Михаил Мамаев

Босфор

(Love story на Босфоре)

Часть 1

Мои спутники зависли в рыбном ресторанчике, под навесом из сухих пальмовых листьев.

Ресторан примостился на сваях, впаянных в морское дно.

Берег брезжил вблизи.

Под ногами мурлыкало море.

И мы улыбались, прислушиваясь, как оно дышит во сне.

Поели копченой кефали с козьим сыром и щедрыми овощами. Вкусили заводного средиземноморского рислинга, сиюминутного, как близорукий олень на голодной тигриной тропе. Порадовались, что мы из плоти и крови, и мир вокруг не мираж!

Спутники мои — один отличный чел и его девчонка — любили друг друга. И, кажется, начинали догадываться об этом. Я же, волк-одиночка, заметил это с первого взгляда по множеству неуловимых признаков, известных всем, кто хоть раз испытал это обреченное чувство.

Поэтому и чапал теперь один.

Одному тоже бывает ничего. Если вокруг море и музыка. И люди проходят сквозь тебя, не пытаясь сломать и накарябать на память «Я ЗДЕСЬ БЫЛ…». И можешь вернуться в порт, перебраться на другой корабль и на утро уже не помнить, за чем и от чего бежишь.

На площади я остановился.

В центре мерцал фонтан.

Его стройные пестрые струи срывали с небес тусклые старые звезды и выстреливали выскочками, чистенькими и без числа.

Впрочем, не очень долговечными.

Еще более резвые звезды грозили вот-вот взлететь чтобы указывать кому-то дорогу.

Вокруг фонтана фланировали автомобили и ярко-зеленые автобусы, улыбавшиеся решетками радиаторов.

Несмотря на поздний час, пипл спешил и делал вид, что каждый, по меньшей мере, министр путей сообщения всех баров от порта до южной оконечности острова. Глядя на них, нетрудно было заключить, что развлечения — нечеловеческий труд, если оказываешься на острове развлечений.

Фасадом к морю стоял отель. Он не достал бы рукой до неба, даже если бы привстал на цыпочки. Но на фоне двухэтажных частных домов выглядел, как Гулливер вблизи лилипутов. Или груша в чаше с черешней.

На крыше гремела музыка, и парились пальмы.

Сколько раз в таких местах я танцевал вальс «Великих мореплавателей» с девушкой в розовом. На самом интересном почему-то всегда просыпался… Но оставалось радостное предчувствие, что когда-нибудь я еще туда вернусь…

Вперед, наверх!!!

— Эй, бармен, обслужи-ка Бармалея из Марбельи! Рюмку текилы, плиз!

Рядом уселась местная длинноногая стрекоза.

Вспомнил, что ощущение счастья приходит задним числом, заказал ей большую рюмку белого мартини с куском льда и оливкой на дне. И себе еще текилу.

Выпили.

Она спросила, откуда я. Ответил, как всегда солгав. С женщинами так надежней…

Текила живо полетела вниз, выжигая в кишках остатки грусти, наполняя сердце радостью и желанием быть смелым.

Смуглые стрекозиные колени вызывающе блестели из-под короткой юбки.

Подвижные загорелые пальцы с ярко-красным маникюром на безумных ногтях то и дело барабанили по рюмке и были похожи на орудие убийства любовью.

Через миг я знал о ней все, что нужно.

Зовут Диана.

Работает танцовщицей в ночном клубе.

Сегодня ночью у нее выходной…

В который раз мысленно крикнул: «Ура!!!»

Я молод и не беден! И не тоскую по каким-нибудь островам Папуа Новая Гвинея так же сильно, как иногда тоскую по Москве или Парижу… И вообще я не тоскую ни-ко-гда!!!

— Еще текилу, плиз, и мартини даме! Слушай, детка, я расскажу тебе такое, от чего волосы встанут дыбом!

— Встанут где?

— На бороде!

Она хохочет.

Мне люб ее глупый смех.

Пьем!

— Извини, я на минутку…

Стрекоза исчезает во мраке.

Какие вопросы? Любой каприз, детка!

Посмотрел по сторонам. Ни один стол не пустовал. Везде сидели свечи и горели люди. Или, наоборот. Какая разница, если ты сам свеча?!

Люди-свечи болтали, смеялись, танцевали, подходили к краю крыши, смотрели в море, обнимались или меланхолично курили.

Неожиданно почувствовал на себе неслучайный взгляд. Я умею это делать спиной, затылком, копчиком — чувствовать такие взгляды… Тут же трезвею и превращаюсь в пружину. Пару раз спасало…

Вокруг маячило много людей, но я мигом отыскал нужный стол, как будто его специально осветили, или на стене был прибит указатель. Стол стоял у самого края. Там сидели двое: незнакомец лет сорока пяти и девушка примерно моего возраста.

Узнал ее.

И сразу успокоился.

Только сердце слегка подпрыгнуло…

Они перекинулись несколькими фразами. Мужчина подошел.

— Добрый вечер, — сказал на ломанном русском и протянул руку. — Поль.

— Добрый вечер, — ответил я и тоже представился.

— Да-да, знаю, — лицо Поля расплылось в улыбке.

— Вы работаете на КГБ? Или на французскую разведку?

На всякий случай улыбнулся. Я всегда так делаю, когда не знаю, как у человека с юмором.

— И то, и другое, если под этими разведками подразумевать мою жену, — засмеялся Поль. — Она вас знает и приглашает присоединиться к нам. Ну, как?

— Пожалуй…

«Черт! Ну, и на хрена сдались все эти географические карты-фигарты, компасы-фигомпасы? — недоумевал я, продираясь сквозь столы, спотыкаясь о стулья, натыкаясь на людей и пальмы, и чувствуя, как текила пьяным шкипером разошлась в кишках… — Как же легко заблудиться…!»

— Ну, здравствуй, Наташа!

— Наталья, — иронично, поправил Поль.

— Привет, Никита, — ответила она, протягивая руку.

Взял ее пальцы и несколько мгновений держал, не выпуская. Не представлял, как разговаривать с ней, о чем. И спросил первое, что пришло в голову, что и так прекрасно знал.

— Сколько мы не виделись?

— Четыре года. Я так тебе рада… А ты не изменился…

— Да, четыре. Скажи, пожалуйста! И я рад… Ты тоже не изменилась… Как давно на острове? Планы?

— Мы с Полем в кругосветке! Здесь со вчерашнего вечера и до послезавтра. Дальше прямым ходом в Тель-Авив….

«Неужели это не сон? — подумал я. — Можно протянуть руку и коснуться ее руки!»

— Давайте выпьем, — предложил Поль. — За встречу! За то, что в мире много хороших людей и неожиданных встреч! Чем больше хороших людей, тем приятных встреч больше!

— За тебя, — сказал я, чокаясь с Наташей.

Вернулась Диана.

— Кругосветка — это так здорово, по-хорошему завидую! — затараторила она, словно превратилась в расторопного туроператора, или надеялась, что ей тоже купят билет. — Блеск! Мечта! Не просто отличный отдых, но и возможность познакомиться с такими прекрасными людьми!

Зазвучала медленная музыка.

— Не разучился вальсировать? — иронично спросила Наташа. — Пригласи меня…

Мы медленно закружились среди пар.

Странно, когда нечего сказать — болтаешь без умолку. А тут как будто воды в рот набрал. И она замерзла.

— Я замужем. Почти четыре года.

— Поздравляю.

— А ты женился?

— Нет.

— Почему?

— Не встретил никого лучше тебя.

Улыбнулся, чтобы она не поняла, шучу или говорю серьезно. И чтобы сам не понял.

— Ты его любишь? — спросил как можно проще.

— Люблю, — так же просто ответила Наташа.

— Хорошо. Без любви пусто.

— А у тебя есть…?

— Нет.

Было приятно держать Наташу.

Перед глазами проплывали стойка бара, освещенные свечами столы, море в темноте, танцующие фигуры, опять столы и стойка.

— Мне кажется, я сплю, Наташа. Это невероятно! На огромной планете пути двух песчинок снова пересеклись… Неужели это возможно?! Если только планета сама не превратилась в песчинку! У меня в глазу… Зачем судьбе понадобилось опять свести нас?

Музыка закончилась. Не заметил и продолжал танцевать, пока Наташа не вернула меня на землю.

Поль был пьян и весел. Он склонился к Диане и что-то напевал, хлопая ладонями по столу. Я прислушался. Поль пел Марсельезу. Это обрадовало. Люблю умеющих петь Марсельезу![1]

— Нам пора, — сказала Наташа.

— Дорогая, посидим! Не хочу в постель! — запротестовал Поль. — Сколько времени, Никита?

Я посмотрел на часы.

— Без четверти два…

Поль подмигнул, мол, сейчас все решим. И галантно пригласил Наташу танцевать. Но, вставая, опрокинул бутылку с вином.

Вино едва не испортило Наташино розовое платье от Ferre и теперь веселыми красными осьминогами украшало светлые брюки Поля от Славы Зайцева.[2]

«А что? В этом что-то есть… — подумал я. — Ему так даже лучше. По крайней мере, осьминоги списывают лет сто…» И, пожалуй, Слава со мной согласился бы. Егор[3] — точно! Но приговор Наташи был неумолим.

— Я помогу, — весело сказала Диана. — А ты, Никита, будь здесь. Мы уложим его и назад.

— Вряд ли я вернусь, — сказала Наташа.

— Почему? — удивилась Диана. — Вся ночь впереди. Неужели будешь торчать в номере? Уж поверь, с этим французиком сейчас каши не сваришь.

Эта девчонка начинала мне нравиться. Кем бы она не была.

— Мы вернемся, Никита! — задорно откликнулся Поль, обнимая девушек. — Вот только спустимся в номер и сменим парнишке штанишки!

Они ушли.

Официант убрал со стола, постелил свежую скатерть. Я заказал капучино, снял пиджак и ботинки, положил ноги на соседний стул и стал наслаждаться запахом кофе и далекими огнями в море.

Хорошо почувствовать себя, как дома! Я долго этому учился. Обычно что-то неизменно мешало превратить окружающие предметы в сообщников, в партнеров по игре, в собратьев по счастью и несчастью. Что же тогда говорить о людях? А ведь это так необходимо — создать вокруг доброе поле, магический круг уюта на тривиальном трофи «Роддом — Могила»! Особенно, если собственный дом следует за тобой лишь в облачке ветхих воспоминаний, безлико клубящихся над банданой…

К лохматому стволу пальмы в кадушке рядом со столом кто-то привязал алую ленту. Лента слегка шевелилась. Пальма напоминала длинношеего лоха с копной нечесаных зеленых волос и при галстуке.

— Не плохо выглядишь, старина! — сказал я, чтобы поддержать его. — По крайней мере, ты ни на кого не похож, а это встретишь не часто… Увы, люди этого не любят, так что будь готов к неприятностям. Но ты справишься, уж поверь… Будущие победы написаны у тебя во взгляде…

Лох-Пальмос не отвечал. Я заскучал, впал в меланхолию и предался воспоминаниям.

Вспомнил, как любил Наташу. И подумал:

«Люди не всегда расстаются из-за раскордаша в своих дурацких шестеренках. Бывает, они как будто Инь и Ян,[4] нарисованные на розовой китайской вазе. Но вдруг одно неверное движение, один неловкий взмах беспощадного хлыста Судьбы! И сиамские[5] осколки уже разлетелись по медленной Лете.[6]

Смирись.

Обратного пути нет.

В историю, Бармалей, в историю…».[7]

1

Когда Наташа улетала в Стамбул, она не оставила у меня даже своей зубной щетки.

«Живу без прошлого, без будущего, без барометра и медицинской страховки, — подумал я. — Спасибо за спички в ночи, и что это еще не „Прощай, оружие!“…[8]

Сегодня Наташа в Стамбуле, завтра пригласят в Париж, через месяц на Марс…

А тут торгуешь просроченным сирийским соком. Ставишь баксы на собачьих боях в заброшенном песочном карьере вблизи Серебряного бора. Корешишься с опарышами, записавшимися в РУВД… Короче, барахтаешься в кусающемся хаосе, пахнущем яблоками и абрикосами! И все это под вой милицейских сирен…

Не известно, куда вынесет.

Каждый за себя…»

Прошло несколько месяцев.

Однажды, как гром среди ясного неба, а скорее, наоборот, как солнечный проблеск посреди необозримой грозы, — телефонный звонок.

— Приезжай, Никита! Соскучилась! Очень хочу видеть! Ты нужен мне!

И я полетел…

Наташа встречала в стамбульском международном аэропорту Ататюрк.

Схватил ее в охапку.

— Ну, здравствуй! Вот и я…

— Ты уже здесь?

Удивилась и даже как будто расстроилась. У меня так бывало, когда о чем-то долго мечтал, и это вдруг случалось.

— Да, здесь! А что?

— Я так ждала…

Наташа держала дешевую и совсем не сердитую квартиру на первом.

Балкон выходил в тихий двор. За деревьями в трех шагах парил минарет мечети. Пять раз на дню муэдзин[9] задушевно призывал помолиться во имя Аллаха. Он был так близко, что мог бы заглянуть в окно проверить, как это делают, и, в случае необходимости, пригрозить пальцем… Если бы не был магнитофонной записью.

При моем появлении муэдзин не замедлил напомнить о себе. Молиться я, конечно, не стал. Но призыв понравился. Возможно, у меня роду кто-то когда-то и молился под этот крик. У Наташи вряд ли. Она бесстрастно заткнула уши.

Судя по размерам лежака, спальню, тестировали шведы! Не кровать, а шедевр!

Вентилятор в потолке над шедевром предполагал, что кто-то закатал здесь в бетон Карлсона.[10]

Эклектичный камин, нарисованный на стене в столовой, задавил вопросом: «При чем здесь папа Карло?»

Чтобы переключиться на что-то более светлое, отправился в магазин. Притащил ящик пива, десяток бутылок сухого — красного и белого, разумеется, — бутылку текилы и бутылку мартини.

— Так много? — удивилась Наташа.

— Люблю, когда бар забит. Это бодрит и вселяет веру в завтрашний день.

— Ты рассуждаешь, как герой Хемингуэя, — сказала Наташа и огорчилась. — Не надо, не старей раньше времени.

Пока Наташа готовила, листал журналы. С глянцевых страниц знойные красотки строили глазки, как газели, застигнутые за утренней зарядкой.

Наташа принесла поднос с вином и закуской. Маслины с красным перцем были разложены на блюдечке в виде улыбающейся счастливой рожицы.

— Это кто? — спросил я.

— Одна девочка. Ты с ней знаком. Видишь, как она рада тебе!

— С таким очаровательным личиком надо светиться в журналах, Наташа. А то снимают неизвестно кого…

— Это не просто.

— Что ж, дай Бог!

— Давай, за твой приезд! Теперь мы вместе, и у нас все будет хорошо.

— И еще за то, Наташа, что нам здесь не грозит опасность. И мы можем гулять по ночам…

Выпили.

Обнял Наташу.

Мы были вместе, у нас был дом и кое-какие деньги.

Мы смело смотрели в будущее, хотя там царила Неизвестность.

Она вела себя, как судья на финише.

Я видел, как Неизвестность ходит вдоль трибун, размахивая флажком, готовая в лучшем случае дать отмашку, что в гонке пройден очередной круг.

Неизвестность нельзя было ни обмануть, ни подкупить, ни задобрить. Но это было хорошо, как ни странно…

— Как ты жила без меня? — спросил я. — Подружилась с кем-нибудь?

— Конечно. У меня здесь много друзей.

— Хороших?

Хотелось как можно скорее войти в Наташину жизнь, перестать быть гостем.

— Хочешь, познакомлю тебя с друзьями?

Через пятнадцать минут катили на такси вниз от Улуса — улицы, на которой жили теперь, — к Босфору. Петляли среди вилл, обнесенных бетонным забором.

Это Ситези — так здесь называют поселки богачей.

— Когда-нибудь и мы будем жить так, — мечтательно сказала Наташа. — Если будем вкалывать.

— Давай за это выпьем. И за то, чтобы нам повезло.

У первого светящегося магазинчика притормозили. Подошел хозяин. Узнал, чего хотим, и через секунду вынес открытую бутылку сухого вина с двумя пластиковыми стаканами.

— Счастливого пути, — сказал он. — Заезжайте еще.

Водитель такси поехал медленнее. Видимо, чтобы нам легче пилось. А может, болел за обивку.

Вино было прохладное и слегка вязало.

В окно врывался густой стамбульский воздух, пахнувший солью и жареным арахисом…

Спустились в Артакей,[11] отпустили такси. Прошли по узкой древней улочке, мимо витрин с антиквариатом, к широкой площади у воды, где за столами под навесами сидели сотни людей.

Нас окликнули.

Это был манекенщик Юсуф, обезоруживающей резиновой улыбкой похожий на молодого Бельмондо.

С ним была Маруся, похожая на свое имя.

Маруся тоже работала манекенщицей. Она прожила в Турции два года и при каждом удобном случае поливала по-турецки.

Сели за свободный стол, заказали выпить.

— Как в Москве? — спросила Маруся, взъерошив короткие белокурые волосы.

Разговорились.

Юсуф ничего не понимал, но то и дело вставлял русские бранные словечки, которым научила его Маруся. Конечно, всегда не к месту. Это было похоже на попытку пьяного попугая выступить в Совете Безопасности ООН.

Прохожие здоровались, брали автограф. Юсуф был известен.

Подсел Ингин, тоже манекенщик. Кажется, он был еще популярнее. Девушки вставали в очередь, чтобы сесть на краешек его стула, обнять и сфотографироваться. Просто памятник Чехову в Гурзуфе!

— А не пойти ли нам на дискотеку, молодежь? — спросил Юсуф таким тоном, словно предложил на пару часов слетать на Марс, и его личная ракета ждала за ближайшей мечетью. — Это же в двух шагах…

Дискотека называлась Паша Бич, или попросту — Паша.

У стойки бара я заказал ребятам дринк. Маруся, Юсуф и Ингин взяли фруктовые коктейли, Наташа джин-тоник, а сам чистую русскую водку, чтобы взбодриться.

Ингин с коктейлем исчез в толпе.

Юсуф и Маруся танцевали, не выпуская из рук стаканы с соломинками. Они прикладывались к соломинкам, словно к чудесному переговорному устройству, придуманному для грома дискотечной «колотушки». Витринные фигуры Маруси и Юсуфа выделялись. На них было приятно смотреть.

Выпил еще водки.

Звезды хлынули вниз и сквозь меня!

Я стал большим-большим…

Казалось, стоит посильнее оттолкнуться, и полечу, черт знает куда. Но я не хотел улетать! Мне было хорошо здесь, на этой дискотеке, среди этих людей, в этом городе, на этой земле…

Мы с Наташей стали целоваться…

Когда посмотрел вокруг, то не увидел друзей. И вообще никого больше не видел, кроме Наташи, которая была теперь повсюду, куда бы ни бросил взгляд.

Взяли такси, назвали адрес и спустя одно мгновение уже входили через балкон в квартиру.

В темноте, спотыкались друг о друга и о какие-то безымянные предметы.

Смеясь, срывали одежду.

Падали на гостеприимную шведскую кровать.

Шептали глупости…

Горячий поток ночи бросал в слепые части пространства. Крутил, вертел, разрывал и снова соединял.

Мир вращался вокруг, как вентилятор в потолке нашей спальни…

Мы любили, как в первый раз, разглядывая сокровенные уголки наших невесомых тел губами, щеками, ресницами, дыханием…

Не прерывались даже, когда в половине пятого муэдзин возвестил о начале утренней молитвы.

Прошлое исчезло.

Остался гулкий и глубокий пульс нарождающегося дня, в котором не было еще ничего, что бы мы боялись потерять или разрушить.

Люди расстаются, чтобы встречаться набело. Расставаясь, они рискуют никогда больше не взглянуть друг другу в глаза. Но это все-таки лучше, чем всегда быть вместе по привычке.

2

Весь новый день провели дома. Валялись в постели, болтали о пустяках, занимались любовью, запивая вином и закусывая фруктами.

Это был удивительный день! Как будто кто-то сорвал с меня старую кожу, весившую тысячу тонн. Приходилось все время быть начеку и придерживаться за что-нибудь, чтобы не улететь в небо.

Не хотелось вспоминать, что осталось позади.

Не хотелось думать, что ожидает завтра.

Каждая минута вызывала веселое удивление. Как очередной старт космического корабля. Или воробей, запорхнувший в открытую форточку.

— Завтра поставим тебя на учет в агентстве, — сказала Наташа. — Ты привез фотографии?

3

Поднялись на третий этаж.

Вошли в залитую светом мансарду.

За огромным столом, заваленным фотографиями, сидел полнеющий коротышка лет тридцати пяти, одетый в модный светлый костюм.

Узкие прямоугольные очки в золоченой оправе уверенно держались на мясистом носу, придавая розовому лицу воинственность.

Лицо лоснилось.

«Вот они какие, акулы рынка человеческой красоты!» — подумал я, пожимая небрежно протянутую руку, и отметил, что ладонь мягкая и влажная, как у спящего мерзавца. Чтобы перебороть отвращение, тряс руку Дениза на вечность дольше, чем следовало.

— Что будете пить? — спросил Дениз, вернувшись к фотографиям.

— Воду с лимоном, если можно, — поспешила сказать Наташа, прежде чем я успел ответить.

Дениз по селектору сделал заказ.

Возникла пауза.

— Очень жарко! — сказала Наташа по-турецки.

— Да, — сказал Дениз.

— В такую жару хорошо на пляже, — заметил я и подумал, что даже не знаю, сколько у нас с Наташей осталось дней до месячных.

Наташа сурово посмотрела на меня. Договорились, что говорить будет она.

— Не могли бы вы встать? — попросил по-турецки Дениз, хотя, конечно, как большинство турков, прекрасно говорил по-английски. Наташа перевела. Я встал.

— Пройдитесь.

Подошел к столу.

— Как я понимаю, вы ищите работу, — равнодушно сказал он. — Вы когда-нибудь работали моделью?

— Нет.

— Он профессиональный актер, — сказала Наташа.

— Почему же он не работает по профессии у себя дома?

Наташа перевела.

— Хочу выучить турецкий, — сказал я, не дав Наташе ответить.

— Зачем?

— Чтобы понимать, что ты там сейчас бормочешь на своем курином языке[12]… — не глядя на Наташу, с улыбкой сказал я по-русски. И добавил по-английски:

— Думаю заняться здесь бизнесом…

— Но ведь можно нанять переводчика? — был вопрос уже по-английски. Теперь во взгляде Дениза читалось любопытство.

— Я не доверяю переводчикам… Я вообще мало кому доверяю…

Наташа поспешно протянула конверт с моими фото.

— Не плохо…, — пробормотал Дениз. — У вас здесь может быть работа. Если, конечно, вас правильно преподнести.

— Это как? — спросил я.

— Надо с вами поработать. Глаза, например. У вас везде грустный взгляд. И на фотографиях и сейчас. Глаза должны светиться радостью и беззаботностью. Никому не интересны ваши проблемы.

— Он отдохнет и повеселеет, — сказала Наташа и улыбнулась.

— Надеюсь, — наконец улыбнулся и Дениз, и вдруг ласково посмотрел на меня.

Мальчик принес напитки.

Я сделал несколько глотков.

Вода была холодная.

Кусочки лимонной мякоти приятно щекотали губы.

Дениз дал визитку, дописав от руки номер мобильного.

— Завтра поедем на кастинг, — сказал он. — Заеду в десять.

Сестра Дениза Шермин, совладелица агентства, протянула Наташе листок с адресом, где до пяти ее ждали на кастинге.

— Надо же, Дениз сам отвезет тебя! — сказала Наташа на улице. — А я думала, нас выгонят… Что бы это значило?

— Надеюсь, он не слишком запал, — пошутил я. — Не хочу разбить ему сердце…

4

Ровно в десять утра к подъезду бесшумно подкатил красный спортивный автомобиль. На заднем сиденье были два парня.

— Твои соперники, — шутливо сказал Дениз.

— Ничего, я привык…

Компания занималась производством и сбытом спорттоваров. Там готовили новый каталог. Менеджер записал размеры, дал померить пару костюмов и кроссовки. Потом долго совещался с Денизом по-турецки. Наш шеф что-то доказывал.

— Поздравляю, Никита! — сказал он, когда мы снова оказались в машине. — Ты утвержден. С первого раза получить работу — большая удача.

— Не думал, что это так просто.

— Это не просто, — возразил Дениз. — Мне пришлось тебя отстаивать.

Наташи дома не было.

Сварил кофе, устроился в кресле и, поставив дымящийся кофе на пол, принялся листать журналы.

Затарахтел телефон.

— Завтра у тебя работа, — сказала Шермин. — Дениз отвезет. Учти, он редко это делает — он не шофер.

В голосе Шермин я услышал усмешку.

— Постараюсь.

— Да, постарайся. В восемь он заедет.

Над кварталом разнесся крик с башни минарета. Половина пятого.

«К Босфору!» — решил я и вышел из дома.

Дорога серпантином спускалась вниз.

Изредка обгоняли автомобили…

Вдруг за спиной заскрипели тормоза.

За рулем синего спортивного Порша сидела девушка. Она улыбалась и активно приглашала сесть рядом.

Крыша родстера была убрана. На заднем сиденье с трудом уместилась огромная керамическая ваза.

Несколько мгновений медлил. Но улыбка незнакомки обезоруживала, а моя страсть к неожиданностям так сильна, что распахнул дверцу и сел.

Поехали.

— Живу тут не далеко, — сказала она. — Поможете с вазой?

— Конечно, — ответил я, словно только и делал всю жизнь, что помогал турчанкам отвозить домой гигантские амфоры.

На ней была розовая маечка и черные джинсы, украшенные стразами.

Длинные ноги.

Светлые волосы до плеч.

Тонкий запах хороших духов.

С губ не сходила улыбка…

Красавица!

Может, она из агентства Дениза?

— Я Ламья, — представилась она и снова улыбнулась.

— Никита.

«Как все-таки важно, когда человек умеет улыбаться, — подумал, глядя на нее. — Именно улыбаться, а не изображать на лице дурацкую гримаску, типа, он доволен…»

— Откуда ты? — спросила она.

— Русский.

Девушка удивилась.

— Ну и как?

— Что как?

— Как там живется?

— Не плохо… А почему спросила?

— Ну, там же стреляют, кажется?

— Бывает… Сейчас везде стреляют. Главное, чтобы в тебя не попали. Или хотя бы не в сердце…

— А здесь давно?

— Два дня.

Мы вкатили в Ситези, остановились у двухэтажной виллы.

Достал из машины амфору. Она была тяжелая. Сообща втащили в дом и поставили в углу на первом этаже.

— Надо бы обмыть покупку…, — предложила Ламья. — Не торопишься?

— Нет.

— Что будешь пить? — крикнула из кухни. — Возьми там в баре.

— Что тебе налить? — крикнул в ответ.

— Виски.

Ламья появилась с подносом. Бутерброды с сыром и вареной колбасой, нарезанный кружочками красный перец, фисташки, оливки…

— Что же себе не налил?

— Есть сухое вино?

— Это подойдет? — протянула бутылку.

Вино называлось «Якут» — рубин по-турецки.[13] В шутку поднес ее к глазам.

— Посмотрим… Так, жидкость прозрачна и жива, как первая мысль у младенца. В нее хочется окунуться с головой… Значит, вино хорошее!

— За неожиданное знакомство, — предложил я.

— За приятное неожиданное знакомство! Эй, так не пойдет — до дна… Надолго в Турцию?

— Не знаю… А чем занимаешься ты?

— Работаю в Гамбурге. Моделью. Приехала, на пару недель навестить родителей и друзей.

Ламья, закинула ногу на ногу. Она переоделась и была теперь в потертой джинсовой юбке, из-под которой торчали смуглые колени.

— Налей мне еще, Никита.

Я взял из бара бутылку. Справа над баром была фотография. Красавец лет двадцати, очень похожий на Ламью, только брюнет.

— Брат?

— Дай, пожалуйста, стакан.

Ламья взяла виски и сделала большой глоток. Включила магнитофон.

— Потанцуем?

Играла медленная музыка.

Ламья положила руки мне на плечи и осторожно прижалась. Почувствовал возбуждение. Чтобы скрыть, отстранился и шутливо погладил ее по голове.

Она перехватила мою ладонь и поднесла к щеке.

— Хочешь меня?

Глупо улыбнулся.

— Хочешь? — повторила Ламья. — Тебе понравится, я опытная любовница!

Я напряженно молчал. Проститутка? Вроде, не похожа…

— Это ни к чему никого не обяжет, — словно угадав мои мысли, сказала она. — Хочу тебя. Идем наверх…

Она потянула за руку. Я остановил.

— У меня здесь девушка. Я ее люблю…

— Понятно…, — в голосе Ламьи мелькнула досада. — Как хочешь… Ладно, забудь… Хотя не думаю, что это было бы изменой.

— Почему?

— Я не обычная женщина. Я… Я не всегда была женщиной.

— В смысле?

— Раньше была парнем, что непонятного? — она усмехнулась. — Так что я вроде, как друг…

Я смотрел на Ламью и старался вникнуть в суть ее слов. Да, есть люди, при помощи хирургической операции изменившие пол. Но неужели медицина способна сделать это так красиво и …правдоподобно?!

Чем пристальней и бесстыдней всматривался в Ламью, во все детали ее идеального тела, тем острее чувствовал растущее желание.

— Ламья, ты очень хорошая, но…

— Пойдем купаться, — перебила она.

Миновали несколько вилл и, раздевшись, бросились в бассейн. Он был большой и глубокий, отделанный голубой и синей плиткой. Вода казалась густой, как расплавленное стекло.

Мы ныряли, кувыркались и в шутку пытались топить друг друга.

— Познакомишь со своей девушкой? — спросила Ламья, когда вышли из воды и растянулись в шезлонгах.

— Хорошо. Фотография над баром… Ты?

— Да.

— Странное чувство…

— Говори, я не обижусь.

— Как будто этот парень и жив и мертв одновременно.

Ламья улыбнулась, словно услышала комплимент.

— Каждый человек балансирует на этой грани, — едва слышно сказала она. — Иногда он больше жив, чем мертв, иногда наоборот. Неужели ты этого не знал? Или ты думаешь, ты особенный?

— Я не особенный, но…

«В тебя, наверное, никогда не стреляли, — подумал я. — Человек либо жив, либо мертв. И это сразу видно. Даже если он еще дышит. А еще трудно выжить, когда остаешься без кожи. Но это уже любовь…»

Спорить не хотелось.

Она лежала рядом, закрыв глаза, подставив лицо солнцу. На закате стамбульское солнце жгло.

Продолжал мучиться вопросом, неужели это не розыгрыш? Неужели человека можно так перекроить? Чем больше думал об этом, тем сильнее запутывался…

— Мне пора, — наконец, сказал я.

— Я отвезу тебя.

— Не надо…

— Спорить бесполезно!

Мы выехали из Ситези.

Дорога теперь шла вверх.

Мощная машина легко брала подъем.

Я высунул руку ладонью вперед.

Тугой встречный воздух упрямо упирался.

Это было рукопожатие с ветром…

5

Утром Дениз отвез не фабрику.

Нас было трое моделей — Мурат, Ольга и я.

Работа проходила в фото-студии с круглыми окнами, замазанными черной краской.

Каждый импровизировал перед фотокамерой на спортивную тему и, когда получалось хорошо, был похож на чемпиона мира, застигнутого у зеркала с очередной медалью. Со стороны могло показаться, что мы кривляемся или кого-то дразним.

— Замри! — выкрикивал фотограф Хасан. Это означало, что найдена хорошая поза и остается, если требуется, поправить свет и сделать снимок.

Проводили перед камерой две-три минуты и переодевались в новый комплект.

Иногда Хасану что-то не нравилось. Тогда с одним снимком возились целую вечность.

Я учился, наблюдая, как работают Мурат и Ольга.

Время до обеда пролетело быстро.

Накрыли общий стол. На тарелках разложили копченое мясо, жареный картофель, салаты из свежих овощей и душистый белый хлеб. Принесли банки с «Колой». Хасан извлек из сумки бутылку виски и налил всем. Я не стал брать стакан. Ольге это не понравилось.

— Когда все пьют, нехорошо делать вид, что не пьющий, — шутливо сказала она.

— Если б это прозвучало по-английски, все равно понял бы, что ты из России, — заметил я. — Когда все пьют, нехорошо делать вид, что не пьешь. Когда идут, нехорошо делать вид, что не идешь. Когда все умерли, нехорошо делать вид, что ты еще жив… С меня хватит! Я больше не делаю вид, Оленька. Делаю, что хочу…

— Вот за это и выпьем! — Ольга всучила стакан. — Хорошо сказал! Давай за жизнь! Давай, давай… По чуть-чуть! Нельзя отказывать даме…

К вечеру приехал Дениз.

— Мы в ресторан, Никита! — сообщил он. — Приглашаю.

— Возьмем Ольгу и Мурата? — предложил я.

— Я тороплюсь, — сказал Мурат.

— А я с удовольствием, но не сегодня, — сказала Ольга.

За Ольгой заехал парень. Прощаясь, она незаметно сунула мне в руку клочок чистой салфетки. Там был ее стамбульский номер телефона.

6

В четверть девятого вечера было светло.

Сидели в ресторане на просторной набережной у Мраморного моря.

Маленькие рыбные ресторанчики тянулись на многие километры. Они выглядели незатейливо — кухня, белая пластиковая мебель под навесами от солнца и дождя, яркая неоновая вывеска над входом, видная с дороги.

Море дышало за гранитным парапетом.

Соль выступила на камнях.

Издали казалось, они подернуты изморозью.

На столе стояли открытая бутылка «Чанкаи»,[14] тарелки с разными морскими копченостями и хлеб.

— Я начал этот бизнес два года назад, — рассказывал Дениз. — До этого имел магазин и небольшую фабрику запчастей для легковушек. Продал, снял известный тебе особняк и стал заниматься моделями.

— Были связи? — спросил я, заглатывая жирное бронзовое тельце большой креветки, пропитанное соевым соусом. — За два года с нуля пробиться в тройку лучших модельных агентств Стамбула — фантастика!

— Ничего у меня не было! — махнул рукой Дениз и словно обиделся на кого-то, кого я не видел, но кто в это мгновение как раз пролетал мимо. — Была только безумная любовь. Ко всему красивому — вещам, городам, природе, людям. Я коллекционер. Все вы моя коллекция.

Дениз улыбнулся и двусмысленно посмотрел на меня.

— Мы станем лучшим агентством, вот увидишь, — похвастался он. — Через месяц начнется Визон-шоу. Это главное событие года в нашем деле. Постановку сделает мой английский друг Питер. Он специально прилетит из Лондона. Топ-модели Турции примут участие. Из мужчин-дебютантов почетное жюри выберет самого красивого человека страны. В прошлом году Мистером Турции стал Гекан. Это моя модель, если ты не знал. И теперь я выставлю таких мальчиков!

Глаза Дениза засверкали под стеклами очков.

— Возможно, и ты примешь участие в Визон-шоу, — сказал он другим тоном. — Если будешь хорошо работать и прислушиваться к моим советам и пожеланиям. Тебе придется постараться.

Я встретился с ним взглядом.

Дениз обмяк, растекся…

Как будто его расплавил незримый огонь.

Или какой-то шутник незаметно прибавил земного притяжения у него под стулом.

Я почувствовал, надо что-то сказать…

— Дорогой Дениз! Давай выпьем за то, чтобы твое агентство…, — начал я.

— И твое тоже теперь, — томно поправил Дениз.

— За то, чтоб наше агентство было первым агентством Турции, да что там, — всего мира!

— И чтобы ты попал на Визон-шоу, мой дорогой.

Темнело.

Закат отразился в воде. Горизонт переливался алым и желтым.

В ресторане стало шумно.

На столах появились зажженные свечи. Все лишнее погрузилось в темноту.

Музыканты заиграли негромкие турецкие мелодии.

Третья бутылка «Чанкаи» была на исходе.

— Ты хорошо работал сегодня, мой дорогой, — вкрадчиво сказал Дениз. — Хасан тебя хвалил. Ничего удивительного. Ты красивый. Надо помнить, что ты красив, дружок. Знать, чего ты стоишь, и гордиться этим. Говоря по правде, тебе этого недостает. Ты относишься к себе слишком просто, как будто такой, как все. Но это не так. Ты один из лучших. Может быть, лучший! Ты — модель, прирожденная модель. А это особая раса! Коммуна людей идеальных форм и пропорций, новых богов, если хочешь. Вас послали в этот мир, чтобы возродить в людях понимание подлинной человеческой красоты и умение наслаждаться ею. Подумай, какая это великая миссия!

Очки Дениза плавали в полумраке, сверкая настороженным огнем…

Я вдруг вспомнил, что оставил позади.

Знал — убить человека так же просто, как загасить муравья или раздавить окурок.

В наших местах веками жестоко пресекалась малейшая попытка отступить от общепризнанных норм. Среди мужчин считалось безопаснее выглядеть сурово.

От отцов сыновьям вместе с родовыми, прокоптившимися иконами передавались отнюдь не христианские заповеди — не слишком милосердные, но зато практичные. Они гласили — не доверяй никому и будь начеку даже в пустой комнате — везде подстерегает опасность. Не имей слабых друзей, чтобы их страданиями с тобой однажды не рассчитались. Не смей снимать траур, пока не отомстишь. Помни, мужская дружба — самое ценное, что есть, ибо она обесценивается медленнее всего остального…

Я улыбнулся.

— Почему улыбаешься? — спросил Дениз.

— Представил, каким буду клоуном, если попытаюсь вести себя, как Бог.

— Напрасно. Я знаю, что говорю.

Наверное, Дениз был прав. Он вырос в мире, где я теперь учился плавать. Следовало прислушиваться.

— Спасибо, Дениз! Предлагаю выпить. За лучшего друга и учителя всех в мире моделей — за великого Дениза, ура!

Дениз отнесся к тосту без юмора. Сверкнул глазками, влюблено посмотрел на меня, осушил бокал и бросил в море.

Нас болтало от бара к бару. Пили, пили, пили…

Под утро Дениз стал настаивать, чтобы я поехал к нему. Без конца лез целоваться. Пытался ущипнуть за зад. Тряс бумажником, набитым кредитками…

— Хочешь, дружище, тоже дам тебе один совет? — не выдержал я. — Сейчас ты похож на жирную, потную, пьяную пучеглазую жабу в очках… Но все равно я тебя ценю и уважаю, потому что при этом ты интересный человек, многого добился и все такое… Мне не важно, какой у тебя рост, и вес, и счет в банке. И одет ты в версаче или в хреначе… Ты живешь не среди своих драных богов, а среди простых людей… Советую, как друг — уважай их! А если будешь выдребываться, пеняй на себя, коротышка…

И на всякий случай слегка стукнул его в ребро. По товарищески.

Он был настолько пьян и слаб, что упал. А когда поднялся, манерно хлопнул дверцей своего авто и унесся в темноту, оставив меня одного посреди незнакомого ночного города.

Домой добрался на такси.

Наташа спала.

Рухнул рядом, прямо в ботинках.

И тут же умер.

— Хорошо погулял? — утром спросила она.

— Сначала дай пива, — простонал я.

Наташа принесла из холодильника стакан вишневого сока.

— Сегодня пиво красное и сладкое.

Залпом осушил стакан и попросил еще. Наташа принесла бутылку.

— Никогда больше не буду пить!

Позвонила Шермин. Продиктовала Наташе адрес кастинга и сказала, что Наташу отобрали на шоу.

— Нет ли чего для Никиты? — спросила Наташа.

— Нет.

— У меня теперь не будет работы, — сказал, когда Наташа повесила трубку.

— Почему?

Повалил Наташу рядом и крикнул, превозмогая головную боль:

— Потому что люблю тебя! А Дениза не люблю…

Я стал целовать Наташу в губы. Они пахли арбузом…

7

В августе в Стамбуле было под сорок. Стоило оторваться от кондиционера, как рубашка становилась влажной. А язык сухим. Хотелось купаться и спать одновременно. Тело казалось вареником.

Дождавшись субботы, собрались на море.

Хозяйка нашей квартиры Эсра с детьми жила на Буюкодаре — Большом острове. Мы ее ни разу не видели — ренту забирала Жале, мать. Хороший повод, наконец, познакомиться!

— Поеду с вами, — по телефону предупредила Жале.

Встречу назначили на причале у Галлатского моста.

На мосту была пробка.

Едва успели на корабль.

На палубе было прохладно. Мы летели на всех парусах вдоль азиатского берега, легко обгоняя запоздалые яхты, торопившиеся в открытое Мраморное море.

Большинство любителей морских прогулок покидает Босфор в пятницу. Ранним субботним утром они минуют Дарданеллы и оказываются в Средиземном море, где чистая вода и жирная рыба.

Ходили разносчики напитков и бубликов. Когда рассчитывались, держали поднос на голове. Я купил пару бубликов и стал кормить чаек. Чайкам было не впервой. Они отважно пикировали, вырывая из пальцев хлеб, и были похожи на девушку, с которой я встречался до Наташи…

Через сорок минут достигли Буюкодара.

Название острова соответствует действительности. Он самый большой из 9-ти Принцевых островов.

Прошли колониальное здание морского вокзала и оказались на площади, где выстроились конные экипажи.

— Здесь запрет на автомобили, — пояснила Жале. — Мы боремся за экологию…

В центре площади стоял памятник Адмиралу. На голове сидела чайка. Бронзовый человек с тоской смотрел на море. Он вызывал сочувствие и желание создать фонд в его честь.

Вокруг площади были рассыпаны мелкие лавочки. Торговали всем — от золота до дондурмы.[15]

У кафе сладко пахло пахлавой.

Вышла хозяйка.

Ей было лет тридцать пять. Но, улыбаясь, она сразу становилась старше. Так в конце рабочего дня улыбаются работники крематориев.

Мать и дочь обнялись.

Мы пожали руки.

— Как поживаете? — спросил я, избегая называть Эсру по имени и разглядывая ее руки. Они были розовые, словно только из кипятка.

— Сегодня много посетителей, — сказала Эсра. — Покупают десерт к обеду. Вечером, перед отходом последнего катера, здесь не будет свободного места.

— Никита и Наташа приехали позагорать. Вечером обратно, — сказала Жале, словно Эсра могла подумать, будто мы решили перебраться в их летний дом.

— Вот и хорошо, — сказала Эсра. — Приходите на обед. Мама, поможешь приготовить майонез?

— Так всегда! Ни отдохнуть, ни расслабиться…, — выжала Жале. Но было видно, что она довольна.

— Зачем делать майонез, если можно купить в магазине? — удивился я.

— За обедом сравните, — сказала Эсра.

— Вам надо взять экипаж, — сказала Жале. — Или велосипеды. А лучше пешком. Здесь всего одна улица. Идет параллельно морю. За смотровой площадкой спуститесь вниз. Там пляж… К трем приходите. Дом номер 71. Я покажу.

Миновали несколько сонных сараев. Во дворах за давно не крашеным забором звенели тазами. На веревках витало белье. Валялись вылинявшие детские игрушки…

На отшибе угрюмо дремал заброшенный барский дом. Вокруг росли древние сосны. Они словно боялись, что дом сбежит. И охраняли. К дверям вела широкая лестница, украшенная полуразвалившимися лепными перилами. По обеим сторонам были клумбы. Вместо цветов толстым слоем скопилась сухая хвоя.

— Это дом, где живут приведения, — сказала Жале. — Его можно купить за гроши. Но покупателей нет. Все потому, что однажды привидения задушили здесь человека…

«Лучше бы они привели в порядок клумбы», — подумал я.

— И вы в это верите? — удивилась Наташа.

— По крайней мере, никто не доказал обратного…

За домом был пустырь. Потом оливковая роща. А дальше нынешние шикарные дома. С крыш вслушивались в небо спутниковые антенны, похожие на застывших гигантских медуз. От порогов к воде сбегали мраморные ступеньки. За пальмами и кипарисами читались уютные причалы.

Справа от дороги среди сосен примостились дома пансионатов. С просторных лоджий открывался живописный вид.

— Вот где надо жить! — загорелась Наташа. — Вставать на рассвете и нырять из окна!

— И чтобы под окнами били хвостами дельфины! — рассмеялся я.

— О чем вы говорите? — поинтересовалась Жале.

— Мечтаем, — пояснила Наташа.

— О хорошей жизни, — поддержал я и положил руку Жале на плечо. — О хорошей жизни среди турецких друзей.

— Ну, вот и пришла, — сказала Жале, указывая на табличку с номером 71. — Не забудьте, обед в три.

— Смотри, — сказала Наташа, указывая на крест впереди.

Встретить православную часовенку среди бесконечных мечетей было, как обнаружить у Стены Плача крестящегося Усаму Бен Ладана.

Вошли в скромный светлый домик, пахнувший ладаном и вымытыми полами.

На столе несколько икон. На блюдце зажженные свечи. Рядом горка целых свечей и коробка для денег.

— Неужели здесь есть наши! — удивилась Наташа.

— Может, потомки белоэмигрантов?

Наташа положила деньги и взяла две свечи.

— Это тебе, — протянула свечу. — Вот так, смотри…

Зажгла свечку и приладила на блюдце.

В России я не ходил в храм. Не верилось, что бог живет, где пасутся ненавидящие друг друга попрошайки. А еще думал — если бог такой беспомощный, значит, нуждается в нас не меньше, чем мы в нем. И ему тоже есть о чем каждого из нас попросить. Тогда зачем посещать все эти напыщенные места?

— Помолись, — сказала Наташа. — Нам надо, чтобы он услышал.

Не хотелось ее огорчать.

Поставил в блюдце свечу.

Взял Наташу за плечи.

— Бог, прошу тебя…

И замолчал. Не знал, о чем просить.

Ничто не давалось просто так. У всего была своя цена. Только надо было уметь торговаться.

Собрался с духом.

— Не мешай, бог. Не вставай на пути с красным флажком, как старшина, когда взвод переходит шоссе. Не подсылай приторных проповедников. Я сам…

— Ты сейчас шутишь? — Наташа напряглась.

— Нет, молюсь. Как умею…

Обнял ее.

Я очень хотел, чтобы она была счастлива. Ради этого готов был молиться кому угодно…

Наташа не знала правды. В Москве я попал в скверную историю… За подкладкой чемодана на всякий случай лежал пистолет.

8

С площадки открывался вид на море и соседний остров. Сели на перила и, болтая ногами, наблюдали за ярким парусом виндсерфинга. Белый гребешок пены под ним улыбался. Человек изогнулся и местами касался спиной воды. На крутых волнах доска взлетала ввысь! Тогда хотелось крикнуть «Ура!» и спеть турецкий гимн.

— Здорово! — прошептала Наташа.

— Надо научиться ходить под парусом, — сдержанно заметил я. — Пошли купаться!

Пляж был пуст. Кусты по-птичьи свиристели. Солнце, отраженное от беспокойной воды, слепило.

Взявшись за руки, бросились в воду.

— Я люблю тебя! — крикнул под водой. Крик улетел вверх, закупоренный в пузыри.

— Какая теплая вода! — крикнула Наташа, когда заплыли далеко-далеко.

Берег елозил за тугими гребнями.

Пришлось поднапрячься, чтобы вернуться назад.

— Хорошо! — промурлыкал, растянувшись на горячих камнях. — Если б так было всегда!

— Так всегда и будет, — счастливо вздохнула Наташа.

— Ты веришь?

— Конечно. А ты?

Хотелось, чтобы все хорошее, что мы говорили друг другу, сбывалось. Только я знал — одно и тоже прикосновение, если оно повторяется каждый день, приносит все меньше радости. И одна и та же фраза, произносимая часто, входит в привычку и теряет первоначальный смысл.

Пока в наших отношениях не было привычек и не все предметы получили названия. Мы продолжали открывать мир, достраивая под себя, чтобы удобнее было жить. Это казалось легко и естественно, как дышать, ходить, целоваться и улыбаться друг другу без повода. Но иногда я боялся этой легкости и, что все так хорошо. Догадывался — бывают другие времена, и они приходят без предупреждения.

9

Перед обедом осмотрели дом Эсры. Оказалось, полдома снимает другая семья.

— Раньше брать постояльцев не требовалось, — сказала Жале. — Я была богата, у меня был хороший автомобиль, платья из Парижа…

— И что? — осторожно поинтересовалась Наташа.

— Любовь, девочка, любовь, — вздохнула Жале. — Никогда не выходи замуж за актеров. Они все проматывают и калечат тебе жизнь…

Я корректно промолчал.

— Вы еще наслушаетесь любовных историй мамы, — перебила Эсра. — Давайте обедать.

Майонез, приготовленный Жале, произвел фурор! Наташа оценила рецепт. А я поклялся, что после такого майонеза с понедельника запишусь в турецкую армию, чтобы защищать Жале от всех врагов.

— Кстати, когда вы возвращаетесь в Россию? — вдруг спросила Эсра.

— Не знаем, — уклончиво ответил я. — А что?

— В сентябре нам понадобится наша стамбульская квартира. Появились квартиранты, готовые платить в полтора раза больше.

Это было сюрпризом.

— Вообще-то я заплатил за два месяца вперед.

— Понимаю. Но и вы поймите. Жизнь в Стамбуле очень дорогая, приходится экономить каждую копейку. Я давно собиралась поднять аренду…

— Вы взяли деньги, — еще раз напомнил я. — Два месяца квартира наша.

— Насколько мне известно, у вас истекает виза, — сказала Эсра. — Вы пытаетесь здесь работать, хотя не имеете разрешения. Если в полиции узнают, у вас будут неприятности. А деньги я верну.

— Если хотите, переезжайте ко мне, — предложила Жале. — Я могу сдать комнату.

— Спасибо, Жале, — сказала Наташа. — Мы подумаем.

— Подумайте, — оживилась Жале. — Снимать отдельную квартиру дорого. А я с вас много не возьму.

10

Закончился месяц в Турции. Истекла виза. У Наташи виза кончилась еще раньше. Теперь, выходя из дома, мы прятали паспорта.

Дениз не давал мне работу. Приходилось искать. Обычно это была съемка в каталогах для мелких магазинов. Платили гроши, но сразу. Агентство Дениза не выплатило ни копейки, ссылаясь, что деньги до сих пор не переведены.

Наташа подрабатывала, как и я. Мы делали это осторожно — агентство запрещало моделям работать самостоятельно.

Стал учить турецкий. В квартире откопал учебник английского для турецких студентов. Выписывал новые слова и шел к Босфору.

Мне нравилось гулять, где набережная делала крутой изгиб, образуя заводь, и на якорях дремали яхты. Вокруг резвились чайки, привлеченные обилием легкой добычи.

Заглядывался на парусники из темного дерева, с длинными бугшпритами, миниатюрными перилами на корме и огромными, проморенными до чертей штурвалами. Они напоминали о временах великого морского разбойника Моргана и будоражили желание хлебнуть стаканчик рома, названного в его честь.

Здесь всегда кипела жизнь! Корабельные люди мастерили, чистили, протягивали провода и канаты, заколачивали гвозди и фишки домино, прогревали и охлаждали двигатели…

Они появлялись из трюма, спускались в трюм, снова поднимались на свет Божий, держа в руках молотки, плоскогубцы, связки огромных поплавков, бутылки с вином…

Эти морские волки часами высматривали что-то за бортом, перебрасываясь короткими грубыми возгласами и тыча в глубину промасленными указательными пальцами.

Перебирали рыбацкие снасти, брились, коптили на кокпите кефаль, кормили с кормы крачек, яростно раскуривали трубки, вливали в глотку вино, смотрели телевизор.

Среди них были голодранцы, нанятые за харчи в занюханном духане за Гранд-базаром,[16] и беззаветно завернутые на море миллионеры, годами не знающие твердой земли. И с берега, было абсолютно не понятно, кто из них — кто.

Я садился на скамейку, доставал листок со словами и повторял, наблюдая, что происходит на яхтах.

Потом брел мимо яхт, мимо лодочной станции, где, привязанные к полусгнившему деревянному пирсу, покачивались жизнерадостные лодчонки, мимо редких рыбаков…

За лодочной станцией начинались грошовые ресторанчики. Здесь можно было заказать душистый черный кофе, сваренный в раскаленной золе, и сидеть, сколько хочешь, положив ноги на соседний стул.

По Босфору проходили большие суда. Когда они видели друг друга на встречных курсах, то гулко гудели, здороваясь.

Звучала трогательная турецкая тема. С кухни пахло коптящейся рыбой и мидиями. Официант и хозяин в одном лице не ел тебя глазами в ожидании дорогого заказа, но ловил взгляд, чтобы просто улыбнуться, чем вызывал симпатию не только к себе, но и ко всему мусульманскому миру.

Как-то за соседним столом посетитель ловко управлялся с мидиями. За ушами у него трещало.

— Богатый опыт — на яхте обогнул полмира, — заметив мой респект, улыбнулся он. — Эти мидии любили прилепиться к килю. Тогда я брал акваланг…

Мы коптили их на корме, на открытом воздухе, невзирая на качку и правила пожарной безопасности.

Познакомились.

— Вы моряк, Жан?

— О, нет, что вы — архитектор! Он махнул рукой, словно речь шла не о проектировании домов, а об уборке мусора… — Море хобби. Не могу подолгу сидеть на суше.

— Как же здорово, наверное, каждое утро просыпаться в пути, мгновенно забывая о том, что было… — не удержался я. — Чтобы лишь компас давал надежду, что где-то впереди земля. Заходить в порты, ночи напролет бродить по забытым зыбким улочкам, уходящим из-под ног. Вглядываться в темные окна и считать звезды в проемах между крышами… По-хорошему завидую вам!

— Это романтика, Никита, — засмеялся Жан. — Жизнь жестче. Если мы подружимся, покажу тебе, какое море на самом деле…

— Хочешь посмотреть картины? — вдруг спросил он.

Сели в машину и рванули к Таксиму.[17] Там некоторое время блуждали по переулкам, помнящим, вероятно, еще русских времен белой эмиграции.

— Сюда, — сказал Жан, пропуская в неосвещенный подъезд.

Пахнуло сыростью. Лифта не было.

— Нам на самый верх. На крыше была оранжерея. Ее перестроили в студию. Теперь ее снимаю я. Это еще одно хобби.

— Ты рисуешь?

— Не совсем… Правильнее сказать — спонсирую. Сейчас увидишь.

Мы приникли к древней двери. Жан прислушался, постучал.

За дверью клацнули ключами.

Кто-то желчно пожелал человечеству поджариться в аду…

Наконец из-за двери возник человек-стержень с бледным бородатым лицом восставшего из гроба копьеносца времен Великих Монголов.

Глаза в темноте светились.

Заляпанный краской халат мешком висел на том, что после нескольких миллионов дополнительных калорий возможно было бы назвать телом.

К пяткам прилипли пляжные шлепанцы.

В потной руке связка допотопных ключей.

«Этот Стержень, пожалуй, не пишет картины, а заказывает в преисподней…» — подумал я.

— Мерхаба,[18] — по-турецки поздоровался он.

— Физкульт-привет! — ответил я, наблюдая, как брови у него как будто привстали на цыпочки.

— Земляк? — выдохнул Стержень, словно к нему в гости наведался сам снежный человек. — Очень рад!

Вдоль стен читалась зачехленная мебель.

Винтовая лестница вела наверх.

Окно занимало всю стену.

У окна стояли два кресла и стол с пустой бутылкой посередине.

Из бутылки торчала кисточка.

Пепельница была полна окурков и напоминала вскрытый череп курильщика.

Из кресла вскочил второй художник. Он был лохматый и рыжий.

Познакомились.

Я подошел к окну.

Солнце недавно зашло, и небо над городом еще светилось. На крыше соседнего дома, до которой, казалось, можно дотронуться, скучали чайки. Их было много, и они давали понять, что море рядом.

Стержень поставил на стол принесенную нами водку, достал стаканы.

Молча выпили.

— Как работается? — спросил Жан.

— Хорошо, — ответил Стержень. — Здесь не может хорошо не работаться.

— Почему? — удивился я.

— Не знаю, — сказал Стержень и вдруг завелся. — Здесь пишется, как в Париже! Когда-то Париж был кипящим и меняющимся, как теперь Стамбул. Изобретал рифмы и походки, пробовал наряды и наркотики… Появились Моне и Ренуар, Верлен и Аполлинер, Пикассо и Хемингуэй… Никакие традиции никто никогда не продолжал! Бред! Художник абсолютен, как абсент! Он начинается с пуговицы… Со своей верхней пуговицы, небрежно расстегнутой в строгом строю застегнутых до подбородка…

Стержень обвел зловещим взглядом присутствующих, словно проверяя, как застегнуты наши пуговицы. Успокоился и перевел дух.

Я понял, почему Жан дает им деньги. Умение красиво говорить — 50 % успеха. А то все 100…

— К сожалению, не особенно понимаю в этих делах, но, по-моему, грустно…

— Что именно? — не понял Стержень.

— Что у нас с вами не получается жить дома.

— Давайте выпьем за то, что у каждого есть родина, — сказал захмелевший Жан. — Просто за это…

Стержень и Жан вышли в соседнюю комнату. Им надо было обсудить дела.

— Я очень скучаю по России, — сказал Рыжий, когда мы остались одни. — А ты?

— Послушай, ведь ты художник, малыш, и тебе нужны переживания.

Рыжий заплакал. Он слишком много выпил.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Двадцать девять, — ответил Рыжий.

Он был на два года старше. Но это ничего не значит. У мужчин после определенного возраста жизнь измеряется не количеством прожитых лет, а числом пережитых поражений. Мой отсчет начался не вчера. Его — не знаю.

Рыжий затих. Он спал, уронив голову на грудь и пуская пузыри.

Я поднялся по винтовой лестнице. Вот где они работали, Стержень и Рыжий.

В центре мансарды стоял большой подрамник, напоминавший скелет стула для великанов. Он был пуст.

«Где же картины? — подумал я, шаря взглядом по углам. — Где их прячут?»

Ветер шелестел, забираясь в студию сквозь фрамугу в стеклянном потолке. Перекатывая мусор. Тревожа огромное звездное небо над головой.

Там, я чувствовал, тоже кто-то жил, любил, заполнял мыслями пространство. Мучился, мечтая сделать что-то чертовски гениальное. Задирал голову, думая обо мне…

Или просто небо было зеркалом.

«К черту живопись! — решил я. — Жить!»

Спустился вниз и направился к двери.

— Куда ты? — окликнул Жан.

— Домой.

— Ждут?

Я улыбнулся.

— Очень!

— Погоди, отвезу.

— Брось. Возьму такси и превосходно доберусь.

— Мне это не сложно. Выпьем кофе и поедем.

Кофе пили молча, не зажигая свет.

Стержень спал на диване в углу.

Я был рад, что не надо поддерживать разговор. Иногда в темноте слова приобретают двойной смысл. Кто не прочь найти двусмысленность, легко находит.

Внизу тысячью огней шевелился город. Машин не было видно. Но яркий свет фар отражался от стен и темных окон, словно прорывался из-под земли.

Пил кофе и думал, как хорошо жить на свете.

Хорошо сидеть с незнакомыми людьми, не зная опасности.

Хорошо выходить в ночной город и не вслушиваться в тишину за спиной.

Хорошо не бояться темноты и яркого света, что в равной степени делают уязвимым…

И всегда чувствовать рядом спокойную водную гладь, соединяющую Европу с Азией. Или разделяющую — уж кому как…

Ехали медленно. Неоновые огни рекламы и блеск уличный фонарей пропитали воздух. Было весело дышать этой смесью…

Вошел через балконную дверь.

В квартире было темно.

Когда глаза привыкли, опустился на корточки возле Наташи.

Она спала, свернувшись калачиком, как обычно спят дети и щенки. Ресницы вздрагивали…

Заграбастал в баре бутылку и прокрался во двор.

Месяц над головой был настолько тонок, что напоминал подсвеченный золотой волос.

Захотелось обратиться с речью. Не знаю, к кому. Наверное, к Богу. Но я не видел его глаз и сомневался, услышит ли, и есть ли у него ром, и с чего лучше начать тост. Тогда я протянул стакан к звездам и залпом выпил.

«Какой, к черту, сон? — думал я. — Счастье! Вот оно! Вдыхаю и захлебываюсь, и не знаю, что с ним делать! Если сейчас лягу, то пропущу годы, тысячелетия этой отчаянной ночи и рассвета. Проснусь сосредоточенным и озабоченным, с лицом, что годится разве что для тренировки начинающим боксерам, чтобы воспитать беспощадность. А сейчас могу ни о чем не думать. Что может быть прекраснее?»

Над крышами запел муэдзин, дублированный десятком громкоговорителей на минаретах окрест…

Я запел вместе с ним и не услышал своего голоса. Тогда вздохнул и чуть не превратился в облако.

— Что за дьявол?

Попытался вспомнить что-нибудь из своей жизни. Но ничегошеньки не получилось.

Во мне больше не было памяти.

Жизнь началась секунду назад и через мгновение могла уйти!

Тогда, чтобы не сорвать глотку, признаваясь в любви этому сумасшедшему миру, я снова наполнил стакан, с благоговением наблюдая, как густой гордый ром с достоинством покидает бутылку, готовясь превратиться в частицу моей крови и моей радости…

11

Стали искать жилье.

Маклерские конторы в Турции называются кырал-ажанс. В России так могли назвать только вытрезвители…

За первый день осмотрели восемь вариантов.

Без вариантов!

Квартиры были или как для съемок в сериале «Умереть молодым в подвале», или как из задачника «Аренда дворцов: где украсть деньги?».

Агенты записывали наш телефон и обещали позвонить, когда подвернется подходящий вариант. Иногда они почти не понимали по-английски. Тогда я прибегал к нескольким душевным фразочкам на турецком, типа «Ваши добрые глаза позволяют нам надеяться…», или «Когда при встрече я увидел вас, и вы напомнили мне Гази Мустафу Кемаль-пашу[19]…». Я позаботился заранее, попросив Жана перевести.

В одной конторе торчал старикан лет ста семидесяти. Он вел себя, как Иосиф Сталин на пенсии. Ерзал на стуле, задавал провокационные вопросы и, в конце концов, прямо спросил, едва удержавшись, чтобы не направить настольную лампу нам в глаза:

— Откуда вы?

— English, — ответила Наташа.

Старикан сделал вид, что успокоился, а сам навострил уши. Забыв о бдительности, мы переговаривались по-русски.

— Не English! — вдруг завопил он, словно вскрыл попытку изобразить в комиксах Коран. — Зачем обманули? Вы говорите на другом языке! Признавайтесь, откуда вы?

Отступать было некуда.

— Из России.

Старикан расцвел, как кактус. В далекие тридцатые его дядя был турецким консулом в Москве. В наследство осталась пара советских почтовых марок с репродукциями Айвазовского.

— Русские художники лучшие! — категорично заявил старикан.

— Я знаю художников из России, которые… — начал я, но он перебил.

— У меня сын художник! И жена его, француженка, тоже художница! Надеюсь, и внуки будут художниками! Они живут в Париже. Я вначале подумал, что и вы тоже художники… Вы были в Париже?

Теперь старикан умильно глядел на нас, словно мы с Наташей только что закончили его портрет и на коленях у нас лежали измаранные свежей краской ученические этюдники.

— Увы, — сказал я и посмотрел на Наташу. Знал, что Париж — давняя ее мечта.

— Вы часто бываете в Париже? — спросила она, словно была лично знакома с каждым, кто там побывал за последние сто лет.

Старикан погрустнел.

— Когда-то я жил в Париже. Это было сразу после войны. Там я был счастлив… Хотя разве дело в городе? У каждого свой Париж…

— У каждого свой Париж… — повторила Наташа по дороге домой. Мы брели от Босфора в гору, а когда обернулись, то увидели наш Париж. Он раскинулся внизу, древний город на Босфоре. Теперь он был нашим домом, и в нем острых башен минаретов было больше, чем породистых собак или тележек с мороженым…

12

Артекин был похож на гнома. Лицо в бороде. На затылке из мозгов торчит косичка. Но главное — на макушке шляпа. Никто никогда не видел Артекина без шляпы. Говорят, и в постели он был в ней. Как будто скрывал лысину или вылезший кусок арматуры. Ему дарили только шляпы. У него их был миллион.

Еще никто никогда не видел Гнома трезвым. Это не значит, что он постоянно пил. Иногда он не пил. Но за жизнь Артекин выпил столько, что теперь вместо крови в нем текла огнеопасная гремучая смесь.

У Гнома были задумчивые глаза Эйнштейна — бульдога из одноименного фильма. В них клубился дым от кальяна.

Артекин предложил сделать танцевальный номер для новой программы в его баре. Артекин-бар находился в развлекательном комплексе Фондю.

Мы зашли в Фондю обсудить детали.

Гном задерживался.

— Давай, осмотрим бар, — предложил я.

Наташа бывала в Артекин-баре до закрытия на лето и уверенно повела наверх. Поднялись под крышу.

Я подошел к стойке. Пока Артекин-бар был закрыт, здесь, ни разу не убирали, и толстым слоем лежала пыль.

Написал «Наташа». Она дописала: «+Никита =?»

Обнялись и некоторое время стояли, словно за секунду до этого один из нас спас другому жизнь. Или прощались.

Через большую нишу спящего камина под крышу Артекин-бара неслышно проникало время. Оно толчками просачивалось в сердце. И уходило неизвестно куда.

— Почему ты поставила вопрос? — спросил я.

— А разве нет?

Я зачеркнул вопрос.

— Пусть лучше ничего не будет. А то как будто нет твердой почвы под ногами.

— А она есть?

— Есть, — сказал я. — Пока мы вместе.

Наташа, прижалась губами к моим губам.

Губы были родные. Почувствовал, что она дрожит.

— Подожди, — плотно закрыл дверь и придвинул стол.

— Иди ко мне, — крикнула Наташа.

Я снова обнял ее.

— Любимая, — прошептал. — Ты мое солнышко! Ты моя радость и печаль! И оправдание перед всеми, с кем был когда-то безжалостен…

Бережно обживали чужое, чуждое нам пространство, у которого сотни глаз, сотни ушей и тысячи других, неведомых органов чувств. Негде было ни лечь, ни сесть, ни прислониться или просто глубоко вздохнуть — везде толстым слоем лежала пыль. Словно мы оказались на другой планете, где никогда еще не ступала нога человека. Или ступала, но очень маленького, следов которого не было видно.

Она шептала одно лишь слово «Да». Она повторяла его снова и снова, каждый раз по-разному, и в тот момент это было самое главное, самое ласковое слово на земле.

…Потом стояли голыми посреди комнаты. И Наташа рассказывала, что за танец она придумала. Заставила повторить некоторые движения, объяснила, как лучше двигаться, чтобы вписаться в плотное пространство среди столов.

— Давай будем танцевать голыми, — предложил я. — Тогда и репетировать не надо…

И теперь сам пытался доходчиво объяснить ей некоторые движения, стараясь изо всех своих сил и слабостей.

13

— Не знаешь, где Артекин? — спросила Наташа, когда спустились в ресторан.

— Звонил, просил извиниться, — сказал Халюк и влюблено посмотрел на Нику. — Он скоро.

Кожа у Ники белела, как мякоть кокосового ореха. Когда Ника смотрела на мужчину, зрачки ее замирали, как у змеи.

Я заказал рюмку текилы. Здесь я полюбил ее больше русской водки. Хотя русская водка была хорошая. Может, именно поэтому.

— Собираюсь в Москву, — сказал Халюк. — Хочу пожить.

Халюк был богат и любил приезжать в Москву.

— Ну, как он? — я едва заметно кивнул.

— Болтун, — Ника посмотрела на Халюка, и зрачки ее замерли.

— Что же ты с ним?

Улыбнулась.

— Мне его жаль.

— Почему?

— Он стареет. Ему еще только пятьдесят. А как он выглядит? Турецкие мужчины стареют рано.

— А женщины?

Ника снова улыбнулась:

— Меня это не интересует. Лучше скажи, почему ты здесь так долго? Ты так сильно ее любишь?

— Да.

Глаза Ники смотрели, не мигая.

— Странно.

— Что же странно?

— Так не бывает.

— Почему?

— Все мужчины одинаковы, им нужно от женщины только одно, — беззлобно сказала Ника.

— Не все мужчины, и не только одно. Об этом мало кто знает. В том числе и они сами. Пока им не становится очень хорошо с одной.

— Все слова…

Наташа рассказывала Халюку, как мы пытаемся найти квартиру.

— Закажи мне выпить, — сказала Ника.

— Что ты хочешь?

— Не знаю. Решай сам.

— Еще один фруктовый коктейль?

— Да. Только пусть нальют побольше водки…

Ника и Халюк ушли.

Пересели за стол в углу.

Горела свеча. Ее пламя озаряло наши лица. Играла музыка. Она была очень хорошая. Под нее хотелось ходить по канату над пропастью, воевать с ветряными мельницами, низвергать устои… Даже умирать, если когда-нибудь придется.

Глаза у Наташи были зеленые, но иногда вдруг становились желтыми. Как теперь. Они были волшебные. Видя в них свое отражение, маленький желтый Никита чувствовал себя самым большим, самым желтым и поэтому самым счастливым в мире.

Пришел Артекин. Подсел к нам и заказал кофе. Наташа рассказала, каким видит номер.

Задумка понравилась. Денег, что Гном предложил, едва хватило бы, чтобы подарить ему новую шляпу. Но мы согласились.

— Давай сходим куда-нибудь, — предложила Наташа спустя час.

— Куда?

Ее миленькое личико выражало готовность нестись хоть на край света, только бы там играла хорошая музыка, и люди вокруг не оставляли сомнения, что Бог был креативным челом, когда их выпиливал.

Позвонили Жану.

— Я тот, кто вам нужен, — обрадовался он.

У кассы толпились. Жан исчез и через минуту возник, держа четыре входных билета.

Дождались Марусю.

Прошли сквозь позолоченные ворота в высокой каменной стене.

— Вам туда, — охранник указал на мраморную дорожку, подсвеченную разноцветными фонариками.

— Спасибо, Петр,[20] — поклонился я. — Надеюсь, нам уже не придется спускаться?

— Я Мустафа, — обиделся парень и зашуршал списками.

Дорожка вела вглубь леса. Ступали медленно и внимательно, как Колумбы. Или делегаты от общества слепых.

С каждым шагом музыка становилась громче, тени подвижнее.

Вынырнули на поляну.

Лучи метались. Словно охотились на летучих мышей.

Отыскали свободный стол. Сомнительно возник официант. Я даже потрогал его и посмотрел вниз в надежде увидеть какой-нибудь люк или лаз.

Заказали бутылку виски.

Маруся тут же залпом осушила стакан.

— Штрафная, — сказала она. — Вы же встретились раньше.

— Давайте выпьем за то, чтобы мы жили долго, — сказал Жан. — А когда перестанем жить, чтоб сразу умерли. А иначе не правильно! Это, наверное, и есть ад — не жить и в то же время не зажмуриться.

— И чтобы однажды мы встретились в Раю, и пусть это будет дискотека! — воодушевился я.

— И чтобы пропустили по стаканчику райского виски за добрые старые времена, когда мы безжалостно тратили жизнь на поиски мишеней для любви, — воскликнул Жан.

— Давайте выпьем, просто выпьем, — закричала Маруся. — Чтобы виски обожгло наши глотки и согрело душу! Или наоборот…

— Браво, — воскликнул Жан. — Аминь! А теперь — танцевать!

В голове шумело. Казалось, сердце пытается угнаться за музыкой, а ноги и руки существуют сами по себе, независимо от центральной нервной системы, если, конечно, у меня такая есть. Наташа что-то кричала, я не мог расслышать слов, но все равно отвечал. И не слышал собственного голоса. Если бы меня попросили через миг повторить, не смог бы, потому что тут же все забывал, как магнитофон с неисправной магнитной головкой.

В какой-то момент вдруг стало страшно, что потеряю Наташу в толпе. Схватил ее за руку, прижал к груди.

— Не теряйся, — прошептал.

— Что? — крикнула Наташа.

— Не теряйся, пожалуйста!

Она рассмеялась.

— Ты пьяный!

Я поцеловал и выдернул ее из толпы.

— Куда? — спросила она.

— Где тут звери-людоеды и прочие опасности?

— Зачем еще?

— Сразимся! Я готов воевать за тебя со всем светом! Никому не отдам!

Наташа влюблено смотрела на меня.

— Правда, меня так любишь?

— Да.

— А почему?

— Не знаю. Разве можно это знать?

Она рассмеялась.

— Нужно! А впрочем, нет… Зачем знать, за что, если уже…

— Да.

— И мы любим друг друга просто так?

— Конечно!

Ее лицо стало необыкновенно счастливым.

— Как птицы, — прошептала она. — В детстве я мечтала быть ласточкой. Летать высоко-высоко, куда глаза глядят, и жить, где хочется и как хочется.

— Только не забудь настройщика деревьев…

— В смысле?

— Кто-то должен отвечать за шелест листьев! Чтобы деревья помогали певчим петь, а пивчим пить!

— Ах, вот оно что… — Наташа приняла условия игры. — А ты потянешь?

— Если там наливают текилу, то можно попробовать…

— Тогда вступай в должность прямо сейчас!

Я стал дурачиться, обнимать стволы, прижиматься губами к коре, шептать заклинания, выдуманные на ходу. Если бы поблизости в засаде сидели санитары, меня бы приняли…

В ресторане за деревьями, под уютным платаном скромно скулила скрипка. Люди разговаривали одними губами — так показалось после дискотечной «колотушки».

— Наташа, Никита! Так и знала, — обрадовалась Ника.

— О, влюбленные! — приветствовал Халюк.

— Закажи еще водки, — скомандовала она.

Вокруг были одеты, как будто с минуты на минуту в ресторан ожидался Пьер Карден. Мужчины в смурные смокинги, женщины в изысканные занавески с прорезями для рук. Они обращали внимание.

— Смотрят, — шепнула Наташа.

— Пусть.

— Завидуют, — сказала Ника. — Если б вы видели себя со стороны!

— Чему тут завидовать? Джинсы, как джинсы, майки вообще пора менять, — жидко пошутил я.

— Хочешь, Ника, найдем тебе модного парня? — спросила Наташа.

Ника рассмеялась.

— Нет. Люблю старичков! Толстых и с толстыми кошельками.

Мне стало жаль Нику. Но еще больше — Халюка.

— Часто я не могу понять ее, — сказал Халюк.

— Ты преувеличиваешь, дорогой, — кокетливо сказала Ника, водя пальчиком по его ладони. — Я понятна, как стакан.

На площадке у бара парили пары. Ника и Халюк присоединились к ним.

— Хочешь тоже? — спросил я.

— Устала, — виновато сказала Наташа.

— Тогда уйдем…

— А мы искали зверей-людоедов, — похвасталась Наташа в машине.

— Ну и как? — спросил Жан.

— Не нашли.

— Вы невнимательны, — Жан усмехнулся. — Если приглядеться, они на каждом шагу. Осторожней, ребята!

Всю дорогу я обменивался с Жаном бутылкой, словно эстафетной палочкой. Или подзорной трубой в собственные иллюзии.

Когда он унесся в ночь, я подумал: «Нет, определенно, мой седеющий друг скрывает настоящий возраст! Возможно, он еще моложе меня, этот Жан! А виски оставил себе…».

Кто-то как будто заспорил, бранясь, подвывая и пытаясь разрыдаться. Но тут я понял, в чем дело. Наш невидимый мегафонный друг проснулся и возвестил, что мусульманские небеса снова жаждут услышать людские молитвы. Он, конечно, не имел в виду именно меня. Но в тот момент я пожалел, что не знаю ни одной молитвы. И только поднял глаза и махнул в знак приветствия.

Наутро похолодало, и пошел унылый бесконечный дождь. В Стамбуле наступила осень. Получилось, мы отпраздновали столь важное для перелетных птиц и поэтов событие день в день, а это редкость. У человека всегда остается надежда на тепло. Даже когда в прихожей уже подмораживает…

14

Стены лестничных пролетов были идеально белые, ни одной царапины, не говоря уже о надписях губной помадой или зарисовках гвоздем. В человеке из Талды-Кургана или Чебоксар такие стены с непривычки могли вызвать сочувствие. А то желание сменить строй.

Дверь в квартиру была дубовая, с медной ручкой в виде морды не покорившегося судьбе льва. «Как этот лев похож на меня! — подумал я. — Хороший знак!» Так всегда бывает, когда долго что-то ищешь и, наконец, находишь. Начинаешь верить в приметы…

Мы вошли. Здесь тоже были чистые белые стены. Широкие окна делали комнаты более светлыми. Ковровое покрытие привносило уют. Одинокая, видавшая виды табуретка будила тоску по безумному быту времен конспектов, шпаргалок и сакрального секса в студенческой столовой…

Так бывает — одна деталь, и ты летишь вспять. Чтобы вернуться подошел к окну, открыл форточку. Свежий осенний ветер ворвался в дом вместе с запахом дождя и опавших листьев, взлохматил волосы.

Внизу шевелился и шуршал Стамбул.

Черепичные крыши и забитые автомобилями тротуары, шпили минаретов и зеленые холмы, небольшие городские кладбища и соседствующие с ними ресторанчики — все это стало уже родным…

Квартира была, что надо! Глаза Наташи сияли.

Вернулись в кырал-ажанс и познакомились с главным. Старик уточнил сумму. Требовалось выложить за три месяца, плюс залог, плюс проценты агентства. Плюс поручительство — обязательная процедура для иностранцев. Проще было купить проездной и жить в автобусе.

Мы оставили залог.

Вечером узнали, что Наташу утвердили на комершел — телевизионную рекламу. Это самая высокооплачиваемая работа в модельном бизнесе. Наташа скакала по комнате и кричала:

— У нас появятся деньги! Ура! Квартира наша!!!

— Сколько? — спросил я.

— Не сказали.

— Нужно выяснить. Ты не первый день знакома с Денизом. Он может запросто обвести вокруг пальца, и не одного. Знает, что у нас нет ни визы, ни разрешения на работу. Ни противотанкового гранатомета, чтобы разом покончить со всей его богадельней. Мы с тобой беспомощные люди, Наташа! Нас легко обидеть и обмануть.

Наташа позвонила в агентство, объяснила секретарше суть вопроса.

— Они не могут подойти, — после паузы ответила та.

В течение трех часов Наташа безуспешно пыталась дозвониться.

— Такого не может быть! — удивлялась она. — Руководство всегда в агентстве. Хотя бы Шермин. И мобильные не отвечают…

Я ушел искать работу. Когда вернулся, стемнело. В квартире было тихо. Наташа сидела на диване, закутавшись в плед. Поставил чайник.

— Так и не дозвонилась, — сказала Наташа. — Скрываются. Сколько же я получу денег, интересно?

— Когда работа?

— Завтра. В первый день реклама стиральной машины, во второй — посудомоечной. А на третий фотосессия…

— После работы позвони в агентство. Если их опять не окажется, поговори с продюсером. Кстати, вот…

Я положил на стол деньги.

— В пекарне нужен был грузчик. Завтра снова работаю.

— Тебя так легко взяли?

— Нет, конечно! Потребовали трудовую книжку, хотели проверить стаж и все такое, спрашивали, состою ли я в коммунистической партии и не еврейка ли моя мать… Разве ты не знаешь, Наташа, конкурс на грузчиков еще больше, чем на манекенщиков и артистов! Сам турецкий президент, говорят, пытался устроиться, да только у него не вышло.

— Ты весь седой!

— Это мука.

— Идем! Сейчас заблестишь как новенький…

Вода, пенясь от шампуня и моего восторга, заполнила ванну. Нырнул и почувствовал, что все мышцы гудят, словно по ним провели железную дорогу.

— Закрой глаза, — сказала Наташа и плеснула шампунь.

У нее были сильные руки.

Земную гравитацию отключили. Приоткрыл один глаз и сквозь пену заметил, что Наташа в трусиках. Брызги воды дразнили розовые соски. Они стали сосредоточенными. Прицелился и поймал один губами. Кожа у Наташи покрылась мурашками. Блестела от воды и шампуня…

Затащил в ванну.

— Милый! — прошептала она и забралась на меня.

На миг исчез под водой.

— Утопишь! — прохрипел, выныривая, и тут же почувствовал, что не утону, пока Наташа будет вот так на мне, во мне, частью меня.

Мы непобедимы и выживем при любом раскладе. Даже в брюхе кита, на другой планете и, боюсь предположить, где… Потому что, в конце концов, можно дышать дыханьем друг друга…

Запахло паленым.

— Чайник! — заорала Наташа и бросилась на кухню.

Чайник погиб. Другого не было.

— Будем кипятить воду в супнице, — шутливо утешил я. — Всех рано или поздно забывают на огне.

15

Двери пекарни были заперты. У дверей лежала стопка старых газет. Взял первую попавшуюся и стал просматривать. Встречались знакомые слова. Мог уловить смысл отдельных колонок.

Пришел Ахмет, предложил сигарету. Я отказался.

— Ранняя птаха, опередил меня, — сказал Ахмет.

Он приходил первым и растапливал печь.

— Рано лег вчера.

— Как спина? — подмигнул Ахмет.

Его черные, сросшиеся брови зашевелились.

— Болит. Хорошо, когда болят мышцы.

Он открыл пекарню и принялся за работу. Я помог. Пришли остальные.

В воздухе запахло свежим хлебом.

Было интересно, как толстяк, сам похожий на булку, у замаскированных врат в преисподнюю преображается, ласточкой легкомысленно ныряет в огонь, рискуя никогда больше не вернуться назад. Лишь сила и простодушие его помощников, в последний момент хватавших за ноги, спасали его от плачевной участи быть запеченным вместе с тестом.

Я выносил из подвала противни со свежим хлебом и грузил в пикапы на место пустых, что хозяева булочных исправно возвращали. Противень за противень. Как зуб за зуб…

Работал по пояс голый. Иначе невозможно, когда спускаешься в ад.

— Русский, — похлопывали по плечу булочники, белозубо улыбались и шутливо грозили, — хорошо работай!

С огромными плетеными корзинами забегали мальчики-разносчики, брали хлеб и отдавали деньги. Они ходили по квартирам. Такая работа приносила гроши, поэтому они спешили.

Во время перекуров булочники говорили обо мне с хозяином. Кое-что понимал. И наблюдал за ними, стараясь ничего не пропустить, все запомнить. «Однажды вы мне еще пригодитесь, любопытные, беззлобные сплетники! — думал я. — Как десятки, сотни, тысячи других, волей судьбы прошедших через мою жизнь…»

В три часа дня работа кончилась. Заплатили и накормили обедом.

— Заглядывай к нам, — сказал хозяин пекарни. — Ты хорошо работаешь. Буду брать.

Пожали руки. Наши руки были белые и сухие от въевшийся муки.

Вернулся домой, принял душ и позвонил Наташе. Договорились, что зайду за ней.

Зазвонил телефон.

— Вы помните, что через три дня квартира должна быть пуста? — спросила Эсра. — Уборщица наведет порядок. Оставьте ей ключи и заплатите за работу.

— Разумеется, Эсра. Но мы сами собирались…

Эсра повесила трубку.

Позвонил Денизу.

Подошла секретарша.

— Извините, но их нет в агентстве.

— У Дениза могут быть неприятности.

Секретарша внимательно молчала.

— Как появится, пусть сразу позвонит.

Ждать пришлось недолго.

— О чем ты хотел говорить? — холодно спросил Дениз. — Какие неприятности?

— Во-первых, здравствуй, Дениз, — дружелюбно сказал я. — Мы давно не виделись и даже не имели возможности пообщаться по телефону. Все же мы друзья.

— Спасибо, — ответил Дениз. — Дальше.

Он ждал, а я не торопился.

— Речь о гонораре за комершел…

— Мы не знаем, сколько она получит. Что еще?

Вероятно, он держал нас за идиотов.

— Завтра Наташа не выйдет на работу. До свидания, Дениз.

— Подожди! Сейчас попробую выяснить…

— Жду…

Телефон снова зазвонил. Я снял трубку и услышал голос Шермин.

— Все в порядке, — сказала она.

— Сколько?

Шермин назвала цифру.

— Это смешно, — сказал я.

Сумма, названная сестрой Дениза, была неприлично мала. За комершел здесь платили в десять раз больше.

— Это не смешно, — возразила Шермин. — Много людей в Турции не зарабатывает таких денег и за год.

— Когда разбогатею, буду им подкидывать на орехи…

В трубке некоторое время молчали. Наконец Шермин сказала:

— Сумма, которую получит Наташа, такова, хотите вы того или нет. Мы вычли, как со всех, свои 20 %.

— Шермин, завтра Наташа не войдет в кадр, пока сам продюсер не назовет ей сумму перечисленного гонорара за съемку.

— Этого делать нельзя! — взвилась Шермин, словно я собирался отрезать ей палец. — У нас так не принято!

— Привыкайте, суки, русские идут! — пробормотал я и бросил трубку.

Накипело…

Не успел опомниться, как телефон зазвонил опять.

— С вами говорят из киностудии «Альфа-фильм». Мы видели вас в музыкальном клипе певицы Эмель и хотели бы предложить работу.

С трудом сдержался, чтобы тут же не сделать сальто назад, или даже не выпрыгнуть в распахнутую форточку способом фезбери-флоп.[21] Только актер может оценить мое душевное состояние. Столько времени без любимого дела, которым готов заниматься где угодно, с кем угодно и сколько угодно… Хоть бесплатно или доплачивая, в конце концов!

Но слишком много пустых, не вылившихся ни во что разговоров было позади. И слишком много шуток выкидывала судьба, когда начинал преждевременно раздавать автографы. И я сдержался. Только немножко стал выше ростом.

Клип, о котором шла речь, появился на экране несколько дней назад и сразу привлек внимание. Никто из нас — ни Наташа, ни я, ни Маруся — не ожидал, что его увидит вся Турция.

Нас направило крохотное рекламное агентство. Заплатило три копейки — по копейке каждому — и пообещало, что работа займет полчаса. А закинули куда-то под Гель-Гью, продержали до ночи и настаивали, чтобы мы в родной одежде купались в османской грязи Зурбагана, распевая задорную песню Эмель…[22]

По этой причине весь божий день мы вели себя, как будто каждый накануне получил статуэтку Оскара. А Маруся, так даже две. Мы без конца объявляли перекуры, требовали горячий кофе в постель, журили режиссера за «кровожадность» и подсказывали оператору, каким глазом смотреть в объектив. Словом, давали понять, что в России тоже кое-чему учат, а нас троих давно пора знать в лицо…

— Снимаем телевизионный сериал, — сообщила девушка в трубке. — Каждую неделю по серии. Нужна романтическая история любви.

— Правильно сделали, что позвонили, — похвалил я. — Это наш материал.

— Когда мы вас увидим?

— Одну минутку, загляну в расписание на ближайшие полгода…

Шумно зашуршал подвернувшимся журналом.

— Увы, три недели расписаны по минутам.

— Да? — девушка расстроилась.

— Но если прямо сейчас, то, пожалуй… Где вы находитесь?

— А можно завтра в одиннадцать?

— Хорошо, в десять! Только Наталья завтра не сможет.

— Это ничего, — сказала девушка. — Приходите. И возьмите ее фотографии. Познакомитесь с режиссером.

16

Экран монитора был похож на прицел снайпера, увеличенный в несколько раз. Наташа должна была войти точно в перекрестье. Пройти на камеру, фальшиво улыбаясь и произнося фальшивый текст.

Самоубийство с улыбкой.

— Тебе здесь не место, если хочешь быть ни на кого не похож, — мысленно беседовал я с самим собой, стоя за монитором. — Если герой. Если тебя получили не из пробирки, а соскребли с брусчатки, где промаршировала армия Наполеона Бонапарта, и следом — боевые колонны девчонок с Тверской. Если мечтаешь однажды сыграть Гамлета, или, хотя бы, тень отца Гамлета… Не вздумай сниматься в рекламе!!!

— А как же деньги?

— Деньги?! Ну, тогда, конечно, можно…

Наташа была неузнаваема. Ей так замазали лицо, что оно стало белым, как у китайской куклы. Я боялся, что тон посыплется, как штукатурка…

Наташа выходила на крупный план, произносила текст и бросала влюбленный взгляд на стиральную машину, как будто там на самом деле в люльке спал ее собственный младенец. Или я.

После съемок решили отметить предложение киностудии «Альфа-фильм». Сели в автобус, доехали до Бещикташа.[23] Вышли к Босфору.

— Босфор — как Эйфелева башня для Парижа, или как гора Фудзияма для япошек, — шутливо заявил я. — Или как твои желтые глаза. Ужасно хорошо, что здесь есть Босфор. Даже не знаю, что бы мы без него делали.

— Ты бы все равно что-нибудь придумал, — засмеялась Наташа. — Что-нибудь, отчего нам обоим хотелось жить, как сейчас…

За спиной возвышался президентский отель Палас, всем видом давая понять, что останавливающиеся в нем президенты — исключительно великие люди и пребывают здесь с исключительными целями.

Огромные окна были темны. Исключительных дел не было. Президенты спали. Или разъехались…

Зашли в бар Мимоза. Никогда не бывали здесь, хотя часто проходили мимо. Заказали кофе и коньяк.

— На месте ли хозяин, — спросил я официанта после первой рюмки. — Надо поговорить.

Хозяин был невысок, коренаст и немолод. Темные глаза смотрели дружелюбно, правда, исподлобья. «Видимо, долго занимался борьбой, — автоматически отметил я и тут же подумал, — Почему именно борьбой? С таким же успехом он может в течение двадцати лет читать в очках и одновременно поверх очков смотреть телевизор… Или лбом колоть орехи, когда требуется произвести эффект… Или он страстный поклонник Джека Николсона…»

Омер — так его звали — пригласил сесть и предложил сигару.

— Мне очень нравится ваш бар, Омер-бей, — сказал я, свирепо раскуривая сигару. — Каждый раз, когда прихожу в Мимозу, ловлю себя на мысли, что так бы и остался здесь навсегда. Кто занимается таким баром, скорее всего, очень счастливый человек.

Очертил причину визита.

— Раньше работали барменом? — спросил Омер-бей, достал из кармана пиджака маленькую пилку и принялся обрабатывать и без того ухоженные ногти.

Я чуть не взвыл от восторга!

Если бы он положил на стол калькулятор или гроссбух со списками персонала, я бы развернулся и ушел. Хозяин процветающего увеселительного заведения, можно сказать, отец округи, только так и должен отвечать просящему работу бедолаге — с пилочкой в руках!

Захотелось подыграть. Рассказать о своих десяти голодных дочках и неделю не встающей с кройки туберкулезнице-жене. О снесенной ураганом крыше дома. О жестоких притеснениях со стороны армянской общины… А под конец разрыдаться, броситься Омер-бею в ноги и облобызать его ботинки!

Сдержался.

Еще ждал, что меня вот-вот назовут сынком. Что-нибудь типа «Знаешь, сынок…» или «Послушай, сынок…». Было бы здорово, честное слово! Тогда я бы просто влюбился в Омер-бея, а то и взял его фамилию. Но здесь он, к счастью, не дотянул…

— Барменом? Конечно!

— Я возьму вас, для начала, помощником бармена, — сказал Омер-бей, продолжая ритуально ковыряться с ногтями. — Не знаю, правда, подойдут ли наши условия. Сезон лишь начался, и публика ходит плохо.

— Согласен на любые…

Несколько раз до этого пытался устроиться в бар, но меня не брали. Барменов в городе, если построить в ряд, можно было рассчитать на «первый — сто миллионный». А если посадить друг на друга верхом, половина из них уже смешивала бы коктейли на Марсе…

Мимоза был диско-бар. В прошлом кинотеатр.

Вдоль стен стояли диваны и невысокие прозрачные столы, придуманные, видимо, чтобы женщины не распускали руки…

Там, где раньше был экран, разместился диджейский пульт, похожий на пулеметную будку. Рядом еще два бара.

— Работать будете по выходным, два раза в неделю, с одиннадцати до пяти ночи, — сказал Омер-бей. — Плата в воскресенье. Приступайте в пятницу.

— Значит, теперь мне часто придется спать одной? — разочарованно сказала Наташа, когда я вернулся в зал.

— Не грусти, я буду забираться в твои сны…

— А целовать перед уходом?

— Как никого на свете!

— И моя фотография всегда будет с тобой?

— Увеличу и повешу над баром!

Не хотелось напоминать Наташе о квартире. Но не говорить об этом тоже было нельзя. Рассказал о звонке Эсры.

— Что будем делать? — спросила Наташа.

— У нас есть пути для отступления, — осторожно начал я. — На улице не останемся…

— Предлагаешь отказаться от квартиры, что мы с таким трудом нашли?

Это было сказано таким тоном, словно я угрожал ей, по меньшей мере, высылкой из страны. Что сказать? Если бы это было в моей власти, я купил для Наташи дом, дворец, Эйфелеву башню… Окружил роскошью и осыпал драгоценностями. Но я ничего не имел, и мне нечего было отдать, нечем пожертвовать. Хотя Наташе и не требовалось много — крыша над головой, несколько простых предметов для элементарного уюта. И моя рука, чтобы выбираться из ночных кошмаров.

Но это слабо утешало. Я давно не верил, что «рай с милым в шалаше» может длиться вечно. Тут даже слоники не помогут, хоть расставь по дюжине в каждом углу.[24] Лучше поскорее заменить шалаш хотя бы на четыре стены с водопроводом, канализацией и центральным отоплением. Чтобы не подвергать рай слишком большим испытаниям.

— Давай еще раз попробуем найти выход, — сказал я.

17

У двери управляющего стояло несколько пар обуви. В квартире были гости.

— Может, зайдем позже? — засомневалась Наташа.

— Нет. Решили — надо идти, — сказал я и нажал кнопку звонка.

Дверь открыла жена, в белом платке и расшитом разноцветными нитками национальном турецком халате, похожем на мормышку для кита. Улыбнулась, узнав нас.

Управляющий сидел за столом. На столе стояла пустая чайная посуда и остатки печенья в вазочке из тонкого белоснежного фарфора. На диване сидели гости, несколько мужчин. Они замолчали, когда увидели нас. И принялись разглядывать. Я тоже стал смотреть на них, словно они были заскорузлыми экспонатами скромного краеведческого музея в каком-нибудь Мухосранске, где я оказался случайно, путешествуя из Парижа в Улан-Батор. Я так делал, когда вдруг выяснялось, что кто-то поблизости ни разу не видел Белого человека и уж тем более Женщину Белого человека. Это подействовало. Гости отвели глаза и стали перешептываться.

— У нас к вам дело, — сказала Наташа.

Вышли на кухню.

— Очень хорошо, что пришли, — сказал управляющий, выслушав нас. — В доме завтра освобождается квартира. Небольшая, всего одна спальня и холл. Но уютная и недорогая.

— Когда можно взглянуть?

— Хозяйка сейчас дома. Вернее, бывшая хозяйка.

Обошли дом и остановились перед дверью. Управляющий уверенно нажал кнопку звонка. Из-за двери послышался молодой женский голос.

— Что она говорит? — тревожно спросила Наташа.

— Интересуется, какого лешего нам здесь надо, на ночь глядя, — добродушно ответил я.

— Знакомьтесь, — сказал управляющий, — это Айлин, а это Никита и Наталья. Разберетесь без меня?

Айлин была хорошенькой ровесницей Наташи. Она показывала квартиру, как если бы это был Эрмитаж или мемориальный домик в Шушенском.[25] Несмотря на беспорядок, вызванный переездом, было уютно. Холл перегораживала ширма, образуя небольшой кабинет. В оставшемся пространстве стояли журнальный стол, угловой диванчик — как я не люблю такие диванчики, придуманные словно специально, чтобы ты не мог остаться на ночь! — кресло и стойка с аппаратурой. Были спальня, кухня и ванная.

— Почему переезжаешь? — спросила Наташа, сразу же влюбившаяся в квартиру.

— Нашла дуплекс — две квартиры одна над другой, как бы одна двухэтажная квартира. Мы с подругой давно искали. В самом центре города, на Нишанташе.[26]

— А где живут твои родители? — поинтересовалась Наташа. В последнее время она часто вспоминала маму и потихоньку тосковала.

— В Лондоне, — махнула рукой Айлин, словно это было через дорогу. — А вы были в Лондоне?

Нет, мы не бывали там. Но мы, конечно, относились к породе странников, не держащихся за угол дома, в котором нас назвали нашими именами, подтолкнули к окну и сказали: «Это солнце, это небо, это земля. А это дорога. Идите…» И Лондон наверняка значился в маршрутных листах, начертанных у нас на ладонях.

Подумав об этом, я сходил домой и принес бутылку вина. Айлин поставила на журнальный столик бокалы, еще не упакованные для переезда. Она была из наших — паковала такие вещи в последнюю очередь.

— Вот было бы здорово, если бы вы въехали в эту квартиру! — загорелась Айлин.

— Нам хотелось бы остаться здесь, — сказала Наташа. — Управляющий не возьмет залога…

— Вам надо будет купить номер телефона, — сказала Айлин. — Я перенесу свой номер в новую квартиру.

— Купим, обязательно. Без телефона никак нельзя, — сказала Наташа.

— Я помогу. Съездим на телефонный узел вместе.

Айлин работала помощником администратора в гостинице Шератон. Для девушки ее возраста она получала хорошие деньги, могла себе позволить машину и регулярные вылазки в Анталию.

— Два месяца жили бок о бок и ни разу не встретились, — удивилась Наташа.

— Я затворница, — сказала Айлин. — Большие компании не собираю. На работу встаю рано, возвращаюсь поздно. И вход у меня отдельный. Со мной трудно пересечься.

«Да, живет иной человек в одиночестве всю жизнь, выпрашивает у Бога немножко радости, — подумал я. — А Немножко Радости не собирает большие компании, на работу встает рано, возвращается поздно, и наслаждается отдельным входом в квартиру… Как трудно людям найти друг друга!»

За окном пошел дождь. Было слышно, как он шуршит по стенам, ручьями журчит к мечети. Посидели молча, прислушиваясь к шелесту дождя. Вдруг показалось, что в этой квартире мы давно живем втроем. И нам хорошо вместе. Может, потому, что Айлин чем-то неуловимо похожа на Наташу. И при этом совершенно не похожа на нее. И я мог бы в какой-то момент чуть не ошибиться. Но все же не ошибся.

Шли домой под дождем. От дверей до дверей было метров двадцать. Но мы промокли. Захмелели, хотя выпили совсем чуть-чуть. Нам было весело. Впервые за последние недели.

В спальне на кровати лежала кошка. Залезла через открытое окно. Я запустил в кошку мокрой тапочкой. Мы с Наташей терпеть не могли кошек. За лицемерие и вероломство. И за то, что они не любили собак. Кошка пулей вылетела из комнаты. Как будто весь вечер до нашего прихода только и занималась, что репетировала.

Завалились на кровать. Я стал целовать Наташу. Было холодно. Зарылись в одеяло. Показалось, еще мгновение, и превратимся в сиамских близнецов. Но тут же я подумал, что мы давно уже сиамские близнецы. И у нас одно большое сердце на двоих. И вообще все общее. Словно мы с Наташей работали экспонатами в анатомическом музее, демонстрируя единство многообразия. Только соединительной тканью служил воздух, насыщенный нашими улыбками…

Не смотрели на часы. А когда взглянули, стрелки показывали три. Спать не хотелось. Пошел на кухню и приготовил яичницу. С луком, помидорами, сыром и сосисками. Пока готовил, Наташа сидела в ванной. Принес поднос с яичницей и двумя стаканами вишневого сока, залез в горячую пенистую воду и расположил поднос между нами. Ели яичницу из сковородки, макая в нее хлеб, и запивая соком.

…Проснулся оттого, что вода остыла и стало холодно. Взял два больших махровых полотенца. Одним вытерся сам, в другое завернул Наташу. Она улыбалась во сне. Отнес в спальню и уложил в постель. Она свернулась калачиком. Я ее очень любил и старался не разбудить.

Мир устроен просто. Непреодолимым кажется лишь то, что не можешь перешагнуть. Но стоит занести ногу над пропастью, или положить через нее соломинку, как жизнь преображается.

Воздух вокруг наполняется шелестом крыльев!

18

Проснулись счастливыми. С управляющим договорились, что к вечеру, когда Айлин съедет, он отдаст ключи. И можем заплатить всего за два месяца.

Перед выходом было немного времени, и мы складывали вещи. Их было мало. Пока собирались, прикидывали, что купить в новую квартиру. Там не оставалось ни мебели, ни посуды, ни черта лысого — это все принадлежало Айлин.

Вышли из дома и сели в такси. Вскоре можно было выйти и идти пешком — скорости пешехода и автомобиля сравнялись. Вылезать не хотелось.

В начале Шишли[27] я сошел.

Поднял воротник и зашагал в направлении павильона.

Пахло горелой резиной. Это был фабричный квартал. Из вентиляционных отверстий в серых стенах цехов вырывался желтый пар. У проходных толпились люди.

Показал листок с адресом мальчику-разносчику чая. Он держал широкий медный поднос со стаканчиками, похожими на колбы электрических ламп. Мальчик говорил одними губами. Немой.

Через два дома вошли в большой гараж. Там стояло два запыленных доисторических автомобиля. К ним, судя по всему, давно не прикасалась рука человека. Если, конечно, она же не покрывала их пылью.

Поднялись на второй этаж.

За журнальным столиком сидел Саадык. Он разговаривал по телефону. Саадык работал вторым режиссером. Мальчик-разносчик оставил несколько стаканчиков, взял деньги и ушел.

Саадык протянул руку, продолжая разговор на турецком. Я сел и стал прислушиваться, пытаясь разобрать, о чем идет речь. Но Саадык говорил слишком быстро, и я ничего не понял. Он закончил и спросил по-английски, как дела.

— Хорошо, — ответил я и вдруг подумал, а что, если затянуть сейчас перед этим интеллигентным человеком монолог минут на сорок, как у меня идут дела, раз уж он спросил. Но я еще пока плохо знал Саадыка и не стал так шутить.

Саадык провел меня через маленькое кафе, где сидела массовка и незанятые актеры, в павильон, к бару.

— Мы его специально построили для съемок, — похвастался Саадык.

— Хороший бар, — похвалил я и погладил стойку. Так обычно делают в гостях, при знакомстве с детьми и собаками. Гладят, чтобы доставить хозяевам удовольствие.

Это был как бы киношный бар. На стенах висели в рамочках фотографии известных всему миру актеров, сценки из фильмов, какие-то кинограмоты и кинодипломы. Вдоль стен стояли столы, а сам бар находился в центре. Пахло краской, лаком и работой. Глаза немного пощипывало.

— Это потому, что мы доделали декорацию позавчера, — сказал Саадык. — Привыкай.

Я только занялся этим, как в помещение ретиво вкатился невысокий шарообразный человек с отекшим бледным ядром для боулинга на месте головы. Быстрые, все замечающие глазки сидели глубоко и были похожи на жерла двух пистолетов, спрятанных там, где мозг. Пистолеты уставились на меня. Стало не очень приятно.

— Тот самый Никита, — представил Саадык. — А это Тунч, режиссер.

— Есть фото? — спросил Тунч.

Я протянул конверт.

Тунч разложил фотографии. В основном это были Наташины снимки — ее фотографировали чаще.

— Чок гюзель, — бормотал Тунч, возясь с нашими бумажными лицами. — Очень хорошо.

Он еще что-то проговорил Саадыку и ушел.

— Вас взяли, — сказал Саадык. — Обоих. Теперь наш сценарист напишет историю. Конечно, Наташа тоже должна появиться, чтобы познакомиться с Тунч-беем.

— Конечно, — сказал я.

— Это будет любовная история, — продолжал Саадык, присев на тумбу возле стойки. — Нам не хватает в сериале любви. Герои много разговаривают, мало двигаются, иногда поют и совершенно не страдают. Пришло время заняться этим.

— Мы к этому готовы, — поспешно ответил я.

Из коридора послышался шум голосов, и в павильон стали заходить актеры. Саадык представил нас. Они разглядывали меня. До этого актеры репетировали в отдельной комнате, где я еще не был.

— Покрутись здесь, — сказал Саадык. — Посмотри, как мы снимаем.

Я проводил Саадыка до дверей, а потом набрал номер «Платформы». Там попросили подождать. Наконец Наташа подошла.

— Все хорошо! — торопливо сказала она. — С деньгами разобрались. В агентстве ошиблись — сумма получилась на порядок больше.

— Еще бы! У меня тоже хорошо. А теперь еще лучше…

Воодушевленный Наташиным сообщением, зашел в кафе для актеров. Взял чашку кофе, сел за пустой стол.

Кофе был горячий и крепкий.

Ждал, пока остынет, листал пестрые стамбульские газеты и потихоньку разглядывал сидевших за соседними столами.

Преимущественно были девушки. Они производили впечатление единого коллектива. Словно учились в одном классе, или на одном факультете. Или играли в одной команде. Или вместе нюхали кокаин…

Четыре ничего.

Когда отложил газету и взялся за кофе, одна из них посмотрела. Не отвел взгляда.

Так мы смотрели друг на друга какое-то время. Возможно, даже несколько часов…

Пришло время обедать.

Ел за одним столом с актерами. Заметив, с каким удовольствием грызу яблоко, они стали предлагать. Сгрыз еще два до горячего, и одно после.

Актеры были немолоды. У них были крепкие лица гонцов, привыкших приносить известия о победах. Делали паузы даже после просьбы передать солонку. Сказывалась привычка к аплодисментам. И играли, как предлагали яблоки — от всей души, но чтобы в ложах тоже услышали.

После обеда я ушел.

Надо было забрать залог из кырал-ажанс.

С утра не дозвонился.

Чтобы снова позвонить в кырал-ажанс зашел к фотографу Гюнгеру.

Гюнгер светился. Прямо хоть свет не зажигай, или прикуривай от него.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил он.

Что бы это значило?

Гюнгер был скуп. Прилично зарабатывая, он редко угощал, ездил на велосипеде и читал вчерашние газеты, что подбирал у мусорных баков…

Гюнгер был похож на свой нос. А нос у Гюнгера был похож на его имя — большая буква «Г».

Несколько раз делали с ним фоторекламу для небольших магазинов. И несколько раз он пытался надуть. Но Гюнгер был другом, а друзьям до поры прощаешь. Хотя и не забываешь…

— Пожалуй, пообедаю у тебя, — как ни в чем не бывало сказал я. — Значит так, мне, пожалуйста… Гюнгер, у тебя есть чем записать, а то ты не запомнишь?

На лице Гюнгера как будто раздавили красный фломастер.

— Ладно, ладно, Гюнгер! — поспешил успокоить, чтобы не дошло до инфаркта. — Мне кофе и больше ничего…

Пока он делал кофе снова набрал кырал-ажанс. Наконец-то!

— Хочу забрать залог. Когда подойти? Завтра позвонить? А в чем дело?

Бросили трубку.

Ладно…

Из соседней комнаты выглянула девушка-турчанка. Она была в коротком халатике на голое тело и очень смущалась.

— Гюнгер, мне надо в ванну!

Я попрощался и ушел. Когда еще моему другу так подфартит…

19

Айлин переехала.

Но ее квартира осталась пуста.

Арендную плату подняли в два раза.

Управляющий оправдывался глядя в пол.

— Это не моя вина. Хозяин дома решил увеличить ренту. Инфляция. Все дорожает.

— Но цены на жилье здесь обычно поднимают с нового года, — возразил я. — Нельзя ли поговорить с этим хозяином, чтобы оставил прежнюю плату хотя бы еще на два месяца?

Управляющий хрустел пальцами и грустил, как пустой огнетушитель в разгар пожара. Хотя вряд ли он был на нашей стороне. На его месте, я бы не был. Его зарплата наверняка складывалась из процента от арендной платы жильцов.

Дома Наташа заплакала.

В углу были свалены вещи, готовые к переезду и к борьбе. Два чемодана, большая спортивная сумка и несколько полиэтиленовых пакетов.

— Не хочу к Жале, — сказала Наташа. — Вздорная, избалованная, маленькая и неуютная! Что она, что ее квартира…

— Можно только ночевать, а все остальное время проводить в городе. Или купим снотворного и она проспит месячишко-другой, пока не найдем выход.

— Все равно не хочу.

— Значит, завтра переедем в отель. Пока ты будешь работать, что-нибудь подыщу.

— Знаешь, давай немного выпьем, — предложила Наташа. — За последний вечер здесь. Это была наша первая квартира в Стамбуле. Она была к нам добра, и мы любили ее, правда?

Сходил в магазин и принес бутылку «Якута». С грустью подумал: «С завтрашнего дня эта лирическая тропа начнет зарастать…»

Вдруг проснулась злость.

— Знаешь, что, — крикнул, вскочив с дивана. — Мы им всем еще покажем. Давай не терять времени и репетировать.

— Сейчас? — удивилась Наташа.

— Да, а когда же? Время уходит.

— Но я устала…

— Хорошо, тогда буду один! А ты показывай, если что не так.

Наташа включила музыку.

Скинул тапочки и стал танцевать. Сперва был немножко зажат и чувствовал себя как молодой гиппопотам, переходящий по тонюсенькой жердочке через грязную лужу на глазах у всей саванны. Но через минуту музыка увлекла.

Я танцевал без передышки. Это было нелегко. Но казалось, что в этот момент все наши враги, весь мир, не желающий нам помогать, смотрят, как я радостно и зло отбиваю ногами ритм своего сопротивления…

Наташа удивленно смотрела. По мере того, как я двигался, взгляд менялся. В Наташиных чувствах ко мне появлялось что-то новое, еще одна едва уловимая краска. И имя ей — тревога.

20

Переехали в отель.

О плате пришлось поторговаться.

— В Стамбуле теперь сложно, — сказала хозяйка отеля Ферда. — Все дорожает. Нужно зарабатывать кучу денег, чтобы выжить.

— Нам грех жаловаться, — беспечно заявил я. — Но, как говорят в России, копейка рубль бережет…

— Я сделаю скидку, — сказала Ферда.

— Это правильно. Летний сезон прошел, и наплыв туристов спал. Отели стоят пустые. Многие готовы принимать у себя практически даром. Но у вас так уютно…

— Да, но вы предлагаете платить слишком мало…

— Да, но у вас нет тренажерного зала…

— Зато здесь парк…

— Зато мы хорошие люди. И не будем водить гостей…

— Отчего же? Водите на здоровье. Мы всем рады.

— Значит, к вашим постояльцам постоянно ходят?

— Нет, но даже если да, внизу ресторан, где можно принять гостей… А у вас есть вид на жительство?

— Да, но даже если нет, у нас наличные и не нужен чек…

— Кстати, по вечерам живая музыка…

— Кстати, как со звукопроводимостью? Дело в том, что моя жена с трудом засыпает…

В конце концов сошлись.

Поздним вечером собирался в бар на работу. На душе скребли кошки. Я чувствовал, как они растут и каждую минуту норовят превратиться в саблезубых тигров.

В одиннадцать в баре было пусто. Дискотека начиналась в полночь. Мне выдали одежду. Черная водолазка, черные лосины с причудливым узором, высокие черные ботинки на толстой подошве и черный длинный фартук. Не хватало еще котелка в виде гробика…

Слева на груди к фартуку были пришиты кусок льда и трубочка для коктейлей. Лед не таял, а сквозь трубочку невозможно было ни пить, ни плеваться. Везде обман!

Переоделся и встал за стойку главного бара напротив сцены.

— Работал раньше барменом? — строго спросил Тунч, словно речь шла о приюте для бездомных собак. — Тогда слушай. Бар — это корабль. Его надо знать, как свои пять пальцев. Или сколько их там у русских? Не торопись. Если попытаешься узнать сразу — запутаешься.

Тунч повернулся к полкам, заполненным бутылками.

— Все эти напитки жаждут быть выпитыми! — продолжал он. — Не иди у них на поводу. Экономь.

Здесь около ста бутылок. Но в баре может быть и больше. Выучи для начала три-пять рецептов. Только не путай, где какая бутылка — знай места назубок. Ошибка в ингредиентах может вызвать судорогу.

Чаевые мы складываем в этот ящик и делим поровну после работы. Вопросы?

— Если заказали судорогу, в каких пропорциях и что наливать?

Тунч задумался. Наконец до него дошло. Он выплюнул аршин и превратился в нормального парня.

— Тогда обращайся ко мне, — рассмеялся он, хлопнув меня по плечу. — А пока порежь морковь. Орехи и морковь подаются у нас бесплатно, не забудь.

Тунч показал, как резать морковь. Еще бы он показал, как обращаться с рюмкой! Чтобы я мог научить клиента, если вдруг окажется, что он не знает…

За главной стойкой нас было трое — Тунч, Нисо и я. Нисо пришел последним. Он показал, как делается коктейль «Секс-сандвич».

— Почему такое название? — насторожился я. — Он повышает потенцию? Или стимулирует аппетит?

Нисо пожал плечами.

— Возможно. Как-то не приходило в голову. Знаю только, что все коктейли, в названии которых присутствует «секс», необычайно крепкие. Ну как?

Сразу было трудно понять, нравится мне «Секс-сандвич» или нет — девушек поблизости не было. И сандвичей тоже. Но для Нисо было важно, чтобы коктейль понравился.

— Всем коктейлям коктейль! — я щедро прищелкнул языком. — Где научился?

— На юге, — ответил Нисо. — Летом подрабатываю барменом в Анталии. Здесь все бармены работают летом у моря. В Анталии, Бодруме, Кушадесе… Если хочешь, можем на следующий год поехать вместе.

— Не знаю, пробуду ли здесь так долго.

— Мы поедем в апреле договариваться. Чтобы с мая работать.

В баре заиграла музыка, стали собираться люди. Зажглись лампочки над баром, и мы оказались как на витрине. Или в аквариуме, который вместо воды заполнили музыкой и винными парами.

Я старался выполнять подсобную работу — тщательно мыл стаканы, чистил и резал морковь, рассыпал в блюдечки орехи. За всю свою жизнь не нарезал моркови столько, сколько за одну эту ночь! И не схрумкал столько халявных орехов!

Принимать заказы я боялся. Словно могли заказать не коктейль, а, по меньшей мере, изнасилование чьей-нибудь любимой собачки! В ту ночь я не принял ни одного заказа! В самых крайних случаях, когда отступать было некуда, и клиенту удавалось поймать мой дикий взгляд загнанного орангутана, притворялся отлитым из воска дальним родственником мадам Тюссо.

— Ничего, — сказал Тунч, похлопывая по плечу. — В первый раз всегда так. Потом не сможешь жить без этих бутылок, без перезвона бокалов и своей власти — делать людей веселыми и забавными.

«И так не могу без этого жить, — подумал я. — Только все равно хочется залезть под стойку».

Тунч работал барменом пять лет. Он был профи, что постоянно демонстрировал, легко жонглируя бутылками, если не был занят с клиентом. Эта серьезность мне понравилась.

К стойке подошел Омер-бей. Попросил налить виски.

— Как первая ночь? — ласково спросил он. — Сегодня хороший вечер, много посетителей. Тебе повезло.

— Да. Чувствую себя ужасно счастливым…

В два Тунч позвал наверх, в ресторан. Работала только кухня — готовила для персонала. Повар-албанец, прозванный почему-то Ганнибалом, налил нам по тарелке кукурузного супа. Суп был густой и пах божественно!

— Ты хороший повар, Ганнибал, — сказал я. — Никогда не ел такого вкусного кукурузного супа.

По правде говоря, я ел кукурузный суп только в армии. Но там кукуруза была похожа на вопль голубого павлина во время запора.

— Я еще умею готовить борщ, — сказал Ганнибал.

— Здорово! Обязательно приготовь его в следующий раз. Страшно соскучился по борщу.

Когда мы спустились вниз, Нисо сделал коктейль. Он налил тридцать капель кофейного ликера, столько же молочного и сверху — водку. Каждый из напитков он вливал осторожно, чтобы не смешались. Зажег спичку и стал разогревать рюмку, медленно поворачивая. Наконец, водка вспыхнула нежно-голубым пламенем.

— Если на таком горят в аду, — заметил я, — там не так уж плохо.

— Пожалуйста, — Нисо подал рюмку лысому посетителю у стойки. Тот с благоговением глядел на пламя, как оборотни на салют. Его толстые пальцы робко прикоснулись к рюмке. Убедившись, что она не горячая, Лысый поднял ее и поднес ко рту. Но в последний момент включил стоп-кран. Хмельные глазки с недоумением посмотрели сквозь узкие прорези заметно покрасневших век. Я с любовью наблюдал за ним.

— Не обращайте на пламя внимание и глотайте залпом, — сказал Нисо, словно читал лекцию по борьбе с глистами. — Можете задуть, если боитесь. Только быстрее решайте, пока рюмка не нагрелась.

— Глотать? — недоверчиво проговорил Лысый. — Может, взять трубочку?

— Возьмите, если себя не уважаете…

— А ну-ка давай ты! — Лысый отодвинул рюмку и коварно прищурился. В его ситуации это означало совсем зажмурить глаза. — За мой счет, разумеется.

Нисо как будто только этого и ждал. Он ловким движением опрокинул в себя рюмку.

— Здорово, — сказал Тунч, похлопав Нисо по спине. Нисо был доволен. Он победоносно смотрел на Лысого.

— Повторить?

Лысый кивнул и уперся локтями в стойку.

— Послушай, парень, — сказал он, — а это не вредно?

— Не вреднее всего остального, что мы делаем по ночам, — бодро откликнулся Нисо.

— Ну что, запомнил? — спросил он, обращаясь ко мне, когда закончил вторую рюмку.

— Да. Не вреднее всего остального…

После трех посетители стали расходиться. К половине пятого на танцевальной площадке остались три ненадежных фигуры. Они напоминали усталых матросов на раскачавшейся палубе. Или футболистов, играющих в футбол без мяча…

21

Днем позвонила Маруся.

— Пойдете на Визон-шоу? — спросила она. — У меня есть лишние пригласительные.

В назначенное время стояли среди белоснежных мраморных колонн в фойе Конрад-отеля. Элегантно одетые пары проходили мимо по ковровой дорожке. Я был в майке и джинсах. Наташа тоже оделась скромно.

— По-моему, мы не угадали дресс-код, — сказала она, когда мимо продефилировала очередная пара — самец в смокинге, самка в черном платье, украшенном сверкающими драгоценностями.

— Не знаю, как ты, а для меня всегда невероятно сложно из своих ста пятидесяти трех с половиной фраков выбрать подходящий к конкретному случаю, — сказал я.

— Вот вы где! — крикнула Маруся, появляясь из-за колонны. — Я забыла предупредить, здесь два входа. Идемте. Мурат торопится.

Мурат был новым увлечением Маруси. Она жила теперь у него, они везде появлялись вместе.

Мы прошли по коридору, по которому до нас проходили все эти платья и фраки, и я чуть не задохнулся от запаха духов.

Маруся была одета просто. Это успокоило. Вообще со мной что-то происходило. Раньше никогда бы не переживал, что меня нельзя вот так взять и сразу, не помыв, не переодев, и не перекрестив на дорожку, поместить на обложку «Вог» или «Мари Клер». Подумаешь! Но теперь внимательно глядел по сторонам и невольно ускорял шаги, проходя мимо враждебных фраков и смокингов.

В зал не пускали.

Публика толпилась в фойе.

На широких столах стояли сотни рюмок с мартини. Фирма-дистрибьютор этого напитка в Турции была одним из спонсоров шоу.

Другая фирма-спонсор производила шоколад. Поэтому столы рядом были завалены шоколадом.

Третьим спонсором был парфюмерный концерн. Слава богу, он не разливал духи по рюмкам, как мартини! Но тоже в грязь лицом не ударил. Три высокие девушки радушно раздавали крохотные розовые коробочки с духами и чулки. Наташа и Маруся не растерялись и набрали по целому чемодану.

Мы подошли к столу с мартини, быстро хлопнули по рюмке и взяли еще.

— Хорошо жить с турчаками, — сказала Маруся, облизываясь. — Весело и хлебно.

— Справедливое замечание, — сказал я, допивая третью рюмку и берясь за четвертую. Мне хотелось быть пьяным, несмотря на то, что ночью ждала работа.

Открыли двери в зал.

Люди быстро занимали места.

Было много знакомых.

Мы кивали направо и налево, словно делали гимнастику для шеи.

— Ну что, какие новости?

К нам подходил Дениз. С ним под руку шла Шермин. На лице ее застыла улыбка силача, в лучах славы пытающего стальной прут.

— Все хорошо, — сказал я, пожимая мягкую руку.

— Сегодня праздник, — сказал Дениз. — Пять моих моделей участвуют в конкурсе мужчин.

— Поздравляем, — сказала Наташа.

— Рано поздравлять. Конкурс еще впереди.

— Дай бог им удачи!

Дениз и Шермин отправились к подиуму. У них были места в первом ряду.

Музыка смолкла. И заиграла вновь, громко-громко.

Яркие прожекторы осветили подиум.

С грохотом выехал сверкающий «Харли Девидсон».

Шоу началось!

Из-за кулис появлялись манекенщики и манекенщицы. Их движения были отточены и точны, как удары матерых бильярдистов.

Когда на подиум выходил Мурат, Маруся превращалась в безумный рупор восторга.

Лица женщин в зале отражали желание жить широко. Негромко переговариваясь, они старались не смотреть друг на друга, чтобы не зацепиться наклеенными ресницами.

Мужчины были розовощеки и самодовольны, как хурма. Черные напомаженные волосы лоснились. Издали казалось, что это паюсная икра.

Кое-кто держал в руках блокноты.

Было много профессиональных моделей, одетых, словно только что их соскоблили с глянцевых желтых обложек.

Толпа фотографов облепила подиум. Они ползали тут и там, словно им платили в зависимости от степени истертости локтей и коленей.

— Здорово! — восторженно сказала Наташа. — Неужели это не сон?

Я взглянул на нее. Наташа заворожено смотрела туда, где разворачивалось шикарное действо, парад моды. Губы приоткрылись. Глаза сияли. Такой возбужденной я давно не видел Наташу.

Я понимал, что происходившее на подиуме и реальная жизнь — как небо и земля. И что мир моды и рекламы — это мир иллюзий, без которых людям было бы намного труднее продираться сквозь серость повседневного существования. Но все равно испытывал что-то похожее на ревность. Наташа теперь была не со мной, а где-то там, на сцене и за сценой. А возможно и еще дальше.

Показ осенне-зимней коллекции плавно перетек в конкурс «Мужчина года».

На подиум стали выходить крепкие, раздетые до пояса ребята, похожие на сны созревающих четырнадцатилетних девочек, как я себе это представлял. Они улыбались, поигрывали мускулами и бросали в зал нежные взгляды голодных самцов американских бизонов. Эти парни были олицетворением мужественности и родительской добросовестности. Я не страдал комплексом неполноценности. Но, откровенно говоря, мне до них было, как до Эвереста. А то и до Луны.

В это время жюри решало, кому отдать предпочтение.

Наконец, музыка смолкла. К микрофону вышел маленький лысый человек. Среди могучих красавцев он производил впечатление карлика или стриженого малыша.

Малыш по-английски поздравил публику с величайшим торжеством и, смакуя каждую букву, назвал имя победителя, Мистера Турции этого года. Зал взорвался овациями.

— Лысый — это и есть Питер, постановщик шоу, — крикнула Маруся. — Сволочи!

— Почему? — удивилась Наташа.

— Да потому, что нет никакой справедливости!

— В чем дело? — спросил я. — Чем тебе не нравятся все эти милые люди?

— Они выбрали любовника Питера, понимаете? Уж я-то знаю, поверьте. Этот мальчик мне сам рассказывал, как Дениз познакомил его с Питером.

— Ну и что?

— А то, что в постели он никакой…

Маруся вдруг замолчала, сообразив, что сболтнула лишнее.

— Но здесь же не за это призы раздают, моя дорогая, — сказал я. — Иначе я бы тоже участвовал…

— Кто никакой, Мистер или Питер? — набросилась Наташа, отмахнувшись от меня. — Ты что, спала с кем-то из них?

— Вот именно, что спала, — нахмурилась Маруся. — Спала и больше ничего. И ты скажешь тоже — с Питером! Что я, совсем себя не уважаю, чтобы ложиться со всякими лысыми коротконогими обезьянами?

— Вот это да! — почти обрадовалась Наташа. — Ну, расскажи нам, расскажи, пожалуйста!

— Тут и рассказывать нечего. Ты что, маленькая? Сама знаешь. И вообще, дело не в этом. Жюри куплено!

Участники конкурса переоделись и вышли на подиум в элегантных костюмах.

— Все-таки мужчины у них работают здорово! — сказала Наташа. — Высший класс, правда?

— Ну, смотря кто и где…, — гнула свою линию Маруся.

— Неплохо работают, — согласился я.

Питер повесил через плечо победителя красную ленту. Мужчина минувшего года по имени Гекан подарил преемнику огромный букет роз. Это была символическая эстафетная палочка мужской красоты. Сказано двусмысленно, но, если верить Марусе, небезосновательно.

Зрители стали расходиться. Праздник завершился.

— Мы не уходим, — заявила Маруся. — Мурат обещал провести на банкет.

— Это он тебя, наверное, собирался провести, — сказал я. — А мы с Наташей не имеем к этому никакого отношения.

Не хотелось идти туда.

— Имеете, — сказала Маруся. — И вы, и я — мы же модели. Значит это и наш праздник, и пусть найдется кто-нибудь, кто станет это отрицать. Тогда я первая не пойду.

«Тогда ты просто превратишь его в котлету и устроишь по этому поводу самостоятельный коктейль!» — подумал я, восхищаясь Марусиным талантом говорить убедительно.

Мы отправились в банкетный зал. Никто нас не остановил и не попросил предъявить приглашение.

Столы ломились! Сотни сортов сыра и колбас, невероятное разнообразие салатов и горячих закусок, всевозможные морские сволочи, в том числе и копченые лобстеры величиной с оленя, горы замысловатых сладостей, среди которых одних фруктовых тортов штук, я не знаю, сколько. Мы подсуетились и набрали в общей сложности двенадцать больших тарелок. Всего понемногу, чтобы не переесть.

— Идите сюда! — крикнул Дениз.

Он стоял у самого большого стола. Вокруг толпились модели.

— Ну, что скажете? — торжествуя, спросил он, когда мы подошли.

— Поздравляем, Дениз, — сказала Наташа. — От всей души. А где герой?

— О, ему теперь не до нас! — засмеялся Дениз. — Пожинает лавры.

Мы посмотрели, куда указал Дениз.

В окружении толпы стоял Кудрет — новый Мужчина года, Мистер Турция. Его фотографировали, у него брали интервью, с ним договаривались о работе. Рядом с Кудретом, держа его под руку, вероятно, чтобы он не улетел от счастья, стоял Питер. Питер сдержанно улыбался, подставляя морщинистое личико под великодушные лучи чужой славы.

— А что я говорил? — не унимался Дениз. — Разве я не говорил вам?

К Денизу протянулись руки с бокалами.

— Давайте выпьем за красоту! — торжественно сказал Дениз. — За то, чтобы все мы, люди моды, понимали в ней толк и умели отличать подлинную красоту от фальшивок.

— Ты же первый облажаешься, — пробормотала Маруся. Ее доброе девичье сердце вступило в единоборство с алкоголем и опрометчивым неприсутствием Мурата.

Наташа обняла Марусю.

— Что ты злишься? — ласково спросила она, словно мама или ведущая телепрограммы «Ребятам о зверятах». — Все будет хорошо. Разве может быть иначе?

Как на грех подошел Юсуф, да еще с девушкой. Да еще девушка оказалась хорошенькая. А улыбка, так просто Голливуд!

— Что, резвитесь, птички? — весело спросил он. — Как дела, как жизнь?

Маруся смерила Юсуфа взглядом орла, жаждущего свежей крови, но получившего на обед простуженного дождевого червяка.

— Как у тебя, Юсуфчик? — приветливо спросила Наташа. — Давно тебя не видели.

— Это вас не видно, — сказал Юсуф. — А меня найти не сложно. Траектория простая: бар — подиум — бар.

— Параша, — негромко добавила Маруся.

— Что она сказала? — не понял Юсуф.

— Ты забыл про сортир, без которого тебе крышка. Лопнешь от своего дерьма! — Маруся прямо смотрела на Юсуфа. Взгляд был интеллигентный, как у Сфинкса. И это было нехорошо.

Девушка Юсуфа удивленно посмотрела на нас, все поняла и улыбнулась.

— Слушай, не нарывайся, — спокойно сказал Юсуф. — Лучше поменьше пей. А то превратишься в винный бочонок и сама взорв…

Он не договорил. Не успели мы пошевелиться, как Юсуф уже стоял весь мокрый от вина. В следующее мгновение стакан со звоном ударился о мраморные плиты пола и разлетелся на сотню острых осколков.

Юсуф двинулся на Марусю, но я удержал его. Гости вокруг расступились, образуя плотное живое кольцо, ожидая, что будет дальше.

— Я убью тебя, сука! — прошипел Юсуф, пытаясь освободиться. Но я держал его крепко.

Маруся за словом в карман не полезла.

— Убивалку сперва отрасти, стручок!

— Уведи ее, Наташа! — крикнул я по-русски. — Скорее!

Наташа схватила Марусю за руки и потащила к дверям. Никто не пытался их остановить.

Я отпустил Юсуфа и дал платок.

— Прости, Юсуф, что так вышло, — сказал я. — Кто бы мог предположить…

— Ничего, — ответил Юсуф. Он уже успокоился. — На нее иногда находит, я-то знаю. Страстная девочка.

Наташа и Маруся ждали на улице.

— Вы куда сейчас? — спросила Маруся. Вид у нее был усталый.

— А ты?

— Не знаю… А к вам нельзя? Только на одну ночь?

Мы бы с удовольствием пустили Марусю. Но в отеле на ночь гостей оставлять запрещалось.

— Пойдемте ко мне в бар, — предложил я.

В такси Маруся расплакалась. Наташа принялась ее успокаивать.

— Извините меня, — всхлипывала Маруся. — Я не хотела, честное слово. Само получилось. Теперь вас из-за меня никуда не будут пускать.

— Как бы не так! Куда надо, и сами пройдем, — сказал я. — После взятия Берлина это раз плюнуть! Не расстраивайся, Маруся. Ты с нами. А мы с тобой. Здесь это почти дивизия!

У Мимозы собрались первые посетители. Охрана узнала, и я провел девушек бесплатно.

— Знакомьтесь, мой друг Тунч, — сказал я подводя Марусю и Наташу к стойке бара.

Тунч попытался дотянуться уголками рта до ушей. Ему было приятно видеть на тумбах перед собой двух хорошеньких девушек. Пока они усаживались и оглядывались, я подмигнул Тунчу, указывая взглядом на Марусю. Он понял и подмигнул в ответ.

Я взялся за любимую морковь, а товарищу предоставил заниматься гостями.

— Что будете пить? — спросил Тунч с напускной небрежностью.

— Мне красного вина, — сказала Маруся. — Двойную порцию.

— А мне рюмку белого мартини, — попросила Наташа.

Тунч выдернул из батареи бутылок одну. Она крутанула сальто мортале, рассекла воздух серебряным хвостом и замерла в цепких руках бармена. Он отвинтил крышку и бережно налил вермут в стакан.

— Вот это да! — сказала Маруся. — Ловко!

Я улыбнулся, зная, что главное впереди.

Тунч исчез за стойкой. Через секунду оттуда вылетела бутылка «Якута». Она зависла в воздухе, и в этот момент Тунч выпорхнул из-под стойки. Рука догнала бутылку, и та завертелась на ладони.

Мой товарищ резко ударил. Пробка взлетела в потолок. Густая темная струя полилась фонтаном. Девушки шарахнулись в стороны. И напрасно. На стойке уже стоял стакан. Вино закипело и очутилось перед Марусей.

Лицо Маруси изменилось. Теперь она смотрела на Тунча с интересом. Словно все время до этого он был ростом со спичечный коробок или, придя в бар, забыл снять шапку-невидимку, но сейчас заметил оплошность и исправился.

— Ловкий парень, — сказала Маруся мягким грудным голосом и достала сигарету.

Мы с Наташей переглянулись. Наблюдать, как Маруся флиртует, было все равно, что есть клубнику со взбитыми сливками!

Тунч протянул Марусе зажженную зажигалку. Маруся взяла его руку. Их лица озарились, и я отметил, какие они оба красивые.

Заиграла музыка.

В эту ночь мы работали вдвоем с Тунчем.

Иногда к нам за чем-нибудь приходили девушки из бара у сцены. Они смотрели на Марусю и Наташу взглядом Евы в момент изгнания из Рая.

— Очень хочется потанцевать, — сказала Наташа.

— Потанцуй, — ответил я. — Что мешает?

— Хочу танцевать с тобой.

— Не получится. Барменам танцевать не положено.

— А ты будешь первым танцующим барменом.

Я налил Наташе еще мартини и подал маслины с красным перцем, разложив в виде смайлика, как сделала она в мой приезд. Сын Омер-бея Атилла следил. Он подошел и спросил, где деньги за мартини и маслины.

— Это моя невеста, — сказал я. — Не хотелось бы рассчитываться у нее на глазах. Заплачу в конце вечера, можно?

Наташа не слышала, о чем мы говорили, но, встретившись с Атиллой взглядом, улыбнулась. Она любила улыбаться людям. В этом не было ничего особенного. Просто радовалась и ждала радости в ответ.

— Хорошо, — сказал Атилла, тоже улыбнувшись, не то Наташе, не то смайлику на блюдце, — все, что уже выпили, расценим как мое личное угощение. Но со следующей рюмки счет открыт.

Отходя, он снова улыбнулся.

— Что он говорил тебе? — спросила она.

— Интересовался, где отыскивают таких девушек. Он давно ищет и никак не может найти.

— Чем же ему помочь?

— Ничем. В этом деле сам себе не поможешь — никто не поможет…

— Хватит болтать! — крикнула Маруся, хватая Наташу. — Идем танцевать!

Они ушли. Заказов не было. Я выбрал момент, когда Атилла отвернулся и налил текилы. Наташа — это одно, она гостья. А я работаю и имею право на некоторые поблажки. Налил текилу в пластиковый стаканчик, куда бармены наливали себе сок и пепси-колу. Безалкогольные напитки мы законно пили бесплатно и в любых количествах. Поэтому в те же стаканчики мы наливали спиртное, чтобы не вызвать подозрения. Научил Тунч.

В два пошли наверх обедать. Маруся и Наташа, конечно, были с нами. В кухне пахло ошеломительно.

Сели в темноте у края балкона, чтобы видеть, что происходит внизу, и нас не видели. Тунч закурил. Когда он затягивался, лицо мерцало, как будто было живым абажуром настольной лампы. Тунч поглядывал то на Марусю, то на Наташу. Увидев, что я наблюдаю, он подмигнул.

Ганнибал расставил полные тарелки.

— Это же борщ, ребята! — крикнула Маруся. — Настоящий русский борщ!

Все вопросительно посмотрели на Ганнибала. Он стоял, скрестив руки на груди, и в этот момент был похож на полководца кастрюль и сковородок.

— Умею готовить кое-что из русской кухни, — наконец сказал албанец. — У меня была девушка из России. Очень хорошая! Она научила.

— Молодец, Ганнибал, — сказал Тунч. — Ты Великий Повар всех времен и народов.

— И девушка тоже молодец, — добавил я.

Довольный и слегка смущенный Ганнибал вернулся на кухню. У него было много работы. Пару раз он снова появлялся, чтобы налить нам добавки.

22

В кырал-ажанс было время обеда.

— Извините, — сказал агент, пряча недоеденные бутерброды в ящик письменного стола.

— Мы за деньгами, — напомнил я.

— Сожалею, но хозяина нет. Приходите завтра.

— Нам срочно нужны деньги. Мы неоднократно звонили и предупреждали, что сегодня зайдем.

— Ничем не могу помочь, хозяина сегодня не будет.

— В таком случае подождем до завтра, — Наташа демонстративно плюхнулась на диван.

Агент испуганно посмотрел на меня, словно ища поддержки.

— Но это невозможно, — залепетал он. — Мне скоро домой, я должен буду все запереть.

— Мы не уйдем, пока не получим деньги, дружище, — мирно сказал я и пару раз корректно ткнул кулаком в стену.

Агент схватил телефонную трубку.

— Если он вызовет их, — сказал я, имея в виду полицию и сознательно избегая произносить это знакомое каждому джентльмену в любой точке вселенной слово, — мы поймем и успеем слинять. Только внимательно слушай.

Наташа кивнула.

— Хозяин приедет через полчаса, — прочирикал агент, повесив трубку.

— Вы можете обедать, — смягчилась Наташа.

Агент заулыбался, поняв, что его не будут бить. Достал из стола бутерброды и зажевал.

Тридцать минут тянулись медленно и постепенно превращались в час, полтора, два…

В кабинете было тихо. Только негромко тикали часы и смачно чавкал агент. Вскоре он замер. Словно уснул с открытыми глазами, уткнувшись взглядом в стол.

Пришел хозяин. Вид у него был, словно он собирался позировать для своего надгробного памятника. По-хозяйски развалился в кресле.

— Кто вы такие и что хотите? — грозно спросил он.

— А вы не помните? — удивилась Наташа. — Мы собирались снять квартиру и внесли часть денег.

Наташа пересказала нашу историю. После такого рассказа любой другой не только отдал бы деньги, но и пожертвовал часть своих. Но этот, видимо, с детства читал не те книжки…

— У нас нет денег, — холодно сказал он. — Зайдите через неделю.

— Вот что, дед, — вмешался я. — Ты, наверное, не знаешь, как быстро может сгореть твой автомобиль, и дом, и этот офис… И как опасно ходить вечером по улицам Стамбула, нося под кожей хрупкие старческие кости… У тебя сейчас нет наших денег? Ок, не парься. Можешь вообще не отдавать. И живи остаток дней в страхе. Потому что я буду рядом. И с этого дня я буду делать твою жизнь невыносимой. Пошли, Наташа…

Говорил с расстановкой, чтобы агент мог точнее перевести. А потом направился к двери.

— Стойте! — трясясь от злости, старик открыл сейф, извлек оттуда конверт, вынул из него несколько зеленых купюр и положил в карман. Остальные швырнул на стол передо мной.

— Вот! Мне не нужны ваши деньги! — гордо сказал он, словно я был резидентом иностранной разведки, и предложил ему сотрудничество. — А теперь убирайтесь! И запомните — вы не выживете здесь. Потому что в вас нет уважения.

Я взял деньги, пересчитал. Не хватало четырехсот долларов.

— Мы вычли двадцать процентов за услуги, — быстро сказал старик, видя мое недоумение. — Таков порядок.

Схватил его за шиворот.

Свободной рукой взял из стаканчика ножик для резки бумаги, приставил к горлу. Нежно, чтобы не поранить. Раны у стариков зарастают медленно. Несмотря ни на что, их надо жалеть.

— Ибрагим Остапович, пожалуйста, верните наши деньги…[28]

Четыреста долларов или тысяча четыреста — какая разница?

Мало быть сильным и добрым, чтобы завоевать этот мир.

Если не хочешь позорно остаться на бобах, учись у волка.

Подонки понимают только холодную злую угрозу.

Часть 2

Ресторан опустел. Небо над морем посветлело. Официанты убирали со столов, снимали скатерти и переворачивали стулья. Хмель выветрился. Спать не хотелось.

Спустился вниз.

У дверей стояли такси. Оранжевые «гребешки» светились, давая понять, что таксомоторы — самые бессонные моторы в мире. На задних сиденьях дремали таксисты. В чистых стеклах их машин отражались огни фонарей, неоновая реклама и светлеющий горизонт над морем.

В центре площади спал фонтан. Пальмы вокруг стояли, не шелохнувшись.

Повернул к порту и успел сделать несколько шагов, когда меня окликнули. На одной из лоджий отеля горел огонек свечи, мигавший во мраке.

— Привет! — крикнул я как можно тише.

Девушки подошли к перилам.

— Ты как?

Неопределенно махнул рукой.

— Поднимайся! — крикнула Наташа.

— А где Поль?

— Тут, дрыхнет.

— Хочу немного прогуляться…

— Подожди…

Через минуту они стояли рядом.

— Я спать, — сказала Диана. — Не провожайте, здесь два шага. Завтра увидимся.

Шли по набережной мимо рынка в сторону морского музея. От моря веяло теплом.

— Давай купаться? — предложила Наташа.

Посмотрел на нее.

Загорелые скулы, золотистые волосы…

Большие глаза как две звезды — яркие, но холодные…

В ней было столько всего, что я когда-то любил!

«Женщины почему-то никогда никому не принадлежат, — подумал я. — Стоит замешкаться или отвлечься, как твое место занимает другой. Мгновенно! Даже пистолета не успеешь достать. Видимо, это в природе мужчины и женщины — одни убегают и прячутся, другие ищут, ищут…»

— Нет плавок… — ответил я.

— Я не буду смотреть, — улыбнулась Наташа.

Разулись и прошли по песку к воде. Наташа разделась. На фоне светлеющего неба виднелся лишь темный женский силуэт.

— Какая красивая, — сказал я.

Наташа не ответила. Она осторожно входила в воду. Когда море стало по пояс, резко взмахнула руками и нырнула.

Я сел на берегу. Купаться не хотелось.

Наташа вынырнула и, широкими взмахами загребая воду, поплыла. Она хорошо плавала и любила плавать. В этом мы с ней были похожи. Вскоре на гладкой поверхности моря осталась лишь точка.

«Они были не из тех, кому подставляют блюдечко с молоком… — вспомнил я, — а из тех, кто, уходя, превращается в точку на горизонте…»

Эта фраза когда-то была то ли где-то подслушана, то ли прочитана, то ли приснилась. Теперь она всплыла в памяти, просыпалась сквозь пальцы остывшим за ночь песком.

Вдруг эта точка сейчас исчезнет?

И я снова останусь один, наедине с чужим морем и чужим небом, и неведомыми ветрами?

«Только не теперь! — подумал я. — Нужна передышка!

Пусть придет новый день, пусть проснусь в незнакомой комнате, и за окном окажется неузнаваемый пейзаж, и люди вокруг будут говорить на непонятном языке. Пусть это случится завтра. Но этот сон сейчас должен остаться со мной.

Сильные иногда имеют право на слабость.

И бегущие — на отдых».

— Никита! — донесся из моря родной голос. — Что же ты не плывешь? Дельфины украдут меня!

Разделся и, не раздумывая, прыгнул в море. Вода показалась ледяной. Перехватило дыхание. Но через мгновение тело рассыпалось на тысячи осколков и растворилось в воде.

Перевернулся на спину и поплыл.

Над головой распахнулось огромное синее небо в первых лучах солнца.

Захотелось крикнуть изо всех сил: «Люблю эту жизнь, черт подери! Люблю со всеми радостями и горестями! Хочу быть всегда пьяным от радости! Хочу всех сделать счастливыми!». Но сдержался и крикнул только:

— Наташа! Доброе утро, Наташа! Я к тебе!

1

Прошло два месяца. Дениз продолжал находить Наташе работу. Она снялась в новом рекламном ролике и фотосессии для известного глянцевого журнала. Ролик во всю крутили по телевизору, а фотографии должны были появиться в февральском номере.

У меня не было даже кастингов.

Мы подготовили номер для Артекин-бара. Артекин долго придирался, просил что-то переделать и доработать, словно собирался послать нас на чемпионат мира за свой счет. Он тянул время и, в конце концов, отказался. У него не было денег, чтобы платить. Бар терпел убытки из-за недостатка посетителей.

В сериале снялась только Наташа, да и то лишь в одной серии. По сценарию русская девушка безумно влюбляется в турка — так авторам показалось правдивее — и от безответной любви бросается с моста… Турка сыграл турецкий актер — требовалось идеальное владение турецким.

Наташа репетировала, учила текст, а я общался с коллегами и помогал Наташе, если требовалось. Все-таки это был ее дебют. Наташа неплохо справлялась, режиссер Тунч хвалил. Иногда я ловил на себе ее сочувственный взгляд…

Я продолжал работать в баре. Посетителей приходило много, мне повысили зарплату. Работал теперь четыре раза в неделю.

Мы вернули долги, но из экономии переехали к Жале. Она отдала нам спальню, а сама перебралась в кабинет, на раскладушку.

Жале постоянно требовала внимания. Стоило, например, заговорить по-русски, как она немедленно встревала и спрашивала, о чем мы. Находясь в другой комнате, кричала, чтобы говорили громче, а то не слышно. Не мыла за собой посуду. Изображала обмороки за просмотром кулинарных поединков. Шпионила в спальне. Если ей не звонили пару дней, просила обзвонить знакомых и сказать, что она умерла… Это нервировало.

Хуже всего, что Жале не запиралась в уборной. То и дело натыкался на нее.

— Жале, ты не могла бы запираться? — спросил корректно.

— Нет, — так же корректно ответила Жале. — Вдруг я умру или упаду в обморок — как вы меня вытащите?

Редко прошу о чем-то Бога. Но Жале не оставила выбора.

«Дорогой Бог, не позволь ей попытаться умереть сейчас, пусть подождет хоть пару минут!» — взмолился я, когда в очередной раз наткнулся на Жале в позе интимной задумчивости. Бог отнесся с пониманием.

Жале считала себя потомственной турецкой аристократкой. На деле это означало, что можно доставать деньги как угодно и где угодно, только не заниматься монотонным повседневным трудом. Из-за денег Жале и терпела нас в своей спальне, и своей кухне, и своей жизни. Хотя везде всячески подчеркивалось, что это благотворительность с ее стороны.

Иногда Жале подрабатывала гримершей. Кстати, так они с Наташей и познакомились еще до моего приезда. Но Наташа больше никогда не доверяла ей лицо — это было опасно.

Мои дни были похожи. Подъем, горячий душ, крепкий кофе. Искать работу…

Не брезговал ничем. Грузил хлеб, выносил мусор, мыл окна и витрины, автомобили на заправках. Там были постоянные сотрудники. Но у них иногда что-то приключалось. Тогда мир прибегал к моей помощи.

Мне все это безумно нравилось! Например, когда превращал автомобиль в такой ослепительный, что даже укусить охота… Водитель видел в нем свое радующее душу отражение, приходил к выводу, что сработано хорошо, расплачивался и довольный уезжал. А я оставался с резиновым шлангом в одной руке и несколькими купюрами в другой. И вода капала из шланга на ботинки… В эти мгновения хотелось крикнуть «Ура!» Но я лишь поправлял выданный на один день комбинезон, служивший, наверное, еще механику времен Османской империи, садился на пустую железную бочку из-под машинного масла и ждал другого клиента…

У меня появилось много новых знакомых. Это были простые, малообразованные, но в большинстве — добрые люди. Мы шли с Наташей по городу, и вдруг кто-нибудь подмигивал, или по-товарищески хлопал по плечу, или даже выкрикивал мое имя и махал рукой.

— Откуда они тебя знают? — удивлялась она.

Холодными вечерами любили ужинать дома. После ужина играли в «дурака». На счет. Я намного опережал Наташу по очкам. Проигрывая, Наташа нервничала и обижалась. Несколько раз заканчивалось слезами. Тогда прекращали игру, и я жалел Наташу. Я любил ее жалеть, потому что тогда все на свете забывалось. А забывать — это очень сложное дело. И наинужнейшее, если разобраться.

В одиннадцать отправлялся в «Мимозу». От дома до бара можно было дойти пешком. Занимало около получаса.

Одевал черную водолазку, лосины и приступал к своим обязанностям — чистил и резал морковь, выдавливал сок из лимонов, раскладывал по блюдечкам соленые орехи, протирал стаканы.

На экране над сценой показывали один и тот же фильм — о лучших виндсерфингистах мира. Как они живут, тренируются, выступают на соревнованиях. Я с удовольствием смотрел его снова и снова. Хотелось побороться с парусом, попрыгать на волнах и побарахтаться в океане…

В полночь экран убирали и врубали музыку. Мы надевали черные фартуки и бросались в бой.

— Как дела? — спрашивал Тунч спустя сорок минут. — Что-нибудь не так? У тебя усталый вид.

— У меня он всегда такой последнее время, — отвечал я, улыбаясь. — Это потому, что Наташа совсем не устает на съемках.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Хочу.

Мы наливали по рюмке текилы.

— Шерафе! — говорил Тунч.

— Шерафе! — в стотысячный раз повторял я главное слово на турецком языке. — Будем здоровы!

Среди ночи к стойке подходил Омер-бей. Он заказывал виски, поворачивался к залу и наблюдал. Омер-бей казался озабоченным. Словно пытался изобрести новый способ выкачивания денег из посетителей. Или гадал, что делает без него жена.

Иногда к стойке подходила Чолина, помощница Омер-бея. Она брала выпить, всегда разное. Я спросил об этом. Чолина таинственно улыбнулась:

— Не нашла пока свой любимый напиток, — сказала она и погладила меня по руке. — Но однажды обязательно найду.

— Не вздумай путаться с ней, — предупредил Тунч. — Это девушка Хасана!

Хасан возглавлял секьюрити. На его крупном лице, вероятно, когда-то пытались играть в американский футбол или кегли. Ходили слухи, что он приторговывает «порошком».

В будни, когда посетителей было немного, время тянулось долго. Когда же от посетителей рябило в глазах, время пролетало пулей. Особенно, в разговорах с гостями. Музыка гремела, и приходилось кричать собеседнику в ухо. В эти мгновения, я успевал почувствовать, какие у женщины духи, а у мужчины одеколон, заметить какую-нибудь маленькую деталь, выделявшую человека. Например, как он держит стакан — мизинцем поддерживая дно, или отогнув мизинец в сторону, или поставив стакан донышком на ладонь, или сжимая его крепко, будто флаг или шпагу… И как она держит сигарету, и как стряхивает пепел, и как часто смотрит по сторонам, и на каких мужчин обращает внимание, и как движутся ее губы, когда она говорит…

Часто я думал о баре, как об огромном аквариуме, заполненном музыкой вместо воды. И иллюзиями, клубящимися на дне стаканов. Только если сначала аквариум находился по мою сторону стойки, и я чувствовал себя, как беспомощная глупая рыба на глазах любопытной толпы, то теперь аквариум переместился туда, где были все эти люди. И почти в каждом отражалась какая-то часть меня.

2

За неделю до Нового года Наташа получила в агентстве Дениза деньги.

— Давай поедем на праздники в горы, — предложила она. — Все едут в Улудаг.

— Кто?

— Ингин, Юсуф и вся компания. Поехали! У нас есть деньги.

— О чем вы говорите? — спросила Жале.

Наташа объяснила.

— Так и быть, можете заплатить мне за несколько месяцев вперед, — великодушно разрешила Жале.

Через пару дней все решилось. В «Мимозе» предложили поработать в праздники по тройному тарифу. Я согласился.

— Значит, поеду без тебя, — сказала Наташа. — Я устала…

На утро за Наташей заехали. Собралась большая компания, на девяти машинах.

— Позвони мне, пожалуйста, — попросил я на прощанье. — Как доберешься, обязательно позвони.

За Наташей захлопнулась дверь. Послышался звук отъезжающего автомобиля. И стало тихо. Я удивился. Показалось, что так тихо еще не было в этой квартире. И в этом городе. И в этом мире. И я вдруг понял, что до последнего не верил в ее отъезд.

Вернулся в спальню и лег, положив руку на соседнюю подушку. Она будто еще хранила тепло Наташиной щеки. Уткнулся в это место лицом и закрыл глаза.

Заснуть не удавалось. Тогда встал и сварил кофе. Но так и не выпил, и кофе остыл.

«Семь часов езды, — прикинул я, — максимум восемь. Она позвонит после пяти. Времени вагон. Чем себя занять?»

Вышел на бульвар Барбаросса. Пронизывающий ветер обжег лицо. За Бещикташем виднелось Мраморное море. Оно было серым и пряталось в дымку.

«Всякое в жизни случается, — думал я. — Люди ссорятся и мирятся, делают глупости и просят прощение. Нужно легче относиться к себе, спокойнее, что ли. Словно это не ты, а другой, за кем наблюдаешь со стороны. И подшучиваешь. Тогда из всей этой чертовой дребедени легко выделишь главное. И сможешь быть сильным, когда нельзя быть слабым. А когда сильным быть необязательно, просто вздохнешь, улыбнешься, мысленно похлопаешь себя по плечу и не станешь разыгрывать Рэмбо. Это нормальная взрослая жизнь. Пора оставить игры в оловянных солдатиков…».

В действительности было сложнее. Оловянные солдатики с пеленок жили внутри большинства из нас, мужчин, родившихся в России. Так глубоко, что и не докопаешься. Разве что при помощи саперной лопаты. До поры они были безопасны. Но лишь только рядом возникало небольшое недоразумение, какая-нибудь ерунда с претензией на катастрофу, как эти маленькие кусочки металла начинали шевелиться, расти и вылезать на поверхность. И ничего нельзя было с этим поделать.

Вот и теперь я чувствовал — оловянный солдат зашевелился внутри…

— Где Наташа? — спросила Жале.

— Уехала в Улудаг.

— Без тебя? Понятно…

— Я не смог по работе.

— А разве я что говорю?

Уж лучше бы она сказала, а не смотрела так.

— Может, выпьем вина, Никита? — предложила Жале. — Угощаю.

«Почему бы и нет? — подумал я. — Быстрее пролетит время».

Жале позвонила в магазин. Принесли бутылку «Якута». Мы включили телевизор, сели у журнального столика.

— Давай выпьем за праздник, Никита, — сказала Жале. — Каждый человек имеет право на праздник, на свой собственный маленький праздник, даже если ему норовят его испортить. Чтобы в наступающем году у нас было больше поводов открыть бутылку вина!

«Вот это да! — подумал я. — Ай, да Жале! Кто бы мог подумать, что она способна на такой тост? Следует чаще выпивать с друзьями, чтобы понять, чего от них ждать».

Жале принялась за сыр. Наблюдал за ней и думал, почему не звонит Наташа. Может, там, в горах, что-то случилось с линией и звонки не проходят? Или в дороге сломалась машина? Или телефон у Наташи в комнате не исправен, а почта закрыта? Или она позвонила, но ошиблась номером? А там оказался такой же, как я, шутник, говорящий по-русски, с похожим голосом? И она поговорила с ним, не заметив подмены… Бред!

— Почему не пьем? — спросила Жале, разделавшись с сыром. — Вино хорошее!

— Давай выпьем за нас с тобой, Жале, — сказал я. — Мы сидим вдвоем и нам хорошо, несмотря на то, что наши любимые сейчас не с нами.

— Ялчин все еще любит меня и хочет, чтобы мы снова были вместе, — оживилась Жале. — Он сам сказал во время нашей последней встречи в клубе…

Когда Жале выпивала, она становилась слишком сентиментальной. Заводила бесконечную историю своей любви, единственной большой любви в жизни. Плакала, смеялась, лезла целоваться…

Как-то я видел Ялчина. Удивительное дело, как и Гюнгер, он был похож на свое имя — большая буква Я! Мне показалось, главная цель стареющего актера и мужчины Ялчина — иметь больше молоденьких женщин вокруг и меньше забот на свою седую голову. Но теперь я охотно верил Жале и желал ей счастья…

3

Наташа не позвонила ни в пять, ни в семь.

В девять я вышел из дома.

Накрапывал дождь.

Шел по лужам, не обращая внимания, и, наверное, если бы впереди случайно оказалось море, я бы прошел по нему, не заметив. Чувствовал себя одиноким. Почему я не поехал с Наташей? Теперь мы были бы вместе. Вокруг возвышались бы горы, покрытые снегом и льдом, и в них отражалось вечернее звездное небо, под которым так хорошо двоим, а одному так неприкаянно. Только об этом теперь лучше было не думать.

— Что так рано? — спросил Тунч.

— Соскучился по работе, — улыбнулся я.

С мужчинами мне всегда становилось легче. В их компании я понимал, что женщины вряд ли стоят, чтобы слишком из-за них расстраиваться.

— Хорошо, — улыбнулся Тунч. — Морковь к твоим услугам!

Слово «морковь» подействовало, как если бы мне предложили бесплатно слетать на Луну. Я почувствовал себя в своей тарелке и с готовностью взял нож.

После знакомства Тунча и Маруси, мы стали друзьями. Тунч уговаривал поехать в мае на юг на все лето. Учил тонкостям барменской профессии. Подарил потрепанный учебник по составлению коктейлей.

— Тебе надо выпить, — сказал Тунч. — Почувствуй себя воином, брат!

Доктор Тунч прошелся вдоль рядов микстур от печалей и слишком здоровой печени.

— С чего начнем? — торжественно спросил он, надевая черный фартук.

— С ямайского рома. Только не с «Моргана»! Он слишком темен, и располагает меня к философии. К черту философию! «Баккарди» будет в самый раз.

— Твой выбор кое-что объясняет, сын мой! Ты хочешь, чтобы на душе стало также светло, как внутри этой бутылки…

К двум я был пьян, как лунатик.

Тунч заставил побыть с Ганнибалом. Ганнибал предстал доном Хуаном[29] и приготовил подозрительный эликсир на травах.

— У тебя неприятности, Никита, знаю, — сказал Ганнибал, колдуя над колбочкой. — Только ты сам виноват. Надо было поехать с Наташей.

— Не привык жить за счет женщин…

— Только не говори никому, — миролюбиво сказал Ганнибал. — Засмеют. Ребята только этим и зарабатывают на юге. Думаешь, на баре разбогатеешь?

Выпил предложенный эликсир. Он дымился и пах как портянка. Почему-то стало легче. Возможно, на фоне запаха.

Когда спустился вниз, время близилось к закрытию. Но люди не расходились.

Налил рома, не смотря на совет Ганнибала больше не пить. Хотелось снова и снова опрокидывать в себя ром, чтобы выжечь внутри невыносимую «бодрость духа»…

Кто-то положил руку мне на руку.

— Доброй ночи, русский.

— Ламья? Ты здесь? Откуда?

Она рассмеялась.

— Думала, не узнаешь. Вы, бармены, такие.

— Но ведь тебя нет! То есть я хотел сказать, что ты…

— Приехала на Новый год, Никита. Так что можешь не беспокоиться — это не белая горячка.

— Так заметно? — насторожился я.

— Что заметно? Что ты напился? Нет, абсолютно не заметно. Что пьешь?

— Ром.

— Налей-ка и мне… Как ты? Как поживает Наталья?

— Хорошо. Много работает.

— А ты?

— Отдыхаю, как видишь.

Ламья разглядывала меня. В полумраке ее глаза светились, как у кошки. На всякий случай погладил ее по лицу. Убедиться, что это и в самом деле не кошка.

— Потанцую, — сказала она. — Будь умницей, ладно?

Смотрел ей вслед, пока она не затерялась среди людей. Взял стакан и снова выпил.

Дальше сплошные монтажные склейки. Автомобиль… За окном рассыпается городской пейзаж… Лестницы… Лифты… Двери… Люди… Шампанское… Лицо Жана… Снова автомобиль, лестницы, лифты… Унитаз… Опять шампанское, теперь из горлышка… Снова унитаз… Новые лица…

Новые двери открывались, приглашая. И одна музыка сменяла другую. И я уже не мог понять, что, в конце концов, пью, поэтому пил все подряд, и, кажется, алкоголь совершенно перестал действовать. То есть на самом деле добивал…

4

…Открыл один глаз. Под вторым пол. Вокруг разноцветные подушки. В занавеске запутался бледный больничный свет декабрьского дня. На стене пестрое пятно картины. Попробовал повернуть голову, чтобы разглядеть. Не смог. Вот так и превращаются в камбалу…

За стеной шипит на сковороде масло. Судя по запаху, жарят яичницу и варят кофе. Блажен, кто верует!

Шаги.

У носа, практически в миллиметре, остановились тапочки. Слава богу, я не Буратино! Сумел посмотреть вверх. Высоко-высоко, почти у потолка, улыбается Ламья. В руке стакан с шипучкой.

— Это Алка-зельтцер. Пей!

Ледяной душ, душистый шампунь, жесткая зубная щетка, теплый халат… Слава молодости и алка-зельтцеру — жизнь опять победила!

Ламья ждала на подушке, как будто на облаке. Она была одета в облегающее черное трико и голубую джинсовую жилетку. Мне вдруг стало хорошо оттого, что она вот так сидит и смотрит. И что я снова могу двигаться, дышать, говорить. И что сейчас съем яичницу и выпью кофе. И что у меня есть друг в этом холодном городе…

— Какие планы? — спросила Ламья, придвигая мне столик с едой.

— Никаких…

— Беру над тобой шефство. Шустро ешь и одевайся…

Выехали из города и покатили по автобану. Было много машин. Все спешили поскорее убраться из Стамбула, чтобы встретить Новый год в загородных домах, гостиницах и пансионатах.

Зеленые холмы расступились, и показалось Черное море.

Широкая полоса пустынного пляжа тянулась на многие километры.

Среди сосен прятались виллы.

Окна светились, из труб шел дым.

Я попросил сложить крышу.

Свежий воздух ударил в лицо, приятно обжег холодом виски…

На площадке у кемпинга остановились.

Море было спокойное.

Ламья подошла к воде и коснулась рукой. Вода всхлипнула и зашуршала галькой.

Я подобрал камень и кинул далеко в море. Камень гулко плюхнулся в воду.

Где-то плеснула рыба.

Двинулись вдоль берега.

Метрах в тридцати лежало выброшенное штормом бревно. Оно было похоже на человека, которому приснился страшный сон и он умер.

На бревне сидели чайки. Они дремали, вобрав глубоко в крылья крупные мужественные головы.

Вдали виднелось полуразрушенное строение.

— Пойдем, — сказала Ламья, взяв меня за руку. — Покажу тебе старый маяк.

Испуганно ступали по гальке, глядя под ноги.

Люди всегда внимательно разглядывают морской берег. Словно боятся пройти мимо сокровищ, оставшихся после кораблекрушения. Обычно не находят. Но это не потому, что в прибрежной гальке ничего нет. Просто не каждому везет.

Со стороны их наивное любопытство похоже на страх бойца наступить на противопехотную мину.

Маяк был невысокий. Белая штукатурка в некоторых местах отвалилась, обнажив красные кирпичи. Рассохшиеся деревянные рамы давно забыли, что такое стекло, и тихо поскрипывали, когда с моря налетал ветер.

В башню вела каменная лестница, скупая на ступени.

Мы поднялись наверх.

Пахло сыростью.

— Когда-то маленький маяк указывал мореплавателям путь к устью Босфора, — сказала Ламья. — Теперь он никому не нужен.

— Ну, почему же? Он нужен ласточкам — смотри, сколько тут гнезд, — возразил я и вдруг подумал о Наташе. В первый раз за последние сутки подумал спокойно, как будто ничего не случилось.

Облокотился на перила и стал смотреть в море. Далеко-далеко, у самой линии горизонта, виднелась белая точка пассажирского турбохода. Она двигалась так медленно, что можно было принять ее за неизменную часть пейзажа. Но я знал, что через пару часов судно войдет в Босфор, чтобы встретить Новый год где-нибудь за Дарданеллами. И мне стало приятно за людей, что, должно быть, уже выпивали, выходили на палубу с биноклями, разглядывали далекий берег и строили планы. А у меня не было планов…

Единственное, что знал наверняка, — сегодня вечером в баре Мимоза ждет работа. Там и встречу Новый год.

— Когда ты задумываешься, становишься другим, — сказала Ламья, кладя руку мне на плечо. — Не надо.

— Хорошо, не буду. Расскажи про вчера.

— С какого момента?

— Ты знаешь Жана?

— Мы были у него в гостях, не помнишь? Жан очень обрадовался. Но ты стал что-то громко кричать по-русски, когда он сказал, что у тебя вид одинокого волка и что это тебе к лицу. И еще ты ругался по-турецки.

— Неужели я это делал? Жан обиделся?

— Он тебя любит, — сказала Ламья так, словно минуту назад здесь кто-то умер.

— Знаю, — спокойно ответил я.

— Он тебя действительно любит, по-настоящему, понимаешь?

— Нет.

Небо прояснилось. Солнце было теплым и смешным.

Подхватил Ламью и понес к воде. Ламья, смеясь, попыталась вырваться. Это еще больше развеселило, я помчался по гальке, как гоночный автомобиль, умеющий выкрикивать разные русские словечки, которых никто вокруг не понимает.

Гуляли. Держал ее за руку и обдумывал несколько вопросов, которые нельзя задавать посторонним людям. Не хотелось разговаривать, и тем более быть коварным. И я лениво молчал.

Ламья отвезла меня домой.

Застал Жале за уборкой.

— Ко мне придут гости, — радостно сообщила она. — Если хочешь, можешь помочь.

— Не звонила Наташа? — спросил я.

— Нет.

Лег в спальне. Ноги приятно гудели и в ушах кричали чайки. Закрыл глаза и стал думать о море.

5

— Как самочувствие? — спросил Тунч.

— Все заметили?

— Ты держался молодцом. Как тебе этот трансвестит, с которым ты уехал?

Я удивленно посмотрел на Тунча. Видя мое замешательство, Тунч улыбнулся.

— А что такого? У каждого в жизни бывали трансвеститы. При нашей-то профессии. Они платят неплохие деньги, если, конечно, ты сам им не платишь.

— Она мой друг, — спокойно сказал я. — И очень хороший человек.

— Ладно-ладно, — Тунч потрепал по плечу. — Это твоя жизнь.

В половине двенадцатого в баре невозможно было протолкнуться. На экране над сценой показывали фильм «Зима в горах».

«Как нарочно!» — думал я, глядя на загорелых мускулистых лыжников. Почему Наташа не звонит? Это был вопрос, от которого я все время пытался спрятаться, занимая себя то одним, то другим.

Вдруг увидел Ламью. Она была не одна.

— Привет, Никита. Вы знакомы, кажется?

— Салют! — сказал Дениз, протягивая откормленную розовую лапку. — Как поживает не состоявшаяся топ-модель?

Ответил Денизу железным рукопожатием.

Конечно, я бы мог быстро смыться наверх, к Ганнибалу. Или отправиться в подвал за морковью. Или случайно выстрелить в Дениза пробкой от шампанского… Но не хотелось, чтобы Дениз подумал, будто я невежливый человек, или догадываюсь, что он дерьмо собачье.

— Как поживает вождь и учитель всех моделей?

— Неплохо. Вот, встретил старого приятеля. Вернее, приятельницу. Налей виски. Я пью чистый виски, запомни. Чистый виски со льдом. Хороший бармен знает любимые напитки своих постоянных клиентов. А я буду твоим клиентом, мой мальчик.

— Запомню, Дениз. У меня отличная память.

Я посмотрел на Ламью. Она наблюдала за нами.

— Что будешь пить, Ламья?

— Виски-колу, пожалуйста.

— Слишком много льда, — недовольно сказал Дениз, заглянув в стакан. — Поменяй!

Теперь я заметил, что он пьян.

— Мне всегда клади один кусок, русский! — проворчал мой бывший шеф.

Фильм закончился, на экране появился диктор бокалом шампанского в руке, произнес слова новогоднего приветствия.

В потолок полетели пробки, зазвенели бокалы, все стали пить и целоваться.

— За Новый год, — сказал Тунч.

— За Новый год, друзья! — крикнул пьяный Нисо и прослезился. Мы втроем тоже расцеловались, да так, что чуть не забыли, что мы мужчины.

В этот вечер по случаю праздника барменам официально разрешалось немного выпить. Поэтому некоторые бармены едва держались на ногах.

Загремела музыка, гости стали танцевать.

Мы сбивались с ног.

Они подходили и подходили, и казалось, все спиртное кончится, а они будут просить еще! И тогда придется наливать из-под крана сырую воду… Но они все равно будут пить, не замечая разницы…

К двум толпа поредела.

Я плеснул себе рому. Это давно пора было сделать. Начав пить, нельзя останавливаться, особенно если вокруг все только этим и занимаются, а внутри уже проснулся Юлий Цезарь, мучимый жаждой жертвоприношений и желанием вновь перейти Рубикон.

«Надо позвонить!» — наконец решил я и вышел на воздух. Я мог позвонить с вахты, но хотелось за одно проветриться и глотнуть жизни.

Мимо продефилировала беззаботная стайка девчонок. Они миновали бар и скрылись в темноте, громко щебеча и цокая по тротуару безумными каблучками. В воздухе остался приторный запах недорогих духов. Это было слишком обычно и удивило. Как если бы на самом деле от девушек следовало ожидать легкого дуновения чего-нибудь потустороннего!

— Доброй ночи, Жале, — весело сказал я, услышав в трубке ее разболтанный на ухабах веселья голос. — Поздравляю с Новым годом!

Сразу понял, что Наташа не звонила. Еще прежде, чем спросил и получил по полной программе, как мне жить в ближайшие двести лет. Чутье иногда включается. Увы, чтобы учуять очередную грядущую печаль. Хоть бы раз я предсказал, что Бог замыслил для меня медальку!

Когда спустился в бар, на душе было сыро и пусто, как в использованной пивной банке.

Какого дьявола радуются эти люди?! Что время проходит? Что оно приближает к старости и дерьму? Что уходят друзья, оставляя после себя пустоту, которую не можешь заполнить…?

«Лучше никогда не носить штопаной одежды, — думал я, — и не тешить себя иллюзиями, что можно что-то исправить. И что есть кто-то, для кого ты необходим, как парус. В лучшем случае — как туалетная бумага…».

Налил и залпом выпил.

— Привет, алкоголик! — на тумбе у стойки сидела Ламья. Я не заметил, как она подошла.

— Хочешь выпить со мной, дружище? — спросил и понял, что рад ей, как даже сам не ожидал. — Угощаю.

— Налей мне виски, Никита. Пожалуй, посоревнуюсь с тобой.

Она не церемонясь, взяла стакан и залпом осушила.

— Есть предложение, — сказала Ламья. — Давай поедем в гости к Денизу. Собирается заводная компания. Будет весело.

«Одно из двух, — решил я, — или эта кукла шутит, или за одно с моим врагом».

Впрочем, возможен был и третий вариант — что Ламья гений. Но с гениями еще опасней.

— Извини, но у меня работа.

— Плевать на работу! Ты что, Никита?! Один же раз живем!

Зря она сказала! Сочетание этих слов, букв, звуков подействовало на меня, как на быка ведро шампанского! Как на побитого бочкоголового бычка по кличке Рокки ведро красного Краснодарского игристого…

6

Дениз жил в пятиэтажке на берегу Босфора. Его квартира занимала весь первый этаж с выходом на пристань.

Нам открыла высокая знойная красотка. Между ее худых стройных ног можно было пройти, не пригибаясь.

— С Новым годом, — мы протянули ей бутылку.

— Залетайте скорее! — обрадовалась девушка. — У нас так весело!

Балконная дверь была распахнута. На бетонной пристани горели огромные свечи, напоминавшие срезанные у основания фонарные столбы. У ветра не хватало дыхания, чтобы задуть эти свечи-костры.

Гости выпивали, разговаривали и танцевали. Человек сорок, не меньше.

Дениз возился с барбекю и был похож на астронома, все звезды которого оказались на шампурах.

Он махнул рукой, приглашая присоединиться к гостям.

Было много знакомых.

Мужчины любезничали с Ламьей, спрашивали, где Наташа. Я делал вид, что полчаса назад был удостоен звания «Великий Весельчак всех времен и народов».

Женщины улыбались и скромно опускали взгляд, как будто у меня вместо глаз были руки.

Увидев еду, понял, что голоден, как волк, и накинулся на рыбу, что только принесли с огня. В ее жареных глазах застыло презренье.

С Босфора донеслось несколько пронзительных гудков. Большой белый катер подходил к причалу. Его прожектор присоединился к танцующим.

Дениз подбежал к краю пристани и принял швартовый канат.

— Смотри, Никита! — воскликнула Ламья. — Жан!

На борту действительно стоял Жан. Он держал за руку Марусю.

Катер причалил, Жан с Марусей спустились на берег. Маруся была взвинчена, пила из горлышка «Якут» и говорила по-турецки.

— Никита! — крикнула она и кинулась на шею. — Вот так встреча! С Новым годом! А у нас теперь есть катер, видишь? Можем плыть, куда хотим!

— Кто едет с нами, просим садиться! — крикнул Жан. — Отходим!

— Что будем делать? — спросила Ламья. — Если ты устал, Никита, останемся. Они вряд ли вернуться раньше следующего вечера.

— А что делать здесь? — возразила Маруся, словно Никитой теперь была она. — Кто хочет, может подремать на нижней палубе. Для хлюпиков есть каюты.

Жан помог подняться на палубу.

— Капитаны собираются в первые часы нового года, чтобы проверить себя перед грядущими путешествиями, и проветрить мозги, — сказал он.

На корабле скучковалось человек двадцать, не считая капитана и матросов.

Жан поднялся в рубку. Катер взял курс в Мраморное море.

Гигантское полотно моста проплывало над головой. Вдалеке, по левому борту единственным огоньком на башне светился островок.

— Это Кыз Кулеси, — сказала Ламья. — Предание гласит: гадалка нагадала дочери султана раннюю смерть. Султан души не чаял в дочке и велел насыпать этот остров посреди Босфора. Построил каменную башню, поселил там свою наследницу со свитой самых верных слуг в надежде, что там с ней ничего не случится. Навещал каждый день, лично знал всю охрану. Еду привозили с берега на лодке… Казалось, мышь не проскользнет без досмотра с пристрастием.

Но вышло так, что в корзине с фруктами проглядели змею. Она укусила принцессу и та умерла.

Мораль — от судьбы не уйдешь.

— Грустная история, — сказал я и подумал: «Не возможно спрятать от мира свою любовь! Даже если насыплешь в океане новый континент, расставишь по берегам автоматчиков и введешь в порту жестокий фейс-контроль. Любовь везде уязвима! Но не хотелось бы самому оказаться змеей…».

Корабль причалил на Буюкодаре у двухэтажного белого особняка.

Хозяин виллы — очкарик лет тридцати в забавном черном пиджачке с капюшоном, говоривший высоким гнусавым голоском, открыл дверь и впустил в дом, чем отчасти реабилитировался за свой баритональный фальцет.

Мы с Ламьей принялись разводить огонь в камине. Маруся помогала.

Гости расселись вокруг, кто в кресле, кто на стуле, кто на ковре или подоконнике. Пили вино, ожидая, когда нагреется вода в бассейне за домом, и уже было непонятно, что это — гениальная идея или бред пьяных ватерполистов.

Играла медленная музыка, тепло проникало в мозг. Трудно было собраться с мыслями, разбегавшимися, как шарики ртути.

— Ламья, — заговорил я, чтобы не заснуть, — ты бывала раньше в этих местах?

— Конечно, — Ламья удивленно посмотрела на меня. — А что?

— Есть предложение прогуляться. К дому, где живут приведения.

Жан, сидевший рядом, рассмеялся.

— Почему ты смеешься? — спросила Ламья.

— У Никиты это, хобби, — добродушно ответил Жан. — Когда он выпивает, его тянет на приключения.

— Люблю опасность, — серьезно сказал я. — Присутствие симпатичной девушки оглупляет и лишает природного чутья — что главная опасность находится рядом.

— Сходи, сходи с ним, — подзадорил Жан. — Привидения в новогоднюю ночь! Разве это не здорово?

— А ты пойдешь с нами, Жан?

— Я слишком стар для этого, — сказал он. — К тому же все привидения Турции прекрасно меня знают и скорее сами попрячутся, чтобы не нарваться на неприятности.

Вышли. Насыщенный морем воздух ударил в голову. Я взял девушку за руку. Это определенно когда-то уже было — недобрый соленый ветер, мутные звезды над головой, чужая рука в руке, холодное предчувствие вины, что поначалу воспринимается, как недостаток вина, впрыснутого в кровь. Или, наоборот, его избыток. Мир незаметно сужается до тропинки среди кустов, погруженных во мрак. И ты превращаешься в одно сплошное ухо, но оказывается, оно ни черта не слышит.

Я вновь подумал о времени и о том, что никогда не знаешь, что произойдет через мгновение. Потому что время — это наша игра с Богом, в которой выигрывает тот, кто умудряется опередить соперника хотя бы на один ход.

Или с дьяволом?

Мы обречены на проигрыш в этой игре. Планируя будущее, не умеем скрыть свои мысли. И они кружатся над нами, как ночные мотыльки, только мы этого не видим. Или как мухи — у кого как.

Проиграть богу не страшно. Но богу ли?

За оградой угрюмо дремал дом.

— Ну что, пойдем? — спросила девушка, насмешливо заглядывая мне в глаза.

Прошли по тропинке, заросшей травой.

Дверь была приоткрыта. Дом ждал.

Неизвестность прибавила громкость всему в мире. Стали отчетливо слышны тысячи случайных звуков.

Хлопала ставня.

Шелестели сухие листья.

Двигалось море, пересыпая гальку с ладони на ладонь.

Кто-то как будто вздыхал и чесался, рисовал на папирусе гусиным пером.

Вошли.

Темнота залепила глаза.

В лицо пахнуло сыростью и бедой.

Я достал из кармана зажигалку и чиркнул несколько раз. Не работала.

— Может, вернемся? — шепнула Ламья.

Она прижалась.

Я обнял ее и почувствовал, что руки и губы существуют сами по себе…

Понимал — происходит невероятное, неправдоподобное, за что, возможно, очень скоро будет стыдно, или отчего вообще умру. Но проходил дальше и дальше по этой узкой дорожке, не обращая внимания, что мир гремит и рушится, и земля ускользает из-под ног…

Сквозь щели ослепшего пространства пробивался глупый свет. Он не светил, а лишь помогал не потеряться.

Сперва я только ощущал губами и пальцами, но вскоре начал различать очертания женского тела.

От прикосновения к тугой гладкой коже ногти превращались в когти, а зубы в клыки.

Это было безумие!

Никакие привидения не смогли бы этому помешать.

Только память.

Но память иногда удается отключить.

Большинство гостей разбрелось по комнатам отдыхать. Жан, Маруся, хозяин дома, две девушки-модели и Дениз купались в бассейне.

— С Новым годом, — сказал Жан, увидев нас. — Залезайте. Очень хорошая вода.

Над бассейном клубился пар.

После холодного воздуха вода показалась возвращением в Эдем. Я нырнул, проплыл под водой несколько метров и уперся в крепкий, как кафель, живот. Это была Маруся. Она была голой. Я обнял Марусю и поцеловал.

— Щекотно, — прошептала Маруся.

— Хорошо, — пробормотал я и почувствовал, что снова не в силах сопротивляться собственному телу, и что Маруся уже как будто часть меня, и что я оказываюсь в ней все глубже…

Она прижималась ко мне, запрокидывала голову, подставляла большую распаренную грудь.

От горячей воды соски сделались пунцовыми.

Внутри у нее был маленький раскаленный горн.

Я почувствовал, что кто-то целует меня в шею и прежде, чем увидел, что это Очкарик, и убил его, Ламья оттеснила Очкарика, прижалась ко мне.

Я разгуливал губами по груди Маруси, ощущал спиной грудь и губы Ламьи и не знал, как сделать, чтобы это длилось всегда-всегда.

В клубах пара я замечал разгоряченные лица Жана и двух девушек. И Дениза и Очкарика. Они развлекались, исчезая и появляясь в воде, сами как привидения, арендовавшие на ночь бассейн.

Повернулся к Ламье. Ее пальцы крепко сжали мне плечи, а мои пальцы не отпускали Марусю.

Маруся охала, стонала, целовала Ламью в губы и меня в губы.

И я знал, что все это хорошо, потому что все остальное уже не имеет значения…

В какой-то момент увидел глаза Жана. Короткое замыкание, во время которого он еще думал, что не смотрю, а я уже смотрел.

Горечь, смешанная с удивлением, и сочувствие читались во взгляде. Как будто он страдал, что минуту назад целовался с Очкариком и волновал воду вокруг одной из девиц, когда другая ласкала ему спину, отдаваясь Денизу.

Может, он был ангелом-разведчиком, этот Жан, своего рода небесным Штирлицем, не одолевшим дьявольского соблазна при исполнении служебного долга?

Я не понял.

— Жан был моим первым мужчиной, — Ламья понизила голос почти до шепота.

Мы лежали в одной из спален. Маруся спала, положив руку мне на грудь.

За окном синело кислое январское утро, клубящееся густым туманом.

— Познакомились, когда мне едва исполнилось шестнадцать, — продолжала девушка. — Тогда я еще не поменяла пол. Да и почти ничего не смыслила в этой жизни. За исключением того, что нужно кого-то любить — иначе сердце останется маленьким, недоразвитым.

Я улыбнулся. Как нас только в детстве не обманывали! Если бы размер сердца зависел оттого, как много и честно любит человек, две трети мира имели в груди комочки величиной с грецкий орех.

— Мы общались как друзья, Никита, настоящие друзья. Хотя Жан старше меня на двадцать с лишним лет. Ходили на дискотеки, в бары, на выставки художников. Я рисовала тогда, а Жан кое-что смыслит в этом, он в свое время учился в Лондоне. Однажды Жан подарил цветы. «Почему? — спросила я. — Разве мужчины так поступают с мужчинами?» «Да, — ответил он. — Если они хотят выразить чувства».

— Вы и сейчас дружите? — спросил я, чтобы что-то сказать. Мне вдруг стало скучно. Вспомнил, что цветы и прочие подарки могут служить компенсацией за недостаток сильных чувств.

— Да, мы дружим. Но не более того. И редко бываю в Стамбуле.

— А Дениз?

— С Денизом не дружим. Так, делаем вид. Когда-то он мне очень нравился. Я к нему даже привязалась. А потом поняла, что не единственная. Меня просто использовали для удовольствия. Было очень тяжело.

— Это всегда тяжело, если ты живой человек, а не пепельница, или барабан.

— Каков же выход, Никита?

— Не знаю.

— И я не знаю.

7

Когда вернулся домой, на улице уже стемнело. Жале не было. Собрал вещи и в последний раз оглядел нашу комнату. Странно, я совсем не испытывал грусти. Как будто выходил за хлебом.

На душе было спокойно. В жизни открылось окно, из которого нужно было выпрыгнуть, чтобы снова отрасли крылья. Вернее, я сам его открыл.

Я стал ждать Наташиных побед, словно собственных, а это тупик. Если мужчина проигрывает несколько раз подряд, он должен остаться один и объявить себе Чрезвычайное Положение. Иначе потом будет не ясно, кому рожать ребенка и кормить материнским молоком.

На кровать положил записку.

Ухожу.

Свободна в любых поступках.

Спасибо.

Не ищи…

…

В таком духе.

Идиот! Можно подумать, после добровольного отказа, Наташа стала бы меня разыскивать!

— Не мучайся, — сказал Тунч. — Конечно, можешь ночевать и здесь, в баре. Но зачем? Есть же Ламья. Отнесись к ней как к другу. Как ко мне, например. Я пригласил бы тебя к себе домой, но у нас нет места.

Я знал, что остановиться у Тунча невозможно. Он жил с родителями и двумя младшими братьями где-то на окраине города в маленьком ветхом доме, собранном чуть ли не из картонок из-под сигарет. Часто он оставался ночевать наверху, в подсобке, где жил Ганнибал. Там лежало несколько матрацев, подушки и одеяла. Туалет был за стеной. Бармены иногда водили туда девчонок.

Появился Дениз и заказал виски.

— Неплохо повеселились? — сказал он, отхлебывая из стакана. — Ты молодец. Кстати, что не заходишь в агентство? Или бар приносит больше?

Я вежливо улыбался. Это было моей работой.

— Обязательно зайду.

— Привет Наталье! Надеюсь, она не болеет…

Дениз допил виски и направился к выходу.

— Чего это он так быстро смылся? — спросил Тунч.

— Не знаю.

— Это он к тебе приезжал, — усмехнулся Тунч и странно посмотрел на меня. Словно засомневался, не произошло ли между мной и Денизом чего-нибудь.

После разговора с Денизом стало тревожно. Это было связано с Наташей. Как будто ей угрожала опасность, и эта опасность исходила от Дениза.

В полшестого утра я был у Ламьи.

— Прости. Пустишь на пару дней?

Понимал, что так поступают только полные кретины, что надо было хотя бы позвонить. Но я начинал новую жизнь, и в этой жизни хотелось быть бестактным.

— Конечно! — обрадовалась Ламья. — При условии, что… Впрочем, никаких условий.

Ламья сварила кофе. Сели у окна и стали смотреть, как небо над соседним домом светлеет и в доме зажигаются окна.

— Почему они встают так рано? — спросил я. — Сегодня же праздник.

— Видимо, к ним тоже нагрянули гости, — пошутила Ламья. — Хочешь выпить?

Не хотел, но согласился. Весь вечер не выпил ни капли.

Ночь на Буюкодаре можно было записать в разряд снов или пьяного бреда.

И забыть.

Или не забыть…

Во всех случаях требовалось выпить, чтобы голова и тело быстрее соображали.

— Почему ты ушел из дома? — спросила Ламья.

— Перестало получаться совмещать любовь с борьбой за существование… Смешно звучит, правда?

— Нет. Ты говоришь искренне, над этим нельзя смеяться.

— Можно, Ламья. Жизнь как раз предпочитает высмеивать таких, как я — легко открывающих сердце и, значит, слабых.

— Выпей, — сказала Ламья. — Тоже выпью с тобой.

Она плеснула в стаканы густой темный ром.

— За то, что ты не прав, Никита. За то, что искренние люди — самые сильные на земле. Потому что не бояться быть честными там, где всего сложнее — в чувствах.

— Почему ты такая мудрая?

— Я не мудрая. Иначе я давно была бы счастлива. Почему ты пришел именно ко мне?

— А к кому? Ты мой единственный настоящий друг в этом городе.

— Друг — это скорее относится к мужчине. Мужчины ценят дружбу и умеют дружить. А я женщина, хочешь ты или нет. Дружба для меня — вещь сомнительная, а иногда — враждебная.

Я пожал плечами. Что проку говорить об этом, если не знаешь, останешься здесь через день, через час? Как много мы произносим ненужных слов!

Пододвинул стул и положил руку ей на колено. Пола халата соскользнула, обнажив гладкую кожу. Наклонился и поцеловал. Ламья погладила меня по голове. В движении было что-то материнское.

— Ты не устал? — спросила она.

— Не знаю, что это такое.

Ламья была спокойна и уверена. Взял ее на руки и отнес в спальню.

8

Прошел месяц. Без конца шли дожди, иногда с градом и снегом. Мне было хорошо, насколько может быть хорошо человеку, оставшемуся без любимой, в чужом городе чужой страны с малознакомой женщиной, что в прошлом была еще и мужчиной.

Непогода успокаивала. Хотелось, чтобы все время было пасмурно. Через застекленные холодным дождем окна жизнь казалась лишь намеком на то, чего никто не знает о ней, на разговор в соседней комнате, касающийся тебя, когда разобрать слов не можешь, да и не пытаешься.

Мы никуда не выходили. Еду и вино приносил из магазина посыльный. Не хотелось никого видеть. Ламья отключила телефон, забросила дела.

Я не ходил в бар. Боялся, что, если снова встану за стойку, что-нибудь напомнит о прошлом, которое было теперь гербарием.

Несколько раз кто-то звонил в дверь. Тогда мы замирали, как сурки, и прислушивались.

Большая часть времени проходила в постели. Бесконечно занимались любовью. Ламья была умной партнершей. Мы умудрялись часами сладко мучиться, или же, наоборот, подвергать тела друг друга короткой электрической смерти, после чего начинался блаженный процесс поиска своих молекулярных сущностей в многомерном пространстве комнат. Мы руководили этим, как боги, случайно научившиеся любить. Всесильные и в то же время ранимые, как это ни парадоксально.

— Что ты делаешь? — однажды спросил, удерживая Ламью.

— Тебе не нравится?

В ее глазах мерцал пацанский азарт.

— При чем здесь? Речь о тебе. Для этого не надо было превращаться в женщину.

— А что, если я об этом уже жалею? — Ламья улыбнулась. — Рядом с тобой, малыш.

— Я не подхожу тебе?

Ламья расхохоталась.

— Неужели ты еще не понял? В постели не должно быть ни мужчины, ни женщины. Любовь беспола! Это и есть Рай… Но люди ищут что-то другое, что дает лишь иллюзию счастья, да и то на одно мгновение. А потом платят, платят, платят и никак не могут расплатиться.

— Разве ты несчастна?

— Еще как счастлива! Но лишь настолько, насколько может быть счастлив клен, мечтающий быть и сосной, и осиной, и пальмой одновременно. Я хочу тебя, понимаешь! Мне мало быть с тобой женщиной. Хочу быть и мужчиной, и женщиной, и кошкой, и собакой, и камнем, что ты кидаешь в воду, и водой, в которую камень летит… Хочу, чтобы и ты был всем, а не одним лишь комком рефлексирующей мужественности. Побудь со мной женщиной, ну, пожалуйста, Никита, давай. Давай же! Почему ты боишься? Разве это так страшно…

Понимал, Ламья ввергает меня в омут, в чувственный эксперимент.

И не сопротивлялся.

Так было легче забыть Наташу, рядом с которой мог быть лишь мужчиной и притом только сильным.

И все же я думал о Наташе, особенно по ночам, под утро.

Выходил в холл, включался в сеть, набирал номер.

Иногда к телефону никто не подходил, сколько бы ни ждал.

Или трубку брала Жале, и я молча слушал ее не проснувшийся драматический тенор.

Но бывали случаи, когда подходила Наташа.

Голос был таким же.

И другим.

Как, наверное, вся Наташа.

Когда человек оказывается брошенным, или уходит сам, он мгновенно меняется.

Хотя, возможно, это и не так.

Просто перестаешь видеть в нем свое отражение.

9

С приходом февраля затворничество кончилось. Отправился к Денизу в агентство.

Начинался новый модельный сезон. Рекламировали коллекции одежды на весну и лето.

На одно шоу меня утвердили.

Через неделю была репетиция.

Понимал, рано или поздно встречу где-нибудь Наташу. Что скажу? И она мне? Как мы сможем работать бок о бок?

После любви порой так и подмывает ненавидеть. Лишь потом наступает равнодушие. Но за что мне было ненавидеть Наташу? И я оставался неравнодушным.

Мы не пересекались.

— Что с работой у Наташи? — спросил Дениза. — Ее нигде не видно.

— Она ушла от нас, — ответил он без сожаления. — В другое агентство. Разве ты не в курсе? Хорош! Столько прожил с девушкой, столько нервы ей трепал и ничего не знаешь!

Дениз так шутил, это был его стиль. Но он был прав.

Началась первая репетиция.

Нас было двенадцать человек — шесть парней и шесть девушек. Из разных агентств, но где-то когда-то уже встречались. Это приключается со многими нормальными людьми, даже если они все время ходят по улицам, которые нигде не пересекаются.

Мысленно рыдал от счастья, вдыхая полной грудью атмосферу надвигающегося праздника, где и мне отводилась своя роль. Невидимые слезы грозили затопить город.

Постановку делала Гая. Гая была Денизом наоборот. С ней можно было расслабиться.

Подиум был готов. Только с задником рабочие еще возились. Хороший задник — половина успеха шоу. Самые главные рекламные кадры снимаются во время последнего выхода, когда все участники выскакивают на подиум и ведут себя, словно авторы коллекции во время показа успели слетать на Солнце и воткнуть национальный турецкий флаг.

Когда в первый раз участвуешь в показе, кажется, невозможно удержать в голове его сложную конструкцию. Когда, в чем и с кем выходить?

Помогает музыка.

Как в балете и любви.

Постепенно напряжение спадает.

Становится легко делать длинные проходы по языку — так модели называют подиум — импровизировать с партнерами, улыбаться зрителям и фотокамерам, и целых сорок пять минут тешиться иллюзией, что ты само совершенство!

Отработал хорошо. В один момент, правда, чуть не опоздал к выходу. Кто-то по ошибке взял с моей вешалки джинсы. Я был в трусах, когда обнаружил. К счастью с майкой, что надел, прежние джинсы сочетались. Вышел в них, и никто не заметил.

Ламья сидела в зале. Иногда поглядывал на нее во время проходов. Лицо было невозмутимо, и я не мог понять, нравится ей показ или нет.

Фотографы не давали забыть о себе. Оставалось только радоваться, что мы о них не спотыкаемся. Они работали для газет. Там часто печатали картинки с красивыми лицами.

Для турков газеты, примерно, то же, что Коран или Конституция. Если твоя физиономия появится в известной газете, на улицу лучше не выходить. За тобой будет следовать толпа, выклянчивая автограф и разрешение поцеловать в щеку. На тебя будут шумно показывать пальцем из проезжающих автобусов и автомобилей, проплывающих по Босфору катеров, из пролетающих по небу самолетов и космических ракет… Словно ты смесь черепахи, крокодила, попугая и удава одновременно! Но через день на тебя никто не посмотрит, даже если ты встанешь посреди улицы, будешь бить кулаком в грудь и кричать, что ты тот, кого вчера они всей страной любили, как родного.

После шоу устроили банкет.

Мы нашли тихий уголок у кулисы, уселись на полу, поставив между ног тарелки с закуской, бутылку вина и бокалы.

Негромко мурлыкала музыка.

Устало звенели посудой.

Обсуждали завершившуюся работу.

Благодарили друг друга и строили планы.

Мы выпили.

Вдруг я почувствовал, что опять срываюсь в прошлое.

— Помнишь, рассказывал, что играл в театре? — спросил я. — Иногда мы играли в планетарии. Вокруг аппарата, в котором живут планеты и звезды, возвышался помост. Он соединялся со сценой настилом из досок. Когда актер двигался по настилу, конструкция вибрировала.

Однажды, во время главного монолога, я потерял равновесие и упал в зал… Все так смеялись! Я же говорил с Богом… Вернее, с ними, но они-то думали, что с Богом!

Мораль — развлекая, не падай. Не простят.

— Почему ты вспомнил? — спросила Ламья, встревожившись.

— Здесь пахнет сценой…

Спустя пятнадцать минут брели вверх по Османбею. И я жалел, что сказал. Просто иногда все вокруг становилось серым. Как будто остальные цвета отключали. Вспоминал, что меня в жизни не осталось никакой цели или идеи, за которые хотелось умереть. Как, например, театр, писание стихов или, скажем, изобретение универсального средства против импотенции. В такие минуты я уже не был одним из тех, кто утверждает, что сама жизнь — это и есть цель, а все прочее белиберда и бред собачий. Хотелось жертвовать, хотя бы ради человека, у которого такая цель есть. Видимо, too much Толстого в период гормонального взрыва…

Взял себя в руки.

— Хорошо!

— О чем ты? — спросила Ламья.

— Радуюсь.

— Чему?

— Жизни, Ламья. У меня есть все, чтобы чувствовать себя счастливым. Только об этом иногда забываю и переживаю. Оказывается, для этого так мало надо.

— А что для этого надо, Никита?

— Самое смешное, ровным счетом ничего. Понимаешь?

— Да.

— Значит, и ты счастлива?

— Да, — девушка пожала плечами и как-то виновато улыбнулась. — Хотя вряд ли…

Обнял ее. Было очень нужно, чтобы из нас двоих хотя бы она смотрела по сторонам, а не внутрь себя, где, если покопаться, у каждого найдется свой маленький Вавилон или свои Геркулан и Помпея.

— Почему же? Почему ты несчастна? Что мешает?

— Это надо уметь, Никита. Или следовало родиться за полярным кругом. Чтобы радоваться одному тому, что здесь, в Стамбуле, можно заснуть на улице и не замерзнуть.

— И тому, что здесь не бродят белые медведи, пожирающие зазевавшихся прохожих где-нибудь под Интой или Воркутой? — я рассмеялся. — Давай не говорить о трагических исходах и о жестокости живой природы. Я не делился с тобой, что в ближайшее время собираюсь в Африку? Там нужны охотники на крокодилов, а у меня как раз крепкие зубы.

Девушка кивнула и улыбнулась.

— А ты возьмешь меня в Россию? — вдруг спросила она.

— Конечно. Только сначала в Африку.

— Ты не вернешься к Наташе, правда?

Никогда мы не говорили о Наташе. Мы общались легко, как друзья. Иногда, правда, Ламья замыкалась и дулась. Но любой имеет право немножко покапризничать, поворчать и даже поплакать, не утруждая себя объяснениями. Иначе было бы не интересно.

— Почему ты спрашиваешь, Ламья? Неужели для тебя так важно, что случится завтра? Не собираюсь возвращаться к Наташе. Да и захотел бы, она все равно не простит.

— Ты любишь ее, Никита, — стараясь держаться спокойно, сказала Ламья. — Ты разговариваешь с ней во сне.

— Неужели?

Мы вошли в опасную зону, где каждое слово, даже самое невинное, не успев сорваться с языка, грозит оказаться выбитым на гранитной скале обид и взаимных упреков. Я стал тщательнее выбирать слова.

— Что бы мы сейчас не нафантазировали на будущее, Ламья, это ни на йоту не изменит нашей жизни. Мне хорошо с тобой. Разве этого мало?

— Разница, Никита, что ты относишься ко мне как друг. А я люблю тебя, — она заговорила громче. — Да, люблю! Разве я не могу любить тебя? Не хочу, чтобы ты вернулся к Наташе! Хочу жить с тобой, заботиться о тебе… Чтобы ты был только моим, и я учила тебя любить — ты же не умеешь! Не смотри на меня так. Если бы ты умел любить, никогда бы не ушел от Наташи…

Кажется, Ламья сама испугалась, что это сказала. Но решила высказаться до конца.

— Если бы ты действительно любил, Никита, ты бы с радостью принимал от Наташи все, прощал любые ошибки. И раз уж так вышло, что она зарабатывает больше, ты бы не комплексовал, а помогал. Мыл бы полы, посуду, стирал белье, готовил, встречал ее, усталую, после работы… Какая разница, кто кого одевает и кормит, кто кому дает деньги? Деньги — прах! Люди жизнь друг за друга отдают…

Я столько прожил с ней и все еще так мало ее знал!

А что я вообще-то знал?

Когда восходит и заходит солнце?

Но этот чертов шар вечно восходит и заходит, когда заблагорассудится, да и то, пожалуй, не всякий день.

Тут меня как молнией пронзило.

Это же парень!

Спит с мужиками и любит это так, что не побоялся лечь под нож!

Идет рядом со мной на каблучках, в платьице, с сережками…

Мэрилин Монро со спрятавшимся внутри Аль Пачино!

Если бы полгода назад какой-нибудь московский Ностроглобус попытался напророчить мне такого друга, я бы плюнул ему в лицо, а то и перестал дружить с евреями!

Во что превратилась моя жизнь?!

Зло поймал такси, назвал адрес и с порога, не дожидаясь, пока Ламья разревется или позовет на помощь, стал срывать одежду.

— Сволочь! — бормотал по-русски. — Ненавижу тебя, ненавижу ваш долбанный мир! Любовь беспола? Это пока у тебя на глазах твоему другу в задницу не засовывают паяльник… Пока не подвешивают за яйца, от которых ты добровольно отказался. А я не откажусь! Потому что вокруг война, и чтобы победить, надо оставаться мужчиной…

На самом деле каким-то седьмым или сто седьмым чувством я начал осознавать, что наша встреча с Ламьей, вся наша история, не случайна.

По сути Ламьей был я, Никита, а Никитой был весь этот мир.

Когда запутываешься на столько, что выпутаться уже нельзя, остается делать вид, что тебе и так хорошо.

А может, не делать вид, а действительно изо всех сил радоваться, хотя бы тому, что просто жив.

Я подумал о Ламье, о Наташе, о Жане, о Нике с Халюком, о Тунче, о Жале, о Марусе…

Они храбрятся.

Улыбаются как можно чаще.

Сыплют направо и налево шутками.

Делают вид, что жизнь прекрасна.

На самом деле, это они все время тренируются.

Как упорные жизнелюбы-силачи со своими гирями.

Только гирями им служат счастливые выражения лиц.

Мне стало их безумно жаль.

И в первый раз в жизни я заплакал.

Глупые слезы поднимались из глубины и расплавляли, разъедали родной кусочек олова со штыком…

10

Я жил с Ламьей еще неделю.

Мы почти не разговаривали, не выходили из дома, не отвечали на телефонные звонки. Каждый понимал, затишье означает лишь, что время переводит дух, прежде чем рвануть вперед и разметать, растоптать наш карточный домик. Парадокс — пока мы жили в нем, он был незыблем, как английский Пуританизм или Антарктида. И выйти из него было страшно.

Теперь каждый из нас как бы собирал вещи.

Неистовство продолжалось.

Мы часами барахтались в постели.

Я что-то бормотал, смеялся, кричал, ругался…

Каждый раз готов был уйти навсегда.

Не хватало решимости.

Как будто за спиной включали компрессор, затягивавший в прошлое.

Замирал в дверях, ощущая спиной, словно огромным безумным глазом и ухом в одном лице, как Ламья затаила дыхание.

Как светлый локон дрожит у порозовевшей щеки.

Как длинные пальцы нервно теребят пуговицу халата.

Как не привлекает ничьего внимания забытая мною книга на трюмо. Кажется, Селинджер, или Хемингуэй. А может, Довлатов или Ремарк. Но только не Гессе или Кафка. И уж тем более не Коэльо или Ричард Бах…

Как накаляется добела уголек сигареты в припухших зацелованных и зашептанных губах, озаряя лицо бледным светом переживания.

Занавеска парила в окне, ловя малейшее движение воздуха и настроения.

Телефон из последних сил сдерживал желание мира услышать голоса, живущие в этой квартире.

Его резкий зуммер мог разорвать чье-то сердце.

И я чувствовал, как покачивается карточный домик.

Однажды — не знаю, что на меня нашло — взял тряпку и стал мыть полы, пылесосить ковер, вытирать пыль. И даже вымыл окна.

Ламья смотрела, как в цирке ребенок смотрит на животное, выполняющее трудный трюк. Но я работал без дрессировщика. Любой дрессировщик, возникни он рядом, был бы немедленно разорван в клочья.

На следующий день ушел.

Когда взялся за ручку двери, над головой разлетелась тарелка.

Обернулся.

Ламья стояла посреди комнаты, неподвижная, как соляной столб.

Не хотел делать ей больно. Видит Бог, мне самому было скверно.

Подобрал два небольших осколка. Один положил на полочку у двери, другой сунул в карман. Как на съемочной площадке в первый день. На счастье. Хотя какое уж тут счастье?!

11

Вернулся в бар и поселился наверху, в подсобке. Омер-бей позволил работать во все дни недели, только за меньшую плату. Персонала и так было достаточно.

Отношение ко мне в Мимозе изменилось. То ли ребята обижались, что иностранец отбивает хлеб. То ли осуждали, что живу на грязном матраце, как фанатик-революционер или бомж.

Я уже бойко болтал по-турецки. Но в одиночестве сам с собой говорил по-русски. Это делало меня сильнее.

Несколько раз навещал Жан. Выпивал у стойки стакан рома или виски.

Забегала поболтать Маруся.

Однажды днем увидел Ламью. Она разговаривала с Омер-беем.

Ламья предложила Омер-бею сделать эротик-шоу.

— Опытная девочка, — сказал он, когда она ушла. — Год работала в Гамбурге стриптизершей. Думаю, сделает хорошую программу.

Это было новостью. Ламья не рассказывала мне про стриптиз в Гамбурге.

Ламья набрала девушек. Целый месяц репетировали по утрам, с восьми до десяти, когда в баре никого не было.

Премьеру назначили на 1-е апреля — Праздник весны. Ближе к назначенному дню Омер-бей разослал приглашения.

12

В день премьеры улицу перед входом запрудили машины. Образовалась глухая пробка. Пришлось вызвать дорожную полицию.

У дверей столпились цветочники. Аромат весенних цветов был так силен, что казалось — бар Мимоза переделали в цветочный магазин.

Мы перемыли стаканы, надраили стойку, нарезали горы морковных палочек, надавили такое количество лимонного сока, как если бы собирались растворить в нем пол Стамбула.

Загремела музыка.

Лучи прожекторов заметались по залу.

Подошел Дениз. Он сладенько улыбнулся. Как мешок сахара высыпал на голову. Попросил налить виски.

— Ты не слишком серьезен? — спросил он.

— Я сосредоточен. Это самые ответственные секунды для меня в эту ночь.

— А ты верен новой профессии, — промурлыкал он, словно ему в глотку загнали электрический вибратор. — Или я тебя совсем не удовлетворяю? В смысле, мало плачу?

— Просто мне нравится видеть, как люди напиваются и начинают нести вздор, — ответил я.

Маруся держала под руку Мурата. Я взглядом указал на вход. Там стоял Жан.

— Ерунда, — по-русски крикнула Маруся. — Сделай-ка нам с Муркой по пятьдесят граммов моей любимой.

Я налил водки.

Маруся выпила и поволокла Мурата к танцевальной площадке.

Жан подошел к стойке с двумя парнями.

— Вот, лучший бармен в Стамбуле, — представил он меня. — Тоже из России.

Ребятам было лет по двадцать. Они мило улыбались и таращились по сторонам, как девицы на выданье.

— Очень хорошие художники! — крикнул Жан. — Угадай, где я их нашел?

— Где?

— На Гранд-базаре!

— Милые мальчики, — сказал я, чтобы доставить Жану удовольствие.

Он понял по-своему.

— Можем поехать куда-нибудь, когда здесь закончится.

У Жана был зарезервирован стол. Он взял друзей под руки и повел к месту.

Он был похож на пингвина.

За одним из столов я разглядел Жале. Она кокетничала с молодым человеком в костюме-тройке, не выпуская его руки. Кажется, она сама расплачивалась за коктейли.

Я приготовил фруктовый коктейль с водкой, как любила Жале, и послал ей.

Официант объяснил, от кого угощение.

Жале благодарно помахала рукой.

В два красные прожектора осветили зал.

На сцене появились четыре фигуры.

Три из них были по пояс голые.

Сплошь выкрашенные золотой краской, они напоминали цацки ацтеков…

Прожектора обожгли обнаженные женские торсы, превратив в солнечные зайчики, такие яркие, что трудно рассмотреть без темных очков…

Я почувствовал странное беспокойство.

Так бывает.

Сердце вдруг собьется с обычного ритма.

Тело превратится в пружину.

И рука потянется к ножу или пистолету…

Без причины.

Одна из танцовщиц была одета в смокинг и играла в мужчину.

В смокинге на голое тело.

Я ее узнал.

Танец Ламьи кричал:

Миром правит мужская похоть.

Мужчина, хочешь власти?

Стань женщиной!

Женщина, хочешь власти?

Будь мужчиной!

Красивое тело — золото!

Заставь хотеть себя и получишь власть…

Это алхимия успеха!

Зал ревел от восторга. Танец был про них.

Вдруг у одной из девушек рассыпались длинные русые волосы. Она тряхнула ими и стала похожа на золотую ведьму.

— Наташа! — вскрикнул я.

Танцовщицы кинулись в зал. Люди расступались, освобождая дорогу для танца. Тут и там щелкали фотоаппараты газетчиков.

Все перестало существовать для меня. Осталась одна Наташа. Она двигалась, как огромная золотая кошка, легкая и каждый миг готовая к прыжку. Обильный макияж пытался спрятать Наташу от меня. Его сделали с расчетом, чтобы танцовщицы выглядели на одно лицо. Как близнецы или куклы.

Появилось странное чувство. Как будто этот танец о моем будущем. Он намекал, что жизнь — это лица, лица, лица, бесконечная пляска масок, среди которых затерялось одно лицо, главное. Оно предназначено только тебе, независимо от глобального потепления и отношений сербов с хорватами, от того, упадет когда-нибудь Пизанская башня, и одолеет ли человечество СПИД… Предназначено как величайшее благо и величайшая кара. Оно всегда где-то поблизости, это родное лицо, вне зависимости, хочешь ты или нет, и есть ли силы признаться, что без него уже не можешь… Чем быстрее признаешься, тем в меньшей степени успеешь свихнуться.

Наташа собрала волосы и снова стала как все. Девушки двигались так стремительно, что я то и дело терял Наташу. И находил, только уже не был уверен, что это она. Как будто со мной играли в наперстки моим будущим. Выиграть было нельзя.

— Что ты делаешь? — крикнул я. — Ты себе здесь все испортишь!

В Турции было так: если ты манекенщица, лучше не участвовать в эротических шоу. Могут перестать давать работу и даже выгнать из агентства, если агентство престижное. Наташа это знала.

Тем временем танцовщицы уже двигались перед стойкой.

Мужчины ревели, как будто им только-только объяснили, зачем они нужны, а потом сразу же оскопили. Женщины снисходительно посматривали на них и делали вид, что тридцать минут назад сами танцевали что-то подобное, только в сто раз лучше.

Вдруг одна из девушек легко вспорхнула на стойку, схватила меня за фартук, сильным движением притянула.

— Наташа, — пробормотал я. — Что ты делаешь?

Она не выпускала. В этом неистовом жесте бушевали и ненависть за предательство, и страстное желание быть с мужчиной, и готовность все забыть…

Краем глаза заметил, что один фотограф пристроился и навел фотоаппарат. Рванулся к нему и оттолкнул. Желая удержаться, он схватился за мой фартук. Не успел я и глазом моргнуть, как он уже щелкал, щелкал, щелкал.

Наташа позировала верхом на стойке. Она откинулась на руки, бесстыдно повернулась голым торсом к камере и смеялась. Она была пьяна.

Я кинулся к фотографу. Он отскочил и умудрился запечатлеть мой выпад. Тогда, ослепленный в прямом и переносном смысле, ударил его в лицо. Камера грохнулась на пол. Прежде чем кто-либо успел сообразить, я схватил ее, вырвал пленку и швырнул о стену. Фотограф заорал, бросился на меня, но я ударил его снова.

Люди стояли плотным кольцом. Никто не собирался вмешиваться. Я не удивился, если бы они расторопно подставили стулья и расселись, чтобы не мешать смотреть тем, кто сзади.

Вспышки не прекращались. Фотографы продолжали работать. Как будто драка была частью танца. Это окончательно взбесило.

Я стал кидаться на вспышки.

Бык в кольце арены.

В корриде, где убивают, не позволяя умереть.

Удар сзади бросил не пол.

Второй, третий…

Били ногами.

Сгруппировался.

Когда удары прекратились, попытался встать.

Охранник Хасан снова ударил.

Дубинкой в висок…

13

Меня учили, что физическая боль помогает справиться с моральными страданиями. Может и помогает, но не мне.

Лежал на кушетке в холле у Ламьи и страдал от вины. Казалось, в мире нет человека, перед которым я не был виноват… В такой ситуации либо переделаться в женщину и отдаться в сексуальное рабство самому невежественному и кровожадному африканскому племени, либо застрелиться…

Внезапная мысль поразила. Если они станут рыться в вещах и найдут пистолет, мне крышка.

— Где мои вещи? — спросил, превозмогая разрывающую голову боль.

— В прихожей, — сказала Ламья. — Их вышвырнули вместе с тобой. Твое счастье, что обошлось без полиции.

Принес чемодан.

— Мне надо побыть одному.

Ламья пожала плечами и вышла из комнаты.

Достал из штанов ключ и отпер замок. Я никогда не оставлял чемодан не запертым. Даже во времена совместной жизни с Наташей.

Немного одежды, туалетные принадлежности, несколько дорогих сердцу вещей: конверт с детскими фотографиями, потертый дневник, сборник стихов Константина Симонова, любимого поэта отца. Сухой лист подорожника между страниц с его могилы. Это талисман. Я повсюду возил его, еще с Афгана.

Пистолет оказался на месте. Холодный темный ствол было приятно прижимать к раскаленному лбу. Проверил предохранитель и положил пистолет обратно. Достал чистую рубашку и белье, запер чемодан.

Ламья принесла поднос с чашкой горячего куриного бульона, пирожками и белым сыром.

— Поешь, — сказала она. — И все пройдет. Тебя осмотрел врач. Легкое сотрясение мозга.

— Где Наташа?

— Дениз увез. Она была очень пьяна. Лезла драться с Хасаном, грозила взорвать за тебя Мимозу. По вашей милости мою программу, закрыли.

— Куда увез?

— Не знаю.

Позвонил Жале домой. Никто не ответил. Тогда позвонил Денизу, но телефон был отключен.

В агентстве трубку сняла Шермин.

— Дениза нет и не будет. Сегодня ночью он устраивает традиционный праздник — Ночь Любви. Заказан катер…

— Все же я еще позвоню.

— Позвони, Дениз всегда рад тебе. Ты же знаешь, он тебя любит…

— Поешь, пожалуйста, — попросила Ламья.

— Скажи, только честно, зачем тебе понадобилось втягивать во все это дерьмо Наташу?

— Тебе не понравился номер?

— Отвечай.

Ламья подошла к окну. Ее темный силуэт едва вырисовывался на сером фоне погасшего неба.

— Не знаю, — наконец сказала она.

— Это не ответ.

— Честно, не знаю. Когда ты ушел, я подумала, жизнь кончилась. Да, Никита, я такая дура!

Села в машину, поехала на море, на мое любимое место. Мы гуляли там с тобой…

Мне было одиноко! Хоть вешайся. Еще этот маяк. И корабль на горизонте…

Ничего не изменилось. Как будто прошло лишь мгновение! Одно мгновение, за которое мы прожили целую жизнь. И эта жизнь отняла тебя у меня. Но ведь ты не исчез. Где-то ходил в это время, разговаривал, на кого-то обращал внимание, о ком-то думал…

Я захотела увидеть Наташу. Меня потянуло к ней, как к тебе, как к части тебя. Или, наоборот, как будто это я была частью тебя…

Мне кажется, я потеряла себя. Что смотришь? Жалеешь? Не надо.

Иногда я счастлива, как тебе и не снилось. Так бывало и раньше. Очень часто. Приходила в восторг от своего тела, от того, как оно чувствует. Но с появлением тебя что-то сломалось. Поначалу считала, во всем виновата Наташа. Ты слишком привязан к ней, чтобы целиком принадлежать мне. Потом поняла — дело не в тебе.

С тобой я стала другой. Мне стало хотеться быть сильной. Не смотри так. Ты хороший, мне было очень хорошо с тобой! Просто однажды позавидовала тебе. Вдруг подумала, это счастье — обладать женщиной. У меня никогда такого не было. Вот и потянуло к Наташе.

Я люблю тебя. Но ты не свободен. Не от Наташи. От самого себя. А я свободна. И мне нужен такой же свободный человек. Чтобы он был мужчиной только, когда я этого хочу. А если мне нужна женщина, чтобы он был со мной женщиной.

Если бы ты мог понять!

И измениться…

Я протянул руку и нащупал выключатель. В комнате стало светло.

В темноте разговаривать легче. Но опаснее.

— Послушай, — сказал я. — Можешь оказать мне еще одну услугу? Отвези к Денизу. Наташа там, я чувствую.

— Тебе надо лежать. Так сказал врач. После сотрясения, и с таким лицом.

— Ты же не станешь возить меня головой по лестницам и заставлять целовать ступени. Поехали, милая, поехали!

Мы напрасно потратили время. В квартире Дениза никого не было.

— Уплыли, — сказал портье. — Час назад.

Вернулись домой.

Ламья постелила мне в холле. Принял душ, лег и погасил свет.

Заснуть не удавалось.

Где-то капала вода.

Тяжелые капли гулко ударялись о беспокойную, сотрясающую весь дом поверхность.

Возможно, это были мои собственные барабанные перепонки.

Время, подумал я.

Когда люди засыпают, то превращаются в животных и птиц, в рыб и деревья, в небо, море и землю.

В себя, растущих или, умирающих.

В других людей.

Это их Время.

Когда хорошие и дурные сны клубятся над городом, перемешиваясь в облаках тумана и тепла, становится слышно, как Время ходит по комнатам и смотрит на тебя из темноты…

Ламья сходила на кухню и завернула кран.

Время исчезло.

Вернее, спряталось.

— Ты не спишь? — спросила она.

— Нет.

— Можно лечь с тобой?

— Ложись.

Она принесла подушку, легла и прижалась ко мне.

— Спокойной ночи, — прошептала она.

Но я этого уже не слышал.

14

Решили искать Наташу порознь. Я остался дома. Нужно было обзвонить друзей и знакомых. Вполне вероятно, Наташа находилась у кого-то из них. А Ламья отправилась на Буюкодар. Шла неделя Байрана,[30] и компания Дениза могла задержаться на острове.

Позвонил Жале.

— Наташи не было уже три дня, — холодно сказала она. — А еще я хочу тебе сказать, Никита, — мне стыдно, что я приютила такого человека, как ты.

— Мне тоже есть что сказать, Жале, — сказал я. — Прекрасно понимаю, чем вызвано такое отношение ко мне. Это, конечно, касается маленького инцидента в баре.

— Ты называешь это маленьким инцидентом?

— Не совсем правильно выразился. Безусловно, это был позорнейший факт в моей биографии, пятно на всю оставшуюся жизнь! И прошу прощения.

— Хорошо хоть, что ты осознаешь, — сказала Жале таким тоном, что я подумал, уж не примеряет ли она там епитрахиль.

— Да, Жале. Но я буду тренироваться. И тебе не будет больше стыдно за меня. В следующий раз я так уделаю этого турецкого Бормана, что он забудет, в каком месте у него находятся мозги, если, конечно, он и так это знает. Привет Эсре!

У Жана дома работал автоответчик. Я наговорил на него все, что хотел спросить у Жана.

Дениз не отвечал.

Куда еще позвонить?

Около трех телефон зазвонил сам. Схватил трубку и услышал пьяный голос Дениза.

— Ты разыскиваешь меня, милый? — слащаво спросил он. — Очень рад. Как наши боевые шрамы?

— Где Наташа?

— А почему тебя это беспокоит? Вы же расстались. У тебя теперь другая женщина, вернее, возлюбленная, ха-ха!

— Где Наташа?

— Видишь ли, милый, она очень хорошая девушка, — ворковал Дениз, растягивая слова. — И характер у нее покладистый. Не то, что у некоторых. Что ты там делаешь? Занят, наверное. Стаканчики протираешь? А то присоединяйся к нашей славной небольшой компании. Пока не поздно.

— Она у тебя?

— Кто? Ах, да. А что?

— Да или нет?

На другом конце провода я услышал возню и голос Ламьи.

— Ее здесь нет, Никита, — взволнованно сказала она. — Полно мужиков и ни одной девушки. Приеду, и мы что-нибудь придумаем.

Прошло время.

Ламьи не было.

Начал волноваться. По моим расчетам ей давно следовало вернуться. Подождав еще час, решил отправиться за ней.

У пристани в Бещикташе пыхтел одинокий кораблик. Он лениво болтал под водой ластами, планируя вот-вот отплыть. Это был последний рейс. Я успел как раз вовремя.

Причалили к Буюкодару.

— Мы отправимся в обратный путь через полчаса, — сказал матрос у трапа. Он зажег сигарету, жадно затянулся и, не рассчитав, обиженно закашлялся. — Если хотите вернуться назад, пожалуйста, не опаздывайте.

Он говорил, глотая окончания слов и пряча прокопченное лицо в клубах табачного дыма.

Вернуться назад невозможно, подумал я. Но надо.

На портовой площади легко нашел свободный экипаж. Когда брал, казалось, получится быстрее. Ошибся.

Еле плелись. Надо было то и дело просить кучера, чтобы всыпал засыпающей лошади. Он что-то бормотал, изображал рвение, прикладывал бедолагу. Но через минуту засыпал сам. Тогда приходилось просить лошадь приложить кучера…

Времени оставалось в обрез.

Спрыгнул и побежал.

В голове звенело.

Каждый шаг больно отзывался в затылке. Как будто там бежал еще один Никита, размером с воробья. И на ногах у него были свинцовые ботинки.

Примерно помнил виллу, где праздновали Новый год. Но где ожидал ее найти, стоял дом, похожий на дом с привидениями. Только вместо привидений притулилась почта.

Нужный дом, оказался в другом месте, значительно дальше от пристани. Как будто его переставили. Или он сам переполз, как улитка.

Ворота были заперты.

Перелез через забор, прошелся по двору, заглянул в бассейн, спустился к причалу.

Угли в мангале еще теплые.

По газону разбросаны пустые бутылки.

На шезлонге ритуальные женские трусики.

Я приехал слишком поздно.

До отхода корабля пять минут.

Перемахнул через забор и побежал назад.

Кораблик был уже метрах в ста. На прощание дал два дразнящих длинных гудка.

Я отдышался, присев на чугунную цепь и наблюдая, как он нелепо удаляются.

Вдали пьяно долбили по роялю и капризно распевали по-турецки битлов.

Побрел по главной улице, не имея определенной цели.

Светились окна.

Вкусные запахи пищи пересекали улицу и плавно впадали в запах весны.

Весна чувствовалась повсюду.

За оградами домов цвели большие белые цветы. Они как будто вслушивались в ночь, расточительно расходуя аромат, крепкий, как ожог.

В зарослях происходило тайное движение, шевеление, брожение. Словно земные духи, устав от зимнего томления в холодной темноте невидимого мира, выбрались и выцыганивали у птиц ветки для гнезд, полуночных песнопений и любовных утех.

Одиноким окошком светилась часовенка.

Вошел и остановился перед алтарем. Никола Угодник был окружен сиянием, сделанным из серебра. И Святая дева Мария тоже. Их лица были темны и едва различимы в блестящем обрамлении. Зато Иисус, въезжающий в Иерусалим, был нарисован обычными красками и выглядел просто, как человек, решивший прокатиться на осле. Люди вокруг смотрели на него с удивлением, лица у них тоже были самые обыкновенные. Наверное, в тот момент они отличались от меня лишь тем, что были нарисованы.

В углу стоял стул. Сел, прислонился головой к стене. Голова болела, но вскоре прошла. Как будто выпил таблетку.

«Что же делать? — думал я. — Как выскочить из круга неудач и потерь. Когда, наконец, можно будет порадоваться, что жить хорошо, что люди вокруг значительно лучше, чем о них думал, и сам тоже?» Кто-то гладил меня по голове, рука была теплая и родная. «Мой хороший, — шептала Наташа. — Мой хороший мальчик. Устал?» Наташа несла меня куда-то на руках. Я хотел встать. Не потому, что Наташе тяжело. Боялся, что уронит. И не смотрел вниз.

Внизу простиралась пропасть. Оттуда звали незнакомые люди. Размахивали руками — мы видели бесконечное число рук. А лиц не видели.

«Почему ты называешь меня Наташей?» — спросила Наташа. Я посмотрел на нее и вдруг понял, что это Ламья несет меня в своих сильных мужских руках. Она улыбалась и говорила одними губами. «Что? — переспрашивал я. — Не слышу». Ламья смеялась и снова беззвучно говорила. Вдруг я почувствовал, что Ламья вовсе не женщина.

— Почему? — удивленно закричал я. — Ты же уверяла меня… — И не услышал собственного крика. Тем временем Ламья сильней и сильней сжимала меня. Понимал — вот-вот произойдет что-то страшное, непоправимое. Но вырваться не мог. Хасан держал меня. Охранник Хасан…

Сквозь сон я чувствовал, как холод берет в жестокие клещи, забирая тепло. Но не просыпался, понимая, что, если проснусь, то не засну. Тогда придется бродить по острову, и, как физкультурник, размахивать руками, чтобы согреться.

Кажется, дурные сны в церкви — недобрый знак. Церковь должна оберегать от кошмаров. Но злых духов собралось так много вокруг, что маленькая христианская часовенка просто была не в силах сдержать их натиск.

Только под утро приснился хороший сон. Приснился отец. Он провожал в дорогу, как будто я, мальчишка, куда-то впервые уезжал — то ли в поход с одноклассниками, то ли в пионерский лагерь. Отец просил быть осторожней. А я тем временем думал, как выложить из рюкзака половину вещей. «Зачем мне пять трусов? И пять пар носков? И два свитера? — думал я. — Всего же этого достаточно в одном экземпляре!»

От сна осталось тепло. Человеку нужно, чтоб о нем заботились. Пусть ему это иногда не нравится, и он даже сердится. Только если его этого лишить, он сразу осиротеет. Конечно, он постарается это скрывать. Особенно мужчина. Все мужчины внушают окружающим, что они сильны и независимы. И что принимают заботу только из одолжения. Но временами без этой заботы они чувствуют себя самыми несчастными в мире.

Я думал об этом, возвращаясь утром в Стамбул. В окна катамарана заглядывало солнце. Оно как будто улыбалось. И хотелось улыбнуться в ответ.

Все будет хорошо.

Я найду Наташу и все объясню.

Или она заглянет мне в глаза и сама все поймет.

Приму Наташу любую.

Я же люблю ее.

А для любящего нет в мире вещи, которую нельзя простить.

Ни одной.

Дело только во времени.

И в крепости твоего сердца.

15

Ламьи дома не оказалось. Я был уверен, что разминулся с ней.

Позвонил Жану.

Голос в трубке был кислый.

— Ребята меня надули. Взяли деньги на холсты и краски и сбежали. Я их так любил…

Жан ничего не знал.

Я растянулся на диване и не заметил, как уснул.

Когда открыл глаза, за окном темнело. Было без четверти шесть.

— Ламья!

Она лежала в спальне лицом в подушку.

— Что случилось?

— Не надо, — пробормотала она.

Принес воды.

Она привстала на локте и взяла стакан.

Я едва узнал ее.

Избитое, распухшее лицо.

Сплошной синяк.

Юбка изорвана в клочья, кофточка перепачкана грязью и кровью.

Колени разодраны, как будто таскали по асфальту.

— Кто?

Она не ответила.

Я взял ее за плечи:

— Одно лишь слово, прошу.

Ламья уткнулась мне в плечо и задохнулась в рыданиях.

— Дениз?

— И Дениз тоже.

У меня не было доверенности на машину.

Проскочить мост.

Дальше ерунда.

Под вечер у мостов над Босфором полиция останавливала машины и проверяла документы. Из-за взрывоопасной международной обстановки.

Всемирный терроризм по ночам не спит. Загрузив багажники взрывчаткой, он отправляется в дорогу. Из беспризорной Азии в страдающую авитаминозом Европу. По мостам через Босфор.

Проезжая мимо полицейского поста, я мысленно надел шапку-невидимку.

Детский прием, но в горах помогало.

Светящийся жезл в руке человека в форме сделал угрожающее движение вверх.

Я увидел ледяные зрачки автоматов и вспомнил, как замахивался гранатой.

Жезл поразмыслил и разумно уткнулся в лобовое стекло в потоке за мной.

Граната на глазах превратилась в гранат.

Повезло!

Дверь открыл Хасан.

— Ты что здесь делаешь, приятель? — спросил я, как ни в чем не бывало.

Хасан расплылся в мерзкой гримасе.

— Работаю. И отдыхаю немножко. Нельзя же только работать, правда? Как здоровье, русский?

Хасан приблизил рожу к моему лицу.

Пахнуло винным перегаром, потом и чесноком. Правильно. Если бы от моего друга распространялся запах гладиолусов или парного молока, я, пожалуй, каждый божий день чистил бы ему ботинки и рассказывал на ночь сказки всей его семье.

Мы вошли в квартиру.

Хасан остался у двери.

Дениз сидел в халате на голое тело и пил. На журнальном столике выделялась бутылка виски. Рядом сидел знакомый субъект в очках — Тольга. На сей раз пиджака с капюшоном не было, а была красная рубашка в клетку и голубые джинсы. Может, пиджак с капюшоном и стоял теперь недопитым на столе. У них ведь бывает — вилла есть, а выпить не на что. Тольга мирно спал в кресле, запрокинув голову и разинув пасть, словно собирался ловить нечто, висящее под потолком.

— Очень мило, что заехал навестить, — слащаво промурлыкал Дениз. — Хоть и без приглашения.

— Как же без приглашения, Дениз, когда ты меня вчера зазывал? — Я подошел к свободному креслу и сел, спиной к двери.

— Ах, ну да, я и забыл. Столько воды утекло за это время, столько всего произошло!

Дениз кокетливо заглядывал мне в глаза, словно там были экраны, на которых негры пердожопили негров.[31]

— Как она? — спросил Дениз, как ни в чем не бывало. — Или он? Даже не знаю, как лучше. Были жалобы? Блефует. На самом деле это обычно нравится.

— Она не жаловалась, — тихо сказал я.

— И правильно. А ты молодец. Ты ей так все… разработал, ха-ха! Ну не переживай, дружок. Все, что тебе надо, мы оставили на месте. Только немножко еще углубили, да, Хасан?

Живое приспособление для сноса небоскребов довольно зафыркало у меня за спиной, подражая веселому гулу воды в унитазе.

— Кстати, тебе не кажется, что искусственные сиськи лучше? — продолжал Дениз, смакуя впечатление, которое, по его мнению, он производил. — Эти силиконовые сиськи не отвисают и такие красивые! Кстати, если сравнить сиськи некоторых наших знакомых, то у Ламьи они самые классные, ты не находишь? Иногда мне хочется, чтобы и у меня были такие. А тебе, малыш, не хочется, ха-ха? Тебе они бы очень пошли, к твоему личику.

Я молча разглядывал пепельницу.

Он переспал с Наташей?

Врет.

Или…?

— Следует тебя проучить, но не кулаками, — мрачно сказал Дениз. — Ты распустился. Так и быть, дадим тебе еще одну попытку. Подумай, как жить дальше, если решил остаться в моем городе. Помни, если бы я захотел, ты давно бы назывался не Ники́та, а Никита́! А твоя девушка не кривлялась перед фотографами, а занималась приличным честным делом — продавалась по тридцать долларов в час в одном из наших «пансионов» на южном берегу. И благодарила судьбу, что жива. Это подарок для юных искательниц приключений, как по-твоему, Хасан?

Я взял стакан, налил виски.

— Извини, что не предложил, — сказал Дениз. — Выпьем за нашу дружбу, за ее углубление… Где мой виски?

— Вот он, — сказал я и на мгновение превратился в Марусю.

Дениз сморщился, заскрипел зубами, принялся растирать глаза.

В то же мгновение металлические пальцы Хасана схватили меня за волосы.

Я был готов.

Получай, верзила!

Бутылка вдребезги разлетелась, словно ударилась не о голову, а о кирпич или о стену.

Хасан схватился за лоб.

Фонтаном брызнула кровь.

Ошарашенный очкарик открыл глаза и с трудом воспринимал происходящее, не врубаясь до конца, наяву это или во сне, но на всякий пожарный делая вид, что он часть обивки кресла.

— Дерьмо! — прорычал Хасан, бросаясь с ножом.

Я выстрелил, целясь в лицо.

Хасан мешком рухнул на пол.

Минуты три он пускал пузыри в луже собственной крови.

Я повернулся к Денизу.

— Смотри, его больше нет. Ты остался без друга.

Дениз дрожал.

Подражая его неповторимой интонации, я попросил:

— Разденься пожалуйста, малыш.

Лицо передернула гримаса, как будто он зацепился глазом за невидимый крюк.

Он засеменил в спальню, на ходу снимая халат.

— За стол! — приказал я. — Пиши: «Я убил моего любовника Хасана за то, что он…»

— Не буду писать! — взвизгнул Дениз.

Стукнул его кулаком.

— «… убил Хасана за то, что он…, — написал? — … постоянно изменял мне с коровами, свиньями, лошадьми… Кошками, собаками… Хомяками… — Что остановился? Пиши!! — Хомяками. Последних он заставлял плясать, как дервиши, у себя в заднице под включенный на полную турецкий гимн… Высокие моральные принципы, непоправимо оскорбленный патриотизм и неизлечимое чувство вины перед замученными грызунами не позволяют мне жить дальше…»

— Бред! Неправда! Ты больной! Извращенец! Тебе надо в психушку!!! — завопил Дениз. — Не буду этого писать!!!

— Еще как будешь…

Замахнулся, чтобы снова ударить его.

В прихожей хлопнула дверь. Я рванулся к выходу, но было поздно. Очкарик сбежал.

— А ну-ка руки вверх! — раздалось за спиной. — Бросай пистолет, русская сволочь!

Поднял руки и медленно повернулся. Дениз стоял голый с пистолетом в дрожащей руке. «Если он не тренируется в тире, при выстреле рука прыгнет вверх», — подумал я, кладя оружие на ковер.

— Сесть в кресло! — крикнул Дениз, подбирая мой пистолет.

Замешкался, подыскивая, чем связать меня.

Я метнулся в сторону кухни.

Выстрел!

Со стены посыпалась штукатурка.

— Шайтан! Выходи! Выходи, сука!

Я взял хлебный нож, присел на корточки и, на долю мгновения показавшись из-за угла, где Дениз не ожидал, метнул.

Нож угодил рукояткой в глаз.

Дениз завопил.

Я кинулся на него и повалил.

Он был холодный и слабый.

Скрутил ему руки шнуром от торшера.

И тут позвонили в дверь.

— Вот и все, крышка тебе! — злорадно крикнул Дениз. — Это полиция!

Он хотел плюнуть в лицо, но я вмазал ему промеж глаз.

Дениз заткнулся.

В дверь уже стучали.

Вытащил Дениза на пристань.

У причала стоял катер.

Затащить Дениза на борт оказалось делом нешуточным. Он был тяжелый и упирался. Пришлось стукнуть еще раз.

Кинул его в угол рубки.

В замке зажигания торчал ключ.

«Боже, помогай мне и дальше — это у тебя здорово получается!» — мысленно крикнул я.

Движок завелся с пол оборота. Я чуть не выпрыгнул за борт от счастья и дал задний ход.

Тут только дошло, что остался без оружия.

Денизу каким-то чудом удалось развязать руки. Я стоял у штурвала, когда он набросился сзади, накинул на шею шнур и повис.

Я выронил штурвал и изо всех сил ударил Дениза локтем.

Катер качнуло.

Дениз потерял равновесие, ослабил пальцы и получил еще один удар. Он отшатнулся, но успел приложиться ногой между лопаток. Ножки были короткие и слабые, тычок получился чмошный. С разворота залепил ему кулаком в висок. Он отлетел к стене, стукнулся головой и упал.

Я выровнял катер, подошел к Денизу. Он был без сознания. Из ссадины над ухом сочилась кровь.

Вернулся к штурвалу, переключил скорость и дал полный ход вперед.

Катер набрал скорость.

Я обернулся.

Позади темнела гладь пролива, пустынная, как по заказу.

Миновали Кыз Кулеси.

«Если еще пять минут не появится патрульный катер, буду каждый день ходить в церковь и ставить свечку Николе Угоднику, — думал я. — А если Коля найдет способ сообщить, что мало — не вопрос! — стану ставить, сколько он попросит…»

Через минуту я услышал вой сирены.

Две светящихся точки — красная и синяя — замигали в темноте.

Полицейские огни приближались быстрее, чем можно было ожидать.

«Что же они, на торпеде летят что ли?»— думал я, поглядывая на спидометр.

За окном рубки ожили желтые огни грузового порта. Портовые краны, как гигантские металлические цапли, шевелили клювами, перетаскивая разноцветные контейнеры с борта крупного судна, замершего у причала.

Пролетели железнодорожный вокзал.

Впереди виднелись огни набережной Мраморного моря.

— Внимание! Остановите катер! — неслось в мегафон. — Немедленно остановитесь! Будет открыт огонь!

Никогда не слышал, чтобы турецкий язык звучал так зловеще.

Я увидел, что с берега на перерез движется еще один катер.

Мы вырывались на простор открытого моря.

Я повернул вправо. Нацелившись в темноту, закрепил руль.

Дениз лежал в углу рубки и стонал. Вокруг его гомосексуальной головы скопилась лужица крови.

— Ну что, Дениз, ты как? — крикнул я.

Он не ответил. Скорее всего, находился без сознания. Или оглох. Какая разница? Важно, что теперь мы были с ним одни, лицом к лицу с собственной судьбой. Но я при этом оставался на ногах, а он валялся на полу по уши в дерьме.

Я посмотрел на приборы.

Горючего в баках совсем чуть-чуть.

По катеру били лучи прожекторов, они поймали нас в цепкое перекрестье.

Сел на пол.

Надо было на что-то решаться.

Сзади послышался треск.

Пули просвистели над рубкой.

Приоткрыл дверцу и выглянул.

Ледяной ветер ударил в лицо, растрепал волосы.

Рубка наполнилась запахом моря и опасности.

Снова затрещал пулемет.

Посыпалось разбитое стекло.

Захотелось что-нибудь спеть, чтобы все — и друзья мои и враги — услышали.

И сделать глоток вина.

По правде, мои шансы равнялись нулю.

Но не стал тратить время, а только крикнул весело и зло:

— Прощай, Дениз! Прощай все, что с тобой связано!

И с силой оттолкнулся от борта, целясь в маленькую тень катера, последнюю мою надежду, летящую по ледяной воде.

Часть 3

Лежал на песке голый, и рядом голая спала Наташа. Вокруг лежали другие голые люди и не обращали на нас внимания. Солнце палило изо всех сил.

Память медленно возвращалась.

Наконец я вспомнил, что меня зовут Никита, что у меня дом в Марбелье и «долька» в сети русских ресторанов Марокеш на Мальдивах. И тогда я понял, что уже не сплю.

— Наташа, — прошептал я, бережно беря девушку за плечо. — Кажется, мы проспали вечность. Надо бы спросить, какое сейчас число.

— Доброе утро, — сказала Наташа, не открывая глаз.

— Скажи лучше — добрый день. Посмотри вокруг. Мы попали в общество нудистов. Или людей, лишившихся в жизни всего. Если, конечно, это не одно и то же.

Наташа открыла глаза, потянулась. Она с удовольствием посмотрела вокруг, как будто была основателем новой секты. И радостно рассмеялась.

— Вот это да! — прошептала она, спохватившись. — Похоже, они решили, что раз мы голые, значит это специальное место и можно никого не стесняться.

— Похоже. Но лучше уйти. Я не настолько свободен и современен, чтобы раскрывать все свои секреты.

— Кажется, раньше ты относился к этому проще.

— Это было твое влияние. Или у меня не было от людей секретов.

Оделись.

Я проводил Наташу до отеля.

— Что будешь делать? — спросила она, прежде чем уйти.

— Что может делать праздный путешественник, имеющий сутки на осмотр местных достопримечательностей? Возьму машину и на поиски приключений. Мы отходим в двадцать два. Так что время есть.

— Здорово! Я тоже хочу!

— Поехали.

— Я не могу без Поля.

— Какие разговоры? Конечно, мы поедем втроем.

— Русский язык удивительный! Я тоже хочу на нем говорить и участвовать в вашем разговоре.

Обернулись.

— Диана! Вот здорово! — обрадовалась Наташа. — Значит мы едем вчетвером?

— Мы с Дианой пока возьмем автомобиль, — сказал я. — А ты, Наташа, сходи за Полем. Только не задерживайтесь. Надо еще позавтракать. Я голодный, как волк. Или как заяц, думающий, что он волк.

1

Через месяц сидел в кафе на берегу Средиземного моря. Был небрит, космат и добродушен.

Шрамы на лице затянулись.

На душе тоже.

Передо мной лежали свежие газеты. Пил кофе и просматривал их. Это вошло в привычку. Весь месяц я внимательно следил за газетами, чтобы не пропустить информации о происшествии на Босфоре.

Газеты ничего об этом не писали.

Через три часа из Анталии на греческий Кипр отходил мой турбоход. Я собирался купить там визу и задержаться.

В Анталии было уже тепло. Правда, купаться отваживались немногие. Я не купался, но с утра до вечера валялся на пляже. Отсыпался после ночных бдений, спрятавшись от ветра за фанерным забором, ограждавшим лодочную станцию.

Солнце было нежное, оставляло ровный золотистый загар.

Память стала похожа на солнце.

Она не обжигала и не причиняла боль.

А только поднималась в определенное время и в определенное время заходила, давая возможность дышать.

В Анталии я торчал уже несколько дней, следя за расписанием турбоходов и перемещением по городу патрульных полицейских машин.

Я добрался сюда автостопом, проделав путь вдоль всего юго-западного побережья.

Иногда работал.

Мне удалось собрать немного в дополнение к отложенному на черный день еще в Стамбуле, что умудрился не утопить.

— Скучаешь?

Обернулся и увидел Володю.

— Завтра будем на Кипре, — мечтательно сказал он, словно стоял где-нибудь в Тундре, по колено в вечной мерзлоте.

Я должен был Володе триста американских долларов.

Он проведет на палубу и спрячет в каюте.

Триста долларов за свободу.

Копейки!

— Какие здесь девушки! — Володя прищелкнул языком. — Целый день снимал.

Он потряс видеокамерой.

— Это курорт, старина, — сказал я. — Здесь отдыхает полсвета. Есть, из чего выбирать.

— У меня в круизе есть девушка, — нахмурился Володя. — Даже три… Выбирать — не мое.

Подошли к кораблю. Это был большой белый лайнер Федор Шаляпин с украинским флагом на трубе.

У трапа стоял грузовик. С открытого борта торговали пивом и сигаретами. Вокруг выжидали пассажиры.

— Подожди, — сказал Володя.

Я примкнул к очереди, чтобы не бросаться в глаза.

Володя вернулся сияя, как медный таз.

— Все нормально, старик. За мной!

Мы взошли по трапу мимо дежурного офицера. Я кивнул. Он даже не посмотрел. Как будто я не шел, а летел в виде облака из сигаретного дыма и алкогольных паров, накопленных Володей за неделю путешествия.

Володя жил в двухместной каюте, которую занимал целиком. Койки располагались одна над другой. Сквозь засаленный иллюминатор с трудом проникал свет.

— Верхняя полка твоя, — распорядился Володя. — Извини, что не нижняя. Боюсь высоты. И давай рассчитаемся.

Я протянул Володе приготовленные доллары в мелких купюрах. Он пересчитал.

— Здесь только сто…

— Окончательный баланс, когда отчалим. Мало ли что.

— Верно, — согласился Володя. — Ну, ты пока располагайся. А я посмотрю, как обстановка.

— Купи чего-нибудь покрепче, — сказал я, протягивая Володе несколько турецких лир.

— Давай, — обрадовался он, взял деньги и исчез.

Остался один.

До отхода турбохода час.

Вечность! Особенно, когда есть угроза, что развернут на причале портативную турецкую виселицу, возьмут под белы рученьки и образцово-показательно вздернут на глазах у изумленных соотечественников, стоящих в очереди за пивом.

Лег и закрыл глаза.

Шумно работал вентилятор.

Кто-то легонько тронул за плечо.

Я подскочил, как будто в койке сработала катапульта.

Володя держал в руках бутылку рома и был счастлив.

— Отходим! — сказал он и чуть не заплакал. Похоже, вторая бутылка рома уже кипела у него внутри.

— Значит, можно выйти на палубу?

— Можно, только осторожно, родной ты мой! Дай, я тебя поцелую…

Мы вышли из каюты, миновали череду коридоров и лестниц, и, наконец, очутились на воздухе.

По бортам стояли пассажиры. Они с немым восторгом наблюдали, как Федор Шаляпин удаляется от берега.

Почему-то это приводят большую часть пассажирского человечества в состояние, близкое к помешательству. Они с трогательным трепетом замирают у никелированных поручней и вглядываются, вглядываются, вглядываются вдаль, словно обречены никогда больше не увидеть суши. Или как будто именно там, на этой чужой земле, у них прошли лучшие годы жизни.

Я смотрел на огни порта, на маяк, короткими вспышками озарявший небо и воду, и догадывался, что в эти мгновения в моей жизни заканчивается необыкновенная полоса, окрашенная всеми цветами радуги. И даже больше, ведь черного цвета у радуги нет.

В моей истории отсутствовал эпилог. Можно было придумать его, если бы речь не шла о реальных людях, к которым я был бесконечно привязан и которых любил. То, что они оставались там, за этим с каждой минутой увеличивающимся пространством разделяющей нас воды, и то, что я не мог теперь приблизиться к ним, было трагическим развитием сюжета. Сюжета, автором которого в определенном смысле был я сам.

Я посмотрел вокруг.

Ни одного лица, вызывающего ощущение, что где-то когда-то мы уже встречались.

Хорошо!

Можно попробовать начать с начала.

— Что-то стало холодать… — сказал я, оборачиваясь к Володе.

— Верно, пора! — подхватил он, словно слышал от меня эту фразу, по меньшей мере, раз в неделю на протяжении ста лет.

Мы спустились в каюту.

— Разберись с закуской, — сказал Володя. — В тумбочке сыр, колбаса, шпроты…

Он запер меня и ушел.

Развернул пакеты. Похоже, они путешествовали от самой Одессы. Уже год не ел ничего родного. Второсортного и скоропортящегося. Не сказал бы, что соскучился. И все равно возиться с российской едой было приятно. Это напомнило времена студенческой картошки. И субботников. Тогда казалось, всю жизнь можно прожить в одних ботинках и на три рубля. И некоторые прожили.

Володя вернулся с тремя девушками.

Люба и Лена были одесситки. Ика — из Сухуми.

Девушки смотрели так, словно десять минут назад я попался в браконьерскую сеть шеф-повара и должен быть съеден на ужин.

— У тебя красные глаза, — сказала Ика, когда мы уселись рядом на койке. — Ты много пил?

— Да, — ответил я. — Преимущественно кровь.

Девушки улыбнулись.

Мы выпили за знакомство.

И снова выпили.

И еще.

Через открытый иллюминатор в каюту проникал соленый запах моря, слышался плеск воды и отдаленный гул турбины.

Люба и Лена оказались большими болтушками и соревновались друг с другом, рассказывая, как прошел их день на берегу. Все много смеялись, и мы с Володей многозначительно переглядывались.

Я чувствовал себя очень хорошо, словно давно знал этих людей. Не было ни отчуждения, ни подозрительности. Конечно, они были на отдыхе, а когда люди отдыхают, они становятся добрее к другим людям. Но я все же избегал рассказывать о себе, ограничиваясь шутливыми намеками на любовь к южным женщинам.

Ика говорила мало, с легким акцентом. Иногда глаза ее вспыхивали, как будто в них отражались два горна, где закаляли сталь для клинков. Это волновало. Ика напомнила мне Ламью.

Девушки сходили на ужин и принесли еду.

— Какие вы хорошие! — сказал я. — Если бы можно было — женился на всех троих.

— Что же тебе мешает? — вызывающе спросила Люба.

— Однопартийное строение мужского организма. И собственный характер.

— Бедненький, — Люба погладила меня по голове. — Наверное, тяжело тебе живется в мире, где так много хороших девушек.

— Не стану кривить душой, — в тон ответил я. — Живется нелегко.

В каюту постучали. Это был тот парень в морской форме, что дежурил у входа на корабль.

— Игорь, — представился он, протягивая широкую сухую ладонь.

Игорь был белокурым и загорелым. Он держался как хозяин, хотя сам пришел в гости. Чувствовалось, ему нравится корабль и работа.

Игорю налили «штрафную». Он молча выпил.

Лена пересела к Игорю.

— Как боевое дежурство, матросик? — шутливо спросила она.

— Только начинается. А если серьезно, трое не вернулись на борт. Как вам это нравится? В былые времена корабль не ушел бы до выяснения. И кое-кто поплатился бы должностью. А сейчас передали паспорта береговым властям и все. Пусть сами разбираются. Мы уже пятнадцать человек растеряли за этот круиз.

— Да, свобода, — понимающе кивнул Володя. — Хорошо.

— Как сказать… В прошлый рейс один сошел на Мальте и не расплатился со мной за карточный долг.

— Это он из-за долга и сошел, миленький, — сказала Лена. — В следующий раз не играй, пока не предъявят деньги.

Когда ром закончился, мы выдвинулись на дискотеку. Я заказал бутылку армянского коньяка. Бармен был молод и приветлив.

— Не видел вас раньше, — казал он, открывая бутылку.

— Я был беспробудно пьян.

— Понятно, — кивнул бармен. — Поздравляю!

— С чем?

— С первым выходом в свет.

Спустя некоторое время я снова подошел к бару.

— Коктейли делать умеешь? — спросил бармена.

— Конечно, профессия такая.

— Сколько?

— Чего сколько?

— Сколько умеешь делать коктейлей?

— Да я не считал, — парень замялся. — А какой вы хотите?

— «Секс сандвич» можешь приготовить?

— Нет, у меня к нему нет компонентов, — не моргнув глазом, ответил он. — Вот фруктовый могу. Еще могу «Молибу» и «Сафари».

— Тогда смотри и учись.

Я перебрался на другую сторону стойки и занялся приготовлением «Секс-сандвича». Когда коктейль был готов, к бару подошел Игорь.

— Что это? — спросил он, заворожено глядя на голубое пламя.

— Попробуй.

— Потуши.

— Надо пить с огнем.

Игорь бережно взял рюмку и держал в пальцах, не решаясь.

— Пей, а то лопнет!

— Ну-ка, давай ты…

Я взял рюмку.

— За Федора Шаляпина во всех его ипостасях!

Я показал три экзотических коктейля — «Колипсо» и «Яйца черепахи», которым меня научил Нисо, и «Проснись и пой», который придумал сам.

— Ты работал барменом? — спросил Игорь, потягивая через трубочку «Яйца черепахи».

— Приходилось.

— Наверное, ты дорого стоишь?

Я догадывался, к чему он клонит.

— Жаль, — продолжал Игорь. — А то бы остался? Платим, конечно, не так, как там, но зато работа интересная. Многие страны видим. Подумай.

Я посмотрел на танцевальную площадку. Там происходило то же, что происходит в это время на дискотеках в Стамбуле, Анталии, Измире, в Риме, в Мехико, у пингвинов на земле Франса Иосифа, на Хайфе у Христа за пазухой и черт знает, где еще.

Вдруг мне пришла в голову безумная мысль.

Это были одни и те же лица.

Клоны.

В десятках, сотнях, тысячах экземпляров.

По количеству земных дискотек.

Везде одни и те же…

Еще одна попытка бога заполнить пустоту…

Заиграла медленная музыка.

Стало грустно, и я решил уйти.

Ика пригласила.

Мы закружились среди прожекторов.

Она робко прижалась.

И я подумал, что память дана не затем, чтобы тайно тосковать о прошлом. А чтобы ценить в настоящем любую кроху тепла и света.

— Почему ты часто становишься грустным? — спросила Ика.

— Ошибаешься. Это игра теней на лице.

— Ты говоришь, словно в этом разбираешься. Ты фотограф?

— Когда-то был актером.

— В каких же фильмах ты играл?

— Ни в каких.

Ика погладила меня по плечу.

— Ничего, все еще впереди!

Темнота ее глаз завораживала. Хотелось смотреть и смотреть, находясь между тем, что Ика произносит вслух, и что интересует ее на самом деле.

— Чем же ты зарабатываешь на жизнь? — спросила Ика.

«Действительно, чем?» — подумал я и вдруг вспомнил.

— Ты сможешь всю жизнь прожить с художником? — как-то в шутку спросил я Наташу.

— А что, по-твоему, художник? — спросила она.

— Это тот, кого все норовят обидеть, и кому никто не хочет помогать материально, — избито пошутил я. — Он перед тобой…

Не те слова!

Надо было сказать, что это занятие детей, в том числе и стопятидесятилетних.

Что это способ ежесекундно признаваться в любви.

Что это форма разговора с Небом и Землей.

Что это следствие неизлечимой болезни сердца, имя которой — Неравнодушие.

Надо было сказать Наташе, что я готов целую жизнь подстригать, поливать и оберегать от вредных насекомых рядовой куст шиповника, получая за это лишь еду и крышу над головой, чтобы однажды на глазах у всего дотошного и видавшего виды света этот куст вдруг вырос из моей натруженной шершавой ладони и на нем распустились простодушные живые цветы.

Должно быть, в моем ответе Наташе имели бы место некоторые красивости.

Но с женщиной и надо говорить красиво.

Чтобы она верила тебе и шла за тобой до конца.

— Видишь ли, Ика, я бесстыдно транжирю жизнь. Я изгой, хулиган, моральный калека… Я кладбище собственных пьяных надежд… В кармане у меня ни гроша…

Ненавидел себя, что так говорю с ней. Лучше уж совсем заткнуться, чем нести девушке такое. Только я не затыкался.

— Да и вообще…, — продолжал я, с грохотом ворочая затопленными меланхолией пьяными мозгами. — Настройщики деревьев редко бывают богатыми.

— Что-что? Как ты себя назвал?

Ика от души рассмеялась.

— В первый раз слышу об этой профессии. Настройщик деревьев, да? Ну и как, интересная работа?

— Да. Только никому не нужная. Особенно в последнее время.

— Расскажи, как ты это делаешь. Очень хочется знать!

— В другой раз. Давай будем просто танцевать…

Она взяла меня за руку. Мы вышли на палубу над носовым баром.

Внизу, вокруг бассейна сидели туристы.

Вода в бассейне была освещена, как сцена или эшафот. Если это не одно и тоже.

Захотелось нырнуть на глазах у всех.

Или умереть.

— Обленились, — сказала Ика. — Покажи им!

— Позже. Когда напьюсь.

— Хочешь напиться?

— Не знаю.

Я смотрел на пассажиров.

Пьют вино, играют в карты, смотрят на море.

Спят.

Морские котики.

Нет, я не морской котик.

Я дельфин.

И я все переживу.

— Идем со мной, — сказала Ика.

По верхней палубе обошли корабль и спустились на бак. Здесь было ветрено и непривычно.

Ика спряталась за мою спину.

Вокруг не было ни души.

Над головой горели звезды.

Звенело в ушах, от чего казалось, что это звезды звенят, задевая в темноте друг друга.

— Эй, ты где? — крикнула Ика.

Она развернула меня и заглянула в глаза. Ее тонкие длинные пальцы крепко держали за ворот рубахи. Губы ждали. Я чувствовал в теле Ики напряжение. У нее было стройное спортивное тело. Оно возбуждало. Но еще тревожило воспоминания. Глупо, но в тот момент было трудно с этим совладать.

Не найдя ничего лучше, я стал насвистывать идиотский мотивчик, что придумывал на ходу. Наверное, если Бог в тот момент за нами наблюдал, он очень смеялся.

— Почему? — спросила Ика. — Разве я тебе не нравлюсь?

— Нравишься.

— Что же мешает?

— Море. Если я начну, корабль перевернется.

Ика не улыбнулась.

— Когда мужчина так говорит, значит, женщина ему не нравится, — сказала она, как будто все еще чего-то ждала.

— Неужели не может быть других причин?

— Нет.

Я обнял Ику. Она была очень хорошая. Я не хотел ее обижать. Женщину вообще обижать нельзя. Ни при каких условиях. Как бы она к тебе ни относилась, и сколько бы ей не было лет. Но что я мог поделать? Любой новый шаг, любое неосторожное слово могли превратить нас в неодушевленные разноименно заряженные частицы, что, как известно, притягиваются. И еще как!

Конечно, я был полный кретин. Но в тот момент близость грозила разрушением того, что я бережно хранил от всех, а порой, и от самого себя. Чему не торопился давать названия. Что потихоньку выстраиваешь внутри и пытаешься нести среди идущих рядом. Что в конечном итоге отличает нас от животных и предметов, составляющих пейзаж вокруг. И друг от друга.

Ранним утром корабль пришел в порт.

Игорь помог мне быстро получить визу. Остальным пассажирам на руки выдавались туристические карточки с правом пребывания на острове в течение дня.

Я попрощался у трапа.

— Мы снова будем здесь через месяц, — сказал Игорь. — Если что, приходи, поможем.

Володя бегал вокруг и снимал на камеру. Я никогда не видел его после и не имел возможности посмотреть кассету. Было бы интересно.

Одна ночь вместе. А мне было жаль с ними расставаться, честное слово. Это были первые русские, к которым я вернулся после Турции. И они не отбили охоту возвращаться домой.

Возможно, тогда, в то утро, я вдруг понял, что в моем случае возвращение — это как ныряние в кусочек моря, в котором больше акул, чем в других местах, и электрических скатов больше, и вообще всякого дерьма. Но ты все равно стараешься попасть именно туда, ведь когда-то именно там ты научился смеяться, любить и время от времени обводить весь этот мир вокруг пальца.

И поэтому теперь надеешься, что все обойдется.

А еще потому, что слишком любишь дышать.

В связи с чем в области предполагаемого ума у тебя тоже кусочек легких.

Ика чмокнула в щеку и вложила в ладонь записку.

— Ты хороший, — сказала она. — Там сухумский телефон. Позвони.

В тот момент я не мог предположить, что однажды вновь увижу Ику. Это произойдет в когда-то любимом миллионами россиян хлебосольном абхазском городе Сухуми, теперь жестоко израненном войной. За спиной у меня будут ручной противотанковый гранатомет и долгая дорога в одиночестве и растерянности.

Ика останется прежней, несмотря на войну и быстрое взросление. Она будет смотреть на меня темными сосредоточенными глазами, как будто внутри у нее огромная сжатая пружина, с которой жить не просто.

Присутствие Ики в этом городе оправдает мое пребывание там и все, что с тем пребыванием будет связано. По крайней мере, в глазах деливших со мной солдатский хлеб.

2

Месяц на Кипре оказался новым испытанием. Деньги быстро закончились. Постоянную работу я не нашел. Все места давно заняли студенты, приехавшие из Афин на летние каникулы. Ночевал на пляже.

Иногда сотрудничал с грузовиком, собиравшим мусор. Водитель грузовика Саша был грек, смотавшийся из России. Он мечтал однажды стать скаутом модельного агентства и в свободное время фотографировал на пляже. Так мы познакомились.

Я знал когда и куда подойти, чтобы выяснить, нужен ли. Получалось работать два-три раза в неделю.

Саша был жадный, как шакал. Он платил, как если бы мы жили в начале века, когда за пару сотен зеленых можно было купить автомобиль. То есть, я работал за пакетик фисташек…

Он обещал продать меня в качестве модели в Париж. Но за его фотосессию мне пришлось бы пахать на грузовике ближайшие сто лет.

За два дня до истечения визы и моего терпения вернулся Федор Шаляпин.

Игорь встретил тепло, хотя и не так, как провожал.

Это понятно — мы знали друг друга меньше суток.

Главное, он помог. Меня приняли помощником бармена.

— Не расстраивайся, — сказал Игорь. — В Одессе старшего спишем и поставим тебя. Много пьет, собака. Не просыхает. У тебя как с этим?

— Нормально.

— Вот и хорошо. Ближайшие недели — испытательный срок. У нас тоже фирма, кого попало не берем.

У меня теперь был свой угол и постоянная работа.

Не надо было решать, чем заниматься, когда проснусь.

Корабль шел своим путем, и я стал частью этого движения.

Дни были наполнены до краев солнцем, морем, золотистыми телами юных путешественниц, что сбегали от родителей, мужей и любовников на бак — место отдыха членов экипажа. Там был глубокий и чистый бассейн, в котором не плавали куски сандвичей и собачья шерсть.

В каюте нас было трое — Сэм, Джек и я. Сэм и Джек работали крупье в казино. И спекулировали в иностранных портах американскими сигаретами, купленными в Одессе оптом, за бесценок.

Они стали приобщать меня. В день, когда судно прибывало в очередной город, мы надевали облегающие трико и рассовывали пачки по всему телу.

Лучше всех получалось у Сэма. Он был здоров, как мамонт, и умудрялся спрятать на себе до тридцати блоков. Затем одевали широкие спортивные костюмы.

К моменту, когда туристам выдавали гостевые карточки, мы были готовы. Вливались в праздную толпу нетерпеливых соотечественников и преодолевали таможенный пост.

Я нервничал, опасаясь, что таможенники захотят меня раздеть, найдут контрабанду и тогда посадят в тюрьму или даже расстреляют. В такие минуты прибегал к испытанному способу — заранее обижался на них, насвистывал что-нибудь, придуманное на ходу и делал вид, что на все начихать. Таможенники это чувствовали и отвечали тем же, словно я не существую и сам себе приснился.

Дальше начиналась работа. В каком-нибудь Богом забытом переулке содержимое одежды складывалось в спортивные сумки.

Мы занимали точку на одной из оживленных улиц или площадей и приступали к торговле.

Нужно было смотреть в оба, чтобы не увидел кто-нибудь из пассажиров или членов экипажа.

Иногда везло — какой-нибудь местный контрабандист покупал всю партию. Но чаще мы не находили оптовика. Либо он не хотел покупать крупным оптом. Хотя цены были как в детском саду. Тогда целый день мы стояли под палящими лучами, жизнерадостно выкрикивая: «Сигареты, сигареты! Кому американские сигареты? Очень дешево!»

В конце шли на переговорный пункт. Ребята звонили в Одессу сказать женам, сколько заработали.

После переговоров возвращались на набережную, выбирали кафе у моря.

Мы садились лицом к воде, заказывали пиво и отдыхали, вытянув гудящие ноги.

В такие минуты мне уже было все равно, откуда я и куда.

За день до Одессы Федор Шаляпин проходил Босфор. Он сделал остановку в Стамбуле в начале круиза, поэтому теперь не собирался останавливаться.

Я вышел на верхнюю палубу задолго до входа в пролив. В руках был бинокль, одолженный Сэмом.

Вдоль берега Мраморного моря за дорогой тянулись жилые дома.

На балконе одного из них стояла седая турчанка и держала на руках малыша, показывая на корабль.

Я помахал им.

Женщина заметила и радостно помахала в ответ. Еще долго я видел в бинокль ее поднятую руку…

Корабль вошел в Босфор.

Аксарай.

Артакей.

Бещикташ.

Нишанташ.

Таксим.

Темная громада Президентского дворца.

Голубиные стаи над Голубой мечетью…

В этом городе жила Наташа.

В этом городе меня ждала тюрьма.

3

Через две недели отдохнувший в Одессе Федор Шаляпин отшвартовался у причала Стамбульского пассажирского порта в устье залива Золотой Рог.

Стояло ясное летнее утро.

Синий воздух звенел над пологими куполами мечетей.

На волнах за бортом беспечно качались чайки.

День обещал быть жарким.

— Сегодня беру выходной, — сказал я, когда ребята принялись загружаться контрабандой.

— Почему? — удивился Сэм. — Не нужны деньги?

Не стал объяснять. Оделся и вышел на трап.

Толпа медленно продвигалась сквозь аппендикс контроля.

Я вгляделся в тяжелое лицо таможенника, проверявшего документы.

Не паспорта, а карточки туриста, выдаваемые на сутки.

Без фотографий.

Попробовать проскочить?

Или не рисковать?

Она так близко…

Лицо таможенника показалось родным.

«Это хорошо, — практично подумал я. — Когда человеку симпатизируешь, он чувствует и не рычит. Воистину, возлюби своего врага!»

И решился.

Таможенник взял документы.

— Мерхаба, насыль сыниз?[32] — бойко проговорил я, приветливо глядя на таможенника.

Он поднял латунные глаза и, не торопясь, улыбнулся.

— Турча бильерсунуз?[33] — спросил он.

— Эвет, бу кент чок севьерум.[34]

— Таммам, тамам,[35] — облегченно сказал таможенник, словно именно это доказывало мою невиновность. — Гюзель. Лютфен.[36]

— Да ты, приятель, чешешь по-турецки, как на родном, — сказал Сэм, когда вышли в город. — Будешь назначен Чрезвычайным и Полномочным Послом в эту страну представлять наш бизнес. Сейчас я покажу помещение, где разместим посольство.

— Я тороплюсь.

— Потерпи, это важно…

Мы прошли несколько прокопченных до кишок приграничных с портом кварталов, где ремонтировали все, что в этом мире можно сломать. Пересекли по мосту Золотой Рог. Углубились в узкие грязные переулки старого города.

Там, в одной из тысяч дремучих лавчонок, набитых второсортным товаром и скучающими усатыми торговцами, мусолящими в черных скрюченных пальцах вековые усталые четки, у Сэма работал друг. Он иногда покупал сигареты и недорогие безделушки, привезенные из Одессы.

Один Сэм мог найти эту лавку, и один Бог знал, как Сэм это делает.

Ребята переоделись и сложили сигареты в сумки.

Друг Сэма угостил нас чаем, расспросил про жизнь и купил несколько блоков сигарет, сторговавшись до минимальной цены, которая только может быть в природе.

— Больше не могу купить, — сказал он. — Денег сейчас нет. Дам адрес одного человека. Он купит.

— Дальше сами, — сказал я, собираясь ловить такси.

— Хоть объясни, в чем дело? — возмутился Сэм. — Напекло вестибулярный аппарат?

— Старые долги, детка. Если не вернусь, не поминайте лихом…

4

Я отправился в офис Жана на Нишанташ.

— Он болеет, — сказала секретарша. — Поезжайте домой. Знаете, где?

Жан жил в Бакыркее,[37] неподалеку от международного аэропорта.

Взял такси и назвал адрес.

Проезжали знакомые места.

Улица, где мы чуть не заночевали на газоне.

День рождения друзей.

Не могли найти дом.

Тот, серый, четырехэтажный, с парикмахерской внизу.

Хозяйка окликнула с балкона.

Оказалось, мы бродили вокруг. Одна из цифр на стене отлетела и получилось другое число.

Как просто заблудиться, даже с точным адресом.

Это не страшно, если ждут.

Найдешься.

Итальянский Луна-парк.

Рекламные фотографии на тарзанке, в пещере ужасов, на каруселях…

Кофе в фургоне бродячих шпагоглотателей.

Путешествующих в зависимости от движения праздника по земле.

Праздника под названием «Аттракционы».

Мы танцевали с Наташей в зеркальном лабиринте.

Фотограф Сарп продолжал снимать.

Увлеклись.

Я чуть не разбил головой зеркало.

Хотел взять Наташу на руки, но уперся в ее отражение.

Это бывает с мужчинами…

Миновали Галерею. Помимо щопинга там можно поиграть в кегли, покататься на коньках, съесть огромную миску салата из всяких вкусных экологически чистых вещей. И тебе за это ничего не будет.

Приезжали сюда вчетвером — Наташа и я, Маруся и Юсуф. Девушки катались на коньках, а мы с Юсуфом сидели у борта и катались глазами вместе с девчонками.

Маруся захотела нас напугать.

Разогналась, словно ни борта, ни нас за бортом, ни великого города за нами не существовало. И до самого края земли тянулся искусственный лед.

Но исчезла.

Через мгновение о борт громыхнуло так, словно врезался гоночный автомобиль.

Где-то в другом конце зала со стены посыпалась штукатурка.

Это Маруся споткнулась о выбоину во льду. Или выбоина споткнулась о Марусю — так, пожалуй, вернее. Потому что Маруся была непростой русской девушкой. А девушкой, вокруг которой вращаются все остальные предметы. И боятся.

Мы очень за нее испугались.

Напрасно.

Маруся высморкалась и продолжила катание.

Не надо бояться за сильных.

Лучше приготовь салфетку вытереть кровь.

Добрался до Бакыркея.

Несколько раз Жан привозил нас с Наташей к себе.

Его дом неподалеку от Мраморного моря.

Минутах в десяти, если идти быстрым шагом. И в тридцати секундах, если бежать.

Обычно в такие дни с утра до вечера мы купались, загорали, наблюдали за турецкими пацанами. Шкеты ерзали поблизости на песке и делали вид, что принимают солнечные ванны. На самом деле они ошалело рассматривали Наташино тело, не позволявшее купальнику слишком много закрывать.

Я тоже иногда смотрел на Наташу не так, как обычно смотрит человек на свою подружку, прожив с ней тысячу лет. Даже не знаю. Может, как измученный путник, грезящий очагом и крышей над головой, смотрит на плакат у дороги с рекламой дорогого кемпинга. Или как узник — на румяный бок зажаренной на вертеле индюшки, приснившейся под утро на колючем тюфяке в сырой и холодной камере. А может, как художник смотрит на огонь, на клумбу с гладиолусами или на мокрый кусок асфальта, на котором резвятся дети, носясь босиком по зеркалам луж и ловя последние капли с неба розовыми языками…

Проще говоря, в такие минуты я был готов залюбить Наташу до смерти.

Остановился перед знакомой дверью и нажал звонок.

Дверь долго не открывалась.

Стало неловко.

Вдруг бедный Жан лежит в постели, собираясь умереть, а я его отрываю?

Жан не узнал меня.

Не мудрено.

Перед ним стоял худой, дочерна прокопченный человек с одухотворенным лицом Леонарда Да Винчи, слегка подпорченным боксом и чтением комиксов.

Густая, выгоревшая борода.

Длинные волосы собраны на затылке в пучок.

Я интеллигентно подождал несколько секунд, а может, минут, и уже собрался тоже не узнать Жана, когда Жан наконец одумался.

— Вот шайтан! — прокричал он. — Никита! Провалиться мне на этом месте! А я думаю, что за Бармалей?!

— Не надо проваливаться, Жан. Это четвертый этаж. Если хочешь, давай спустимся. Там проваливайся, сколько угодно. Но сначала иди-ка сюда…

Мы обнялись.

Жан был слаб.

Это чувствовалось по взгляду.

Температурил, болело горло. Я заставил его лечь и приготовил горячий чай с лимоном.

Жан чудил — он не пил таблеток. В последнее время он увлекся Йогой и пытался теперь победить ангину при помощи энергии космоса и настоев из лечебных трав.

Мы говорили о разных пустяках, и каждый понимал, что главный разговор впереди.

— Знаешь, что Дениза убили? — вдруг спросил Жан.

— К чему ворошить прошлое?

— Это не прошлое — две недели назад. Зарезали. Он подцепил на улице двоих подростков. Провели вечер у него дома. Перед уходом один из парней потребовал деньги. Дениз не дал — ты же знаешь, каким он был скрягой. Только посмеялся. И получил. Шестнадцать ножевых ран.

Говорят, ребята убили его с перепугу. Когда речь зашла о деньгах, Дениз стал шантажировать, пригрозил, что заявит в полицию об их сексуальных «фокусах».

Не ожидал услышать это. Думал, Дениз давно мертв и кормит голодных псов Шайтана своей мерзкой задницей. Если конечно, у Шайтана есть псы. И если они соглашаются грызть эту мерзость.

— Значит, тогда, в апреле, Дениз не погиб?

— Нет. В катере закончилась солярка. Еще чуть-чуть и он бы врезался в берег, ведь он шел прямым курсом на скалы Буюкодара.

— Меня долго искали?

— Искали. Но тебе повезло. Газеты писали, Дениз подозревается в убийстве Хасана. Якобы тот пытался изнасиловать Дениза. Слабо верится. Но записка… Дениз от нее всячески открещивался. Говорил про тебя. Но они с этим очкариком Тольгой были так обкурены и пьяны, что им не поверили.

Я рассказал Жану, что произошло в квартире Дениза.

— Везунчик! — сказал Жан, выслушав. — Полиция ничего против тебя не нашла. Даже «Порше», что ты взял у Ламьи, обнаружили только спустя две недели черт знает где. Наверное, малолетки угнали да, нарезвившись, бросили.

— Что с Ламьей? — спросил я.

— Она уехала в Гамбург к мужу. Ты знал о нем? Впрочем, это не важно. Месяца два ее нет в Стамбуле. Кстати, она оставила для тебя кое-что. Посмотри в верхнем ящике стола.

Я нашел в столе конверт, адресованный мне. Положил в карман.

— Послушай, Жан, — сказал я как можно спокойнее. — Что-нибудь известно о Наташе?

— А ты не знаешь? — удивился он. — Я думал… Она уехала.

— Куда?

— Не знаю. Я думал, ты знаешь. Вы же… — Жан виновато посмотрел на меня.

— Как ты не знаешь, старина? Вы же были друзьями. Неужели не рассказала? Может, кто-нибудь знает, подумай! У нее здесь было столько друзей!

— Никто не знает, Никита. Как-то Маруся намекнула, что у Наташи появился друг. И увез ее. Но кто и куда — не известно.

— Понятно… Что ж, надеюсь, теперь она счастлива.

— Слушай, Никита, а я ведь очень привязался к Марусе, — вдруг сказал Жан. — Мы почти каждый вечер вместе. Даже предложил ей переехать ко мне. Говорит, пока не готова…

Знаешь, что странно? Она совсем не скучает по России. Столько живет вдали от родины и совершенно не скучает. Я бы так не смог.

— Возможно, она лишь делает вид…

— И ты, Никита. Я долго наблюдал… Ты такой же. И Наташа. Вы, русские, очень странные люди.

— Наверное, это потому, Жан, что Наташа, Маруся и я, что такие, как мы, уже как бы и не русские.

— А кто?

Я улыбнулся и похлопал Жана по плечу.

— Ну, турки, например. Чем я не турок? Или греки. Или мексиканцы. Хотя я еще ни разу не был в Мексике. Только ее пил…

Почему надо обязательно кем-нибудь быть, Жан? Разве не лучше каждый день радоваться новому пейзажу за окном и новым лицам в проеме двери временного жилища, что с готовностью называешь домом, зная, что через минуту может снести крышу и горизонт снова распахнется перед тобой. Жить, где хочется и как хочется, словно птицы или облака. Доверять не интонациям неведомого тебе языка, звучащего из радиоприемника, а чутью собственно сердца. И служить самым ненужным профессиям, Жан! Например, охранять птичьи гнезда. Или разыгрывать спектакли перед аудиторией ночных звезд. Или надраивать до зеркального блеска обросшие ракушками панцири черепах где-нибудь на крохотном атолле в Полинезии, не беря с них за это ни копейки. Или настраивать шелест деревьям, чтобы деревья помогали певчим птахам петь, а непевчим слушать. Кто-то должен заниматься этим. Чтобы все вокруг было не просто так, а имело определенный смысл. Чтобы люди научились заглядывать в сердце и находить в нем то, что они вымаливают у Бога. Держись за Марусю, старина! С ней не пропадешь, и уж, по крайней мере, не соскучишься.

— Я не согласен, Никита, — задумчиво проговорил он. — Человек не может без родины, как он не может не иметь матери.

— Не сравнивай, Жан. Мать никогда не предаст, кем бы ты ни стал, и в какую переделку ни попал бы. Не отберет последнее и не поставит подонков старостами на твоей детской площадке.

Вы маленький народ, турки. Вам проще. А русских слишком много, чтобы по-настоящему ценить друг друга. Куда ни плюнь — там обязательно кто-нибудь зашевелится и пожелает тебе доброго утра и приятной рыбалки. Вот мы и разбредаемся по земле.

Народ должен быть маленьким, чтобы любить и уважать себя, и относиться к себе бережно. Знаешь, Жан, иногда мне кажется, идеальное число — «два». Два человека, понимаешь! Ну если ты, конечно, не в Америке, где фатальный массовый патриотизм.

— Тогда уж Единица, Никита. В действительности человек всегда один. Какой бы толпой себя не окружал и какими бы иллюзиями не тешил.

— Вот что, дружище! Давай-ка теперь сведем этот разговор к шутке и произнесем, тост, — сказал я, смеясь. — Иначе разрыдаюсь. — Этой фразой в последнее время я выдергивал себя из чересчур серьезного разговора. — А тост наш будет за Соединенные Штаты! За Соединенные Штаты Единиц и Двоек. И других чисел, чтобы не было дискриминации.

5

Корабль входил в Мраморное море.

Я стоял на корме и прощался.

В кармане лежало письмо от Ламьи. Достал и стал читать.

Письмо занимало пять страниц и было посвящено судебному разбирательству, о котором Жан вкратце рассказал. В конце сообщался адрес и телефон в Гамбурге.

Я сложил письмо и кинул за борт.

Через минуту пожалел, а еще через минуту сделал бы то же. Из живого человека Ламья превратилась в персонаж.

И Дениз. И Жан. И Маруся…

В сюжете под названьем Босфор.

Прощай, пролив!

Как рефери на боксерском ринге, ты развел по углам белое и черное, добро и зло, жизнь и смерть. А потом, как средневековый инквизитор, обложил это все хворостом и поджег.

Но так бывает лишь в волшебных коктейлях Нисо — чтобы крайности не смешивались и при этом безгрешно горели.

В твоем коктейле, Босфор, полюса бросаются друг на друга с ножом!

Взрываются…

Кромсают и не знают пощады…

Прошлое и будущее вцепились в меня зубами.

Европа и Азия, тащат в разные стороны, пожирают изнутри безжалостным огнем.

Какой ты, к черту, пролив?! Ты огненная река разлуки, затопившая сердце…

Но все равно спасибо за твой коктейль, Босфор!

Что нельзя через соломинку!

Только из горлышка…

Обжигая горло…

Запойно запрокинув голову…

Азартно зацепившись взглядом за небеса, чтобы не упасть…

Это моя Жизнь!

Вперед, Бармалей, пока не иссякли силы и мужество!

Берег мерцает в сумерках желтыми огнями.

Круиз продолжается!

Следующий пункт на пути — греческий остров Родос.

«В маршрутном листе опечатка, — подумал я. — Не Родос, а Радость… Конечно, впереди ждет Радость! Такой большой-большой остров. Вокруг него плавают все суда мира и летают все самолеты, и крутятся все планеты, на которых существует разумная жизнь. Если такая вообще возможна…

Пора отправляться в бар. Чтобы, когда умиротворенные обильным корабельным ужином добрые морские котики решат посидеть на свежем воздухе и пропустить стаканчик-другой, у дельфина был достойный ответ».

Развязка

Вишневый открытый «Сеат» несся вдоль моря. Наташа и Поль сидели сзади, Диана — рядом со мной.

На завтрак мы съели по яичнице и выпили по чашке кофе. Когда говорят, что несколько чашек кофе может убить лошадь, это наверняка говорят лошади, пившие кофе именно в этом маленьком кафе.

Теперь нам было очень хорошо.

Слева виднелось море. Оно то подступало к колесам, пытаясь дотянуться до протекторов белыми языками волн, то откатывалось вдаль.

Вдоль дороги стояли бунгало с красными черепичными крышами. Чистые белые стены были увиты плющом. Когда дорога взбегала на холм, становилось видно далеко вокруг. Берег изгибался, образуя лагуны. Цвет моря в лагунах был светло-синий, необыкновенный. Бежали белоснежные барашки, нарисованные чистейшей белой краской.

Навстречу то и дело попадались двухместные открытые автомобили, похожие на педальные машинки для детей. Также отдыхающие передвигались на мопедах. А самые крепкие и отважные — пешком.

— Обратите внимание, весь транспорт у них рассчитан на двоих, — сказала Наташа. — Мы как белые вороны.

— Что ж, давайте остановимся и распилим машину, — предложил я, желая казаться остроумным. — Она застрахована, так что нам ничего не будет. Только надо решить, как пилить — вдоль или поперек?

— Куда мы? — спросила Диана. — Я знаю здесь каждый камушек и могу подсказать, где что.

— Понятия не имею, — ответил я. — Возможно, туда, где в море покажется хоть один виндсерфинг.

— Знаю такое место, — воскликнула Диана. — Еще километров семь. Там база. Только сегодня ветрено… Посмотри на море.

— Нам и нужен ветер!

— Да, но не такой. Я тоже пробовала кататься на серфе и знаю, что это не просто, при таком ветре и таких барашках. Есть еще база. Сегодня она как раз с подветренной стороны. Только до нее далеко — придется пересечь весь остров.

— Не надо пересекать остров. Мы попытаем счастье здесь.

Я посмотрел в зеркало заднего вида.

Поль дремал, уронив голову на плечо Наташи.

Наташа смотрела на море. Волосы были распущены. Ресницы иногда вздрагивали, словно от мельчайших частиц соли. Или она спала с открытыми глазами, и во сне в нее летели пули.

«Она всегда любила приключения, — подумал я. — Должно быть, сейчас она счастлива».

Станция проката была открыта. Над ней упруго колыхались флаги разных стран, потрепанные и сильно выгоревшие. Несколько легких досок для виндсерфинга лежали на берегу, в двух метрах от прибоя. Их острые плавники смотрели в небо, как упрямые спинные плавники расплющенных рыб. Собранные паруса были подвешены в ангаре, где не было ветра и смертельно опасного для них прямого ультрафиолета.

Мы бросили машину на стоянке.

Поль сразу полез в воду. Ему не терпелось восстановить силы.

Девушки расстелили на мелкой гальке полотенца, сняли все, кроме трусиков, и, довольные, улеглись.

Я достал из багажника серфовые шорты, лайкру, резиновые тапочки и быстро переоделся.

Двумя часами раньше, пока Наташа ходила за Полем, мы взяли на прокат машину и заскочили в порт. Я провел Диану по кораблю, показал мою каюту первого класса, переоделся и взял необходимые вещи.

У ангара на корточках сидел загорелый инструктор, набивая небольшой парус, травил фал.

— Хотите покататься, мистер? — приветливо спросил он, не отвлекаясь от занятия. — Ветерок сегодня приличный, верно? Вот, набиваю 4.2 для себя.

Он закончил с фалом, поднялся.

— А вы на чем пойдете?

— Литров 85, не больше, — попросил я. — Ну, и парус такой же, что ты только что набил.

— Хотите попрыгать, — понимающе кивнул инструктор. — Что ж, тогда вот этаJP-шка будет в самый раз, парс возьмите этот, у меня еще есть. Трапеция нужна?

— Не надо, обойдусь.

— Ну, как знаете. Счастливо!

Он придирчиво смотрел, как я прилаживаю шарнир, подстраиваю под себя парус, регулирую ножные петли на доске. Словно проверял, действительно ли знаю, как со всем этим обращаться.

Я соединил парус и доску, обмакнул парус в воде, а потом вскочил на доску и понесся прочь от берега, примеряясь к доске и ветру, вспоминая технику, пробуя разные приемы управления.

Постепенно привык к доске, а доска привыкла ко мне.

Руки превратились в чуткие приборы, измеряющие силу и скорость ветра.

Поймав хороший ветер, взлетел на пенистый гребень, рванул парус на себя, кинул доску как можно круче к небу и превратился в гигантскую морскую бабочку…

Инструктор не выдержал. Тоже взял серфинг, забежал в воду, поднял парус и устремился вперед, за мной.

Наши доски поравнялись.

Я увидел, что он широко улыбается, зубы его сверкали белизной.

— Вы заразительно катаетесь, мистер! — крикнул он. — И с вами такие прекрасные девушки. Перед ними можно вытворять, что угодно.

«Однако, ты глазастый, братец!» — подумал я.

В отличие от инструктора, я был без трапеции. Вся нагрузка от паруса приходилась на руки, а не на корпус. Надо было держаться очень внимательно, чтобы не проворонить сильный порыв.

Ветер был коварный — дул порывами и менял направление. Чтобы совладать с таким ветром, не позволить обмануть, не искупаться в волнах, лучше не рисковать и не заваливаться на спину. Я сильнее упирал мачту в доску, чтобы кисти рук поменьше уставали, и, проносясь над крутой волной, пружинил, загружая корму.

— Говорил, возьмите трапецию! — крикнул мой новый приятель, заметив, что я чуть не выронил парус, когда ветер неожиданно поменял направление.

Густые солнечные брызги ударили в лицо. В них на доли секунды ожило солнце — в каждой частичке воды по одной горящей звезде. Ослепило и лишило координации. Но руки не подвели. Вывернули парус. Полотнище захлопотало, оказавшись параллельно ветру. В ту же секунду я перехватил прус с другой стороны и понесся в противоположную сторону, к берегу. Когда до него оставалось метров сорок, я пустил доску вдоль прибоя, в ожидании волны. Дождавшись, я устремился вместе с ней к берегу, используя искрящийся пологий бок, как горнолыжник использует снежный склон, проносясь среди завьюженных деревьев. Удобные рельефные подошвы хорошо держали поверхность доски. Ноги в петлях держались уверенно.

Перед самым берегом я бросил парус от себя, пустил доску в крутой вираж, перехвалил парус и направил доску в море.

Так повторялось много раз. С каждым новым разворотом я все дальше уходил от берега. Там, в полумиле от твердой земли и аккуратных грибков ветер и вода становились агрессорами.

Трудно было выбраться из воды после неудачного маневра или неловкого приводнения. Приходилось разворачивать доску перпендикулярно ветру, упираться в нее ногами и вставать за счет силы ветра. В такие минуты волны раскачивали доску, накрывали с головой, вырывали из занемевших рук отяжелевший парус. Но в том-то и был интерес — кто кого. И, чем больше опасности таила в себе волна, чем более жесток и непокорен был ветер, тем круче к небу устремлялся мой виндсерфинг.

Я вытащил виндсерфинг из воды, разложил парус на солнце, закрепив, чтобы не унесло. Пусть сушится.

Инструктор тоже вышел из моря.

— Ну как, мистер? — спросил он.

— Так бы и жил здесь, — ответил, улыбаясь. — Чем не жизнь — море, солнце, виндсерфинги. И все это почти круглый год.

— Оставайтесь! Для вас работа найдется. Не смотрите, что сегодня никого нет. Это потому что ветер. У нас как ветер, так на пляже никого. Разве что один такой, как вы, заедет раз в полгода. Да, мистер, не смейтесь. Мастера ездят на соседний остров. Там другой ветер и другие условия. Здесь катаются чайники — мало ветра. Зато много хорошеньких девушек! Нет, серьезно, оставайтесь. Будете работать со мной инструктором. В сезон мы не плохо зарабатываем.

— Спасибо, дружище. Надо подумать, — сказал я, пожимая руку. — Как зовут?

— Друзья называют Летчиком. И вы можете так звать. Я привык.

— Хорошо, Летчик.

— А вас?

— Друзья называют Бармалеем…

— Приятно познакомиться, Бармалей!

— Ну как? — спросила Наташа, когда растянулся на гальке рядом с ней.

Галька была горячая, а я ледяной, как Гренландия. Нам было, что отдать друг другу.

— Хорошо! Очень хорошо! В такие моменты понимаешь, как это верно — не должно быть мучительно больно за бесцельно прожитые годы! Надеюсь, мне и не будет.

— Что-то новенькое, — весело сказала Наташа. — Никита задумывается о смысле жизни.

— Я всегда задумывался. Только скрывал. Неудачникам лучше не философствовать, а пахать.

Наташа стала серьезной.

— Разве ты был неудачником, Никита? Когда?

— Когда парус вылетал из рук и я без конца сваливался в воду. Когда пытался взлететь, но мачта била по рукам и соленая вода разъедала глаза и сердце. А еще когда не мог поговорить с тобой, Наташа, коснуться ладонью твоей руки.

Я шутливо погладил Наташину руку.

— Похоже, наоборот, это время принесло тебе много хорошего, — сказала Наташа.

— Смотря что под этим понимать.

— Ну, например, как ты теперь катаешься на серфинге. Ты же здорово научился кататься, Никита, правда!

— Подготовился к нашей встрече, — пошутил я.

— Ты верил, что она однажды произойдет?

— Конечно!

— И я знала, что мы снова увидимся, — просто сказала она. — Мы же не договорили.

— Обычно, женщины так и уходят, Наташа. Оставив после себя многоточие. Может, именно поэтому их так потом недостает.

— Странно, мне казалось, что ушел ты… Собрал вещи и смылся. Капитулировал перед трудностями. Или заскучал на одном месте. Ты же у нас перелетная птаха, Никита! Всегда воспевал приключения…

Наташа перевернулась на спину и замурлыкала какую-то песенку.

Хотелось возразить. Сказать, что я ее не бросал. Что запутался и не мог найти выход. Что все эти годы любил только ее одну… Но разве спасут слова, если под ногами уже валяются стреляные гильзы?

— Почему ты не позвонила? — спросил, разглядывая до боли знакомый профиль.

— Когда?

— Ты знаешь. Когда уехала в Улудаг.

— Обиделась.

— На что?

— Ты не поехал со мной. Поступил, словно сам по себе.

— Господи, все из-за этого…?! Я так за тебя волновался…

— На сколько я поняла потом, ты не слишком волновался, Никита. А я как раз хотела, чтобы ты немножечко понервничал. Вот, дуреха!

— Наташа, — сказал я, путешествуя пальцем по песку, — а что бы ты сказала, если бы два человека, когда-то любившие друг друга, я не имею в виду нас с тобой, — Боже упаси! — любые два человека, если бы они вдруг встретились и оказалось, что они все еще испытывают, ну скажем, обоюдную симпатию? Могли бы они снова стать вместе, как по-твоему?

— Вряд ли. Если двое расстаются, значит, есть причины. Более глубокие, чем просто ссора. Ссора — повод. И потом всегда остается что-то, чего нельзя простить. Через что невозможно переступить, как бы ни хотелось.

— Да, ты права. Но я заметил, чем дольше живешь, тем таких вещей становится все меньше. Нет ошибок, которые нельзя исправить. Это лососи, идущие на нерест, не могут в одну и ту же реку войти дважды. Они мечут икру и погибают. А вот аисты каждый год возвращаются к родным местам. И каждый год перестраивают гнезда и выводят аистят. И каждый год дерутся, споря, кто из них первым покажет аистенышам, как нужно работать крыльями, чтобы не сыграть в падающий пернатый булыжник. Потому что у птиц есть эти самые крылья. И небо. А еще они не знают никаких умных пословиц, потому что никогда не тратили драгоценного времени на чтение книг и набирались мудрости, летая и чирикая.

Наташа улыбнулась и снова стала серьезной.

— Люди не птицы, Никита, по крайней мере большинство. Они имеют свойство становиться другими в считанные мгновения. Все оставляет следы в их сердце. От этого они много теряют. Но и обретают не мало.

— Люди взрослеют, а значит, набираются опыта, — возразил я. — Это помогает им не повторять старых ошибок. Хотя почти не помогает не изобретать новых глупостей. Но от этого и интересно жить, чертовски интересно! Разве я не прав?

Она перевернулась на живот и улыбнулась.

— Как понимать твои соловьиные трели? Ты решил отбить меня у законного мужа?

Я тоже улыбнулся.

— Если мне не изменяет память, я не давал тебе развода. Да ты и не просила.

Наташа опять стала серьезной. Этих мгновенных переходов из одного душевного состояния в другое раньше я в ней не замечал.

— Женщина не может принадлежать двоим, — сказала она, словно в этот момент ее снимала телекамера, ведущая трансляцию на весь мир. — Кому отдана, тому и верна.

— Как онегинская Татьяна, что ли?

— Да, и напрасно улыбаешься.

— Я не улыбаюсь. У меня теперь всегда такое выражение. Не заметила? Честно говоря, Наташа, если бы Пушкин был жив, я попросил бы его написать стишок, что говорила Татьяна перед райскими вратами. Четыре строчки на вопрос, считала ли она, что прожила счастливую жизнь.

По-моему, женщина вообще никому не может принадлежать. Ни одному человеку. Как фрески Микеланджело. Или как водородная бомба. Только так она и остается Женщиной, а не просто ткачихой, агрономом или домашней хозяйкой. И мужчина рядом с ней — Мужчиной, то есть перцем, не знающим твердой почвы под ногами и всегда готовым отразить удар. Это же, собственно, ему и нужно, чтобы не обзавестись брюшком и не забыть, как обращаться со шпагой и всем остальным…

— Иногда в жизни наступает момент, Никита, когда вдруг понимаешь, что быть домашней хозяйкой не так уж плохо. Хочется просто готовить салаты, стирать мужу рубашки, растить малыша. И не гоняться за призрачным, со всех сторон уязвимым счастьем, делая вид, что душевные переживания — это удачный подарок судьбы.

— Да.

— Что, да?

— Все правильно.

— Значит ты согласен?

— Конечно. Ты говоришь мудрые вещи. И все же это не твои слова.

— Чьи же?

— Не знаю. Ты другая.

— Мы оба знаем, что иногда происходит с человеком за одно лишь мгновение. И захочешь — не узнаешь.

— А меня ты узнаешь? Или тоже лежишь и думаешь, что это за субъект здесь разлегся?

Я улыбнулся и снова погладил Наташу по руке. Мы говорили непринужденно, как чужие, никогда не обижавшие друг друга люди. Я был благодарен Наташе за это.

Чего очень сильно не люблю — это взаимных упреков и попыток назвать виновного.

Каждый по-своему прав.

Даже когда он несправедлив.

Потому что в груди не кусок льда. И не маленький персональный компьютер.

Зато мы умеем плакать и смеяться, убегать по ночам на крыши, придумывать любимым ласковые имена. И это большая победа Создателя над силами Тьмы. И над собой, конечно.

«Вот и все, — думал я. — Вот мы и встретились. В многоточье на глазах лишние точки исчезают, растворяются, как при мультипликации. Или при воздействии серной кислоты.

Хорошо, что мы встретились с Наташей именно теперь, спустя четыре года. А не десять или, скажем, сто лет. Мы не настолько изменились, чтобы мило пожалеть друг друга. И не настолько помудрели, чтобы поступать сообразно здравому смыслу».

Я не сидел на месте эти годы. Многие лица рассказали мне историю своих морщин. Некоторым я сам их дорисовывал. Сколько людей довелось называть друзьями и потом расставаться, чтобы никогда больше не увидеть! Хотя, кто знает…

Я научился спокойно относиться к фактам, которые когда-то привели бы меня в отчаянье. И даже придавать этому некоторый комический оттенок. Возможно, потому что на моих руках уже умирали. Многие.

— Давай искупаемся, — предложил я, поднимаясь, и протянул Наташе руку. — А то солнце превратит нас в пепел.

— Давай, — согласилась Наташа, вставая без помощи. Она оступилась, ухватилась за мое плечо.

— Вот видишь, — заметил я. — С солнцем шутки плохи.

— А мы и не будем шутить, — сказала Наташа. — Мы будем серьезными.

Обедали в ресторане на берегу. Много болтали и были необычайно возбуждены. Полотняный навес укрывал от солнца, слабый бриз приносил прохладу.

Я смотрел на спутников и вновь удивлялся непредсказуемости жизни. Еще вчера, в это же время, я сидел на верхней палубе турбохода, отдыхая после плотного обеда, и не мог предположить, что ровно через сутки буду здесь, в окружении этих замечательных людей, разделяя с ними радость от сознания, что живешь, дышишь и можешь прикоснуться к любому предмету, придающему жизни маленькие приятные подробности. Следовательно, не стоит слишком задумываться, что произойдет через час, через день, через десять лет. Надо приветствовать все, что позволяет так остро чувствовать потребность в свежем воздухе и глотке вина.

Я представил, как взойду вечером на корабль, приму душ, переоденусь и выйду на корму, где за столами вокруг бассейна будут сидеть мои друзья, на которых, слава Богу, так богата жизнь. Они обрадуются мне. А я им. Мы станем смотреть за борт, в темноту неизведанного пространства, в котором каждого из нас ждет свой путь, свои удивления и поиски. Мы будем пить вино и радоваться жизни. Тому, что вокруг море, звезды, неизвестные страны. И что мы вместе, хотя на самом деле это совсем не так.

— Давайте выпьем, — предложил я и долил в стаканы вино. — Есть, знаете ли, удивительный вид энергии. О нем не говорится ни в одном учебнике мира. Называется Энергией Радости. Эта энергия дает силы любить, мечтать, перемещаться с места на место. Находить оправдания своим поступкам. Выпутываться из неприятностей. Верить, что завтра все переменится к лучшему или станет еще лучше, чем сейчас, что неудачи временны и что не все люди вокруг дерьмо…

Не будь этой энергии, человечество давно бы погибло — так много приходится на его долю зла. Значит, Энергия Радости — важнейшая энергия, понимаете!

Секрет в том, что люди сами вырабатывают ее, растворяя в воздухе и помогая, когда не хватает кислорода. Они — как деревья! Только вместо листьев служит сердце…

И когда один человечек намыливает веревку, устав бороться с теми, кто норовит изгадить его маленький неприкосновенный Мир, другой рядом, возможно в доме напротив или даже в квартире через стенку, настраивает гитару, пишет письмо любимой, или разливает по стаканам вино в кругу друзей, таких же простодушных человечков, как он. И тот, первый, вдруг отбрасывает веревку, стискивает зубы и бормочет, обращаясь к своим врагам: «Шиш вам всем, поняли! Не дождетесь!!!»

Обратите внимание, друзья, как верна и мудра эта его простая мысль. А ведь он, пожалуй, и не догадывается, откуда она приплыла к нему, и откуда взялись силы. Но мы-то с вами знаем!

Предлагаю выпить за нас. За то, что мы и есть эти самые гитаристы, балагуры, телепаты… За то, что мы знаем, что ответить всем нашим врагам, и врагам наших друзей — всех хороших людей мира. За то, что не даем друг другу погибнуть, время от времени радуясь жизни и бескорыстно выплескивая эту радость в окружающее пространство!

Я замолчал.

Светило солнце.

В двух шагах от стола плескалось море.

Там дефилировали паруса виндсерфингов, похожие на фантастические плавники левиафанов.

На столе, в окружении морских закусок завершенно поблескивала бутылка Рислинга.

Где-то играла скрипка.

Часы тикали на руке.

«Ух! Целая речь получилась, — подумал я. — Теперь надо свести это все к шутке и произнести тост!» Только на сей раз никакая шутка в голову не приходила, а тост я, в общем-то, уже произнес.

Корабль медленно выходил из порта. Это был большой английский лайнер. Он светился тысячью огней, как отель, что научили путешествовать по воде.

Я стоял у борта и смотрел в сторону берега. На мне был шикарный белый костюм, купленный месяц назад в Рио-де-Жанейро. На груди красовался новый шелковый галстук, приобретенный двадцать дней назад в Париже. В зеркальном глянцевом раю кремовых ботинок Мерилин Монро отразилась бы, как никогда не отражалась ни в одном самом великодушном Свет мой — зеркальце, а Фред Астер станцевал так, словно предстал перед Богом. В этот вечер хотелось выглядеть подчеркнуто элегантно.

Ветер приятно обдувал лицо. Бутылка текилы, выпитая за ужином, согрела.

После того, как отвез их в отель и мы попрощались, я носился один по ровным, свободным от машин дорогам острова, останавливался у красочных вывесок небольших кабачков и с удовольствием откликался на предложения гостеприимных хозяев осмотреть заведения изнутри. Я любил носиться на автомобиле. И любил уютные забегаловки, где твоему появлению радуются, словно приходишься им ближайшим родственником. Или, по меньшей мере, ежедневно бесплатно выгуливаешь их собаку. И еще я не хотел возвращаться в порт слишком рано.

«Все вздор, — думал теперь, вглядываясь в линию побережья, погружающегося в сумерки. — Вздор и чепуха. Есть дорога. И по ней надо идти. А когда останавливаешься, — крепко держаться за что-нибудь. Чтобы дорога, черт ее подери, не свалила с ног, проносясь сквозь твое дурацкое сердце».

Прошел на корму, в бар.

Окликнули.

Приятель сидел со своей подружкой и, судя по идиотской улыбочке, непрерывно блуждавшей по лицу, в данный момент был совершенно счастлив.

Подсел к ним, едва не мазанув мимо стула.

Влюбленные переглянулись.

Подошел официант, вежливо склонился в ожидании заказа. Я миролюбиво потрепал его по щеке.

— Как обычно, сэр? — бесстрастно спросил он.

— Да.

— Двойную текилу сразу и Секс-сандвич, которому вы научили всех нас, минут через пять?

— Да.

— И на закуску порцию маслин с красным перцем, разложенных в виде улыбающегося человечка?

— Да, именно.

Играла медленная музыка. Немного болели мышцы. «Это от виндсерфинга, — мысленно отметил я, посмотрев на руки. Ладони были, как у Челентано.[38] — Ничего. Через пару дней все пройдет. Так всегда бывало и так будет. Ничего не изменилось».

— Может, тебе сегодня больше не пить? — посоветовал приятель. — Здесь и так будет весело. Смотри, какая девушка.

— Да.

— Там, у стойки.

— Да.

— Это новая пассажирка. Я видел, как она торопилась на борт. За три минуты до отплытия, представляешь! Она была одна, так что у тебя все шансы. Хочешь, приглашу ее к нашему столу?

— Нет.

Я сделал чудовищный глоток текилы и походкой сапера направился к стойке. Стойку качало. Бармен Робби понимающе улыбнулся. Он протирал стаканы, небрежно перекинув полотенце через плечо. Его чисто выбритые щеки блестели, как мои ботинки.

— Добрый вечер, — негромко сказал я, скорее самому себе, чем кому-либо конкретно.

Девушка повернула лицо, хранившее румянец от жары минувшего дня и свежего переживания.

— Здравствуй, — сказала она, взяла из пачки сигарету и чиркнула зажигалкой. Тонкие пальцы ее дрожали.

Кажется, это была моя Наташа.

Но я боялся снова ошибиться.

Как ошибался уже сотни тысяч раз.

Когда над ухом звучала такая же светлая музыка.

И за широким иллюминатором или окном очередного бара земли так же плавно покачивалась Луна.

И люди проходили мимо, приветливо кивая.

И хорошая девушка сидела возле меня и нравилась мне, но в какой-то момент вдруг оказывалось, что это не Наташа.

Поэтому я не сказал больше ни слова.

Просто сел рядом, жестом попросил у бармена сигарету и, ни на кого не глядя, тоже закурил.

Примечания

1

Революционный гимн, ныне государственный гимн Франции.

2

Вячеслав Зайцев — культовый современный Кутюрье, некоронованный король российской моды.

3

Егор Зайцев — сын Вячеслава Зайцева, известный Кутюрье, прославившийся ярким, нестандартным подходом к созданию одежды.

4

Китайский символ гармоничного единства двух противоположностей, мужского и женского начала.

5

Автор проводит аналогию с сиамскими близнецами (настоящие имена — Чанг-чун и Энг-ин), родились в Меклонге, Сиам (ныне — Таиланд), в мае 1811. Тела близнецов были соединены в области грудины короткой трубчатой хрящевой связкой. Когда один из них умер, другой умер через три часа…

6

Лета — в античной мифологии река забвения, разделяющая миры живых и мертвых. «И память юного поэта поглотит медленная Лета» А.Пушкин, «Евгений Онегин»

7

Перифраз финальной фразы пьесы Камю «Калигула»: «В историю, Калигула, в историю!»

8

Имеется в виду одноименный роман Э.Хемингуэя. Грустная ирония здесь в том, что главному герою Хемингуэя куда тяжелее: он вдали от родины, только перенес тяжелое фронтовое ранение, и его любимая девушка умерла…

9

В исламе служитель мечети, призывающий с минарета мусульман на молитву.

10

Карлсон — легендарный летающий человечек с пропеллером, герой романа шведской писательницы Астрид Линдгрен «Карлсон, который живет на крыше».

11

Район в центре Стамбула на берегу Босфора.

12

Игра слов — английское слово turk означает не только турецкий язык, но и курицу-гриль.

13

Название популярного в Турции местного красного сухого вина.

14

Чанкая — название турецкого белого сухого вина.

15

Мороженное (турецк.).

16

Рыночный квартал в исторической части Стамбула.

17

Район в исторической части Стамбула.

18

Приветствие по-турецки.

19

Более известен, как Мустафа Кемаль Ататюрк, 19 мая 1881 — 10 ноября 1938 — турецкий политик, первый президент Турецкой Республики, турецкий «Ленин» (авт.).

20

Автор намекает на Святого Петра, охраняющего вход в Рай.

21

Самый распространенный сегодня способ, когда спортсмен с разбега преодолевает высоту спиной к планке.

22

Автор иронично указывает вымышленные города из фантастических романов Александра Грина.

23

Улица в центре Стамбула.

24

В прошлом веке маленькие фигурки слонов были в России неизменным атрибутом мещанского быта.

25

Место ссылки В.И.Ленина, до 90-х годов прошлого века популярный во всем мире музей на берегу сибирской реки Енисей.

26

Улица в центре Стамбула.

27

Улица в центре Стамбула.

28

Остап Ибрагимович Бендер, культовый герой романов Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» был сыном турецкого подданного. Автор иронично намекает на прямое родство двух персонажей.

29

Маг, герой культовых романов всемирно известного перуанского писателя Карлоса Кастанеды.

30

Мусульманский праздник.

31

Авторский неологизм, сгенерированный из сленговых слов — пердолить, т. е. заниматься энергичным сексом, и зажопить, т. е. застать за совершением чего-то негативного.

32

Здравствуйте, как поживаете?

33

Вы знаете турецкий?

34

Да, я очень люблю этот город.

35

Ладно, ладно.

36

Хорошо, проходите.

37

Район Стамбула.

38

Автор намекает на фильм с участием известного итальянского актера «Укрощение строптивого». Там герой, когда ему очень хотелось женщину, колол дрова. Поэтому ладони постоянно были в свежих мозолях.

Content

Михаил Мамаев
Босфор
(Love story на Босфоре)

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Развязка

Примечания