухватить Кереметя. Нюра ничего, конечно, не замечала: хлебнув чаю, она завела речь совсем про другое, дескать, слыхала, Ефремовна, Шамшурина — лесника-то шершни насмерть закусали. Объездчики нашли в лесу, занесли его в барак-от, так жена не узнала: вот будто красный шар прикатили, просипел он что-то, как вроде воздух из шара вышел — пи-и-и, и помер!

Пелагея Ефремовна кивала:

— Бают, дохлые девятирики вокруг гнезда, которое он невзначай разорил, как вот листья по осени лежали — выходит, каждый по девять раз его зацепил. Как уж тут выжить…

Кошка Мавра, заметившая «игру» Перекати-поля с мертвушкой, зашипела и — чуть стекло не вышибла — выметнулась в форточку. Пелагея Ефремовна тотчас стала приглашать к столу японского городового, но, как всегда, не дозвалась. Каллиста же с криком: «Киса, киса! Ты куда?!» — как рак вцепилась в кошачий хвост — и вылетела следом.

…Орина, покамесь бабушка Пелагея дожидалась на магазинном крыльце, когда привезут хлеб, решила немного пройтись, за ней потянулась Миля; сестры обогнули дом Пандоры, Крошечка бросила взгляд на запыленное окошко: но Галька оттуда, увы, не выглядывала. За избой Вахрушевых на угоре виднелись широко распахнутые ворота конного двора с покосившимся дощатым забором. Крошечка, хоть и не бывала здесь, но, по рассказам бабушки, знала, что в бревенчатом домишке, чья покрытая землей крыша поросла быльем и который стоит по левую руку, когда-то — до того, как построили избу — жила их семья. Значит, можно ходить сюда самым законным образом, это почти что их двор… конечно, напополам с конями.

Девочки вошли воротами, Орина независимо поглядела по сторонам: людей не видать — и она, совершенно успокоившись, уверенно пошла к «своему» домику.

Двери, и входные и внутренние, стоят нараспашку: по стенам, на полу, и там и тут развешана, разложена и расставлена конская упряжь. Девочки потрогали хомуты, подергали вожжи и побежали к сараю в дальнем углу двора, где под навесом стояли телеги и сани, одноконные и пароконные повозки, дрожки и двуколки. У всех повозок оглобли, точно длинные рога, опущены к земле. А у стены валяется тележное колесо, середка которого в дегте — Миля, потрогав колесо, тотчас измазалась и вытерла пальцы о лист лопуха. Длинная полутемная конюшня, в которой хоть и пахло лошадьми, — пустовала: небось все кони на работе. Дети вышли из сумрака наружу — и Крошечка увидела возле колодца дедушку Диомеда, который, раскрутив ворот, переливал из колодезного цепного ведра в свое, свободное, воду и, расплескивая, понес к поилке. Тут и конюх заметил нарушительниц и грозно нахмурил брови. Орина, решившая оббежать дедушку Диомеда по дуге, схватила сестру за руку, а та уж изготовилась, собираясь заорать. Но конюх поставил ведро и подозвал их: дескать, нет ли у вас кусочка хлебушка? («Он голодный, этот дед?» — прошептала Эмилия, передумавшая кричать.) Хлеба, увы, не было.

— Да ладно, — сказал конюх, — он не шибко-то хлеб любит. Он по другой части. Пойдемте-ко, покажу вам вечного коня… Небось не видали такого?

Сестры замотали головами отрицательно.

Вечный конь стоял в маленькой конюшенке, примыкавшей к большой, — это был тот самый монгол Басурман, что зимой привез им телевизор. Конек был мастью в волосы Пандоры: глинисто-рыжий, мохнатенький, долгогривый, с огромной головой и маленькими злыми глазками. Миля решила погладить конька по горбатому носу, но Басурман ощерил тут такие зубы, что крикса охнула.

— Видали! — горделиво воскликнул дедушка Диомед. — Он еще за себя постоит. Нет, шалишь: рано еще Баску списывать… Я его надысь ковать водил, так сам Кузнец подивился его зубам, а уж Кузнец конских зубов повидал на своем веку, не то что вы! И вы не смотрите, что монгол с виду такой ледащий, он еще ого-го! Да. Басурман — герой трудового фронта, еще военного покроя конек. Всех своих сверстников пережил, да и младших — тоже. Все его товарищи давно-о на живодерне. А он все еще землю копытит. Хоть, правда, сейчас уж по лесной части не работает, а только по людской. Он без отдыха может сто километров пробежать, — дедушка Диомед задумался и прибавил: — А то и все двести… А от чего он вечный, я вас спрошу? Все от пищи. Питание у него было особое, лесное, так что еще маленько мы с ним прослужим… А то, вишь: передал нас директор Леспромхоза — в Лесхоз, мол, тут теперь работайте… А нам вы, дескать, уже без надобности, у нас-де нынче машины: МАЗы да КрАЗы, тьфу! и кони-де у нас все как на подбор, и конюхи им под стать, а вы, мол, кто такие? Э-эх! А что дальше, я вас спрошу? Куда дальше? Что дальше-то с вечным конем будет, да и… со мной?! А, девчонки? Ведь вы девчонки?

Тут дедушка Диомед, время от времени прикладывавшийся к фляжке, ухнул к ногам своего мохнатого конька, а Басурман фыркнул и осторожно, чтоб не наступить на руку конюха, переступил свежеподкованным копытом. Крикса не вынесла — заорала, и монгольский конек поддержал ее таким раскатистым «иго-го», что небось весь заречный Курчум всполошился, а конюх — так даже не ворохнулся. Орина опомнилась: конечно, бабушка-то давно уж воротилась, — схватила орущую Милю за руку, и сестры сломя голову помчались домой.

Крикса немедля стала жаловаться бабушке, купившей «подушечки»:

— Это Ил ка потащила меня на конный двол…

И Пелагея Ефремовна поступка Орины отнюдь не одобрила.

— Мы к нам заходили, в наш прежний дом… Где мы… вы в войну жили, — пыталась оправдаться Крошечка.

Но бабка Пелагея никаких оправданий слушать не хотела. Правда, до рукоприкладства все же не дошло, бабушка только со вздохом выдала выстраданное:

— Велика Федора — да дура, — и продолжила, поглядев на Милю, успевшую тайком, пока бабушка вытаскивала из сетки хлеб, сунуть за щеку «подушечку»: — Мал золотник — да дорог!

В Лесхоз на практику прибыли студенты лесного техникума из Литвы, расселили их по чистым избам; хотя изба у Пелагеи была одной из самых чистых, принимать литовцев — по давнему своему предубеждению — она отказалась. Дескать, погоди-ите, даст она вам жару — эта Литва! Крошечка с испугом и волнением поглядывала на золотоволосых великанов-литовцев, когда они шагали мимо окошек, направляясь в лес. Как будто березовый осенний лес стронулся со своего места — да целой рощей зашагал среди изб. А один великан вдруг остановился, увидав в окошке Орину, и подмигнул ей. Бабка Пелагея сплюнула и ядовито сказала:

— Пойди, Оринка, к ним, попроси: «Дя-аденька, достань воробушка!» — небось достанет… ежели не перепутает с вороной, они ведь по русски-то ни бельмеса, уж на что наши татары, и те язык «малам-мала» знают…

А вот Лильке литовцы, видать, понравились. Во всяком случае, один из них — Альгис, тот, что подмигнул Орине; по поводу Альгиса у матери с бабушкой возник горячечный спор.

— Совсем ты, Лиля, ума решилась — литовец, да еще и мальчишка совсем! — шипела Пелагея. — Гляди, что делаешь: ведь по следам этой курвы географички Тамарки Гороховой шагаешь, смотри, как бы тоже с работы не полететь!

— Не полечу… Какое их дело…

— Та с учеником связалась, и ты туда же!

— Ма-ма, он не мой ученик! И ему уж двадцать пять лет!

— Двадцать пять! А самой-то уж тридцать! Да и наврал небось… Ох, смотри, ох, смотри! Будешь локти кусать — да поздно будет: принесешь в подоле, одна — безотцовщина, еще второго такого же родишь!

— Перестань! А сама-то, вспомни, как отец умер — уж к лету замуж засобиралась, и за кого — за Федьку Романова! Тебе-то не тридцать, а уж сорок с гаком тогда было, а он только из армии пришел… Еле с Люцией отговорили. Каждую ночь к Постолке бегала…

Пелагея Ефремовна, видать, никак не ожидавшая, что ее ткнут носом в давний грешок, хмыкнула и замолчала. После нашла оправдательный резон: дескать, Федька-то Романов — человек известный был, свой… А это что! И Федька-то любил ее, на коленках полз по пыли до самого фельдшерского пункту, так уж умолял, чтоб не бросала его… Из-за них же… Эх! Уехал потом в Город — да и пропал, спился, говорят, совсем… А литовец твой — вот поверь моему слову: только хвост покажет!

Когда литовские студенты убрались в свою Литву — Лилька пождала-пождала письма, да так и не дождалась. Пелагея Ефремовна ходила с победоносным видом — дескать, а я что говорила!

Сана же, влетев в печной банный зев, нашел поверх скопившейся золы, — пора было выносить ее на грядки, — черное, готовое рассыпаться пеплом, почти такое же невесомое, как сам Сана, кружево письма; уцелевший, траурно обожженный со всех сторон бумажный погорелец хранил одно-единственное русское слово — «люблю».

Глава седьмая

МЕЖ ВЕРЕТЕНОМ И ЗОЛОТОЙ МОНЕТКОЙ

Переломный срок приближался: Крошечке поздней осенью должно было исполниться семь — и Сана предпринял свои меры.

Веретено бабки Пелагеи, похожее на полосатую версту, долгими вечерами шамански кружившееся на бабушкином колене, изгрызла коза Фроська.

Сана убедил козу-дерезу, что нынче Пелагея прядет шерсть белую овечью (от молодых овечек — получалась нежная шерсть «поярок»), а завтра будет скручивать в нити сивую козью… а прежде подчистит ей шерстку стригальская машинка, и станет коза гладко выбритой, как щеки дяди Венки перед торжественным возвращением в Город. Сивая коза попыталась возразить: дескать, нет, мой подшерсток хозяйка только вычесывает, с ножницами или того пуще, с машинкой, ко мне не суется… Но Сана ткнул ее носом в растянутый во дворе на веревке оренбургский платок (Фроська тотчас учуяла козий дух, идущий от шали) и спросил:

— Как ты думаешь: хватит твоего подшерстка на подобную красу? А Пелагея Ефремовна думает связать не один такой плат…

Дереза заблеяла: ох, дескать, что за напасть на мои старые бока, куры ведь засмеют лысую козу!

— И не только куры, — подзуживал Сана, — Володька-пастух тоже… И коровы… И Нюрин козел — Васька…

Услыхав про Ваську, коза подскочила и опрокинула ведерко, куда со звуками молочной сонаты цвиркало молоко из длинных сосцов. Бабка Пелагея вмиг осерчала и, выругавшись, как следует пнула козу, а Сана, маячивший на плече бабушки, тем временем уговаривал:

— Фрося, а давай я тебе помогу… Так уж и быть: подскажу, что нужно делать…

По его наущенью коза-дереза тайком проникла в дом, схватила, точно собачка поноску, полосатое веретено, лежащее на сундуке, и — дёру. Вскоре в избе появилось новое веретено, но не успело оно сделать свое полосатое дело, как Сана вновь натравил на него Фроську. Коза, как вроде знала, — пробиралась в дом тогда, когда все собирались в кухонном куте, так что застигнуть дерезу на месте преступления не представлялось возможным. Фроська, как собачонка, чуяла, где припрятано веретенышко, — прямиком неслась к тому месту, найдет веретено и изгрызет до того, что оно становится ни к чему не пригодным, разве что в печь его бросить, чтоб жарче горело.

И вот когда Пелагея Ефремовна раздобыла очередное — надцатое веретенышко — Крошечке уж стукнуло семь! Детей, кроме Мили, на дне рождения не было, зато позвали Нюру Абросимову, которая подарила имениннице пастуший рожок сына. Среди подарков числились: шерстяные носки — от Пелагеи Ефремовны, «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях», подаренная тетей Люцией и дядей Венкой, от матери — огромная книжка про Незнайку, с рисунками на каждой странице, и сказки братьев Гримм на языке оригинала. Лилька тотчас принялась ей читать сказку про Гензеля и Гретель по-немецки, а после каждое предложение стал а переводить на русский, при этом она щелкала пальцами и то и дело в поисках запропастившегося слова лезла в словарь, от чего Крошечка смертельно заскучала.

День рождения девочки прошел вполне мирно, но на следующий день Сана, вздохнувший было с облегчением, осознал, что ведь теперь тревожиться ему придется круглый год: беда может случиться в любой из 364 дней… До тех пор, пока Орине не исполнится восемь!

…К лету Пелагея Ефремовна — временно, конечно — отступилась, перестала приносить в дом все новые и новые веретена, много у нее появилось других забот: с огородом, с пчелами, с бедокурной Фроськой, которая то и дело отбивалась от стада, и приходилось бегать, искать ее по лесам да по зеленым лужкам. Пригонит пастух Володька стадо: все буренушки, все козочки на месте — бегут к своим хозяйкам, трясут полным выменем, выхваляются, одной только Фроськи нет!

Бабка Пелагея, чертыхаясь, хватала внучек: дурочку Орину — за одну руку, плаксу и криксу Милю — за другую, и бродила в поисках проклятой козы-дерезы дотемна.

Сана, взлетев к сгущавшейся туче, обнаружил козу за Постолкой, в бескрайних полях молодого гороха: Фроська, объевшаяся запретной зелени, лежала в примятых кустах, опьяневшая, вальяжная, все-то ей сейчас было трын-трава… Хоть стреляй ее на месте! Как же навести бабушку, идущую с внучками в противоположную лесную сторону: к Казанкиной грани — на злополучную скотину?! Сана с лету ворвался в сознание Эмилии, дернул за одну ниточку, за другую — и вот уж Миля стала требовать, чтобы бабушка рассказала сказку про кота, петуха и лису, а то, дескать, не пойду дальше, прямо тут лягу на дороге — и все!

Пелагея Ефремовна не отшлепала капризу, как полагалось, потому как жалела «сироту» при живых воскресных родителях, и со вздохом принялась за сказку, а как дошла до «выгляни в окошко, дам тебе горошку…», так Миля запричитала, что она тоже хочет голошку-у… Орина высказалась в том же духе.

Бабка Пелагея сердито отвечала: горох, мол, в полях не наш — колхозный, по головке-де нас не погладят, ежели станем драть его, воровство это — а не что-нибудь… Вон в войну Анна Казанкина насыпала под веялкой зерна в фартук, унесла домой, так ее сослали куда Макар телят не гонял — к самому, слышь-ко, Людовитому океану! Трое мальчишек одне остались: Боря, Коля да Толя — Борьке-то уж двенадцть было, так взяли его в сучкорубы, братьев-то кормить ведь надо было, да и самому исти, так и жили до конца войны, не знай как выжили… Хорошо, хоть отец с фронта вернулся. Толя, младший-то Казанкин, Пекарем после стал, так наголодался в детстве — всю жизнь потом не мог надышаться хлебным духом… Пекарь наш — вот который утонул-то…

— Не знаю никакого Пекаля, — ворчала Миля. — А почему у нас нет голоху?

— Не посадили потому что…

— А почему не посади-или-и? — ныла девочка. — А я хочу голошку-у! Даже у лисы был гол ох, лиса, значит, сажала, а мы почему — не-ет?..

— У нас заместо гороха картошка посожена, да капуста, да морковка, а горох — это баловство одно.

Но меж тем ноги бабушки сами повернули в сторону полей — подумалось Пелагее, что надо бы там глянуть пройду-козу. Правда, пастух стадо за реку никогда не гонял… Но, с другой стороны, известно ведь, что от Фроськи-то всего можно ждать: надысь не дошла до дому, убежала на противопожарную полосу — где народ из бараков картошку сажает, — да еще овец за собой сманила.

Пятилетнюю Милю, едва уже переставлявшую ножонки в великоватых ей новых, с красной пуговкой, сандалиях, которые родители на днях привезли из Города (другие крикса надевать ни в какую не соглашалась) — пришлось посадить на закорки и плестись с девчонкой на горбу.

А как нашлась среди сладкого гороха пройдоха-Фроська, так Пелагея вмиг ее на ноги-то поставила: перекрестив длинной вицей. А уж как встала коза-дереза на копытца, так и помчалась вскачь, и бежала до своих ворот без оглядки, точно динамо-машина (бабушке Пелагее с двумя гирями по бокам ни за что за ней было не угнаться), рогами щеколду поддела — и во двор. И когда Пелагея Ефремовна добралась до дому, Фроська уж стояла в конюшне на своем месте, подле овечек, и подремывала — как вроде тут и была, но Пелагея, резко обернувшись от двери, успела застигнуть хитрованский взгляд козы, брошенный ей в спину из-под длиннющих белесых ресниц. Бабушка воскликнула: «Вот ведь дрянь-то!», и восхищения в ее словах было куда больше, чем чего-либо другого.

А какое сладкое молоко получилось у козы-дерезы после колхозного-то гороху! Даже Крошечка, уж на что не любила козье молоко, выпила две кружки — и не поморщилась.

Приспело время полоть огород — и Пелагея Ефремовна, имевшая, к сожалению, не четыре шивские руки, а всего только две женские, решила отправить на прополку старшую внучку. Дескать, как выполешь, Оринушка, всю травку — так кое-что от меня получишь. «А что?» — мигом заинтересовалась дурочка, но бабка навела тут такого туману, что Крошечке представилась говорящая немецкая кукла, ноги у которой сами собой переставляются, такая же, как у Нинки Глуховой, или… нет, наверно, они все вместе поедут в Город, кататься на каруселях, есть морожено и смотреть детское кино «Королевство кривых зеркал» или, или… да, конечно, скорей всего ей купят синюю, железную, почти что настоящую машину, такую, как у Надьки Коноваловой, с рулем и педалями, в которую садишься и едешь. Только гуси да куры с утками разлетаются по сторонам. Хорошо!

Укачанная такими видениями Крошечка помаленьку — грядку за грядкой — полола бескрайний огород. Но грядки — это сущие пустяки по сравнению с картофельным полем, которое уходит к горизонту, где живут уже татары. Хоть бабушка и наладила в помощь Крошечке старшую дочку продавщицы, семиклассницу Таню Потапову, — а та развлекала ее и себя, рассказывая английские истории, выцеженные из библиотечной книжки: про пеструю ленту, собаку на болоте и пляшущих человечков (Орина про себя решила никогда не ездить в Англию, где сплошные убийства, чтобы не стать очередной жертвой), — а горизонт все равно не хотел приближаться.

Сана, который обрел на прополке истинный покой, вальяжно покачивался в сиреневом глазке замысловатого картофельного цветка, который украсил бы любое бальное платье и орденом смотрелся бы на сукне кафтана, пока ему не подумалось, что он, на самом-то деле, вовсе не каторжник, а… самопишущее устройство! Книга, которая сама себя пишет!

Минута за минутой — строчка за строчкой, день за днем — страница за страницей, записываются в нем все деяния его подопечной. А после, когда запись кончится, его просто-напросто вставят в какое ни то устройство и прочтут всё, что написалось… Сана попытался восстановить прошедшие мгновения во всей их полновесности — но не сумел: что-то он, конечно, помнил, но чтобы вот так — миг за мигом — нет… И тогда Сана отклонил новую версию как несостоятельную. Впрочем, вполне возможно, что он просто не мог прочесть себя сам, тут требовался кто-то другой.

Дни шли за днями, а трава не кончалась, — уж и Таня, унеся с собой свои заветные детективные истории, убралась в пионерский лагерь, — и вот наконец обгоревший на солнце нос Крошечки уткнулся в забор, за которым полола траву Мазакия.

Орина напропалую понеслась к избе, чтобы получить обещанную награду. Бабушка Пелагея Ефремовна вышла для ревизии в прочищенный огород и, вырвав — для острастки — оставленные там и сям редкие былинки («Она опять выросла», — попыталась оправдаться Крошечка), сказала: «Ты, Орина, молодец!» — и вытащила из кармана фартука… шоколадку.

Хоть Крошечка и была разочарована, но виду не показала, развернула шоколадку — внутри зато была золотая фольга — и протянула: «Спаси-ибо». Тут в огород влетела Эмилия, заорала и затопала ногами — незастегнутый сандалик улетел в морковную грядку, отчего крикса раскричалась еще пуще, она требовала и себе точно такую же шоколадку: не больше и не меньше. Бабушка Пелагея сходила в магазин и купила еще один «Золотой якорь», который и опустила в карман младшей внучки. Тут уж дурочка Орина, обычно не дававшая воли слезам, расплакалась: захлебываясь, стала кричать, что она-то полола, она целых две недели полола, до самого горизонта дополола, а Милька-то ни единого дня не полола, ни одной травиночки не вы-по-ло-ла, и… и… и ей тоже — такую же — шоколадку?! А-а-а-а-а!

Вернулась мать — у старшеклассников шли страшные экзамены, Орине даже удалось побывать на одном, посидеть с учителями по эту сторону стола — и стала уговаривать Крошечку: дескать, ты ведь уже большая у меня, осенью в школу пойдешь, а Миля-то маленькая, ей уступать надо…

— И вообще, — грустно добавила Лилька, — не всегда получаешь то, что заслуживаешь. А иногда заслуженное тобой получают другие. Привыкай, Крошечка. И не плачь — мы с тобой скоро в Город поедем.

— А когда? — уткнувшись матери в подол, обронила Орина.

— Ну, вот как кончатся экзамены, пойду в отпуск — так и поедем.

О Городе у Крошечки были самые смутные представления, хотя как-то раз она все-таки побывала в нем: вначале приехали на станцию Агрыз, вез их все тот же Басурман, запряженный в двуколку, на облучке сидел дедушка Диомед. В Агрызе высадили бабушку Пелагею, за спиной которой висела котомка — бабка отправилась на торговлю, — а сами пошли к поезду. Но оказалось, что подобраться к нужному поезду не так-то просто… Чтобы попасть на него, требовалось перейти широкое поле, покрытое путаницей рельсов (верхами, по деревянному мосту, который был далеко в стороне, Лильке идти было лень). И вот не успели они дойти и до середины расчерченного стальными полосами вдоль и деревянными впоперек поля, где там и сям торчали низкие семафоры с налитыми кровью глазами, — как вдруг вдалеке, вопя как вепрь, показался тепловоз… Орина решила тут же повернуть назад (лучше бы сразу оказаться в избе), но мать поймала ее, уверяя, что поезд пойдет не по этому пути. Сана, высчитав, увидал, что как раз по этому… И ткнул Лильку носом в это открытие. Она шагнула со шпал, таща за собой упиравшуюся дочку — обе присели, сжавшись в комок, а набежавший поезд с зубовным скрежетом проскочил мимо, гипнотически приплясывая чугунными механизмами, которые находились под вагонами, помогая колесам двигаться и предлагая всем желающим познакомиться с ними поближе…

Потом они ехали в переполненном вагоне, и садиться нужно было справа, лучше у самого окошка, — потому что вездесущие мальчишки стали говорить, что скоро в этом окне появится учебный аэродром летной школы, где в ряд стоят — и даже могут взлететь — настоящие самолеты, а они, сглупив, сели слева, у самого прохода. И в подступивший решительный момент, когда мальчишки заорали: «Смотрите — „Як“, „Як-3“ летит!», Крошечка, как ни подпрыгивала, увидела только далекий паутинный промельк в окне спешащего поезда.

На полустанке «9-й километр» в поезд, среди прочих, подсели поселковые женщины, в их вагон — вдова Пекаря Нина Казанкина и жена смолокура — Кристина Проценко; мать показала Крошечке желтую дорогу, которая вьется по селу, поднимается на холм, а после-де через тайгу приведет к ним в Поселок. Да обратно-де мы тут и выйдем — пойдем домой по лесу.

В Городе Орина запомнила только вокзал — каменное здание с острой башней посредине и большими часами, по которым нельзя узнать время — потому что цифры там римские; и еще потрясший ее красный металлический автомат с надписью «Газированная вода», откуда льется лимонная газировка. Крошечка стояла бы тут вечность, дотягиваясь до прорези медной трехкопеечной монеткой и получая взамен волшебную воду, но мать — после того, как она выпила три стакана, — утащила ее прочь. Кажется, она все-таки каталась на каруселях и, может быть, даже ела эскимо, но и то и другое заслонил сильномогучий автомат, куда стекалась вся газировка мира.

…А пока что приехавший на выходные дядя Венка взял Орину на рыбалку — конечно, мать Крошечки и тетя Люция тоже пошли, зато Милю, которая своими криками могла погубить всю рыбу в Постолке, оставили дома.

Накануне искали во дворе червей: перевернули каждую залежавшуюся колоду, всякую трухлявую доску, нежно лепившуюся к земле, любую брошенную впопыхах и сгнившую ветошь — червей набрали полную консервную банку, подписанную так: «Тунец в масле». Погибший тунец предательски собирался вытащить постолкинскую рыбу из воды на землю.

Орина, не мигая, сидела над речкой — вцепившись в удочку, на конце которой висел продырявленный острым крюком извивающийся червяк; но окуням да карасям Крошечкин червяк оказался не люб. У других рыба тоже не клевала. Тогда взяли бредень — и в узком месте перегородили течение Постолки; тетя Люция со своими углами сети, зажатыми в кулаки, шла по колено в воде, а дядя Венка со своими — по горло.

— Веди, веди, — кричал он, чуть не по глаза, точно сом, окунувшись в речку и отплевываясь, — веди, Люция, давай, давай, моя хорошая! Ну!

Но концы бредня вырвались у тети из рук — и вся рыба, которая, оказывается, сидела без суда и следствия в сетошной тюрьме, совершила массовый побег вниз по течению реки. Дядя Венка, который в тещином доме держал себя в узде, тут не выдержал — и одной очередью выпустил все запретные слова, какие только знал. Во второй раз с бреднем пошла Лилька — и ей удалось доставить преступную рыбу на место. Раздосадованная тетя Люция сидела на берегу, спиной к Постолке, и говорила, что она эту рыбу в рот не возьмет, сами-де ешьте! Только не подавитесь!

Но когда ершей с подельниками — дома уже — обваляли в муке и пожарили в масле, тетя Люция взяла свои слова обратно.

В следующие выходные дядя Венка уговорил жену и Лильку сыграть в лапту, давненько-де не играли, сбегал в барак за другом Васькой Сажиным, тот позвал лесоруба Бориса Коновалова, Борис уломал жену Юлю, Лилька кликнула фельдшерицу Ирку Деветьярову, свою пургинскую одноклассницу, Люция зашла за Людкой Маминой, живущей на их улице; узнав о предстоящем сражении, набежала нынешняя молодежь, решившая бросить вызов тридцатилетним, и народу набралось как раз на две команды.

Детвора, которую по малолетству не взяли ни в одну команду, сидела в траве по обочинам и болела. Среди болельщиков были: Надька Коновалова, сестры Глуховы, Оля Потапова (Танька состояла в команде молодежи вместе с Мазакией Халиуллиной, Геркой Маштаковым и другими), Галька Краснова с младшим братом.

В лапту играли в поле за клубом: единственным недостатком этого поля было то, что мяч, при особо сильном и кривом броске — часто при участии попутного ветра — летел в Постолку. Но тогда за ним с готовностью бросались наперегонки двое-трое ребятишек.

Сана усаживался на мячик, который подавал игрок вражеской молодежной команды, и когда по мячу звонко ударяли деревянной битой, он на своем крутящемся аппарате летел в поле, где мячик попадал иногда прямо в руки — это считался дарок, а иной раз падал в пыль: тогда его стремительно хватали и швыряли в бегущего — то осаливали, а то нет.

Когда по мячу лаптой била Лилька — и, если не было дарка, мчалась на кон и обратно в городок, пытаясь увернуться от мяча, — Сана вступал с мячиком в двухсторонние переговоры и убеждал его пролететь мимо. Крошечка вскакивала с места, визжала и подпрыгивала, когда наступал черед матери бить и бежать. Миля, вторя ей, тоже орала: тут уж она могла проявить все свои «ораторские» способности, ведь в этом деле ей не было равных. Но в конце концов криксе наскучило «болеть» — она поглядела по сторонам и выбрала, с кем можно завести светскую беседу: отважно подошла к брату Гальки Красновой и спросила:

— Павлик, а как тебя зовут?..

Павлик Краснов вытаращил глаза и, набычившись, спрятался за сестру.

— Дулак какой-то! — констатировала Миля.

Домой пришли уж затемно: усталые, голодные и веселые — ведь обыграли нынешнюю молодежь-то!

— Теща, на стол мечи все, что есть в печи! — с порога крикнул Венка.

— Вот так-то бы всегда, — вздыхая, говорила Люция, — чем бражку-то жрать…

— А что ж, — жал плечами Венка, — и в следующие выходные пойдем играть, что нам… Скорей бы в отпуск, так мы тут такого жару дадим! А то ведь в понедельник-то — к плавильной печи… Хоть бы мышцы отошли… Завтра, как пить дать, все тело заболит…

— Мам, — смеясь, рассказывала Пелагее Ефремовне младшая дочка, — Лилька-то у нас сегодня была в ударе: никто в нее попасть не мог… Мяч, как вроде заговоренный, облетал ее стороной…

Сане, который старался поуютнее устроиться внутри фарфоровой Купальщицы, казалось, что он тоже, как все: и устал, и страшно проголодался…

К Орине в гости пришла ровесница Надька Коновалова. Обрадованная Крошечка предложила вместе порисовать. В дареной книжке «Приключения Незнайки», которую она прочла уж раз десять кряду, была еще одна хорошая сторона: картинок было много — и все не раскрашены, каковой недостаток Орина еще в день рождения заметила и на следующий же вечер взялась устранять. Но на устранение ушли месяцы: поскольку Пелагея Ефремовна вовсе не считала черно-белый контурный рисунок недостатком и была твердо убеждена, что чиркать в книжке нельзя, приходилось раскрашивать картинки в ее отсутствие. Нынче бабушка была дома, но Крошечке показалось, что при посторонних она не станет делать беспардонные замечания. И впрямь: проходившая мимо Пелагея только покосилась на то, как портят книжку, но скрепилась — смолчала.

Девочки, раскрыв широкую книгу, высунув кончики языков, старательно раскрашивали на развороте, каждая на своей странице, каждая свое. Крошечка попросила Надьку — которая, использовав, складывала измусоленные карандаши под левый локоть, — подать ей синий карандаш, чтобы вернуть шляпе Незнайки природный цвет, но Надька протянула ей красный. В другой раз вместо зеленого — для галстука Незнайки — ей сунули желтый. Орина несколько удивилась, но смолчала: всякое бывает, может, перепутала — и принялась красить канареечные брюки малыша. А Пелагея Ефремовна, хоть и вязала у себя на диване очередной носок, но, как оказалось, попутно наблюдала и за тем, как бездельничают девчонки.

— Она цветов не различает, — твердо сказала бабка. — Такая большая, и не понимает цветов!

И Надька, чья позорная тайна была раскрыта и во всеуслышанье заявлена, сморщилась, чтоб не заплакать, и тотчас засобиралась домой. Дескать, мамка ненадолго отпустила, пора-де мне.

Орина, оставшись одна, только вздыхала: ну не различает Надька Коновалова цветов — и что теперь?! Если она красное называет синим, а зеленое — желтым, так, может, она просто видит вперед… Вон ведь: зоревое небо обязательно голубеет, а осенью зеленое становится желтым, и никого это не удивляет… Но, конечно, бабушка и слушать не стала белиберду, которую понесла лишившаяся очередной подружки внучка.

А к самой Пелагее Ефремовне вновь пожаловала Нюра Абросимова, на этот раз без Перекати-поля… Крошечка с Саной чуть не на перегонки помчались на кухню; Милю, которая своими капризами могла помешать насыщенной беседе, Пелагея Ефремовна предусмотрительно уложила спать.

Нюра говорила, дескать, вот все бабы как бабы, Ефремовна, работают сучкорубами, а Юлька Коновалова, она — кем? Вот где она работает, хотелось бы знать?! Каждое утро уходит в сторону «9-го километра», и только к ночи возвращается…

Орина навострила уши: и вправду — где же работает Надькина мать?!

Пелагея, понизив голос, сказала: дескать, там ведь где-то секретный завод есть в лесу, под землей, вот она в том заводе и работает… А что они там делают, что завод выпускает — неизвестно, Юлька-то подписку давала, так что ни словечка не говорит.

Нюра Абросимова закивала:

— Да, и про завод-то ведь молчала — это уж Герка Маштаков выследил ее, до самого завода, бает, дошел: все была, была Юлька, а после вся и вышла — вроде как под землю провалилась!

— Да нет, — махнула головой Пелагея. — Герка говорил, там ворота среди частого ельника запертые, и будка стоит с охранником, вот Коновалова в те ворота и вошла, а после уж провалилась…

Дальше речь зашла о деньгах, Нюра стала спрашивать, дескать, не слыхала, Ефремовна, как там в верхах-то: не задумали опять какой ни то ре-ре-реформации, не станут ли опять деньги менять? Пелагея Ефремовна сделала значительное лицо и ответственно заявила: дескать, насколько она слышала, ничего такого покамесь не намечается, но, дескать, все равно ухо надо держать востро. И, уже не в первый раз, принялась рассказывать про «золотую монетку»: Сана, воровски залезший в портмоне (портомонет) Нюры Абросимовой — намеревавшейся на обратном пути зайти в магазин, — слушал из денежной темноты; Крошечка, как обычно, попивала со старухами чаёк, иногда поглядывая в самовар на свое скаженное отражение.

Пелагея вздохнула:

— Не страшна была бы нам, Нюра, никакая денежная реформа, кабы сохранили мы с Лилькой золотой царский червонец! Был ведь у нас такой — да сплыл.

И вот как дело было. Лилькин-то отец, Гришка Чекмарев (нездешний он, из Старого Мултана), красивый бы-ыл! — как Пушкин; вот так глянешь на него сбоку-то — и испугаешься: бакенбарды, нос, даже уши — вылитый Александр Сергеевич! Ну а как с живым Пушкиным жить, Нюра? Тяжело это! Стихов Гришка, конечно, не писал, зато по женской части был большой ходок. Да и… кулаком оказался, если не хуже: раскулачили ведь их, дом-то в Старом Мултане под школу пустили, а всех Чекмаревых — кого куда. Иных — к Людовитому океану, а Гришка как-то умудрился проскочить сквозь сито — в Пурге обосновался. Там я с ним и схлестнулась. Ну… долго говорить про этого всестороннего изменщика не стану: родилась Лилька, а с Гришкой мы расплевались. А через три года я с Петром Федоровичем сошлась. И перед самой уж Отечественной (Петр с белофинами тогда воевал) в Курчум меня направили — трахому у вотяков лечить: все они были, Нюра, сплошь и рядом трахомные, да еще много сифилитиков.

— А и где ж ты, Ефремовна, допрежь того жила?

— И-и-и, Нюра… Я ведь в Киенгопе родилась, в переводе значит — Волчья ложбина, вот в этой ложбине мы и жили… Сказывают, на наших огородах нынче нефть нашли, и там, где изба наша стояла, теперь вышка нефтяная выросла, вот как! А мои-то родители прибыли в Киенгоп с Вятки, переселенцы мы. А уж их-то родители в Вятку пришли с Ильмень-озера, вот откуда! Ну а туда — откель: кто его знает… Но мама моя — она ведь сказительница была — баяла старины богатырские про Киев-град, а других не знала, так, выходит, из Киева деды-то и пришли… что ли?!

Ну вот… после войны-то, Лилька уж в девятом училась, решила я высудить с Гришки алименты — а он ни копеечки на девчонку никогда не платил, — и что ты думаешь? Присудили ему отдавать мне половину зарплаты, а у него уж семья давно была — и там трое детей, да четвертый на подходе! Лилька-то в Пурге ведь после восьмого училась, так смех! в параллельный класс пришла к ним девчонка — ну вылитая Лилька! Оказалась тоже Гришкина дочь — вот он какой был кобель, Нюра! Да я не про то!

Прикатил он, Нюра, нашел нас! А допрежь того и носа никогда не казал. Весь с иголочки одет: в габардиновом макинтоше, в темно-зеленой велюровой шляпе, ботинки лаковые и — не поверишь! — с тростью! С тростью! А я-то, Нюра, всю жизнь хорошего не нашивала — так обдергайкой и проходила! Ну вот, я в окошко-то глянула (мой в лесу в это время был) — и выслала Лильку. Его и на порог не пустила. Через окошко мы с ним балакали. Он Лильке пальто привез с каракулевым воротником — очень пальто это ей пригодилось, еще в Городе в институт в нем ходила. И, Нюра, подарил он ей золотую монету! Уж откуда у него царские червонцы были — не знаю! Небось, когда раскулачивали, так закопал куда ни то: пройда он был, — а они ведь еще и торговлишкой промышляли. А после, видать, выкопал. Ну и уломал меня: забрала я заявленье-то свое…

Монетку мы отнесли Кузнецу, — у Кузнецовой жены я троих ребят приняла, и, почитай, саму с того света вынула, — Кузнец червонец с царским обличьем расплющил до полной неузнаваемости.

И вот, спустя время, пришла моя Лиля работать в свою же курчумскую школу, первый год только работала — и пение вела, и рисование, танцевальный кружок (кроме немецкого-то языка), да еще и пионервожатой назначили, по комсомольской линии. 19-го мая у них пионерский костер на том берегу Постолки. Срубили сухую ель в лесу, школьники сушняка натаскали, такой огонь заполыхал — не подходи! И затеяли они песни всякие петь да танцы танцевать вокруг костра: тут тебе и краковяк, и полька, и менуэт, после хороводы стали водить. Ну а Лилька в тот день принесла золотую монету в школу, похвалиться, значит, решила перед коллегами (если бы я знала — ни за что бы не дала…) Червонец лежал в черной замшевой сумочке вместе с профсоюзным билетом. Тут хоровод надо водить — а у ней руки заняты, она и сунь сумку-то географичке Тамаре Гороховой! После костра подходит к ней, а та: ничего ты мне, Лиля, не давала, никакой твоей сумки я не видала! Вот и весь сказ! Через время нашли сумку-то на берегу, в камышах, мокрую да грязную: профсоюзный билет на месте, а золотой монетки — нетути! А после приходит эта змея Тамарка в школу — пасть-то раскрыла, чтоб рассказать про материки да океаны, а у ней там — золотые зубы! Полный рот золотых зубов! Так жаром и полыхнуло!

А ведь допреж того, запрошлым летом Лилька жизнь этой курве спасла! Та плавать-то не умела — а пошли они на Постолку купаться, вот Томку в омут и потащило, а была она, Нюра, под два метра ростом: настоящий гренадер, а не учительница! Моя-то бросилась вытаскивать ее, а та как ухнула на нее, граблями-то своими вцепилась, так едва вместе ко дну не пошли; Лилька уж кое-как за волосы ее ухватила — да потянула за собой. И вот как эта верста коломенская ее отблагодарила!

Тут раздался чудовищный вопль, от которого обе старухи разом подскочили: это проснулась — и выразила свое недовольство тем, что ее оставили одну — Эмилия. Нюра Абросимова тотчас подхватилась: дескать, вот-вот хлеб должны привезти — и утянулась на волю.

Глава восьмая

ПОДРУЖКИ

Пелагея Ефремовна, с интересом глядевшая в окошко: на Пандору, с голиком гонявшуюся за Галькой, — и одновременно жевавшая горбушку, сдобренную медом, случайно накапала на подоконник, и не успела стереть, как в форточку проникла пчела, учуявшая дорогу к золотоносным запасам.

Когда пчелка, набрав меду, сколь смогла унести, улетела в улей и вернулась по второй ходке, бабка Пелагея уже подстерегала ее с остро отточенной спичкой: и только успела добытчица окунуть в живое озеро свой дудочный нос — как Пелагея Ефремовна, обмакнув спичку в Лилькин лак для ногтей, изготовилась — и поставила на спинке пчелы ярко-розовую точку. Пчелка, несмотря на химический запах, который понесла на себе, отнюдь не поняла того, что с ней случилось и, с полным хоботом добычи, качаясь на лету, отправилась домой, и еще пару раз она, тяжело нагруженная, моталась к улью и налегке — возвращалась обратно; а в очередную ходку привела на помощь товарку, которую коварная Пелагея Ефремовна тотчас же отметила розовым крестом. Пчельница ждала, что скоро на мед слетятся другие пчелы, — которых скличут подружки. Но не тут-то было! Меченые пчелы летали в улей — и обратно, — а на подмогу никого не звали, хотя вдвоем переносить столько добра не представлялось возможным: и к ночи не кончить.

Сана, в свою очередь наблюдавший за бабушкой, вдруг подумал: а что если и людей метят так, как Пелагея Ефремовна наметила этих пчелок… с тем чтобы потом наблюдать за ними? Потому и не видит он в обозримом кругу никого из себе подобных, что некоторые, чтобы не утруждать себя, каким-то образом наметили своих подопытных и откуда-нибудь сверху наблюдают за ними… Потом новая мысль поразила его: а не есть ли он, Сана, та самая метка, та точка, по которой узнаётся его подопечная? Вдруг он — просто светящийся маячок, по которому метники ищут и находят меченого человека… Потому что ведь не обязательно метить всех, достаточно пометить двух-трех в целом рое и наблюдать за ними… И будут они вовсе не избранными, а просто-напросто подвернувшимися под руку.

Так, выходит, вовсе незачем было ему всякий раз, забегая вперед, подстилать соломку… чтобы его подследственная не упала. Никто его об этом не просил, и вовсе это не входило в его обязанности. Вот те и раз! Но если бы не он, Ирины бы уж на свете не было — десятки раз он спасал ее от верной гибели. Или… или и без него все совершилось бы точно таким же образом: Лилька бы прибежала, Пелагея Ефремовна бы оглянулась… Попробуй теперь узнай… Неужто ему только примерещилось, что от него что-то зависело, что он на что-то повлиял?! Не были ли его действия мнимыми? И не есть ли он сам — всего только мнимая величина?!

Открытие оказалось неприятным. Впрочем, Сана скоро отверг и эту гипотезу: метка не может быть живой, маячок не может чувствовать, точка не должна носить имени. Это — неразумно.

Тут он увидел Каллисту, которая, подобно пчелкам, влетела в окошко — и тут же вылетела, издевательски сделав ему ручкой: пока-пока. А Пелагея Ефремовна подозвала внучек, чтобы показать им меченых пчелок: вот, дескать, какие дружные да какие работящие, не то что вы!

В середине лета у Орины появилась наконец настоящая подружка: Танина младшая сестра Олька Потапова, которая некогда накормила ее крошками, в результате чего Крошечка и получила свое рекло (девчонки Глуховы на все каникулы уехали к бабушке — в соседнюю татарскую деревню Енгалиф).

Подружки убежали от Мили, которая попыталась увязаться за ними и подняла волчий вой, плавно переходящий в поросячий визг, когда ворота захлопнулись перед самым ее копеечным носишком. Бабка Пелагея застучала в стеколко, требуя, чтобы Орина взяла криксу с собой, но Крошечка сделала вид, что не слышит, — и девочки, взявшись за руки, стремглав полетели с холма, в сторону клуба, только пыль желтой змеей завилась за ними.

Возле речушки Смолокурки, впадавшей в Постолку неподалеку от Третьего омута, между домом дедушки Каттуса и пекарней, на жердях, ряд за рядом висело пахнущее липой, вымоченной в прудках, цвета сливочного масла — мочало. Кто-то из старших ребят связал длинную сливочную полосу снизу — вышли мочальные качели. Орина с Олькой качались по очереди: и сидя, и стоя, с удовольствием врезаясь ногами, плечами, лицом в шелестящий мочальный занавес, тщательно закручивались, а после, вытянув ноги, винтом раскручивались… до того, что в мочальных промельках Крошечке примерещилось чье-то надзирающее лицо…

Если пройти по мостику через речку Смолокурку и подняться на крутую гору, можно напрямки, через лес, подойти к полустанку «9-й километр» (счет километража от станции Агрыз), сесть тут на поезд — и оказаться в Городе. А если идти к верховью речушки, приходишь на предыдущую станцию Юськи (от Юсек ехать до Города дальше). Тетя Люция с дядей Венкой каждую субботу выходили из темного леса, и каждое воскресенье уходили в лес — шли к «9-му километру». Орина иногда провожала их до мостика — Эмилия оставалась дома, родители всякий раз убегали от дочери тайком, в противном случае крикса поднимала такой крик, что в окнах лопались стекла и перегорали лампочки высокого накала.

Олька повела Крошечку на смолокурню, где работал Егор Кузьмич Проценко, ленинградец, проворовавшийся директор ресторана «Север». Егор Кузьмич давно отмаял свой срок и, женившись на самой рыжей из курчумских вотянок Кристине Карепановой (которую перевез с того берега реки — на этот), навсегда осел в Поселке. Егор Кузьмич был худой, невзрачный, весь какой-то сморщенный — ни за что не скажешь, что ленинградец! Олькин отец весь этот месяц помогал Кузьмичу: они вместе корчевали сосновые пни и жгли их в яме — отсюда и получалась смола.

Смолокурня оказалась просто навесом, под которым стояли бочки, где хранились деготь да смола; а смолокурная яма, сказал Егор Кузьмич, она там, выше по течению Смолокурки, на горке, в сосняке. Отправились к яме. В лесу пахло дымом, хотя, по словам смолокура, огонь в яме не горит, а так только, тлеет…

— Кузьмич, а Ленинграду деготь нужен? — на ходу интересовалась Олька.

— Ленинграду он, пожалуй что, и ни к чему, — усмехаясь, говорил Проценко. — А в деревне без него не обойтись: колеса у телеги смазывать, сапоги, чтоб не промокали, лодку смолить. Дегтем даже лечиться можно, Олька, о как!

— А как лечиться?

— Ка-ак… А это ты у своей подружки спроси, она, небось, знает, у ней ведь бабушка — фельдшер.

— Знаешь, Орина? — спрашивала Олька.

Крошечка мотала головой отрицательно, ее интересовало совсем другое: бывал ли Егор Кузьмич в ленинградской кунсткамере, про которую как-то обмолвилась мать, дескать, там в банках сидят заспиртованные младенцы о двух головах, — но она не решалась спросить. А Проценко сам стал спрашивать, дескать, знают ли они, как называется вот этот сосновый лесок, которым они сейчас идут. Девочки помотали головами и одновременно сплюнули: обе старательно жевали «серу» — сероватую массу, в которую превращаются хорошо разжеванные кусочки сосновой смолы, и рот поминутно наполнялся слюной, которая, подобно дегтю в смолокурне, вырабатывалась от жевания смолки. А Егор Кузьмич сказал, что это — Наговицын лес… Пораженная Крошечка даже остановилась и воскликнула:

— У моей бабушки фамилия: Наговицына!

— А этот лес, Ирина, твой дедушка и сажал! Потому он и носит его фамилию. Бывает безымянный лес, это который сам вырастает, а этот, значит, фамильный, только отчества ему не хватает… да, пожалуй, что и отчество есть: Лес Петрович Наговицын!

Девочки засмеялись: Лес Петрович! И Крошечка решилась тут спросить, был ли Егор Кузьмич в кунсткамере? Он опять усмехнулся: дескать, был, девочка, был, и в камере был, и в кунсткамере был — везде был, больше не хочу. Мне вот Лес Петрович глянулся. Здесь хочу жить и здесь же умереть.

Перейдя вброд мелкую Смолокурку, поднялись на гору, поглядели на яму, из которой в бочку по деревянному желобу текла черная пекольная масса. Девочки спустились по склону к желобу, понюхали, чуть пальцы в смолу не сунули — да смолокур закричал на них: обваритесь ведь, чертовки! Он проверил, сколь смолы набежало — и все трое отправились обратно. Егор Кузьмич, усмехаясь, говорил:

— Вот жизнь-то меня как крутит, девчоночки: от белого да к черному! Прежде была у меня жизнь белая-белая: кругом повара в белых колпаках да халатах, официантки в кружевных наколках да фартучках, да и сам я был белохалатником, а нынче — самая что ни на есть черная у меня жизнь: смолу гоню да деготь! Но я не жалуюсь, не подумайте! Очень мне наш Поселок нравится, очень здесь толково все устроено. Направо пойти — Леспромхоз: работяги валят деревья да вниз по реке сплавляют, в Яган, прямым ходом на лесокомбинат. Налево пойти — Лесхоз: лесники саженцы сажают, питомники устроены для сосенок. Сколько сосен повалено — столько и посажено, сколь убыло — столь и прибыло, дебет с кредитом сходится, простая лесная бухгалтерия! Ну а прямо по мосту пойти: за Постолкой — курчумский колхоз, поля, где вотяки хлеб сеют, овощи растят. И все это в одном кругу! За рекой, правда, жизнь всегда поплоше была: за трудодни люди вкалывали, это тут, в лесу — всегда живые деньги получали. Ну, иные, правда, — вроде меня, — долгое время и трудодней-то не видали, за одну баланду работали. Да и поделом мне! Проценко — смолокур, и этим все сказано!

Когда вернулись в Поселок, солнце уж высоко стояло, девочки распрощались с Кузьмичом и заторопились. Обратно шли кругом: по продольной Противопожарной полосе — откуда, точно зубья расчески, выходили улочки и заулки селенья, спускаясь к реке (только Прокошевский проулок тянется против течения Постолки), — свернули в Долгую улицу и побежали книзу: мимо избы Пасечника, к которому на днях приехали внучки из Города, мимо барака, где живут Сажины, Коноваловы и Шамшурины, мимо татарского барака (там опять ругаются сестры Машарафа и Рабига, старые девы), вдоль двадцатиквартирного барака, теперь завернуть за магазин, и вот они — их избы.

Хоть Орина и поспела домой к обеду, но получила от бабушки нагоняй, а когда переодевала изгвазданное штапельное платьице, крикса подкралась сзади и укусила её в голую спину… Так что Крошечке тоже пришлось взвыть, а Пелагее Ефремовне пришлось дать ей поучительный подзатыльник.

На выходные Люция с Венкой забрали дочку в Город: катать на карусельных лошадках. Орину с собой не взяли, и она, погоревав, смирилась; теперь они с Олькой, поджав ноги, сидели на выскобленных до младенческой белизны теплых досках крыльца, перед дверью в сени, разбросав вокруг журналы «Советский экран».

Мать Крошечки была страстной любительницей кино: не пропускала ни одной картины, которую привозили в клуб, узнавала всех артистов в лицо и называла по имени-фамилии. Лилька — как по секрету рассказывала Нюре Абросимовой Пелагея Ефремовна — даже ездила после десятого класса в самую Москву, поступать на артистку, но, правда, не поступила, пришлось отучиться в своем Городе.

Следствием неудачной артистической карьеры и явилась ежегодная подписка на «Советский экран»; Крошечка и читать выучилась по заголовкам киножурнала.

Фотографий в «Советском экране» оказалось даже больше, чем в альбоме. (Венка планомерно снимал на свой ФЭД всё и вся: и живое, и мертвое — и часть черно-белых фотокарточек осела в тещиной избе.)

Орина, листая очередной журнал, показала Ольке на Алена Делона:

— О! А вот мой папка!

— Краси-ивый, — протянула Олька и с сомнением заглянула в смазливое, но несколько смазанное личико подружки: — Ты на него совсем не похожа-я…

— Да, я потому что на маму похожа-я…

Журналов в продавщицыном доме не держали, поэтому «Советский экран» легко мог сойти за семейный альбом… Но Олька все-таки несколько сомневалась. Особенно когда Крошечка ткнула пальцем в золотоволосую француженку Милен Демонжо с белозубой улыбкой на заграничном лице и с важностью заявила:

— А это я — когда вырасту!

Олька едва не задохнулась от зависти, некоторое время удрученно молчала и наконец нашлась:

— Почему же у тебя тут волосы, точно мочало?

— А я потому что покрашусь. И я знаешь что: повешу портрет на стенку, все время буду глядеть в него — и вырасту вот такой!

— А мне можно тоже какую-нибудь красавицу на стенку повесить?! — загорелась Олька.

— Мо-ожно! — великодушно согласилась Крошечка.

— Вот эту! — ткнула Олька в снимок из фильма «Клеопатра».

— Хорошо, — вздохнула Крошечка, прислушалась, нет ли поблизости бабушки, быстрехонько выдрала цветную египетскую картинку — и протянула подружке.

Та сложила листок вчетверо — и спрятала на животе, над пояском.

Ольке Потаповой пришлось отбросить всякие сомнения, когда Крошечка ткнула в снимок из фильма «Королева Шантеклера», сказав, что вот тут снята ее мать… «Королева» и впрямь была вылитая Лилия Григорьевна — значит, не о чем больше и спорить.

Когда же Орина указала на Жана Габена, уверяя подружку, что это ее любимый прадедушка… сквозь воздушные стены умудрился просочиться Ефрем Георгиевич и, заглянув в журнал, принялся громогласно возмущаться, дескать, что это за чужой старик, почему это правнучка записала его в прадеды?! Дескать, отродясь таких мордоворотов в нашем Роду не было, ошибается Ирина. Тут и Каллиста, подтянувшись на руках, вылезла из-за перил крылечка и, просунув чепчик меж соединенных плеч подружек, стала выпытывать:

— А где тут я — вылосшая? А меня поцему опять нету? Покажи меня, сестлица, покажи! Ну, покажи, где я, где?! — Но ни словечка в ответ не добилась и сунула носишко в журнал: — Ла-адно, я сама себя найду… Ага, вот тогда я… — и ткнула пальчиком в Марлен Дитрих. — Я и спеть могу по-немецки: когда тетя Лиля улок ведет, я сижу за пустой задней палтой, она и не замецает… Вот, слушайте, как я могу, — Каллиста откашлялась, прихватила пальчиками бока туники-савана и, поводя плечиками, пропела:

Kam'lad, ich komm sogleich

Da sagten wil auf Wiedelsehen

Wie gelne wollt ich mit dil geh'n

Mit dil Lili Mal-le-en…

Сана, точно засушенная незабудка, прихлопнутый между страниц «Советского экрана», внимательно слушал и смотрел. Веретена в руках у Каллисты, конечно, не было… и все же — надо быть начеку…

Mit dil Lili Mal-le-en…

Аплодисментов на солдатскую песенку мертвушка не дождалась — хотя усиленно раскланивалась на все четыре стороны; Ефрем Георгиевич подхватил правнучку на руки, и они вместе скрылись в какой-то воздушной расщелине.

А Пелагея Ефремовна, выпроводив Ольку, дескать, Орина работать сейчас будет, нечего целыми днями бездельничать, принялась за стирку. Можно было, конечно, стирать по старинке — на реке, с валиком, но Пелагея, коль уж вода наношена, решила стирать в корыте со стиральной доской. С боков пристроились Орина с Милей — хоть облились, но свои носки да трусишки кое-как состирнули.

И двинулась бабка на Постолку полоскать белье: сложила стираное в два ведра, повесила ведра на коромысло, подлезла под раскрашенную дугу — и саженками пошагала к реке. Хорошо летом-то — не надо брать с собой топор да пешню, долбить лед, затянувший прорубь. Внучки, как раздвоенный хвост, поволоклись следом.

За домом Глуховых по утоптанной тропинке спустилась Пелагея с крутого обрыва, пошла ложком и вывернула к излучине реки. Девчонки же приотстали.

Орина увидела Гальку Краснову и остановилась, чтоб перемолвиться с несостоявшейся подругой словечком. Миля, уже спускавшаяся с обрыва, решила немедля присоединиться к сестре, но в этот момент стая белых гусей, щипавших траву в окрестностях скрещенных столбов, вдруг встрепенулась, гуси, страшно хлопая громадными крыльями, поднялись в воздух и, едва не задевая лапами сжавшуюся в комок и на удивление не оравшую криксу, полетели с обрыва; промчались над болотистой низиной и приземлились, нащупывая красными шасси твердую поверхность, а после, степенно переваливаясь, направились к Постолке; и, опустившись на гладь вод, отраженные в ней, точно карточные червонные дамы, картинно поплыли вдоль по реке.

Остолбеневшая Орина, с дрожью наблюдавшая за гусиной феерией, оставила наконец Гальку и со всех ног кинулась к Миле, над которой пронеслись гуси, и сестры, взявшись за руки, побежали догонять бабушку.

До мостков идти не так далёко, но все обрывистым берегом. Пелагея шла бойко, торопясь поскорее уж дойти до места да поставить куда ни то тяжкую ношу. Орина отпустила руку сестры и побежала по лугу, прочь от реки, собирать «часики» — мелкие сиреневые цветики, чьи лепестки «переводились», как стрелки на часах. Эмилия, пытавшаяся посуху опередить плывущих обидчиков-гусей, шла по самому краю глинистого обрыва. Сана в форме надышанной кем-то Купальщицы фланировал над ними. Вдруг он увидел Каллисту — навка в веночке из лилий вынырнула из реки, распугав загоготавших гусей, зависла в метре над водой, а после опустилась на зыбкую поверхность, руку уперла в бок, одну ножку скрестила позади другой — вроде позировала для невидимого фотографа. Потом сорвала с головы веночек и помахала им Сане. Он насторожился, не зная, чего ждать от навки. А та, оседлав самого большого гуся, который немедля поднялся в воздух, задевая лапами воду, прокатилась на нем — и на ходу соскочила. Все гуси взлетели вслед за вожаком и, миновав по воздуху нехорошее место, опустились на воду ниже по течению.

Мертвушка же принялась отплясывать на воде, ровно на суше: вначале плавно скользила, едва перебирая босыми ножонками, потом побыстрее припустила — и то одно плечико вздернет, то другое; после дробь принялась отбивать — только брызги полетели во все стороны; в присядку пошла; и вдруг волчком закружилась на месте. Тут, видать, омут — решил Сана. А Каллиста резко остановилась и принялась жалобно звать:

— Сестлица моя лодненькая, Милецкя, так холодно мне тута, так одиноко, даже поиглать не с кем… Иди ко мне, ну, иди же сколее, иди, в плятки с тобой поиглаем… — и, прикрыв ладошками глаза, считать принялась: — Лаз, два, тли, цетыле, пять, я иду искать, кто не сплятался — я не виновата! Ну, цего ж ты: пляцься давай! Не хоцешь плятаца, да? Не хоцешь?

Миля, шагавшая вслед за бабушкой, приостановилась и, будто прислушиваясь, повернулась лицом к реке.

— Ну, давай посцитаемся: вышел месяц из тумана, вынул ножик из калмана, буду лезать, буду бить — все лавно тебе водить! Води, а я плятаца буду! Сцитай до десяти! — крикнула мертвушка и исчезла под водой, но вскоре вынырнула и пошагала по воде к высокому берегу, бормоча: — Ну што ж ты?! Не хоцешь со мной иглать, да? Нехолоша я для тебя, да? Эх ты, а еще сестла называешься! А мне ведь, знаешь, пел едали, что ты сегодня можешь плийти!..

И вдруг край берега, на котором стояла приотставшая от своих Миля, обломился — и девочка покатилась в воду. Сана недолго думал (мол, я только точка — и вмешиваться в вашу действительность больше не намерен, да и не мое это дело: уж за этого-то человека я точно никакой ответственности не несу), влетел в правое ухо Пелагеи Ефремовны — и она вспомнила свои же недавние слова: «А пошли они купаться на Постолку, вот Тамарку в омут и потащило»… Обернулась: Орина — вот она, цветы собирает, а Мили… нет! Пелагея сбросила коромысло — ведра упали, белье вывалилось в грязь, — побежала и ухнула с обрыва в реку, как только шею не свернула — и в последний момент успела поймать уходившую под воду внучку за подол.

Каллиста топнула ножонкой по воде, сорвала с головы венок и швырнула его в Сану, он протянул призрачную, как бы фарфоровую руку — и едва ведь не поймал! Но растворился веночек из белых лилий в ослепительном солнечном свете — будто его и не было.

Глава девятая

ПОРТРЕТ

Из Города приехал новый человек. Крошечка, усевшись верхом на продольную балку недостроенного палисадника (до штакетника у дяди Венки все никак руки не доходили), наигрывала в хриплый пастуший рожок, подаренный Нюрой Абросимовой, когда увидела мужчину в шляпе, в очках и со странным, плоским, будто его на кузнечном горне плющило, чемоданом, повешенным через плечо. Правда, в другой руке у него была обычная объемистая сетка. Мужчина был нездешний и явно вышел из леса. Он подошел к Орине и стал выпытывать, кто она такая, да как ее зовут, да дома ли Пелагеюшка, да здорова ли она. Крошечка, сунув рожок в карман, толково отвечала на все вопросы и только после спохватилась: а вдруг это какой-нибудь шпион, или того пуще — вредитель, а она все ему выложила. (Недавно в клубе показывали старый фильм «Комсомольск», и теперь они с Олькой во всех встречных-поперечных подозревали вражеских агентов и мечтали хотя бы парочку выследить и разоблачить.) Но это, к сожалению, оказался не шпион, а просто младший двоюродный брат бабушки Пелагеи, дядя Сережа, художник. И на плече у него висел не чемодан, а мольберт, где лежали краски, кисти, карандаши, огромные ослепительные листы бумаги, и все это можно было посмотреть — правда, трогать нельзя.

Из авоськи он вытащил гостинцы. Орине с Милей достались совершенно одинаковые куклы, разница была только в цвете платьев: у одной куклы платье было голубое, у другой — желтое; но Эмилия никак не могла выбрать, какая игрушка предпочтительнее, и если сестра брала куклу в голубом, то ей казалось, что эта куколка — лучшая, а если Орина, скрепя сердце, отдавала младшей сестренке — которой ведь уступать надо — голубоодетую игрушку, а себе брала куклу в желтом, криксе тотчас начинало казаться, что куколка в желтом — предел мечтаний. В конце концов Пелагея Ефремовна раздела кукол — и они стали неотличимы одна от другой.

В спину близняшек было вделано пластмассовое сито, этим ситом куклы, если опрокинуть их навзничь, кричали «ма», а если поставить, как солдат в строю, договаривали «ма». Девочки маятником вертели кукол: Ма-ма, ма-ма, ма-ма — до тех пор, пока бабке Пелагее это не надоело: она спровадила внучек во двор, чтобы там забавлялись.

На следующий день дядя Сережа стал писать с Лильки портрет: посадил племянницу на фоне поленницы, на кудрявую головку нацепил шляпу, которую Пелагея Ефремовна надевала, когда смотрела пчел в улье (вуалью служила сетка), в руки дал серп — и, напевая что-то про сердце красавицы, принялся делать набросок. Матери, как маленькой, велено было не вертеться («Ну да, а то порежется, — подумала Крошечка»). А Орина могла в данном случае — стоя у художника за спиной — сколь угодно вертеться. Она и вертелась — и то и дело убегала по своим делам, а после опять возвращалась; работа шла крайне медленно. Крошечка-то — уж на что не художница — успела бы за это время срисовать не то что мать, а и весь двор со всем, что в нем находится!

Лилька вначале возгордилась, узнав, что с нее хотят писать портрет, а после часа неподвижности жаловаться принялась, что у нее шея затекла, плечо ломит и по спине мурашки забегали. Дядя Сережа велел ей терпеть, на другой день он опять рисовал, и на следующий — тоже. Люция, приехавшая с дядей Венкой на выходные, успела уж сбегать за земляной, и теперь варила во дворе, на керосинке, ароматное варенье в большом тазу. Лилька, просидевшая все это время в обнимку с серпом, с завистью поглядывала на сестру.

Люция рассказывала, что встретила в лесу учителя физики Исаака Соломоновича Гольдберга: дескать, помнишь, Лиль, как мы его в школе обзывали «немец-перец-колбаса»… Кисть в руках дяди Сережи замерла — он поперхнулся и, откашлявшись, спросил:

— Еврея — «немец-перец-колбаса»?!

— Какого еврея? — удивилась Лилька и взмахнула серпом. — Гольдберг — немец! Уж мне-то это известно лучше, чем кому-либо, я же немецкий преподаю: гольд — золото, берг — гора, фамилия переводится, как золотая гора!

— Ли-ля, опусти серп! — попросил дядя Сережа, и она послушно опустила.

— Евреи, я слыхала, черные все, как татары, — продолжала мать Крошечки, — кучерявые, а он рыжеватый такой — был, сейчас уж, правда, облысел, и глаза у него голубые: чистый ариец! Он и по-немецки говорит хорошо, только выговор какой-то странный: наверное, нюренбергский или веймарский диалект, не знаю… Гольдберг — беженец из Ленинграда, инвалид по зрению, в войну еще учил детей, а после так и застрял здесь. Он очень хороший учитель! Его дети любят!

— А я что — говорю, что плохой?! Только он не немец, а еврей, самый натуральный! Исаак Соломонович! Видите! Слышите!

— Ничего мы не видим! — брюзгливо отозвалась Люция, помешивая деревянной ложкой варенье. — Моего свекра Иуда зовут, что ж, он тоже, по-вашему, еврей?

Дядя Сережа задумался, почесал кисточкой лоб, — поставив красную точку над переносицей, в точности как у пляшущих индианок, — а после сказал:

— Твой свекор — вотяк, а вотякам все равно, как зваться: хоть Диомедом, хоть Иудой, хоть Владимиром — все эти имена для них одинаково чужды, а потому равноценны. А немец ни за что не назовет сына Исааком… да и Соломоном тоже не назовет.

— А что это такое: еврей? — успела втиснуть в образовавшуюся паузу свой вопрос Крошечка.

— А мы и сами не знаем, Орина, что это такое — еврей, и с чем его едят! — воскликнула тетя Люция и изо всех сил принялась мешать варенье, так что кипящие брызги полетели во все стороны. — И нам все равно, да ведь, Лиль? Будь Гольдберг хоть еврей, хоть немец, хоть татарин, хоть вотяк!

— Да и мне все равно, — пожал плечами дядя Сережа, — у нас ведь тут полный интернационал. И ты напрасно, Люция, обиделась на «вотяка»… Ты знаешь, что вотяков прежде звали арскими людьми, то есть ариями? Вот они-то и есть истинные арийцы, а вовсе никакие не немцы. Гордись: ты замужем за чистокровным арием… хоть отчество у него и подкачало. — Дядя Сережа вновь принялся напевать про сердце красавицы, и между пеньем спросил: — Да… И что же ваш Исаак Соломонович говорил на это — «немец-перец-колбаса»?

— Ничего не говорил, — сказала Лилька, стараясь не вертеться. — Он же знал, что он немец.

Наконец портрет был готов, и бабушка Пелагея собственноручно повесила его в прихожей, против двери — чтобы всякому входящему нарисованная Лилька тотчас бросалась в глаза; Пелагея Ефремовна молчком переживала, что старшая красавица-дочка не пристроена, и надеялась, что удвоенная красота больше подействует на какого ни то залетного гостя.

Желая угодить брату — который завтра уже уезжал, — она чего только ни собрала на стол: настряпала и шанежек, и плюшек, и перепечек, и пирогов (один рыбный, другой с малиной, третий — капустник), поставила свежего меду, различных варений, солений, но дядя Сережа, обозрев все это роскошество и глянув на пол, где в чугунке стояла только что сваренная в мундире картошка, которую Пелагея собиралась толочь для скотины, просительно сказал: «А ты бы мне, Пелагеюшка, дала вот этой картошечки, такая она у тебя вкусная да рассыпчатая…»

Сана, незримо присутствовавший за столом, многое бы — по примеру дяди Сережи — отдал, чтобы попробовать этой самой картошечки.

Пелагея Ефремовна, потчуя брата, стала спрашивать: а, дескать, цел ли еще, Серёжа, тот пиджак, который спас тебя?

— Целый. Я ведь его, Пелагеюшка, берегу как зеницу ока, я вроде как второй раз родился тогда, в четырнадцать-то лет! Иные в счастливой рубашке рождаются, а я — в счастливом пиджаке… который дядя Ефрем дал мне одеть на выход. Нашел ведь я его: на том самом месте нашел… И вот — сколь лет прошло, а я пиджак дяденькин храню.

Помянутый Ефрем Георгиевич не замедлил явиться и подсесть к столу: его дочь Пелагея — по наущенью Саны — «случайно» поставила на стол лишний прибор. Хотела было убрать, да рука не поднялась.

А Ефрем Георгиевич, понюхав то, да другое, да третье, но так и не притронувшись к людской еде, говорил племяннику:

— Ну спасибо, Сережа, что не забываешь! Выпить бы нам с тобой за встречу, да… как-нибудь потом… Люблю я тебя, Сережа, как сына родного люблю, и всегда любил, у меня сынов-то не было, одни девки — вор-роны! А Палашка — самая отъявленная бестия была. Не знаю, как сейчас.

Пелагея Ефремовна пристально посмотрела в тот угол, где за длинным столом помещался ее строгий батюшка. А тот продолжал:

— Эх, ведь мог я воротиться на землю-то, сидел бы сейчас с вами самым законным образом… — Ефрем Георгиевич с пристрастием поглядел на Лильку. — Как истыкали меня ножиками-то, да не успела еще моя душенька пройти отмерянного пути — так Пелагея зачала. Ей уж за тридцать тогда было — совсем засиделась, никто брать не хотел из-за дурного нрава, да вишь нашелся чужедальний ухажер. И как раз вовремя! Мог, мог я завернуться в новую плоть! Да… не захотелось девкой быть — вот коли парень бы был, тогда да!

А дядя Сережа вздохнул:

— Так ведь убийц и не нашли!

— Нашли, — принялся возражать ему Ефрем Георгиевич. — Я нашел! Одного.

— И не смог я никого опознать, а ведь сколько мы ездили по деревням! Лица-то у бандитов снизу платками были обвязаны — попробуй тут узнай!

Ефрем Георгиевич, нимало не стесняясь перегородившим ему путь столом, прошел сквозь доски и остановился (верхняя половина туловища возвышалась над столешницей, он как бы вырастал из рыбного пирога, а ноги оказались под низом), с этой удобной позиции дед разглядывал портрет внучки, склоняя голову в картузе то к одному плечу, то к другому, после одобрительно крякнул и похлопал племянника по плечу:

— Ничего нарисовано, похоже! А то ведь нынче, передают, такого намалюют — что не сразу и разберешь, где рука, где нога. И частичку души Лилькиной отщипнул — и поместил в портрет, немного, конечно, да слишком много-то ведь и нельзя! — Покойник оглядел семейство, поцеловал правнучек: дурочку Орину и криксу Милю — в темечко и со вздохом сказал: — Ну ладно, бывайте, пойду я, засиделся! — Ефрем Георгиевич помедлил еще и на прощанье вновь обратился к племяннику: — Живи, Сережа, живи! За двоих живи: и за себя, и за меня! — и растворился в воздухе.

Лилька поехала в район на совещание и прямо посреди улицы познакомилась с полярным летчиком! И Крошечка поняла, что Пурга — то место, где эскадрильями ходят опустившиеся на землю полярники. И вот теперь этот полярный летчик — правда, почему-то одетый, как все наземные мужики, — приехал к ним. «Свататься!» — тотчас решила Пелагея Ефремовна и первым делом сунула гостю под нос Лилькин портрет: дескать, и мы не лыком шиты — коль рукописные портреты имеем! Портрет был высочайше одобрен, так же, как шаньги, пироги и брага.

Летчик с Лилькой ушли в лес: по грибы, по ягоды, — а Крошечку с собой не взяли. Вернулись они уже затемно: и, на удивление, без ягод и без грибов! Полярник — делать нечего — по позднему времени остался у них ночевать, положили его в сенях, на полу, и… Лилька, как настоящая жена, улеглась с ним. Орина тотчас — как настоящая дочка — покрутившись, покинула свою койку, побежала в сени и втиснулась между ними.

Орине казалось, что ей тут самое место, что все девочки, имеющие своих пап, спят именно таким образом. Когда ее попытались уложить на место, смирная Крошечка стала неожиданно — на манер криксы сестры — протестовать. Она настолько уверилась в своих правах, что переубедить ее оказалось невозможно. Лилька тащила ее в боковую горенку, а Орина орала и извивалась, пытаясь вырваться и вернуться на облюбованное место. Когда она лягнула мать, из кухонного кута вышла Пелагея Ефремовна с кочергой и показала внучке: «Вот!», но и кочерга не возымела своего кривого действия.

Тогда раздраженная Лилька вынуждена была сказать правду, дескать, у полярного летчика есть на Севере своя дочка… и только тогда Орина смирилась: это был ложный папа, как бывает ложный опенок, ее обманули, вернее, она сама обманулась, — и, с затухающими рыданиями, которые все еще рвали ей грудь, вся в слезах Крошечка уснула.

А наутро полярный летчик исчез из ее жизни — а также из жизни Лильки — без следа. Никто в избе ни разу о нем не вспомнил. Увы, даже чудесный портрет не сумел заставить летчика выйти из-за полярного круга, оставив в том кругу жену и собственную дочку, чтобы прилепиться к чужой Лильке с чужой Крошечкой здесь, на Урале.

Орину послали в магазин, Сана попугаем Сильвера сидел на ее правом плече, только что «пиастры» не кричал. Завернув за угол, Крошечка увидела, что женщины облепили все крыльцо — значит, магазин вот-вот откроется. С Долгой улицы вывернула татарка, старая дева Рабига, и на цыпочке левой ноги, которая не ставилась на всю подошву из-за какой-то врожденной травмы, неуклюже переваливаясь на неравновесных конечностях, подошла к магазину.

Крошечка, не решаясь взойти на высокое крыльцо, стояла, прислонившись к столбу, слушала, чего говорят там, в верхах.

Егор Кузьмич Проценко возил свою отчаянно рыжую жену в столицу: себя с ней показать и людей посмотреть. Теперь тетя Кристина рассказывала, что она и в мавзолее была, и в планетарии была, и в ГУМе была — магазин длинный, как Долгая улица, — и в Третьяковской галерее была, даже на балет ходила…

— И в чем же ты, Кристина, в Большой театр ходила, неужто Кузьмич вечернее платье тебе купил?

— Зачем вечернее, — обиделась тетя Кристина, — я в дневном ходила, — и, щепотью прихватив на груди платье, от шеи чуть не до талии обшитое медяками, значительно позвенела своим кладом. — И ведь платье-то какое удобное оказалось: как пять копеек на метро не хватат, али три копейки на газ-воду, так Егор с меня деньги и срезат, так и срезат! А в театре-то на балет никто и не смотрел, — хвалилась женщина, — все на меня глядели, думали, вот какой денежный мешок в ложе сидит! — и подмигнула озорным зеленым глазом.

Рабига слушала-слушала, а после, сплюнув с крыльца в пыль, пренебрежительно сказала:

— Казан — город ба-алшой, Москва — ма-аленький!

— А у Юли Коноваловой сегодня коза подохла, — не к месту обронила Нюра Абросимова.

— Коза! Коза — это что, — воскликнула пекариха Нина Казанкина, — говорят, Глухов, лесничий, — при смерти, в Пургу увезли!

— А чего с ним такое? Я его недавно видела: здоровый был! Воспаление, что ли, какое?

— А и кто его знает что… Врачи не говорят. Маршиду не пускают, она под окошками, бают, дежурит, ночами не спит, стоит на часах. А бабка енгалифская сюда прикатила с девчонками, чтоб изба не пустовала.

Но тут продавщица Тася Потапова открыла двери магазина, и женщины, всем скопом ввалившись внутрь, принялись разбираться, кто за кем стоял да кто не занимал, а лезет вперед всех. Крошечка кое-как уж втиснулась в свою очередь: между тетей Кристиной Проценко и Рабигой. Сана, чтоб его не затолкали, дожидался свою подопечную птичьим манером: на проводах.

Орина с Милей играли в похороны — закопали в землю разноцветные бутылочные стеклышки: синие, зеленоватые, йодисто-оранжевые — драгоценные. Сверху насыпали холм, посадили «дерево» — сухую разлапистую ветку. Сана лежал вместе с осколками, пытаясь представить, каково это — не иметь возможности выбраться на свет божий. Стеколышки остались в тяжелой тьме, под слоем земли — а он с легкостью вызднулся наружу.

Вдруг на воле шорох шин раздался, щеколда подскочила— и во двор, оставив велосипед за воротами, вошла нынешняя фельдшерица, преемница Пелагеи Ефремовны и Лилькина пургинская одноклассница — Ирка Деветьярова.

Пелагея Ефремовна вышла на крыльцо.

— Давненько, Ира, не была… — говорила Пелагея, твердо верившая, что на пенсию ее спровадили из-за Ирки, имевшей руку в райздравотделе, и потому не приглашавшая гостью в избу. — Зачем пожаловала?

— Да я так, Ефремовна, зашла… Лильки-то нету? — спросила Деветьярова рассеянно.

— В школе, — кратко отвечала Пелагея Ефремовна; Ирка у Лильки в особенных подругах никогда не числилась, родом она была из соседнего села Кечур.

Фельдшерица помялась-помялась, хотела что-то спросить, но, махнув рукой, сказала, что после зайдет, как-нибудь.

— Заходи, Ира, заходи, — поджав губы, говорила Пелагея Ефремовна.

Крошечка с Милей выскочили за ворота: поглядеть, как поедет фельдшерица, ходившая в таких же, как у лесников, синих штанах. Та закинула уж ногу на педаль, но взгляд ее упал на Орину, в немом восторге глядевшую на громоздкий велосипед, и Деветьярова сказала: «Хочешь, тезка, прокачу?!» Не веря такому счастью, Орина торопливо кивнула, Миля вцепилась сзади в ее подол: дескать, а я? Не пущу! Я тоже хочу-у! Но Крошечка выдрала платьишко из цепких лапок сестренки, и, боясь, что фельдшерица передумает, почти взлетела на раму. И вот теплые руки, охватившие с двух сторон плечики Орины, укрепились на руле — и они, сопровождаемые чудовищным воплем Мили, под белым взглядом Пелагеи Ефремовны, высунувшейся в окошко поглядеть, что там опять стряслось с младшей, и увидевшей старшую — помчались.

Сана уж понял, что дело неладно, и, несколько подумав, стоит ли «метке» опять вмешиваться в реальность, — все ж таки предпринял свои меры.

Велосипедистка обогнула дом Пандоры — и покатила под гору по Прокошевскому проулку, между обрывом слева и жилищами правой стороны: избами Вахрушевых, Романовых, Казанкиных, Проценко… И вон — далеко внизу, где гора сходит на нет, — лесхозовская баня.

Они летели в клубах пыли, как будто велосипед был паровозом, беспрерывно выпускавшим пар. Вдруг передок велика завихлял, Орина не понимала, что происходит; фельдшерица вцепилась в руль так, что побелели костяшки пальцев. Крошечка подняла к ней лицо, хотела спросить — щеку ее обдало горячим дыханием. Деветьярова бормотала, как молитву:

— Не упадем, не упадем, не упадем! Ни за что не упадем!

Переднее колесо свернуло в сторону — к обрыву, по направлению к соснам, оставшимся после вырубки… Сана, с трудом проникнув в стальную суть двухколесного коня, направил его между близко стоящими смолистыми стволами, а внезапно налетевший порыв ветра отвел в сторону ветку, метившую распороть чье-нибудь лицо.

И они упали! Прибежал Егор Кузьмич Проценко, подбежала вдова Пекаря Нина Казанкина, колобком прикатилась беспрерывно охавшая бабка Романова, потом примчалась Пелагея Ефремовна с Милей, увязавшейся за ней: ни фельдшерица, ни Орина особо не пострадали. Деветьярова сидела на склоне, под сосной, растирала руки-ноги.

Пелагея осуждающе сказала:

— А еще медработник! — и с тем, зацепив внучек, удалилась.

Опять пришла на посиделки Нюра Абросимова, старухи основательно расположились у самовара, и перво-наперво Нюра стала жаловаться на ломотье в коленях: дескать, так уж крутит, так уж ломит, прямо беда! Пелагея Ефремовна посоветовала подруге испытанное средство — «бом-бенге»: мазь, до того вонючую, что даже Сану, не имевшего нюха, пробирало (мазь эту Пелагея назначала чуть не от всех на свете болезней). К слову, Пелагея Ефремовна вспомнила свое фельдшерское прошлое и помянула недобрым словом за нынешнюю провинность Ирку Деветьярову, дескать, японский городовой! Ну знает же, что всякое может с ней случиться — откажут ноги: и все! Не-ет… Сама себя вези, коль не боишься, а чужое дитё зачем сажать?!

— А почему ноги откажут? — поинтересовалась донельзя возбужденная случившимся с ней Крошечка, разрисованная зеленкой, как постолкинский луг.

— Полиомиелит у ей был! — Пелагея Ефремовна, игнорируя Орину, отправила ответ подруге. — Болезнь такая, Нюра… Нас-то пронесло как-то, а в Кечуре многих детей тогда парализовало. Ирка так-то здоровая, да вишь — нет-нет да что-то в ней нарушается… Ну знаешь ведь себя — не-ет, все судьбу испытывает…

Попутно обсудили болезнь лесничего Глухова и совместно решили, что уж это — не иначе — дело рук Пандоры! Пелагея вспомнила, что они полаялись надысь в магазине: Маршида Глухова с Пандорой Красновой. Тася отмерила лесничихе тюля на три окошка, и все — кончился он; а Пандора вроде бы перед Маршидой стояла — ну и началось!

— Конечно, Пандора не вынесла и выместила злобу на лесничем: наслала на него лихоманку, — закивала Нюра Абросимова. — Она это, больше некому!

— А почему не на саму Маршиду? — спохватилась тут Пелагея Ефремовна.

Нюра подумала и ответила:

— Куды ей справиться с татарчой… К Пандоре надо идти на поклон, чтоб болесть отстала от мужика. Так ведь не пойдет татарка — куды ей понять, откудова ветер дует!

Пелагея Ефремовна предложила радикальное средство: дескать, надо отдать Пандоре тюль — тогда лесничий выздоровеет. Нюра согласилась, только, дескать, зачем ей тюля на три окна, когда в ее «конторе» всего только одно окошко, да и то никогда не завешено: гляди — не хочу! Вон, Сажиха углядела же своего пьяницу мужика — Ваську, дружка-то Венкиного…

Зависла пауза; бабушка Пелагея, обмакнув в чай кусок сахару, поглядела на молчком сидящую Орину — которой не полагалось в присутствии взрослых разевать свой рот, — и, пригорюнившись, заговорила вдруг про ту, настоящую Орину-дурочку.

— Ведь прежде-то, до войны, она вовсе и не была дурочкой, — вспоминала Пелагея, — а была самой обычной девкой; а вот как проводила она своего жениха, Кольку Сажина — бедовой был парень! летную школу кончил, старший брат этого пьяницы Васьки, — на фронт, да как сгинул он там, без вести пропал, и не получила от него Оринушка ни единого письмеца и ни одной строчки, вот разум-то у ей набекрень и съехал. Хотя вроде с чего бы: у половины баб не то что женихи — мужья не воротились!

— Нового-то жениха у ей больше не получилось, — встряла тут Нюра, — а дело молодое, вот и…

— Да! Но! Погоди! — одернула ее Пелагея Ефремовна. — И вот, пока мать-то жива была, так кое-как хоть приглядывала за Ориной, а как померла, так всё! Вся в грязище извозится, али в постолкинском иле вываляется, так и ходит. А на голове корона картонная, которую она в школе у Снегурочки подтибрила на новогоднем утреннике, — так уж, видать, корона эта ей глянулась, — на которой по вате наклеены звезды из битых елочных игрушек. Так-то она никогда чужого не возьмет — а на корону, вишь, позарилась. И вот тоже навроде ребятёшек Пандориных — босиком до самого снегу ходила. И всем, слышь, «письма» Колины показывала… Наберет перьев куриных да гусиных, свяжет веревочкой, по одному выдергивает и «читает»… Вроде это Колька ей с фронта шлет. И так ведь все помнит: все честь по чести расскажет — это он из Сталинграда прислал, это с-под Курска, это из Будапешта, а это из самого Берлина! И в каждом письме: целую тебя, дорогая невеста Оринушка, жди, скоро вернусь. Вот она и ждет и перья-то собирает…

Суется ко всем, плачет, волосья на голове рвет: мол, немцы оборону нашу прорвали — и гусиное перышко в доказательство показывает. Али: дескать, наши форсировали Днепр, и Коля мой впереди всех. А то: наградили ведь Колю-то — пять танков фашистских подбил, сам Жуков награду вручал, по плечу похлопал, молодец, говорит, Николай Сажин! Война-то давно уж закончилась, а он ей всё-о «пишет» оттуда. А ежели мужики спросят — находились ведь такие — дескать, ежели Колька из Берлина написал, дак ведь, поди, не завтра — так послезавтра пожалует?.. Она подумает и кивнет. На мост через Постолку выйдет да ждет, домой не уходит, не пьет, не ист. Потом гуси пролетят — уронят перышко, она подымет и прочтет: нет, дескать, на Дальний Восток его послали — не приедет. Еще надо подождать!

А как Людка-то Мамина наткнулась на нее на болоте (когда дурочка пропала, так не сразу ведь хватились), и как в избенку-то к ней отправились, так нашли полный сундук пуху да перьев: не на одну перину насбирала, целое приданое!

— Да, да, — закивала Нюра Абросимова, — страшенное дело! То ли зверь объел, а то ли люди постарались… Если зверь — так больно умной попался: сердце да печень выел, остальное не тронул.

— Ой, ой, не говори! — воскликнула Пелагея Ефремовна.

Но Нюра заговорила — про сосновый лесок, темневший посреди золотого поля ржи, вот за Постолкой-то, по выходе из Курчума, как раз по левую сторону будет. (Пелагея кивала: знаю, мол, как не знать!) Лесок этот ни под каким видом ни один председатель Курчумского колхоза — а сменилось их уж человек восемь — под топор пустить не решался. И входить туда никто не смел, потому как, говорила Нюра, потуже затягивая узел платка под подбородком, кто в него войдет — тот уж оттуда не выйдет. Это так. И не смотри, что лесок такой ледащий, из него, бают, путь отворяется! Однова комбайнер курчумский Семен Зайкин кружил на своем комбайне подле леса-то, солнце так уж печет, так печет, и решил он в тени крайней сосны прикорнуть, а тень-то ведь уж на поле падала, так что вроде и не зашел он в самый лес-от. И что ты думаешь? Уснул — а проснулся уж не в этот день, а через два, бают, дня, и не в себе, заговариваться начал! Дескать, побывал я в Другом Годе, при царском еще режиме, — ну что тут скажешь? Всем доказывал, из себя выходил, ажно пена на губах выступит, так злился, что не верят. А после не выдержал и царские червонцы кому-то показал (как у Лильки твоей монета была, эти такие же), вроде оттуда их принес, заработал де: ну, вроде как улики… Ну и, конечно, что с ним после этого делать?! Что надо, то и сделали: посадили! Жена ушла. Родители померли. А как вернулся, то и сам тоже долго не протянул: оказался на погосте. Вот тебе и поспал в теньке! Заклятый лес этот! А еще, бают, вотяцкие шаманы в том лесу свои темные дела творят, христианских младенцев в жертву приносят!

— Ну, уж это ты загну-ула… — пробормотала бабушка, покосившись на Крошечку, потянувшуюся за десятой карамелькой, и шлепнув разохотившуюся внучку по паклям. — Чтой-то ни одного младенца нигде не пропало…

— Не скажи! Может, вблизи не пропало — а в дальних селах, бают, пропадали! А в войну-то — кто интересовался разве? Сколь больших на войне убито — до маленьких ли тут?! Было семь — стало шесть, одним ртом меньше, мать и сама, может, рада была избавиться…

— Ну разве в войну… — с сомнением проговорила Пелагея Ефремовна, не верившая ни в Бога, ни в черта, может, только в огненное колесо — и то чуть.

— То, что они гусей жертвуют да кур — дело известное, но, бают, если тиф в округе, холера али еще какая болесть, тогда могут и двуногого замолить… Да что далёко ходить: твой сват, Венкин-то отец, тоже, говорят, камлает помаленьку…

Но Пелагея Ефремовна поджала тут губы и вспомнила, что у ей куры сегодня не кормлены. Что было явной неправдой — бабушка Пелагея, прежде чем накормить людей, с утра пораньше готовила корм скоту и птице: мешала толченую картошку с крапивой и другими полезными для живности травами. Нюра, понявшая свой промах, тотчас засобиралась домой.

А Сану очень заинтересовал Курчумский лес — по многим причинам. Он наметил себе при первой же возможности непременно побывать в том лесу.

Уже шагнув за порог, подруга бабки Пелагеи вдруг вернулась и выложила из сумки очередное веретено: дескать, ты, Ефремовна, просила — так вот, держи-ко, чуть было не забыла, Володька выстругал!..

Глава десятая

РОЗОВОЕ МОЛОКО

Пелагея Ефремовна понесла веретено, чтобы сунуть в сундук, подальше от злонамеренных козьих зубов, бормоча про себя, что нынче садиться за веретенце негоже: Параскева-Пятница глаза кострикой засыплет, вот трахома-то — в очередной раз — и привяжется. И тут объявилась Каллиста — хотя никто ее, в сущности, не звал, навка уцепилась за край веретена — и повисла, болтая ножонками и выкрикивая:

— Бабушка, отдай веретенышко, я сейчас прясть буду! — и бросила реплику в сторону Саны, туманным яйцом катившегося за ней по пятам: — Ну чего ты все караулишь меня?! Не бойся: я длинную нитку Оринке спряду, небось не оборвется!

«Началось!» — подумал Сана, отметивший про себя, что навка перестала картавить и шепелявить, и отнюдь не склонный ей верить в чем бы то ни было. Тем более что бабушка не донесла веретено до места, а кинула на диван, потому как крикса Миля закатывалась во дворе: упала и расшибла коленку.

Сана ворвался в ухо козы Фроськи, которая как раз отделилась от стада, — овцы тянулись за ней, — и уж поддевала щеколду на воротах, и обычным порядком натравил ее на веретено, к которому направлялась глупая Крошечка, видать, наряду с мертвушкой, тоже решившая немножечко попрясть… Пока бабка Пелагея возилась в бане с младшей внучкой, замывая ей рану, коза — скок-поскок — вскарабкалась на крылечко, вломилась в открытые двери — и к дивану, сбив с ног Орину и тем самым опередив ее. Каллисту же, оседлавшую веретено, коза поддела на рога — навка полетела кверху тормашками, ухая и взвизгивая, — а дереза схватила веретено в зубы и понеслась со своей добычей в конюшню, чтобы там без помех разделаться с вражьей деревяшкой.

Каллиста, безо всякой опоры, усевшись в воздухе на невидимый стул и одной рукой облокотившись о невидимую же спинку, принялась смеяться: ха-ха-ха да хи-хи-хи.

— Чему ты смеешься? — спрашивает Сана, который решил, что в очередной раз успешно провернул операцию «веретено».

— А тому я смеюсь, что много дураков на этом свете развелось, вот что!

— Это ты к чему? — насторожился Сана.

Но навка, не отвечая, свернула в другую сторону, дескать, а разгадай-ка, Саночка, загадочку: летит полосато веретенце, несет в носу желто солнце. Вот что это такое?

Сана и так отлично знал, что Каллиста отнюдь не проста — даром что выглядит сущим младенцем, — а, напротив, хитра и мудра, потому как, видать, в том месте, куда она попала, год идет, по меньшей мере за три: хочешь не хочешь, а ума-то наберешься! Но неужто и тогда, когда приходили дарщики, и Каллиста одарила Орину своим ужасным даром, говоря одно, она имела в виду совсем другое?!

А мертвушка, ухмыляясь, вытянув вперед ножонки и оглаживая саван, подтвердила:

— Одно слово говорю, а другое на ум пошло… Очень уж ты прост, барин мой!

— Какой я тебе барин! — осердился Сана.

Не стесняясь присутствием навки, по нехоженым прежде путям, по протокам он проник в желчный пузырь своей подопечной, ворвался в черную печень, в поджелудочную железу и прочие желёзки Крошечки — и прочел ужасную формулу Орининого организма, согласно которой она могла скончаться от жала двух пчелок, если бы только они ужалила ее в один и тот же день, не говоря уж об укусе осы или девятирика — тут хватило бы одного укола. Сана ужаснулся: ведь пчелы с самого рождения мотались вокруг Крошечки десятками и сотнями (в огороде, на границе с Халиуллиными стояли двенадцать ульев Пелагеи Ефремовны). Нить жизни в любой момент могла оборваться… А он-то думал, что свил вокруг своей каторжанки неприступный для вражьих сил кокон… Эх, эх! Сана готов был схватиться за голову, если бы она у него была.

Еще на днях Пелагея Ефремовна, надев свой старый фельдшерский халат, водрузив на голову шляпу с сеткой, взяв в руки дымарь, сняла крышу одного из ульев, попыхивая туда дымом, заманила тяжеленный рой на березовую ветку, точно жреческий, живой, строго жужжащий цветок, — и перенесла его на новое место. А перед тем Пелагея, опять-таки с дымарем, широко разевавшим драконью пасть, доставала из улья рамки с сотами и вручала их Лильке, которая дрожмя дрожала, страшась укусов, но под окрики матери, впробеги носила рамки во двор, а пчелы всюду так и шныряли! А когда качали мед (поставив две рамки в медогонку, и крутя ручку, а медок стекал по внутренним стенкам), эти «полосатые веретенца» кружили по всему дому. Да что говорить: даже на портрете, который нарисовал дядя Сережа, у самого Лилькиного лица вилась прелестнейшая пчелка.

Да вот и еще одна — бьется в стекло в непосредственной близости от носа Крошечки, который тоже уперся в прозрачную преграду: во дворе бабушка тащит за руку упирающуюся и все еще подхныкивающую Милю.

Сана, недолго думая, через правое ухо вломился в сознание Орины — и ей тотчас пришло в голову открыть окошко: почему все окна отперты, а это с зимы осталось законопаченным… С большим трудом удалось ей выбить створку — и вот пчелка, заполошно жужжа, выметнулась наружу и стремглав понеслась к голубому улью. Сана невесомым седоком расположился на ее спине.

Каллиста, наблюдая за ним, хохотала до того, что у ней слезы выступили, но тут опомнилась и двинулась вслед за пчелиным всадником; проводила его до самого входа в небесный улей, мимолетом погрозив в сторону конюшни кулачишком:

— Берегись, коза-дереза, ужо тебе! Будешь знать, как меня бодать!

На прилетной доске их встречала пчела-охранница с опасно обнаженным жалом, но прежде чем пустить свое оружие в ход, пытливо обнюхала приземлившуюся пчелку-лошадку — и признала за свою. На всадника же, поскольку он не был ни мухой, ни осой, ни муравьем — не был он и пчелой вражеского роя, — не обратила ровно никакого внимания, так что Сана верхом на своей шестиногой «лошадке» мирно вполз внутрь улья и, в конце концов, по восковым ходам-переходам соборного сооружения добрался до пчелиной царицы, которая, оттопырив заостренный зад, с большим усердием отправляла в ячейки хранилища — с интервалом чуть более чем полминуты — яйцо за яйцом. Няньки да мамки сопровождали ее и буйно радовались каждой новой будущей работнице, дескать, ого-го, нашего полку прибыло! Стараясь не очень отвлекать царицу от ее полезной миссии, Сана, приняв прозрачную форму подобной ей, выступил из тьмы и заговорил: дескать, я есмь царица цариц! Я та, которая победит тебя, ежели мы сцепимся, потому как жало у меня гораздо длиннее, и если ты откладываешь за лето сто тысяч яиц, то я произведу — двести… Но, дескать, несмотря на такое оснащение, я не намерена претендовать на престол, а прошу только одного — распорядись, чтобы ни одна из твоих подданных не ужалила мою подопечную…

Сана даже не знал, слышит ли его царица, надежда его была призрачной — такой же, как он сам. Царица, только что опроставшаяся от очередного яйца и тяжко вздыхавшая, повернула к нему безмятежно прекрасное пятиглазое личико, повела крыльями и прожужжала нечто, понятое им как «да». И хотя царица вновь сунула свой зад в подходящую пустую ячейку, с тем чтобы родить очередную будущую дамку, Сана вновь заговорил, интересуясь, а по каким приметам ее многочисленные подданные опознают его подопечную? Царица, произведя на свет яйцо, отвечала, что в царице цариц, или, скорее… в царе царей она видит приметы той, которой он, царь царей, служит, и она, де, в точности передаст их своим пчелам. И добавила: хватит, дескать, отвлекать меня, о, царь царей и трутень трутней, — пора бы и честь знать. Сана откланялся, исполнив народный пчелиный танец серпа и восьмерки-бесконечности.

Точно таким же образом он договорился с одиннадцатью царицами остальных ульев. Оставались еще осы и шершни — но они в облюбованном пространстве были все-таки редкими гостями.

Нюра Абросимова примчалась к подруге и сообщила, что теперь Юлька Коновалова заболела, тоже увезли в Пургу, да еще смолокур Проценко, говорят, хворает — вот что это значит, а, Ефремовна? Стали думать и рядить, могла ли тут приложить свою руку Пандора. И получалось, что могла! Ведь Пандора — чуть не со всеми на ножах: Борька Коновалов тоже одно время к ней хаживал, так что Юлька, изловчившись, выдрала однажды у Пандоры клок ее реденьких рыжих волос, — но, правда, уж давненько это было, лет этак десять назад. Теперь Кузьмич. Тут дознавательницы долго не могли найти никакого компромата, но Пелагея Ефремовна вдруг вспомнила, что один из воровистых Пандориных мальчишек однова обнес у Кристины Проценко все вишенье, и Кузьмич надрал ему уши…

В этот момент раздался стук: Пелагея Ефремовна подхватилась — и к двери, Крошечка бегом за ней, Сана не отставал от них, а Нюра Абросимова вместе с Кереметем, в точности как ядро с цепью, надетым на ее левую лодыжку, — поволоклись следом.

А это — легка на помине — явилась сама Пандора! Пелагея даже рот разинула — до того удивилась: за все соседство конопатая бестия была у нее только пару раз.

Пандора постояла, помигала единственным глазом, отряхнула фартук и проговорила:

— Ефремовна, Павлик у меня шибко занемог — пошли-ко!

И Пелагея Ефремовна, ни слова не говоря, пошла. Только указала Нюре Абросимовой на Крошечку, дескать, останься покамесь, пригляди.

Нюра заохала:

— Павлуша заболел?! Ой, горе-то какое!

Но Пандора зыркнула на нее из-под спустившейся на глаз жуковатой брови — и Абросимова примолкла.

По дороге Пелагея Ефремовна спросила, дескать, а чего ж фельдшерицу не зовешь?

— Ирка не понимат, — кратко отвечала Пандора.

Пелагея была польщена, но виду не показала.

Павлик лежал на черном, ничем не застланном диване и тяжко дышал, лицом был красный, склеры на глазах чуть не лопались и зев был малиновый, но — Пелагея Ефремовна послушала — хрипов в легких нет и сыпи не видать. Градусника в Пандориной «конторе», конечно, не имелось — сбегала домой, сунула под мышку, глянула и охнула: температура 41. Поставила кипятить шприц, чтоб ввести жаропонижающее, и сказала Пандоре, дескать, надо везти Павлика в Пургу, беги скорее, проси лошадь, а пока суд да дело, принялась протирать худенькое тельце уксусом.

Дедушка Диомед на руках снес мальчика в двуколку, где уже сидела мать; Крошечка глядела в окошко, как трогается запряженный Басурман, резво перебирая мохнатыми ногами, едет мимо них. Пандора сидела, согнувшись, обхватив Павлика, голова которого лежала у ней на коленях, а оставшиеся ребятишки молча стояли у крыльца. Галька пробежала немного вслед за уезжающими, в проеме скрещенных столбов остановилась, села на землю и заплакала, спрятав голову в подол.

Пелагея Ефремовна сбегала и отнесла Пандориным ребятёшкам стряпни, дескать, дома-то у них — шаром покати, как ведь волчонки набросились. Касательно диагноза дернула плечом, дескать, она не доктор, а всего только фельдшер по глазным болезням, врачи в Пурге должны определить, что это такое. Нюра Абросимова покачала головой, мол, что-то не больно много определили, что там с Глуховым, да и с остальными… А болеют ведь все одинаково…

— Эпидемия это, — вздохнула Пелагея. — А какая?..

— Если уж в самой Пурге врачи руками разводят — так что-то это неладно, Ефремовна…

— Даже в войну такого не было, — согласилась бабушка.

— А уж не конец ли это света, а, Пелегеюшка?!

Дедушка Диомед, вернувшись из Пурги, привез новые известия: дескать, пургинские-то вызвали врачей из Москвы, и те подсказали — какой-то… щас, на бумажке у меня записано, вот: эн-це-валит у всех наших, вот он всех с ног-то и вали́т — клещ-де заразный объявился, летает и разносит болезнь; больница переполнена — из многих деревень народ везут, многие уж помёрли, а иные калеками останутся, так-то вот! В лес ходить не велено.

— Ой-ой-ой, — вздыхали бабы на магазинном крыльца. — Как же это — в лес не ходить?! Когда весь народ в лесу работает, а лес чуть не в крайних огородах начинается…

Пелагея Ефремовна в магазине скрепилась, смолчала, но только шагнула через свой порог, так и бухнула: дескать, Литва это, не иначе, завезла болезнь! Альгис твой постарался о прошлом годе: выпустил заразных клещей…

— Ой, мама, ты скажешь… — отмахнулась Лилька, читавшая свежий номер «Советского экрана».

— А откуда ж он взялся, этот… как его… энцевалит, сколь живем в лесу, никто и слыхом про такую болезнь не слыхал… И болеть не болели…

— Откуда мне знать…

— Я зато знаю: Лит-ва! С империалистами схлестнулась — и гадит, вот что.

А дяде Венке тем временем наконец-то выделили квартиру в Городе: по Боткинскому шоссе, которое мимо завода «Буммаш», где работал дядя, прямым ходом вело к усадьбе композитора Чайковского. Березняк, росший тут испокон веков, вырубили и ровными рядами выставили пятиэтажные дома.

— Будем в Черемушках жить, — хвалилась тетя Люция. — Вернее бы сказать, в Березняках. Эмилию в садик отдам, после в школу пойдет: с балкона ее видать, больша-я! И булочная рядом, ох, хорошо!

Миля тут же задрала свой кургузый носишко:

— А Илочка-то в садик не пойдет, а я-то пойду-у…

— Орина уж выросла из садика, она в школу зато пойдет, — опередила Крошечку Лилька, завидовавшая горожанке сестре иногда белой, а иной раз и черной завистью.

— А у нас-то балкон есть, а у вас-то нету-у!

На это ответить было совсем нечего.

В доме еще шли отделочные работы, но квартира была уже известна: на четвертом этаже, № 74; чета Яблоковых повезли дочку в Город, чтобы показать Миле место, где она скоро станет жить. Поехали кружным путем, через Агрыз, чтобы лишний раз и носа в лес не казать. Хотя еще на прошлой неделе намечали в этот день всей семьей пойти по грибы — энцефалитный клещ спутал все планы.

Орина загрустила, и Лилька произнесла загадочную фразу:

— Ничего, Крошечка, может, и мы с тобой куда-нибудь уедем. На край света.

Пелагея Ефремовна убралась в конюшню и там всплакнула, чтобы никто, кроме козы да овец, не увидал ее слабости. После прикрикнула на себя: «Не уехали еще, все здесь, заны-ыла, вор-рона бестолковая!» Подоила козу и принесла парного молока Оринке: дескать, пей-ко, а то вон кашляла вчера, как собака…

Крошечка вздохнула: сколько можно! Козье молоко и всегда припахивало, а в этот раз и совсем было противное. Попыталась отговориться:

— Горькое оно…

— Сама ты горькая, — парировала Пелагея Ефремовна.

— И розовое…

— Чего только не выдумает, чтобы не пить, поглядите-ко на нее: теперь молоко у ей розовое! — всплеснула руками Пелагея. — Да полезнее козьего молока ничего во всем свете нет! И не розовое оно — а желтое: это я медком его сдобрила. Копуша — вся в батюшко: тот приехал, сварила манку, так исти не стал — густая-де! Вишь, надо было варить ему, как младенцу — жидё-охонькую! И молоко — вечно скривится: пе-енка… Тьфу! Это у них, видать, вся порода такая: гребливая. Сказывал, что отец с войны матери его письмо прислал, дескать, речку форсировали, перебитого народу было — тьма-тьмущая, река текла кровавая, смешалась кровь наша и немецкая, жарища стояла, пить-то хочется, все пили, а он, де, не смог: побрезговал… Вот и эта — тоже… Вот так! Слава те господи! А то цедит сквозь зубы…

Орина поставила чашку на стол, бабушка же продолжала:

— И в армии Андрей твой не служил, это что — мужик?!

Лилька попыталась вступиться за бывшего мужа:

— У него зрение плохое, потому в армию и не взяли. И плоскостопие еще.

— Плоскосто-опие у него… Тем более не мужик! Давай-ка, Орина, еще кружку — чтоб уж никакая зараза… Вот я меду побольше положу, будет сладко!

Лилька тут вспомнила, как они, маленькие, с подружкой Шурой Александро́вой пошли за Постолку и наелись в пустоши волчьих ягод — красненькие ягодки-то, манящие, потом мать еле отпоила обеих козьим молоком. (Пелагея, как перебрались в Поселок, первым делом купила козу.)

— Вот, вот, — закивала бабушка. — Ой, не знаю, чего-то плохо сегодня Фроська доила-ась.

На следующий день, когда Пелагея Ефремовна вновь принялась потчевать внучку молоком, дескать, пей, пей, без разговоров, — вновь объявилась Каллиста, взобралась бабушке на закорки, обхватила ее за шею и принялась подзуживать:

— Правильно, бабушка, пускай пьет. Пускай бо-ольше пьет! Пей, Крошечка, пей, Хаврошечка! После косточки-то козочкины закопаем, вырастет из них яблонька, купец мимо поедет, захочет яблочка, ветки-то наклонятся, да некому будет яблочко сорвать…

Сана, почти не вникавший в бытовые подробности жизни своей подопечной, например, в то, чем люди изо дня в день питаются, — при последних словах мертвушки встрепенулся и выскользнул из запылившейся Купальщицы наружу. Заметался по кухне в поисках того, чем можно воспользоваться, чтоб… Подговорил плохо прислоненный к печке ухват… Кошка Мавра сидела на табуретке, выжидая момент, чтоб стянуть хлебушек, лежавший на краю стола… Ухват качнулся и ухнул — в сторону, но кошка, от неожиданности подскочив на локоть вверх, выбила фарфоровую кружку из рук Орины — кружка разбилась, молоко пролилось… Пелагея заругалась: «Японский городовой!», наклонилась поднимать рогатый ухват. А мертвушка, свалившись с ее спины в молочную лужу, запрыгала среди осколков на одной ножке и закричала:

— Все, Саночка, поздно — она ведь еще вчера этого молочка испила… Ой, что теперь бу-уде-ет! Небось козленочком станет… Если не хуже…

А Сана уже расшифровал формулу молока — не молоко это было: чистый яд! Кто-то отравил молоко! Но кто? И зачем? Ведь не Каллиста же — она не могла бы сделать это, как ни хотела. И при чем тут яд?! Ведь с самого начала речь шла о веретене… пускай даже иносказательно. Неужто кто-то из домашних решил отравить ребенка? В это уж никак нельзя было поверить…

Но размышлять было некогда, надо было хоть что-то предпринимать. Сана принялся внушать бабке Пелагее, чтоб она вызвала рвоту у внучки, но наткнулся на непреодолимый барьер: слишком глубоко было затвержено женщиной, что молоко — это жизнь, молоко и смерть были противопоставлены друг другу и никак не совмещались.

Он внимательно приглядывался к Ирине — но пока что не находил признаков отравления. А ведь по словам мертвушки и вчерашнее молоко тоже было отравлено! Как же так? И — кем?!

Сана полетел в конюшню — коза-дереза лежала на загаженном полу и пристально смотрела на него.

— Молоко-молоко, ты зачем… — начала было Фроська — и не договорила.

Вскочила на копытца — и зашаталась, как будто опять стала новорожденной козочкой, хвостик ее затрясся — и коза, как подкошенная, рухнула на пол. Еще пару раз она пыталась подняться — и всякий раз падала: задние ноги не держали ее, предательски подламываясь. Но коза не сдавалась — она поползла, подгребая под передние копыта непокорную действительность, а задние конечности мертвыми оглоблями тянулись позади, кое-как она выползла наружу, во двор, подняла рогатую голову, — между закругленных рогов ее сияла пастушья звезда Капелла, — задорно прошептала:

— Я — коза-дереза, за три гроша куплена, под бока луплена, тупу-тупу ногами…

Сана шаровой молнией бросился назад: перерыл все в сознании Пелагеи Ефремовны — и отыскал детское воспоминание о козе, которую утащили волки.

Пелагея, затиравшая молочную лужу, подхватилась — и бросилась во двор: Фроська лежала, перегородив проход в конюшню — она отходила. Пелагея Ефремовна зачем-то тронула холодеющее вымя, а дома, перешагнув порог, взглянула на раскрывшуюся ладонь: кровь!

— Розовое молоко! — прошептала Пелагея Ефремовна и тут и рухнула.

Сана, влетев в правое ухо козы, по затухающим событиям скакнул на неделю назад и прочел: стадо, поспешавшее домой, грузно шло лесной дорогой, Фроська, шагавшая с краю, хоть наела большое пузо, но потянулась к лиловому колокольчику, росшему на обочине, и с цветка — на козью морду скользнула восьминогая нимфа клеща-иксода; преодолела препятствие волосяного покрова, продвигаясь все ближе к вожделенной коже, и, как коза ни мигала куртизанскими ресницами, пытаясь согнать вереду, как ни мотала головой, как ни каталась по земле, — даже получила от пастуха Володьки бичом по загривку, — избавиться от пришелицы не смогла. А вскоре позабыла о паразитке. Клещиха же выпустила острые, отгибавшиеся назад шипы, пульнула цементным составом, который порушил клетки, одновременно выделив анальгетик, обезболивший рану: веретено ввинтилось в тело. Напившись сладкой кровушки, предприимчивая нимфа раздулась, увеличив свой объем в сотни раз — стала могучей великаншей, а в кровоток внесла заразу, которой была пропитана по самую маковку.

Нимфа-веретено уколола козу, а заодно и Орину, напившуюся зараженного молока. Так исполнилось пророчество. Наступил день икс.

Они одновременно почувствовали себя отвратительно: и Орина, и Сана. Он свернулся внутри раковины ее правого уха, точно шелудивый пес в конуре, углубиться хотя бы в среднее ухо у него не было ни сил, ни желанья. Никогда он не думал, что, когда Ирина подступит к черте — то и он окажется на пороге. Никогда он не думал, что ее смертельная болезнь скажется на нем — что и он станет болен. У него нечему было болеть — и все же он ощущал себя насквозь больным, ему казалось, что он вот-вот порвется в клочки, точно гнилая сеть. Он ощущал себя дорожной пылью, случайно поднятой ветром и на мгновение сформированной в бурун, чтобы тотчас — пылинка за пылинкой— рассеяться в равнодушном пространстве.

Крошечка лежала, крепко смежив веки, а когда открывала глаза, видела перед собой сутулую спину дедушки Диомеда; краем глаза — фигуру матери, тесно возвышавшуюся рядом. Повернуть голову она не могла; просверки ослепительного лета из-под приподнятых ресниц, по краям повозки, — были невыносимы: лето оставалось незыблемым, а она уезжала, лохматый монгол увозил ее. От тряски она впадала в горячечное забытье, а когда приходила в себя, ее начинало рвать, от чего лопалась голова. Дорога казалась ей бесконечной.

Когда в следующий раз она пришла в себя, все было кончено — она оказалась в коридоре, узком и длинном: ни матери, ни дедушки Диомеда, ни лета — ничего уже не было. Она была раздета, укрыта простыней и лежала. Люди в белых халатах сновали мимо нее, входили в какие-то двери и выходили из них, раздавались голоса, сделав усилие, она начинала понимать значение слов:

— (Невест ужам — нет.) Мест уже нет… (Лопаты перепончаты.) Палаты переполнены… (Пять! Ребенок.) Опять ребенок…

— Позовите врача! Да скорее же! Валя, бегом в третью палату! Что ты там возишься! Капельницу неси! Ты шприц вскипятила?

Торопливо подошла медсестра и водрузила рядом с ней пугало, башкой которому служила перевернутая стеклянная банка с какой-то жидкостью, от банки тянулась к ней резиновая трубка; в вену ей вонзили иголку — и голова пугала стала постепенно пустеть, становясь прозрачной. Пугало было жалко.

Потом оно исчезло, но ей удалось увидеть: видимо, пугало перешло коридор вброд, теперь оно торчало возле койки, полосатой спинкой упиравшейся в такую же спинку ее кровати. Сквозь прутья она разглядела рыжеволосый затылок лежащего. А впереди той койки были еще кровати — они стояли в ряд, точно вагоны остановившегося поезда. И в конце коридора сияло яркое, до боли, окно. Туда все они, по-щучьему веленью, верхом на панцирных койках— хотели уехать: на станцию Золотое Лето.

Кто-то рядом с ней говорил:

— Павлик Краснов и эта девочка — из одного села. Надо же: и лежат по соседству.

Очнувшись в другой раз, она увидела лампочку на потолке, забранную плафоном, над самой головой; свет резал глаза, а квадрат окна впереди стал черным: Лето закрылось на переучет.

Она увидела, как медсестра склонилась над тем, кто лежал на койке впереди, а потом отшатнулась, вскрикнула и побежала, стала звать:

— Алевтина Юрьевна, Алевтина Юрьевна! Да где же она! Да что же это… Нет, я больше не могу…

А под ее койкой разверзался пол: там оказалось подполье, дверца стремительно открылась — и она, вместе с койкой, ухнула вниз, сначала падала бешено, а после медленно, точно попала в космическое пространство, как Валентина Терешкова. Простыня ее взлетела, она протянула руку, хотела поймать — и не смогла: только проводила взглядом белый промельк. Сильно придавила головой подушку, чтоб и та не сбежала — ведь она не грязнуля, она послушная девочка, каждый день мыла руки перед едой и умывалась (водичка-водичка, умой мое личико), вот только выпила не того молока…

Что же там — внизу: твердь или вода? А может, Млечный путь, Молочная река — розовое-розовое молоко… Не пейте, дети, молоко — будете здоровы!

Кто-то склонился над ней и вынес речной приговор: «Кама!»

Часть вторая

ПЕРЕСЫЛКА

Глава первая

КОРИДОР

Когда Крошечка пришла в себя, было опять светло. Голова не болела, не кружилась, тело не ломило, она сошла с койки на пол, взглянула на себя: эх, одежда на ней больничная — полосатая пижама. Босые ноги сунула в дерматиновые тапочки. Дежурная медсестра — незнакомая: некоторых она узнавала в лицо, — подошла к ней и, улыбнувшись, сказала:

— Вот видишь, а ты боялась… Ничего страшного не произошло… Вот ты и выздоровела! Мы почти всех излечиваем. Беги к главврачу — за выпиской. Во-он кабинет, в конце коридора, последняя дверь, как раз у окошка.

Все двери в деревянном коридоре оказались плотно прикрыты, она оглянулась: медсестра прижала палец к губам, дескать, идет тихий час, шуметь нельзя, — и Орина кивнула, пошла на цыпочках. Кровати, которые, как она помнила, стояли здесь, вынесли, осталась только ее койка, поэтому коридор казался пустым и просторным. Подошла к окну — и оторопела: деревья в больничном саду сменили однотонно-зеленые летние халаты на пятнистые осенние. Значит, вот сколько времени она проболела: уже и осень наступила!

Крошечка нерешительно постучала, услышала: «Войдите!» — и вошла.

За столом, склонившись, сидела и что-то писала полная круглоликая женщина; не отрываясь от писанины, она кивнула: садись, подожди…

На топчане, покрытом белой простыней, из-под которой — с конца, противоположного приподнятому изголовью, — выглядывала оранжевая клеенка, с краешка, как раз на клеенке сидел мальчик… Она тотчас узнала: это был Павлик Краснов, сын Пандоры, которого прежде нее увезли в пургинскую больницу. Павлик бросил на нее быстрый взгляд — и отвернулся. Крошечка осталась стоять. Врач, дописав предложение, поставила в конце жирный восклицательный знак — так что прорвала пером бумагу, — и поднялась из-за стола. Из-под белого халата выглядывали щегольские, военного образца сапожки. Подойдя к Орине, она хмуро сказала:

— Я вижу, ты меня не помнишь? А ведь я живу в вашей же улице, тетя Шура Александрова, неужто не узнаёшь?

Крошечка решила кивнуть: в их улице и впрямь жили Александровы, правда, она видела — пару раз — только старуху Александрову, с остальными членами этой семьи ей познакомиться не довелось.

— Ну ясно: ты меня не помнишь! Вот и Павлик тоже не помнит… Я ведь с раннего утра ухожу: еще и светать не начинает, а возвращаюсь — все уж спят. Ни выходных, ни проходных… Вот работа! Да твоя бабушка все про это знает — она ведь фельдшер, тоже достается…

— Она уж на пенсии, — уточнила Орина.

— Нуда, да… Так вот твоя выписка! Ты теперь здорова — можешь отправляться домой…

Крошечка, получив в руки какую-то бумагу, несколько смешалась…

— А разве… за мной не приехали? Мама… или бабушка?

— Не обессудь: не успели им сообщить. Я-то ведь во время эпидемии прямо тут в больнице и живу, больше передать было не с кем… А место занимать, сама понимаешь, нельзя, каждый час дорог! Очень уж много у нас нынче народу! Во-он очередь какая выстроилась к приемному покою — погляди…

Крошечка подошла к окошку: и впрямь, к флигелю, где находилось приемное отделение, извиваясь змеей среди тополей и желтой акации, стояла очередь, состоящая большей частью из женщин с детьми, хотя в ней, нет-нет да и попадались мужчины. Некоторые, видимо, устав стоять, сидели на земле, прислонившись к стволам деревьев, и желтые листья, осыпаясь, кружились и падали, а сидящие даже не шевелились — наверное, они давно здесь сидели: многих засыпало с головой, они были похожи на осенние костры, готовые к сожжению. Совсем маленьких ребят женщины держали на руках, одна молодая мать ходила туда-сюда с младенцем, завернутым в клетчатое одеяло, и время от времени хорошенько встряхивала свой сверток. Вдоль очереди курсировала пара дюжих санитаров в белых халатах с завязками на спине. Иногда они курили, прислонясь к стволу акации, переговоривались меж собой, но тем не менее зорко наблюдали, чтобы все было по правилам. Над дверями иногда загоралась красная лампочка, дверь приоткрывалась, и если очередник мешкал — а таковые находились, — санитар живо вталкивал его внутрь.

Врач Шура Александрова протянула с тяжким вздохом:

— Работы-то, рабо-оты-ы… Эпидемия — чего тут рассусоливать!

И вновь склонилась над столом, что-то дописывая, внося какие-то правки в свои записи, потом подняла голову и построжавшим голосом воскликнула:

— Ну, вы еще здесь?! Что же вы стоите… Орина, уж Павлика, ты надеюсь, знаешь?!

Крошечка кивнула, искоса глянув на отвернувшегося к окну мальчишку.

— Вот вместе домой и поезжайте: его тоже выписали. Приедете — вот родня-то обрадуется! Ничего — вы ребята уже большие, как-нибудь доберетесь, вдвоем-то веселее!

Они вышли в коридор и, не глядя друг на друга, направились к дверям, над которыми горело слово «выход». Орина ни разу в жизни не разговаривала с этим букой Павликом, а вот теперь они вынуждены вместе добираться до дома… Павлик, спускаясь с крыльца, чуть не упал, и вообще шел как-то не очень уверенно, каждый шаг давался ему с трудом. «Наверное, какое-то осложнение, — подумала Крошечка. — Паралич? Или… тапки велики?» У Павлика были такие же, как у нее, коричневые дерматиновые тапочки на несколько размеров больше, чем нужно.

Они — широкой аллеей — уже подходили к железным воротам, которые выводили с больничной территории на волю, когда в дверях флигеля показалась дежурная медсестра. Ловко маневрируя среди дожидавшихся своей очереди, она побежала к ребятам, размахивая свободной рукой: дескать, стойте, погодите-ка, вы кое-что забыли — и протянула им по узелку:

— Здесь ваша одежда! А казенные пижамы, так уж и быть, оставьте себе — все равно списывать. Да не потеряйте выписки-то — они вам еще пригодятся!

Ребята кивнули; у Орины сложенная вчетверо бумажка лежала в кармане пижамной куртки, Павлик, в свою очередь, похлопал себя по карману — дескать, и у него выписка тоже прибрана. Возвращаться в больницу — даже для того, чтобы переодеться, — как-то не хотелось. Крошечка углядела среди зарослей желтой акации, рассыпавшей по земле спелые стручки, дощатую беседку, некогда выкрашенную белой краской, — белила облупились и сползали струпьями, — велела мальчику дожидаться ее и, с раздирающим душу треском стручков под ногами, побежала туда. В узелке оказались зеленая кофта, байковое платьишко и полукеды с носками. Она разложила одежку на круглом столе, поверх нацарапанной надписи: «Здесь был Геша». Платье натянула прямо на пижаму, сверху нацепила кофту, полосатые штаны выглядывали из-под подола: получалось по-татарски, но выбирать не приходилось. Крошечка сунула руку в кармашек платья и нащупала завалявшийся пятак — это хорошо! Она позвала Павлика: дескать, эй, иди сюда. Мальчик показался из кустов. Орина велела и ему переодеться, мол, я у ворот обожду.

Она уже подходила к воротам, когда из беседки раздался вопль — Орина вздрогнула и бросилась обратно: этот дурак Павлик стоял посреди беседки совершенно голый и орал, будто его режут. Крошечка повернулась и пошла прочь. Только этого не хватало, наверное, он помешался после болезни. Конечно, он и прежде бегал без штанов — но ведь это было в прошлом году, с той поры он уж, поди-ка, вырос, ему ведь того гляди в школу идти (так же, как и ей), и вот пожалуйста, что он вытворяет! Лучше уж она одна будет добираться до дому, чем с таким-то дурнем! А бабушка еще говорит, что она — дурочка…

Крошечка вышла на улицу — и оторопела: куда ж идти?! За всю свою недолгую жизнь она только два раза была в Пурге — конечно, оба раза со взрослыми, — и ничего тут не узнавала. Знать бы хоть, в какой стороне их Поселок… И спросить не у кого — улица, заставленная одноэтажными казенными домами барачного типа, была пустынна: ни людей, ни машин. Углядев на одном из бараков вывеску «Столовая», Крошечка перешла через дорогу, оглянулась: Павлик (слава богу, кое-как одетый!), переваливаясь на ходу, бежал следом… Да упал посреди дороги! Но скрепился, не заплакал. Орина вздохнула: что ж, от него, видать, не отвяжешься, придется брать мальчишку с собой.

Павлик доковылял до нее и встал рядом. Крошечка спросила свысока:

— А ты хоть читать умеешь?

Он кивнул.

— Можешь прочесть, что тут написано? — и указала на вывеску.

Павлик открыл рот — и просипел что-то невразумительное.

— Что-что-что?! — воскликнула Крошечка.

Разумеется, читать он не умел — куда уж ему…

В столовой заняты были всего два столика: над тарелками с красным борщом склонились семеро работяг, одетых в спецовки; мужики намазывали на ломти хлеба толстый слой горчицы, отправляли в рот и смачно жевали. На стенке красовался плакат «Когда я ем — я глух и нем!». Работяги, видать, — в отличие от Павлика, — читать умели: ели молчком, и так стремительно, что тарелки вмиг опустели, рабочие поднялись, покидали тарелки в мойку, подмигнув ребятам, утерлись рукавами: «Эх, вкусно!» — и помчались к двери: наверное, опаздывали на работу.

Орина нерешительно подошла к раздаче: за спиной тетки в белом колпаке, подобно алюминиевым планетам, громоздились кастрюльки — и побольше и поменьше, а одна так с мельничное колесо; из-под крышек «планет» валил пар, и пахло очень и очень вкусно; но что купишь на пять копеек? Из меню, прикрепленного к стенке, выходило, что выбор у них невелик…

— Что взять: пирожок с капустой или пять кусков хлеба? — спросила Крошечка у Павлика, который стоял за ее спиной.

Но мальчик замотал головой и, кашляя через слово, прошептал:

— Нет, кхОрина, я не кхочу есть. И кхты не кхочешь, — и потащил ее прочь из столовой.

Крошечка до того удивилась, что дала себя вывести наружу:

— Откуда ты можешь знать, что я хочу? Ты, может, и не хочешь, а я бы съела пирожок…

— Я знаю эту столовую: у них капуста кислая и хлеб непропеченный, — сказал Павлик погромче, слегка заикаясь и странно кривя рот.

Крошечка покосилась на него: подумаешь, какой гурман — капуста у него кислая! Можно подумать, Пандора кормит их разносолами.

Они прошли вперед по деревянному тротуару — и Орина остановилась, прочитав любопытную надпись «Их разыскивает милиция», под которой на стенде были во множестве приклеены фотографии преступников, и вдруг среди незнакомых лиц — большей частью мужских — она увидела лицо Нюры Абросимовой… Пригляделась: может, не она? Нет, она: вон и платок на ней, белый. Ничего себе! Покосилась на Павлика: увидел ли он Нюрин портрет — это ведь его бабушка! Он увидел.

И тут в доме позади стенда с треском распахнулось окошко, и мужской голос позвал:

— Эй, ребятки… Идите-ка сюда!

Крошечка увидела, что в окно высунулся Милиционер в форме, и струхнула: видимо, он наблюдал за ними…

— Вы — нам? — на всякий случай уточнила Орина, хотя никаких других ребяток и на километр вокруг не было видно.

— Вам-вам. Идите, идите сюда, — манил их пальцем Милиционер. — Вход с той стороны. Мой кабинет — 21-й. Давайте, давайте, пошевеливайтесь. У меня без вас дел полно…

Орина с Павликом переглянулись: может, дать стрекача? А вдруг Милиционер выскочит в окошко и погонится за ними? Лучше уж послушаться.

Обойдя здание, они со двора вошли внутрь, поглядели: дежурного за огражденной стойкой нет, и пошли по коридору в поисках нужного кабинета. А Милиционер уже распахнул обитую дерматином дверь с цифрой 21 и, дожидаясь в дверях, опять их манил.

В кабинете против милицейского стола наизготовку стояло два стула, на которые они и уселись. Над столом висел портрет остробородого милицейского начальника с холодным взглядом. Милиционер выпил стакан воды, налил из графина еще и предложил им — Орина протянула было руку за водицей, но Павлик перехватил стакан и поставил на стол:

— Спасибо, мы не хотим.

Крошечка решила покамесь не ссориться с наглым мальчишкой: неподходящий момент, но после — все ему высказать.

— Мое дело предложить, — пожал плечами несколько обиженный Милиционер.

— Наше — отказаться, — тотчас докончил Павлик, видать, не наученный, как надо разговаривать со взрослыми.

Милиционер бросил на него сердитый взгляд, но нотацию читать не стал, а сразу взял быка за рога:

— Значит, вы увидели знакомых среди преступников, которых мы разыскиваем, так?!

Крошечка вытаращила глаза: как он догадался?! Но решилась ни за что не выдавать Нюру, ведь она уж отсидела свое… И зачем она опять им понадобилась?.. Не может быть, чтобы она еще что-то совершила… Но пока Орина раздумывала, Павлик вновь опередил ее:

— Извините, но мы никого из разыскиваемых и близко не знаем.

— Мы так просто смотрели, — кивнула Крошечка.

Милиционер недоверчиво хмыкнул и спросил: а, дескать, почему вы бродите одни, где ваши родители?!

— Нас только что выписали из больницы, мы следуем домой, — опять выскочил вперед Павлик.

А Крошечка, покосившись на него, добавила:

— В Курчумский Лесхоз… И еще у нас там Леспромхоз…

— Так-так-так-так! — пробормотал Милиционер. — Так вот оно что! Оч-чень интересно.

Орина с Павликом переглянулись: дескать, чего тут может быть интересного.

— Bac-то мне и надо! Отлично, просто отлично! У нас есть висяк — нераскрытое дело, которое как раз в вашем Поселке и произошло. И так, и этак мы крутили, на место выезжали, допрашивали свидетелей — нет, ничего не могли выяснить. Очень уж народ там у вас скрытный. А дело серьезное: речь идет об убийстве… И вы нам поможете его раскрыть!

Павлик покосился на Крошечку, которая сильно удивилась и забормотала:

— Как же мы его раскроем? Мы не сумеем… Если даже милиция не смогла его раскрыть, то как мы раскроем? Мы еще маленькие… даже в школу еще не ходим… Хотя должны уж были пойти… И пойдем — наверное.

— А вот таким-то, как вы, проще всего раскрывать такие дела! — воскликнул Милиционер. — Потому что на вас никто не подумает! Ну кому в голову придет, что вы что-то там хотите раскрыть… Вы можете шнырять где угодно, подслушивать и подглядывать, как настоящие сыщики — никто на вас и внимания не обратит, глядишь: преступники у вас в кармане! Если они, конечно, есть. Я ведь, ребятишки, твердо-то не уверен, что это убийство, вполне возможно, что она своей смертью померла…

— Кто? — хором спросили ребята.

— А разве я еще не сказал: Орина Котова, и убийство это давненько уж произошло, еще до вашего рождения. Следы, конечно, уже остыли, а… может, и не остыли. Так что — всё в ваших руках.

Милиционер подошел к высокому шкафу, где в ряд стояли картонные папки с делами, поставил стул, залез на него и вытащил одно из дел с самой верхней полки. Лихо соскочил на пол и протянул папку Павлику. Крошечка собралась надуться, но быстро передумала: интересно было поглядеть, какое это такое дело. Павлик раскрыл номерную папку: внутри оказались подшитые протоколы, какие-то рисунки и еще несколько страшных — бр-р! — фотографий. Видать, в милиции имелись свои дяди Венки — любители снимать и живое, и мертвое.

— Изучайте на досуге, — продолжал Милиционер. — Ежели раскроете это дело — ждет вас награда.

Крошечка вспомнила, какую награду получила за прополку огорода, и вздохнула. А Милиционер продолжал:

— Награда очень серьезная. Так что — старайтесь. Да, и сроку вам даю — три дня. Советую уложиться… А пока что гляньте-ко в окошко — это не ваш ли знакомый?..

Орина поглядела: на той стороне улицы к столбу привязана была лошадь, запряженная в телегу, и это был, это был… монгол Басурман! А в телеге сидел не кто иной, как…

— Дедушка Диомед! — заорали ребята в два голоса.

— Видите, как все ужасно складывается, — проговорил Милиционер. — То есть я хотел сказать — удачно… Как раз довезет вас до места. Ну, поторопитесь, а то уж скоро темнать начнет… Дело-то, дело-то не забудьте…

Павлик от дверей вернулся, схватил папку и побежал догонять Орину.

Глава вторая

ПЕРЕПРАВА

Басурман лениво отгонял хвостом назойливых мух, подъедая пожелтевшую травку подле столба, а дедушка Диомед — сидючи и спину обратив к лошади, — спал, да так, что разбудить его зовом никак не удавалось. Только когда уж Павлик, расхрабрившись, ткнул конюха папкой в бок, тот вздрогнул и проснулся, осоловело взглянул на ребят, и, окончательно очнувшись, радостно вскричал:

— Смотрите-ко! Наши! А вы что тут делаете?!

— Нас выписали, дедушка Диомед! — ответила Крошечка.

А невоспитанный Павлик отвечал эхом:

— А вы что тут делаете?!

Возница как будто смешался, в недоумении поглядел по сторонам, после хлопнул себя по лбу и, нимало не обидевшись, сказал:

— Как что: Иуду Яблокова в больницу свез — да и задремал тута. Энце-валит-то и Иуду свалил! Кто бы мог подумать! А вы, выходит, излечились — ну, молодцы!

Орина поглядела на осеннее солнце, которое направилось к западу, и спросила:

— А вы домой, дедушка, едете?

— А то куда ж…

— А нас возьмете?

— А чего ж не взять… Залезайте скорей!

Орина живо-два вскарабкалась на телегу и подала руку неуклюжему Павлику.

Дедушка Диомед, повернувшись лицом к хвосту своего вечного конька, причмокнул губами, крикнул: «Н-но, родимой!» — и Басурман тотчас заперебирал копытами. Ребята примостились с двух сторон от возницы, который давал им подержать вожжи: дескать, дергать не надо, тянуть не надо, только эдак немножко придерживайте, Баско сам дорогу знает. Попутно конюх жалобился, дескать, эх, ребята, хорошо вам — вы вдвоем, и правильно: держйтесь друг за дружку, небось не пропадете… А я как перст один: ни жены, ни детей, вот помру — и оплакать будет некому. Никого у меня нет в целом свете. Кроме Басурмана, конечно. Никто меня нигде не ждет… А вас, подит-ка, жду-ут…

— Нас тоже не ждут, — молвила Крошечка. — Они еще не знают, что нас выписали.

— Вона как! — и дедушка Диомед вновь задремал, впрочем, вожжей из рук не выпустил.

Павлик даже попробовал их отнять. Конюх приоткрыл один глаз, больно — вместе с вожжой — сжал ладонь мальчика и проворчал:

— Ну-ко-о!

— А вы не спите! — приказал ему Павлик Краснов, сморщившись и выдергивая руку.

— А я и не сплю! — холодно отвечал возница.

Мимо мелькали поля с перелесками, однообразная скучная равнина — насколько хватает глаз, и Орина решила заглянуть в папку с подшитыми материалами дела. Посмотрела на зарисовку плана местности, где было совершено убийство, увидела Прокошевскую дорогу, болото, тропинку — и нарисованную человеческую фигуру. Открыла следующую страницу, прочла «Протокол допроса свидетелей», но дальше этого дело не пошло: поскольку письменные буквы Крошечка разбирала пока что с превеликим трудом, да еще почерк был бисерный… Но тут Павлик, встав на коленки и заглядывая ей через плечо, принялся читать написанное, да как! Орина чуть под тележные колеса не свалилась. А мальчик, бесцеремонно забрав у нее папку, прочитал — вслух — следующее:

«Свидетельница Мамина Людмила Арсеньевна, 16 лет, русская, образование неполное среднее, незамужняя, жительница Курчумского Лесоучастка.

…Меня мамка по ягоду послала, по клюкву, я и пошла, хотя еще задачки по физике не решила. И вот зашла я на болото, беру клюкву-то — и вижу: на островку кто-то лежит, ничком, мордой в грязь, баба какая-то — думаю: небось напилась да упала. Ничего, думаю, не увязнет на острову-то, чего ей — проспится, встанет да пойдет. А что за баба — не видать, и подходить близко я не стала, вижу только: лежит пластом, и шаль вот этак на голову закинулась. Ну, обратно-то возвращаюсь — с полным лукошком, глянула: она всё там валяется, а уж дело к вечеру, думаю, ночи-то холодные, а ну как замерзнет! Дай, думаю, подойду. Подошла — и давай трясти, платок-от и отдернись, глянула: а она уж мертвая — Орина-дурочка-та, совсем даже не дышит, а под брюхом-то — кровища! Ну, заорала я — да бежать, всю клюкву по дороге рассыпала, лукошко утопила, хорошо сама не завязла — сколь ведь раз по колено проваливалась, а однажды — по пояс, не знай как выбралась из болота. Сначала домой сгоняла, доложилась, а уж после вместе с мамкой к директору Леспромхоза пошли, тот милицию вызвал. Вот и все, больше ничего не знаю».

Проснувшийся в середине протокола дедушка Диомед спросил: дескать, а это чего ж вы такое читаете?! Павлик объяснил, а конюх сказал:

— А это ведь я свез Орину-дурочку в Пургу-то… Да-а. Кремлист ехал, врач ехал, следователь ехал, тело ехало, а я всех вез. Как бы не на этой самой телеге…

Крошечка, сидевшая среди сена, в испуге поджала под себя ноги. А Павлик, поглядев на нее, проговорил:

— Не того ты боишься, Орина… Ведь сено то давно съедено, а тело — похоронено.

— Вот именно! — воскликнул дедушка Диомед. — А вы что же: собираетесь ворошить старое? А может, гроб нацелились выкопать?!

— Ой, нет! — воскликнула Крошечка.

— Мы только убийц хотим найти, — серьезно сказал Павлик Краснов.

— Если она была убита, — быстро добавила Орина.

Дедушка Диомед покачал головой: дескать, убийца тут один — лесной хозяин, по-другому сказать — мед-ведь! А медведя ведь в тюрьму не посадишь, в лагерь не сошлешь…

Павлик принялся читать акт осмотра трупа, но, выговорив: «При вскрытии грудной полости выяснилось, что сердце отсутствует, в верхней части тела имеется рваная рана или разрез, длина которого…», захлопнул папку. Некоторое время ехали молча, а потом Орина с Павликом — вслед за возницей — тоже начали дремать.

Вечный конь тащил телегу все прямо — да вдруг резко дал в сторону: ребята повалились, как кули, а возница заорал: «Баско, куда тя лешак несет!», и все увидели — посреди дороги стоят… валенки, рядышком, один к одному, и валяные их носы направлены в ту же сторону, в какую и они едут! Возничий затпрукал и, на ходу соскочив с телеги, подбежал к валенкам. Крошечка закричала:

— Дедушка Диомед, дедушка Диомед, не троньте эти валенки, там ноги!..

Конюх махнул на нее рукой: дескать, много ты понимаешь, какие тебе ноги, вон какие хорошие валенки, только у левого на пятке заплата, а так — почти что новые… Подхватил под мышки по валенку и, подбежав, сбросил в телегу. Девочка придвинулась поближе к мальчику, а он тотчас приобнял ее и шепнул:

— Не бойся, Орина! Я с тобой!

Крошечка тут же опамятовалась: у кого она защиты ищет! дернула плечом — и Павлик, смутившись, убрал руку, даже за спину спрятал.

Ног в валенках и впрямь не оказалось — валенки были обычные, пустые. Но ниоткуда спустились вдруг сумерки — и стало промозгло. Возница тут же переобулся и сунул в валенки свои ноги: дескать, эх, ведь как тепленько! Дескать, вот валенки-то и пригодились, и еще пригодятся — согреют в метель-то! Небось, какой-то растяпа ехал да потерял.

Вдруг откуда-то донеслось: «Ля, ля, ля, ля…» — и всё на одной ноте. Справа среди сжатого поля темнел сосновый лесок — и стало ясно, что песня доносится оттуда. Павлик Краснов предложил вознице, дескать, не завернуть ли нам в лес, не поглядеть ли, что там происходит?.. Но дедушка Диомед замотал головой: дескать, еще чего выдумал! Курчумский лес — место нехорошее, явно кто-то заманить их хочет песней: мол, я такой-сякой немазаный — развеселый певец, а после окажется… А может, сам лес сбрендил — и вздумал петь, и тоже ничего хорошего: может, он там кверху комлем шатается… А скорей всего, напились курчумские мужики, да и зачали песни орать — в таком-то месте!.. В любом случае, делать-де нам там нечего — да еще на ночь глядя.

Впереди уже маячила черными избами деревня, а в лесу все еще продолжали ля-ля-лякать.

Свет в окошках почему-то не горел — конюх высказал предположение, что, может, отменили свет-от… ведь к нам-де не так давно свет провели, а то мы с керосиновыми лампами сидели, и — ничего, не умирали… Но тут слева по-за деревьями вспыхнули широкие желтые квадраты передового, сильно вытянутого здания школы.

— А вот и електричество вернули! — воскликнул возница.

Крошечке пришло вдруг в голову, что идет школьный вечер — ведь кто его знает, какой сегодня день, а вдруг да праздничный?! Тогда и мать ее, должно быть, там… Орина вцепилась в плечо возницы и стала просить завернуть на минутку к школе, она только глянет, и если мамы нет — мигом назад. Дедушка Диомед покачал головой: мол, все вас куда-то тянет с прямого пути да в сторону, но на этот раз уступил, дескать, иди уж. А Павлик воскликнул: «И я с тобой!..» И Крошечка, пожав плечами: вот репей! — кивнула.

— Только не мешкайте, — крикнул конюх им вслед.

И Басурман тихохонько заржал, как будто поддержал хозяина.

Ребята ворвались в деревянное здание школы, с топотом промчались по коридору, дергая запертые двери — ни один класс не был открыт.

— Может, техничка позакрывала, — высказала предположение Орина, — свет погасить забыла — а тут его, как нарочно, и дали.

Крошечка остановилась перед дверью с надписью «Учительская», постучалась — никто не ответил, дернула ручку — и тут заперто. И вообще в школе было очень тихо: совсем не похоже на школьный вечер; оставался еще актовый зал — но и он оказался закрыт. Ребята развернулись уже уходить, но тут Орина увидела приоткрытую дверь в библиотеку — и сразу вспомнила Таню Потапову с ее английской книжкой: ей пришло в голову, что детективные истории, раскрывавшие всю подноготную дедуктивного метода, могут помочь в их собственном расследовании… На двери было указано, как зовут библиотекаря: Афина Ивановна Воскобойникова.

Крошечка просунула голову в дверь: Афина Ивановна — довольно молодая и очень представительная женщина с прической под самый потолок — была на месте.

Орина вошла, поздоровалась и попросила книжку про Шерлока Холмса. Библиотекарь осторожно повела тяжелой головой, — как будто боялась, что та ее перетянет, — и спросила:

— А ты у нас записана? — Крошечка сказала, что нет. — Тогда я тебя запишу. Погоди, только найду чистый формуляр…

Но тут опять вмешался Павлик Краснов, вышедший из-за спины девочки: дескать, не надо ее записывать… Дескать, мы еще в вашей школе не числимся.

— A-а, раз вы тут еще не числитесь, то, конечно, я вас записать не могу — не имею права. Но тогда вы и книжку не получите… — пожала плечами библиотекарша и установила попрямее накренившуюся волосяную башню. — Как же я вам книгу дам — а вдруг вы ее потом не вернете, а мне отвечать… Нет уж!

Крошечка закусила губу и чуть не расплакалась — ей показалось, что без этой книжки ничего у них не получится… И вдруг услыхала:

— Зато я тут был записан — когда-то! — В распахнутых дверях стоял незаметно подкравшийся дедушка Диомед; войдя, он продолжил: —Я ведь в этой школе учился, правда, еще в прошлом веке, и только два класса кончал, но книжки брал… Может, моя карточка сохранилась? Так туда бы и записать книжонку….

— А как ваша фамилия, ученик? — с усмешкой взглянув на деда, спросила Афина Ивановна.

— Широбоков Диомед! — отрапортовался возница и даже задниками валенок попробовал прищелкнуть — правда, щелчка не получилось.

Библиотекарь, со словами «сейчас поглядим», наизготовку вытянув руки к голове, чтобы в случае чего поймать неустойчивую прическу, прошествовала к железному сейфу, из которого торчал большой ключ, открыла дверцу, сунула туда голову, застряла, и, выдернув себя, точно редьку, с победоносным видом предъявила карточку: дескать, у нас тут все в полной сохранности. Но показать, где книжка стоит, отказалась: дескать, ищите сами…

Крошечка подошла к полкам с иностранной литературой и, взобравшись на стремянку, принялась перебирать тома на букву «Ш», потом на «X» — но книжки не было. А в это время мальчишка подошел к полке, где была втиснута фанерная буква «Д», и вытащил книгу, — дескать, я помню автора: Конан Дойль… Орина была уязвлена и поражена: вот тебе и Павлик Краснов! Вот тебе и кривая Пандора! Неужто Пандора по вечерам собирала в «конторе» свою орду — и читала им книжки! И всех выучила и писать, и читать — даже по-письменному!

«Шерлока Холмса» записали на деда — и все двинулись к выходу. Афина Ивановна крикнула им вслед:

— Поосторожней там с книжкой-то, ведь уже темно, смотрите не потеряйте ее, ответите головой!

Когда бежали по коридору, Крошечке показалось, что дверь одного из классов приоткрылась, оттуда на уровне ее колена высунулся чей-то пуговочный носик, раздался тоненький смешок — и дверца с хлопком закрылась. Впрочем, она решила, что ей показалось, потому что рост «ученика» был совсем какой-то несерьезный. Павлик схватился за Оринину руку, но девочка со словами «ты чего-о?» выдернула ладошку.

Ребята взобрались на телегу, дедушка Диомед занял свое место — и Басурман тронулся. Крошечка оглянулась: школьные окна разом погасли. А окна в избах впереди лежащего села так и не загорелись. И навстречу им со стороны реки поплыли клочья тумана, похожие на стадо белых коров, овец да коз. Небо, затянутое поволокой тьмы, с исподу было покрыто облаками, острый серп месяца взблеснул из-за облака…

Курчум стоял буквой «Ш», они ехали по крайнему переулку и уж свернули за угол, чтоб выбраться на свою дорогу, которая — мимо вересковой пустоши — вела к мосту через Постолку, как вдруг раздался лай множества собак, причем не со стороны села, а откуда-то с пустоши, из тумана. Баско заржал и безо всяких понуканий прибавил ходу. Придушенный собачий лай — как будто поводки натянули и вериги ошейников сдавили псам горло — приближался справа, со стороны Ягана, и Крошечка услыхала перемешанные с лаем отрывистые команды человечьей речи. Правда слов было не разобрать: далеко. Дедушка Диомед удивлялся: дескать, неуж охота? Так ведь темень, на кого это они охотятся?! Басурман пошел рысью: седоков в телеге подкидывало на ухабах, точно мячики на лаптовой бите; лай и крики приближались, и Орине показалось, что она разбирает некоторые слова, и… и… слова эти были не русские… и не татарские… и не удмуртские, а… а… а…

— Моста нет! — приглядевшись, воскликнул дедушка Диомед, ребята вскочили чуть не в рост — и вправду: моста через Постолку не было… — Куда мост делся?! — орал конюх, а Крошечка вдруг разобрала в гвалте пустоши одно слово: «Partisanen!».

Она не знала, что услышал возница, но только он стал разворачивать коня, прочь, прочь — по стерне (там летом росла рожь, сейчас ее, конечно, убрали), вверх против течения реки. И вдруг из рогатого тумана, стадно наступавшего на них, раздалась автоматная очередь… Крошечка пискнула, упала на дно телеги и зажмурилась: так она и знала — война!!! А Павлик Краснов упал на нее, придавив своим телом.

— Н-но, Баско, родимой, давай, давай, Басурман! — орал дедушка Диомед, ставший в рост и нахлестывавший коня (которого до тех пор ни разу в жизни не стегнул) вынутой откуда-то вицей.

Когда Орина открыла глаза, они уже миновали высокий в этом месте берег и чуть не кувырком съехали к Постолке, которая и поверху, и с берегов придирчиво прикрывала свое серебряное тело белыми лохмами тумана. Крошечка, схватив библиотечную книгу, соскочила вслед за мальчиком и дедом на землю.

— Давайте вплавь, — закричал возница, торопливо освобождая Басурмана из упряжи, постромки перерезал, дугу скинул. — Плыви, Баско, домой, плыви, мой вечный конь…

— Ой, а я не умею плавать! — вскричала Орина, повернулась к Павлику: — А ты умеешь?

— Не знаю, — отвечал мальчик.

— И как же наша книга, — испугалась она, — и… и «дело»?

А Басурман, вздымая копыта, плещась, тяжело плыл к тому берегу. И тут из постолочного тумана выскользнула лодка, на веслах лицом к ним сидел мужик. Конюх, радостно вскрикнув, стал звать его:

— Язон, Язон, скорей к нам, вилы те в бок! Мы тута! — и, набирая полные валенки воды, побежал к лодке, ребята за ним.

Но лодочник вдруг высоко и угрожающе вздел весло и деловито спросил:

— А платить у вас есть чем? За так не повезу, не положено!

Дедушка Диомед, ухватившись за борт, так и замер с разинутым ртом, откуда вот-вот должна была выскочить первая партия ругательств, но Крошечка, стоявшая по пояс в воде, торопливо вынула из кармана платьишка пятак и протянула. Лодочник немедля схватил медную денежку, но спохватился и грозно спросил:

— А где золотой царский червонец?

— У географички во рту… — отвечала, вспомнив, Орина.

— Ну, поплывет она у меня… Без зубов останется! Ладно, — лодочник прикусил пятак, и, видать, удовлетворенный качеством меди, затащил в лодку девочку, которая держала над головой дорогую книжку; повернулся к остальным: «А у вас чего?» Но тут он увидел папку, которую успел закинуть в лодку Павлик и из которой выпала пара мертвых фотографий, поднял одну, приблизил к глазам и, кивнув: «Ладно, карточками возьму», — помог влезть и мальчику, и конюху. А из прибрежного тумана уже вырвалась спущенная с поводка овчарка и вплавь кинулась за ними, но получила страшный удар веслом по голове — и пошла ко дну; а лодка, рассекая водную гладь, стремительно направилась к левому берегу.

Правый берег полностью скрыл туман, и пассажиры лодки, скукожившись, слушали удалявшийся лай, невнятную речь и иногда выстрелы: наверное, преследователи решили, что они всё еще на том берегу.

Конюх снял валенки, вылил из них воду в речку и вновь надел. Челнок плыл, окутанный туманом, который с тяжким вздохом проходил сквозь сидящих, а родной берег все не приближался — как будто Постолка разлилась на километр.

— Видать, сильные дожди шли, пока мы болели? — осмелилась спросить Крошечка, но ей никто не ответил.

Дедушка Диомед молча сел за вторые весла и через какое-то время — видимо, смирив сердце, — поинтересовался у лодочника:

— А где ж твой брат — Харон?

Язон Хижняков пожал плечами:

— Брат на внутренних линиях не работает, только на внешних. А что касается оплаты… вижу, ты, Диомед, сильно разобиделся, так тут у нас нету своих или чужих: хочешь на тот берег — плати! Мне самому-то денег ведь не надоть: я — жоне, на мониста, али на платья. Вся медь — ей идет, она ведь у меня как вроде медная баба, одно слово: Медея!

— Знаю я твою бабу, — ворчливо говорил конюх. — Бедовая! Как зачнет плясать, так вся медь на ейной груди так ходуном и ходит! А вот скажи ты мне, куда мост-то наш подевался? Неужто снесло?

— Может, и снесло…

Крошечке казалось, что не про то взрослые говорят, совсем не про то, и она решилась вмешаться:

— Скажите, а что, пока мы болели… опять война… началась? И… и враг до Урала дошел?!

— Может, и началась, — флегматично отвечал Язон. — Может, и дошел… С этими вопросами — не ко мне. Мое дело: речное. Мое дело: переправа. А уж вы — там, по берегам — сами разбирайтесь!

Наперерез лодке выплыло из тумана бревно, и Язон, выругавшись: «Водяник тя забери!», едва умудрился предотвратить столкновение, резко взяв в сторону, причем лодка едва не хлебнула левым бортом воды. Бревно проплыло мимо, и Орина увидела, что верхом на нем, точно на коне, кто-то сидит, спустив ноги в воду: какой-то заросший мужик, — может, сплавщик? Мужик обернулся, проводил лодку долгим взглядом и нырнул в воду, отчего бревно подпрыгнуло.

— Кто это? — прошептала Крошечка, и опять никто ей не ответил.

Наконец лодка ткнулась носом в берег, ребята с дедушкой Диомедом выбрались на сушу, а Язон Хижняков на своем челноке вновь убрался в туман.

Конюх первым делом стал кликать своего конька — но, сколько ни звал, Басурман не появился.

— Да он уж, небось, дома, — бормотал, успокаивая себя, возничий. — Он не такой дурак, как этот гад Язон, язви его душу, смотрите, куда он нас завез: чуть не в Прокошево! Немудрено, что столько плыли… Теперь идти да идти!

Вышли на неровный тракт, проложенный лесовозами, уводящий от затуманенной Постолки, и, спотыкаясь через шаг (Павлик то и дело падал), выбрались на продольную дорогу.

— Дедушка, а почему вы нам не сказали, что война идет? — осторожно спросила у возничего Крошечка.

— Так… — почесал в голове дедушка Диомед, — так я и сам не знал… А может, запамятовал. Я тут поворочал мозгами-то — и решил: небось я тоже этим вашим энце-валитом переболел, вот память-то у меня и отшибло. Ничего не помню: что болел — не помню, что выздоровел — не помню, что война началась — забыл. Бают, осложнения бывают такие, что хоть плачь: расслабленных много, калек… А у меня, выходит, память отшибло. А может, все не так было, может, нам с вами приснилось, что война кончилась, — а она идет себе. Может, мы от великого страху успокоение себе нашли: кончилась война — и баста! А она до сего дня шла! А после болезни-то — и опамятовались: разглядели, как оно есть на самом деле. Так что, ребята, сами выбирайте: так ли, этак ли — что вас больше устроит… А стрельбу все мы слышали, и собаки тявкали, и эти — враги-то — тявкали не по-нашему. Значит, все сходится: война!

На развилке конюх свернул к прудкам, где бабы лыко вымачивали, и привел ребят к заимке, дескать, тута обогреемся, переночуем, а уж утром отправимся.

— Тем более что оглядеться бы надо: как там дома-то — нет ли чужих… — продолжал возница. — Скрытно будем идти, высмотрим всё — а после войдем в Поселок.

Ребята согласились, пошли за еловым лапником для постели, а дедушка Диомед растопил печурку, возле которой развесили мокредь; конюх поставил сушиться валенки, дети — свою обувь; и вповалку улеглись на широкие, в половину заимки, низкие полати, укрывшись драными телогрейками, которые нашлись в сенцах.

Павлик и Орина лежали рядышком, и когда конюх захрапел, Крошечка шепнула:

— Павлик, ты спишь?

— Не-ет.

— А ты зачем… когда там стреляли, закрыл меня? Разве ты не боишься, что тебя убьют?

— Пока нет.

— А я боюсь… Ты молодец! И читаешь лучше меня! Я сначала думала, что ты дурак, а ты не дурак. Ты ведь не дурак?

— Может, и дурак…

Крошечка засмеялась, и, уже засыпая, нащупала холодную ладошку мальчика и крепко ее стиснула.

Глава третья

ДОМА

Утром Крошечка проснулась ранешенько, потянулась, поглядела на себя и заорала — и как было не заорать: на плоской, цыплячьей ее грудке, точно тесто, подошли два телесных бугорка! Орина натянула ватник до носа и задумалась: что бы это могло значить…

От ее крика Павлик Краснов тоже проснулся и спросил, что случилось. Крошечка покачала головой: так, ничего… Быстро приподняв — и тотчас опустив — телогрейку, она разглядела на своем голом тельце еще кое-что, уж совсем несообразное, и тихонько охнула.

Дедушка Диомед, успевший сварить кашу из завалявшейся на заимке крупки, звал их завтракать. Орине кусок в горло не лез, Павлик тоже отказался. Возница, ворча, дескать, ишь, брезгуют, небось думают, там им шанежек напекли, так вот и хотят место в брюхе оставить, — подчистил чугунок, и велел им в пять минут быть готовыми.

— А вы выйдите, я одеваться буду, — насупилась Крошечка, и когда мужики удалились (Павлик велел ей зажмуриться и по пути к двери тоже облачился), убедилась, что не ошиблась: на ней проросла осенняя трава, — и, поойкивая, принялась торопливо натягивать высохшее исподнее. Но штанины не доставали до лодыжек, а рукава — до локтей, платьишко вообще не сходилось на груди, кофта же кое-как застегнулась, хотя рукава тоже подскочили, как будто за ночь вся одежда села. И полукеды оказались малы. Павлик, войдя, с удивлением посмотрел на нее, но и он был хорош: на нем вчерашняя одежка сидела в точности так же, как на ней. Один дедушка Диомед не пострадал: его пиджачишко каким был, таким и остался, и валенки не скукожились. Поглядев на девочку с мальчиком, он пожал плечами:

— Что-то вы, ребята, как будто выросли за ночь… Ровно как грибы. А вроде и дождя-то не было…

Но — делать было нечего — приходилось привыкать к такой себе; Крошечка пожалела о растоптанных больничных тапках, брошенных в беседке: как раз бы сейчас пригодились!

Но, притоптав задники обувки, ребята кое-как смогли идти — впрочем, дорога была хорошая, песчаная. Конюх, указывая на грузди по обочинам, подшучивал: дескать, а вон ваши брательники, — тоже, небось, за ночь вымахали! Казалось, он нимало не удивился произошедшему с детьми. Впрочем, по сравнению с войной — это, конечно, были сущие пустяки. Да и… со всяким это случалось: с кем раньше, с кем позже, — так о чем же тут говорить!

Орина, натоптав-таки ноги, присела на сосновый пень, Павлик опустился рядом с ней на корточки, а конюх упористо шагал в своих валенках, дескать, догоните, только долго не рассиживайтесь. Оставшись одни, ребята смущенно поглядели друг на друга. Павлик сказал, усмехаясь:

— Растем не по дням, а по часам…

— А что дома скажут? — вздохнула Крошечка. — Вдруг нас не узнают?!

— Узна-ают, — не очень уверенно протянул мальчик. — Только, я думаю, поспешить нам надо… А то как бы совсем взрослыми не стать…

Орина фыркнула — и ребята, прихрамывая, побежали догонять возницу.

С основной дороги свернули на Казанкину грань и по развороченной грани (картошку безогородные барачные жители, знать, уже выкопали) прямиком вышли к задам конторы Лесхоза, где росла могутная крапива. Дедушка Диомед велел ребятам отсиживаться покамесь в кустах, а он-де пойдет на разведку…

— Сколь лет в разведку не ходил — и вот на старости лет приходится. В последнюю-то войну я не воевал, а в Германскую да Гражданскую довелось! Эх, тряхнем стариной! — и конюх скрытно, перебежками передвигаясь среди сосен, отправился к Поселку.

Вернувшись, дедушка Диомед сообщил, что ничего подозрительного не заметил: чужих не видать, да и своих не много видел — вестимо, народ работает… Так что давайте-ка, ребята, по домам! А я к себе — на лесхозовский конный двор: Басурман-то мой там, как я и предвещал! Не потонул вечный конь! Ну а ежели что не так — сыщете меня сами знаете где.

Обошли контору Лесхоза, — и, прежде чем свернуть к конному двору, возница сказал:

— Я уж думал, пригрезилось мне вчерашнее-то, да… одна закавыка осталась: моста через Постолку нет! Да и вы что-то на себя вчерашних не больно похожие… Может, осложнение…

Оставшись одни, ребята прибавили шагу, Крошечка думала, что Павлик отправится домой, но он вдруг сказал:

— Орина, я думаю, нам пока лучше не расставаться… Можно, я с тобой пойду — к тебе, ну а ты потом — ко мне… если хочешь.

Крошечка кивнула, ей тоже почему-то было не по себе: конечно, вдвоем как-то спокойнее.

Поминутно оглядываясь по сторонам, шли они по своему Поселку — все было тихо, как-то слишком уж тихо…

— Куры не кудахчут, собаки не лают, птицы не поют, — пробормотал Павлик.

Орина рассердилась:

— Ну и что…

Открыла щеколду своих ворот, впустила мальчика, заложила в скобы деревянную задвижку, которую обычно задвигали только на ночь — и вздохнула с явным облегчением: дома! Тут им ничего не грозит!

— Мама! Бабушка! Меня выписали! — закричала Крошечка, залетая на крыльцо, и… напоролась на замок — вот те и на! Конечно, она знала, где лежит ключ: у подножия крыльца, под тряпицей, но было обидно — никого нет дома! Ну да, а чего она ждала, никто ведь не знает, что ее выписали: мать в школе, бабушка Пелагея небось на торговлю отправилась, Миля… ну да, Яблоковым же квартиру в Городе дали. Все понятно! Нет… ничего не понятно — а как же война?! Ведь моста через Постолку нет — их на ту сторону, что, Язон на лодке переправляет? А как же те — с овчарками?!

Крошечка пробежалась по комнатам, Павлик семенил за ней, она глянула мельком в зеркало, стоявшее на этажерке — и, оторопев, схватила его и придвинула лицо к отражению: ничего себе — и это… она?!

— Мне тут лет десять или… все двенадцать?! — воскликнула Орина.

Павлик Краснов пожал плечами, она протянула и ему зеркало: мальчик, поглядевшись, скривил лицо и пробормотал:

— Ну и рожа мне досталась…

Орина смолчала: впрочем, он был чуть получше лицом, чем Пандора (и уж не страшнее атомной войны, как говорила бабушка Пелагея).

— Пойдем к тебе? — спросила она. — Только подожди, я во что-нибудь переоденусь.

Это оказалось не так-то просто: собственная одежка была ей вся мала, материна велика, а вот платье низенькой бабушки кое-как сгодилось… Крошечка вырядилась так: надела сборчатую юбку, затянув резинку на талии и завязав узлом, простые чулки, кофту оставила прежнюю, поверх напялила черную плюшевую жакетку, а на ноги — бабушкины же суконные боты. Довершал картину материн фетровый капор.

Павлик Краснов был сражен! Но Орина на этом не остановилась — она и Павлику подобрала костюм (у Пандоры-то точно ничего не сыщешь): в ход пошли лыжные шаровары, кофта-самовязка, старый дедушкин пиджак, его же синяя фуражка с дубовыми листочками на околыше и старые кирзовые сапоги, в них Пелагея Ефремовна, надев трое носков, в лес хаживала.

Крошечку сильно беспокоило, есть ли кто дома у Павлика… И в Пандориной «конторе» никогошеньки не оказалось.

— Ну да — Пандора твоя в лесу, сучки рубит. Зайдем после обеда, — хмуро сказала Орина. — Дети как раз вернутся из школы. И мама моя — тоже…

— Давай посмотрим в других избах, — предложил Павлик.

— Конечно, — обрадовалась Крошечка, — ведь кто-нибудь должен быть дома?!

Магазин оказался закрыт: впрочем, он и всегда-то открывался не по часам, а по усмотрению продавщицы; поворотили к Тасе Потаповой домой — но у Потаповых тоже было заперто — как и у Глуховых. Свернули на Долгую улицу, решившись заходить во все подряд дворы: но чужие ворота не открывались, а на крик никто не отзывался. И собаки не встречали непрошеных гостей лаем — может, в будки попрятались?.. А в бараках, с двух сторон длинного коридора, на каждой двери висели замки, замки, замки… Орина все крепче сжимала губы — это было ни на что не похоже. Так не бывает: чтобы никого не было дома!

— Давай зайдем в контору Леспромхоза, ведь директор должен же быть на месте, даже если все рабочие в лесу… — чуть слышно сказала Крошечка, когда они возвращались по пустынной улице.

Павлик Краснов, не глядя ей в лицо, кивнул.

Контора Леспромхоза стояла неподалеку от устья Смолокурки и была, один к одному, похожа на контору Лесхоза, и оба здания были в точности такими же, как дома Потаповых и Глуховых. Дверь в контору оказалась отперта, она была даже распахнута, и оттуда… раздавались голоса! Ребята переглянулись и, забыв о приличиях, не постучавшись, ворвались в святая святых: в кабинет директора…

Крошечка, по малолетству, никогда в жизни здесь не бывала, директора видела только издали, но ей показалось, что это не тот, прежний директор, а какой-то другой, зато на черном клеенчатом диване сидел хороший знакомый — Егор Кузьмич Проценко!

— Здрасьте! — несколько смутилась Орина, сообразив, что делать им тут совершенно нечего, и даже предлога для того, чтобы прерывать беседу взрослых занятых людей, у них нет.

— Вы кто ж такие будете? — спросил, хмурясь, директор, но и Кузьмич их не узнавал: глядел крайне холодно.

Орина замялась, но тут на помощь ей пришел Павлик: дескать, мы такие-то такие, лежали в больнице, пока болели — вытянулись, Кузьмича-де мы знаем.

— А вот вы — кто такой будете? — храбрым эхом обратился мальчик к директору Леспромхоза.

Тот открыл рот, после закрыл, потом опять открыл — и опять закрыл, открыл — и захохотал, а прохохотавшись, воскликнул:

— Вот эт-та я понимаю — нагле-ец! Да Полуэкта Вахрушева весь район знает, да что район — вся республика знает Вахрушева Полуэкта, а этот горбыль красновский не изволит меня знать! Я зато твою мамку как брусовую шпалу знаю! Да и лучше, чем брусовую шпалу. Всякую солнечную трещину могу указать. Чужие дети быстро растут! — обратился он к Проценко. — И это хорошо: нам помощники во как нужны — на дальних рубежах оборону держать! Засеки у нас в лесу поделаны, но мало, мало людей, совсем мало! Придется ставить в строй штукатурную дрань! Я ведь всех мобилизовал, кого мог, — продолжал директор, — фронтовики, бабы, старики, ребятишки — все у меня там, сдерживают натиск врага. Речка — естественная преграда, враг с того берега к нам не суется, моста нет, в лесу на дальних подступах — засеки, и народ мой — там. Так что Поселок пока что наш!

— Это — немцы? — умудрилась вставить свой вопрос-ключик в поток директорской речи Крошечка. — Немцы на нас опять напали?

— Не знаю, не знаю, не знаю! Никто ведь этих врагов близко-то, нос к носу-то не видал, лицом к лицу-то никто с ними не сталкивался, разве только те — на засеках, но с ними у меня связи нет. Нету, нету, ребятушки, связи… Туман, сплошной туман… А наверху и не чешутся! Как меня повторно сюда назначили — с тех пор и пытаюсь связаться с верхами, а толку мало… — кивнул он на телефонный аппарат, в сердцах поднял трубку и шваркнул ее на рогатое ложе, но после опамятовался и, на всякий случай, приложил трубку к уху: — Вот, полюбуйтесь: опять глухо — никаких гудков! То связи нет, то — никто не отвечает… И Город молчит, и Москва безмолвствует… Я тут сам себе командир.

— А Пурга? — подошла на шаг поближе Орина.

— И Пурга молчит. Вся Россия затаилась и не дышит! Я вот думаю: это, не иначе, враги народа активизировались! А фронтовики ведь тоже думают, что это немцы… Опять, мол, Германия на нас напала: которая-нибудь из двух… Ну нет — разве бы немцев пропустили до самого Урала?! Не может такого быть! Враги народа это, вот кто! А Проценко вон новую версию подкинул: говорит, вертухаев видел с собаками за Постолкой-то… Так, Кузьмич? Ты, значит, охранников углядел? Вертухаи на нас напали — а мы оборону держим? Ну ты и… кронштадский брак, финляндская ты стружка после этого — вот ты кто!

— Была у меня еще одна версия, — закуривая папироску, говорил Проценко, — уголовники в банды сбились, как в 53-м. Я вчера, уходя от преследования-то, разобрал, что они вроде как по фене ботали… Ну, по-другому сказать: на воровском жаргоне изъяснялись. Да, впрочем, и охранники хорошо на нем говорят. А вот псы — они только у вертухаев есть. Так что я склоняюсь к этой версии…

Директор Леспромхоза стукнул кулаком по столу:

— А я думаю, что изнутри Россию захватили, корневая гниль завелась в сердцевине из врагов народа, и трухой скоро все мы станем, попомните мое слово! Тут у нас, знать, последний рубеж! И не верьте, ребята, этому отлупу — он, может, сам враг…

Проценко в сердцах плюнул.

— Да, да, не обижайся, Кузьмич, меня тут на то и поставили, чтобы разбирать, нет ли суховершинности, зяба али морозового рака в окружающих… Эх, ребята! А что если вас послать — может, попадете в Город, поглядите, что там и как… Или хоть до «9-го километра», может, доберетесь, а? Ребятам-то проще ведь пройти, чем взрослым… Я уж нескольких человек посылал, да…

— И что? — поинтересовался Проценко.

— И — ничего! Никто покамесь не воротился. Хотел бы я понять, что это за враг такой все-таки, а?! Я бы с вами донесение передал. У меня давно оно готово, под копирку письма пишу… — директор вытащил из выдвижного ящика пакет, запечатанный сургучной печатью, и помахал им. — Как увидете красный флаг на здании — туда и направляйтесь… Отдайте — и всё расспросйте. А еще бы лучше в Москву позвонить: так, мол, и так… Я-то отсюда не могу двинуться — мне не велено это место оставлять, тут мой пост…

— Нет, мы пока не можем, — покачал головой Павлик Краснов. — У нас задание: нужно расследовать убийство Орины Котовой.

— Орины Ко-отовой! — схлопал себя по бокам директор. — Так ведь и мне это задание давали, только я отказался… До дурочки ли тут — когда вокруг такое творится?! Ну при чем тут Орина Котова?!

— А вы Егора Кузьмича пошлите, — предложил Павлик.

— Егора Кузьмича… — проворчал Вахрушев, — посылал, да… не идет он.

— Я же все тебе сказал, Полуэкт Евстафьич, — хмурился Проценко.

— Жену, вишь, ему надо сыскать! Я говорю, что не помню, чтоб на засеку ее отправлял! Сколь леса через мои руки прошло: и строевого, и поделочного — всех разве упомнишь… На засеку-де пойду! Ну иди, кто тебя держит!

— А не знаете: моя бабушка — Пелагея Ефремовна Наговицына и еще мама — они тоже там, в лесу? — подошла к самому директорскому столу Крошечка, помаленьку подвигавшаяся от двери.

— Не-пом-ню! — воскликнул директор. — Фельдшерица вроде там… Про остальных — не знаю…

— А школа работает? — спросила еще Орина. — Там ведь свет был… И библиотека была открыта…

— Школа — за рекой, что там творится, мне неведомо, — нахмурился Полуэкт Евстафьевич. — Так как: пойдете в Город? Или… трусите?!

— Сделаем свое дело — тогда пойдем! — твердо ответил Павлик Краснов, не поддавшись на провокацию.

— Полнодревесно! — воскликнул директор Леспромхоза. — Тогда убирайтесь — и чтоб я вас тут не видел!

Ребята выскочили в открытую дверь, но Вахрушев, высунувшись в окошко, крикнул им вслед:

— Ладно, но после — обязательно приходите… Вот… дрань штукатурная!

У клуба их догнал Егор Кузьмич, дескать, ребята, я вам совет хочу дать, ежели вы не передумали расследовать дело Котовой: наведайтесь-де в избу Пасечника, там ведь прежде и жила Орина-дурочка. А как померла, дом к двоюродному брату отошел. Понятно, что там нет никого… как и везде, но вдруг что-нибудь найдется, какие-нибудь следы… Да, и еще: директор небось забыл вас предупредить… враг-то этот — кто бы он ни был — орудует только по ночам, появляется с наступлением сумерек. Так что день — ваш, а ночью все ж таки старайтесь из дому не выходить: речка речкой, засеки засеками, а знаете ведь… береженого Бог бережет.

— А вы — в лес? — спросила Крошечка. — Тетю Кристину искать?.. Поглядите, пожалуйста, и моих… — Орина взглянула на Павлика, — и наших родных…

— В лес, ребята, в темный лес… Погляжу. А вы тут тоже долго-то не задерживайтесь… Потому как некрепкое это место…

— Как так: некрепкое?! — воскликнула Орина.

— А вот так. Очень на пересылку похоже… На пересылке застрять — последнее дело. Неопределенность страшнее всего, ребятки. Дальше-то, может, и хуже будет — но зато уж все понятно. Начнем срок мотать, а там глядишь, все кончится — все ведь когда-нибудь кончается, кончится и это… А то: то ли так, то ли этак, — тяжело! Зыбко все. Ничего не известно. Муторно. Ждешь, что, может, отпустят, разберутся и скажут — невиновен! Зря взяли, рано! Ошибка вышла! Навет, оговор! Надеешься, что свобода впереди — и вот эта-то надежда тяжелее всего! Потому как после — страшное разочарование. В нашем положении лучше не надеяться…

Кузьмич пошел в сторону Противопожарной полосы, а они — к дому Орины: решили, что прежде всего следует изучить библиотечную книжку.

Сели рядком на диване — и Павлик, поглядев по оглавлению, выбрал «Собаку Баскервилей» и стал читать вслух; Орина уже перестала удивляться способностям мальчишки. После «Собаки» нашел «Пляшущих человечков», а затем прочел «Пеструю ленту». Заглянув в «Союз рыжих» — больно название понравилось! — дальше читать не стали, и так все понятно, а время не ждет: Милиционер ведь ясно сказал, что у них только три дня сроку.

Смазав ножные мозоли и себе и Павлику вонючей бабушкиной мазью «бом-бенге» и сунув ее в карман жакетки, Крошечка достала из сундука сумку умершего дедушки, где лежала рейсшина и прочее, и затолкала туда книжку, папку с делом и обе больничные выписки; огляделась в поисках того, что еще может пригодиться… Мальчик указал ей на гребешок, и Орина, смутившись и быстро заглянув в зеркало: неужто она такая лахудра — и кое-как причесавшись, сунула и гребень; взяла еще медяков, на случай обратной переправы, — пошарив по карманам плащей, пальто, полушубков и ватников, тесно висевших в прихожей. А Павлик меж тем тоже сунул себе в карман одну вещицу — думал, что она не заметит, но Орина заметила, правда, ничего не сказала. Она была страшно разочарована: неужто и он такой же, как все Пандорины дети — обычный воришка?! И у нее донельзя сжалось сердце.

Когда они очутились за воротами, Крошечка вынула из сумки янтарный мундштук, и, углядев на дороге брошенный Кузьмичом окурок, подобрала его, сунула куда надо и протянула заряженный мундштук и коробок спичек Павлику — дескать, кури давай! Мальчик отшатнулся и сказал, что он никогда не курил и начинать не собирается. Орина рассердилась, дескать, а как же мы будем разбираться с этим делом, ежели никто из нас не курит, — ладно, трубки у нас нету, ну так вот, я нашла-де трубке замену, дело за малым: курить и думать… Ты что-де не понял: без этого расследование с места не стронется!

— Нет, не буду! — отнекивался благовоспитанный Пандорин сын.

Но тут ребята, направлявшиеся к избе Пасечника, забыли о раздорах, потому что на дороге откуда ни возьмись появилась вовсе незнакомая баба: в серой овечьей шали, в мягких котах, а за плечами — лыковый пестерь; шла баба, как-то подпрыгивая. Крошечка вперилась в нее взглядом, и, когда все трое сошлись и остановились друг против друга, глубокомысленно заявила:

— Вы вышли из барака, идете в лес по клюкву… еще вы занимаетесь тяжким физическим трудом… и… и… и у вас есть собака… дворняга!

Поскольку ни Павлик, ни женщина не пытались узнать, каким образом она обо всем этом узнала, Орине, которая подождала немножко, но ничего не дождалась, пришлось без просьб с чьей-либо стороны дать объяснения:

— Коты у вас совсем чистые, значит, вы только что откуда-то вышли, а поблизости только двадцатиквартирный барак… Затем, на ладонях у вас мозоли, следовательно вы много работаете. Кстати, могу порекомендовать хорошее средство от мозолей — мазь «бом-бенге». Пестерь — идете в лес, и не по грибы, а по ягоды, потому что короб запачкан соком, то есть это специальный ягодник, а кроме клюквы сейчас никакой ягоды нету. Ну и у вас на подоле, сбоку — клочки серой шерсти, выходит, о ноги терлась собака… А что касается породы — то тут у нас ведь кроме дворняжек-то и нет никого… Все очень просто!

Баба, этак усмехаясь, поглядывала на девочку. А Павлик Краснов поинтересовался:

— Директор Леспромхоза сказал, что все, кто есть, — в лесу. А вы в лесу были? Как там?

Женщина только жала плечами, тогда Павлик, сообщив предварительно свое имя и представив Орину, бесцеремонно спросил: дескать, а вас как зовут? Но баба ткнула пальцем себе в рот, что-то промычала и принялась быстробыстро складывать из перстов с ладонями каких-то пляшущих человечков.

— Да она немая! — догадалась Крошечка.

Баба поыкала, развела руками — и пошла вниз по Долгой улице. Ребята глядели ей вслед, а женщина все выуживала из воздуха пальцами какие-то никому не понятные словечки — видать, разговаривала сама с собой. Крошечка воскликнула:

— Хорошо, что хоть кто-то тут есть!..

Ребята подошли к избе Пасечника, которая была крайней на Долгой улице, ограда усадьбы уже примыкала к березняку, за которым начиналась Противопожарная полоса. Покричали под окошками: никто не откликнулся… И ворота оказались заперты.

— Придется ведь перелезать, — сказала Орина, покосившись на Павлика, ноги у которого по-прежнему нет-нет да и заплетались. А забор усадьбы был основательный: высокий заостренный штакетник. Лезть, конечно, пришлось Крошечке. Но мальчик не отставал от нее. «Небось привычный… по чужим садам лазить», — неприязненно подумала Орина.

Оглядевшись во дворе, — где все было в полном порядке, — они направились к дому. На двери висела внушительных размеров стальная собачка, но Крошечка, применив дедукцию, тотчас выяснила, где ключ: там же, где и у них — под половой тряпкой. Прежде чем отправиться на поиски каких-нибудь следов Орины Котовой, она решилась, следуя духу и букве метода Шерлока Холмса, покурить (ввиду того, что мальчишка категорически отказывался), но, на удивление, в голове у ней не только не прояснилось, как она ожидала, а даже наоборот… Крошечка, под взглядом мальчика, который почему-то не смеялся, небрежно выкинула окурок, и, пошатываясь и хватаясь за перила, взошла на крыльцо.

Боясь, что ее вырвет, она опустилась на лавку, дескать, я сейчас, только посижу немножко, чего-то устала… И Павлик Краснов вынужден был сам производить осмотр помещения. Он и углядел среди фотографий, собранных под общей рамой в межоконном простенке, выцветший снимок девушки в белом платье и белых же носках, с русой косицей; над головой девушки висели нарисованные круглые часы с белыми цифрами и стрелками; на обороте была надпись: «На память брату от сестры Орины. Дарю сердечно, помни вечно. 1939 г.».

Крошечка, сунув фотографию в сумку, похвалила мальчика и попыталась принять посильное участие в поиске других следов — но голова у нее закружилась и она рухнула на удачно подвернувшуюся койку Пасечника, где обнаружился старый наперник, вполне возможно набитый «письмами» Николая Сажина. Больше никаких следов Орины Котовой в ее бывшем доме обнаружить не удалось.

Глава четвертая

НА БОЛОТЕ

Ребята уже выходили из Долгой улицы, когда услыхали крик — не поймешь, человечий ли, или зверий, а вслед за тем раздались выстрелы! Неужто враги прорвались?! Но ведь сейчас белый день… Переглянувшись, не зная, в какую сторону поворотить, они ринулись к дому — и вдруг увидели поднявшего клубы пыли, галопом скачущего Басурмана: спутанная его грива развевалась, хвост заметнулся на спину, зубы были оскалены, а глаз косил. Одинокий конь пронесся мимо них в сторону клуба и пропал где-то за леспромхозовской конторой.

Ребята побежали в Прокошевский проулок — и увидели дедушку Диомеда, который выскочил из ворот конного двора в одном валенке и потрясал ружьецом. На вопрос «что случилось?», возничий отвечал, дескать, в Поселке волки… Дескать, только собрался запрячь Баско, пошел за дугой, как вдруг откуда ни возьмись — матёрущая волчица: заскочила в сенцы — и прямо под ноги метнулась…

— Хорошо, Басурман ее отвлек — заржал так, что она малёхо ополоумела и кинулась прочь… А я в это время берданку схватил. Высунулся в окошко и стрелил… Только не попал. Побежал добавить: да где! ее, гадины, и след простыл. Убежала — и, как собачка поноску, утащила мой валенок, мало-мало ногу не отгрызла. Вот это что тако?! Хорошо, ружьишко у меня было припрятано, а то беспременно кого-нибудь из нас задрала бы: или конюха, или коня.

Крошечка спросила:

— А куда вы хотели ехать, зачем решили Басурмана запрягать?

— А-а… Все вот вам скажи! — Дедушка Диомед сделал загадочное лицо, но тотчас все и сказал: — Полуэкт-то Евстафьевич берет ведь меня обратно в Леспромхоз, на прежнее место! Так-то, ребятушки! Разобрались наверху — и Вахрушева вернули! А Полуэкт Евстафьевич — это вам не нынешние… шильники, Вахрушев-то разбирается: что в людях, что в лошадях! Направил нас с монголом на «9-й километр»… Я всегда говорил: МАЗы — МАЗами, КрАЗы — КрАЗами, а конь — он всегда на первом месте!

Возница отправился искать своего вечного коня, а ребята, посовещавшись, решили идти на болото: туда, где на плане, подшитом в «дело», была прорисована человеческая фигура. Дедушка Диомед вернулся с Басурманом, которого тотчас же запряг и, прежде чем ехать, дал детям дельный совет: дескать, я бы — по нонешним-то временам — не больно, на вашем месте, в лес совался, у вас-то ведь нет ружья! Но Павлик Краснов твердокаменно отвечал, что им непременно нужно выполнить задание, — а как его выполнишь, если в Поселке пусто, не осталось никаких свидетелей, опрашивать некого. Придется идти на место преступления. Распрощались, и конюх отправился в свою сторону, а Орина с Павликом — в противоположную.

Ребята, заглянув в папку, свернули на торфяники: план был подробный, с указанием сторон света, с точным количеством километров от Поселка до места преступления. Крошечка нашла слегу и, отталкиваясь, сигала с кочки на кочку. Мальчик последовал ее примеру.

— Ой, Павлик, смотри — клюква! — воскликнула Орина, решившая подзакусить хотя бы этой кислятиной.

— Какая же это клюква, это кровь! — отвечал Павлик Краснов, обладавший, видать, более острым зрением.

Крошечка дотронулась до листа пониклого ежеголовника — и на палец ей скользнула алая капля. Она резко стряхнула кровь в темную болотную водицу. Павлик указал на следующую кочку, где на росянке, точно обод цветка, блестели еще капли. И по следам, которые уводили прочь от тропы, они, по настоянию мальчика, двинулись в сторону гиблых торфяных болот. Орина не понимала, зачем им идти по этим следам — ведь ясно же, что это не Орины Котовой кровь…

Кочки отстояли все дальше одна от другой, суконные боты Крошечки давно промокли, ребята пару раз провалились по пояс, слега уже не находила твердой опоры, а после и вовсе переломилась, кровавые следы завели их в сплошную топь с пленкой маслянистых разводов — и тут кончились. Из черной жижи лезли одни кривые трухлявые пни. Надо было возвращаться, но Павлик указал на темнеющий за топью ельник, дескать, гляди, вроде бы над лесом — дым… Орина пригляделась: и впрямь… А вдруг там засека… и… и на порубежье кто-нибудь из родных?! Только вот как туда добираться?!

А Павлик Краснов указал на подтопленные коротенькие бревнышки, явно набросанные людской рукой: из поперечин слагалась тропа. По этой-то гати ребята и тронулись, причем бревна, когда на них шагнешь, то выскакивали из-под ноги, а то вдруг ухали под воду, а наступишь между ними — тотчас попадаешь на жадный язык болота, которое готово всякого отправить в свой бездонный зев. Кое-как уж перебрались на ту сторону.

Павлик указал на след большой собаки, ясно отпечатавшийся в черноте грязи, последним наплывом заходящей на твердь.

— А вдруг это те… с овчарками?! — прошептала Крошечка.

— Но ведь человеческого следа рядом с собачьим нет… — сказал мальчик. Павлик Краснов явно брал на себя роль Шерлока Холмса, а Орине приходилось быть доктором Ватсоном.

Но тут Крошечка углядела едва заметный, почти смытый водой, след босой ноги — и с торжеством указала на него. Павлик почесал в голове. А она подумала: правда, те-то, с собаками, явно не ходят разутыми, в сапогах они должны быть, и ни в чем другом…

Вылив из обувки болотную жижу, ползком (все равно грязнее, чем есть, не станешь) ребята двинулись дальше. А кровавые капли тут вновь появились: и на земле, и на траве, и кое-где на среднем и указательном пальце еловых лап — как раз на уровне ребячьих носов. Крошечка, решив укрепить завоеванные позиции, сказала:

— Видать, раненый-то тоже ползком пробирался!

И вот, в очередной раз раздвинув еловые лапы, закрывавшие обзор, дети неожиданно увидели… избушку! Не на курьих ножках и не на собачьих пятках, а… на еловых ногах, которые с четырех сторон приподымали кособокий домик над заболоченной местностью. Неподалеку стоял бревенчатый сарай: ножки сарая были вдвое короче, чем ноги избенки. Мальчик с девочкой переглянулись: вот те и на-а! Из трубы избушки вился дымок, окошки — если они имелись — выходили на другую сторону, крыльца вовсе не было.

Что же за Баба Яга тут живет?! И как она забирается в дом? Ведь не гимнастка же она, не на брусьях же качается, чтобы, натренировавшись, с размаху забрасывать себя в избу?..

Вытянув руку повыше порога, Орина постучала в дверь, которая тотчас отпахнулась, едва не заехав нижней перекладиной девочке по лбу, — и Баба Яга не замедлила явиться. Это и впрямь была старая-престарая старуха, седая и лохматая, с вислым носом, а телосложения обычного, не спортивного, и росту не великанского. Баба Яга поглядела на ребят сверху вниз, вздохнула и спросила:

— Ну и чего вам на моем болоте надоть? Зачем притащились? Сидели бы себе дома, кто вас гнал-то сюда?

— Обстоятельства так сложились, — отвечал выступивший вперед Павлик Краснов.

Старуха смигнула и сказала:

— Все у них я-тельства какие-то! Ладно, пришли дак заходите… Хотя не вас я вовсе ждала, но уж ладно, — и выкинула, как вроде трап, приставную лесенку.

Когда дети поднялись в избушку, бабка продолжала:

— Только учтите: кормить мне вас, дармоедов, нечем. А вот разве помыться бы вам, — и кивнула на громадный зев печи, куда, видать, и сама залезала мыться, — больно уж вы грязны, знать, не раз в болото-то сверзились… Вода только не наношена, — и указала на ведра, стоявшие у двери. Но мальчик с девочкой в два голоса стали отнекиваться, дескать, мы уж лучше дома помоемся, когда вернемся. А воды принести-де можем…

— Ну, дело ваше, — кивнула старуха. — Будьте неумойками. А за водой я на колодец хожу…

Ребята бросились к ведрам, но бабка покачала головой:

— Погодите, ишь вы какие быстрые… Воды принести — чего проще! Сначала скажите, куда идете да зачем…

— Да вот… — Орина потянулась к сумке, собираясь показать старухе папку с делом и выложить начистоту про расследование, но Павлик Краснов, видать, решил, что с этим можно погодить, и, опередив ее, принялся рассказывать, что пошли они по клюкву, да вот — заблудились…

Крошечка рассердилась: так бездарно врать — ведь у них с собой ни лукошка, ни ведерка, ни пестеря… Но старуха не успела поймать его на лжи: пока он говорил, с печной лежанки, задернутой занавеской, раздался то ли стон, то ли зевок с провизгом… Крошечка вздрогнула, сделала шаг к печи, но Баба Яга так на нее зыркнула, что она отступила на два шага назад и врезалась в громадный ларь, занимавший половину избушки.

— Свояченица моя, пришла погостить, — сказала бабка и поплотнее задернула шторку.

Но вдруг в прореху занавески высунулась собачья пятка, и на пол что-то капнуло, да еще… Кровь! Пятка втянулась обратно, а старуха тотчас затерла капли подошвой и, нахмурившись, сказала, чтоб они шли бы уж за водицей-то: колодец — за домом.

Схватив ведра, ребята по сдвижной лесенке спустились на землю и побежали к колодцу, который оказался довольно далеко. Посовещавшись, зачем собака, пусть и раненая, лежит на печи, детективы ни к какому выводу прийти не смогли. Когда шли обратно, увидели, что вверху, на стволе одной из елок, висят часы, от которых в три стороны расходятся сухие еловые сучья… Не поверили глазам, пригляделись: вправду часы, с жестяной кукушкой — как будто в лесу своих кукушек мало, — они цепью были накрепко прикованы к еловому стволу. Вот еще тоже загадка: зачем в лесу часы, — чтобы птицы да звери по ним время узнавали?! Причем стрелки на циферблате сошлись то ли на полудне, то ли на полуночи — то есть часики только два раза в сутки показывали верное время.

Когда ребята, переправив полные ведра в избу (одна вверху принимала, другой снизу подавал), оборотились к старухе, она, хмуро глянув на них, сказала: дескать, пришла пора гусей собирать, дескать, гуси уходят на реку, а назад их, бестолочей, гнать надо, дескать, давайте-ко, пригоните гусей домой…

— И чтоб ни один гусь, ни одна гусыня не пропала! — продолжала Баба Яга. — А всего-то их двенадцать. Вожатая стаи — Ирига, ее сразу можно признать: Ирига вся белая, только шея у ей черная, как вроде кушаком замотана. Труд тут не великий, ежели выполните работу, получите награду, а нет… так пеняйте на себя.

— Она хотела, чтобы мы подольше не возвращались, — высказал предположение Павлик Краснов, когда они шли к речке. — Потому и отослала подальше и на подольше. Наверное, не хочет, чтоб мы ее собаку увидели…

— Может, она как раз лечит ее, — согласилась Крошечка и похлопала себя по карману: — Надо было дать ей «бом-бенге»! Ну ничего, вот вернемся… Я думаю, гусей пригнать нам будет несложно, — продолжала Орина. — Ты ведь Володьки-пастуха сын?

— Да, я сын Володьки-пастуха, — твердо отвечал Павлик Краснов.

— Ну вот, твой отец вон как со стадом управляется, а там небось не гуси: коровы, козы да овцы, даже бык есть. Что же мы с тобой — гусей, что ли, не пригоним?!

Но пригнать гусей оказалось не так-то просто…

Белые гуси, во главе с меченой Иригой, сложив свои косые паруса, плыли вниз по течению — ближе к тому берегу. Но как до них добираться? Ведь не вплавь же… Кажется, Павлик Краснов, так же как Крошечка, плавать покамесь не умел. Орина, сунув руку в карман за медью, выглядывала лодку с Язоном — но перевозчика не было видно. Она стала звать гусей: тега-тега-тега… Те дружно откликнулись: га-га-га — но и не подумали приплыть на зов, вся флотилия показала разочарованным зрителям корму.

— Эх, жаль, хлебушка у нас нет! — воскликнула Орина, и вдруг увидела, как по речке, верхом на бревне плывет заросший мужик — тот самый, что едва не опрокинул их лодку, когда они переправлялись на эту сторону.

Он был в шляпе с неширокими полями, из-под которой слезно стекала водица, водоросли обвивали тулью на манер шелковой ленты, а на верхушке шляпы, в проломе вертелся пескарёк.

— Дяденька, дяденька, пожалуйста, пригоните нам гусей! — закричала Крошечка. — И еще: у вас в шляпе — рыбка!

Мужик, ругнувшись, торопливо стащил головной убор и кинул пескарика в реку, а после направил бревно в их сторону и, немного не дотянув до берега, остановился. Поглядел из-под руки и спросил:

— Что-то не узнаю, кто такие… Ты, часом, не Пелагеи ли Ефремовны внучка?

Изумленная Орина торопливо кивнула и стала спрашивать: а, дескать, вы мою бабушку случайно не видели?

— Видел, как не видать… ее последнюю и видел. Только смутно все помню — как вроде во сне. А вот что хорошо запомнил: так это как твоя бабушка, когда я голодным мальчишкой был, в войну, принесла нам с братовьями пирожков с калиной: уж такие были вкусные! Никогда я не едал пирогов вкуснее! Сам столько всего испек потом: и хлебов, и пирогов, а лучше тех калиновых пирожков ничего в моей жизни не было!

— Это Пекарь! — зашептал Павлик. — Анатолий Казанкин…

И Пекарь стремительно понесся на своем бревне, точно на моторной лодке, вмиг догнал стаю и, обойдя с фланга, погнал флотилию к ребятишкам. Гусям, которые хлопали крыльями и возмущенно гоготали, ничего не оставалось, как выйти на берег. Орина уж потирала руки, как вдруг Ирига, гоготнув, развернулась, пробежалась по волнам и, едва не зацепив всадника на бревне, — который, приподнявшись, попытался цапнуть ее за лапы, — взлетела, а опустилась уж на том берегу. Гуси загоготали, распустили крылья, собираясь последовать ее примеру… Ребята зашикали, затопали и захлопали, чтоб не дать им улететь… Но тут Ирига что-то прогоготала с того берега своим подчиненным, и гуси перестали бунтовать.

— Эх, жаль, не имею я права выходить на берег! — воскликнул Пекарь, вновь приблизившийся на своем плавучем средстве. — Запрещено мне: шаг влево от реки, шаг вправо — считается попыткой к побегу и карается расстрелом. А то бы я вам ее словил…

— Ничего, — вздохнула Крошечка. — И на том спасибо.

— Все, что могли, вы для нас сделали, — согласился Павлик Краснов.

Ребята с тоской глядели, как гусыня с черной отметиной поднялась в воздух и полетела в сторону Пурги. А Пекарь, стащив с головы шляпу, махнул им: пойду-де я, хлебушек пора печь из осоки да речных водорослей — и, не выпуская головного убора из рук, нырнул в воду, только пузыри пошли. Дети пождали-пождали, но Анатолий Казанкин так и не всплыл.

И вот одиннадцать гусей, сопровождаемые бдительными охранниками, почти не отвлекаясь на интересных насекомых, гусиной побежкой направились к дому.

— Как же нам теперь быть? Самую главную гусыню упустили… — вздыхала Крошечка.

— Может, она еще вернется… — высказал предположение Павлик Краснов.

— А не лучше ли нам убраться отсюда подобру-поздорову? — спросила Орина.

Но тут они увидели Бабу Ягу, которая вышла их встречать и, недосчитавшись Ириги, сильно нахмурилась. Ребята остановились в некотором отдалении: позади — река, впереди — разгневанная старуха, а по бокам расстилается черная топь, подковой охватившая полуостров с избушкой. Что делать? Они хотели было рвануть к реке — глядишь, Язон появится, или Пекарь на бревне увезет их отсюда, — но тут гуси стали дуться-дуться и, надувшись, стали похожи на белые ладьи. Распустив косые паруса, накренив бизань-мачту с оранжевым флагом на верхушке к самой земле, они с шипом окружили ребят, оставив узенький проход, направлявший их к старухе: охранники и арестанты поменялись ролями.

Ребята по трапу вскарабкались в избушку, старуха — за ними, а гуси, выпустив пары и вернув себе прежние размеры, с довольным гоготом полезли под домик на еловых ножках.

Баба Яга, по-прежнему хмурясь, говорила: дескать, вот, ничего нельзя поручить нынешним ребятам, все испортят, завалят любую работу… Мой-то из лесу заявится — дак ему это навряд ли понравится… Не хотела я мешать его в это дело, да…

Ребята переглянулись: что это еще за — Мой?!

— И коль вы мою лучшую гусыню прокараулили, придется ведь ущерб возмещать… — продолжала старуха, откидывая дверцу ларя, внутри которого что-то белело.

Бабка нагнулась и принялась вытаскивать наружу это белое, видать, с трудом затолкнутое в ларь, никак туда не вмещавшееся… Наконец вещь была вынута, это оказались сложенные белые крылья: огромные, оперенные и сильно помятые. Баба Яга растряхнула крылышки — они расправились и раскрылись. От крыльев в избушке вмиг стало светло, точно от ясного снега, и очень тесно. Крошечка, применив дедукцию, сообразила, что все это не к добру. Павлику крылья, видать, тоже не глянулись. Ребята попятились к двери…

Но тут с печки раздался рык, занавеска вмиг была распорота — и вниз соскочила… огромная волчица: три ноги у ней оказались волчьи, а задняя левая — человечья… Крошечка вскрикнула — и, не помня себя, вывалилась в дверь… Упала, но тут же поднялась, потому что волчица выпрыгнула из избушки вслед за ней. Гуси под избушкой нервно гоготали. Орина с воплем неслась к болоту, а волчица, кинувшись наперерез, стала оттирать ее от торфяников. Девочка боковым зрением видела: босая человечья ступня, с силой отталкиваясь от земли, скачет вровень с волчьими лапами, а сзади болтается хвост… Крошечка, не переставая орать, круто свернула к сараю на еловых ножках, залетела внутрь и, часто-часто дыша, задвинула щеколду. А чья-то рука тотчас заперла ее снаружи.

Орина поняла, что попалась: струсив, она загнала себя в ловушку.

Глава пятая

ЖЕНИХИ

Крошечка приставила глаз к щелке, но никого не увидела. В сарае пахло, точно в конюшне, которую семь лет не чистили; было сумрачно, но, пообвыкнув, она заметила толстую цепь, прилаженную к кольцу в дальней стене, цепь заканчивалась большим ошейником. Уж не трехлапую ли волчицу с человеческой ногой тут держали?.. Хотя ведь волчица явно — так же, как они — откуда-то пришла на болото, да и… положили ее, как барыню, на печь.

Вдруг раздался до того жуткий вопль, что Крошечка подскочила, — а после еще, да еще… Ей показалось, что кричит Павлик Краснов… Орина принялась колотить в дверь кулаками и ногами, но та не поддавалась. А крик не смолкал — так не орала даже крикса Миля, когда требовала исполнения всех желаний!.. Да что же это… что там с ним делают…

Дверь с той стороны была заперта на вертушку; чем-то бы дотянуться до нее… Крошечка в панике металась по своей темнице — нигде ничего… С плеча слетела дедушкина сумка, раскрылась, выворотив наружу все отделы, Орина схватила рейсшину и, просунув в отверстие, поддела вертушку, толкнула дверь и бросилась к пыточной избе.

Страшной волчицы не было видно, зато гуси, с гоготом вылетевшие из-под дома, попытались остановить ее. Крошечка, отбиваясь от гусей рейсшиной, ломая ногти, умудрилась открыть высокую дверь — и от увиденного сама закричала: Павлик Краснов лежал поверх ларя со связанными руками и ногами, по пояс голый и, приподняв голову, орал — никогда она не видела таких глаз… Баба Яга держала в одной руке шило, в другой — сапожную иголку с суровой ниткой и, склонившись над ним, шила: она пришивала к спине мальчика, залитой кровью, белые крылья — протыкая кожу, вонзала попеременно то в тело, то в крыло шило и иголку. И при этом еще бормотала:

— Не хватает в крылушках нескольких перышек — ну да ничего… И так хорошо. Полетишь вместо Ириги — поведешь мою стаю… Будешь зваться Павелга!

Орина незнамо как перекинула себя через порог и с кулаками набросилась на бабу Ягу, получив в ответ удар иглой в щеку и едва не получив шилом в бок. Но тут — Крошечка давно уже слышала какой-то странный гул — в окошке что-то промелькнуло… Старуха бросила шитье — и, опустив лестницу, выметнулась из избушки поглядеть, что там такое… Орина подбежала к Павлику, потерявшему сознание, и, схватив со стола нож, путаясь в крыльях, перерезала веревки на руках и ногах. Но что делать дальше? Перья крыльев свалялись и побурели, одно крыло висело, — она наступила на него, другое, сильно смятое, наполовину закрывало рыжеволосую голову. Крылья плохо держались — они были пришиты на живульку. Крошечка, сморщившись, отпорола ножом и крылья. Павлик Краснов опять заорал — он пришел в себя.

— Погоди, миленький, Павлик, погоди, сейчас, сейчас, сейчас, — бормотала Орина, смазывая кровавые раны вонючей мазью «бом-бенге» и в страхе поглядывая на дверь: она не представляла, что делать, когда баба Яга вернется…

Павлик Краснов вновь впал в забытье. Крошечка высунулась в окошко: рядом с избушкой… приземлился самолет, и… и на серебряных его крыльях сияли красные, как кровь Павлика, звезды! Летчик уже вылез из кабины и снимал шлем…

— Помогите, помогите! — завопила Орина, чуть не выпав из окна. — К нам, сюда! Товарищ летчик, к на-ам!

Она хотела было закричать про Бабу Ягу — и осеклась: Баба Яга и… самолет… это уж ни на что не похоже… Одно с другим никак не вяжется…

Крошечка выскочила наружу: летчик и старуха вот-вот должны были сойтись, гуси, распустив два десятка парусов, летели на подмогу хозяйке.

Наконец они встретились, он что-то спросил, но она, без долгих разговоров, нацелила иголку с шилом ему в глаза, — хорошо, летчик предусмотрительно не снял очков. Тогда он вынул наган и принялся палить в воздух — гуси с гоготом рассыпались по сторонам, Бабу Ягу он схватил за шиворот и потащил к сараю. Когда Орина подбежала, летчик как раз закрывал вертушку, а бабка трясла дверь и в бессильной ярости грозилась: дескать, ужо вам! Вот вернется Мой из лесу — он вам пока-ажет! Кровавыми слезами умоетесь-де!

Гуси, осуждающе гогоча, поднялись над самолетом и летели в сторону Постолки.

— Дяденька летчик, дяденька летчик, надо что-нибудь привалить к двери — а то ведь она выберется… — говорила Крошечка, в подтверждение своих слов показывая рейсшину.

Летчик кивнул и припер дверь валявшейся колодой; Орина рассказала, что в избушке раненый мальчик, которому… бабка собиралась пришить крылья…

— Да она умалишенная! — воскликнул пилот. — То-то я смотрю… Ну, пускай посидит, охолонет маленько, там ей самое место.

Они направились к четырехногой избушке, дверь которой вдруг отворилась, а на пороге — вот диво — стоял Павлик Краснов! И даже чуть кривил губы — в улыбке. Орина с летчиком поднялись в избушку. Павлик, на просьбу, поворотился спиной: а там только рубцы, раны зажили — вроде пытали его давным-давно; только залитый кровью ларь да смятые крылья с намокшими перышками напоминали о том, что все происходило не далее как полчаса назад. Смущенный Павлик пожимал плечами: дескать, я не виноват…

— Вот мазь-то как помогла! — удовлетворенно проговорила Крошечка.

Мальчик же, подумав, сказал:

— А может, это что-то со временем… Или…

Пока Павлик Краснов одевался, летчик рассказал, что много лет ищет одного человека, девушку: дескать, где только ни летал, в каких местах ни бывал — и все без толку. Вдруг подфартило: кажется, напал на след… И — опять пусто! Так вот, дескать, не видали ли они где-нибудь поблизости девушку — милую-премилую…

Орина покачала головой: дескать, нет тут никаких девушек, дескать, если и была, так небось она что-нибудь с ней сделала… И вдруг Крошечка вспомнила про цепь и, применив дедукцию, тотчас вывела:

— Баба Яга ее в сарае на цепи держала… Но сейчас там нет никого… Ну, кроме самой старухи…

— Бессердечная! — воскликнул летчик, направляясь к сараю. — Ну, сейчас я всю душу из нее вытрясу, но узнаю…

— Погодите-ка! — воскликнул Павлик Краснов. — Может быть, еще не все потеряно! Может быть, мы еще сыщем вашу девушку… Если только я правильно понял… И, кажется… кажется, я знаю, что нужно делать…

И Павлик сказал, что они должны непременно слетать в Курчумский лес… Если, конечно, летчик не против…

Летчик был не против — дескать: а что, ты думаешь, она в том лесу?! Павлик Краснов отвечал уклончиво.

— Тогда нам надо поспешить, а то не ровён час — наступят сумерки… — забеспокоился пилот.

Все кинулись к самолету, но тут над ними пронеслась гусиная стая во главе с Иригой. Гусыня опустилась на крышу сарая и возбужденно загоготала. А из сарая ей — по-гусиному же — отвечала Баба Яга, а после с новой силой замолотила в дверь и заорала по-человечьи: мол, выпустите меня, мол, приспело время, мол, Ирига известие на крыльях принесла: мол, идет мой враг! Вот-вот будет здесь! И старуха вновь принялась повелительно гоготать, и подобающим образом ей отвечала гусыня в траурном кушаке, а после снялась и полетела в сторону болота. Остальные гуси пристроились следом.

— Враг… — забормотала Крошечка. — Небось еще кого-нибудь к чему-нибудь хочет пришить! Если ей так неймется, взяла бы да устроилась на фабрику «Уральская большевичка», как моя тетя, и шила бы, сколько влезет, воротники бы к пальто пришивала — цигейку да каракуль…

А Павлик, стараясь не глядеть на Орину, произнес:

— Мне стыдно, что я так орал… Но я правда никогда в жизни не испытывал такой боли…

— Чего ты извиняешься, — пожала плечами Крошечка, — любой бы на твоем месте орал.

— Если бы я знал, что все это так больно, я бы…

— Как ни крути, а надо нам поспеша-ать! — прервал ребятишек пилот; все забрались в кабину, «Як-3», подскакивая на кочках, покатился по земле и вдруг, в точности как гусь, оторвался от хлипкой тверди и — взмыл в серое небо с кое-как подшитым рваным ватином облаков.

Мгновенно миновали водную границу — Орина, высунувшись, увидела лодку с Язоном, который грозил воздушному нарушителю кулаком, — и «Як», пролетев над Курчумом, приземлился на сжатом поле.

Пассажиры с летчиком выбрались на стерню и, как только мотор заглох, услыхали: «Ля, ля, ля, ля, ля»…

— До сих пор поет!.. — воскликнула Орина. — Да кто же это?! — И принялась дергать мальчика: скажи да скажи, что задумал, почему, дескать, мы сюда прилетели.

Но Павлик, ответив: «В свое время узнаешь», — на все просьбы и укоризны невозмутимо молчал. Пилот только покосился, считая ниже своего достоинства вызнавать, что к чему, у сопливого мальчишки, но видно было, что ему тоже не терпится узнать. Крошечка рассердилась: даже Шерлок Холмс по ходу дела хоть частично — да посвящал Ватсона в свои размышления, а Павлик Краснов… Что он о себе возомнил?!

Солнце, клонившееся к закату, веером раскинуло лучи. Передовые сосны — все с развиленными вершинами — отбрасывали на колючую стерню длинные предвечерние тени. Крошечка старалась не наступать на них, а шагать меж рогатой чернотой. Вошли в сосняк, казавшийся снаружи небольшим, но изнутри лес неожиданно неоглядно раздвинулся; взгляд цеплялся и цеплялся за деревья, которые, кружа, следовали одно за другим. И у всех было по два, по три, по четыре ствола, точно пальцы поднятой руки выходили из ладони, которой заканчивалось запястье, — лес точно играл с ними, ожидая, что и они, одновременно с ним, покажут правильное количество пальцев… Один перст — было неверное решение: корабельных сосен в лесу не имелось.

Шли на звуки песни, которые все усиливались, — видимо, ребята с пилотом приближались к неведомому певцу. Миновали бревенчатый сруб колодца, длинная цепь была намотана на ворот, ведро придушенно висело у края деревянных плеч. Орина мимоходом заглянула в колодец: неужто кто-то ходит сюда за водой?..

Пахло горестно и нежно: откровенной весной… Все стали принюхиваться — а среди темных сосен что-то забелело. Они прибавили шагу, и вот на полянке открылось удивительное: осыпанное белым цветеньем поющее дерево… Это посреди осени цвела черемуха! Но вверху на черемухе что-то выпукло темнело… Что это было?! Крошечка побежала по дуге и увидела: человек, надетый на цветущий сук, точно червяк на крючок рыбачки, висел на черемухе… Наверное, смятые, поменявшие окраску цветы находились и внутри него. И… и… это он пел: «ля, ля, ля»… И вдруг слух у ней открылся, она поняла: не — ля, ля, ля, а… Ли-ля, Ли-ля, Лиля! Это была не песня, это был зов… А висящий был… это был… Геннадий Дресвянников!

Все трое замерли на разной степени приближения к страшной черемухе.

— Я так и думал, — услышала она шепот Павлика Краснова, и в негодовании обернулась.

Крошечка подбежала к стволу и полезла на дерево, летчик последовал ее примеру, но Павлик закричал: дескать, если они хотят снять его оттуда, то, скорее всего, ничего не выйдет… Дескать, будет только хуже. Они слезли на землю: может, Павлик и прав… А мальчик закричал, вклиниваясь в это беспрестанное беспросветное «Ли-ля, Ли-ля, Ли-ля!»:

— Геннадий! Гена Дресвянников! Поглядите, вот ее дочь! Вот Лилина дочь! — и указал на Крошечку, которая вся сжалась… Потому что наступила внезапная безлилийная тишина и на нее обратился страшный взгляд запавших глаз.

Но взгляд вновь повернулся как бы внутрь самого себя, а размеренный крик возобновился: «Ли-ля, Ли-ля, Ли-ля…»

Тогда Павлик Краснов, закусив губу, сам полез на дерево — неуклюже задирая ноги, цепляясь за ветки; вот он шагнул на цветущую ветвь, изгибавшуюся как раз под сучком-убийцей, и, достав из внутреннего пиджачного кармана украденную фарфоровую статуэтку, протянул ее кверху, дескать, Геша, Геша, вот она — твоя Лиля, возьми ее…

Человек, надетый на сук, смолк во второй раз и, страшно изогнувшись — так что изо рта выступила кровь, — протянул руку, взял статуэтку и приблизил к лицу… И вдруг из черного рта вместо однообразных прежних звуков, напоминавших песню, зазвучали невнятные слова:

— Да… это она — это моя Ли-ля… Я узнаю ее, такой она и была, да! И купальник ее — синий. И волосы она отжимала именно так — склонив голову набок, а вода стекала по плечу… И стояла она так же: крепко опершись на левую подошву, а правой едва касаясь пальчиками песка. И лицо красивое, я уже плохо помню, но — красивое, да, именно, именно такое: лилейной белизны… Она плохо загорала, Лиля — такая белая была у ней кожа. А глаза длинные, веки припухшие — да, да, это она! Но… где же книжки? Я помню, у ней в тот день были учебники: алгебра, геометрия, еще «Сборник задач по алгебре» Ларичева — мы готовились к экзамену по математике, она плохо знала математику, я ей помогал…

Павлик Краснов, торопясь, крикнул:

— Книжки сданы в библиотеку!.. Ведь нельзя же их столько лет держать — библиотекарша заругается…

И висящий, любовно глядя на Купальщицу, согласно кивнул:

— Да, да, я понимаю: нельзя! Столько лет… Сколько лет? У задачи — нет решения. Икс равен… Чему был равен икс? Не помню… Моя Ли-ля! — И Дресвянников с такой силой прижал статуэтку к груди, что полость раздвинулась — и фарфоровая Купальщица оказалась внутри человека.

— Сердце! — заорал тут Павлик Краснов. — Второе сердце, у вас их два, пожалуйста, отдайте нам одно из них в обмен на… Ли-лю…

Человек, ставший черемухой, молча сунул руку в открывшуюся рану на груди и, достав что-то, протянул в кулаке мальчику, залезшему на дерево. Павлик схватил сердце и сунул во внутренний карман — в то место, где прятал статуэтку. Вмиг спрыгнул на землю — и, задыхаясь, сказал:

— Теперь можно лететь…

— А как же моя невеста?! Где она?! — воскликнул летчик.

Но мальчик не успел ответить: земля под ними вдруг задрожала, по ней пошли трещины — и всех осыпал белый пахучий погребальный цвет. Они оглянулись: Геша Дресвянников, напрягший все мышцы и вновь страшно изогнувшийся, силился что-то сделать — может быть, освободиться… Но у него вышло только расшатать черемуху… Нет, не только расшатать: дерево с насаженной на него гигантской гусеницей человека стронулось с места. В ужасе, не имея сил двинуться, смотрели они, как черемуха, тяжко волоча за собой корни, точно вспоротые кишки, осыпая на жухлую траву еще оставшиеся лепестки, движется на них…

Орина вскрикнула и отмерла. Дети, а за ними летчик, бросились бежать. А черемуха, с шумом и треском, ломая молодую поросль, крошась сама, напролом тащилась по Курчумскому лесу.

Они вырвались из рогатой рощи в поле, помчались к самолету, и, залезая в него, увидели: дерево с Дресвянниковым выбралось на простор… «Як-3», хорошенько разбежавшись, взлетел — а под ним рывками противоестественно двигалась черемуха, управляемая убитым ею человеком.

Они успели вернуться до сумерек: самолет, сделав косой полукруг, развернулся над болотом — и сел в поле за избушкой.

От реки, окруженный белым кольцом гусей, мелкой побежкой спешил щуплый бородач. Но не только они увидели гусиного арестанта — Баба Яга, выбравшаяся все-таки из сарая, бежала навстречу пришлецу, потрясая кулаками. Ребята с летчиком во главе бросились наперерез бабке. Пилот вновь принялся палить в воздух, расстроив гусиный хоровод, из которого вырвался пленник, но, на удивление, он не побежал прочь от гибельной старухи, а напротив, прибавил шагу, и когда дети с летчиком подбежали, он, вцепившись в старухину хилую косицу, свалил бабку на землю, а та, в свою очередь, молотила его кулаками по чему ни попадя. Так что им пришлось разнимать дерущихся — и когда это наконец удалось, оказалось, что Баба Яга пострадала куда больше. А в рыжебородом пленнике Крошечка с удивлением узнала… деда сестрицы Мили — Иуду Яблокова.

Оба тяжело дышали, Баба Яга, валявшаяся на земле, со стонами пыталась подняться, а… Павлик Краснов вдруг подал ей руку и помог встать. Летчик, качая головой, говорил: дескать, вот уж сил нет, а туда же, лезет воевать, сидела бы на печи, да не вякала — так-то бы оно лучше было! Но старуха, надев на голову сбившийся было на плечи платок, глядя исподлобья белыми глазами, ярилась:

— Не перечьте мне! Никто мне не смеет сегодня перечить! Мой враг пришел наконец… Давно я тут посажена, давно сижу на болоте, сторожу его и уж не пропущу… И не вам меня остановить! Никому меня не остановить!

И Баба Яга, откуда только силы взялись, вновь кинулась к деду Иуде, но на полпути была схвачена пилотом.

Мальчик тут спросил:

— Даже Николаю Сажину?!

Крошечка вытаращила глаза. А Баба Яга отступила, завертела головой и слабым голосом заговорила:

— Какой Николай Сажин?! Где Николай Сажин?! Где ты его видел? — и, забыв про врага, повернулась к Павлику.

А тот указал на летчика, который в полном недоумении переводил взгляд с мальчика на старуху. Баба Яга же, изловчившись, стащила с пилота летные очки — и, увидев открывшееся лицо, вскрикнула. А после отворотилась и спрятала лицо в маске из ладоней.

— Ничего не понимаю! — говорил летчик. — Что все это значит? Кто-нибудь объяснит мне, наконец?! — и повернулся к Павлику, а тот указал на Иуду Яблокова: дескать, пускай он объяснит, дескать, я и сам многого не знаю. Знаю только одно: вот она, ваша невеста — Орина Котова! — и кивнул… на Бабу Ягу.

— Это не она! — воскликнул летчик, отступая. — Не моя невеста! Моя невеста — девушка, а это ведьма какая-то!

— Как Орина Котова?! — одновременно с пилотом вскричала Крошечка. — Ведь она же… Ведь ее же…

— Медведь задрал! — выкрикнул Иуда Яблоков.

— Медве-едь задра-ал?! — подскочила тут оставленная без присмотра старуха. — Ты говоришь: медве-едь задра-ал! Вражина!

И вдруг раздался страшный рык — и все увидели: со стороны болота, точно болотная волна накатила, вприскочку бежит Медведь. А над ним летит меченая вестница Ирига.

— А вот и Мой пожаловал! — вскричала Орина-дурочка, если это была она. — Медведюшко-батюшко, — взмолилась она громовым голосом, — возьми его! Рви его! Глодай его! Вот он — убийца-клеветник! Он — твой на веки вечные!

Все невольно отступили перед нахлынувшим на сушу грозным девятым валом в свалявшейся пенной шерсти — а рыжебородый Иуда Яблоков кинулся бежать прочь, обратно к реке. Всполошившиеся гуси с двух сторон полетели наперерез ему. А над Медведем по-прежнему реяла Ирига.

— Не надо! Остановите Медведя! — закричал Павлик Краснов и бросился к Бабе Яге или, может, Орине Котовой, а после к пилоту Николаю Сажину: — Она не такая… У нее сердца нет… Но это она, ваша невеста! Поверьте мне! Надо только провернуть… сделать… операцию… Вернуть ей сердце!

Летчик, не размышляя, кинулся к старухе и заломил ей руки… А та извивалась и плевалась, пытаясь вырваться. Павлик, который помогал держать Бабу Ягу, заорал:

— Орина, ты ведь тезка ей, скорее, помоги! — и кивнул на то место, где хранилось второе сердце Геннадия Дресвянникова.

Крошечка достала из-за пазухи мальчика дрожащий огневеющий клубок и, как старуха ни плевалась, втиснула его в страшную пустоту за расстегнутой жакеткой.

Баба Яга охнула, — ее перестали держать, — и упала навзничь. Крошечка ждала, что Орина-дурочка тотчас помолодеет, под пару Николаю Сажину, но этого не случилось, только морщинистое лицо прояснилось и подобрело.

А Медведь, мышцы которого под шерстью ходили ходуном, точно злые буруны, уж настигал врага… Тут очнувшаяся Орина Котова взмахнула рукой и — между Медведем и Иудой камнем упала с неба гусыня… Зверь в последнем броске хлынул не на твердь, а на человека…

Все вскрикнули единым кличем и побежали… Какая-то куча мала из трех тел ухнула на землю и покатилась: мелькали то бурая шерсть, то вытянутая гусиная лапа, то рыжая борода, то рука, то белое крыло…

Вот куча-мала разделилась на три: Медведь уходил в сторону сарая, где, видать, проживал, Иуда Яблоков сидел в сторонке и стонал, потирая бока, — но, судя по всему, был целехонек, — а гусыня Ирига лежала смятая, протянув по земле долгую шею… Орина Котова подбежала к ней и заплакала в голос. Крошечка, которая неслась следом, принялась ее утешать:

— Не плачьте, бабушка, сейчас мы ее вылечим…

Достала мазь «бом-бенге», натерла Ириге покалеченную шею и… гусыня, на радость всем, сказала: га-га-га!

Летчик Николай Сажин подошел к деду и, поставив его стоймя, сурово сказал:

— А теперь пускай Иуда нам все объяснит…

Старик заговорил по-вотски, но Сажин встряхнул его: дескать, не притворяйся, Иудище, а то хуже будет, дескать, знаю, что и по-русски ты умеешь лопотать…

Тогда дед Иуда со вздохом ответствовал: дескать, ну что ж… Видать, придется признаваться… Теперь уж — все одно. Не тут, дак в другом месте расколют на признательные показания. Не знай-де как миновал милицию, перебрался на этот берег: Язон, дальняя родня, подсобил. Хотел ведь, как лучше… Малой кровью спас большую кровь. Потому как ходила вокруг да около иноземная болезнь, да вон внучка фельдшерицы небось слыхала… — и кивнул на Крошечку, — Полимелит ей имя, и наваливалась эта болезнь на несмышленышей, как Медведь: ноги отгрызала, язык вырывала — не мог после нее человек ни ходить толком, ни говорить ясно. Бродила болезнь по городам и селам, и уж совсем к нашему Поселку подобралась, вот-вот в ворота крайней избы постучится, надо было что-то делать — спасать детей… У кого уж какой обычай, а у нас обычай такой: надо выдать на тот свет незамужнюю девку али неженатого парня — повенчать с мертвецом, тогда болезнь остановится. А кого выдавать на тот свет? И того жалко, и этого жалко… Орину-дурочку не жалко! Ну что она, как бельмо на глазу — в Поселке-то!

— Ах, ты, сучий потрох! — процедил, сжимая кулаки, Николай Сажин.

Но Иуда Яблоков заторопился: дескать, ты ведь, Коля, не видал ее, какой она стала без тебя… Из одной жалости и то… Сама уж не понимала дурочка, что живет и где живет… Ее надо выдавать на тот свет! И не против воли ведь выдал ее — спросил, дескать, хочешь встретиться наконец с Колькой-то?! Согласилась, еще как согласилась, глаза-то загорелись, точно лампочки Ильича…

— Обманул ты меня, Иуда, и тут обманул! — горько сказала незаметно подошедшая Орина Котова. — Завлек лукавыми речами, обольстил великой радостью. Разве ж я понимала, что эта свадьба означает?! И не суженый меня здесь ждал, а… Медведь-хозяин. Вот за какого жениха ты меня выдал! Свадьбу сыграли, кто да кто был кроме Иуды, не знаю и не ведаю: бабы нарядились мужиками, мужики — бабами, все в звероватых масках… Вынули мое сердце, кинули мое тело на болото: ешьте, собаки, грызите, звери… Была Орина Котова — да вся вышла!

— Зато запрет я наложил на Поселок! Заградился на девять замков. Откупился от Полимелита: никого он не перемолол! Не вошла к нам злая болезнь, не заболели дети, ни один ребенок не пострадал! Вместе мы спасли Поселок, Оринушка: ты да я!

Тут Иуда Яблоков повернулся лицом к другой Орине, которая отступила, в ужасе спрятавшись за спину Павлика Краснова. А шаман говорил, вперив в нее тяжелый взгляд:

— А, думаешь, много бы твоя мать да тетка внучек вашей бабке нарожали, расслабленные-то, парализованные-то?! Вон у Ирки-то Деветьяровой из Кечура — который не оградили от болезни, — не больно-то выходит, а уж как она старается! А сейчас оплошал я, ох оплошал! Опять ведь пришла в Поселок дикая болезнь: из Большого Леса надвинулась — и накрыла нас. Покамесь я раздумывал, кого выдавать на тот свет, поздно стало… Ту же Ирку Деветьярову надо было сватать… Не годная, совсем не годная девка! Теперь только локти кусай! Вот и новая Орина тут оказалась. И Павлик Краснов! Да и я сам… Плохо, совсем плохо… Без меня-то никто не решится… — и рыжебородый старик, вновь заговорив по-своему, махнул рукой и направился в сторону болота, а Ирига, гоготнув, полетела за ним.

Крошечка же глядела-глядела на увядшую Орину Котову, клонившую голову долу, на бравого летчика Николая Сажина — и вдруг догадалась, что можно сделать. Она схватила свою тезку за руку и, пошептав на ухо, сунула ей панацею бабушки Пелагеи Ефремовны: дескать, натереться надо мазью-то, и глядишь… И старуха кинулась в избушку на еловых ножках.

А Николай Сажин тем временем принялся спрашивать у Павлика, дескать, а как же ты догадался, кто я такой… Крошечка приготовилась выслушать, как мальчик методом Шерлока Холмса добрался до истины… Но Павлик Краснов, ухмыльнувшись, отвечал: дескать, все очень просто… и вытащил из кармана летное удостоверение: дескать, вы его в избушке обронили, а я поднял, из него и узнал имя летчика. А остальное-де уж несложно было домыслить: что-то уж слишком много было перьев, а, как известно всем в Поселке, Орина-дурочка собирала гусиные да куриные перья и уверяла, что это письма ее жениха. По оперенным крыльям, мол, я и понял, кто эта мнимая Баба Яга…

Они подходили к избушке, дверь которой распахнулась и на порог вышла… русая девушка в белом платье и белых носочках, в точности такая, как на фотографии, которую они прихватили в доме Пасечника!

Все вскрикнули, а Николай Сажин со всех ног кинулся к избушке, протянул руки, в которые поймал Орину Котову и осторожно опустил на землю.

Крошечка захлопала в ладоши, до того ей понравилось, как дело обернулось. Она не утерпела и шепнула Павлику:

— Вот это так мазь! Ты гляди: даже платье помолодело!

Но мальчик разочаровал ее:

— Я видел: это платье лежало в ларе вместе с крыльями.

А старшая Орина потащила из избушки и пресловутые крылья, с которыми, знать, никак не хотела расстаться. Николай Сажин воскликнул: дескать, мы с моей невестой улетаем в дальние края, а может, и вас куда-нибудь подбросить, так это я могу, я сейчас всё-о могу!

Ребята пошептались — и попросили отвезти их в Поселок, покуда не стемнело: вспомнили, что обещались Вахрушеву, директору Леспромхоза, вернуться, когда расследуют дело Орины Котовой. Ну а время, чтоб доложиться Милиционеру в Пурге, у них еще есть, — ведь им удалось за день раскрыть убийство, на два дня раньше срока!

Крошечка, сказав, что она мигом, полезла в избушку и, вынув из дедушкиной сумки фотографию Орины Котовой, кнопками прицепила ее к печи: чтобы знакомые Бабы Яги, придя в избушку (хотя бы та же свояченица волчица), поняли, с кем имели дело.

Они забрались в фанерный самолетик и с трудом все вместе втянули внутрь оперенные крылья.

Только успел звездокрылый «Як-3» взлететь, как пассажиры с летчиком увидали, что с болота возвращается Иуда Яблоков, подгоняемый Иригой. Вот он остановился подле входа в избушку на еловых ножках, и стены, и крыша которой в отсветах заходящего солнца стали вдруг отсвечивать багровым, точно домик был сложен из кровавых бревнышек, а из сарая выметнулся Медведь — и рыжебородый дед живо-два вскарабкался по лестнице и захлопнул дверку.

— Знать, велено ему занять твое место, Оринушка? — сказал Николай Сажин невесте, чья тонкая рука помогала ему держать штурвал.

— Ништо, Медведя приручит… Будет отшельником-лешаком!..

«Як» приземлился за клубом, на поле, где поселковая молодежь, бывало, играла в лапту. Ребята кое-как выбрались из самолета, а внутренние крылья стали вдруг осыпаться бумажными треугольниками — и всех, будто снегом войны, засыпало письмами Николая Сажина. Орина Котова, выскочив следом, торопливо собирала белые треугольники и засовывала их обратно, Крошечка с Павликом помогали ей.

Николай Сажин по-мужски пожал руку мальчику, расцеловал в обе щеки девочку — дескать, спасибо вам ребята, без вас бы никогда не нашел свою Оринушку, так бы и пролетал весь век вхолостую. А Орина Котова вытащила откуда-то свернутое вышиванье и протянула тезке: дескать, возьми, маленькая Орина, это тебе! Глядишь — пригодится!

Крошечка сказала спасибо и в ответ протянула отдарок: материнский гребешок…

— Правда, тут нескольких зубьев не хватает, — спохватилась девочка.

Но Орина Котова оказалась ужасно рада гребешку: дескать, сколько лет волос не чесала, наконец-то расчешусь, расплету косу — и воткнула гребешок куда надобно.

«Як-3» летел в восточную сторону, и вдруг из встречного облака вынырнула белая гусиная стая во главе с меченой Иригой и пристроилась над крылатым странником с крашенными серебрянкой крыльями и малиновыми звездами.

А сверху падало перо… Покружившись в воздухе, упало оно к ногам Крошечки… и стало ясно, что это одно из писем Николая Сажина. Орина подняла фронтовой треугольник, протянула Павлику, чтобы тот прочел вслух, и мальчик прочитал:

«Здравствуйте, многоуважаемая невеста Орина Сергеевна!

С большим красноармейским приветом Ваш жених Сажин Николай Степанович. Тот, который сражается с немецкими оккупантами. Дорогая Орина, сейчас пропишу Вам в том, что я в настоящий момент нахожусь жив и здоров, чего и Вам желаю. Обещал писать Вам письма каждый день, пока не погибну, конечно, и, как обещал, пишу. Но что получается — я не могу даже знать, как Вы там, потому что не получил ни от кого ни одного письма. Не случилось ли чего с Вами, а также с моими многоуважаемыми родителями и братиком Васей, от них я тоже ни одного письма не получил. А так воевать очень тяжело, я как посмотрю, как ребята получают по два да по три письма в день — так тяжело сделается на сердце. Знаете: мне бы только узнать, как Вы проживаете в настоящий момент — плохо или хорошо, узнать всю обстановку Вашей жизни, больше ничего не надо. Если получите письмо, то пропишите всё.

Передайте от меня чистосердечный привет всем, кто там у нас остался. Помаленьку живите, обо мне не думайте. А я буду продолжать лишь одно: гнать озверелого врага с советской земли до самого его логова в Берлине.

Жму Вашу руку к своей груди, целую заочно бессчетное число раз.

Жду ответ. Желаю Вам счастья в Вашей жизни. Ваш вечно любящий жених Сажин Николай».

Глава шестая

ПОСТОЛКИНСКИЙ МОСТ

Орина положила письмо Николая Сажина в сумку, туда же, где лежали фронтовые письма дедушки Петра Федоровича Наговицына, и ребята направились к конторе Леспромхоза.

А навстречу им уже бежал директор Вахрушев, потрясая кулаками и вопрошая: дескать, что ж это вы «Як»-то упустили, почему не задержали?!

— Нам бы в настоящий момент самолет вот бы как сгодился! — восклицал директор. — Эх, вы, сучья вы табачные! Строгать вас еще и строгать! И то неизвестно — сгодитесь ли на что.

Ребята переглянулись: и впрямь, как они не догадались, ведь можно было слетать туда, на засеки, поискать родных!

— А кто это был-то: уж не Орина ли дурочка? — спросил Полуэкт Евстафьевич, глядя вслед серебряной птице со звездами на крыльях.

— Она. Орина Котова, — подтвердил Павлик Краснов.

— А летчик… уж не Сажин ли Колька?!

— Он, — отвечала Крошечка, — Сажин Николай.

— Выходит, дождалась Орина, вернулся солдат?!

— Выходит, дождалась.

— Вот это по-нашему! А никто не верил, что дождется! Смеялись все… Это хорошо. Значит, хоть когда-нибудь, хотя бы за широкой рекой, да сбываются человеческие мечты…

— Если только жизнь на них положишь… — шепнул Павлик Орине.

— Ну ладно, бог с ними! Это все лирика. Перейдем из березняка да в сосняк! — продолжал директор. — Сверху спустили новые указания. Я дозвонился ведь до Пурги-то, наверху говорят: хватит-де обороняться, хватит прятаться за Постолкой, пора брать топоры в руки и переходить к наступательным действиям. А как к ним переходить, когда мост давным-давно — до меня еще — взорвали?! Самолет-то как бы сейчас кстати был! Эх! Ну ладно, коль свалили косослойное бревно — а на доски оно никак не годится, — будем думать о рубке венца… Вы будете думать-то, вы! Даю вам, ребятушки, задание: за ночь построить мост через Постолку… Что скажете?!

Павлик присвистнул. Орина поглядела на него: да уж, на одной дедукции сейчас не выедешь, тут нужно поработать не только головой, но и руками. Хотя… хотя как тут успеть — даже умеючи — к утру мост построить, когда вон уж сумерки пробиваются…

В конторе зазвонил телефон — и Вахрушев сломя голову понесся в свой кабинет. А Орина решила поглядеть подарок тезки, раскрыла вышиванье — иголка повисла на двойной синей нитке… Вышивка — болгарским крестом — была не совсем закончена: избушка готова, из окошка выглядывает румяное личико косоротой девочки в сиреневом капоре, с крылечка сбегает пегая козочка с золотым колокольчиком на шее, но небо не все еще синевой затянуто, есть в нем проплешины, и зеленая листва на деревьях как будто наполовину облетела; а из лесу выходят… Орина, разглядывая картинку, воткнула иголку в шитье, чтоб не потерялась, да уколола указательный палец — капля крови упала на вышивку..

И вдруг… раздался ядреный мат… и из-за конторы вышли… семеро работяг в спецовках… те самые, которых они видели в пургинской столовой! Те, что так смачно уплетали хлеб с горчицей!

— Вот те и на! — воскликнул Павлик Краснов.

Орина, убирая вышивку в сумку дедушки, тоже изумилась: откуда они взялись-то! Она пригляделась и поняла, что работяги, пожалуй что, все на одно лицо. Правда, прораб, выступивший вперед и сказавший: дескать, нас перекинули с другого объекта, вам на подмогу, — отличался от подчиненных окладистой бородой, и звали его, соответственно, Борода. Под его началом состояли разнорабочие: первый — Ус, с усиками щеточкой, у второго оплывшее лицо было в недельной щетине — его кликали Боров, третий оказался совсем лысым, его и прозывали Череп, четвертый не расставался с топором, им и брился, его кличка была Топор, у пятого волосы свисали ниже плеч — звался он Волохатым, а у шестого оказался сломан нос, по причине чего его и окрестили Ломоносом.

Борода тотчас повел свою бригаду к Постолке, а Крошечка с Павликом побежали следом. Прораб поглядел на то место, где находился прежний мост, — от него по обоим берегам остались переломанные бревна опоры, — покивал, дескать, все равно деревянные мосты меняют каждые полсотни лет, этот куда больше простоял! Достал из-за уха карандаш, из-за пазухи лист ватмана, откуда-то свалился кульман… Орине на суконную обувь. Покуда она ногой трясла, повернулась, глянула: а на кульмане уж чертеж готов, который Борода ловко скручивает в трубку, а бригаду направляет в лес. Дескать, нужны сосновые бревна в пять-шесть саженей длиной. А Вахрушев кричит в окошко конторы: мол, глядите, чтоб без синевы были сосны-то и без краснины…

Ребята не успели глазом моргнуть, а уж они — среди работяг, которые тащат инструменты: лучковые пилы, рычаги, гидроклинья, бензопилы да топоры, — идут по сосновому бору.

Вдруг откуда-то приглушенные голоса раздались:

— Ой, глядите, тятька!

— Где? Где?

— Да вон: идет — с этими…

— Точно, тятька воротился!

Крошечка поглядела на работяг: те молчком шагают и вроде бы ничего не слышат. Завертела головой: кто же это своего тятьку нашел?! Нигде — никого, только вершинный ветер в соснах пошумливает. И вот опять:

— Нет, наш тятенька не таковский был, он выше нас был ростом, а этот, как все людишки: росточком с кусточек…

— Дурень ты, это мы выросли, а он какой был, такой и остался.

— Тятька это, тятька наш — говорю же, я по шапке узнал: вот на околыше — знак леса…

И со всех сторон раздалось:

— Тятя! Тятя! Тятенька пришел! — такой шум, что хоть уши зажимай.

И вдруг Крошечка узнала место: вон течет речушка Смолокурка, а вон там — смолокурная яма, где Егор Кузьмич Проценко работал. Это… это же Наговицын лес, который дедушка сажал! Лес Петрович! А фуражка дедушкина — на Павлике Краснове красуется, сама взяла без спросу да отдала зеленому юнцу. Его, видать, и приняли выросшие сосны за отца. В сосновом бору послышалось:

— А зачем же тятька с лесорубами идет, он что — убивать нас пришел?!

— Детоубийца!!! — зашумела роща сотней сосновых голосов.

А рабочие уж приставили бензопилы «Дружба» к подошвам Крошечкиных дядьев… Орина завопила: дескать, нельзя этот лес трогать, он фамильный, дальше, дескать, пойдемте! А Павлик Краснов поддержал ее: конечно-де нельзя такие сосны рубить, они же совсем молодые, им расти еще и расти, конечно-де пойдем дальше! Работяги нахмурились, Боров проворчал: мол, время-то нам дорого, чего куда-то тащиться — когда этот лес рядом. Но Череп, оставшийся, видать, за главного, распорядился не трогать рощу: ничего-де, еще не вечер… дескать, подальше положишь — поближе возьмешь.

А когда они вернулись на свой берег Смолокурки, ребята услышали прощальный шум соснового бора:

— Тятя, тятя, не уходи!

— Тятя, тятя, возвращайся!

— Тятенька, мы тебя ждать будем!

Павлик Краснов не выдержал и помахал соснам Лесниковой фуражкой:

— Я обя-за-тель-но приду-у!

И вот уж тянутся они по Противопожарной полосе, мимо прудков — и оказываются в настоящей тайге. Подступы к соснам перегорожены буреломом, и все затянуто дичиной кустарника.

Перво-наперво на делянке вырубили подлесок. У ребят в руках тоже оказались топорики — и они, как могли, помогали работягам. А те разделились трое на трое: Ус, Боров да Череп — вальщики, а Ломонос, Волохатый и Топор — сучкорубы. Крошечка смигнула, глядь: светло стало в лесу — и подпилы уж сделаны на лесинах у самой земли, гидроклинья вставлены, и вальщики, кто бензопилами, кто лучковой пилой довершают дело — и сосны, одна за другой, рушатся на землю, будто сотня женщин разом сняли с себя платья из креп-жоржета. Миг тьмы — и вновь стало бело: сучкорубы взялись за дело, пятятся от комля к вершине и ветви обрубают заподлицо. Да еще песню поют: привыкли-де руки к топорам, только, дескать, сердце непослушно докторам, если-де иволга поет по вечерам! Лесорубы! Мы, дескать, семь холостяков, нам влюбиться, дескать, пара пустяков!

А Орина с Павликом сучья собирают в кучи, слушают, мигают да жгут. И вроде день мигом сменяет ночь, и вмиг наступает новый день… И вот в одно из дневных мгновений Крошечке почудилось, что углядела она среди сосен… Нюру Абросимову. Идет бабушкина подружка по Противопожарной полосе, несет в одной руке лукошко, а в другой держит палку, и ходко так шагает, видно, что торопится… А за ней катится… кто-то вроде ежика, не отстает ни на шаг, прицепился, точно шавка бездомная… Орина бросилась следом, звать стала: «Тетя Нюра, тетя Нюра…» Но наступил миг тьмы — и Нюра, свернув на другую сторону полосы, исчезла среди деревьев вместе с преследователем-репьем.

— Там бабушка твоя… — указала Крошечка Павлику Краснову.

Тот поглядел, но Нюры Абросимовой и след простыл.

А работяги уж хлысты распиливают на бревна нужной длины и с помощью слег ловко катят к выросшему штабелю строевой древесины. И вот уж трелёвочный трактор подкатил к волоку, за рулем сидит прораб Борода и лебедкой бревна подцепляет. Тут и лесовоз пожаловал, за рулем Череп посиживает, загрузили «МАЗ», миг — и он уж пустой явился, и вновь ушел нагруженный, и так снова да снова, и вот, в очередной раз смигнув, ребята оказались пассажирами в кабине «МАЗа» и скоро приехали на берег Постолки, где уж все было готово для постройки моста.

Директор Леспромхоза Вахрушев придирчивым взглядом осматривает сложенную штабелями древесину и одобрительно цокает языком: дескать, полнодревесно!

— Молодцы: постарались, выбрали деревья — ни трещин, ни косослоя, ни двойной кривизны!

Бревна успели уж просмолить — смола-то Кузьмича вон как пригодилась! — и приступили к рубке моста.

Семеро работяг в головах не чесали, перекура не устраивали, живо-два принялись береговой устой рубить — основательный, как крепостная стена. И вновь просверками сменялись тьма со светом, а мостники уж быки-городни устанавливают посередь реки, рубленные не «в чашку», как избы на берегу, а «в режь» — с прозорами для весенней воды.

Язон, сидя в своей лодчонке, только издали наблюдал, головой покачивал да кричал: дескать, ничего у вас не выйдет, сейчас враги-то пожалуют, дак живо всех положат-де! Вот, мол, основание-то моста какое крепкое выйдет, когда лесины будут чередоваться с человеческими бревнышками… Орина с Павликом Красновым, бегавшие подмастерьями — чего подать, да чего поднести, да где чего стесать, — с опаской поглядели на правый берег, но там покамесь все было тихо: ни собачьего лая, ни чужих криков, ни автоматных очередей… А мостники, даром что все четырнадцать рук у них были заняты, так ведь рты-то не завязаны, покрыли перевозчика самой отборной, хорошо просмоленной бранью.

Тут вновь пожаловал верхом на бревне Пекарь, который был привязан к реке, и предложил подсобить: древесину на ту сторону переправить али помочь на подводных работах. Прораб Борода его тут же и нанял, взамен предложив договориться с речным начальством Казанкина, чтобы хоть на пять минут в день ему разрешили прогулки по суше.

Впрочем, и сами мостники воды не боялись и старались вовсю. К речным быкам прирубили ледорезы в виде лодок с треугольными носами, которые тотчас загрузили валунами, чтоб в половодье быки не вздумали всплыть.

И вот вышло два устоя береговых да три промежуточных, поверх положили продольные прогоны в ряд из трех сложенных друг на друга бревен, а после уж поперечный бревенчатый накат настелили. Ну и в конце сделали перила из самонаилучшего английского бруса — по словам Полуэкта Евстафьевича Вахрушева, — и вписали в них, будто в прописи первоклассника, по паре строчек печатной буквы «X».

Мост через Постолку был готов! Директор Леспромхоза выбежал на бревенчатый настил и принялся на нем дробь отбивать: ноги выписывают кренделя, а руки расставлены, как крылышки у взлетающего гуся.

И в очередное мгновение тьмы, которое что-то затянулось, Орина стала выспрашивать у Прораба, закурившего «Приму»: дескать, пока вы лес валили да мост рубили, солнышко, судя по всему, взошло да зашло несчетное число раз… Только, правда, день с ночью как-то ужались… А ведь нам нужно было мост всего за одну ночь построить.

— Вот как это понимать?!

Борода, покуривая, объяснил: мол, ну, у нас это так происходит — как вроде Баба взялась ткань на живульку сшивать: иголка то снаружи шовчик делает, то с изнанки, и вот как на изнанку-то игла полетела в сквозную черную дыру, мы за ней сквозь дыру и валимся… и тут — контрабандой — работаем. Как всё сделаем, так и вызднемся вместе с иголкой наверх, сквозь черную-то дырку. После опять да опять… Растянет Баба наскоро сшитую, присборенную ткань, всё на свои места и встанет. В присборенной-то ткани, может, все двенадцать месяцев-стежков пробежали… А то и больше… А так — вроде всего одна ночь прошла, да и та еще не минула… Ускоренный метод называется.

Работяги, опроставшие всю пачку прорабской «Примы» и как один закурившие, поддержали разговор.

— Мы ведь бригада социалистического труда! — гордо говорил Череп.

— Постоянно выполняем и перевыполняем план, — кивал Боров. — Идем с опережением графика.

— Сколь вымпелов, сколь грамот имеем: победители соцсоревнования! — вместо топорика вытащил из-за пазухи пачку грамот Топор и сунул Орине под нос.

— Кто пятилетку в три года выполняет, а мы — дом за ночь возводим! — засмеялся Ус. — Ну али мост, али еще что!

— Бригаду Злобиных все знают! — хвалился Волохатый. — Говорят, больно мы злы на работу!

— Так вот и работаем… — подытожил Ломонос. — За руку пока никто не поймал.

А прораб, склонив голову набок и умильно глядя на Крошечку, воскликнул:

— Ну а теперь бы расплатиться не мешало! Сделано в срок? В срок! (Даже раньше срока: еще ведь темно.) Претензий нет? Нет! Комиссия приняла объект? Приняла! — и ткнул пальцем в директора Леспромхоза, который, правда, уж перестал плясать и, свесившись через перила, вглядывался в правый берег.

Орина сунула руку в карман и вытащила горсть медяков: дескать, этого хватит?

Но Борода покачал головой: дескать, мы деньгами не берем, пусть и не бумажными, а настоящими медными, а вот бы, дескать, ты Оринушка, пошла к нам в поварихи да по совместительству в уборщицы — вот бы как хорошо было! Остальные Злобины наперебой стали поддерживать прораба:

— Больно у нас хибара большая: одни никак не управляемся…

— Домой придешь — все вверх дном, ничего не убрано.

— И то сказать: все ночи на работе. Днем кое-как удается выспаться.

— Едим в столовой, а какая в столовой еда — сама посуди!

— Сейчас опять придется в столовку бежать, эх! А была бы у нас хозяюшка…

— Вон мы нынче какой мост сработали — а пообедать так и не успели… Мы хоть и мостники, да ведь не постники!

Работяги со всех сторон обступили Орину — у нее даже голова закружилась от одинаковых мужских лиц.

— Да я же маленькая! — закричала Крошечка. — Детям нельзя работать, тем более на двух работах!

— Какая же ты маленькая?! — воскликнул Череп, доставая из кармана круглое зеркальце в траурной окантовке, в которое вначале погляделся сам, скривился и сунул зеркало к лицу Орины. — Погляди-ка на себя!

Крошечка пригляделась в свете полной луны — и оторопела: в зеркале отражалась смутно знакомая девушка в сбившемся набекрень капоре, из-под которого свисали пряди волос. Она быстро провела ладонью по лицу, по груди, которая еще поднялась — и охнула.

— То-то! — ухмыльнулся Прораб. — Не бойся, мы тебя за сестру будем держать.

— Так не годится! — закричал Павлик Краснов, стараясь пробиться к ней сквозь частокол Злобиных. — Мы так не договаривались!

И она увидела, что Павлик за эту ночь — а ведь еще и утро не забрезжило, — перерос ее, да и коренастых рабочих тоже.

— А мы так нанимались! — твердо сказал прораб.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, но вдруг раздался страшный грохот, все повалились на землю, а когда Орина, приподнявшись, повернула голову, то увидела, что конторы Леспромхоза больше нет: разнесло ее в щепы, а то, что осталось, горит пожаром, с куполом дыма, за которым скрывается шпионка луна. А посреди нового моста — от перил одной «X» до «X» другой — стоит фашистский танк, размером как раз с порушенную контору, и поводит саженным стволом пушки с какой-то бульбой на конце, выискивая, куда бы еще шебаркнуть.

— Вот гад, пятидесятитонный! Как бы новый мост не продавил… — бормочет Прораб. — Надо бы его как-то выманить на твердь…

А Вахрушев с ума, знать, сошел: бегает вокруг горящей конторы и волосы на голове рвет: дескать, телефон… телефон там остался, как я теперь с верхами-то связываться буду?! Вся связь кончилась…

Череп выбегает на дорогу и кажет танку левую руку, «перерубленную» в сгибе правой:

— А это видал?!

И танк, как бык, которому показали красную тряпку, тотчас съехал на этот берег и, найдя цель, остановил на Черепе свой длинный ствол: дескать, такой-то не перерубишь… Но лысый, не успел танк бабахнуть, уж нырнул за угол склада. В который и нацелился толстый ствол.

Павлик Краснов схватил Орину за руку и потащил за собой. Крошечка обернулась на бегу: все Злобины укрылись кто где — за складом, за клубом, за избой Газакаевых; может, и хотелось бы им повоевать — да никакого оружия у них не было, кроме бензопил, да пил лучковых, да еще гидроклиньев, рычагов и топоров… А танк-то ведь — в отличие от моста — не деревянный…

И вот бронированная техника, разбомбив-таки склад и миновав пожарище, с чужеродным грохотом катит по заученным Ориной наизусть — до каждого кустика крапивы, до каждой кривой канавки, до последней коричневой пупырчатой гальки — уличкам Поселка.

Крошечка потянула Павлика к дому: дескать, в избе укроемся, — но мальчик покачал головой:

— Нет, в лес надо бежать, там бездорожье — танк не пройдет!

Ребята свернули направо, в проулок, — танк за ними, промчались мимо развешанного мочала, которое наперебой показывало им желтые языки, прошмыгнули между забором дедушки Каттуса и пекарней, — тут танк точно застрянет, — миновали навес-смолокурню, — а танк грохочет следом, видать, ничто его не остановит, порушил все заборы. Скорее, скорее… Свет пожарища остался позади — а впереди полнодревесная тьма. Когда же все-таки рассветет?!

Орина с Павликом с топотом промчались по мосткам и побежали в гору, пускай в темный — да зато свой — Наговицын лес. А танк, проломив мосток, ухнул в речку Смолокурку — и, кажется, на время затих.

И вдруг Крошечка услышала… лай собак в отдалении и… и… чужую невнятную речь, и… треск автоматных очередей, как будто поселковые бабы собрались вместе и старые тряпки рвут, чтоб сплести из них половики.

Они побежали дальше, спотыкаясь и падая, и вот, загнанно дыша, остановились передохнуть под ближайшей сосной, как вдруг Лес Петрович вновь заговорил:

— Тятя, тятенька вернулся!

— Вернулся! А ты ему подножку поставил! Из-за тебя упал тятька!

— Я думал, это простой человечек…

— Думал он… Чем ты только думаешь… Макушкой надо было думать, а не комлем! Тогда бы и не выставил свой дурацкий корень…

И сосна, под которой они стояли, сказала:

— Тятя, лезьте скорее на меня… Уж я вас спрячу!

Крошечка, продев голову в ременную петлю сумки и повесив ее наискось, полезла первая, Павлик — за ней; но ствол дерева оказался без табачных — и прочих сучьев, — не за что уцепиться, прямослойный, не свилеватый, как раз такой, какой пришелся бы по душе директору Леспромхоза, но забираться по нему без цирковой подготовки было невозможно.

— Не надо быть пророком, — пробормотала Орина, — чтоб предсказать, что быть этой сосне телеграфным столбом!

Но Павлик Краснов на нее зашикал; а лай собак и лающая речь страшно придвинулись. Орина с Павликом, так и не добравшись до раскидистых зеленых веток, зависли один под другим, на разных уровнях смолистого ствола, точно две морозовые опухоли. Одно утешало: темно в лесу, авось фрицы их не заметят!

И тут они увидели, что темноту прощупывают длинные пальцы света: это немцы включили свои фонарики. А лай стал таким громким, как будто псы гавкают в соседнем дворе. И молвь стала явственно слышна: тут уж торопись молиться каким угодно богам, — правда, молитвам Крошечка не была научена, поэтому прошептала:

— Дедушки Ленин, Маркс и Энгельс, помогите мне, грешной! — подумала и прибавила: — А также Павлику Краснову, сыну Пандоры-Кривой.

Она пыталась разобрать, что говорят внизу, но иноземные слова сливались в неразличимый набор звуков. Была бы здесь ее мать, Лилия Григорьевна, она бы живо сделала перевод, но матери ни на этой сосне, ни на соседней, увы, не было.

Одна из воздушных световых тропинок начиналась под лесиной, на которой они с Павликом засели, — немец остановился как раз под ними. Орина заглянула вниз и из-за повисшего мальчика, заплетшего вокруг ствола руки-ноги, увидела две темные фигуры. От одной тянулся луч, маятником прорезавший тьму, а другой была овчарка, которая выла и рвалась с поводка… Сейчас она ка-ак…

— Не бойся тятенька, не бойся, девонька, — зашептала телеграфная сосна, — собака не учует: вы наскрозь смолой пропахли, как и я…

Видать, немцу нужен был переводчик, чтобы понять, о чем толкует дерево: лесного языка он явно не знал.

«Только бы не упасть, только бы не упасть», — думала Орина, руки которой вот-вот готовы были расцепиться, она уж понемногу съезжала книзу: вот-вот сядет Павлику на голову. И тут Павлик Краснов… чихнул!

Но одновременно с этим чихом — в свете фонарика показался темный колоб, катящийся с горы; однажды по телевизору Крошечка видела цирковое представление, среди прочего там показывали крутящийся шар, внутри которого стоял человек с широко разведенными руками и ногами и двигал этот пузырь, и вот ей почудилось, что внутри колоба тоже кто-то есть — женщина в колыхающейся юбке, в белом платке с завевающимися концами…

Колоб подскакивал на ухабах, при этом получалось: кереметь, кере-меть!

— Was ist das? — произнес наконец понятное для Орины немец, направивший фонарный свет на странный шар.

Не дождавшись ответа, он нацелился в шар автоматом, выстрелил, а… колоб, сделав очередное «кере-меть», заглотил пули и… вроде как облизнулся, потому что не успел немец закончить слово «Partisa…», как из колоба, наподобие языка, высунулись вилы, проткнули фрица, втянулись обратно, а колоб проехался по упавшему и по завизжавшей собаке. Шар покатился дальше, а… немец со своей овчаркой исчезли. Орина пригляделась: фонарик скакал теперь внутри колобка, мертвый фриц и живая собака, которая вовсю лаяла, тоже оказались в вертящемся пузыре, вместе с женщиной.

В лесу звучали отрывистые голоса, Орина поняла: «Was ist los?» и — «Partisanen!», поднялся остервенелый лай, и такая началась пальба, что мальчик с девочкой стрелой взлетели на самую верхушку, уселись тут на суку, и сосна тотчас укрыла их своими пушистыми ветвями, ворчливо выговаривая:

— Наконец-то догадались! Вот ведь шишки неразумные! Она — ладно, с нее и спросу нет, а ты-то, тятенька, что ж?!

А колоб, мелькая фонарным светом, разгоревшимся у него в пузе, покатился на ближайший голос и лай, и как очередной фриц ни палил в него очередями, как ни ладился рвать пес, — а и эти двое были заколоты выскочившими вилами, и закатаны внутрь прожорливого колобка.

В лесу стало заметно светлее: с верхушки высоченной сосны им было видно, как внизу, на опушке леса, раздувшийся шар окружили фрицы в рогатых касках и закидали его гранатами, при каждом попадании колоб делал так: «кереметь» — и глотал гранату. А после из шара, точно из гигантской лейки, во все стороны брызнули струи воды: немцы заорали дурными голосами и принялись кататься по земле… Овчарки, жалобно скуля, разбежались…

— Чего это они? — спросила Крошечка.

Павлик Краснов, сидевший на соседней ветке, высказал предположение:

— Может, вода-то — кипяток?!

А колоб, уложив автоматчиков на землю, принялся педантично закатывать их, одного за другим, внутрь себя. Ни одного не пропустил! После того как все враги оказались в шаре, он покатился с горы. В тишине было отчетливо слышно: при каждом подскоке на неровностях местности выходит одно и то же — кере-меть, кере-меть!

— Черная метка! — по-своему перевела Крошечка, она уж столько наслышалась за ночь незнакомых слов, что ей хотелось хоть что-нибудь сделать понятным.

А Павлик Краснов сказал, что они, пожалуй, могут слезть с дерева. Ребята кое-как сползли по смолистому стволу и, поблагодарив сосну, которая пригласила их залезать еще, побежали к Смол окурке.

Когда Орина и Павлик, вслед за прожорливым колобом, ворвались в Поселок, то застали еще одну картину боя. Давешний танк выезжал из Прокошевского проулка и поводил своим неимоверно долгим носом, точно принюхивался. И тут Злобины появились из трех мест разом: Борода с Боровом выползли из обрыва, Ломонос и Топор вывернули из-за угла дома Красновых, а Ус с Волохатым выбежали из пустующей избы лесничего Глухова — и все разом кинули в бронированного пришлеца бутылки с зажигательной смесью… Правда, кажется, особого урона не нанесли. Но танк, дымясь образовавшейся на хромомолибдене корочкой, остановился, а из окошка дома Пандоры прямиком на корму башни соскочил Череп с гидроклином, отковырнул задраенную крышку люка, закинул свою бутылку внутрь и вновь захлопнул люк.

Танк как будто вспороло изнутри — катаной броней он был жив, но все живое в нем — если оно было — горело.

А гигантский колоб, перескочив через канаву, — в которую когда-то упала Крошечка, придавленная бревном, — и сказав свое «кере-меть», покатился дальше…

— Уходите, уходите! — закричал Павлик Краснов бригаде Злобиных.

— В сторону! В сторону! — орала и Крошечка.

Сообразительные Злобины и так уж разбегались кто куда, а колоб, будто шарикоподшипник, в котором все каталось и гремело, что-то посверкивало, кто-то полаивал, а кто-то вскрикивал, — навалился на танк всей своей массой, сказал с надсадой «КЕРЕ-МЕТЬ!» и, закатав в себя фашистскую бронетехнику, — на мгновение высунулась бульба ствола, но и она пропала, — грузно покатился вниз по Прокошевскому проулку. Орина с Павликом переглянулись — и бросились за ним. Шар катился, набирая скорость и бормоча свое «кереметь», ребята бежали следом.

Внизу, за лесхозовской баней, Кереметь свернул в сторону болота, и не успели ребята десяток раз перепрыгнуть с кочки на кочку, как тяжеловес с ротой фрицев внутри, с бедолагами-псами, с немецким танком погрузился в торфяное месиво. Мелькнул свет фонарика внутри шара, осветив чье-то лицо с разверстым ртом, кулаки, пытавшиеся прорвать закругленную стенку, и ствол танка, который безостановочно палил, пытаясь пробить противотанковую мину, внутри которой вдруг оказался. Но все тщетно. Прожорливый колоб со всем содержимым быстро погружался в трясину. Скоро темные воды сошлись над ним, а на поверхность выскочили болотные пузыри, и болото сыто рыгнуло: кере-меть.

Ребята, чьи подошвы захлестнуло черной волной, повернулись и понуро побрели назад. Крошечку одно волновало: ей показалось, что женщина, которую она видела внутри шара, это… это… Нюра Абросимова, бабушка Павлика… Неужто те, кто был… убит: муж со свекровью, — ее не простили?! Но ей не хотелось говорить об этом…

И ночь наконец кончилась: из-за реки поднималось солнце в золотой рогатой каске.

…За лесхозовской баней Орина и Павлик свернули и пошли берегом реки, которая, казалось, кровоточила — так ярко разгоралась заря.

Вдруг Крошечка увидела зеленолиственную черемуху, росшую на самом краю обрыва, чьи корни с речной стороны обнажились и жалко повисли. А на дереве, лицом к реке висел… Геннадий Дресвянников.

— Опять он! — пробормотал Павлик Краснов.

Орина закусила губу: и занесло же их сюда… На этот раз Геша молчал. Может, спит? Ведь должен же он когда-нибудь спать?! Не сговариваясь, ребята мышками прошмыгнули мимо страшного дерева. Но крик Дресвянникова остановил их:

— Лиледарители!

Они остановились и обернулись: Геннадий висел боком — весенний сучок, все еще покрытый зеленью, выходил у него из живота. Да и сам Генка вроде как стал лиственеть: листва, точно щетина, пробивалась у него из щек, и обнаженные руки были покрыты не волосками — заостренными зелеными почками, и грудь. Дресвянников повернул к ним лицо с перекрученными, точно корни, мышцами шеи, с косящим глазом в зеленых ресницах и произнес:

— Я ждал вас! Нет, я вас искал. Долго я шел: по стерне, по дороге, по бревнам моста, вдоль реки… Мне трудно было: я совсем разучился ходить! Я вас встречал, я знал, что вы пойдете этой дорогой. Я забыл вам сказать… Это важно.

— Что же… что же ты хотел нам сказать? — спросила Крошечка, отводя взгляд: долго нельзя было смотреть в эти пронзительные черемуховые глаза.

— Ведь вы уж поняли, что это не совсем то место… даже совсем не то место, откуда вы пришли, так?

Ребята, смутившись, переглянулись: они еще не говорили про это — и одновременно кивнули.

— Не каждый может выйти отсюда. Не всякий может вернуться обратно — в нужное место. Даже если очень захочет. Есть такие, которые могут: если время еще не потеряно, если все, что им тут поручили, выполнено… Но чтобы вернуться, нужна карта… Только с помощью карты вы сможете…

Геннадий Дресвянников отвернулся от них — к реке, они видели теперь его темный профиль, отчеканенный на золотой медали солнца.

— И… и что же это за карта? — осмелился прервать молчание Павлик Краснов.

Дресвянников, чье лицо стало восторженным, отмахиваясь от них, торопливо договорил:

— Это не обычная карта, это карта личности. У каждой личности есть своя карта. Вам нужна карта дочери Ли-ли. — И, подняв ладони, очень похожие на листья, Дресвянников приветственно замахал восходящему светилу.

— А какая она из себя, эта карта? — спросил Павлик, и вдруг приподнял левую Оринину руку и развернул ее ладонью к Генке: — Не эта ли?!

Геша, не глядя, покачал головой:

— Нет. Я не знаю… Я ведь не шулер — в чужие карты заглядывать. Я все сказал, что знаю. Дальше вы сами. Идите, вы же видите, я занят, — брюзжал висевший, — я встречаю отца. У нас разговор о наследстве… Он одарит меня всем. Всем…кроме… кроме Ли-ли! — и Геша стукнул себя кулаком в грудь: туда, где рядом с сердцем находилась фарфоровая статуэтка.

Ребята медленно уходили; Крошечка оглянулась: черемуха Дресвянникова уже почти скрылась среди пожелтевших, терявших последние листья деревьев, вот мелькнуло противоестественно зеленое облако, готовое скрыться… И вдруг Генка закричал им вслед:

— Отыщете карту — будете до-ма-а-а! Будете дома — передайте Ли-ле… я ее жду-у-у-у…

Ему ответило волчье эхо.

Ребята, оставшись одни, осмелились поглядеть в лицо один другому: они так страшно изменились за эту ночь, что при свете дня едва узнавали друг друга. Крошечка решила, что Павлик Краснов не так уж и дурен: во всяком случае, у него умное лицо, грустные с изнанки глаза, он высокий — она едва доставала ему до плеча. Правда, в лыжных шароварах, штанины которых не доходили до лодыжек, и в тесном пиджаке, рукава которого стали длиной в три четверти, — он был смешон. Крошечка закусила губу, чтоб не расхохотаться. Ее юбка тоже стала короче — но не слишком, не мешало бы еще подкоротить. Орина, замешкавшись, тайком подвернула юбку так, чтобы открылись коленки. Ей не терпелось разглядеть себя в зеркале, и она предложила Павлику заскочить к ней, дескать, раз это не их дом… как выясняется, то нужно положить сумку на место, вдруг она понадобится хозяевам, когда… если… они вернутся. Павлик Краснов внимательно поглядел на нее и кивнул, сказав, что у нее глаза горят, как будто в ней заработала мартеновская печь.

Они поднялись по крутизне обрыва: этой тропкой ходили бабушка Пелагея Ефремовна и мать Орины, когда шли полоскать белье на Постолку. Но никто им встречь не попался.

Им не удалось незамеченными проскочить в избу Крошечки — на крыльце закрытого магазина собрались Злобины; Череп, углядев идущих, заорал: «Вот она Она!» — и работяги, видать, не потерявшие надежду заполучить Орину, сбежав по ступенькам, окружили ребят и с новой силой принялись уламывать девушку. Дескать, мы ведь все заработки тебе будем отдавать, ты только представь — не одна зарплата, а семь! Любая позавидует! Сама будешь деньгами распоряжаться… Что захочешь — то и купишь! В шелках, в бархате будешь ходить! Как сыр в масле будешь кататься! Ну зачем тебе этот пацаненок рыжий?! Что тебе с него? А после мы тебя взамуж выдадим: за какого-нибудь проезжего купца. Как ведь будет хорошо! А умрешь — похороним в подвальном помещении, все честь по чести. А, Орина?

Но Крошечка только качала головой, да и Павлик Краснов твердо отвечал «нет» на все соблазны: дескать, давайте по-другому рассчитываться. Тогда Прораб вздохнул и сказал, что коль по-другому, тогда, мол, вышивку давайте — вот и будем в расчете. Орина, хоть и жаль было, достала из сумки подарок тезки, — иголка вновь выскочила из шитья и повисла на долгой нитке, — протянула Бороде, и… ей показалось, что деревья на картинке превратились в высокий бревенчатый частокол, косоротая девушка исчезла из окна, козочки тоже не видать, а в широкие ворота поочередно входят… семеро Злобиных в спецовках!

Прораб выхватил вышивку, утер ею пот со лба, поплевал на ткань и воткнул иголку на место… Череп торопливо сунул Орине круглое зеркальце: дескать, держи-ко, на память! Она хотела отказаться — да не успела: вдруг работяги, один за другим, исчезли из Поселка, будто проскочили вслед за иголкой в черную дыру; видать, прошли тайным путем — с темной изнанки подшитого на живую нитку времени. Последним с глаз пропал Борода, а вышивка, мгновение повисев на чем-то вроде ладони, завилась трубкой — и тоже втянулась в какую-то сквозину расшитого болгарским крестом пространства.

Ребята вернулись наконец в избу; Орина сунула сумку в сундук, предварительно достав из нее обе больничные выписки, а также библиотечную книжку «Приключения Шерлока Холмса», которую они — в отсутствие дедушки Диомеда — надумали сдать. Затрапезную одежку Крошечка решила не снимать: дескать, хозяева на них не сильно обидятся, правда, дедушкину фуражку со скрещенными дубовыми листочками на околыше тоже положила на место. В зеркало при Павлике Краснове долго глядеться не стала: и так было ясно, что в красавицу она не выросла. Какая уж тут Милен Демонжо, даже до «Королевы Шантеклера» не дотянула! Хотела плюнуть в зеркало — да передумала. Непонятно только, что нашли в ней Злобины: прицепились, точно семь репьев! Она постаралась — пока Павлик выглядывал в окно — набить карманы плюшевой жакетки материной косметикой: может, с помощью пудры, туши, помады да лака для ногтей она станет милее…

Они завернули за клуб, поглядели: контора и склад все еще дымились, а директор Леспромхоза сидел на обугленном с одного конца бревне, подперев щеку рукой и тяжко задумавшись. Павлик Краснов крикнул:

— Полуэкт Евстафьевич, а дедушка Диомед не вернулся?

Вахрушев покачал головой и, подхватившись, пошел к ним, на ходу еще говоря:

— Ох, ребятушки-и! Что я наделал! Метиковая я трещина! Двойная заболонь! Закомлеватое я бревно! Тюлька дубовая!

— Что такое?! — удивился Павлик.

— Зачем вы себя так ругаете? — спросила Орина.

— А затем: ведь я сам лишил себя места! Можно сказать, взял — и сам себя подсидел. Кто его знает: может, не туда я дозвонился-то, куда надо! Может, Пургу враги взяли, может, они это мне велели мост построить за одну ночь! И вон что вышло — открыл я дорогу врагу… Едва ведь отбились! И вот сейчас вспоминаю — и кажется мне, что начальство по телефону вроде как с акцентом говорило… Тогда-то я не хватился: мало ли — может, вотяки наверху сидят али татары. А сейчас вот и думаю: а не немцы ли, в самом деле! А я скорей выполнять… Вернее, вы скорей выполнять — по моей указке.

— Злобины мост-то построили, — уточнил Павлик.

— Ну да, да. А вы их наняли. И вот теперь я — без конторы и без связи! Хуже оказался… всякой финляндской стружки! Да и Диомед, конечно, тоже не вернулся. Пойду и я, ребятушки, на «9-й километр»! Что мне тут сидеть — на пожарище-то… Сам пойду — и все, до сердцевины, разузнаю. Обойдусь без посыльных: без штукатурной и кровельной драни. Вот так я решил!

— Полнодревесно! — одобрил решение Павлик Краснов.

— Я тоже так думаю. Да, совсем забыл… А где ваши документы?

— Документы?! — удивилась Орина. — У нас нет документов…

Но Павлик, мигнув ей: дескать, не перечь, кивнул на выписки, которые лежали у нее в кармане, она, пожав плечами, подала их. А Вахрушев со словами «Вот как ведь чуял, всегда носил печать с собой, вот она и не сгорела» — вытащил из-за пазухи круглую печать, а следом жестяную коробку с крышкой, вроде как с ландрином, но не конфеты там хранились, а лежала пропитанная чернилами губка. Он помакал печать в губку, подышал на нее и, положив выписки на перила моста, поставил на них по знаку сгоревшей конторы.

— Ну что ж — прощайте! Не судите метиковую трещину строго…

И директор Леспромхоза торопливо, точно боялся опоздать, направился в сторону речушки Смолокурки.

Ребята топали по настилу моста, кое-где продавленному вражеским танком, как вдруг Павлик, шагавший с краю, подле самых перил, указал Орине на Язона, который подогнал свою лодчонку к одному из ледорезов быка и что-то там делал… Оба перегнулись через перила, чтоб лучше видеть.

Возле бревенчатого устоя лежал аккуратно сложенный городошной фигурой «колодец» динамит, а Язон уж поджигал запал… Ребята вскрикнули и в три скачка преодолели расстояние, оставшееся до правого берега.

Отбежали от моста, сколь успели — и рухнули на землю, прикрыв голову руками, а только что сданный объект бригады Злобиных уж взлетал на воздух, и горящие ошметки разлетались во все стороны. Когда Орина подняла голову, то увидела: перевозчик стоит в челне, отплывшем по течению, и, воздев весло кверху, орет:

— Больше не будете безнаказанно переходить с берега на берег!

Глава седьмая

ЭКЗАМЕН

Ребята постояли, поглядели за реку — на пустой Поселок (Крошечка приметила свой дом, возвышавшийся на угоре, он пристально глядел на нее двумя темными окошками, в третьем горел отсвет солнца, и изба казалось сказочной трехглазкой, один глазок которой не спал), знать, сюда им больше не вернуться, — и они, миновав пустошь, поворотили в переулок, ведущий к школе.

Курчум тоже пустовал — они уже не обсуждали это, принимая как должное. На месте ли будет библиотекарь — вот что хотелось бы знать!

Афина Ивановна Воскобойникова оказалась на своем посту; когда ребята достали книжку: дескать, брали, вернее дедушка Диомед брал, вот хотим сдать… — она разулыбалась: дескать, ох, ведь молодцы какие! Не на них записана книга — и нате вам: вернули! Библиотекарша полистала томик — нет ли какого урона, нахмурилась, заметив следы от сгибов на уголках, но Орина поторопилась сказать, что это до них так было, а они страниц не загибали.

— Ну хорошо! Будем считать, что в целости и сохранности книжка, — и Афина Ивановна, найдя формуляр Широбокова Диомеда, вычеркнула запись. Они медлили, и библиотекарь, оторвавшись от журнала «Человек и закон», в который уставилась, спросила:

— Что-нибудь еще?

— Ay вас нет ли… каких-нибудь карт? — неуверенно спросил Павлик Краснов. — Нам бы только взглянуть…

— Какие карты вам нужны? Географические?

— Мы и сами не знаем, — пожала плечами Орина и брякнула: — Нам карта личности нужна!

Библиотекарша пожала плечами: дескать, не знаю такой, дескать, про роль личности в истории я слыхала, про культ личности — все слыхали, а вот про карту личности — не знаю… Хотите-де пойдите в подсобку, там полно всяких наглядных пособий, может, чего и углядите.

— Есть там и карты, — продолжала Афина Ивановна, — разные: и географические и исторические! Только смотрите аккуратно: ничего не роняйте и все возвращайте на свои места!

Ребята с готовностью покивали, и Орина повела Павлика в подсобку — она помнила, что комнатенка находится рядом с кабинетом немецкого языка.

Павлик Краснов снял со стены подвешенную кипу карт: поверх всех та, где два шара неравномерно расчерчены на окрашенные в разные цвета страны. Перебирая листы, он бормотал:

— Политическая карта мира — не годится, физическая карта мира, так… карта часовых поясов, а вот карта звездного неба — тоже наверняка не то… Карта почв, ландшафтная карта, карта рельефа, карта растений… Все не то, не то и не то…

В это время Орина, сев за поломанную парту спиной к нему, глядясь в зеркальце, которое подарил ей Череп, второпях меняла свою внешность. Задрав подбородок и вытаращив глаза, измазала ресницы черной щеткой, вроде карликовой зубной, выпятив губы, намазала их коралловой помадой и облизала, принялась покрывать ногти вонючим лаком под цвет зари… А Павлик Краснов отыскал за шкафом карты размером поменьше — по истории, это были карты великих сражений, начиная с Пунических войн и заканчивая Отечественной войной 1941–1945 годов, с широкими овальными стрелками разных цветов, которые указывали направления главных ударов, наступления с флангов, кольца окружений и т. п., но все они к Орине не имели, казалось, никакого отношения.

Только успела она покрасить ноготь на большом пальце неудобной правой руки, как вдруг увидела в окошко, что в ворота школьного двора въезжает мотоцикл с коляской. Орина насторожилась. Мотоциклист, сняв ногу с педали, соскочил на землю, стащил шлем с головы — и оказалось, что это… Милиционер из Пурги, тот самый, что поручил им расследовать убийство Орины Котовой! Крошечка указала Павлику на Милиционера: дескать, а вдруг да он чего подскажет — насчет карты личности… И еще Милиционер обещал награду, если они раскроют убийство и уложатся в три дня, а они раскрыли — и уложились с лихвой! Пускай теперь держит слово!

Павлик Краснов кивнул, и они, оставив — он карты боев, она покраску ногтей — выскочили в коридор. Но тут прозвенел звонок — и из всех распахнувшихся дверей, одновременно ударивших ручками в штукатурку, хлынули… школьники?! Орина и Павлик, невольно вскрикнув, остановились. Ученики оказались до того малы ростом, что, вздумай кто-нибудь окликнуть сейчас Орину домашним именем Крошечка, такого человека просто подняли бы на смех! Самые большие ребятишки, правда, достигли роста обычных первачков, но остальные… Это были, в основном, младенцы до года, правда, попадались и ребятки постарше: между годом и семью. Причем и месячные крохи вполне сносно бегали, и вообще — вели себя так, как от роду положено всякому порядочному школьнику, вылетевшему с урока на переменку, то есть орали, ставили товарищам подножки, гонялись друг за другом, устраивали игру в чехарду и прочая, и прочая.

Но тут, приглядевшись, Орина увидела нечто такое, от чего накрашенные ее ресницы дотянулись до бровей… У самых стен коридора, видать, опасаясь, чтобы их не задавили ребята постарше, катились какие-то Покати-горошки, имевшие едва уловимый переход от туловища к голове — ни рук, ни ног у этих горошков не имелось. Были тут и ребятишки побольше ноготка: мальчики-с-указательный-пальчик и девочки-с-мизинчик, эти по строению тела напоминали снеговиков — те же округлые наросты на месте рук и ног. Но дети чуть повыше пальца уже полностью были похожи на людей — за исключением шуточных размеров. Они бежали, перепрыгивая через неуклюже передвигавшихся младших собратьев. Ну а те детишки, что имели рост с локоток первоклассника, с полным правом бежали среди прочих школяров.

Вся малышня, независимо от величины, была одета как полагается ученикам: девочки — в коричневые платьица с пришивными белыми воротничками и белые фартучки (видать, был какой-то праздник), мальчики — в мышиного цвета ворсистые костюмчики, под которыми белели строгие рубашки, правда, у многих полы рубашнёшек уже выбились из брюк и болтались на манер фалд. У самых маленьких на левой стороне груди горели крохотные октябрятские звездочки, у тех, кто постарше, были повязаны на шее шелковые красные галстуки. Правда, обувь у многих из тех, кто имел ноги, была странная: пинетки. Иногда с помпончиками.

Завидев Орину с Павликом, которые, точно две береговые скалы возвышались в коридоре, заполнявшемся темными, в белой и красной пене, волнами, — передовые школьники с воплем «Мама, папа!» кинулись к ним. А остальные с визгом последовали за пионерами. И на лицах детишек было написано до того странное выражение, что девушка с юношей, развернувшись, кинулись к спасительным дверям библиотеки, в которые упирался коридор. Двойные двери распахнулись — из них вышла Афина Ивановна и одним поднятием руки остановила волну наступления.

— Ребята, ребята! — строго сказала библиотекарша. — Это вовсе не мама и папа… Это такие же дети, как вы… Они только с виду… взрослые… Они, как бы это сказать, акселераты, вот! Но в отличие от вас, ребята, эти двое в школу ни одного дня не ходили, так что вы все куда умнее этих дылд…

Орине с Павликом она с укоризной шепнула:

— Те, кто к нам попадают, уже не растут… Совсем. Не то что некоторые…

— Тетенька, достань вор-робушка! — задорно крикнула одна из девочек, росточком будучи Орине по колено.

А какой-то отважный Покати-горошек, прокатившись среди множества ног, выскочил к самой суконной боте Орины и что-то запищал… Она присела и протянула ладонь, на которую Покати-горошек тотчас закатился, и когда девушка осторожно поднесла его к уху, то услыхала:

— Сколько будет, если к одной маме и одному папе прибавить одного ребеночка, а после столько же отнять?

— Горохов! Тебя еще не хватало! — прикрикнула Афина Ивановна, тоже придвинувшая ухо к ладони Орины. — Оставьте гостей в покое! Они еще малы отвечать на такие сложные вопросы… Ну а тебя, Каллиста, это больше всех касается! — обратилась она к задорной девчушке. — Гляди: вон пришли по твою душу!

Школьники разом обернулись: с того конца коридора на цыпочках — видать, боясь нечаянно раздавить своими сапожищами кого-нибудь из ученической мелкоты, — шагал Милиционер.

Зазвенел звонок, и школьники побежали и покатились по классам. Библиотекарша задержала метнувшуюся в сторону погрустневшую Каллисту: дескать, а ты куда?! Ты, моя дорогая, останься!

А Орина, присев, спустила с ладони отважного Горохова, который, как болванчик, покивав намечающейся головкой, упал на бок и так, бочком, куда-то покатился.

Положив руку на плечико маленькой ученицы, — для чего ей пришлось перекоситься, — Афина Ивановна разговаривала с Милиционером. Тот спрашивал: дескать, ну, как она себя ведет? Как учится? Не убегает больше?

— Да как сказать, Антиох Антонович…

— Как есть, так и скажите…

— Последнее время посещает занятия. И вроде вести себя стала получше. Не пререкается, никого не задирает. С учителями не спорит. Вы ведь знаете, у нас преподают наши же бывшие ученицы, показавшие хорошие успехи в учебе, но, как бы это сказать, авторитет их у детей не слишком высок… Ну, вот она на этом и играет. И что скрывать: убегала, на той неделе еще совершила побег… Бежит — не удержишь! Не знаю, что уж ее там так привлекает… Медом, что ли, намазано?! Ей ясно же дали понять: она там лишняя… — и библиотекарь попыталась почесать голову, до которой сквозь нарост высокой башни, видать, трудно было докопаться — и пара шпилек вывалилась из ее могучей прически.

— Ну, Афина Ивановна, если опять побежит — обращайтесь к нам, — говорил Милиционер, влюбленными глазами глядя на библиотекаря. — Ежели ей так неймется, заберем к себе, будет сидеть взаперти в детской комнате милиции. Ведь вот от горшка два вершка — если не меньше, — а уж состоит у нас на учете… Посидит немножко — дак одумается. Как, Каллиста? — присел Милиционер перед крохой на корточки. — Не побежишь больше?

Девочка, все это время завязывавшая и развязывавшая тесемки чепчика (она была в школьной форме, но на голове у нее красовался младенческий чепчик, отороченный кружевом, а ноги были обуты в лиловые пинетки), пожала плечами:

— Может, и не побегу… Не знаю.

Афина Ивановна покачала головой:

— Ведь мы о тебе же заботимся, Каллиста! Хотим как лучше — чтобы ты стала полноценным и полноправным членом нашего общества. Чтобы ты выучилась, человеком стала…

— Никогда я не стану человеком! — закричала маленькая ученица. — Никогда, — и, вывернувшись из-под пальцев библиотекаря, побежала прочь.

— Каллиста! — закричала вслед ей Афина Ивановна. — Остановись! Если опять убежишь, лучше не возвращайся… Назад не приму!

Девочка замедлила бег и в конце коридора, ведущего на улицу, остановилась, опустив головенку, обернулась и крикнула:

— Думаете, мне больно нравится бесприютным духом скитаться?.. Я, может, душу продала, чтоб учиться в вашей школе, а вы… Эх, вы! — свернула к какой-то двери, постучала и вошла в класс.

— Ой, как тяжело с ними, Антиох Антонович! — вздыхала библиотекарь. — Не приведи господь! Никто ведь не хочет работать в этой школе: я тут и за директора, и за завуча, и за техничку, и библиотека на мне. Ужас! Иной раз, добреду до постели-то — и так и рухну!

— А я что говорю: бросали бы вы это дело, дорогая Афина Ивановна, и шли бы за меня замуж…

— Ах, милый Антиох Антонович, — поправляя башню на голове, заворковала библиотекарь-директор-завуч-техничка, — А что ж с ними-то будет? Как же я их-то брошу?! На кого? Мало родители обошлись со многими из них, как… как пара парок: как Нона с Мортой. Так тут я еще… Мы, Антиох Антонович, не можем думать только о себе, нас с вами поставили на наши должности не для того, чтобы мы… увлекались…

Тут Орина, — ребята деликатно дожидались своей очереди на прием к Милиционеру в сторонке, у окна, — увидела, как из высокой прически женщины вывалился, вместо шпильки, один из Покати-горошков, кажется, тот самый Горохов; скатившись по затылку и спине, зависнув на краю юбки и едва не угодив в ловушку сапога, сверзился на грязный пол (знать, техничкой Афина Ивановна была никакой) и спрятался под плинтусом, время от времени высовывая оттуда крохотный язычок.

Ни Афина Ивановна, ни Милиционер ничего не заметили. Орина прыснула, а Антиох Антонович, который вопросительно поглядывал в сторону ребят, явно их не узнавая, наклонился к уху библиотекаря-директора-и так далее и что-то зашептал. Тогда ребята решили, что настало время расставить все точки над «i», и, подбежав, перебивая друг друга, поведали про то, как было раскрыто убийство Орины Котовой… Ну а, дескать, если есть вопросы касательно их сверхскоростного взросления и непомерного роста, то обращаться нужно не к ним, они сами не в курсе, как так получилось…

Милиционер поцокал языком и со словами «ну что ж, делать нечего: назвался груздем — полезай в кузов» и «ура! награда нашла своих героев», вытащил из кармана… печать, на которую подышал и вопросительно уставился на ребят:

— Что ж вы, доставайте свой документ…

Орина, тяжко вздохнув, — она уж представила, как будет смотреться на плюшевой жакетке медаль, — протянула больничные выписки, на которых Милиционер тщательно оттиснул по печати Пургинского районного отдела внутренних дел.

Афина Ивановна от избытка чувств захлопала в ладоши и воскликнула:

— Ах, вот вы какие!.. Задания выполняете! Через речку туда-сюда шныряете… Ну, что сказать: вы сильно выросли в моих глазах! Герои, просто герои! Увидев, как вас вытянуло, я поняла, что вам приговор еще не вынесен. (Те, кто приговорен, я, кажется, говорила, уж не растут.) Что-то они долго тянут с вами… Обычно-то все быстро решается: приговор особой тройки — раз-два, и готово! Дел-то немеряно… А вам вон как повезло, все дороги перед вами пока что открыты: можно пойти, а можно вернуться… А знаете что, — коль вы опять тут оказались и такими, можно сказать, взрослыми людьми, — нынче у нас экзамены: приглашаю вас в комиссию! Выглядите вы вполне авторитетно… для членов экзаменационной комиссии. Бредников-то давно согласился… Как, Антиох Антонович, не забыли? Не передумали? — повернулась она к Милиционеру.

— Ну что вы… Для меня большая честь… так сказать, присутствовать… Молодое поколение, и все такое прочее…

— Ну, вот и отлично! А вы, ребята, конечно, согласны? — с нажимом на слове «согласны», спросила Афина Ивановна.

И Орина вынуждена была кивнуть — одновременно с Павликом.

А Покати-горошек Горохов покатился вдоль плинтуса — и закатился в щель под ближайшей дверью.

— А… где живут ваши ученики? — спросила Орина, проводив взглядом веселую горошину.

— Как где? Прямо здесь, в школе, — и директор-библиотекарь ткнула пальцем в потолок. — В мансарде расположены спальни. Пойдемте покажу… Как членам комиссии вам, конечно, не мешает узнать, как существуют наши дети… Это мое упущение… Как я сама не догадалась предложить вам! Пойдемте, пойдемте…

Пока поднимались по лестнице с крайне частыми ступеньками, — так что приходилось семенить, — ребята попытались выспросить Милиционера, не слыхал ли он чего о карте личности, но Бредников покачал головой, после подумал и предположил: дескать, у каждой личности свои отпечатки пальцев, так, может, о них и идет речь… Эти отпечатки вполне могут называться картой личности!

Орина поглядела на кончики своих пальцев, полускрытых навесом лакированных ногтей: выходит, у нее целых десять карт… А если на ногах пальцы посчитать, так все двадцать… Павлик Краснов, судя по выражению его лица, был тоже в большом сомнении.

— Дресвянников сказал, что карту надо искать, — шепнул он, — а твои пальцы всегда при тебе.

Но Антиох Антонович, подняв указательный палец, воскликнул:

— Оттяпываешь перст — и на границе предъявляешь документ! Вот вам и карта личности!

Орина невольно сжала пальцы в кулаки, но, подумав, решила, что Милиционер шутит.

Афина Ивановна указала налево: дескать, тут у нас спальни девочек, а направо — мальчишеские спальни. Вошли в одну из комнатенок, которая оказалась похожа на больничную палату — столько в ней стояло коек: и больших, и маленьких, самой разной величины. На квадратном столе обычных размеров была устроена кукольная спаленка: в ряд стояли совсем уж шуточные кроватки — для Покати-горошков. Орине хотелось спросить: «Уж не отсюда ли выкатилась та горошина, на которой спала Принцесса-на-горошине и которая так страшно ей мешала…» — но передумала. А директриса-библиотекарь, подняв одну из кроваток на ладони, с азартом говорила, что всю малогабаритную мебель — есть еще столики, стулья и шкафчики, а в классах — парточки — за одну ночь сработала бригада Злобиных, дескать, спасибо им огромное, выполнили такой сложный заказ, и ведь все совсем-совсем как настоящее… Не Злобины — а просто Левши! Училась бы тут блоха — и ту бы подковали!

Афина Ивановна оглядела весь ряд мизерных кроваток и сама себя спросила:

— А где ж спичечный коробок Горохова? Дело в том, — принялась объяснять директриса, — что Горохов, как привык спать в коробке и задвигаться крышкой, так и продолжает поныне… Так прямо на спичках вместо матраса и дрыхнет — тоже мне Рахметов! Ни за что не захотел менять коробку на настоящую кроватку с матрасиком, такой упрямый! Ну ладно, мы это выясним: куда он задвинул свою коробчонку!

Павлик Краснов, поглядев в косое окошко на открывшуюся даль — отсюда виден был кусок пустоши за Курчумом и извив Постолки, — спросил:

— А… как же эти… враги? Не беспокоят?! Не нападают на вашу школу… по ночам-то?

Афина Ивановна нахмурилась и сказала: дескать, существует договор, согласно которому школа и прилегающая территория — а проще сказать, школьный двор — выделены в особую зону, которая находится под защитой, как бы это сказать… высоких сил, стоящих над схваткой. Противоборствующие стороны договорились об этом очень давно, и договор пока что не нарушался.

— Другой вопрос, — продолжала она, — что с наступлением сумерек ребята не могут покидать территорию школы… Это… это не совсем безопасно… Но зато весь день — наш! Мы ходим на экскурсии по родным местам, в турпоходы, обошли все поля, были в селе, изучали деревенский быт… в отсутствие хозяев… Главное — вовремя вернуться! Да и, строго говоря, есть детское время, и все оно в нашем распоряжении… А есть время ночи, когда полагается спать… Еще и потому так опасны побеги, которые совершают некоторые наши подопечные — нарушители дисциплины: ведь, случается, они не успевают вернуться в школу до сумерек…

— А… Пурга что — взята? — обратилась Орина к Милиционеру.

Антиох Антонович отвечал, что все как обычно: днем город наш, по ночам — их!

Но тут зазвенел звонок, и все спустились из жилых помещений в учебные: Афина Ивановна, точно флагманский корабль, рассекала волны учеников, остальные члены экзаменационной комиссии следовали за ней.

Из кабинета биологии, куда привела их директор-библиотекарь, выскочили последние ученики, некоторые, точно муравьи, тащили один портфель впятером, а Покати-горошки зайцами ехали в чужих портфелях. У стены стоял ряд парт обычного размера, за ними, видать, сидели семилетки, рядом тянулся куда более длинный ряд парт, раза в два меньших, чем первые, за ним еще более длинный ряд парт, меньше обычных раза в три, и т. д. И на подоконниках спиной к солнцу стояли совсем крохотные парты-столы — с углублениями для Покати-горошков. Директриса горделиво указала на эти разнокалиберные ряды: дескать, это то, о чем я вам говорила: дело рук бригады социалистического труда. Члены комиссии покивали.

Учительницей биологии оказалась обычная по росту и мордахе первоклассница, правда вместо косичек на затылке девочки торчала дуля, и одета она была по-взрослому: в строгий темно-синий костюм — пиджак (тонкая шейка торчит из воланов кремовой блузки) и прямая юбка ниже колен.

— Как прошел урок, Наталья Ильинична? — осведомилась Афина Ивановна.

Наталья Ильинична страшно покраснела и, время от времени тяжко вздыхая, принялась отвечать:

— Ну… урок прошел хорошо. Три пятерки поставила и две четверки — за законы наследственности Менделя. А Дарвина, представляете, некоторые стали опровергать: выстроились, как на физкультуре, по росту, мол, поглядите-ка на нас… Мол, во внутриутробном развитии человек не проходил все те стадии, которые помещены в учебнике… Ну и что… А Дарвин, может, по-своему на них смотрел… У него свой взгляд на вещи — что ж теперь, из учебника страницы вырывать…

— Кто это страницы вырывал из учебника?! — разгневалась библиотекарь.

— Да нет, — испугалась Наталья Ильинична, — это я в переносном смысле говорю… А страниц никто не вырывал… Я говорю, что ж теперь, Дарвина выкинуть из учебников, что ли?! Столько лет учились по нему, и нате вам!.. А Горохов, Афина Ивановна, опять на урок опоздал, и руку он никогда не поднимает… ну, это простительно — раз у него нет рук, но когда я его к уху подношу, чтоб услышать ответ, ведь он вместо того чтоб урок отвечать, ведь он, знаете что… ведь он…

— Что, что — он?..

— Выражается… — шепнула, багрово покраснев, учительница. — Я до моих лет дожила, а таких слов не слыхала! Откуда он только нахватался — в его-то возрасте!.. Я его в угол поставила, а он со злости закатился под плинтус, пришлось его оттуда веником выметать… Такой неслух, Афина Ивановна! Просто никакого с ним сладу!

Тут учительница послюнила палец, и, задрав подол, принялась смачивать расцарапанную коленку, — и Орина заподозрила, что длинная юбка призвана скрыть дефект, никак не идущий к званию учительницы… Что и подтвердила Афина Ивановна, которая сильно нахмурилась и, наклонив к биологичке свою башню, строго сказала:

— Наталья Ильинична… одерните юбку… Опять вы после уроков в догоняло играли с учениками… Опять упали… Опять все коленки у вас сбиты…

Глаза бедной учительницы наполнились слезами, но директриса-завуч уже кивнула ей:

— Хорошо-хорошо, идите, Наталья Ильинична, и принесите цветы для экзаменов… Помните, где вазы? В кабинете директора, в левом шкафу… Да смотрите не разбейте, у нас больше ваз-то нету…

Когда учительница, радостно закивав, вприпрыжку выбежала из класса, Афина Ивановна, покачав вслед ей головой, объяснила комиссии:

— Дело в том, что Наталья Ильинична у нас первый год преподает, молодой специалист, выращенный, так сказать, своими руками… А где брать кадры? Кадров-то нет… Вот и приходится лепить из того, что есть под рукой… Семилетки — это ведь вполне уже сложившиеся личности, стоят на самом пороге младенчества, того гляди бы перешагнули этот порог и стали отроками и отроковицами… Ну ладно, про это не будем. Это не в нашей компетенции, так ведь, Антиох Антонович?

— Поступки начальства подчиненные не обсуждают! — подтвердил Милиционер.

— Да, да, да! А отроки — они уж не у нас учатся, для них — другая школа, в Пурге, так что… Так что…

Тут в класс ворвались ученики, как муравьи, вдесятером тащившие по стулу: дескать, нас Наталья Ильинична послала. Стулья приставили к уже имеющемуся, комиссия тотчас уселась на них, прибежала еще одна девочка-учительница, с пачкой заготовленных билетов: это были разрезанные на кусочки листы бумаги. Афина Ивановна разложила их на длинном столе пустой стороной кверху. Потянулась процессия из учеников, во главе с Натальей Ильиничной, каждый тащил кто хрустальную вазу, наполненную водой, кто белые хризантемы с засохшими листьями — вазы, облив часть билетов, поставили на стол и сунули в них цветы, которые стали потихоньку осыпаться. Афина Ивановна подозвала маленькую учительницу биологии и, наклонившись к ней, шепотом спросила:

— Получше цветов не могли найти? Где вы их взяли, с кладбища, что ли, стащили?

Наталья Ильинична вспыхнула и сказала: дескать, это не ворованные цветы, а ее собственные, ей преподнесенные… А то, что они немножечко повяли, так ничего страшного, сейчас она аспиринчику в вазы бросит…

Наконец все было готово к приему экзаменов: комиссия — с краю присела крайне взволнованная Наталья Ильинична — укрылась за белыми букетами, песочными часами, глобусами, весами для взвешивания реактивов, колбами, ретортами, микроскопами и т. п. Директриса выглянула в коридор, пригласила первую пятерку учеников, и дело пошло: школьники по очереди тянули билеты и, переворачивая, говорили номера…

Пока ребятишки, рассевшись кто куда, готовились к экзамену, что-то быстро строча на листочках, почесывая в голове, куда-то заглядывая, Орина принялась глазеть в окошко, где вдали посреди ровного поля темнел страшный Курчумский лес; после со скуки принялась изучать лозунги на стенах (чередующиеся с портретами ученых-естественников): «Партия — наш рулевой», «Пионер — всем ребятам пример!», «Октябрята — смелые ребята!», «Устами младенца глаголет истина, языком эмбриона говорит Бог!», «Учиться, учиться и учиться!», подпись — В. И. Ленин.

Друг за другом пошли отвечающие — и Орина узнала очень много нового: о делении клетки, о составе ядра, о цепочке ДНК, об анатомии человека. Они с Павликом, выслушивая ответы младенцев и этих, других… только глазами хлопали. Хорошо, что оценки ставили в основном Афина Ивановна и Наталья Ильинична.

Последней в класс вошла Каллиста, так и не снявшая чепчик. Директор-библиотекарь выглянула за дверь: дескать, а где Горохов? Он что — не собирается биологию сдавать?!

— Яблоков а, ты его не видела?

Орина, услыхав фамилию Каллисты, к которой обращалась Афина Ивановна, вскрикнула. Председатель комиссии повернулась к ней, после к девчушке и, что-то заподозрив, спросила:

— Разве вы были раньше знакомы?!

— Нет! — в один голос воскликнули обе, и директриса успокоилась: дескать, ну коль так — тогда ладно, а то-де родственные и прочие связи могут сыграть злую шутку с кем-либо из сторон.

— А члена комиссии я попрошу держать себя в руках, — выговорила она Орине, которая бодро ответила, что в дальнейшем этого не повторится.

Но когда Афина Ивановна отвернулась, она пихнула Павлика Краснова в бок: дескать, ты слыхал — это ведь, это ведь… выходит, это моя двоюродная сестрица! Павлик кивнул: понял! Директриса же делала теперь выговор воспитаннице:

— Каллиста, ты очень плохо влияешь на младших… И Горохов тому пример!

— Каллиста, Каллиста! Чуть что — сразу Каллиста! — надулась девочка.

— Ладно, Яблокова, хватит пререкаться! Тяни билет — и садись готовиться!

Каллисте достался билет № 1. Председатель комиссии покачала головой: дескать, ну и везет же тебе!

— Как утопленнице! — подтвердила ученица.

— Уж первый-то билет ты должна была выучить?!

— Да выучила я… — мрачно отвечала крошечная школьница, севшая за последнюю парту среднего ряда.

Но тут случился небольшой казус: Афина Ивановна, время от времени чесавшая голову под вавилонской башней, в очередной раз сунув под нее руку, умудрилась свалить сооружение, которое удерживалось на двух последних шпильках… Волосяная башня рухнула на стол, опрокинув вазу с цветами, а из башни выпал раскрытый спичечный коробок — спички рассыпались, и за одну из них, точно за сук, зацепился… Покати-горошек Горохов, чье положение было плачевно: он запросто мог утонуть в потоке подкисленной аспирином воды… Афина Ивановна, чьи немытые короткие волосы, торчавшие в разные стороны, оказались на всеобщем обозрении, вскрикнула — и прикрыла голову руками.

Орина выхватила из воды бедолагу Горохова и поднесла на ладони к уху: он проявлял явные признаки беспокойства.

— Коробка! Моя коробка! И мои спички! Достань их! — орал Покати-горошек. — Это единственная память о моей матери! Она курила, она со мной в дым играла… Было — умопомрачительно! И это — ее спички, матушкины! Каллиста принесла из Потусторонья! Достань же!

Орина, сунув Горохова Павлику, выудила из воды раскисший спичечный коробок и одну за другой — спичинки. А пока она этим занималась, Афина Ивановна, схватив со стола чужие волосы, выбежала из класса, а вернулась с тряпкой и уже вполне причесанная, правда без башни. Когда техничка-директор вытерла лужу и, независимо выпятив грудь, заняла председательское место, Милиционер, сидевший по правую руку от нее, шепнул, что ей так даже лучше…

— Куда лучше! И голове легче, дорогая Афина Ивановна… — продолжал нашептывать Бредников, отчего директриса покраснела, в точности как маленькая учительница.

Приосанившись, Афина Ивановна отыскала глазами нарушителя, который прятался за большим пальцем Павлика Краснова:

— Эх ты, шут гороховый! Ведь вот чуть в луже не утонул! А мечтает стать капитаном, — сообщила она членам комиссии и опять уставилась своим огромным реснитчатым глазом на беднягу Покати-горошка: — Устроил гнездо в моей прическе! О-очень смешно! Уверена, что без Каллисты Яблоковой тут не обошлось!

Каллиста, распластавшись на задней парте, делала вид, что произошедшее ничуть ее не касается и она страшно занята: вовсю строчит ответ громадной — длиной в половину своего роста — ручкой.

— Ладно, тяни билет, Горохов! — милостиво кивнула директриса.

Покати-горошек тотчас выскочил из ладони Павлика на стол и закатился на один из кусочков белой бумаги. Афина Ивановна, перевернув билет, сообщила номер, а Горохов, точно мячик на веревочке, принялся подскакивать до уровня носов экзаменаторов, всем своим видом выражая готовность отвечать.

— Знаешь ответ на оба вопроса?! — воскликнула пораженная Афина Ивановна, и Горохов заскакал того пуще — так что у Орины зарябило в глазах.

А Наталья Ильинична, заглянув в билет, одобряюще закивала Покати-горошку: дескать, и впрямь вопросы достались легкие…

Каждый из членов комиссии по очереди подносил Горохова к уху, порциями выслушивая ответ. Орина, из доставшейся ей части, с изумлением узнала, что собака — плацентарное млекопитающее, относится к отряду хищников семейства псовых. Что у собаки имеются те же чувства, что у человека, правда одни развиты сильнее, чем у двуногих, другие — слабее, а некоторые — точно так же.

— Например?.. — спросила Афина Ивановна, придвинув свое оттопыренное ухо к ладони Орины. — Приведи примеры, Горохов…

— Вот, например… У собак слух лучше, чем у нас… Гораздо лучше, потому что овчарки улавливают даже ультразвук… Еще у них такое обоняние, что куда там нам! Овчарка учует тебя за километр! А натасканная овчарка найдет след именно того, кого она ищет! Но зато все собаки — дальтоники: не различают красный и оранжевый цвета! Еще некоторые собаки, точно волки, любят петь хором! Они та-ак по ночам воют, Афина Ивановна, вы себе не представляете!

— Представляю! — нахмурилась директриса. — А тебе по ночам спать надо, Горохов, а не слушать… кто там чего воет…

Дальше Покати-горошек перешел в руки Павлика Краснова, а потом перекатился в ладошку Натальи Ильиничны. Все члены комиссии, не сговариваясь, поставили Горохову «5». И тот с гордым видом выкатился из класса, получив в полное свое распоряжение мокрый коробок со спичками, который вызвалась выставить вслед за ним в коридор Каллиста Яблокова.

Афина Ивановна тотчас пригласила ее отвечать: дескать, сколько можно готовиться, все уж устали…

— И некоторым членам комиссии надо успеть до сумерек покинуть пределы школы, — говорила директор-библиотекарь-завуч-техничка. — Так что, моя милая, давай…

Каллиста Яблокова, с трудом подвинув взрослый стул, чтобы оказаться напротив Орины, вскарабкалась на него и свой ответ адресовала в основном ей, лишь изредка обращаясь к остальным экзаменаторам.

— Билет номер один, — начала маленькая ученица, чей чепчик едва виднелся из-за края стола, — вопрос также номер один: «Что такое смерть?». В биологии смерть трактуется как прекращение жизнедеятельности обособленной живой системы, сопровождающееся разложением белков и других материалов, из которых и строится эта система… Другой вопрос, что в остатке. Всех, насколько я понимаю, больше всего и волнует, что будет с этим остатком, который именуется душой. Меня же интересует другое: можно ли считать смертью то, что происходит с существом, которое не сделало ни единого глотка воздуха сверх того, что ему досталось в утробе? Смерть ли это — или это можно назвать каким-нибудь другим словом? Не было жизни — значит, нет и смерти. А что же тогда? Сразу бессмертие?! Воскрешение — без вопросов? Или — осуждение, тоже без лишних вопросов? Вот я стою перед вами: простая смертная девочка, которой почти что удалось родиться… Но ведь почти что — не считается! Платон в диалоге «Тимей» говорит: «Естественная смерть безболезненна и сопровождается скорее удовольствием, чем страданием»…

Павлик Краснов, как и Орина, слушавший с раскрытым ртом, наклонился к Афине Ивановне и шепнул:

— Как ведь они у вас говорят! Заслушаешься…

Но Каллиста услыхала и съязвила: дескать, а вы, конечно, думали, что мы тут все до одного картавые да шепелявые, убогие да умом тронутые… Так, дескать, нет! И продолжила:

— Возвращаюсь к билету… Платону, конечно, виднее… А вот пригласить бы его к нам на классный час… а заодно и учителя его — Сократа… Мы бы тогда и спросили, как было с ними самими… Впрочем, как умирал Сократ, нам известно, Платон описал его последний день в диалоге «Федон», а вот как было с самим Платоном?..

— Ну, можно попытаться пригласить… — подумав, кивнула Афина Ивановна. — Платон ведь и основал школы как таковые, и даже библиотеки в них завел… У нас, конечно, не академия и даже не гимназия, но все же… Напишу заявление в районо, они отправят запрос в вышестоящие инстанции. Хотя сразу говорю: наверняка ничего обещать не могу…

— Хорошо бы тогда и Марию-Антуанетту позвать с Людовиком XVI! — воскликнула разлакомившаяся школьница. — Пускай и они нам расскажут о своих ощущениях… Кстати, король сам улучшил новейшее изобретение врача и депутата Учредительного собрания месье Гильотена — гильотину, собственноручно исправив на чертеже полукруглое лезвие на косое. Каков рационализатор! Его бы к отцу моему на завод, цены бы ему не было… Потом Людовик на себе и проверил усовершенствованное изобретение… Летчик-испытатель… Правда, никто не знает, одобрил ли он… вот бы и спросить его! А через полгода и королеве представился случай, так сказать, вплотную познакомиться с «Мадам Гильотиной»… Говорят, на Марии-Антуанетте чепчик был… точь-в-точь как у меня, и лиловые туфельки, — и Каллиста, задрав ногу, показала свою пинетку. — А впрочем, я и сама… как испытавшая, как потерпевшая… и лицо, так сказать, причастное… могу всем заинтересованным лицам рассказать об ощущениях… хотя с Гильотиной познакомиться, каюсь, не довелось, зато с поленом, — из которого, по мнению некоторых народов, сотворили первого человека на земле, — коротко, очень коротко познакомилась… Насильственная смерть, говорю всем неосведомленным лицам, отвра-ти-тель-на! В ней, уверяю вас… никакого удовольствия нет… Это… это…

Директор-библиотекарь, которая уже несколько раз пыталась прервать ответ ученицы постукиванием указки по столу, наконец не выдержала, вскочила с места и воскликнула:

— Яблокова! Каллиста! Прекрати! Куда-то тебя заносит не туда… У нас же не урок истории! А королевская чета уж точно откажется ехать в такую дыру, как наша. Даже и приглашать не стану! И попрошу: поближе к нашему предмету— биологии…

— Куда уж ближе…

— Приведи какие-нибудь примеры, что ли… Из действительности. Из нашей действительности!

— Хорошо. У меня два примера… Только они из будущего, ничего?..

— Ну, если ты, как Ленин, провидишь вдаль… тогда пожалуйста! — осуждающе воскликнула председатель комиссии.

— Пример первый. Я расскажу, как умрет мой отец, — твердо отвечала девочка. — Недавно мои родители… мои так называемые родители… получили квартиру в пятиэтажном доме — в будущем такие дома назовут хрущобами. Но сейчас они очень гордятся тем, что живут не в деревенской избе, а в городской квартире: с балконом, ванной и туалетом. Но скоро мой отец, Вениамин Яблоков, передовой рабочий завода «Буммаш», сопьется. Когда моя мать уедет отдыхать на юга, он утащит из дома холодильник «Орск», телевизор «Рекорд», проигрыватель «Сириус» — и все пропьет. Мать будет скандалить — она не из тех, кто молчит, он снова поднимет на нее руку — но уж на этот раз она не стерпит. Она вызовет милицию, — тут Каллиста повернулась к Милиционеру и стала адресовать свой ответ ему: — Но отец во хмелю настолько бесстрашен — мать это отлично знает, — что и милиция ему нипочем: он ударит Милиционера…

Конечно, его тотчас арестуют, изобьют и посадят. Пока он мотает срок, мать выпишет его из его собственной — выделенной ему заводом — квартиры. Ей хочется найти свое счастье — она еще достаточна молода: тридцать восемь! Будут любовники, но вторую семью ей создать так и не удастся. Отец, отсидев свое, вернется — но мать и на порог его не пустит, вновь пригрозив милицией. И отец в конце концов смирится, он станет бичом, опустится на самое дно — будет подрабатывать грузчиком в винно-водочном отделе, ночевать то у одной бичихи с жильем, то у другой…

Однажды моя бабка, живущая у старшей дочери на юге, приедет в гости к младшей, женщины напекут пирожков с мясом, а он будет стоять подле дома и, задрав голову, смотреть на светящиеся окошки своей бывшей квартиры, зная, что его туда не пустят; бабушка, чье сердце обольется кровью от этой жалкой картины, втайне от дочери вынесет зятю пирожков — и отец прослезится: под конец он станет сентиментален. Впрочем, он будет голоден: возможно, это будут слезы голодного человека, на которого с неба — с четвертого этажа — внезапно свалилась домашняя еда.

В конце концов и последняя из бичих выгонит его — злого и пьяного. Это случится на Крещенье, ему некуда будет идти — и ноги приведут его к порогу родной хрущобы. Нет, он не поднимется на четвертый этаж, не позвонит бывшей жене, — в квартире живет еще и дочь-учительница, которая страшно его стыдится, — он вскроет замок подвальной двери. Он так замерзнет в крещенский мороз, что, пытаясь согреться, приникнет к трубам парового отопления, обмотанным тряпками, он крепко-накрепко обнимет горячие трубы, содрав с них обмотки. Он заберется на кипящие трубы, согреется наконец — и заснет счастливый. Ему будет сниться, что он, маленький, лежит дома, на печи, ему тепло, мать печет перепечки, воркуя по-вотски, а за окном — бездонная метель…

Я… я буду там, с ним, в этом страшном подвале. Никого из его родных — только я… Я буду стоять на горячей трубе, приплясывать и смотреть на него. Я буду сниться ему: я сниму свой чепчик, брошу его в воздух, повернусь к нему затылком — и он увидит смертельную рану… которую… он нанес мне, не зная меня, не видя меня…

К утру он получит ожоги, несовместимые с жизнью. Я буду с ним до самого конца. Я не разбужу его, хотя могла бы… Я спляшу на его похоронах, и я… только я… оплачу его по-настоящему… У меня наконец-то появится отец… который придет за мной… он заберет меня отсюда!

Афина Ивановна, глядя в окошко, на черный Курчумский лес, сказала:

— Каллиста, я думаю, на первый вопрос достаточно… Мы ставим тебе «отлично»… Что там дальше: размножение млекопитающих?

— Нет! У меня есть второй пример! — покачала головой девочка и поправила чепчик. — Я расскажу, как умрет моя мать — Люция Яблокова. Она будет работать на Автозаводе, шить дерматиновую обшивку для сидений. Потом заболеет. Дурная наследственность: почки, высокое давление, сахарный диабет — мой дед умер в сорок, она в сорок получит инвалидность. Дочка не замужем — Люция будет шибко печалиться, хотя Эмилия посвятит матери молодость, она станет ухаживать за больной, как за ребенком, которого у моей сестры никогда не будет. Моя мать умрет от водянки, в реанимации, на больничной койке. Это случится в октябрьский день… На соседней койке окажется мужчина, подстреленный в бандитской разборке. На пороге жизни и смерти они обменяются именами, он скажет, что фамилия у него простая — Иванов, а вот имя дурацкое — Рева. Мать удивится (она давно уж перестанет чему-либо удивляться) и, задыхаясь — у нее будет сильнейшая одышка, — выдохнет свое имя. Окажется, что он тоже наслышан о том, что в день, когда появился на свет, родилась девочка Люция. Он спросит. Да, все сходится — они родились в один день! Мать протянет ему свою оплывшую руку, он с трудом — через препятствие тумбочки, заваленной «марсами» и «сникерсами», — дотянется до ее руки, их руки встретятся, и произойдет… Революция! В тот день по телевизору — мать будет смотреть в ящик до самого конца — покажут, как танки с бело-сине-красными флагами обстреливают окруженный Дом Советов, на котором развевается красный флаг…

Тут председатель комиссии не выдержала и захохотала:

— Яблокова! Я тебе просто поражаюсь! Фантазия у тебя, конечно, буйная, но чтобы беляки в центре будущей Москвы стреляли в красных… Это уж… это уж ни в какие ворота не лезет! И, дорогая моя, не так это называется: не революция это, а контрреволюция! И не может этого быть — и все тут!

— Не может — но будет! — грустно сказала Каллиста Яблокова. — Революция — пусть и с ошибкой в середине — умрет, и да, наступит контрреволюция. И моя мать Люция, и этот подстреленный бандит Рева умрут, как и родились, в один день. И все это, уважаемые члены комиссии, истинная правда!

— Прения — в сторону, переходи ко второму вопросу, — строго сказала Афина Ивановна.

— Вопрос номер два, — пожав плечами, отвечала девочка. — «Размножение многоплодных систем». Многоплодные организмы, в отличие от одноплодных, способны размножаться на протяжении всего времени половой зрелости, которая составляет большую часть их жизни. Человек, так же как, к примеру, головоногие и брюхоногие моллюски и пауки, относится к многоплодным системам. Но это вы, уважаемые члены комиссии, и без меня знаете!.. Я бы хотела поговорить о конкретной многоплодной системе, которая сидит прямо напротив меня… — и Каллиста ткнула пальцем в Орину, которая, недоумевая, поглядела налево — на Павлика, направо — на председателя комиссии, и пожала плечами…

— С какой стати? — удивилась Афина Ивановна.

— А в качестве примера!.. Вы только поглядите на эту дурищу… Которая без зазрения совести дожила до семи лет!.. Ее наделили всем, чем только можно. И как она распорядится дарами: всё профукает! И почему?! Да потому, что это не человек — это… это фабрика по производству женских гормонов! Вы посмотрите: на кого она похожа! Просто чучело какое-то! На ее лице все написано — уже сейчас! Она сама написала на своем лице, как нужно к ней относиться! Небось мечтает тут же, не отходя, так сказать, от кассы, а другими словами, не выходя из школы, начать размножаться… Вон и помощник у ей под боком — как ведь удобно!

Орина покосилась на Павлика Краснова — и вспыхнула. А Каллиста Яблокова продолжала свои обличительные речи:

— А после вырвать дитя — и бросить… Ешьте, псы преисподней! Знаем мы таких!

Девочка побежала к двери, но обомлевшая Афина Ивановна едва успела крикнуть «Куда?!», как школьница, взяв что-то, что ей передал целый класс Покати-горошков вкупе со Снеговиками, которые, оказывается, околачивались под дверью, вернулась к столу.

— Это что-то вроде наглядного пособия… — бормотала ученица. — Вернее, это картина, вы сейчас увидите… Я шепнула Горохову — он поручил нашим художникам, и они успели нарисовать! Взгляните! — Каллиста вышла на середину класса и развернула холст. — Это — «Грехопадение»… Конечно, получилась пародия на картины художников Возрождения… Но ведь и времени было — всего ничего…

Вот тут, в центре — древо познания добра и зла, вокруг ствола кольцами обвился змей-искуситель, длинный хвост у него вместо ног, а в остальном это вполне обычный человек. Ева на картине с лицом нашей… многоплодной системы. Адам стоит к нам спиной, его лицо повернуто вполоборота, поэтому мы не можем разглядеть, кто это… Да это и не важно: Адам как Адам… Змей протягивает Еве яблоко… А она с развратной ухмылкой берет его. Причем эта Ева такова, что не прочь искусить самого искусителя! Обратите внимание на две женские фигуры внизу… Женщина в пышном одеянии в левом нижнем углу, закрывшая лицо руками, — это Мими, одна из восприемниц-дарительниц. В правом нижнем углу стоит нищенка Марфуша, видите — она оплакивает падение той, которую одарила лучшим из даров, на ее взгляд… Получается, что обе дарщицы вотще разбазарили свои дары: они-то надеялись, что она станет порядочной девушкой — и что вышло?! Обычная история… Тоже мне — Крошечка-Хаврошечка! Знаете, как ее будут звать?! Крошка! «Ну-ка, поди сюда, Крошка!» А после: «Пшла отсюда, Крошка!» Конечно, не обойдется и без навета, да, вначале будет оговор, и… не раскаиваюсь, я к нему приложу руку… Будет толчок, да… И все же: она могла бы избежать падения, но сама, своими руками, затянет петлю на шее. И, конечно, в результате неизбежно примкнет к тем, кто будет расправляться с такими, как мы… Она станет палачом… без гильотины!

— Неправда! — вскочив со своего экзаменаторского места, звенящим голосом выкрикнула Орина, которой хотелось заплакать. — Этого… этого ничего не будет! Павлик, ты мне веришь?!

Павлик Краснов опустил глаза и… ничего не ответил. А председатель комиссии Афина Ивановна Воскобойникова скороговоркой пробормотала, что Каллисте Яблоковой за экзамен по биологии выставляется отметка «4», балл снижен за «контрреволюцию»… Затем Директор, по примеру Милиционера Бредникова, поставила в больничных выписках ребят печать с оттиском «Школа АФВОС» (Афины Воскобойниковой), — «Авось!» — прошептал Павлик, — и кивнула в сторону воли: теперь-де члены экзаменационной комиссии могут отправляться на все четыре стороны…

Глава восьмая

ТЕЛЯЧИЙ ВАГОН

Орина с Павликом, выйдя из школы, не сговариваясь двинулись в сторону Пурги. Миновали тревожный Курчумский лес, и стало накрапывать — Орина пониже опустила поля фетрового капора и сунула руки в глубокие карманы плюшевой жакетки, нащупав круглую картонную коробочку сыпучей пудры с замусоленным клочком ватки, тюбик помады, флакончик с лаком, тушь да плоскость зеркальца. Павлик Краснов поднял воротник пиджака, — фуражки-то у него теперь не было. Повсюду были лужи, дорога раскисла, ноги вязли в грязи, которая, по примеру болота, старалась стащить с них обувку.

С полкилометра шагали молча, а после Орина заискивающе сказала: дескать, вон, директор Леспромхоза просил их сходить в Город, разведать, как там… Так может, попробовать — может, в Городе они получат ответы на все свои вопросы?! Павлик Краснов, не глядя на нее, пожал плечами: дескать, давай попробуем…

— Только время, кажется, не на нашей стороне… Того гляди, наступят сумерки… — добавил он, зябко поводя плечами.

Но Орину сумерки уже не пугали… после того, что ей наговорила эта маленькая ведьма!.. Крошечка… Тьфу! Орина решила больше никогда не откликаться на это рекло. И еще она постарается забыть, что ей напророчили. Если бы и Павлик Краснов забыл… Она покосилась на парня: его волосы были подернуты патиной росы и по лицу стекала дождевая влага, но шагал он целеустремленно, наклонив корпус вперед, рот крепко сжат, высокие скулы блестят, точно маслом намазаны… Нет, такой не забудет.

Раздался стрекот мотоцикла. Они одновременно оглянулись: их догонял Милиционер.

— Садитесь, ребята, подвезу, — крикнул Бредников. — Вам, кажется, тоже в Пургу?

— Вообще-то нам в Агрыз — хотим попасть в Город, — бесцеремонно навязался Павлик Краснов.

— Ну что ж, и до Агрыза подброшу — не велика дорога: от Пурги-то три километра, — говорил Антиох Антонович.

Павлик уселся за спиной Милиционера, Орина, забираясь в коляску, сдвинула брезент — и увидела в углу свернувшуюся клубком, точно кошка, Каллисту… Девчонка показала ей кулачишко: дескать, только проговорись… Орина села и запахнулась брезентом, ничего, конечно, не сообщив мужикам: хочет нерадивая школьница бежать — пускай бежит, ей-то что… Всю дорогу Каллиста вертелась у ней в ногах, как уж Орина ни сдвигала коленки в сторону — все время натыкалась на живой калачик.

Ворвались в Пургу, промчались по Пионерской улице: вон по правую руку — больница, вон по левую надвигается отделение милиции… Пронеслась мимо доска с вывешенными на ней смазанными фотолицами преступников, которых разыскивает милиция, — ей показалось, что фотографию Нюры Абросимовой убрали.

Бредников довез их до Агрыза, по пути заскочив в рабочую столовую: куплю-де сигарет в буфете. В этот момент Каллиста выбралась из-под брезента — и, опять показав Орине кулак, метнулась за автомат с газводой. Павлик Краснов, как раз отворотившийся в сторону, ничего, казалось, не заметил.

Когда Милиционер развернулся уезжать, то вдруг вспомнил, что им-де просили ведь передать… и достал из складок накидки скрученную трубкой картину… конечно, ту самую, которую демонстрировала на экзамене Каллиста Яблокова. Орина насупилась, а Павлик Краснов спросил:

— Кто просил передать?

— Так Афина Ивановна, кто ж еще! — отвечал Антиох Антонович и добавил: дескать, поспешите дотемна сесть в какой-нибудь поезд и убраться отсюда.

Павлик, развернувший было картину — убедиться, что это та самая, скатал ее прежним манером и сунул во внутренний карман. Орина крепко сцепила зубы — ей-то хотелось выкинуть эту мазню в грязь и растоптать, но она смолчала.

Белые вокзальные башни возвышались над темными низенькими крышами бревенчатых строений — ребята поспешили к вокзалу, потому что день и впрямь подходил к концу, да еще тучи, надетые прямо на шпили шести башен, старались укоротить светлое время суток. Слышно было, как стучат многоколесные поезда — настраивая сердце на ускоренный лад. Орина с Павликом радостно переглянулись: ведь кто-то же их водит, эти поезда… Ведь кто-то же в них едет… И они сейчас сядут в поезд — и уедут отсюда: а вдруг да прямиком домой?! Орина позвенела медяками — если не хватит на билет, так зайцами поедут!

Но вот незадача: пройти к вокзалу оказалось не так просто! Всякий раз, когда они сворачивали в какой-нибудь проулок, казалось, напрямую выводящий к вокзалу, на пути у них оказывалась преграда — то невероятной высоты бетонный забор, то дом, как будто назло им выскочивший из ряда изб, то тупик из двух сросшихся намертво кирпичных стен соседних зданий… Спросить дорогу было не у кого, а белые башенки, надевшие круглые шапчонки, заманчиво высовывались то оттуда, то отсюда.

Сумерки опустились внезапно — ребята заторопились, перелезли через один забор, напоролись на другой, перебежали через чей-то двор, вновь переметнулись через колья ограды, рассыпав поленницу дров, миновали огород и, перебросившись через очередной забор, вывернули наконец к путям. Правда, вокзал оказался далёконько: за путаницей блестящих стальных рельсов, которых Орина насчитала двадцать четыре штуки, а после сбилась со счету; да еще не напротив он стоял, а вовсе в стороне, до него шагать еще и шагать. Зато неподалеку кирпичной стеной возвышалось депо, три пары рельсов терялись внутри раскрытого прямоугольного зева, откуда выезжали, — а внутри рядами стояли, готовясь к срочному ремонту, — тепловозы, похожие на зеленых гусениц с тупыми мордами и громадными немигающими глазами. Из высоченных труб депо поднимался косой дым и клочками пристраивался к темным, и таким же рваным, тучам.

Мимо промчался поезд с горящими окошками, на вагонах белели таблички «Свердловск — Москва», шторки уже задернули, и за желтыми подсвеченными квадратами мелькали счастливые тени пассажиров, занятых какими-то своими внутривагонными делами. Но все двери поезда были крепко задраены, так что попасть внутрь не представлялось возможным, да и мчался он с такой скоростью, что на подножку не вскочишь. Надо было ждать следующий состав, который, конечно же, должен остановиться на узловой станции Агрыз.

И вдруг… послышался лай и отрывистая немецкая речь… Орина судорожно вцепилась в локоть Павлика, впрочем, тотчас отпустив его. Ребята, оказавшиеся на открытом пространстве, в ужасе оглядывались по сторонам, не зная, откуда доносятся голоса, куда бежать! И вот с того конца рельсово-шпального поля, то ли из тумана, то ли из дыма, то ли из пара, — по дальнему пути только что прошумел, неистово вскрикнув, одиночный паровоз, — выскочили автоматчики в рогатых касках. Их лица до глаз были завязаны темными платками, на поводках они держали рвущихся овчарок. Но тут Орина увидела то, чего не заметила прежде: первой из тумана-дыма-пара вырвалась крохотная фигурка в коричневом платьице, белом фартучке и чепце, а клубящееся марево, казалось, тянуло к ней растопыренную пятерню, пытаясь ухватить за подол. Это… это была Каллиста! Немцы преследовали ее! Они отпустили овчарок и подгоняли их криками «Schnell!», «Schneller!». Послышался внезапный стук колес — с потусторонним воем набегал поезд, который тоже, знать, не собирался здесь тормозить. Передовая овчарка наддала — она уже клацала клыками и роняла на шпалы слюну… Но тут маленькая фигурка перед самой мордой ревущего тепловоза, воинственно раскрашенной желтыми и красными полосами, стрельнула через рельсы — и была такова! Преследователи остались за зеленой железной рекой, ревущей, точно водопад.

— К нам, сюда! — заорали ребята и бросились навстречу девочке.

Орина, на мгновение присев, увидела: за бегущими колесами — поезд спринтерски работал черными чугунными локтями, так что все вывернутые не в ту сторону суставы ходили ходуном — стояли псы и автоматчики, пережидая состав…

Грохочущая махина, подписанная «Новосибирск — Адлер», проскочила: и сразу слышны стали лай и немецкая речь. Овчарки мчались с той стороны, гравий разлетался из-под стремительных лап. Павлик Краснов, перескакивая через линейные преграды, распахнул руки, готовый подхватить кроху на руки. Каллиста Яблокова споткнулась об очередной рельс и… упала. И снова, откуда ни возьмись, наскочил состав — на этот раз разделив Павлика и Каллисту, которая поднималась на ноги… Ребята бросились перед молотящими колесами на землю: первая овчарка вновь прыгнула, готовая растерзать ребенка… И откуда-то, кажется из дверей поезда «Воркута — Ленинград», выскочила… волчица и в полете сбила пса… который отлетел под колеса. Их обдало кровавым, плеснувшим из-под чудовищного чугунного гонца. А Каллиста метнулась на спину волчице, вцепилась в холку, пригнулась — и они помчались наперегонки с поездом. Овчарки жалко жались к ногам автоматчиков, а те, крича что-то и пиная псов, стреляли по всаднице и по волчице с человеческой ступней… Орина и Павлик Краснов, на ходу утирая с лиц собачью кровь, тоже бросились бежать — прочь, прочь… Ленинградский скорый уже пропал. Свояченица-волчица с маленькой всадницей свернула за штабеля шпал, а после, проскочив под колесами стоящего тепловоза, скользнула в депо.

Ребята, бежавшие в другую сторону, успели миновать рельсовое поле. Впереди уже виднелась неразбериха кирпичных строений, уводящих в путаницу деревянных переулков, где они могли бы затеряться, как вдруг из проулка вывернули мотоциклисты в рогатых касках и очках, похожих на водолазные маски, и преградили им путь. Орина, стремительно оглянувшись, совсем близко увидела морды овчарок с оскаленными клыкастыми пастями и зажмурилась. Но собак отозвали, крикнув: «Zurück!», в спину Орине и Павлику ткнулись автоматные стволы, они услышали — а скорее ощутили — хорошо знакомый вдох-выдох: «Hände Hoch!» — и подняли руки.

Их куда-то вели. Идти с поднятыми руками было очень неудобно: ребята то и дело спотыкались, особенно неуклюжий Павлик Краснов.

— Нас… повесят? — спросила Орина и взглянула на Павлика, который беззвучно шепнул: «По-езд!» — дескать, ежели что, мы должны оказаться по другую сторону состава…

Она кивнула, но поезда, увы, не было. Да они бы и не успели…

Послышалось мычанье, блеянье, меканье… На миг ей показалось, что она дома, встречает вместе с бабушкой стадо, которое гонит из леса Володька-пастух — сын Нюры Абросимовой и отец Павлика. Орина зажмурилась: вот сейчас умная Фроська повернет к своим воротам, а овцы — за ней… Она открыла глаза: их подвели к товарняку, вагон казался живым — это он мычал и блеял. Возле дверей дежурили часовые — в таких же рогатых касках, с такими же укрытыми повязкой лицами и двуглавыми орлами на петлицах, как у всех немцев; солдат рукой в черной перчатке отодвинул задвижку — им приказали лезть в вагон, подталкивая и приговаривая: «Schneller! Schneller! Die Zeit erwartet nicht die Schweine!»

Орина, залезая, споткнулась — и рухнула в сено. Павлик Краснов опустился рядом. Вагонную дверь задвинули и закрыли снаружи — тьма сгустилась: единственное окошко, забранное решеткой, находилось под потолком. Почти все место в вагоне занимала скотина, для людей оставался узкий пятачок коридора. Слышалось тяжкое тревожное шевеление запертых вместе с ними копытных. Когда глаза привыкли к сутеми — в окошко проникал свет прожектора, — они разглядели коров, овец, коз; морды животных медленно двигались на разных уровнях. К счастью, скот был отделен от них какой-то ржавой сеткой, только кое-где в отверстия просовывались единичные острия рогов.

И вагон тронулся. Животные, когда поезд дернуло, попадали друг на друга — наверное, кого-то стоптали, скот заревел пуще.

— Едем, — выдохнула Орина.

Павлик Краснов кивнул и спросил:

— Только вот куда?!

Поглядев на страшно мычащее стадо, сбившееся за решеткой, сын пастуха спросил:

— Может, дать им сена? Наверняка скотина голодная…

Орина кивнула, и Павлик Краснов, взяв охапку, перекинул ее через сетку, после еще одну. Он подобрался к лежащей Орине и принялся выдергивать сено из-под нее — она, хватая остатки, засмеялась:

— Оставь же нам что-нибудь…

Поезд набирал скорость. Павлик бросил свое занятие и сел с краю. Орина сказала так тихо, что из-за мычащего и блеющего стада он еле разобрал:

— Павлик, а поцелуй меня…

— Что?

— Поцелуй меня в лицо.

— Что?

— Ты должен поцеловать меня, Павлик! Поцелуй меня! — Она схватила его руку и потянулась к нему. — Павлик… — она понизила голос, не зная, слышит ли он ее. — А я видела тебя голым… Представляешь? Еще там, дома, когда мы были маленькими… Я никого из мальчишек… из мужчин… не видела голым… только тебя. Ты… такой смешной! А ты бы хотел увидеть меня?.. Только тут так темно… Ну поцелуй же меня…

К решетке прижимались искаженные темнотой и бегущими заоконными бликами странные рогатые морды, которые, казалось, прислушивались…

— Я… не могу. Я думаю…

Скот снова заревел по-своему: на разные голоса.

— Я знаю, что ты думаешь, ты думаешь, что она права, да?! Что я — Крошка, да?! Ну пускай, пускай она права. Я потому что узнала, и говорю, и прошу, а то бы… Потому что я не хочу, чтоб это был какой-то там Адам, чтоб это был другой, а это будет другой, а я хочу, чтоб это был ты! Ты слышишь меня, Павел? — она уже почти кричала.

— Что?

— Что. Ты такой смешной… И ты не похож на человека…

— Почему… почему это я не похож на человека?!

— Я не так выразилась. Вы все… не похожи на человека. Ведь туловище — оно как второе лицо, пускай пародийное. Мы все — двуличные. Только у нас и второе лицо человеческое, а у вас — нет… Вот смотри, что у меня: грудь — как будто два глаза, ну пускай в базедовой болезни, а пуп — это крошечный нос, а дальше — рот, пускай в кривой ухмылке. А у вас что: у вас все время высунут язык, и еще гланды вывалились. А разве у человека может быть все время высунут язык? Разве человек может ходить с высунутым языком? Это уже тогда не человек. Понял теперь?! Хорошо, что на вас штаны, а то бы мы все умерли со смеху… или со страху…

— Крошечка, я не узнаю тебя! Ты… стала взрослой. Ты так страшно изменилась… Мне хочется плакать…

— Павлик, ты должен, должен, должен меня поцеловать! Я знаю, что должен, тогда — ничего этого… того, что она наговорила, не будет! А я не изменилась… Но могу… Ты должен поцеловать меня, чтобы я осталась собой, чтобы не изменилась, чтобы мы встретились, наконец! Ну же… Вот она я, Павлик… Ты… молчишь?! Ну что ж… А можно… тогда я… можно я тебя тогда поцелую? Ты такой ужасно, ужасно смешной. И я так люблю тебя, Павел!

Ему не пришлось отвечать, их бросило друг к другу, они стукнулись лбами — и получили по шишке: поезд остановился. Где-то стреляли и кричали — причем… причем не только по-немецки, но и по-русски!

Орина еще торопливо застегивала расстегнутое, когда широкие двери с шумом сдвинулись в сторону; а за ними был реденький утренний свет и двое верховых на лошадях — один пожилой, с мохнатыми усами, другой совсем юный, в пилотке с красной звездой и брезентовой плащ-палатке, в накинутом капюшоне; пожилой, взмахнув рукой, приветливо воскликнул:

— Выходите, ребята, вы свободны!

Старик на вороном ускакал дальше — отпирать следующий вагон, а юноша на бледном коне остался, из-за его спины, из складок плащ-палатки, из-за ремня, на котором висел автомат, выглядывала знакомая задорная рожица Каллисты, и девчонка вновь показала Орине кулак. Ну что ты будешь с ней делать — ведь они с Павликом в Агрызе попались из-за нее, и вот она — благодарность! Орина выпрыгнула из телячьего вагона на землю, Павлик Краснов — следом.

— Неужто ночь кончилась? — спросила она у Павлика, стараясь не смотреть ему в лицо.

Она поглядела по сторонам: ей показалось, что она узнаёт место… Избы раскинулись по обе стороны железнодорожных путей. И вон — небольшое круглое зданье полустанка.

— Где мы? — спросила она у юноши с автоматом, который успел уже посадить крошечную школьницу перед собой.

— Это «9-й километр»! Что, не видишь? — высунулась с ответом Каллиста.

Орина оцепенела: они ехали с вечера до утра… и всего только — «9-й километр»! Ей-то казалось, что они уже где-нибудь в Сибири!

— Как будто поезд всю ночь ходил по кольцу, как трамвай, — сказала она Павлику Краснову, а он отвечал:

— Не ночь — а всю жизнь…

Орина осторожно взглянула на него — и вскрикнула: потому что Павлик оброс пегой клочковатой бородой, а в уголках глаз появились морщинки… Не ночь — а всю жизнь!.. Неужто и она… так постарела! Орина торопливо сунула руку в карман, но, увы, зеркальца, которое подарил ей Череп, не было, — наверное, она выронила его, когда упала возле колес ленинградского скорого. Она придирчиво ощупала лицо — ей показалось, что оно не сильно изменилось со вчерашнего дня, но нужно было убедиться! Ох, она не может даже губы накрасить — не видя своего отражения…

Юноша в плащ-палатке, прихрамывая, полез в вагон и принялся штык-ножом вспарывать ржавую сетку, чтобы выпустить скот. Каллиста осталась сидеть на белом коне, чья долгая седая грива волоклась по земле, и время от времени понукала его; но конь не двигался с места, видимо, не ощущая ударов крохотных пяток. Павлик Краснов притащил какие-то сбитые доски, подставил их к высокому вагону — и стадо, подгоняемое юношей, выдавилось наружу и многоного побежало в село. Орине показалось, что одна из коз похожа на Фроську… Она бросилась вслед за скотом, принялась звать козу, но та не отозвалась и, не обратив на нее никакого внимания, потерянно блея, бежала бок о бок с другими животными, внутри монолитного пока еще стада. Или это не Фроська, или… коза просто не узнала ее! Узнает ли Орина себя — поглядевшись в зеркало?!

Из других вагонов, которые успел открыть старик, тоже выскакивал одуревший от тряски крупный и мелкий рогатый скот — коров было больше всего.

— Бегите, бегите, буренушки! — кричал всадник на вороном коне. — Чего вам ехать… куда Макар телят не гонял!

Из одного вагона с надсадным визгом вырвалось стадо свиней и устремилось к грязным лужам по обочинам рельсов, несколько боровов развалились под вагонами, на шпалах; из другого вагона, точно с насеста, с квохтаньем высыпали и разлетелись повсюду снежно-белые куры, будто в телячьем вагоне была заперта зима. Куры, вздыбившие опереточные воротники, отряхнулись и, возглавляемые редкими петухами, разбрелись вдоль путей в поисках корма.

Кроме скота в поезде оказалось около двух десятков человек, которые, поблагодарив конников, направились кто куда.

Пожилой, в плотно застегнутом пиджаке и брезентовом картузе, подъехал к Орине и, соскочив с вороного, спросил: дескать, ну, узнаешь меня, красавица?! Она в недоумении качала головой. Старик нахмурился: дескать, Ефрем Георгиевич я, неужто не слыхала?! Она опять отнекнулась, старик, в сильнейшем раздражении, воскликнул:

— Неужто эта вор-рона Палашка не рассказывала про меня?! Я ведь твой прадедушка, Орина!

Тогда она кое-что припомнила — во всяком случае, ясно стало, с кем они имеют дело. А Ефрем Георгиевич представил юношу с автоматом: дескать, а это, Оринушка, твой дед по отцовской линии, Сашка-солдат!

— Хотя, — старик поглядел на нее, потом на Сашку, опять на неё, и проговорил: — Хотя… ты сейчас больше в мамки ему годишься, чем он тебе — в дедушки! — и Ефрем Георгиевич захохотал, а Орина совсем приуныла.

Каллиста же приблизилась к ним на гривастом коне и крикнула:

— А ты ведь и мой прадедушка, скажи-ка ей! — и по долгой гриве съехала на землю, правда, едва не сверзилась под кованые копыта, каждое — величиной с ее головенку в чепце.

Ефрем Георгиевич успел подхватить правнучку и, пару раз подкинув к небу, посадил на локоть, любовно на нее поглядывая и восклицая:

— Да уж конечно, Каллистушка! Ты ведь моя любимица на веки вечные!

Каллиста Яблокова, сидя у прадеда на руках, горделиво поглядывала на Орину: дескать, что — съела?! И опять сунула ей под нос кулачишко — Орина разозлилась… Маленькие пальчики разжались, а там… Горохов!

Орина вскрикнула, подставила ухо к ладони девочки и услыхала:

— Вид-дала, как мы на волке скакали?! Вид-дала, как мы поезда обгоняли?! Я ведь тоже из школы убежал! Мы нынче дома не ночевали… Ой, что бу-уде-ет…

Орина нахмурилась и сказала школьнице:

— Ты зачем его с пути сбиваешь? А если бы вас овчарки догнали?!

— Схряпали бы, — не моргнув глазом, отвечала девчушка. — Они таких, как мы, страсть как любят… Нами только и питаются, уж такая порода, особая. Но я его с пути не сбиваю, а наоборот, наставляю на путь истинный… Пытаюсь наставить… А там, позади-то — одни тупики. Школа наша — последний из тупиков! Никакого будущего у нас нет и быть не может, все одно и то же, из года в год: учеба, которая совсем нам даже ни к чему… Целую вечность не пригодится то, чему нас учат…

А Ефрем Георгиевич воскликнул: дескать, вам Каллисту благодарить надо, а вы ругаете! Дескать, если бы не она, так разве бы мы знали, что вы в этом поезде поедете… Скажите ей спасибо!

Старик лихо вскочил в седло, Каллисту посадил перед собой, а Орине предложил садиться за его спину. Павлик Краснов помог ей вскарабкаться на вороного, а сам уселся позади ее деда Сашки на белого коня. Ехали по пустому — конечно! — селу: только коровы да овцы с козами бродили по улицам и заулкам, потерянно мыча и блея перед наглухо запертыми воротами.

Ефрем Георгиевич, направив коня по лесной песчаной дороге на вершину холма, говорил: дескать, как ни крути, а выходит, надо вам ворочаться в свой Поселок. Мы-де вас немного проводим… Верхами-то быстрее будет!

Полуобернувшись в сторону Орины, прадедушка продолжал нахваливать Каллисту. Дескать, отчаянная девчонка — добраться-то до нас с Сашкой не так ведь просто было! А она сумела, вместе с этим, как его: Покати-Гороховым… Хотя, — прадедушка понизил голос, чтоб Каллиста не услыхала, — хотя таким, как они, послабление делают: жалеют их у нас! Да ведь до наших-то — попробуй еще доберись! Сколь опасностей пришлось преодолеть! Сколь границ пересечь! Но через все посты, оцепления и заградотряды прошли ребятёшки. И хорошо, мы с Сашкой дома оказались! А нас уж кое-как потом выпустили!.. Много инстанций пришлось обойти, а время ведь поджимало! Начальство в нашем ведомстве — вон Сашка знает — новую моду взяло: вторые жизни проживать — за уши не оттащишь! Выберут себе какого ни то человечка среди вас и следят за ним: с потрохами влезают в шкуру избранника. Говорят, будто всё испытывают то же, что и он… Ну или она. Тот ест — и эти жуют: хотя… даже по усам не течет, а не то чтоб в рот попадало! Те болеют, и эти — в жару мечутся… Смех ведь! А когда любовь у их человечка — так прямо беда! А того хуже — помрет человечек! Как вроде второй раз на тот свет отправляться приходится! Тяжело! Ну вот и выходит: вроде сидит такой начальник на своем месте, перед блюдечком, по которому катает яблочко, а на самом деле — вроде и нет его!

Попробуй тут — достучись до него! Доорись попробуй, когда он в этот момент ввинтился в чужую жизнь! Сашка уж стрелять из автомата принялся — все стекла побил, тогда только и услыхали!

Ну, долго рассказывать, одним словом — кое-как выпустили нас! Едва ведь успели. Пути перед товарняком разобрали — вот поезд и стал! Охрану перестреляли — Сашке-то не привыкать-стать воевать, да и я в Германскую воевал и в Гражданскую тоже: командовал отрядом в дивизии Чапаева. Так вот и удалось вас выручить, — докончил прадед.

— Смелые вы люди! — восхитилась Орина.

— Как нам вас благодарить?! — воскликнул Павлик Краснов; кони, вороной и белый, ехали бок о бок, но до сих пор он не вмешивался в беседу сродственников.

А Ефрем Георгиевич сказал:

— Нам самим ведь весело припомнить удалые дни, да, Сашок?! — Оринин дед кивнул, улыбаясь. — А то что — сидим сиднями, как тут не заскучать, не зачахнуть! Но помогли мы вам — это верно. А то привезли бы вас в Город — а это уж, почитай что, конец истории! Кто туда попадет — домой ни за что не воротится! Оттуда обратного пути уж нет. Конечная станция: ни вперед, ни назад. А вы, как я понимаю, еще надеетесь выбраться?

Орина кивнула и сказала:

— Только, говорят, без карты личности никак нельзя обойтись…

Но оказалось, и прадед про такую карту не слыхивал, он сказал: дескать, я ведь дальше этих мест-то раза три только и был — и всё без карты… Один раз по именному делу, пару раз — по вызову. Так что — извиняйте… А вот, дескать, Каллиста много раз у вас бывала, я уж говорил: невинным младенцам и… тем, другим, послабление делают даже на пути Туда… Так, может, правнучка какую тайную тропку укажет…

Но Каллиста Яблокова, нахмурившись, отвечала, что она ходит через кротовый лаз, сама еле пролезает, куда уж таким… тетям-дядям… Вот Горохов-де мигом проскочит — и окажется там, где надо!

Орина приуныла, а Павлик Краснов стал спрашивать:

— Почему ты нам помогаешь, Каллиста?

— Потому что не хочу ее видеть! — выпалила девчушка, ткнув пальцем назад — мимо прадедушки, в Орину. — Формально-то ведь ей семь, — хоть и выглядит она… старше, чем наша Афина Ивановна… значит, к нам её и направят! Она-то уж не будет беспризорничать, как я… Только ее в нашей школе и не хватало! Мало мне всяких неприятностей, так еще она там будет… глаза мозолить… Нет уж! Эх, не предусмотрела я… Надо было сделать так, чтоб она к отрокам попала, в Пургу… Да ведь еще не вечер!

Тут впереди показалась рыжая лошаденка, запряженная в телегу; возница, заслышав топот копыт, обернулся, попытался на узкой дороге, сжатой с обеих сторон лесом, направить своего мохноногого конька на обочину, и заднее колесо наскочило на ствол придорожной осины. А Орина узнала, кто это… и одновременно с Павликом воскликнула:

— Дедушка Диомед!

Конюх с опаской косился на всадников, он явно никого не узнавал. А они уж нагнали телегу: Басурман казался совсем игрушечным и таким уж жалким рядом с могучими конями, шкура которых лоснилась и атласисто сияла.

— Это же мы: Павлик — Пандоры Красновой сын и я, Оринка — Пелагеи Ефремовны внучка! — говорила Орина, свесившись с коня.

Дедушка Диомед и вожжи бросил: дескать, эк вас… побило-то непогодой!

— От меня, в таком разе, одни кости должны были бы остаться! А я — вон: ничего еще! — конюх горделиво повел тощими плечами, а Орина приметила, что на дедушке разные валенки: левый — белый, с черной заплатой на пятке, правый — черный. Вот что бы на это сказал Шерлок Холмс?

Павлик Краснов первым соскочил с лошади, и возница, как ровне, протянул ему руку, бормоча: «Ну Павел, ну Павел, каков ты стал, не ожидал…» Орина тоже слезла на землю. А прадедушка Ефрем Георгиевич и дед Сашка не спешили спешиваться. Прадед произнес: дескать, вот вам и попутчик! А нам-де с Сашкой пора ворочаться… А то не ровён час хватятся — а нас нет!

Каллиста же, ни слова не говоря, съехала по белесой конской гриве, в которую успело набиться репьев, сучочков, сосновых иголок, мха, какой-то растительной шелухи, вниз — дескать, я тоже остаюсь — и помахала всадникам рукой. А те, распрощавшись со всеми, поворотили коней обратно, в сторону «9-го километра», крикнув: дескать, ежели что — в крайнем случае, конечно, — зовите: если сможем — поможем! Главное, пробиться через вражеские кордоны.

Все взобрались на телегу, и Басурман заперебирал копытами. Каллиста спросила: дескать, дедушка, а почему у тебя валенки разные? Возница поглядел на свои ноги и, пожав плечами, отвечал: дескать, пары к белому не нашлось… Да и какая, мол, разница, в чем ходить — тут людей почитай что и нет: некому судить да рядить.

Дедушка Диомед, кивнув в сторону ускакавших конников, в свою очередь стал спрашивать: дескать, а это кто ж такие — если не секрет?

Орина объяснила: родня-де никогда не виделись, а тут вот — довелось… Каллиста, по шейку зарывшаяся в сено — одна голова в чепчике торчала наружу да кулак, — демонстративно хмыкнула.

А Павлик спросил, не встречал ли конюх директора Леспромхоза Вахрушева, ведь он-де тоже направился на «9-й километр», еще вчера? Дедушка Диомед покачал головой: дескать, неужто разминулись?! И как же, дескать, теперь — ведь я же хотел доложить начальству обстановку…

— На «9-м километре» избы тоже стоят пустые, — говорил конюх, видать, решив за отсутствием директора рассказать о результатах разведки хоть кому-нибудь. — Врагов не замечено, но и красные флаги нигде не развеваются, трудно понять, в чьих руках село-то… А в Город я не решился ехать… Пока, думаю, обернешься… Занял хорошую позицию — на угоре избушку нашел, из окон все видать: и что на железной дороге делается, и кто в лес идет али из лесу… Две ночи так ночевал. А поезда-то, ребята, ходят! Особенно по ночам — не уснешь! Так и шныряют: туда-сюда, туда-сюда! Но ни один здесь не остановился, все, знать, скорые… На наших полустанках им резону нет останавливаться. А пригородных поездов ни одного не видал! Один только поезд на «9-м километре» и остановился — ваш товарняк! И то потому, что… родня ваша постаралась! Ох, и родня боёвая! Я-то, как завидел из окон этих верховых с девчуркой, так скрытно стал наблюдать за ними… Кто его знает, кто такие: наши — не наши… Хоть и в нашей форме был солдат, а все ж таки сумление берет… А что я с берданкой — против черного-то автомата?! Ну а стрельба-то быстро прекратилась: охраны немного ведь было… Опять же: крики слышны, а по-каковски кричат — непонятно, я переждал, поглядел, как скот из вагонов валит, — вот жалость-то: некому обиходить скотинку, — и давай в обратный путь собираться… Не думал, что конники тоже в нашу сторону грянут, а то бы мы с Баско поднажали… Я, ребята, по правде-то говоря, думал, что бандитики это, навроде Махно… Ведь тут сам черт ногу сломит: ничего не разберешь! Полная анархия и ахинея…

Вдруг конюха окликнули по имени, — а ни впереди, ни позади никого на дороге не было… Они уж было проехали, и тут из-за деревьев вышли две женщины: высокая да пониже… Дескать, дедушка Диомед, подвези нас до дому! Мы-де с поезда — освободили нас добрые люди, а то прямо бяда!

— Так это ж… наши бабоньки: Юлька Коновалова и… эта, как ее… учительша приезжая… географии учила детей…

— Тамара Горохова я! — напомнила длинная баба — и широко улыбнулась, так что всех обдало золотым сияньем.

— Кто-о?! — воскликнула Каллиста, а Горохов, до тех пор смирно сидевший в ее кулачке, при этих словах вызднулся выше головы возницы, — видать, проскочив в щелку меж пальцев подруги, — упал на землю и закатился под тележное колесо.

Каллиста вскрикнула и, бросившись за ним, с трудом выковыряла Покати-горошка из дорожной грязи.

А Орина с Павликом, услыхав фамилию учительницы, переглянулись: дескать, обманула географичка перевозчика, кружным путем добирается до дому, — ничего Язону не перепало из зубного золота.

Обе женщины уселись на край телеги, свесив с боков ноги: Юля Коновалова была в туфельках на шпильке, а географичка — в войлочных сапожках. Каллиста фыркнула и с головой зарылась в сено. Орина помялась-помялась и спросила у женщин: дескать, у вас зеркальца не найдется?.. Но Тамара Горохова только головой покачала, а Юля Коновалова со вздохом ответила, что они идут налегке, ничегошеньки у них нет, все карманы пустые, кто бы знал, что так будет, так прихватили бы с собой какое-никакое добро…

— Мужиков бы, в первую очередь! — вновь показала желто-горящие зубы учительница. — У меня мужик молодой дома остался…

— Знаем, знаем, — усмехнулась Юля Коновалова.

— Хоть бы уж не хвалилась, — проворчал дедушка Диомед. — Мать-то Теркина не все еще патлы тебе выдрала?..

— Как видите, нет… Он бы и в могилу со мной лег — так уж любит! Жалко, нет сейчас такого обычая…

— Так вроде жену к умершему мужу подкладывали, а не наоборот, — удивилась Юля Коновалова.

А географичка, с интересом поглядывая на Павлика, осветила того улыбкой и, мазнув взглядом по Орине, сказала:

— А вот, я вижу, едет пара… Вы… муж с женой, или… я ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — угрюмо отвечала Орина.

— И… даже не сожители?! — уверенно воскликнула Тамара Горохова и приосанилась: — А тут совсем даже неплохо… Такие интересные незнакомцы попадаются…

Павлик Краснов, смутившись, не нашелся, что ответить, и отвернулся в сторону. А Орина, сунув руку в карман и нащупав материну парфюмерию, решила при первом же удобном случае — пусть и наугад, без зеркала, — намазать на лицо все, что только удастся.

И вдруг Басурман заржал, поднялся на дыбки, так что все тележные пассажиры попадали кто куда, дернулся, пытаясь порвать постромки, да еще, да еще раз… Дедушка Диомед заорал: «Баско, чтоб тебя лесной забрал!.. Куда тя…» А Орина, схватившись за Павлика, увидела, что впереди, посреди дороги сидит… волчица. И, как обычная собака, вылизывает заднюю ногу с грязной человеческой подошвой, с отросшими загнутыми ногтями, искоса поглядывая на лошаденку, на возницу, на людей в телеге… Вот лесная свояченица стала на все четыре ноги и, вздыбив шерсть на загривке, ощерила такие клыки, что географичка вскрикнула и тоже вцепилась в Павлика. А Каллиста, вынырнув из сена, заорала:

— Дедушка, не стреляйте! Отдайте ей валенок скорее!

Возничий, схватившийся было за берданку, рот разинул: какой-де валенок, зачем… валенок?! Она, дескать, ведь уж уперла у меня один…

А Павлик Краснов вырвал из рук конюха ружьецо и тоже заорал:

— Бросьте ей валенок, бросьте!

Дед стал было снимать черный валенок с правой ноги, но Каллиста крикнула:

— Да не тот — левый, белый, меченый!

И дедушка Диомед, стащив с левой ноги валенок с черной заплаткой и оставшись в дырявом шерстяном носке, размахнулся — и швырнул валяную обувку в волчицу, а та, на лету схватив валенок и покрепче сцепив клыки, утекла со своей добычей в лес.

— Я же вам говорю: бросайте левый, а вы ушами хлопаете! — укорила конюха Каллиста. — Она ведь и кинуться могла…

— Не груби старшим! — воскликнула учительница. — Как ты со взрослыми разговариваешь?!

— Кто ж виноват, что вы — взрослые! — задорно отвечала малышка. — Будь моя воля, так некоторые из вас никогда бы взрослыми-то не стали!

— Тебя, козявку, не спросили… — рассердилась Тамара Горохова.

— Что-о?! — воскликнула Каллиста, нацелившись коготками в лицо обидчицы.

Неизвестно, чем бы дело кончилось, но тут из-за ели, стоявшей на краю дороги, вышла… женщина в белых валенках (у левого на пятке — черная заплата), крепко замотанная овечьей шалью, — и Орина с Павликом Красновым узнали глухонемую, которую видели в Поселке в первый после выписки день. Дедушка Диомед, привстав, вскричал:

— Это… это… Так это ж Катя Перевозчикова! Беженка ленинградская… — он обернулся к пассажирам. — В войну у нас жила, а волк ее… Катя, Катя… — позвал конюх. — Катя, прости ты меня, дурака! Прости-и, Ка-тя… я взял твои валенки! — и дедушка Диомед, соскочив с телеги, бросился перед глухонемой на колени.

Ата, погрозив вознице, принялась что-то выстраивать из своих пляшущих пальцев — какие-то знаки, да все быстрее, быстрее, так что у всех зарябило в глазах: только никто ничего не понял. Под конец Катя Перевозчикова пару раз ткнула конюха кулаком в лоб — и с тем скрылась в ельнике, все еще разговаривая на ручном наречии — то ли сама с собой, то ли с кем-то, кто понимает все языки.

Дедушка Диомед никак не мог встать с колен, шатался как пьяный. Павлик Краснов с Ориной бросились его подымать, посадили на телегу, а он все валится на сторону — видать, тычки ему достались знатные! Павлик хотел уж сам править лошадью, но конюх, что-то промычав, отнял у него вожжи: дескать, нет, я сам! А немного спустя, когда Баско уж бойко мчался по лесной дороге — видать, хотел поскорее оказаться подальше от лихого места, — конюх объяснил: дескать, я ведь, как нашли Катины валенки… с обгрызенными-то ногами… а больше ничего от нее и не осталось… прибрал их… отмыл от крови-то да стал носить. Эх, я!..

— Это она вас встречала! — воскликнула Каллиста Яблокова. — И вы еще легко отделались! Я бы вас ни за что не простила…

Тут Юля Коновалова попросила конюха остановиться: дескать, мне надо… по нужде… И, дескать, не дожидайтесь меня, я пешим ходом дойду: тут уж не так далёко.

Когда женщина исчезла в лесу, Каллиста соскочила с телеги, дескать, мне тоже надо… И, уже метнувшись в ельник, вдруг вернулась и сказала, обращаясь к Павлику Краснову:

— Она наверняка на секретный завод отправилась… Там ведь эта Юля-то Коновалова работала. Я, сколь искала туда дорогу, — не могла найти! А чтоб подняться, нужно спуститься, это все знают. Для тех, кто не слыхал: тайный завод под землей находится… Это вам ни о чем не говорит?!

Павлик тотчас соскочил на землю и Орину потянул за собой, а Тамара Горохова, спросив: «А нас туда пустят, предприятие-то закрытое?», на что Каллиста отвечала: «Для некоторых тут все места закрытые», тоже слезла с телеги. Только дедушка Диомед решил продолжить путь.

— Не-ет, вы как хотите — а я до дому! — говорил конюх; он сидел, поджав под себя разутую ногу. — Мне приключения-то ни к чему, стар я для них, покою хочется, устал я что-то… Поедем с Баско на засеки. Ну а вы, конечно, попытайтесь… Попытка — не пытка. Кто знает… Да, и вот — держите-ка, веревка у меня в телеге лежала, про запас, да еще с крючком, авось пригодится…

Орина стала отнекиваться: дескать, спасибо-спасибо, зачем же беспокоиться, такая хорошая веревка… а вдруг вам самим понадобится?!

— Берите, без разговоров! — рассердился дедушка Диомед. — На что она мне понадобится-то?! Думаете, на этой веревке мой гроб в землю станут опускать?!

Орина в испуге замотала головой, а Павлик Краснов торопливо взял смотанную веревку и, поблагодарив, сунул в карман.

Они попрощались со стариком-возницей, с Басурманом, и направились вслед за Каллистой и Тамарой Гороховой, которые уж скрылись в лесной чащобе.

Глава девятая

СЕКРЕТНЫЙ ЗАВОД

Резко потемнело — и посыпалась снежная крупа величиной с горох. «Бедный Покати-горошек! Убьет ведь его снегом! Крепко ли сжаты пальцы Каллисты?» — подумала Орина. Они с Павликом едва догнали крошечную школьницу, бегущую под ногами учительницы географии. Орина взглянула: кулак ее сестрица сжала так, что как бы Горохов не задохся! А Юля Коновалова пропала среди бесконечных рядов белых бус, которые протянулись от черных туч к ельнику, да еще кто-то легонько встряхивал шуршащие елочные украшения. Павлик Краснов скинул свой пиджак — Тамара Горохова протянула уж руку, но он прошел мимо, нагнулся и попытался укутать Каллисту, которая дернула плечиком, дескать, вот еще…

— Так тебе ж холодно… — сказал он.

— Нашел холод! — отвечала девчушка.

— Так снег же идет…

— Это разве снег?!

Но, к счастью, холодные бусы быстро смотали и сложили на место, в крытую тучу; все простоволосые смели с голов снежную крупку, а Павлик указал на следы туфелек, четко обозначившиеся на побелевшей земле: черная вмятина каблучков и рифленый носок…

— Опять Шерлок Холмс! — вздохнула Орина.

Они уже долго пробивались по этим следам среди елей, и каждое дерево стремилось ударить колючей веткой в лицо или обдать брызгами подтаявшей крупы, но Юлю — хоть та и была на каблуках — нагнать никак не удавалось: видать, она знала эти места куда лучше их. Орина, приотстав, успела вслепую намазать губы — и тотчас воспрянула духом. А Тамара Горохова стала жаловаться, что у ней-де сегодня маковой росинки во рту не было: как пошла из Пурги в Агрыз да попала в руки этих насильников, — хорошо, хоть зубы не выбили! — так не ела ничего и не пила… Теперь хоть растаявшую крупу слизывай с хвои… Каллиста, шагавшая где-то у колен географички, подняла головенку и сказала:

— А у меня горох есть, хотите? — и… протянула на ладони Покати-горошка!

Орина, шагавшая третьей, ойкнула и закричала:

— Каллиста, ты что делаешь?

А Павлик Краснов, замыкавший цепочку, зажал ей рот рукой, дескать, погоди ты…

Географичка пренебрежительно сказала:

— Всего-то одна горошина?

— Зато какая! Попробуйте — вкуснее вы не едали…

Учительница протянула руку — и Каллиста вложила в огромную пятерню крохотного Горохова… Орина рвалась из рук Павлика Краснова, который по-прежнему зажимал ей рот, спиной притиснув к себе. Тамара Горохова широко разверзла золотозубые уста, положила Покати-горошка на язык и… проглотила! Павлик отпустил Орину — и она, набежав и как следует встряхнув Каллисту — так что девчонка упала, — заорала ему:

— Ты что: заодно с этой ненормальной?!

И Каллисте:

— Убийца! Ты зачем своего товарища отдала на съеденье? Что он тебе сделал?! Дрянь!

— Из-за чего шум — не пойму?! — удивлялась Тамара Горохова.

А Каллиста поднялась с земли, отряхнула подол школьного платьишка и зашагала вперед, — все двинулись за ней, — добродушно говоря:

— Ох и дура ты, Орина! Правильно бает бабушка Пелагея Ефремовна… Ведь это единственная возможность для него— вернуться! Или пан — или пропал! Я ему шанс дала, понимаешь?! У всех только один шанс — а у него второй появился… Он же и последний. И все — благодаря мне! Надеюсь, он его не упустит! Анатомию человека он хорошо знает, экзамен сдавал. Там же всё рядом, уж разберется… И как там себя вести, чтобы опять не вылететь, тоже знает: я провела подробный инструктаж. Родится, вырастет — и сделает… что надо. У нас с ним уговор. Главное, чтобы эта, — кивнула девочка на географичку, — выбралась отсюда и попала домой… Да я ей помогу… Уж я ее выведу. Я все сделаю… Она же теперь не человек — тюрьма для моего друга, который освободится в свой срок, и тогда перед ним откроется путь…

А впереди показался трехметровый бетонный забор с колючей проволокой поверху и запертые ворота; охранник в шапке-ушанке, в овчинном полушубке, с автоматом за плечами вышел из будки, а перед ним стояла Юля Коновалова и тыкала пальцем в ворота. Когда путники подошли поближе, они услышали, что охранник требует пропуск, а Юля, видать, уже отчаявшаяся, долдонит одно и то же:

— Да нет у меня пропуска! Забыла я… Никогда не забывала, а тут… впервые забыла. Неужто нельзя без пропуска? Я тут сколько лет проработала! Болела я, выписалась из больницы… Даже домой не зашла, сразу на работу, дай, думаю, доложусь начальству, что выздоровела… А вы… не пускаете… Ну, узнаёте: я — Юля Коновалова! А я вас вроде припоминаю… Вас, кажется, Николаем звать? Или Петром?

— Пропуск — я сказал! — заорал охранник, а завидев целую делегацию странников, вывернувших из леса, передернул затвор на автомате.

Но Павлик Краснов зашептал Орине: дескать, доставай-ка наши больничные выписки, авось сгодятся… А географичка успела сказать Юле Коноваловой: дескать, подруга называешься — бросила меня и сбежала…Сама, значит, хотела уйти, а меня тут оставить?!

Орина же, пожимая плечами, уже вытаскивала из кармана выписки из Пургинской больницы, — правда они были в просыпавшейся пудре, измятые, с обрыскавшимися краями, чернильные слова подтекли… Орина подула на бумажки — и пока Павлик говорил: дескать, а у нас есть пропуска, поглядите-ка, годятся? — подала их охраннику. Тот попытался прочесть написанное, проворчал, что с документами не след так обращаться, но в конце концов буркнул, что-де, впрочем, все печати-то на месте…

— Так что вы двое, — кивнул он Орине с Павликом, — проходите! — И пошел отворять ворота.

— А мы?! — заорала Тамара Горохова. — А как же мы?! А мы-то?!

Павлик Краснов, подойдя к охраннику, стал умоляюще говорить, дескать, у них две выписки на всех… Дескать, пропустите остальных тоже! Пожалуйста… Ради бога…

Но тот осердился: здесь-де не врут и не хитрят, а то-де можно лишиться всего! Дескать, у вас есть пропуска — вот и идите без долгих слов…

Орина и Павлик Краснов медленно вошли на секретную территорию: голое белое поле, куда ни кинь взгляд, — обернулись на троих оставшихся…

— А вам, — охранник преградил дорогу стволом автомата географичке, кинувшейся к воротам, — стоять!

Тут Юля Коновалова предложила: дескать, в сложных случаях охрана обычно связывается с начальством, может, позвоните… узнаете…

А Каллиста от холода бившая пинеткой о пинетку, попросила:

— Дяденька, ну пожалуйста…

Охранник проворчал: дескать, какой я вам дяденька, — но, еще раз глянув на дитёнка в чепчике и школьной форме, вздохнул и направился в будку.

Створки широких ворот еще не успели соединиться. Каллиста исподлобья посмотрела на двоих прошедших на территорию завода, подняла голову — на оставшихся, она могла бы еще успеть скользнуть в щель… Но… осталась.

Орина с Павликом Красновым тоже стояли на месте. Было нестерпимо стыдно, что они тут, а те — там… С этой стороны в будке оказалось окошко с запыленным, треснувшим и заклеенным полоской бумаги стеклом; охранник звонил по телефону… Вот он говорит что-то, слушает, кивает, кладет трубку…

И, кажется, случилось чудо: ворота вновь отворились — и две женщины с ребенком — Каллисту они посадили меж собой, на перекрещенные четыре руки, так что получились «качели» — бежали к ним.

— А вдруг это ловушка? — шепнула Орина Павлику.

И, словно в подтверждение ее слов, охранник, ухмыльнувшись, крикнул:

— После не жалуйтесь! Сами напросились! — и створки ворот сомкнулись за спинами шестерых.

Географичка стала спрашивать у Юли Коноваловой, где ж тут вход в завод, но та, растерянно глядя по сторонам, уверяла, что тут все изменилось и она не знает… дескать, пока она болела, видать, посносили все строения-то… Орина обернулась на будку, смутно видневшуюся вдали — в туче сделали надрез, и из прорехи вновь посыпалась крупа, ограда впереди тоже не просматривалась, и казалось, что дальше — только бесконечная вытоптанная равнина.

Шли долго, и когда уж все промокли и отчаялись, Павлик Краснов вдруг остановился: дескать, погодите-ка! Дескать, каблучки Юли Коноваловой вон в том месте как-то по-иному стукнули… Пригнувшись, он вернулся по Юлиным следам, принялся счищать покрасневшими руками слой снежка — и все увидели канализационный люк…

— Вот те на! — воскликнула Тамара Горохова. — Это что ж — и есть заводская проходная?!

А Павлик Краснов, отыскав дрын, подцепил крышку люка, отворотил на сторону — и из дыры вылетел клуб пара; Павлик склонился над тьмой, разглядел что-то — и, повиснув на руках и раскачавшись, спрыгнул метра на три вниз: дескать, тут можно стоять; и, на лету подхватив Каллисту, которая сиганула вслед за ним, помог спуститься остальным.

Оказалось, что под ногами бетонная плита; маленькая школьница пробежалась по ней и сказала, что это, пожалуй что, плоская крыша… правда, неизвестно какого строения, а конца этой крыше не видать…

Здесь было заметно теплее, чем наверху, и на голову не капало — так что можно считать, что они нашли какое-никакое, а убежище. Путники стояли у края, вниз уходила стена, но Павлик Краснов, пройдя вдоль ребра, обнаружил проржавевшую пожарную лестницу и первым полез вниз: дескать, если меня выдержит, то и других — тоже… За ним ринулась Каллиста: мол, меня-то уж всякая лестница выдюжит, можно испытания не проводить… Дальше полезла Орина, не собиравшаяся оставаться здесь с этими тетками одна, без Павлика; после — Юля Коновалова, скинувшая туфельки и сунувшая их в оба кармана; только Тамара Горохова осталась наверху и все вздыхала, заглядывая за край: дескать, а чего там-то… А далеко ли лезть… А ну как оборвется лестница — что тогда?.. Наконец и она спустила долгие ноги на арматурные перекладины.

У Орины уж пальцы устали цепляться, окоченели и загнулись, точно птичьи когти, а ноги в ботах несколько раз соскальзывали с узкого поставыша — а лестница все не кончалась; у остальных дела обстояли не лучше. Однажды Орину каблуком по голове ударила туфелька, вылетевшая из кармана Юли Коноваловой, но где-то внизу потерю поймал Павлик Краснов, издалека донеслось: «Башмачок у меня-а-а…» Одно утешало: тут было не так уж темно, Орина видела и ржавье лестницы, и свои коченеющие руки, и сквозь прутья — обшарпанную донельзя стену. И чем ниже — тем становилось светлее. Неужто света небольшого, величиной с тележное колесо, люка — хватает, чтоб светить так далеко вниз? Она задрала голову, но белой овчинной шкурки там, в вышине, уже не было видно. Свет шел непонятно откуда.

Наконец лестница кончилась. Орина заглянула вниз: до земли было несколько метров, — но Павлик Краснов уже протянул к ней руки: дескать, прыгай, поймаю… Она, не раздумывая, прыгнула — и он поймал. А потом так же уверенно подхватил Юлю Коновалову, а после — географичку. Тамара щедро одарила его золотой улыбкой.

Орина подняла голову — и оцепенела: потому что тут, под землей, имелось свое небо — сизое, бессолнечное, затянутое сплошным маревом низких туч, но ведь — НЕБО! Клубясь, оно опускалось до линии горизонта, так что гости оказались под серым колпаком — точно, играя в прятки, они залезли под круглый стол, а плюшевая скатерть свисала со всех сторон до полу. Только вот от кого они прятались?

Отойдя в сторону, Орина задрала голову: лестница крепилась к глухой стене высоченного серого дома странной конструкции — как будто строил ребенок, кое-где он ставил кубик на середину предыдущего, на грани потери равновесия. И так десяток раз — кубы выпирали в самых неожиданных местах строения; двери выводили из некоторых кубиков на площадку перед ними; окон в башне было мало, и многие оказались заложены серым, под цвет стен, кирпичом. Здание с пожарной лестницей одноэтажным переходом соединялось со следующим, подобным же, правда, нависающие немыслимо кубики лепились уже в иных местах; а следующее — еще с одним, и так — до пепельно-клубящегося горизонта.

Павлик Краснов, обходя строение по периметру, пытался отыскать вход, но все имевшиеся дверные проемы были заложены серым кирпичом.

Каллиста, убежавшая в другую сторону, принялась звать их: дескать, идите-ка сюда, а я нашла!..

Эта дверь казалась неотличимой от прочих — тоже заложена рядами кирпичей, но когда Павлик Краснов надавил плечом, она, на удивление, поддалась — и со скрежетом сдвинулась внутрь: образовалась щель, но слишком узкая, только для Покати-горошка… Тогда все уперлись кто руками, кто плечами, даже Каллиста, пыхтя, подсобляла снизу. Она же первая юркнула в расширившуюся воздушку, а когда щель еще разрослась — протиснулись и остальные.

Было темно, но Юля Коновалова, протянув руку, нащупала на стене, на привычном месте, выключатель: и лампочки в длинном коридоре — хоть и через две — загорелись.

С этой стороны дверь была железная, буро-красная, в окалине, крепилась она на железных же, толщиной в кулак, петлях; желтой краской на ней было написано «Заводоуправление»; на толстенной стальной баранке-щеколде висела пара табличек: одна с надписью «Опасная зона», на другой в красном круге был помещен черный шагающий человечек, красным же перечеркнутый.

На полу в коридоре валялись выпавшие из папок пожелтевшие листы бумаги, пробитые дыроколами: приказы о приеме на работу, об увольнении по 33-й и другим статьям, о выговорах, награждениях и прочем, — на некоторых листах отпечатался грязный след мужского сапога; по углам валялась скомканная копирка, синяя и черная. Двери по обе стороны коридора были заперты: Юля Коновалова, да и остальные, время от времени дергали за ручки. Откуда-то понесло сквозняком и бумажные листы взлетели — мертвый коридор будто вздохнул полной грудью.

Посетители долго поднимались по железным лестницам, спускались, шли переходами — но здание пустовало. Наконец, когда они, вслед за Каллистой, вылезли в окно на широкую бетонную площадку и, миновав ее, вошли в один из нависающих над бездной кубов, внутри обнаружилась дверь, обитая черным дерматином, с золотой надписью «Управляющий», и послышалась чечетка пишущей машинки.

Юля Коновалова с возгласом «Наконец-то!» распахнула дверь — и все увидели секретаря в низко напущенном капюшоне. Он сидел за стареньким «ремингтоном» и, выставив из обшлагов руки с длиннющими пальцами, в обкусанных коротеньких ногтях, проворно бегал ими по клавишам, исполняя танец не менее замысловатый, чем тот, что танцевала глухонемая свояченица-волчица Катя Перевозчикова.

— Простите, — сказала Юля, — а Управляющий на месте? — и кивнула на вторую дверь, из красного дерева, безо всякой надписи и даже без ручки.

Секретарь провернул каретку, вытащил напечатанный лист, сунул его в папку, встал, потянулся, откинул капюшон — и все невольно подались назад, а Юля Коновалова вскрикнула… потому что это… это была она!.. Секретарь Юля сбросила брезентовый плащ на пол и ухмыльнулась, потом нахмурилась и спросила:

— А вы, товарищи, по какому вопросу? Вас вызывали? Или вы записаны на прием?! Что вам здесь надо?!

Настоящая Юля Коновалова охнула и упала на низкую тахту, удачно оказавшуюся в приемной. Юля-секретарь подошла, оттянула Юле-другой веко, вздохнула и, набрав в рот воды из графина, прыснула лежащей в лицо, бормоча:

— Не понимаю, что такого есть в этом лице, что нужно бухаться в обморок… Вот люди! Приходят незваными, а после всему, что ни попадя, удивляются!

— А вы кто такая будете? — надвинулась на маленького секретаря мощная Тамара Горохова. — Что за самозванство?!

Секретарь повернулась к ней и, слово в слово, интонация в интонацию, повторила:

— А вы кто такая будете? Что за самозванство?! — и, произнося обе фразы, вытянулась как раз с географичку, лицо у ней как бы сдвинулось, смялось, черты лица изменились — и теперь перед ними стояла… еще одна Тамара Горохова и освещала всех золотозубой улыбкой.

— Я… я не позволю… так с собой обращаться… — забормотала первая Тамара и понесла что-то невразумительное: — Это незаконно… Конечно, меня уволили по статье — тоже незаконно… и выговор занесли в личное дело… и я не могу жаловаться в районо, но я… я все равно напишу! И вы… вы пожалеете о том, что… Потому что любовь — она повсюду, даже в школе… Какая же это аморалка?! Я совсем не виновата… Хоть он и мой ученик… Но по два года сидел в каждом классе, вот и оказался… всего на пять лет моложе…

— Не пугайте ее — у ней ребеночек будет! — пролезла между долгими ногами первой географички Каллиста.

А Секретарь повернулась к ней — и тотчас стала уменьшаться в размерах, складываясь как рейсшина, бах — и стала ростом с крошечную школьницу, и задорное личико было у нее Каллистино, и та же разномастная одежка…

— Ой! — Каллистиным голоском запищала Секретарь. — Ой, как я люблю детей! Так прямо взяла бы — и съела! Жалко у меня детей нет — и не будет… И сама я никогда не была ребенком, увы… Никакого золотого детства, ни мамы, ни папы… Заброшенность и беспризорность. Не жизнь, а сплошная головная боль…

Каллиста надулась и сказала, что вовсе у нее не болит голова, только иногда, зимой, к непогоде…

А Секретарь-Каллиста повернулась к Орине и воскликнула:

— Ба-а, а вот и она — наша маленькая героиня! Наша Крошечка-Хаврошечка! Оглядывается по сторонам, ищет зеркало — а зеркало-то перед ней… — тут Секретарь доросла до Орины, приняв облик какой-то тетки с унылым лицом, тусклыми волосами, погасшими глазами, опущенными уголками губ и обвисшим подбородком.

Орина вскрикнула и спрятала лицо в ладонях. А тетка, которая стояла с ней нос к носу, бормотала:

— Да, да, да — сама виновата! Не хочешь у нас оставаться… Вот и получай! А ты как хотела?! Все мы меняемся, видишь — даже я… Такова она, взрослая жизнь, о которой так мечтает твоя кузина… Все одно и то же, одно и то же… Безотлучный бег по инстанциям Времен года, в которых все дни похожи один на другой… И вокруг толпы таких же, как ты, но не желающих тебя знать, так же, впрочем, как и ты не желаешь знать их. Некогда остановиться, оглянуться назад, какая-то бестолочь жизни, утекающей сквозь пальцы. А ведь жить надо с чувством, с толком, с расстановкой. А потом глядь в зеркало — а та-ам тако-ое! Не знаю, мне-то кажется, что твоей сестрице крупно повезло — уж она-то не изменится!

Каллиста смахнула на пол лежавшую на краю стола коробку со скрепками, которые засыпали пол, и заорала:

— Ей кажется! А давай-ка ты меня с ней местами поменяешь… Чего она вопит-то: руки-ноги есть — что еще надо?! Я-то любой удел приму: даже без рук, без ног жить готова! Слепоглухонемой буду — пожалуйста, и ни одной жалобы, даже в мыслях! Клянуть школой АФВОС!

Вдруг зазвонил один из телефонов, стоявших на столе. Секретарь, взяв красную трубку, сипло пробормотал: «По внутренней связи», — и, на ходу подняв плащ, закутался в него. Разговаривал он, стоя спиной к посетителям, пару раз сказал «да», один раз «хорошо», и еще — «все будет выполнено». А когда повернулся, башлык вновь был опущен до подбородка, и Секретарь глухо произнес, ткнув длинным пальцем в Павлика Краснова, а после в Орину: дескать, вас вызывают… А остальные-де могут дожидаться в приемной, хотя, мол, сегодня вас уже не примут, хотите, дескать, в кости сыграем… На кон ставлю будущее любого из присутствующих, а можно и прошлое… А может-де, в картишки перекинемся? Сыграем в винт? В покер? В подкидного дурака?

— Есть также шашки, шахматы, нарды, лото… — продолжал Секретарь, раскрывая дверцы шкафа. — Под хорошие напитки… Могу предложить вина, чего желаете: аи, бордо, клико?

— Не пейте! — воскликнула Каллиста. — Здесь нельзя…

— Если я предлагаю, то можно, — успокоил Секретарь.

Павлик Краснов толкнул дверь, Орина с низко опущенной головой, — она все еще пыталась спрятать от Павлика свое лицо — последовала за ним, еще услыхав, как Тамара Горохова в приемной лихо отвечала: «А тогда нам — всего, и побольше!», а Юля Коновалова согласилась сразиться с Секретарем в шашки.

В комнате царил полумрак: синие шторы оказались задернуты, — Орину это обрадовало. Это был обычный кабинет: с двумя столами, стоящими буквой Т; к длинному столу придвинуты два ряда стульев, от короткого — на нем череда разноцветных телефонов — отставлено кресло. В углу, у окна стоит железный сейф, пол покрыт красной ковровой дорожкой с зелеными полосками по краям. На стене — какая-то карта, и Управляющий, стоя к ним спиной, заложив руки за спину, ее изучает. Орина подтолкнула Павлика: дескать, гляди — карта же!.. Но Павлик Краснов покачал головой, дескать, нет, не то, — и покашлял, чтоб напомнить о себе. Управляющий раздернул плюшевые шторы, из складок взвилась пыль, будто их не трогали сотню лет, — так что Орина с Павликом раскашлялись, — и повернулся к ним. Это был широкоплечий мужественный человек с лицом боксера, с перебитым носом. На нем была серая фетровая шляпа, надвинутая на лоб, одет он был в хороший, наверно, габардиновый костюм: брюки свободного кроя и несколько тесный — видимо, из-за мощной грудной клетки — пиджак; галстука не было вовсе. Орине показалось, что где-то она уже видела его, только вот — где?..

— Присаживайтесь, — коротко сказал Управляющий и, сняв шляпу, — обнажился лысый шишковатый череп, — бросил ее на один из телефонов.

Орина с Павликом Красновым уселись друг против друга за длинную часть «Т», она поставила локоть на стол и поллица прикрыла кулаком. Управляющий опустился в кресло, Орина успела заметить, что обивка кресла — из парчи, затканной розами, довольно сильно потертой, хуже того — рваной, с выбившимися золотыми нитками, и резные подлокотники — в осыпавшейся позолоте. Проследив за Орининым взглядом, Управляющий мрачно произнес:

— Не обращайте внимания… Хлам… Секретарь добыл, небось на помойке… Ничего нельзя поручить! Сказано было: массивное директорское кресло — и вот пожалуйста… Не удивлюсь, если это кресло мадам Помпадур… или кого-нибудь вроде нее. Итак… о чем бишь я? Да, мадам, прошу меня простить, но я вынужден…

Тут Управляющий заводом повернулся к Павлику и заговорил вдруг… на чистейшем французском языке! У Орины отвисла челюсть — потому что сын матершинницы Пандоры, кажется, прекрасно понимал его!.. А когда Павлик стал с французским прононсом — при его-то носе картошкой — отвечать, она, забыв, что надо прикрывать свое постаревшее лицо, состроила рожу: дескать, ну и ну, вот так Павлик Краснов, глядите, какие мы умные, кто бы мог подумать, — при этом голова у ней шла кругом! И еще ей очень хотелось узнать, о чем говорят мужчины, но она, в отличие от Павлика, ни словечка не понимала, удалось только выцепить имена — но вокруг них клубилась непроходимая чаща загадочных французских слов.

Управляющий говорил ему:

— Итак, кто ты — назови себя…

— Я — Павел Краснов, мне семь лет, и я…

— Погоди, — перебил его Управляющий. — Тебе не семь лет, а гораздо-гораздо больше! И я знаю, кто ты, лучше тебя самого. Так что можешь не морочить мне голову своим псевдонимом. Никакой ты не Павел Краснов… ты — Сана!

И Сана — припоминая свой путь в этом чужом теле, — вихрем промчался сквозь все, что он тут испытал: до первого начального, донатального ощущения там, в Пургинской детской больнице, когда какая-то сила, которой он не мог противостоять, занесла его в правое ухо Крошечки, проволокла по всем закоулкам сознания и подсознания — и вытолкнула в левое ухо, откуда он никогда до тех пор не высовывался… Он вылетел смерчем и, против своей воли, живчем вошел в бесхозное тело мальчика, лежащее на соседней койке. Он воскресил его собой, своим живящим присутствием. Последствий деяния он предвидеть не мог. Это было ужасное человечье тело, которое приняло его и которое принял он — со всем его несовершенством. Это уж вам не фарфоровая Купальщица — с единственной ни к чему не пригодной дыркой в пятке… Одних отверстий в этом теле имелось семь, и каждое нужно было освоить. Он должен был сразу научиться и ходить, и говорить, и делать все возможное руками, и одновременно думать… Это оказалось совсем не просто, но он научился всему, он даже привык к этому телу, пускай не сразу…

— Ты почти стал человеком! — воскликнул Управляющий, следя за его лицом и, видимо, читая его, как ежедневную газету. — Но ты не человек, Сана…

— Кто же я? — спросил он с замиранием сердца — ведь у него теперь было сердце!

— Ты — фильгий! Тот, кто следует за человеком след в след, следит за ним всю жизнь… Ты к ней, — Управляющий заводом кивнул на Орину, которая силилась хоть что-то понять из его речей, — приставлен. Проще говоря, ты — ее шпик. И, как говорится, только смерть разлучит вас. Вы будете счастливы — или несчастны, все зависит от взгляда на то, что произойдет, — и умрете в один день. Правда, ты умрешь на пару минут раньше, и перед смертью она наконец узрит тебя… и твою погибель. До тех пор ей будет невдомек, что ты есть… что ты был у нее.

Но! — Управляющий побарабанил пальцами по столу, на мизинце левой руки сверкнул перстень-печатка с рубиновой пятиконечной звездой. — Это первый жизненный путь. У тебя появился второй… Ты можешь остаться человеком: ты овладел этим телом, оно твое. Тогда ты наконец отделаешься от нее, правда не совсем… Тебе уже не нужно будет следить за каждым ее шагом. Ты просто забудешь про нее и про то, что был фильгием, и, конечно, про наш разговор… Ты будешь обыкновенным человеком, понимаешь? Самым обычным человеком. Необычным будет одно: ваша смертельная зависимость друг от друга. Вот она — сохранится. Когда женщина выйдет замуж — и ты женишься, когда она куда-то отправится, охота к перемене мест овладеет и тобой. Она заболеет — и ты будешь болен. Скорее всего… расставшись в детстве, во взрослой жизни вы уже не встретитесь, но умрете вы в один день, гибель одного — даже случайная — тотчас спровоцирует смерть другого.

Вот такие у тебя перспективы, Сана, — сказал Управляющий заводом, вставая и надевая шляпу. — Выбор за тобой: бесплотный зависимый дух или независимая плоть. Но все это, — добавил он, — разумеется, в том случае, если вам удастся выкарабкаться…

Орина же, осознав, что все равно ничего не поймет в потоке иностранной речи, текущей мимо нее, поглядела в окно: там виднелся угол серой кирпичной стены, потом принялась разглядывать карту Управляющего. Вначале ей показалось, что это обычная политическая карта, но, приглядевшись, она поняла, что с миром что-то стряслось, а главное — непредвиденное случилось с Советским Союзом… Россия осталась одна, а каждая из республик — сама по себе. Пограничные полосы на карте состояли из красных флажков, и эти флажки перед их приходом Управляющий заводом, знать, передвигал на свой лад.

И тут в форточку с размаху влетела белая птица в черном кушаке, запуталась в складках шторы, заполошно гоготнула, вывернулась из плюшевой ловушки, сделав в воздухе круг, уронила перо — и вылетела обратно.

— Ирига! — воскликнула Орина.

— Ирида, — машинально поправил ее Управляющий и, обращаясь к Сане, кивнул на перо: — А послание, как я понимаю, тебе… — и опустился обратно в кресло.

Перо, покружившись, упало на стол перед Саной и оказалось сложенным белым листочком. Он развернул его и стал читать. Орина, попытавшись заглянуть, увидела, что письмо напечатано на машинке, слава богу по-русски; но только она успела прочесть «Выписка из приказа» и первые слова «Настоящим уведомляю…», как Сана, видать, уже прочитав все до конца, протянул письмо Управляющему: дескать, ознакомьтесь. Тот взглянул и, усмехнувшись, воскликнул:

— Что ж… вот все и разрешилось! Поздравляю! Там… разобрались, и тебя восстановили в твоей… прежней должности. Выходит, с завтрашнего дня ты можешь приступить к исполнению своих прямых обязанностей?.. Я очень рад за тебя… Конечно, за столь малую провинность — и такое несоразмерное наказание… Это… это просто ни в какие ворота… Что ж, не буду задерживать — ты свободен… Блестящие перспективы…

Но Сана сидел с опущенной головой. Он произнес:

— Просто… теперь их не два, а три…

— Чего три? — как бы не понял Управляющий, изогнув бровь.

— Три… пути. И я… пока что не выбрал…

— О-о, да ты бунтарь! — злорадно воскликнул Управляющий заводом. — Я бы на твоем месте не раздумывал! Правда, я уже никогда на твоем месте не буду…

Он надел шляпу, придвинул к себе черный телефонный аппарат, набрал номер и приказал по-русски:

— Зайди ко мне!

Дверь отворилась — и вошел Секретарь, на ходу откидывая капюшон и говоря: «Чего изволите?». Оказалось, что на этот раз у него облик… Управляющего.

— Негодяй! — воскликнул начальник, покачивая головой, но видно было, что он не особенно сердится. — Проводи-ка наших гостей… наших незваных гостей, ну хотя бы… хотя бы… до развилки. Можешь провести маленькую экскурсию… по нашему предприятию, я не возражаю.

Секретарь кивнул: дескать, будет исполнено, — и поинтересовался:

— Ас теми что делать? Одна мне в шашки продула, другая напилась, младенец жульничал в карты…

Управляющий усмехнулся, почесал голову под шляпой и сказал:

— Так! Ребенка — обратно в школу, нечего ей по улицам шляться! Да, Афине — строгий выговор, никакой у нее там дисциплины! Проигравшую отправить куда следует — по этапу. А эту, как ее… Горохову — гоните в шею…

Управляющий поднялся и пошел к политической карте, дав понять, что прием окончен, их время вышло, надо и честь знать, — и вновь принялся передвигать по своему усмотрению красные флажки, так что границы пугающе путались, а страны меняли свой облик.

Глава десятая

МЕЛОДИЯ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Когда Сана с Ориной и Секретарем, так и не сменившим внешности, вернулись в приемную, здесь, развалившись на тахте, сидела одна только Тамара Горохова: перед ней на низеньком столике стояли откупоренные бутылки с иностранными этикетками и бокалы с вином; шашечная доска была раскрыта, выиграли черные, у которых оказалось четыре дамки, «съевшие» остатки белых. Географичка размахивала руками, сама себе читая стихи: дескать, я послал тебе черную розу в бокале золотого-де, как небо, аи…

— Вам, мадам, черной розы никто не слал, — укоризненно сказал Секретарь в обличье Управляющего. — Вам, в отличие от вашей подруги, красную розу прислали… Так что — подымайтесь и шагайте с нами, если не хотите остаться здесь… Хоть вы и несколько подшофе…

— Нет, я не подшофе, я могу идти… — тотчас поднялась со своего места географичка. — А где — они? Я заснула, кажется… Юльке — черная роза?!

И опять Сана, Орина и Тамара двигались по ходам и переходам кубической конструкции, но теперь их вел Секретарь, шагавший враскачку, как старпом по палубе. Географичка плелась позади, оборачиваясь на ходу, — точно ждала, что проигравшая Юля Коновалова с беглянкой Каллистой вот-вот их нагонят…

Павлик Краснов поинтересовался у Секретаря: дескать, а вы теперь всегда будете… Управляющим?

Тот, приостановившись и закурив, — блеснула рубиновая звезда на печатке мизинца, — воскликнул:

— А почему бы и нет?! Иногда хочется постоянства… Почему я все время должен меняться — в угоду кому-то?! Эта внешность меня вполне устраивает. Да и чья бы корова мычала… — покосился он на Павлика, который почему-то смутился. — И потом… вы что ж думаете: наш Управляющий всегда так выглядит?! Не смешите меня! Эта внешность — заемная. Сегодня у него настроение такое… с французским душком. В кабинете Управляющего, под ковром — тайная дверца, там витая лесенка, ведущая в просмотровый зал; сидел всю неделю напролет в кинозале и тупо смотрел французские картины. А я крутил их. Поэтому, когда начинается день под знаком быка, он — человек-зверь с набережной туманов, король фальшивомонетчиков, солнце бродяг, и ночь — его царство. Ну, вы понимаете? Ну а в лунный прилив у нас с ним славная компания, а если еще придет прекрасная морячка, Мария из Порта, — так кровь в голову и ударит. Мы двое в городе, и оба — татуированные самозванцы. Путь к вершине — это голгофа. Легче верблюду пройти в игольное ушко и Бандере станцевать канкан, чем старой гвардии утратить великую иллюзию. Трудный возраст, месье! Тяжело отойти от бензоколонки и оторваться от зеркала — и вдруг оказаться на дне. Не тронь добычу потерянных собак без ошейников у стен Малапаги. Ну а в случае несчастья, когда грянет гром небесный, и мы, отверженные, окажемся по ту сторону решетки и получим приговор, из-за облавы на торговцев наркотиками, из-за убийцы и кота, сильные мира сего во главе с президентом и джентльменом из Эпсома возьмут нас на буксир. Каждому, как говорится, свое, когда включен красный свет и черный флаг реет над котелком. Ну а я, вместе с обезьяной зимой, сыграю вам мелодию подземелья.

— Что это за галиматья?! — воскликнул Павлик Краснов, когда Секретарь замолчал.

— Да, и кто из нас теперь подшофе? — поддержала его догнавшая остальных Тамара Горохова.

Но Секретарь уже сменил пластинку: дескать, как видите, я по совместительству не только секретарь, но и киномеханик, а сегодня еще и экскурсовод — един… во многих лицах. Прошу, нам-де туда!

Они свернули в широкий коридор, с замызганными кафельными стенами, с выломанной во многих местах, когда-то белой, а сейчас в рыжих подтеках, плиткой; по стене проходили ржавые трубы с вентилями, а посредине коридора были проложены рельсы. Коридор упирался в широкую посеребренную дверцу с прямоугольным окошком с верху. Над дверцей горели семь табличек радужного спектра с надписями на неизвестных языках, таблички зажигались по порядку: от красного к фиолетовому. И как только вспыхнула фиолетовая, дверца отворилась, и они поочередно шагнули внутрь: оказалось, что за дверью — железная клетка, висящая на стальном тросе, а в пол клетки вделана пара коротеньких рельсов.

И вот клетка понеслась вниз — Тамара Горохова, выпившая лишку аи, вцепилась в короткие ржавые бортики. В клетке горела тусклая лампочка — и промельками освещала круглую внутренность бетонного ствола, по которому они спускались. Иногда из ствола выходили темные поперечные ходы — то прямые, а то наклонные. Орине казалось, что они попали в ствол чудовищного, выгнившего в сердце — вине дерева, с полыми же сучьями.

— Где мы? — спросила географичка, как будто прочитав ее мысли. — Куда мы? Путешествие к центру Земли?..

— Я думаю… мы направляемся — в ад? — назвал неназываемое Сана.

Наклюкавшаяся клико и еще не протрезвевшая Тамара Горохова забормотала:

— Какой еще ад? Я не хочу в ад… И потом — ада не бывает, это все знают…

Секретарь, бросив очередной окурок на железное дно клетки и затоптав его ботинком на микропоре, пожал плечами:

— Каждый генерирует свой ад. Да, мои любезные, у каждого свой ад! Каждый создает его по своему образу и подобию прожитой или проживаемой жизни. Так сказать, из подручного материала. Из ничего и получится ничего. И нечего на зеркало пенять — коли жизнь крива! Вы думаете, что у нас тут грешников поджаривают на сковороде или варят в котлах с кипящей смолой?! Если вы думаете, что у нас все таким вот образом устроено… оно тотчас таким образом и устроится. Никто не станет вас поджаривать или варить — если вы сами того не пожелаете в сердце своем, на донышке сердца своего. А если вы предполагаете, что здесь всего только баня закоптелая с пауками по углам — будет вам баня! Хотите муки Тантала — предоставим мы вам танталовы муки! И всякие другие тоже — у нас широкий спектр услуг. Всё — что душа пожелает и… и стерпит… А душа, дорогие мои, она не ошибается — она желает именно того, что нужно. Душа ведь сама себе мерило… Отмеряет то, что нужно, и сколько нужно… Лишку не переберет!

Тут клетка, мягко торкнувшись в дно, остановилась.

— Приехали! — воскликнул Секретарь. — Всех прошу на выход.

Выйдя из клети, они оказались в коридоре — близнеце того, что был высоко вверху. Правда, здесь на рельсах стоял проржавевший насквозь вагончик, под потолком железной рогатиной цеплявшийся к проводам, точно трамвай; на тупой морде вагона сохранилась цифра 9. Водителем оказался охранник, похожий на Николая-Петра, — в такой же шапке-ушанке и овчинном полушубке, правда без автомата, впрочем, автомат мог лежать где-нибудь в ногах, — и сидел он тоже в будке: водитель был отделен от пассажиров стенкой, дальше вагончик оказался открыт всем подземным ветрам. Они, во главе с Секретарем, расселись на продольных скамейках, вагон резко сорвался с места — и полетел. В подземном арочном тоннеле имелось даже кой-какое освещение. Подул черный ветер — так что Секретарю пришлось обеими руками придерживать начальничью шляпу.

Вскоре они вылетели из-под высокой арки и, свернув под низкие бревенчатые своды, понеслись по деревянным шпалам. Обок дороги и между рельсами стояли лужи темной воды. Стены здесь были неровные, черные, антрацитово поблескивали и осыпались. То и дело от главного штрека отходили боковые рукава, иногда оттуда выезжали груженые вагончики. Вдруг, когда их ржавый вагон свернул в очередной раз, они увидели… людей, которые как бы вгрызались в стену. Похожие на кротов рабочие проделывали кайлом и ломом наметки хода, а рядом росли кучи угля. На вагончик проходчики не обращали ровно никакого внимания.

Людей, грызущих землю, кидающих уголь лопатами на одноколесные тачки, грузящих уголь в вагончики, стало попадаться все больше; Секретарь, кивая на горняков, мимо которых проезжал вагон, говорил:

— Закон высшей справедливости: и социальной, и сакральной… Кто там был никем, тут станет всем… И наоборот. Ведь никто не отменял библейского: «В поте лица своего будешь добывать хлеб свой»! Никто пока что не отменял хлеба, а значит, и пот должен пролиться! А вы как думали?! Закон равновесия. Простая арифметика. У нас тут вообще все очень просто. Без высшей математики. Здесь ваши Эйнштейны — нам не указ.

— А чем провинились эти люди? — осторожно спросила Орина.

Секретарь, нарочито зевнув, отвечал:

— Эти люди были у вас начальниками, руководителями всех мастей, инженерами техническими и инженерами человеческих душ… Занимались любимым, так сказать, делом, а значит, наслаждались… Оросили они землю своим потом? Не оросили. Значит, прольют пот внутри земли. Справедливо это? Я думаю, справедливо! И они думают, что справедливо — оттого и выбрали себе такое занятие: работа с утра до ночи, короткий сон — здесь же, на куче угля, и наутро — вновь работа. Они сами приковали себя к этому труду. Придет время — перекуются и вызднутся наверх.

В этот момент шикарную шляпу Секретаря сорвало встречным потоком и унесло, некоторое время она катилась за вагончиком, но вскоре вниз тульей остановилась в какой-то черной луже. Проводив головной убор мрачным взглядом, Секретарь с внешностью Управляющего продолжал:

— Случилось так, что ваши мудрецы, переняв, так сказать, передовой опыт, стали отправлять потенциально наш контингент в лагеря, где те трудились до седьмого поту, и после всего по определению «наши люди» оказывались не у нас, а гораздо выше… Но потом там у вас, к счастью, опомнились и прекратили это начинание, а то у нас тут просто некому стало работать!

— А я все равно не верю тому, что вы говорите! — забормотала Тамара Горохова. — Я знаю, что я пьяна и сплю… Павлик, ущипните меня…

Но Павлик Краснов не стал щипаться, а задал Секретарю вопрос:

— А куда же идет добытый уголь?

— Ну… куда… Известно куда — я ведь говорил: многие по-прежнему пошло верят, что будут сваренными или зажаренными… А под котлами-то огонь надо разводить и поддерживать: уголь хорошо и главное… долго горит. Да ведь у нас тут не только уголь добывают — и железную руду, и золото… У нас есть свое хорошо налаженное производство: вот вагоны, скажем, нужны, рельсы тоже, те же котлы, всякие цепи-кандалы — а некоторые подпольные Ротшильды предпочитают, чтоб они были из чистого золота… А многие — те, что просиживали штаны, перекладывали бумаги с места на место и не оставили после себя на земле ничего, ни плохого, ни хорошего, — они и тут только пустую породу долбят: по привычке работают — из пустого в порожнее.

— А куда попала Юля Коновалова? — спросила Орина. — В какое место?..

— В хорошее, в хорошее место попала ваша Юля! — брюзгливо отвечал Секретарь, сплевывая за железный борт. — Всю жизнь простояла у конвейера — не сюда же она должна была попасть?!

Вагончик, перед тем как завернуть в очередной рукав, притормозил на повороте, где оказалась лампочка, и один из рабочих, в отличие от остальных, повернул к проезжающим лицо, покрытое угольной пылью… И Орина вдруг узнала его… и закричала:

— Погодите, погодите! Давайте остановимся! Павлик, это же… это директор нашего Леспромхоза!

Водитель, выглянув из-за стенки, поглядел на Секретаря, дескать, что делать, и тот кивнул:

— Притормози на минуту… — вагончик остановился и даже дал задний ход. — Только никакой это уже не директор — это наш вечнорабочий! — воскликнул Секретарь и добавил: — Да, и предупреждаю: вагон не покидать! Если не хотите остаться тут навеки… А если есть такое желание — выходите, держать не будем…

— Полуэкт Евстафьевич, это мы: я — Орина, и Павлик Краснов!.. Которые штукатурная дрань! — прибавила Орина, боясь, что он не узнает их, постаревших; свесившись навстречу Вахрушеву, она едва не вывалилась из вагона. Полуэкт Евстафьевич, на минуту прекратив работу, опустил кайло, пригляделся и сказал:

— A-а… Вот где довелось встретиться… А я вот тут… нашел свое призвание. Хотелось попасть в лес, пусть бы и на лесоповал, а вот куда направили… Да и правильно: меня лес-то бы не принял, столько я его извел… — и, повернувшись к черному горлу горы, казалось, забыв уже обо всем, ожесточенно принялся кайлить и бить, бить и кайлить.

Секретарь подал водителю знак — вагончик, заскрежетав дном по угольной лаве, тронулся. «Прощайте, Полуэкт Евстафьеви-ич!» — закричали Орина и Павлик, а Вахрушев даже не обернулся. Вагон уже хорошо разогнался, когда до них вдруг донеслось:

— Ребята-а-а, пусть все у вас будет полнодревесно-о-о!

Они уж далеко отъехали от места встречи, а погоняющее эхо все еще летело по штольням и штрекам, по шурфам и квершлагам, по бремсбергам и сбойкам: но-о-о-о-о-о-о-о-о…

Впереди мелькнул яркий свет — и вагон «9», двери перед которым разошлись, въехал в коридор, похожий на тот, который остался позади; отличие было в том, что в одной из стен оказался довольно большой иллюминатор волнистой формы. По приглашающему знаку Секретаря все вышли из вагончика и приникли к окну.

Далеко внизу был огромный зал, наполненный странными предметами и механизмами: рядами стояли шкафы, крашенные серебрянкой и отмеченные желтыми молниями, у потолка гроздьями висели кабели, под которыми торчали гигантские железные сооружения, похожие на шляпу Управляющего, поля шляп были ограждены перилами, а на тулью можно было вскарабкаться по железным лесенкам. Тут имелось огромное количество труб — самого разного сечения, и все они изгибались под углами и лихо закручивались, образуя самые невероятные конструкции; на трубах крепились чугунные рули, которые хотелось повернуть и посмотреть, что будет. Всюду работали поршни и насосы, крутились турбины горизонтальные и вертикальные. Высились центрифуги, сцепленные одна с другой и бешено вращавшиеся. В центре всего находился похожий на цветик-семицветик агрегат с выпуклой оранжевой сердцевиной, из агрегата выходила изогнутая нога, с каким-то ковшом, как у бульдозера, а к чудовищному цветику стройными рядами лепились железные конструкции, похожие на бесчисленные пролеты строительных кранов. И всюду сновали люди в белых халатах, белых шапках и белых бахилах…

— Что это? — удивился Павлик Краснов.

— Кто это?! — воскликнула Орина. — Эти-то — в чистоте, а те-то…

Тамара Горохова сказала, что ее тошнит. А Секретарь ответил:

— Это все игрушки ученых! А бел охал атники — ученые и есть. И здесь продолжают играть в свои игры. А то, что чистота в этом зале стерильная, — так это одна только видимость. Грязно тут, грязнее, чем в авгиевых конюшнях. Впрочем, это некорректное сравнение, навоз — он вовсе не грязный. Вон, голубчики наши: готовят реакцию…

— Какую реакцию? — спросила Орина.

— Известно какую: цепную ядерную реакцию. Сейчас кого-то из своей шатии-братии будут на атомы распускать… Весельчаки. Не могут без своих игр, скучно им, мозги занять нечем. Мы позволили им заниматься прежним, в обмен на принесение в жертву кого-то из своих. Пускай возятся… Их не так много и осталось, скоро прикончат друг друга. Ведь распад атома происходит вместе с распадом личности ученого. 6 августа 45-го года первые ученые на анатомы распались: Резерфорд да семейка Кюри… Из атомов этих распавшихся личностей строятся новые — и по трубам отправляются в мир. Одна надежда, что из этих новых не вырастут ученые, которые вновь пойдут на распыл. А то бессмыслица какая-то получается, вы не находите? Знаете, в мире все ведь связано. Шитье-то одно, хоть и состоит, казалось бы, из разных материй, дернешь за ниточку там — тут порвется, и наоборот.

Секретарь позвал их следовать дальше, и, выйдя из коридора с кафельными стенами, они двинулись по тоннелю и вскоре свернули в извилистую темную пещеру, пробитую в нутре земли, знать, никак уж не человеком. У Секретаря оказался с собой фонарик — и все равно кто-нибудь то и дело падал или набивал шишку на лбу, приложившись о низкий свод.

Орина шепнула Павлику Краснову, стараясь, чтоб Секретарь не услыхал:

— А про карту личности они так и не спросили… — и сжала кулаки, вспомнив, что Милиционер говорил про палец: а вдруг да вправду придется пожертвовать перстом, чтоб воротиться домой…

Павлик вытащил из-за пазухи свернутую трубкой картину, нарисованную шутниками-школьниками, и тотчас засунул ее обратно:

— Мне, кажется, она у нас!

— Это… это что — и есть: карта личности?! — прошептала обескураженная Орина.

— Я думаю — да! — кивнул Павлик Краснов. — Слова-то однокоренные: карта — картина… На латыни charta — это просто бумага…

Орина вздохнула: на латыни!.. Вот тебе и кривая Пандора!

Внезапно за одним из поворотов, в гроте, забранном железной решеткой, они увидели… большую обезьяну.

— Орангутанг! — воскликнула Тамара Горохова. — О, да у вас тут и зверинец есть!

А Орина, приглядевшись, прочитала на табличке «Дарвин». То же самое было выбито еще на нескольких языках, небось и на латыни. Она спросила:

— Это что ж — кличка такая?

— Нет, это Чарльз… — пожал плечами Секретарь. — Всеобщий любимец. Обезьяна зимой.

— У него глаза человеческие… — сказал Павлик Краснов.

— Ну конечно! Обратная эволюция… Таким он представлял себе ад… в глубине души.

Оглядываясь на беднягу Дарвина, который принялся трясти прутья клетки и ухать им вслед, пытаясь что-то сказать, они двинулись дальше, и вскоре Секретарь привел их в пещерный зал с удивительными орнаментами и рисунками животных по стенам и потолку. Но разглядывать красные спирали, волны да загогулины, а также быков, мамонтов и оленей было некогда — Секретарь торопил их, дескать, времени в обрез: тихий час, мол, вот-вот кончится… и тогда-де двоих из вас мне придется вести обратно…

Из зала тянулись три хода: левый был похож на волчью нору, по правому текла вода и сверху капало, а средний оказался широким и сухим.

— Вот она, развилка… — кивнул Секретарь. — Дальше пойдете сами! Только одно условие…

И он объяснил, дескать, они должны разделиться: Тамара выбирает свой путь, Орина с Павликом — свой.

— Вы — первая! — кивнул он географичке.

Та стала возражать: дескать, а можно нам не расставаться, можно мы и дальше вместе пойдем? А то-де страшновато как-то… Но Секретарь был непреклонен.

— Их-то двое, а я-то одна… — стала жалобиться Тамара Горохова.

— Вас тоже двое… — возразил Секретарь. — Я вам свой фонарик отдам. Выбирайте же, пока мое терпение не лопнуло!

Географичка схватила фонарь и, не оглядываясь, пошла прямо. Павлик Краснов потянул Орину направо, и, прежде чем войти во тьму, на прощанье махнул Секретарю-Управляющему, который остался за завесой частой сталактитовой капели; Орина кивнула — «до свидания»-де. А Секретарь с обликом человека-зверя с набережной туманов, короля фальшивомонетчиков, солнца бродяг и того, чье царство — ночь, ухмыльнулся и воскликнул:

— Свидание пока что под вопросом!.. Но кто знает, кто знает…

Когда она еще раз обернулась, в пещере клубился туман, принявший форму человека в треугольном плаще, из-под накинутого капюшона смутно донеслось:

— Ирину — в Ирий, Орину — Ахриману…

Двое шли в темноте, ход наклонно поднимался кверху, навстречу тек ручей, они брели ощупью, по щиколотку в воде, то и дело налетая на стены, наталкиваясь друг на друга; капало с пещерных сводов чаще, как будто под потолком сгущались тучи; Оринин промокший капор стал таким тяжелым, что тянул ее к земле… Внезапно впереди мелькнул слабый свет — и они, оскальзываясь, забрызгивая один другого, бросились навстречу свечению.

Дыра в стене оказалась довольно высоко, и оттуда узким водопадом стекала вода. Павлик Краснов, поднявшись на что-то вроде полка в бане, первым пролез в отверстие, откуда тек бурный ручей, и стал звать Орину; она кое-как вскарабкалась на глинистую ступень и сквозь сбивающую с ног воду, вмиг промокнув до нитки, протянула пятерни за край сквозины и была схвачена за запястья и вытащена наружу.

Когда Орина промигалась после водяной купели, то увидела — они с Павликом внутри глубокого колодца. И до неровного квадрата света, который словно под копирку отпечатался на сетчатке глаз, — еще тянуться и тянуться. Воды в колодце оказалось немного: сквозь дыру она уходила в пещеру. Стенки были выложены почерневшими бревнами «в чашку». И, несмотря на сырость, в колодце было тепло, как в бане.

— Эге-ге-е-ей! — заорала Орина. — Эй, кто-нибудь… Вытащите нас…

Эхо с готовностью ей ответило. А Павлик Краснов сунул руку в карман и достал… пеньковую веревку, которую перед расставанием сунул им дедушка Диомед. На конце веревки болтался внушительный железный крюк. Размотав веревку, он кивнул: должно хватить… размахнулся и попытался выбросить крюк наружу… Но не тут-то было: крюк раз за разом валился вниз. Тогда Павлик по склизким венцам полез кверху.

И вот он опять метнул крюк на веревке — и… добросил: тот зацепился за край сруба. Ухватившись руками за канат, а подошвами упираясь в стену, Павлик Краснов полез из колодца. Орине оставалось только смотреть и ждать. Он срывался и его мотало, точно маятник… он ударялся о бревенчатые стены… потом вновь упорно карабкался к свету. Орина, задрав голову кверху, — так что капор в конце концов с нее свалился, — говорила ему вослед:

— Ты здорово лезешь! Просто циркач! А раныпе-то, помнишь — ходить не умел как следует… Я думала, ты парализованный…

Сана молчал — он мог только подниматься. И вот он уцепился за край мокрого сруба, повис на руках и… переметнулся наружу. Он исчез…

— Павлик! — заорала Орина. — Павлик, ты где?! Я тебя не вижу!

В солнечном квадрате, перечеркнутом воротом колодца, похожем на букву Н, показалась голова. Павлик Краснов крикнул ей:

— Ого! Этот колодец — в Курчумском лесу! Я вижу школу… И вон — трактор в поле… Я сейчас сброшу вниз бадью — ты залезешь в нее, и я тебя вытащу… Прижмись к стене…

Ведро на цепи с победным звоном ухнуло к её ногам, обдав водицей. Она встала в бадью, боясь выдавить дно, и впилась руками в цепь; он с натугой крутил ворот, и она, помаленьку, по воробьиному шажку, крутясь вокруг железной оси, раскачиваясь на цепи, точно гиря в часах, взлетала…

Становилось все светлее и светлее — Павлик стал негативом, Орина не могла разглядеть его лица: он протянул в колодец руку, она — встречу ему — свою…

Угловидная ручка ворота вырвалась, ворот, точно ротор, стал бешено вращаться, размотавшаяся цепь хлестнула ее — и она, опрокинувшись, слыша удвоенный крик, полетела во тьму.

…Она не могла пошевелить ни рукой ни ногой, да что — ни один мускул в ней не подрагивал! она не могла вскинуть прижатые камешками веки, не могла улыбнуться. Она чувствовала страшную тяжесть во всем скованном теле, она силилась встать — и не могла. Она знала почему — она вросла в землю, она стала прахом земным. Голова, которую не поднять, поросла Наговицыным лесом, на сердце лежит Поселок, школа — ее печень, в левом кулаке зажат «9-й километр», на коленной чашечке согнутой левой ноги — Пурга, к ногтю большого пальца прилепился Агрыз; по правой руке вьется дорога к Прокошеву. На ней одно украшение — голубой шелковый поясок Постолки, с деревянной пряжкой моста. И за пупком Курчума, в чистом поле — темный, шаманский, страшный Курчумский лес. Вдруг кто-то расстегнул пряжку — распустил голубой поясок. Веки её приоткрылись — там, далеко, за краем мира проявилось облачное лицо, наклонилось, она попыталась поднять навстречу ему руки, но никак не могла, миллионами корней — кровеносных сосудов связанная с этой землей. Рыжебородый странник прикоснулся к ее губам, сноп лучей проник в колодец курчумского леса — и дрожь прошла по земле. Все сдвинулось, стронулось со своих мест, Наговицын лес зашевелился, — Поселок тряхнуло, еще раз, и еще… Она выпустила из разжавшихся пальцев «9-й километр»…

Часть третья

НА КРАЙ СВЕТА

— Свет… Больно! — прошептала Крошечка, открыв глаза и тут же их закрывая.

Голос над ней произнес:

— Светобоязнь. Остаточные явления. Ничего… Главное — очнулась.

Другой голос говорил:

— Трое суток без сознания, думали, Алевтина Юрьевна, уж не придет в себя. А вот глядите: живехонькая, разговаривает… И параличей нет, небольшой парезик — ерунда…

— Где он? — не открывая глаз, внятно спросила Орина.

— Слышите, слышите? — говорил второй голос, не отвечая на вопрос.

— Где он? — строго повторила Крошечка, приоткрыв глаза и чуть не ослепнув от белизны халатов, сгрудившихся возле нее.

Она увидела, что лежит в палате, у окна, за окошком — деревья, у которых почему-то не по-осеннему зеленые листья.

— Кто — он? — спросила старенькая, сухонькая врач Алевтина Юрьевна, вокруг которой клубились остальные белохалатники.

— Тут мальчик лежал, в коридоре…

— Тут, деточка, много мальчиков лежало в коридоре, и девочек тоже… И сейчас лежат, столько больных — некуда класть! Как звали мальчика-то?

Орина нахмурилась — она не помнила… Был какой-то мальчик, очень важный для нее мальчик… И он исчез… Как его звали?..

— А можно мне… зеркало? — подняв чугунную руку и ощупывая лицо, спросила она.

Алевтина Юрьевна сказала:

— Ну дайте ей зеркало…

Кто-то сунул под нос ей круглое карманное зеркальце в черной окантовке — Крошечка еще больше нахмурилась: тут отражалась… не она!

— А почему я… такая маленькая?.. И… и рот кривой?

— Потому что нормальной пищи не ела… Тебя три дня через капельницу глюкозой кормили, вот ты и стала маленькая и тощая. Ничего, скоро совсем поправишься и вырастешь большой и толстой… — говорила сестра со вторым голосом. — Алевтина Юрьевна, там мать с бабкой, сколько времени на улице дожидаются, под окнами дежурят… Пустить? Бабушка-то из нашей системы — фельдшерицей сколь лет проработала… Наговицына, может, помните?

— Как не помнить! После обхода пустите. Ненадолго! — сказала главврач, и вся компания перешла к следующей койке.

Орина, щурясь, в полудреме стала глядеть на желтую акацию в противоестественной зеленой листве, на груди у нее лежало круглое зеркальце.

Глава первая, она же и последняя

Орина делала уроки, когда в дверь постучали. Она подняла голову от тетрадки, ударилась локтем о ребро стола, и тотчас с острия перышка слетела густая чернильная капля и упала как раз на середину странички со сделанным упражнением: получилась клякса. Крошечка закусила губу — и покосилась на бабушку: кажется, она ничего не заметила, потому что кричала:

— Кто там? Входите, не заперто!

В прихожую ввалилась Тася Потапова; из сеней понесло стылым холодом. Продавщица спросила: дескать, не помешаю, Ефремовна, нет? Бабушка воскликнула:

— Уж помешаешь!.. Конечно нет…

Тася сбросила на лавку тулуп, сняла валенки, оставшись в толстых шерстяных носках, и бабушка повела соседку на кухню пить чай, а Крошечка, промокнув кляксу и закрыв тетрадку, побежала за ними.

Тася достала из кармана конфеты «Снежок» и сунула Орине: дескать, угощайся. Пока бабушка разливала чай по чашкам да резала шаньги, продавщица спрашивала: дескать, Лиля-то не вернулась еще из школы?

— Не-ет, шесть уроков сегодня, да еще к елке готовятся…

— А ехать-то не передумали, Ефремовна?

— Нет. Уже и билеты куплены!.. На каникулах, Тася, уезжают… Куда едут, зачем — не знаю… Чего им тут не сидится?! Врачи, мол, сказали — надо Оринку к морю… Да это предлог один… Это Ирка Деветьярова сбила Лильку с толку, умотала на юг и письмо моей шлет: дескать, дорогая подруга, виноградье тут само собой растет, и лаврушка висит прямо на деревьях! Эта лаврушка Лильку мою и доконала… И ей тоже надо стало: лаврушку с веток рвать и в суп кидать! Написала письмо в край, так, мол, и так, не нужна ли где учительница немецкого языка… И на-ко: ответ приходит — нужна! В Сочах-де, ну… не то чтобы в самих Сочах, а в какой-то дыре, вроде нашей… В чайном совхозе, Тася — вот как!

— Да неужто в Советском Союзе чай растет, Ефремовна? У нас вроде не Цейлон? — удивилась соседка.

— Здесь, Тася, не Цейлон, а там — может, и Цейлон… Не была — не видела. Плантации, говорят, чая в горах… Только ведь знаешь… — понизила бабушка голос, — на плантациях-то обычно рабы работают… Так, может, и там… Приедет — и попадет: вместо школы-то — да на чайную плантацию! Хоть бы ребенка оставила, поехала бы огляделась сначала, а после бы, — если все там честь-честью, — и дитенка везла. Так не-ет, и Оринку тащит, будут две рабыни чайные-нечаянные…

— Ой, Ефремовна, — рабство-то вроде давно отменили?! При социализме живем… И коммунизм вот-вот наступит…

— Это у нас. А как там — неведомо! Раз плантации есть — то и рабы, Тася, есть. Одно за другое цепляется.

— Да-a, Ефремовна, — перевела разговор продавщица, — остаешься ты одна…

— Вот-вот! Телевизор и тот забирает — дескать, она купила! Да и… не нужен он мне, обидно только… Вон радио оставляет: буду, Тася, с приемником куковать. Хоть ты заходи иногда — вместе покукуем… Редко заходишь…

— Дак ведь семья у меня… И мужик не любит, когда я по соседям шатаюсь, сиди, говорит, дома. Да-а, тяжело тебе будет, Ефремовна… И Люция с Венкой редко стали приезжать…

— А что им — сидят в тепле: избу топить не надо, баню — тоже… С работы придут, руки-ноги сложат — и маются у телевизора. Вот он — коммунизм-то какой! И за скотиной ходить не надо, хоть бы кошку завели — и той нет! Милю в садик отдали, и всё теперь: не нужна я стала…

— Да… скучно, скучно тебе будет — совсем скучно… А с бабкой Александровой как — не ладите вы? Тоже ведь одинокая совсем старуха, как Шура-то погибла, так…

— Да не-ет, она из избы, знаешь ведь, почти и не выходит, разве только за хлебом… И молчком, всё молчком… А я поговорить больно люблю…

— Да, плохо тебе, Ефремовна, без подруги…

— Не говори! Вот ведь… Ню-роч-ка-а, — Пелагея Ефремовна всхлипнула, утерлась концом фартука и продолжила: — А была, Тася, моложе меня — на целых три года моложе! Никто не ожидал… В одночасье!

— Легкая смерть… Хорошо хоть так, а то бы парализовало, кто бы за ней смотреть стал — Володьке-то разве есть когда, ему бы со стадом управиться! Вон, Иуда-то Яблоков, сват твой, обезножел после энце-валита-то (медведь ноги отъел!), дак… как ведь тяжко! Анна-то совсем с ног сбилась… Сказать он ничего не может, вроде хочет что-то выговорить, а выходит только: ы-ы-ы… Анна: чего, мол, тебе надо, Иуда? А он рассердится, что не понимают его, и грозно так: Ы-Ы-Ы! Вот что ты будешь делать…

— Да-a, Тася, тяжелый год был, ой, какой тяжелый! Сколько людей крышками позакрывались! Прямо как солдаты в строю — один за одним, один за одним!.. Вроде кто сверху команду дал!

— Все этот… энце-валит проклятый! Откуда его только принесло на наши головы! Проценко больно жалко: столько испытать пришлось мужику, в лагерях выжил — а тут нако: энце-валит свалил! Кристина-то как убивалась… А Глухов выздоровел — только ногу подволакивает, дак это ведь ерунда!.. Повезло Маршиде…

— Энцефалит — это первое… А ведь и помимо него, посчитай-ка: у Нюры Абросимовой инсульт, Диомед от старости преставился… как и конь его… Говорят, Вахрушев — директором Леспромхоза у нас в войну был — в доме престарелых помер!.. Какой был человек!

— Да-а, слыхала… Ну а конюх-то хорошо пожил — нам бы столько протянуть! А Юля-то Коновалова, Ефремовна, какая ведь молодая была! Жить бы да жить! Борис вдовцом остался, один — с девчоночкой… Надька-то небольшая еще совсем…

— С Ориной в первый класс ходит. Дак говорят, — бабушка понизила голос, — Пандора уж прибирает его к рукам…

— Да что ты?! Юля-то — такая работящая была, и чистоплотница, а эта…

— Чем-то ведь берет мужиков…

— Знает, чем взять! А Тамара Горохова, слыхала, Ефремовна, на седьмом месяце?.. А Герка-то, мол, на седьмом небе! И Зоя вроде смирилась, приняла ее!

— Дай то бог, дай то бог! Надо будет зыбку Маштаковым отдать, Зоя ведь нам давала — как Оринка-то родилась, где-то в чулане стоит… Хоть и курва эта Тамарка, конечно… Ты ведь не знаешь, Тася, откуда у ей зубы-то золотые во рту, нет? Сейчас расскажу… Это она у Лильки моей червонец царский стибрила из сумочки… Не знаю, прямо на нас напасть какая-то, Тася, все куда-то девается… Вот летом тоже: статуйка фарфоровая стояла на этажерке и — пропала!.. Не знаю, кому уж понадобилась… Но статуйка — это ерунда, а то ведь чистое золото было, Тася! И вот как дело было…

Бабушка, как обычно, начала издалека: от дедушки Гришки Чекмарева, — но не успела еще Пелагея Ефремовна добраться до плясок у пионерского костра, как продавщица засобиралась, дескать, извини, Ефремовна, но пора мне: магазин вон надо открывать, люди ждут.

И от порога уже сказала: дескать, обещали чай индийский завезти на той неделе, так я тебе оставлю, Ефремовна, приходи…

Пелагея вскрикнула и всплеснула руками: дескать, вот спасибо! а то у меня уж кончился, помои пью, и помоями людей пою, уж извини, плохо угостила!

— Да что ты, Ефремовна…

— Балуешь ты меня, Тася, — льстиво продолжала бабушка, — не знаю, чем и отблагодарить-то тебя, за одни одеяла японские по гроб жизни обязана…

— Да перестань, Ефремовна… по-соседски ведь, и будем живы — сочтемся…

— Да-да-да, Тася, будем живы — сочтемся… Это непременно…

Дверь за продавщицей закрылась, Пелагея Ефремовна повздыхала и принялась за вязанье: дескать, уедете — дак кто вам там носки-то свяжет, так и будете ходить без шерстяных носков, замерзнете в этих Сочах-то… будь они неладны!

Вскоре пришла Лилька и, поев, принялась листать свежий номер «Советского экрана»: дескать, ой, глядите-ка, а тут — девчонка, с которой вместе в «Щуку» поступали, снялась в кино, вот, вот она… Какая красивая! И… рядом с Баталовым! Надо будет обязательно посмотреть фильм, когда в клуб привезут… Ну или в Сочи посмотрю, там, наверное, тоже клубы-то есть… А завтра у нас французскую картину будут казать, «Набережная туманов» называется, уж и афишу повесили; обязательно пойду…

От корки до корки пролистав журнал, Лилька, уже к вечеру, решила проверить Оринины уроки. Крошечка, в пятнадцатый раз перечитывавшая «Незнайку», отложила книжку и, тяжко вздыхая, понесла на показ матери тетрадки. Увидав кляксу, Лилька взбеленилась: дескать, опять! Да сколько можно! Дескать, тройки и тройки по чистописанию — не стыдно-де тебе?!

Пелагея Ефремовна решила вступиться: дескать, чего ты, Лиля, орешь — дитенок переболел такой болезнью, чего ты хочешь-то от нее?!

— Какой такой болезнью?! — рассердилась Лилька. — Многие болели — и учатся! Вон Пандорин сынок тоже был в коме, ему еще и пункцию позвоночника, говорят, делали раз двадцать, — и что? Вторую четверть в отличники выходит, Елена Тихоновна сказала. Просто стыдоба! У такой матери — и такой отличник вышел, а наша! Она ведь еще до школы читать умела, и сейчас вон читает все время…

— И что хорошего? Дочитается… бывали уж случаи… Хоть взять дедушку ее — отца-то твоего, тоже ведь чи-та-ал все!.. Но детей успел настрогать между книжками… В габардиновом макинтоше явился, в лаковых штиблетах, с тростью! А я?! Как увидела его, чуть в подполье со стыда не провалилась… Хорошего никогда не нашивала, так обдергайкой всю жизнь и проходила…

— И кто виноват?! Сама виновата… Я тебе вчера говорила — давай купим плащ болоньевый на весну, Тася предлагает, сиреневый, — а ты что?!

— Зачем он мне… еще и сиреневый… что я — лярва какая… Коза вон забодёт, доиться не подпустит…

— Ну вот видишь?! И так всегда… Тогда и говорить нечего… Ирина, ну я не знаю! — воскликнула мать, продолжавшая листать тетрадку. — И тут грязь, и тут тоже! Ну неужели нельзя волосяную линию провести нормальную… Хоть бы уж скорее шариковые ручки вводили… в старших классах ввели, а эти чернилами пишут до сих пор, как в прошлом веке…

— Конечно, пальцы-то у ней не как у всех действуют, — считая петли, говорила Пелагея. — Ручку плохо держит — вот и кляксы… И волосяных линий нет… И косоротый остался ребенок, левый угол рта вовсе книзу повело… Говорила я тебе: не надо Ориной называть — вот и получили!

— Ма-ма! Пальцы у ней действуют, как у всех… И подумаешь: рот немножечко кривой… И не Орина она, а — Ирина! Это совсем другое имя!

— Какое другое — такое же! Сбилась из-за тебя… Пара, две, три… И не заболела бы, может, когда бы по-другому-то звалась… А то, небось, окликнули ее оттуда — вот и…

— Не городи ерунду! Кто ее окликнул?!

— А тезка — Орина-дурочка окликнула… вот и… Семь, восемь, девять…

* * *

В девятый день нового года Крошечка с матерью и телевизором — который стоял между ними — ехали в Агрыз, вез их незнакомый конюх на чужой лошади, одеты они были в шубы, шапки, валенки, укрыты тулупом и сверху дерюгой — и все равно Орина дрожала от холода.

Новый конюх дожидаться поезда не стал: дескать, до темна надо обратно воротиться, — и пришлось им самим загружаться в вагон. Хорошо, проводник помог — пожалел бестолковую бабу с ребенком и телевизором (как будто в Сочи телевизоров нет!)

Усатый проводник, держа громоздкий узел — телевизор был завязан в белую простыню, — шагал первым, Лилька с чемоданом поспешала за ним. Они уже завернули к полкам… Орина, заскочив по обледенелым ступенькам внутрь вагона, высунулась наружу из тамбура, чтобы поглядеть на вокзал с башенками, и вдруг в суматошной толпе, сновавшей по заснеженному перрону вдоль поезда и вразнобой выдыхавшей струйки пара, в череде чужих лиц, частично — из прикрытия ушанок, шарфов и шалей — выставленных наружу, увидела соседского мальчишку… Но уже в следующее мгновение Орина поняла, что обозналась — не мог он в сорокаградусный мороз оказаться так далеко от дома, один… А он был один…

Лилька уже вернулась за ней: дескать, где ты там застряла, сейчас поезд дернется — и ты вывалишься! Схватила за руку и потащила за собой.

Подняв полку и закрепив на металлических стержнях по краям, Лилька старалась уместить чемодан рядом с телевизором, но у нее ничего не получалось. Орина же, вместо того чтобы помочь, бросилась к окну напротив — вокзал оказался с другой стороны, где чужие боковые места, там друг против друга сидели муж с женой и облупляли на мятую газетку сваренные вкрутую яйца. Окошко снаружи было покрыто белой росписью морозных узоров — ничего не видать! «Рисует узоры мороз на оконном стекле, — тотчас вспомнилось Орине, — а нашим мальчишкам сидеть не по нраву в тепле…» И никто не открыл на ее несмелую просьбу окно… Лилька, едва справившаяся с багажом, волнуясь от предстоящего, от неизвестности пути, в конце которого их никто — ни один знакомый человек — не ждал, говорила: дескать, вот еще — выдумала, холоду напустишь в вагон, и сама заморозишься, и людей заморозишь… Видишь: людям не до тебя — едят они! Сядь и сиди!

И вот поезд тронулся, набрал ход, Орина вскарабкалась на верхнюю полку и лежала ничком, уткнув лицо в подушку, вагон потряхивало — и от внешнего движения ее руки-ноги подергивались, как чужие, поезду принадлежащие.

* * *

На последнем уроке Елена Тихоновна проверяла домашнее задание: кто как выучил отрывок из «Евгения Онегина» А. С. Пушкина. Пройдясь глазами по списку фамилий в журнале, она выбрала, кивнула и сказала:

— Стерхова, к доске!

Крошечка, которая уж привыкла, что она теперь называется Стерхова, вышла, повернулась лицом к классу и начала читать:

Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день,

Лесов таинственная сень…

В окошко — в классе было жарко натоплено, и окно приоткрыли — виднелся заснеженный Курчумский лес, чьи развиленные вершины старались подпороть белесую материю накрывшего лес снежного облака. И вдруг ей послышалось, что кто-то напевает: ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля… Она прислушалась, огляделась: нет, это не в классе, голос пел за окном…

— Ну что же ты, Ирина, — говорила учительница, — продолжай, мы ждем…

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась, —

произнесла Орина, и опять из леса явственно донеслось:

— Ля-ля-ля-ля-ля-ля…

— Да что с тобой сегодня?! — воскликнула Елена Тихоновна. — Или, если уезжаешь от нас, так и стихов учить не надо… Ребята, кто поможет Стерховой? Ну?! Краснов? Павлик, помоги Ирине…

Павлик Краснов откинул крышку, поднялся из-за парты, но покачал головой.

— Краснов, ты забыл?! — удивилась учительница.

— Я помню, — угрюмо отвечал Павлик Краснов.

— Ну так и помоги Стерховой… Давай рассказывай…

— Нет, я… не могу… Пускай она сама… вспоминает.

— Экий ты! Ребята, кто поможет Ирине и Павлику, кто выучил? Надя Коновалова?! Выучила?! Удивительно! Ну что ж, давай, Надя… Иди к доске. Мы слушаем…

— Ля-ля-ли-ля-ля-ля-ля-ля, — пел неизвестный голос на одной, рвущей сердце ноте.

Крошечка зажмурилась, изо всех сил пытаясь вспомнить… но не смогла.

Надя Коновалова бойко закончила стихотворение:

Ложился на поля туман,

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу… приближалась

Довольно скучная пора;

Стоял ноябрь уж у двора.

Content

Вероника Юрьевна Кунгурцева
Орина дома и в Потусторонье

Часть первая ПОСЕЛОК

Глава первая ИМЕНА

Глава вторая ДАРЩИКИ

Глава третья ЗАТЕСИ

Глава четвертая ВОЛК, ДВА СЕРДЦА И ТОВАРИЩ БРАЧ

Глава пятая МОРОЗНЫЕ УЗОРЫ

Глава шестая ЗАПРЕТЫ

Глава седьмая МЕЖ ВЕРЕТЕНОМ И ЗОЛОТОЙ МОНЕТКОЙ

Глава восьмая ПОДРУЖКИ

Глава девятая ПОРТРЕТ

Глава десятая РОЗОВОЕ МОЛОКО

Часть вторая ПЕРЕСЫЛКА

Глава первая КОРИДОР

Глава вторая ПЕРЕПРАВА

Глава третья ДОМА

Глава четвертая НА БОЛОТЕ

Глава пятая ЖЕНИХИ

Глава шестая ПОСТОЛКИНСКИЙ МОСТ

Глава седьмая ЭКЗАМЕН

Глава восьмая ТЕЛЯЧИЙ ВАГОН

Глава девятая СЕКРЕТНЫЙ ЗАВОД

Глава десятая МЕЛОДИЯ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Часть третья НА КРАЙ СВЕТА

Глава первая, она же и последняя