Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №10 за 1978 год

Мне снятся костры...

Мы стояли с Евгененко на левом берегу Амура и ждали. Хотели увидеть, как по новому мосту пройдет поезд. Он должен был идти со станции Комсомольск-сортировочная через Амур на восток — к Тихому океану. И мост и станция принадлежали Байкало-Амурской магистрали. К тому, что через них идут поезда, жители города уже привыкли. Мне же мост открылся, как только я прилетел. Я видел его из окна гостиницы и тогда, когда выходил на улицу, тоже видел его, потому что мост всегда присутствовал. Смотрели на него все: тех, кто гулял или находился на набережной, он притягивал, как горизонт с парусами, — стройный над широтой Амура, словно найденный в оптическом фокусе. На правом берегу мост упирался в сопку, от которой тянулись другие сопки и уходили грядой в низовье.

С городского побережья проходящие через Амур составы казались черной ползущей линией, и тогда в глаза бросалась соразмерность сопок и моста: он как бы был выдержан в масштабе природы и рядом с зелеными холмами не терял своей внушительности. Приблизиться к нему можно было или по реке, или по окружной дороге, обходя весь город с суши.

Как только мы добрались до моста, Евгененко замкнулся, ушел в себя, и от былой его общительности не осталось и следа. Мы стояли у самого начала моста, на насыпи, на расстоянии, как два незнакомых человека, и смотрели на городскую черту вдали. За нашими спинами иногда шуршал гравий — это путеец ходил у своей будки. Так что нас было на мосту трое. Впереди на пути к городу, посреди Амура, над небольшим островком висели облака тумана. Но сопки теперь были рядом, и ветер доносил до нас запах хвои, талого снега и, продолжая свой путь, гудел и сопротивлялся где-то в переплетениях ферм моста, трапециями возвышающихся над рекой. И все же, слушая пробивающийся снизу шелест вод Амура, казалось, что после города мы попали в полосу тишины.

С Евгением Евгененко я был знаком уже несколько дней. Каждое утро заходил в его кабинет первого секретаря горкома комсомола. И хотя знал, что он только недавно вернулся с XVIII съезда ВЛКСМ и дел у него по горло, просиживал у него, пока он принимал людей, отвечал на телефонные звонки, договаривался о встречах и совещаниях. Но, видя, как он разрывается на части, уходил с надеждой на следующий день, а он разводил руками, говорил: «Завтра будет спокойнее». Он, наверное, был не рад, что при первой встрече предложил мне съездить на мост...

Евгений стоял все так же в стороне, расслабив галстук, расстегнув ворот — пиджак он перекинул через руку, — и, надув полные юношеские губы, тер в ладонях какую-то траву и подносил к лицу так, будто горстями пил ключевую воду. И вдруг в нем, как мне показалось, проступили черты того самого рабочего парня, о котором он немного рассказывал по пути к мосту.

...Родился в Комсомольске-на-Амуре, уехал в Пензенскую область, уехал потому, что имел возможность вернуться. И вернулся. Отслужил в армии. Пришел на завод. Днем у станка, вечером в политехническом институте. Окончил, стал инженером, тоже на своем заводе... А потом рекомендовали на комсомольскую работу.

Я смотрел на Евгененко и понимал, что он отключился от горячки повседневных дней. Кажется, сам бы я стоял и слушал прохладный шелест Амура, изредка сторонился проходивших мимо поездов... Но что-то мешало, отвлекало. Обнаружив на дальнем берегу знакомые строения, вдруг поймал себя на мысли, что пытаюсь представить другое время и другие приметы. Не знаю, думал ли об этом же Евгений, но вдруг он повернулся ко мне и спросил:

— Ну как, удалось встретиться со Смирновым?

— Удалось, — ответил я, — и не только с ним...

Я позвонил в квартиру номер двадцать два одного из домов Дворцового переулка, на окраине города. Дверь открыл человек, которого сразу узнал, хотя видел его впервые.

— Простите, хожу по вашему городу и ищу прошлое, — сказал я от неожиданности.

— А что, настоящее вас не устраивает?

— Зачем же... Настоящее на виду, ходи и рассматривай.

— А мост наш видели?

— Пока издали.

По ту сторону двери стоял крепкий, коренастый, в рубашке навыпуск Сергей Иванович Смирнов. Нетрудно было догадаться, что седые волосы он обычно расчесывает на пробор. Сейчас они слегка спадали на лоб, и он, убрав их, внимательно, спокойно посмотрел на меня.

— Проходите, — сухо предложил хозяин. — Мы всегда рады гостю, и особенно тому, кто пришел напомнить нам нашу юность... Только у нас ремонт. — Он остановился на пороге пустой комнаты и дал мне посмотреть на свежевыкрашенные розовые стены. — А теперь прошу вас сюда...

Мы вошли в комнату, заставленную мебелью, собранной со всей квартиры, стали протискиваться по узкому проходу к дивану, но, когда сели, оказались прижатыми лицом к книжной полке.

— Лучшего места для беседы мы сегодня не найдем, — сказал хозяин и умолк;

— Сергей Иванович, вы были делегатом X съезда комсомола... — начал было я, но он не дал мне договорить.

— Все по порядку. Вспоминать так вспоминать...

Сергей Иванович снова замолчал, будто случайный встречный взбередил его душу и исчез, а он теперь сидит в застывшей позе, смотрит перед собой, но видит совсем другое... Вдруг он встал — видимо, хотел пройтись, — но, осознав, что комната заставлена, снова сел рядом.

— Вы знаете, что в ту пору в Москве был Камерный театр?

— Ну как же — на Тверском бульваре...

— Не удивляйтесь, в 1928 году я строил пристройку к этому театру. Вроде отсюда все и началось. Мне тогда стукнуло семнадцать лет. Работа в Москве кончалась, и я написал дружку в Ленинград, на Путиловский завод. «Приезжай, — ответил он, — принимают от ворот...»

Он опять сделал паузу, очевидно, хотел убедиться, дошел ли смысл его последних слов до собеседника, но для обстоятельности своего рассказа все же решил пояснить:

— Тогда на работу принимали через биржу труда, а на Путиловском — прямо у главных ворот. На заводе я попал в бригаду Саши Филатова, строили кузнечный и сборочный цехи... Сразу же договоримся, — вдруг обратился Сергей Иванович ко мне, — что я буду называть имена своих товарищей тех лет. Без них разговора не получится... Так вот, со мной работал еще Сергей Робинов. Он сейчас живет в Ленинграде, в звании капитана первого ранга в отставке... Это я к тому, что в начале марта 1932 года вызвали нас с ним в комитет комсомола. Вызвали и говорят: «Вам предлагают ехать на Дальний Восток». Ну а у нас понятие об этих краях было смутное, знали только, что царское правительство высылало туда людей... «Надо, — сказали, — в Смольном документы оформлять». Тут все и завертелось: прошли медицинскую комиссию, а 12 марта собрали нас — 420 человек — в Смольном, в Большом зале, где Сергей Миронович Киров произнес речь... Говорил, что, мол, вы едете на освоение дальневосточных земель. И еще говорил: «В обиду себя не давайте...»

Тут Сергей Иванович оборвал свой рассказ. Он поднял голову и стал глазами перебирать корешки книг, будто в них он искал забытые детали, что-то восстанавливал в памяти.

— В нем была какая-то притягательная сила, — заговорил он задумчиво. — «Не давайте себя в обиду». Да, так и сказал Сергей Миронович... Здесь, на Дальнем Востоке, на маньчжурской границе, было тревожно. В случае чего мы должны были стать солдатами. Это мы хорошо понимали. Вот так мне и запомнилось то время, — заключил Сергей Иванович, как бы следуя порядку воспоминаний. — С собой в дорогу ничего не взяли, ни подушек, ни одеял. Правда, ехали до Хабаровска не на товарняке, как многие, ехали пассажирским. Под голову ладонь, а укрывались пиджачком.

Из Хабаровска на место, в село Пермское, пришли мы только 2 июля. Первые суда — «Колумб», «Коминтерн», баржа «Клара Цеткин» до нас ушли вслед за ледоходом и уже 10 мая были на месте. Но следы ледохода и снега по берегам Амура мы еще застали. Двигаясь на колесном пароходе, часто останавливались у деревень — они, как правило, прижимались к реке, — заряжали пароход дровами, которые готовили жители. Высадились у Пермского утром. Амур здесь был тихим и широким. За селом, сразу за колокольней, открывалась глазу огромная равнина, окольцованная сопками. Они были далеки, но тянулись цепью, грядой, — настолько далеки, что казались разноцветными и по ходу дня по очереди одни освещались, другие темнели... Кстати, — вдруг спохватился Сергей Иванович, — сопки как стояли, так и стоят... Так вот, нужно было нам в короткий срок рубить, брать строевой лес, выкорчевывать под промышленные объекты. Но в те первые часы на берегу нам казалось, что дальше Амура не сунуться, сто метров от реки — и трясина, болото. С лесом-то я с детства был знаком — сам из Костромской области, но наши леса как-то ближе к человеку, добрее, что ли, а здесь они показались злыми, неприветливыми. И еще: предстояло работать в городских ботиночках...

На следующее утро нас выстроили на берегу, и последовала команда: «Справа налево — рас-считайсь!» Надо сказать, что с момента получения комсомольской путевки стали жить по-военному, и команды были больше военные. Построили и каждого одиннадцатого назначили бригадиром. Моим бригадиром стал Николай Бычков — тоже ленинградец. Дали нам два топора, поперечную пилу, четыре лопаты, две кирки, бухточку веревки. «Зачем веревка?» — «Брать и не спрашивать», — следует ответ. К этому времени основная масса людей уже работала на выкорчевке площадки под судоверфь, а нас направили в Дземги, в березовую рощу — так нанайцы называли бывшее стойбище. Нам предстояло расчищать зону нынешнего завода имени Гагарина. Веревки понадобились очень скоро. Чтобы упростить корчевку и валить лес, подрубали сначала корни, закидывали веревку за вершину дерева, раскачивали его, и оно, падая, выворачивало корни. Работали по колено в грязи. Кругом простирались мари и болота...

Вечерами взгляду открывалась лесистая земля с множеством костров, будто целая армия после изнурительных боев расположилась на привале и залечивает у костров раны. Костры разводили всюду: и перед палатками вдоль всего берега, и у нас, в березовой роще, на любом сухом клочке земли... Куда ни глянь — костры, костры. Выйдя из леса после корчевки или лесоповала, мы еще издали искали голубые дымы, как крестьянин, возвращающийся после трудного дня с поля, скорее хочет увидеть дым своей избы, так и мы торопились к своим кострам и, обступив их, сушились, чинили проволокой обувь — часто возвращались с работы без ботинок, они разваливались в топях. Тогда-то мы стали мастерить себе деревянную обувь — вырезали дощечку и обшивали ремнями, а для зимы брезентом. Кстати, вы можете на нее посмотреть у нас в музее... Здесь же, у костров, разрезали пришедшую в негодность одежду на портянки... Писали письма.

Постепенно то там, то здесь возникали двускатные шалаши. Рыли и землянки, выводили трубы железных печурок через скат, пробивали окошко на двери — мы их называли «копай-городом». Плели и бараки. Да, да, не удивляйтесь: плели. Ставили каркас из бревен, все стены, — лес-то рядом — переплетали лозой, а с внутренней стороны все это забрасывали глиной. Получалось вроде штукатурки. Позже стали строить утепленные бараки, их ставили у берега. Это было самое крупное жилье наше в ту первую зиму. Так мы вросли в работу в лесах и топях, что не заметили, как пришли холода, а с ними и цинга. Правда, последние корабли — река быстро затягивалась льдом — привезли одежду, обувь, фуфайки... Кому давали ботинки, кому сапоги, попадали и свитера, но в основном пока одежда была холодная. Утром ребята вылезали из палаток, занесенных снегом, спускались прямо к Амуру, умывались и снова шли к костру... Мы жили бригадами, и от общего настроения в эти первые месяцы — пожалуй, самые трудные » — зависело многое. Чувство ответственности у ребят тогда было настолько велико, что никто о себе и не думал. Только бы в срок сдать объекты... Мы ничего за свой труд не просили, жили только воплощением самой идеи.

Правда, бывали и такие, что не выдерживали. В тридцать втором же из некоторых бригад люди начали разбегаться. Кто куда. Одни в торговлю подались, другие устроились на складах. Вот тут-то я познакомился с Иваном Сидоренко. Узнал его, когда он собрал их и вернул на стройку. Иван был парень несуетливый, с какой-то магической силой убеждения. Это он со своими харьковчанами в свободное от корчевки время выстроил первый утепленный барак. В нем разместилось тогда много людей: и санчасть, и крас ный уголок. Барак назвали «Домом коммуны». ...А какое горячее сердце было у него. У Ивана. Жаль вот только, не вернулся с войны. Не вернулся...

Сергей Иванович помолчал, но, когда продолжил свой рассказ, голос его снова обрел прежнюю жесткость:

— А на X съезде комсомола я был не делегатом, а гостем. Шел 1936 год. Наш завод давал уже продукцию. И соседи тоже работали вовсю — я имею в виду судостроителей. А вот «Амурсталь» в это время только начинали строить. С нашего завода послали на съезд меня и Пашу Сафонова, начальника сборочного цеха. Пока мы с ним ехали, съезд с 10 марта перенесли на апрель. Когда прибыли в Москву, нас приняли в ЦК ВЛКСМ, предложили до начала съезда поехать кто куда желает. Мы с Сафоновым отправились в Ленинград, там я сразу же пошел на свой завод, на Путиловский. Побывали в Смольном, в горкоме комсомола, подарили нам много книг — сколько могли унести, столько и взяли. Грамоты-то у меня особой тогда не было, но, думаю, надо выбрать Толстого, Пушкина, Горького — набил два чемодана.,

В день открытия съезда присутствовало все Политбюро. Больше всех мне запомнился Михаил Иванович Калинин, он на всех заседаниях был от начала до конца. Выступали и наши комсомольчане — больше говорили о трудностях. На съезде ленинградцы взяли шефство над нашей стройкой. На первых порах прислали нам вагон музыкальных инструментов, москвичи — вагон литературы. Но к этому времени основные трудности наши были далеко позади... ...Кажется, Сергей Иванович остался недовольным. Видимо, сам чувствуя, что за стеной его рассказа осталось очень много, заговорил снова. Но какую бы тему он ни затрагивал, сам того не замечая, вновь возвращался в 1932—1933 годы. С сочувствием и грустью говорил о тех, кто струсил или не выдержал НАЧАЛА, а то вдруг вспоминал о друзьях, товарищах, с кем поровну делил и праздники и будни; помнил, кто остался в живых после войны, кто не вернулся, называл их по именам, словно они для него все те же чубатые парни... Но когда почувствовал, что теперь уже я собираюсь у него спросить, протянул руку к книжной полке, извлек синий томик Владимира Луговского, раскрыл его, как раскрывают хорошо знакомую страницу, и прочел:

Пощади мое сердце

И волю мою

Укрепи,

Потому что

Мне снятся костры...

— Странно, — сказал он, не переводя дыхания, — странно. Ходили в обносках, недоедали, но никогда себя несчастными не чувствовали...

Глядя на Евгененко — он стоял уже на противоположной стороне насыпи и о чем-то, жестикулируя, говорил с путейцем, — я думал, что же должен испытывать он, когда встречается со Смирновым, ведь Евгений долго работал на заводе, который от корчевки и до последнего камня строил Сергей Иванович... Спросить его об этом или нет? Но разное сейчас лезло в голову, мысли перескакивали с одного на другое, и я стал почему-то перебирать встречи, не те, что сам искал, а случайные. Вспомнил парня, удящего на берегу рыбу. Он говорил, что не выезжал никогда еще из своего города... «Может, это и хорошо. Мне кажется, стоит куда-нибудь выехать, как представление мое о мире сузится. Я уверен, что лучше Комсомольска нет, и все остальное далеко-далеко, даже Хабаровск и Владивосток...» Он говорил путано, но ход его мыслей мне показался любопытным... Вспомнил почему-то и буфетчицу, может, потому, что, стоя здесь, на мосту, искал в береговой черте «Бригантину», гостиницу, в которой остановился. Утром, завтракая, я наблюдал из окна, как постепенно от реки поднимается туман и открывает мост. Рассчитываясь, спросил у буфетчицы, видела ли она мост близко? Она не сразу ответила, с обидой посмотрела и бросила мне вслед: «Всей семьей я строила этот мост, а он говорит, видела ли я близко!..»

— А вам рассказывали об истории названия нашего города? — услышал голос Евгененко за спиной.

Рассказывали. Но в надежде на новые подробности я промолчал.

— Однажды ночью, как вспоминают первостроители, Иван Сидоренко пришел в палатку к своим ребятам, разбудил их и говорит: «Вот, написал матери письмо, но не знаю, какой поставить обратный адрес... Село Пермское? Вроде неудобно. Нас семь тысяч человек, строим город, название должно быть соответственно его значимости... При чем тут Пермское?..» Ребята всю ночь не спали, придумывали... А Сидоренко вдруг говорит: «Почему не Комсомольск, ведь его строим мы, комсомольцы?!» На следующий день написали письмо в Москву... Интересно, — вдруг тихо заключил Евгений, — интересно, какой же все-таки обратный адрес был на этом письме?..

Как я и предполагал, Евдокия Петровна Селютина не сразу откликнулась на мою просьбу встретиться. Начала она с того, что ей некогда, но потом, вздохнув в телефонную трубку, сказала:

— Вы знаете, сыновья обычно сердятся, говорят, ну чего там... Вот если бы жив был отец...

Во время телефонного разговора я испытывал чувство человека, который не рассчитал со встречей, опоздал немного. Может, потому, уже разыскивая дом Сидоренко на Октябрьском проспекте, думал, что Евдокия Петровна встретит меня строго. И ошибся. Она открыла дверь, и я увидел женщину, словно не с ней говорил только что, — полная энергии и достоинства, хотя все пережитое проступало на ее лице. Но глаза жили сами по себе, живые и добрые, как у матери, вырастившей четырех сыновей.

Евдокия Петровна подвела меня к столу, покрытому свеженакрахмаленной скатертью, за которым целая стена была отведена портрету офицера, написанному маслом. Развернутая грудь, портупея, по два кубика на петлицах. На открытом лице пронизывающий взгляд. Портрет казался написанным не с фотографии, как говорила хозяйка, а с бронзовой статуи. Она смотрела на него вместе со мной, а потом тихо, как бы про себя, сказала:

— Вот он... Иван Данилович Сидоренко.

Евдокия Петровна вдруг захлопотала, будто забыла самое главное, откуда-то извлекла большой альбом с покоробившейся от времени обложкой, с поблекшими буквами золотого тиснения: «Харьковский тракторный».

На первой же странице пожелтевший групповой портрет из 1931 года — парни в кепочках и спецовках, и перед ними чубатый Сидоренко. Тут же, рядом, вырезка из заводской многотиражки за 23 июня того же года. Читаю: «Комсомолец-бетонщик. Секретарь ячейки... командир комсомольского батальона...

Под его руководством батальон дал 801 замес. Премирован заграничной командировкой».

— Ведь как было, — стала пояснять хозяйка, — когда Сидоренко дал столько замесов, об этом узнал австрийский профессор Зайлигер, видимо, прочел в нашей «Правде», решил приехать, чтобы самому убедиться, нет ли тут ошибки в сообщениях русских о преодолении установленной им нормы — пятьсот один замес. Видать, человек был основательный, не поленился приехать из Австрии — по его бетономешалкам все страны мира работали.

Так вот он приехал, захотел увидеть господина Сидоренко, а им оказался, к удивлению профессора, перемазанный в бетоне двадцатилетний рабочий парень... Говорит Ивану: «Можно я вас потрогаю?» Своим глазам не поверил... А какой был человек Сидоренко, — повторяла она, засыпая меня фотографиями тех лет. — А это уже здесь, в Комсомольске-на-Амуре...

Иван Сидоренко в тельняшке, коротко остриженные волосы, на крупном лице осторожный, ожидающий взгляд в объектив. А Евдокия Петровна — худенькая маленькая девушка в футболке — приникла к нему.

— Сам снимал — ногой нажал, знаете, фотокамера на треноге была. Ой, сколько выплакала слез...

Среди старых фотографий выделялась одна свежей глянцевой бумагой. И хотя снимок был недавний, на нем Евдокия Петровна с сыновьями выглядела совсем не домашней, а скорее какой-то официальной: в черном костюме, с орденом Ленина. Она показала на одного из сыновей, что был моложе, и сказала:

— Этот — Василек, самый младший мой, без него родился, — сейчас работает на «Амурстали», а вот эти двое, Николай и Петро, — на заводе Ленинского комсомола; Юрий же — на заводе имени Гагарина. — Она снова обратила мое внимание на меньшего сына. — Взгляд отцовский, но не такой суровый...

Иван Данилович был человек строгий, думала, как буду к нему привыкать. Я его поначалу даже избегала. «Девчонки, — жаловалась я, — он такой черный, суровый...» А они мне говорят: отхватила, мол, лучшего парня.

Я слушал ее открытый и искренний рассказ и понимал, что Евдокия Петровна встретилась с Иваном Даниловичем здесь, на Дальнем Востоке, в те первые, самые суровые и романтические дни, когда все в жизни у них было ново и для них на первых порах никаких проблем не существовало. Была идея построить город — этим они и жили, была молодость, для которой не было невозможного. И все же, чтобы эту жизнь приоткрыть с другой стороны, полнее представить то время, тех людей, я попросил Евдокию Петровну рассказать о ее встрече с Сидоренко.

— Познакомились мы с Иваном Даниловичем в стрелковом кружке в самом начале — шел второй месяц стройки. Помню, во время соревнований я получила первое место среди девушек, а он среди парней — Иван Данилович умел стрелять с обеих рук. Ну, после оставили меня чистить оружие. Доверили, как лучшей. Я занимаюсь своим делом, а они — Иван с товарищем — тоже чистят и рассказывают друг другу свои биографии. Чего это, думаю, они при мне распространяются?.. — «Ты, что, не говоришь о себе?» — спрашивает меня Сидоренко. «А чего? Все знают: я из Ростова...» Тут надо сказать, что, когда мы, двадцать две девушки, прибыли сюда на пароходе «Коминтерн», нас повели в село Пермское — дома стояли почерневшие, приросшие к земле. Привели в сарай. Пахло навозом, у стен были сколочены из неоструганных досок топчаны, а пол настлан из круглых бревен. Посередине подпорка, и вокруг нее — тоже из неоструганных досок — вроде стол. Утром нас выстроили, как военных, и стали спрашивать, кто что может делать. Меня определили в столовую — она была устроена в деревянной церквушке. Помню, вода в Амуре поднялась метра на три-четыре, и везде на полу, в смысле на земле, стояла вода.

Сидоренко часто приходил, стоит и просит воды, а я говорю: «Чего в конторе не попьешь?» — «Здесь у вас сухо», — отвечает он. И все стоял и наблюдал за мной. Однажды мы гуляли целой компанией, пели — ой как я любила петь! — подходит Сидоренко и просит: «Отпустите Селютину, мне нужно с ней поговорить». — «Ну, чего?» — спрашиваю я. А он уводит меня к берегу. Пришли к Амуру, сели на бревно, он молчит. В это время проходила по реке нанайская лодка, и волна качнула бревно. Иван Данилович вмиг подхватил меня и поцеловал. «А... а, — говорю, — ты за этим меня звал...»

Поженились, как только построили первый барак — «Дом коммуны», сразу пять пар поженились. Первый сын наш — Николай — появился здесь, в «Доме коммуны», в тридцать третьем году. Мне было тогда восемнадцать, а Сидоренко двадцать один...»

Евдокия Петровна встала, ушла на кухню, некоторое время я не слышал ее, а потом оттуда донесся голос:

— «Теперь ты жена, достану тебе валенки», — говорил Сидоренко. И достал. Очень гордился этим.

Она принесла, поставила на стол бутылку и стакан.

— Пейте, это сок черноплодной рябины, сама готовила... Зима в тот год началась рано, может, нам так казалось, — продолжала Евдокия Петровна, — а я ходила в деревянных колодках, обтянутых брезентом.

Я с удовольствием пил терпкий сок и не мог не спросить — как же это — кругом тайга, ягоды, грибы, а люди в первую же зиму заболели цингой?

— Но ведь как было оно... — задумчиво говорила Евдокия Петровна. — Мы попервости не знали этих мест, не успели опомниться, как оборвалось лето, которое прошло в горячности и энтузиазме. Все готовы были горы свернуть. По крайней мере, так мне сейчас кажется. Конечно, нам, женщинам, можно было подумать о многом, но приехали сюда с голыми руками, ни посуды не взяли, ни домашней утвари... Ничего. А когда опомнились, было поздно. Холода прихватили. Помню, из четырех консервных банок делали одну миску. Из двух сшивали бока и из двух донышко. Ребята были мастера на все руки. Это потом стали из кедра делать кадушки, деревенскую посуду. Подсмотрели у нанайцев — кедр хорошо, мягко режется. В общем, не сразу поняли, что лес может спасти. А вот к следующей зиме, когда привезли шубы, сапоги, посуду, мы были готовы: зажили хоть немного. Набивали в бутылки голубику, бруснику; клюкву, ставили в кастрюлю и кипятили, а зимой открывали — свежие ягоды... Хорошо, когда я ехала, в Хабаровске купила немного посуды, не постеснялась... Да, да, не удивляйтесь. Ребята думали, что все это мелочи, не главное. В первое лето все же нет-нет да пойду в лес, соберу ягоды и сварю повидло, придут люди с работы и все намажут на хлеб и съедят. Потом соберут сахару и просят еще сварить — ведь жили коммуной. Сидоренко однажды сказал мне, что я немного жадная...

О чем бы ни говорила Евдокия Петровна, она неожиданно находила мостик и незаметно, сама не замечая этого, переводила разговор на мужа. Она не переставала думать о нем...

— Как-то в праздник получили паек: крупу, муку. Наготовила я всего и ушла по делу. А Иван Данилович привел товарищей, поставил все на стол. Прихожу, спрашиваю его: «Вы хоть мне что-нибудь оставили?» Он ушел и где-то долго ходил, мучился.

Евдокия Петровна притянула к себе фотографию — там, где она со взрослыми сыновьями, — и снова стала всматриваться в их лица, будто искала в них черты мужа.

— Он часто говорил: «Мы поедем с тобой учиться. Вот подожди, Дуся, построим и поедем...» А какой он был фантазер! Рассказывал, что у него на селе — он из Черниговской области — один многодетный отец всем своим восьми сыновьям построил по дому — в деревнях строили каждому сыну по дому — и все на одной улице. «У нас тоже, — говорил он, — будет двенадцать сыновей и своя улица, в каждом доме по сыну... Люди будут говорить: «Это улица Сидоренко». А ты будешь знатной женщиной, получишь орден». Но как он мог предположить... Конечно, я не стала матерью-героиней, а вот улица названа его именем. — Евдокия Петровна встала, позвала меня к окну: — Вон видите, в конце нашей улицы девятиэтажный дом, оттуда и начинается улица Сидоренко...

Я знал эту улицу. Гуляя по городу, неожиданно оказался перед домом номер 24 с мемориальной доской: «Улица имени первого комсомольского вожака города Ивана Даниловича Сидоренко, геройски погибшего за Советскую Родину в 1942 году».

— А вы все же стали знатной женщиной, — заметил я, извлекая из коробки с орденами медаль Почетного гражданина города.

— Это нам дали вместе с Юрием Гагариным в 1967 году, в день 35-летия города. Тогда несколько первостроителей получили это звание.

— А это что такое? — спросил я, увидев в альбоме несколько машинописных страниц и клочок бумаги с нарисованной от руки картой,

— Это ответ на запрос Вавилова Ивана Степановича, ветерана комсомола тридцатых годов. Он ходил по местам боев, где они с Сидоренко воевали... В 1942 году его дивизию перебросили с Дальнего Востока под Сталинград... У Ивана Даниловича в роте было много нанайцев. Он писал, что нанайцы немца стреляли прямо в глаз, как зверя... Возьмите, почитайте.

«Я получил Ваше письмо, большое спасибо за то, что вы заботитесь все-таки разыскать место героической гибели политрука Ивана Даниловича Сидоренко. Посмотрев на фотографию, я хорошо припомнил активного, подвижного, а в боях очень смелого политрука. Я хорошо помню поведение в бою 2-го батальона 577-го стрелкового полка и 6-й роты. Остатками батальона мы обороняли наблюдательный пункт. И. Д. Сидоренко вместе с бойцами роты в упор убивали немецких солдат, наступавших за танками... Надо понять одно, что никто, пока билось сердце, не сдался в плен, не отступил. Конечно, деталей последних минут боя я не помню, так как был занят (поглощен) горячностью боя... Политрук Сидоренко хорошо организовал бой снайперов, главным образом из нанайцев. Эти люди — таежные охотники, незаменимые снайперы.

Сидоренко И. Д. героически погиб. Это было 15 августа 1942 года...

Москаленко Андрей Артемьевич, комиссар 205-й стрелковой дивизии».

Дальше на карте рукой ветерана Вавилова было написано: «Место, обозначенное красным кружком, и было местом боя, в котором погиб И. Д. Сидоренко. Это Ближняя Перекопа, а я был в это время рядом, в Сиротине».

Он погиб между Доном и Волгой. Погиб под Сталинградом...

Евдокия Петровна убрала письмо.

— Если бы не дети, — сказала она тихо, — ушла бы на войну... Так было трудно.

Зазвонил телефон. Она подняла трубку и уже в передней в ожидании разговора сказала мне:

— Это Хабаровск вызывает.

Пока Евдокия Петровна разговаривала по телефону, я рассматривал на столе аккуратно сложенные фотографии, газетные вырезки, письма и только сейчас понял, что каждый раз после того, как я знакомился с тем или иным документом, она, как бы пользуясь случаем, приводила их в порядок: бумаги откладывала к бумагам, снимки к снимкам — по годам, месяцам, числам... И конечно, после моего ухода она еще долго останется с ними наедине.

— Да, да, — слышал я ее голос, — успела, увидела... Ехала из Омска — у сестры гостила, — думаю, не опоздать бы. Приехала в Новосибирск, а Леонид Ильич уже выехал оттуда... Так и ехала за ним. Сяава богу, успела, приехала в Комсомольск в тот же день...

Евдокия Петровна положила трубку, перевела дух и, как свидетелю ее разговора, сказала мне:

— Встречались с Леонидом Ильичом Брежневым на заводе имени Ленинского комсомола. Собрались мы, первостроители, бамовцы и жители Приамурья — нанайцы... Он такой спокойный был, Леонид Ильич, внимательно всматривался в наши лица и все говорил: «Очень приятно, очень приятно». А потом выступал, говорил, что у нас очень хороший город, но самое прекрасное в нем — это его люди... Может, слова его имели не совсем такой порядок, но за смысл я ручаюсь. Самое прекрасное — его люди...

...— Евгений Иванович, — обратился я к Евгененко. Он глянул на меня так, будто я нарушил тишину. А может, это было удивление, поскольку я впервые к нему обратился по имени и отчеству. — Евгений Иванович, — сказал я, — мне за эти дни довелось встретиться со многими первостроителями вашего города, в том числе и с хорошо вам знакомым Лякишевым Михаилом Федоровичем и с Ополевым Михаилом Николаевичем, с которым, кстати говоря, вы были на XVIII съезде комсомола... Так вот, слушая их, я не уловил в их рассказе даже малейшей нотки жалости к самим себе. Все лишения и невероятные трудности они скорее относили к приметам того времени...

— Я думаю, это оттого, что слишком велико их удовлетворение сделанным, — ответил просто Евгений.

— Это я к тому, что, когда спросил у Лякишева о 1974 годе, начале строительства Байкало-Амурской магистрали, он сказал: «Вы знаете, тогда вдруг повеяло нашим страстным временем...»

— Мы были ближе всех к БАМу, точнее, оказалось, что он проходит через Комсомольск-на-Амуре, и в этом мы углядели связь: как бы был переброшен мост из тех тридцатых годов в наше время. — Немного помолчав, Евгений заметил: — Конечно, возможно, то, как я говорю, звучит немного высокопарно, но ведь это реальность... Как и все, мы провожали своих ребят на трассу — они были везде: и с изыскательскими партиями, и на укладке рельсов. Сейчас много наших ребят на основной трассе. А сами мы здесь, за чертой города, начали строить и выстроили крупную бамовскую станцию, я имею в виду Комсомольск-сортировочную. Укладывали новые пути, строили подходы к переправе, дороги... Ну а самое главное — мы создали своими силами мостоотряд, возвели вот этот самый большой мост на трассе БАМа, на котором стоим с вами и ждем поезда. — Говоря это, он хитро улыбнулся, давая понять, что еще по пути сюда догадался о моем желании посмотреть мост с движущимся составом... — Ведь как было раньше: поезда, идущие из Хабаровска в Совгавань, переправлялись на другой берег на паромах. Это летом. А зимой рельсы укладывали прямо на лед, но до этого мы много времени теряли в ожидании, пока лед на реке окрепнет. Кстати, — вспомнил Евгений, — надо вам показать снимок моста во время его строительства зимой, увидите, как торосится амурский лед, не хуже, чем в океане. А сколько ждали переправы составы, пока вскрывалась река и шел ледоход...

Вчера мы гуляли с Ополевым по берегу Амура, и он говорил, что по весне часто его несет сюда, к гранитному берегу. И он часами иногда стоит, смотрит на ледоход. Льдины, напирая друг на друга, со скрежетом пробиваются по течению в низовья. А по пути то одна застрянет, то другая, и так на протяжении всего долгого хода. Смотришь на ледоход — представляешь человека на жизненном пути...

— Вы заметили, — неожиданно он перевел разговор, — вы заметили, что наши проспекты идут от Амура параллельными лучами и, кажется, останавливаются где-то далеко у сопок? Не правда ли, с высоты берега они похожи на подвесные мосты?..

— Михаил Николаевич, таким вы представляли Комсомольск?

— Да как сказать... Мы только мечтали о гранитном береге, потому что вся наша жизнь была привязана к реке. Палатки ставили здесь, костры разжигали, воду пили прямо из Амура. И ожидали пароходов...

За разговором мы не заметили, как наступила темнота и на равнине, окруженной грядами сопок, возникли, как звездное небо, огни города. Они как бы ложились на плавный беспрерывный силуэт сопок. Казалось, сопки должны были преграждать путь холодному ветру. Но нет, он дул с Амура. Успокоившись на мгновенье, налетал внезапно, рвал одежду, уносил наши голоса; мы переставали слышать друг друга и тогда поворачивали обратно. А Михаил Николаевич продолжал вспоминать свою молодость, товарищей из Нижнего и с какой-то доброй иронией говорил, что их, нижегородских ребят, называли здесь бригадой «Стандарт» — все они, как на подбор, были малорослыми... Но когда я узнал, что Михаил Николаевич пришел на встречу прямо с работы — он был начальником треста Комсомольск-жилстрой, — я не сдержался и спросил, какого же он года рождения.

— Тринадцатого...

Значит, он приехал строить город на Амуре девятнадцатилетним парнем...

Изрядно продрогнув, я возвращался в гостиницу. Из настежь открытых стеклянных дверей кафе на берегу доносилась музыка, и, видя юношей за журавлями микрофонов электрического оркестра, я пытался представить ребят в полукрестьянской, полувоенной одежде, с побитыми и потертыми инструментами — медью духового оркестра...

Недалеко посреди поля саженцев лиственниц и берез белели в темноте стелы мемориала в честь комсомольчан, погибших в Великой Отечественной войне. Но странно, я не видел колышущегося пламени Вечного огня. Подойдя ближе, поднялся на террасу и тут увидел людей: вчерашние десятиклассники плотным полукольцом обступили Вечный огонь. Они не замечали, как постепенно теснились все ближе и ближе к нему и, глядя на языки пламени, подставляли себя его теплу...

На свист и шум приближающегося поезда мы с Евгением прореагировали одновременно.

— Отойдем, — предложил он, когда машинист электровоза выглянул из своего окошка.

Не успели мы сделать и несколько шагов по насыпи вниз, как нас обдало горячим ветром. Замелькали перед глазами стучащие колеса, загудел мост. Казалось, мы стояли так очень долго. Может, это и вернуло вдруг сознание к голубым дымам костров... В переплетениях конструкций моста исчезали буферные тарелки последней платформы. Но когда состав с лесом прошел, в опустевшем воздухе остался звон. Мост звенел, как камертон.

Комсомольск-на-Амуре

Надир Сафиев

Элой Монтехо избирает путь

Первый в «черном списке»

Студент-историк Элой Монтехо, стройный, невысокий юноша лет двадцати, торопливо шел по безлюдному переулку. Тесно прижавшиеся друг к другу, невзрачные одноэтажные домики под красными черепичными крышами, словно два длинных барака, тянулись от перекрестка до перекрестка. Одет юноша был в потрепанные брюки из дешевенького тропикаля, застиранную цветастую рубашку и старенькие черные полуботинки. В руке прозрачный пластиковый пакет с тетрадями. Хотя было всего восемь часов утра, в воздухе чувствовалась духота, предвещавшая дневное пекло. Да, январь в этом году выдался на редкость жарким.

Взглянув на часы, Элой прибавил шаг, боясь опоздать на лекцию. Водитель промчавшегося мимо «форда», видимо, тоже спешил — он гнал машину по узкому переулку на предельной скорости. Элой приостановился, глядя ей вслед. В человеке, сидевшем за рулем, он узнал журналиста и писателя Педро Хоакина Чаморру, одного из создателей и в недалеком прошлом президента Демократического союза освобождения. Союз этот включил два крупнейших профобъединения и несколько политических организаций, в том числе Социалистическую партию, партию никарагуанских коммунистов. Сам Чаморра не был коммунистом, но его мужественная борьба против» диктатуры Сомосы снискала ему всеобщее уважение как признанному лидеру оппозиции,

«Не иначе торопится к себе в редакцию», — с невольной завистью подумал Монтехо. Он ведь тоже решил после окончания университета всерьез заняться политической журналистикой и, кто знает, возможно, со временем стать таким же видным обозревателем, как Чаморра, бессменный главный редактор старейшей и самой влиятельной в стране оппозиционной газеты «Ла Пренса». Элой уже сейчас пробовал писать и даже опубликовал несколько заметок в «Ла Пренсе», чем очень гордился, хотя и понимал, что до осуществления его мечты еще далеко.

Чаморра действительно спешил в редакцию, чтобы успеть с утра закончить еженедельный обзор, пока не началась повседневная газетная горячка. В октябре прошлого года партизаны из Фронта национального освобождения имени Сандино (1 Аугусто Сесар Сандино — национальный герой Никарагуа, который в 20—30-е годы возглавлял партизанскую войну против оккупационных сил США в стране. Его имя было взято возникшим в шестидесятые годы Фронтом национального освобождения — военно-политической организацией, ставящей своей целью свержение диктаторской династии Сомосы. Фронт пользуется поддержкой всех оппозиционных сил в стране. В состав боевых отрядов Фронта входит в основном молодежь — рабочие, крестьяне, студенты.) впервые спустились с гор и нанесли удары по никарагуанской столице Манагуа и нескольким провинциальным городам. Свергнуть диктатора Анастасио Сомосу им не удалось, но обстановка в стране продолжала накаляться. Все жаждали перемен — рабочие, крестьяне, интеллигенция и даже значительная часть мелкой и средней буржуазии, которая тоже страдала в тисках диктаторского режима. Так что дел у Педро Хоакина Чаморры было невпроворот, ибо, помимо «Ла Пренсы», координация и руководство действиями сил оппозиции требовали массу времени.

Дорога в редакцию проходила через кварталы сплошных развалин — память о страшном землетрясении 1972 года. Хмуро поглядывая на поросшие травой груды кирпичей и мрачные скелеты зданий, Чаморра с горечью думал о том, что все обещания Сомосы построить на месте разрушенных кварталов новый «город-парк» так и остались обещаниями, а миллионы долларов международной помощи осели в его собственных карманах. Впрочем, кое-какое строительство все же велось: несколько в стороне от старой столицы на пустынном раньше побережье озера Манагуа, давшем городу его имя, устремились в небо многоэтажные ультрамодернистские здания, квартиры в которых были не по карману трудовому люду, лишившемуся крова и вынужденному ютиться в жалких лачугах на бывших пустырях.

Вдали заблестела солнечными бликами густая озерная синь. До редакции «Ла Пренсы» оставалось всего несколько кварталов, и Чаморра собрался убавить скорость, как вдруг из боковой улочки наперерез ему вынырнул синий «бьюик». Журналист резко крутанул баранку, но было поздно. Сильный удар в борт развернул его «форд» поперек улицы. В следующее мгновенье из «бьюика» выскочили четверо: верзилы в низко надвинутых на лоб шляпах с автоматами в руках. Чаморра не успел даже сообразить, что происходит, как выпущенные почти в упор очереди отбросили его тело к противоположной дверце машины.

Был вторник, десятое января 1978 года.

В тот же день, около четырех пополудни, тело главного редактора «Ла Пренсы» медленно вынесли из центрального подъезда городской больницы. Протиснувшись сквозь запрудившую всю улицу толпу, Элой Монтехо остановился возле санитаров с носилками. До боли закусив губу, вглядывался он в лицо еще одной жертвы сомосистского террора и вспоминал сегодняшнюю случайную встречу на улице — последнюю встречу с живым Ча-моррой. Тогда, за опущенным стеклом «форда», это лицо с львиной гривой тронутых сединой волос над высоким лбом и крупным орлиным носом было полно жизни, энергии, мысли. Сейчас, запрокинутое на подушку, оно пугало своей мраморной бледностью.

Санитарная машина, куда осторожно, словно боясь потревожить лежавшего на них человека, поставили носилки, тронулась с места и медленно двинулась сквозь строй молча расступавшихся людей, которые, словно по команде, тут же пристраивались вслед за ней. Само собой получилось что-то вроде траурного кортежа, хотя это были еще не похороны — просто тело Чаморры перевозили из больницы домой.

Рядом с Элоем шагал худенький паренек, судя по одежде, рабочий. В руке он держал самодельный плакат с размашистой надписью: «Сомоса — убийца!»

— Слышал? — обратился к парнишке Монтехо. — Педро Хосе Чаморра, брат Педро Хоакина, заявил журналистам, что «расправу организовали весьма влиятельные в Никарагуа люди». А сеньора Виолета, вдова погибшего, прямо обвинила Сомосу в убийстве.

— Кто же сомневается, что это дело рук проклятого Тачито — Коротышки, — пожал плечами паренек.

От больницы, расположенной на западной окраине города, до дома Чаморры в районе Лас Палмас было километров одиннадцать-двенадцать. Но до самой полуночи — медленно, со многими остановками, выливавшимися в митинги, — преодолевал этот путь траурный кортеж, в котором участвовало около ста тысяч человек — четверть всех жителей столицы.

Но вот носилки внесены в дом. Горничная закрыла дверь двухэтажного коттеджа, похожего — из-за плоской крыши — на ящик из бетона и стекла. Люди расходились нехотя. Элой Монтехо вглядывался в лица, вслушивался в приглушенные разговоры и видел, что все так же возбуждены и наэлектризованы, как и он сам.

Гроза народного гнева разразилась на следующий день, когда тело Чаморры было перенесено в редакцию газеты «Ла Пренса», расположенную в центре «старого города», уцелевший во время землетрясения старинный трехэтажный особняк с кариатидами у входа и гранитным фасадом. Вместе с тысячами других противников диктатуры Элой Монтехо участвовал в стихийно вспыхнувших волнениях, которые начались поздно вечером и продолжались всю ночь. Языки пламени охватили принадлежащие семейству Сомосы и родственным ему семействам Дебайле и Сакаса магазины, склады, текстильную, фабрику «Эль Порвенир», завод скобяных изделий «Янес». К этому времени было объявлено, что власти арестовали убийц Чаморры. По радио в выпусках новостей усиленно повторялось, что убийцы связаны с кубинскими контрреволюционерами-эмигрантами, владельцами фирмы «Пласмафересис», занимавшейся консервированием и экспортом кровяной плазмы. При этом прозрачно намекалось: эмигранты якобы расправились с редактором «Ла Пренсы» в отместку за то, что эта газета не раз бичевала постыдную торговлю кровью никарагуанцев-бедняков.

Над «Пласмафересис» тоже занялось пламя, отражаясь в расположенном поблизости озере. Шел уже четвертый час ночи. Стоя возле горящего здания и стирая платком пятна сажи с рук, Элой покачал головой:

— Кубинские эмигранты — стервецы, бесстыдные эксплуататоры. За одно это их компанию стоило разгромить. Но я сомневаюсь, чтобы только они — к тому же сами по себе — приложили руку к организации убийства.

Какой-то мужчина повернулся на голос и резко бросил:

— Да ведь Сомоса — их компаньон!.. Да, да! Ты не знал? Он один из совладельцев «Пласмафересис».

— Вот оно что! — удивленно протянул Монтехо.

— Получается, значит, так, — продолжал мужчина. — Чтобы нас успокоить, Сомоса арестовывает наемных убийц, которые, конечно же, будут молчать, понимая, что вскоре окажутся на свободе. И притом с карманами, полными денег. А вину сваливает на своих кубинских дружков, зная, что им ничего не грозит: они-то ведь уже укрылись в американском посольстве. Нет, что ни говори, а Сомоса...

Но окончания фразы Элой услышать не успел. Из-за углового небоскреба вынырнули танкетки. За ними бежали солдаты в касках, вооруженные американскими винтовками М-16. Это были «рейнджеры», прошедшие подготовку в военном училище «Лас Америкас» в зоне Панамского канала. Командовал ими майор Анастасио Сомоса III, сын диктатора и внук основателя диктаторской династии — Анастасио I. Раздались выстрелы. В кромешной тьме, подсвечен ной лишь пламенем пожарищ, падали раненые. Одному молодому парню рядом с Монтехо пуля попала в голову...

К рассвету город словно вымер.

По переулкам Элой Монтехо добрался до своего пансионата, где снимал крошечную каморку под самой крышей, и, не раздеваясь, бросился на постель. К вечеру, отоспавшись и наскоро перекусив, снова был у здания редакции «Ла Пренсы». Там он узнал, что в церкви района Лас Пальмас уже идет панихида, и поспешил туда. Собор, сложенный из массивных плит песчаника еще в колониальные времена, мало пострадал от землетрясения — лишь трещины избороздили стены. Он величественно возвышался над руинами. Внутри царила мертвая тишина, хотя церковь была битком набита людьми. Торжественно звучала проповедь архиепископа столицы Мигеля Овандо-и-Браво. В этой проповеди были и такие слова: «Лишить человека жизни — значит нарушить мир в стране».

«Ого! — подумал Элой. — Вот как заговорил архиепископ! А ведь еще совсем недавно мон-сеньор был частым гостем в доме Сомосы, входил в число его близких друзей. Не иначе решил, что дела диктатора плохи, и спешит откреститься от него».

А после похорон прямо с городского кладбища с его бесконечными грустными рядами каменных надгробных плит людское море выплеснулось на центральные улицы Манагуа. Многие несли увеличенные фотографии Чаморры, знамена оппозиционных политических организаций, размахивали маленькими национальными флажками. Вместе со всеми Элой гневно скандировал: «Убийц — к ответу!»

По всему городу вновь вспыхнули пожары.

Первая стычка с войсками произошла у редакции принадлежащей диктатору газеты «Новедадес» — «Новости», название которое в народе давно переиначили в «Но вердадес» — «Неправда». Армейские патрули заполнили улицы. Снова выстрелы, снова раненые и убитые. На окраинах, взяв город в кольцо, расположились танки и тяжелые артиллерийские орудия, недавно поставленные из США для «укрепления национальной обороны Никарагуа».

Два дня продолжались волнения. Зловещие отсветы пламени пробивались даже сквозь плотные шторы на окнах просторного кабинета Анастасио Сомосы. Сам он в этот вечер 12 января сидел за громадным письменным столом, невидящими глазами уставившись в стену. Когда-то здесь висели портреты Гитлера, Франко и Муссолини. Их пришлось спрятать — времена меняются. Свыше сорока лет правит страной семейство Сомосы. Он, Анастасио II, уже третий президент из этой династии, а на смену придет сын. От этой мысли слабая улыбка тенью мелькнула на губах диктатора.

Указательным пальцем, украшенным простым серебряным кольцом, какие носят все выпускники американской военной академии в Вест-Пойнте, Сомоса нажал на кнопку звонка.

— Пришел? — сердито спросил он выросшего в дверях адъютанта в щегольском мундире.

— Так точно.

— Проси! — недовольно приказал президент.

В душе он побаивался и недолюбливал вошедшего в кабинет приземистого плотного человека, Роберто Крэншоу, хотя сам же поставил его во главе тайной террористической организации «Белая рука», созданной недавно по образу и подобию гватемальской «Белой руки». Но о ней знали лишь особо доверенные лица. В стране же Крэншоу был известен просто как председатель вполне легальной организации — Национальной антикоммунистической лиги. Но когда потребовалась кандидатура для руководства «решительными парнями», скорыми на расправу из-за угла со всеми, кто неугоден режиму, диктатор решил, что лучшего человека не найти.

Небрежным кивком ответив на приветствие, Сомоса сразу же перешел к делу:

— С ликвидацией остальных объектов, значащихся в «черном списке», придется повременить. Да вы садитесь, Роберто.

Мясистый Крэншоу не спеша втиснулся в кресло.

— Я сам об этом подумал. Ликвидация объекта № 1 обошлась нам слишком дорого. Эти выстрелы вызвали настоящий взрыв.

В глазах президента, прикрытых квадратными очками в легкой золотой оправе, зажегся злой огонек.

— Чаморра свою участь заслужил! Если хотите знать, он прожил на двадцать лет больше, чем ему было положено.

— Как это? — не понял Крэншоу.

— Еще двадцать лет назад он опубликовал свою вонючую книжонку о нашем семействе. И ведь назвал-то ее, негодяй, как — «Кровавая династия!» Мой брат Луис, который был тогда президентом республики, пощадил его. Но Педро Хоакин не исправился. Нет. Он стал еще хуже, последнее время он мне просто покоя не давал нападками в своей газете. К тому же возомнил себя политиком, способным занять мое место...

Как и обычно, диктатор обильно пересыпал свою речь английскими словечками. Крэншоу важно кивал, давая понять, что перевода не требуется.

— Сорок лет, — продолжал Сомоса, — людишки вроде покойного требуют, чтобы наше семейство отказалось от власти. Но пока с нами Соединенные Штаты — нам ничего не грозит! А США и впредь будут с нами: у нас одна н та же идеология, одна и та же политика, одни и те же взгляды. Так что оппозиции я могу ответить словами моего отца: «Я не уйду! Они не заставят меня уйти!»

На этом аудиенция закончилась.

Офис Нормана Вольфсона располагался в левом крыле президентского дворца недалеко от кабинета диктатора. По стечению обстоятельств в то самое время, когда Сомоса давал новые указания Крэншоу, Вольфсон обсуждал создавшуюся обстановку со своим помощником Джеймсом Вудом. Оба они были сотрудниками нью-йоркского рекламного агентства «Норман, Лоуренс, Паттерсон энд Фаррел инкорпорейтед», которое вот уже больше года за тысячу долларов в день рекламировало «деяния» никарагуанского диктатора, пытаясь настроить американское общественное мнение в его пользу. В последнее время — конечно же, за дополнительную оплату — фирма взялась помогать Сомосе разрабатывать еще и внутреннюю политику. А это было весьма нелегким делом, учитывая растущую напряженность в стране. Вот и в этот вечер оба «советника» от рекламного бизнеса опять засиделись допоздна.

Вольфсон, маленький, кругленький и совершенно лысый, бегал по комнате, размахивая пухленькими кулачками.

— Нет, я просто не представляю, как можно подать в выгодном свете то, что выделывает этот никарагуанский кретин! Легче убедить эскимосов покупать холодильники, чем реабилитировать в глазах нашей общественности все эти убийства и расстрелы. Да он просто сошел с ума! — все более распаляясь, кричал Вольфсон.

— Сеньора президента тоже можно понять, — лениво протянул сидевший на подоконнике Вуд, с усмешкой глядя на шефа. — Да, да, не смотрите так удивленно. Его можно понять. Ведь Чаморра — именно тот человек, который в назревающем кризисе с наибольшим правом и шансами на успех мог бы претендовать на президентский пост. Зачем же сеньору Сомосе такой соперник?

Вольфсон остро глянул на Джеймса, подумал: «Уж не приложил ли и ты руку к убийству?» Он знал, что его помощник самым тесным образом — теснее некуда! — связан с ЦРУ.

— Я буду настойчиво рекомендовать президенту пообещать народу, что в 1981 году, когда окончится срок его президентских полномочий, он отойдет от политики, — немного успокоившись, наконец решил Вольфсон. — Время еще есть, так что такое обещание стоит недорого, а пользу из него можно извлечь. Быть может, удастся успокоить общественность, и Сомоса усидит в своем кресле.

— Что ж, можно попробовать такой ход, — согласился Вуд, — хотя, на мой взгляд, его положение не так уж шатко. Архиепископ и ему подобные ошибаются, полагая, что сеньор Сомоса — политический труп. Пока наш щедрый и великодушный дядюшка Сэм оказывает ему поддержку, его дела неплохи.

— Однако военная помощь США прекращена, — возразил Вольфсон. — Сейчас, когда Вашингтон вовсю развернул кампанию в защиту прав человека, ему просто неудобно открыто спасать совершенно скомпрометировавшего себя диктатора.

— Никто и не говорит, что нужно афишировать нашу помощь. Напротив, чтобы заткнуть рот всем этим либеральным крикунам, мы даже прекратили поставки тяжелой артиллерии и танков. Зато полицейское снаряжение идет из Штатов в Манагуа в еще большем количестве. А ведь для подавления беспорядков, для разгона демонстраций да и для борьбы с забастовщиками танки и самолеты не очень-то нужны. К тому же и офицеров Национальной гвардии, которые руководят карательными акциями, по-прежнему готовят в наших американских военных училищах. Разве не так?

— Так, пожалуй, — согласился Вольфсон, подумав, что в ЦРУ опять все рассчитали точно.

Вдалеке грохнули взрывы, Видимо, солдаты начали бросать в демонстрантов бомбы со слезоточивым газом. Норман Вольфсон подошел к окну, отдернул штору и стал вглядываться в дымное зарево пожаров, и тут ему в голову пришла еще одна мысль: «Конечно, Сомоса стал такой одиозной фигурой, что Вашингтон охотно заменил бы его другим «доверенным лицом», не скомпрометированным нарушениями прав человека. Но кем? Ведь если падет диктатор, в стране образуется «вакуум власти», и левые не преминут этим воспользоваться. Нет, Вуд прав, мы будем до последнего поддерживать Анастасио II».

Ошибка рекламного агента

В двадцатых числах января в стране началась всеобщая двухнедельная забастовка. Ее участники потребовали, чтобы Сомоса подал в отставку с постов президента и командующего Национальной гвардией.

Не остались в стороне и студенты: во всех трех университетах республики прекратились занятия. В кампусе, столичном университетском городке имени национального поэта Рубена Дарио, состоялся митинг. Ораторы говорили о зверствах Национальной гвардии, клялись в своей решимости бороться за демократию.

Элой Монтехо раньше никогда не выступал на митингах. Но сегодня он тоже поднялся на трибуну.

— Друзья! — начал он, и тут же замолчал: от волнения у него перехватило горло. Но никто из студентов не засмеялся. После паузы Элой продолжал окрепшим голосом: — Друзья! Давайте захватим кампус и забаррикадируемся здесь. Тогда о нашей забастовке заговорят по всей стране, а может быть, и за границей. Всему миру станет известно, что мы, никарагуанские студенты, — против диктатуры!

Последние его слова потонули в аплодисментах, в возгласах одобрения.

Кампус раскинулся на холме над озером Манагуа. Три учебных корпуса, стоящие рядом, похожи как братья-близнецы: пять этажей, широкие окна, плоская крыша. На их белые стены в солнечные дни было больно смотреть. Но сегодня они привлекают взоры яркими большими буквами лозунгов протеста. В сторонке — темно-коричневый корпус общежития, опоясанный балконами. На всех студентов мест не хватало, и многие, как и Элой Монтехо, втридорога снимали комнатушки в пансионатах и дешевых гостиницах. Возле общежития — кафетерий, на втором этаже которого разместился экспериментальный студенческий театр.

Баррикадами решили окружить жилой корпус и кафетерий: слишком трудно было бы защищать весь университетский городок. Худенький, юркий Элой Монтехо сновал по зеленому травяному полю между учебными корпусами и «узлом обороны». Вместе со всеми таскал столы и стулья для баррикады. Укреплял на стенах полотнища с призывами: «Долой Сомосу!», «Свободу политическим заключенным!», «Позор коллаборационистам!» Перетаскивал в кафетерий запасы продуктов, которые, узнав о забастовке, успели доставить родственники студентов. А про себя Элой не переставал сокрушаться, что не сумел раздобыть оружия.

Первые два-три дня Национальная гвардия не тревожила защитников баррикад. «Неужели диктатор смирился с захватом кампуса?» — недоумевал Элой.

Но нет, Сомоса не смирился с брошенным ему вызовом. 30 января над студенческим городком повисли армейские вертолеты. На баррикады посыпались бомбы, в просторечии называемые «горчицей»: газ, которым они были начинены, вызывал сильнейшую рвоту и расстройство органов пищеварения. Два часа продолжалась бомбардировка. Кое-кто из девушек и парней послабее терял сознание. Их уносили на носилках в общежитие.

Потом на штурм пошли солдаты Национальной гвардии с американским оружием под командованием обученных американцами специалистов по подавлению массовых беспорядков. Студенты пытались отбиваться. Но оружия у них почти не было. К тому же многие обессилели от обработки ядовитыми газами. Так что отразить атаку не удалось. Солдаты хватали защитников кампуса, избивали, а потом запихивали в подъехавшие полицейские машины.

Элой бросился на землю, отполз за угол общежития. Вырвался?.. Ах, дьявольщина! Спиной к нему стоял солдат с автоматом. Видно, часовых расставили вокруг всего кампуса. Элой поднялся и, неслышно ступая, подкрался к часовому. Вложив в удар кулака всю свою ярость и ненависть, он сбил солдата с ног и, петляя, бросился вниз с холма за пределы студенческого городка. Вслед ему раздались выстрелы, но пули просвистели в стороне.

Студенты решили не возобновлять занятий до окончания всеобщей забастовки. Элой Монтехо воспользовался неожиданными каникулами, чтобы навестить родных, живших в небольшом городке Масая в тридцати километрах к востоку от столицы.

Масая ничем не похож на Манагуа. Как и большинство провинциальных городов, он сохранился почти таким же, каким был в начале века: приземистым, невзрачным, пыльным. Единственное высокое здание — не небоскреб, нет, просто десятиэтажный дом — высилось на центральной площади, почему-то носящей имя Арсенальной. В нем размещались банк, адвокатские конторы, торговые фирмы. Напротив доживало свой век иссеченное ветрами и дождями сумрачное здание муниципалитета, которое когда-то было резиденцией испанских колониальных властей. Сбоку на площади притулился собор, маленький, невидный, славившийся лишь своим колокольным звоном.

А вокруг Арсенальной кружили, петляли, горбились на пригорках одноэтажные и двухэтажные дома, крытые потемневшей от времени черепицей. На окнах, как в старину, — металлические или деревянные решетки.

Сойдя с автобуса, Элой почти бегом направился домой: соскучился, полгода уже не видел родных. Вот и родное «гнездо». Каким он кажется маленьким, этот глинобитный домишко, и каким большим, прямо-таки огромным сохранился он в детских воспоминаниях!

Нетерпеливо толкнув деревянную дверь с облупившейся голубой краской, Элой вошел в гостиную, куда в простых никарагуанских домах попадают прямо с улицы, без всяких новомодных излишеств в виде прихожих и коридоров. Радостно позвал мать, но дом молчал. Взгляд невольно задержался на собственной увеличенной фотографии. Стена, на которой она висела, некогда была выкрашена в светло-серый цвет, но со временем приобрела грязно-бурый оттенок. По. отваливающейся штукатурке расползлись пятна сырости. С фотографии он перевел взгляд на дешевую цветную литографию с изображением Девы Марии — единственное украшение гостиной. Но где же мать? Отец-то на работе, а брат Хосе, конечно, в колледже. Элой заглянул в спальню, в бывшую «детскую» и прошел в патио — внутренний дворик, являющийся непременной принадлежностью любого креольского жилья. На скамейке, в тени раскидистого фламбойяна, что цветет по весне яркими красными цветами, глубоко задумавшись, сидела мать.

Увидев сына, она порывисто поднялась навстречу. После первых объятий и поцелуев отстранилась и, тяжело вздохнув, вдруг неожиданно сказала:

— Ох, не вовремя ты приехал погостить, сынок. У нас ведь в городе неспокойно.

— Сейчас в Никарагуа нет спокойных мест, мама, — улыбнулся Элой, думая, что она зря бередит себе сердце. Ну что может произойти в их маленьком, заштатном городишке?

Но, прожив в семье несколько дней, юноша убедился, что предчувствия не обманули мать. 20 февраля, в понедельник, Элой пошел на демонстрацию, посвященную памяти Сандино, убитого 44 года назад. Однако солдаты разогнали ее. И тут же в Масае, где обстановка я раньше была напряженной, начались волнения. Дня не проходило без стрельбы, без стычек горожан с национальными гвардейцами.

После работы в столярной мастерской, где Элой помогал отцу, он забегал ненадолго домой и, наскоро перекусив, исчезал на весь вечер. Возвращался не раньше полуночи, злой и веселый одновременно, взбудораженный услышанным, увиденным, пережитым.

По субботам и воскресеньям он пропадал из дома на целый день. Но 26-го, в воскресенье, никуда не пошел. Ожидалась трансляция по телевидению митинга в Манагуа, на котором с речью должен был выступить президент-диктатор генерал Анастасио Сомоса.

— Может, он наконец объявит о своей отставке? — высказал предположение отец, когда вся семья собралась перед стареньким телевизором.

Элой скептически хмыкнул.

На экране появилась главная площадь столицы, заполненная людьми.

— Смотри-ка! — удивленно воскликнул Хосе. — Сколько народу собралось! Тысячи! Вот уж не ожидал, что у Коротышки так много сторонников.

— Да это и не сторонники вовсе, — возразил брату Элой. — Святая простота! Знаешь, кто там на площади? Государственные служащие, которых пригнали туда под страхом увольнения с работы. Так всегда делается в подобных случаях.

В установленной на помосте будке из пуленепробиваемого стекла появился диктатор. Он заговорил, с каждым словом все больше распаляясь.

— Меня не страшит гражданская война в Никарагуа! — кричал он в микрофон. — В случае чего я сам с ружьем на плече приму участие в борьбе. До 1981 года, до новых президентских выборов, я не уйду со своего поста ни за что на свете. Зато могу вам обещать: после восемьдесят первого я оставлю политику.

Затем диктатор заверил слушателей, что в президентских выборах смогут принять участие все ныне запрещенные партии. Сообщил, что будет разработана система социального обеспечения для крестьян. И так далее, и тому подобное.

— Кого он думает обмануть своими обещаниями? Перемены нам нужны сегодня. Сегодня, а не завтра, — зло бросил Элой и выключил телевизор.

Он оказался прав. В тот же вечер антидиктаторские народные выступления состоялись в Манагуа, Леоне, Хинотепе, Дирьамбе и других городах. Одновременно партизаны активизировали свои действия в горах Сеговии. А центром сопротивления диктатуре стал в эти дни — так уж получилось — маленький городок Масая, где волею случая оказался Элой Монтехо.

Вечером 26 февраля с улицы примчался Хосе.

— Восстали монимбо! — радостно крикнул он брату.

Несколько тысяч индейцев племени монимбо, в основном ремесленники и рабочие, обитали в квартале Сан-Себастьян, в юго-западной части Масаи.

Накинув рубашку и на ходу застегиваясь, Элой бросился к двери.

— А ты куда? — прикрикнул он на младшего брата. — Сиди дома.

В квартале Сан-Себастьян улицы были запружены индейцами. Они вооружились палками и мачете. Кое у кого были самодельные гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

«Не слишком надежное оружие против винтовок и пулеметов», — печально подумал юноша. Сам он, правда, перед отъездом из Манагуа достал с помощью друзей небольшой — «дамский» — пистолетик, который сейчас приятно оттягивал карман.

На площади, названной недавно именем Педро Хоакина Чаморры, монимбо разбирали булыжную мостовую и складывали камни в кучу — тоже оружие. Из досок, листов жести, сломанной мебели сооружались баррикады. Раздавались звуки флейт и «тамборов» — национальных музыкальных инструментов монимбо. Индейцы, темпераментные, веселые по природе, готовились к схватке как к празднику.

— В город проникла группа партизан под командованием Камило Ортега, — прошептал, подойдя к Элою, знакомый ему одноклассник Хосе.

— Группа партизан?

— Несколько человек всего. Но зато с ними Ортега — знаменитый партизанский командир.

Ночью в Масае загорелся бар-ресторан «Ла-Перла» — собственность одного из офицеров Национальной гвардии. Вспыхнули дома некоторых видных сторонников диктатора. В завязавшейся стычке с армейским патрулем погиб девятнадцатилетний Франсиско Лопес Диас, рабочий. Утром монимбо вывесили на пожарной каланче приспущенный национальный флаг — в знак траура по убитому. Хоронить его вышли тысячи людей. Ближе к вечеру к восставшему городу были стянуты шесть батальонов пехоты и бронеотряд. Над Масаей закружили вертолеты и самолеты.

На баррикады посыпались «горчица» и бомбы со слезоточивым газом. Броневики открыли артиллерийский огонь. Прижимаясь к стенам домов, солдаты пошли в атаку. Раздались звонкие разрывы осколочных гранат, словно удары гигантских литавр, перекрывавшие винтовочные выстрелы. Клубы газа, стоны раненых — кромешный ад. Элой палил из пистолета, перезаряжал его и снова нажимал на спусковой крючок. Он сражался бок о бок с партизанами из Фронта национального освобождения имени Сандино. Вооруженные лучше восставших индейцев, сандинисты стойко обороняли свою баррикаду от штурмовавших ее гвардейцев даже тогда, когда почти все монимбо уже укрылись в близлежащей церкви и в колледже монашеского ордена палестинцев, куда солдаты ворваться не решались. Но силы были слишком неравные. Сраженный пулей, упал Камило Ортега, командир. Кончились патроны у Элоя и других защитников последнего редута. Нужно было уходить.

Наутро начальник военного округа, включающего в себя Масаю, полковник Адольфо Солис докладывал Сомосе по телефону: «Законная власть в городе восстановлена. Индейский квартал Сан-Себастьян почти полностью разрушен. Среди восставших — десятки убитых и сотни раненых».

Ночью первого марта Элой осторожно выбрался из церкви, где нашли убежище уцелевшие защитники баррикад, и боковыми переулками пробрался к дому. Хосе огорошил его страшной новостью:

— Одному мальчику из нашего класса отрубили кисти рук. Представляешь?

— Кто?!

— Национальные гвардейцы.

Его схватили на баррикадах. Его и еще девятерых школьников. И всем отрубили руки!

— Негодяи, — разбуженный их шепотом, сказал отец. Мать заплакала. А потрясенный Элой Монтехо молчал, сжав зубы. Он думал: «Сомоеа чувствует свою безнаказанность. Он и впрямь сейчас сильнее, чем мы. Но это не значит, что борьба безнадежна. Нужно бороться. С преступником, по приказу которого калечат детей, нужно сражаться, не жалея жизни».

В этот вечер он решил уйти к партизанам, в горы. Доучиться в университете можно будет и потом, после победы.

Приехав в Манагуа, Элой разыскал одного своего старого товарища, который был, как он догадывался, не то коммунистом, не то членом какой-то другой левой организации.

— У тебя нет никаких связей с сандинистами? — спросил он напрямик, рассказав о своем намерении присоединиться к повстанцам.

Ответа в тот же день он, естественно, не получил.

Через неделю состоялась встреча с представителем Фронта, и то, что услышал Элой, оказалось для него совершенно неожиданным.

— Нам сказали, что вы увлекаетесь журналистикой. Печатались даже. Нам такой человек очень нужен. Скоро выйдет в эфир первая партизанская радиостанция, коротковолновая, разумеется. Называться она будет «Радио Сандино». Требуются люди, которые могли бы писать, редактировать тексты.

— Но я бы хотел...

— С оружием в руках? — улыбнулся подпольщик. — Я вас понимаю. Но каждый должен быть там, где он нужнее всего... Вы согласны на наше предложение?

Так Элой Монтехо стал партизанским журналистом.

«Радио Сандино» заработало в июне этого года. Вместе со своими товарищами — работниками этой передвижной радиостанции, которую возят с места на место на мулах, — Элой рассказывает соотечественникам о преступлениях Сомосы, о борьбе против диктатуры, которая продолжается и в Манагуа, и в Масае, и во многих других местах небольшой латиноамериканской страны Никарагуа.

Он и сегодня там, в горах Сеговии.

Валентин Машкин

Зов капитана Гаттераса

Зачем кому-то надо взбираться на высочайшую гору мира Джомолунгму, или на самые высокие горы Северной и Южной Америки Мак-Кинли и Аконкагуа, или на африканскую Килиманджаро, или на европейский великан Монблан? Зачем пересекать с севера на юг ледяные просторы Гренландии? Зачем упорно стремиться — да еще в одиночку — к Северному полюсу? Ведь любое из этих предприятий неминуемо связано с опасностями, нечеловеческими усилиями, муками душевными и страданиями физическими. Любое ставит условием риск для жизни.

Для тех, кто взбирается на головокружительные кручи, пересекает мертвые пустыни или безжизненные льды, пускается в одиночные океанские плавания, лишен смысла сам вопрос «зачем?». Некоторые не отвечают на него вовсе, некоторые все же поясняют, как это сделал японский путешественник Наоми Уэмура: «Непокорная природа бросает нам всем вызов. Я расцениваю это как вызов лично мне».

Перечень высочайших вершин приведен здесь не напрасно: это горы, которые Уэмура поочередно покорил, готовясь к своей Главной Цели. Того же ради он проплыл шестьсот километров по коварным водам Амазонки, осваивая надувную лодку — спасательное средство. В одиночку прошел пешком по Японским островам с крайнего севера на крайний юг: поход в три тысячи километров занял у него пятьдесят два дня. Год прожил среди гренландских эскимосов, постигая законы Севера, искусство езды на нартах и премудрости «языка», на котором погонщики объясняются с ездовыми собаками. Наконец, совершил на собачьей упряжке — опять-таки в одиночку — сложнейшее путешествие в двенадцать тысяч километров из Гренландии па Аляску, потратив на это восемнадцать месяцев. Поход в канадском Заполярье завершился летом 1976 года. В перспективе вставала, обрастая уже конкретными планами, Главная Цель: Северный полюс.

...Наверное, и Колумб, отправляясь за океан, ставил целью не только поиски пути в Индию. Какая-то властная сила таится в самых-самых высоких вершинах, в самых-самых крайних точках на карте, и, на счастье рода человеческого, существуют натуры, этой силой неумолимо увлекаемые. «Самые-самые крайние» точки планеты — Северный и Южный полюсы. С момента, когда человек поверил, что Земля вертится, они источники того неумолимого притяжения.

В восемнадцатом веке полюс был недосягаемой мечтой, в девятнадцатом мечта приблизилась к реальности, осуществилась лишь в двадцатом. Магнетический призрак легендарного жюль-верновского капитана Гаттераса высился над полюсом и манил: норвежцев Нансена и Амундсена, русских Седова и Толля, американца Пири и англичанина Кука, шведа Андре. Факты известные: Нансен шел к Северному полюсу, но достиг лишь 86°14" северной широты. Роберт Пири больше десяти лет рвался к цели — штурм за штурмом — и вышел победителем: 6 апреля 1909 года Северный полюс сдался. Несколько позже Георгий Седов пытался пробиться к заветной точке — неважно, что уже покоренной, — но погиб на подступах к ней. Амундсен вышел на Южный полюс, а семнадцатью годами позже погиб близ Северного, стремясь найти экспедицию еще одного человека, полюсом влекомого, — Нобиле.

Полярные станции давно уже не экзотическая новинка, а место работы научных баз. На полюсы садятся самолеты. К крайней северной точке Земли прошла могучая «Арктика».

Но были, есть и будут люди, сводящие с полюсом «личные счеты». Наоми Уэмура из их числа.

Когда-то он закончил сельскохозяйственный факультет Токийского университета, потом писал приключенческие книги, наконец от путешествий на белой бумаге перешел — что ему самому кажется естественным и неизбежным — к путешествиям по белу-свету, к походу по белому безмолвию, к Северному полюсу.

Прежде чем выйти в ледовый поход, Наоми приобрел надежную портативную рацию, которая позволяла ему в любую минуту наладить связь с внешним миром (1 Экспедицию Наоми Уэмуры финансирует американское Национальное географическое общество.). В его распоряжении метеорологический спутник «Нимбус-6», через который можно регулярно получать сведения о погодных условиях (смел ли вообразить такое бедный капитан Гаттерас?!). На всей трассе Уэмуры — к полюсу и обратно — расположены десять пунктов (примерно через каждые 400 километров), куда в определенные дни канадские самолеты сбрасывали контейнеры с продовольствием. И все же не следует думать, будто для вооруженного «до зубов» техникой современного путешественника поход к полюсу вдруг стал безобидной прогулкой. Остается «фактор X» — природа Севера, и, надо полагать, еще долгое время этот фактор будет участвовать в уравнениях риска как неопределенная и непредсказуемая величина.

Что может подстерегать одиночку на Севере, Уэмура уяснил себе еще в прошлое путешествие по канадскому Заполярью. На самом первом этапе пути, в декабре 1974 года, тяжело нагруженные сани провалились в трещину и ушли под лед вместе с собаками и запасом продовольствия. К счастью, Наоми успел выпрыгнуть, но спасти ему удалось лишь одну собаку. Выручила рация. Сигналы Уэмуры были пойманы на Большой земле, и вскоре, получив по воздуху новое снаряжение, он продолжил путь...

Штурм полюса Наоми Уэмура решил начать с острова Элсмир: северная оконечность его, мыс Колумбия, удален от цели путешествия на 900 километров.

Последние часы в Токио.

— На этот раз, — говорил Наоми журналистам, — я должен буду двигаться в полном одиночестве через бескрайние ледяные, совсем не обжитые и пустынные районы. Это для меня внове: в прошлое путешествие я старался не удаляться особенно от поселений эскимосов. Теперь же надо тщательно позаботиться об обеспечении продуктами питания и меня самого, и моих собак: ведь единственными живыми существами, с которыми мне довольно часто придется встречаться, будут лишь белые медведи. Еще в Гренландии я научился обходиться сырым мясом, так что кулинарные проблемы меня не очень-то волнуют. С самолетов мне будут сбрасывать оленину и тюленье мясо — последнее предназначается для собак: оно жирное, а моим мохнатым помощникам потребуется много калорий. Наверное, недель через шесть после старта я выйду на полюс.

— Вы не боитесь одиночества, Уэмура-сан? — был вопрос.

— В общем-то, нет, — ответил Наоми. — Примерно восемь часов в сутки будет занимать дорога, а остальное время, если не считать сна, я отведу для ведения дневника и фотографирования. Местами буду брать пробы воды, льда, воздуха по заказу научных организаций в Японии. А когда я чувствую себя совсем одиноким и заброшенным в белом безмолвии, я обычно начинаю беседовать с собаками или что-либо напевать им... Наоми прилетел в Канаду. Опробовал сани, пополнил необходимое снаряжение и отправился в гренландский городок Туле — ближайший населенный пункт от места старта. Пора выходить в путь, но непредвиденное обстоятельство — первое из многих — задержало путешественника. С юга Гренландии в Туле самолет должен был доставить клетки со 113 ездовыми собаками. Трудно сказать, что произошло в воздухе — скорее всего причина заключалась в непривычном, «стрессовом» для собак способе передвижения, — но почти все животные погибли во время перелета. Пришлось срочно искать новые упряжки.

Если исключить технические транспортные средства, то пока еще не нашли лучшего «мотора», пригодного для высоких широт, нежели ездовые собаки. Северные олени, разумеется, не подходят: они для тундры, где под снегом можно отыскивать ягель. Роберт Скотт пытался использовать в Антарктиде низкорослых лошадок, но климат, для которого слово «суровый» кажется слишком мягким, не знал пощады — изнуренных животных пришлось пристрелить. И лишь собаки — непритязательные, выносливые, быстроногие — отвечают всем требованиям. Не счесть примеров, когда они спасали жизнь исследователям. Возможно, когда-нибудь ездовым собакам будет поставлен памятник.

...Как бы то ни было, а 5 марта Уэмура с упряжкой из 18 собак наконец мог отправиться в дорогу. И сразу же препятствия: десятиметровой высоты нагромождения пакового льда преградили путь. Наоми пустил в ход топор, и только после многочасовых трудов нарты — с общим весом снаряжения 400 килограммов — могли двигаться дальше.

Через три дня первое приключение. В то время как уставший Уэмура спал после трудного перехода, огромный, судя по всему, очень голодный белый медведь разодрал когтями палатку и набросился на продукты. Наоми притворился мертвым. Гость, сожрав весь запас тюленьего мяса и ворвани, сунул морду в спальный мешок. Путешественник с воплем выкатился наружу и, увлекая за собой взбесившихся собак, умчался за ближайшие торосы.

Уэмура, впрочем, не впал в отчаяние: неподалеку располагалась одна из точек, куда самолет канадских ВВС заблаговременно сбросил контейнер с пищей. На следующий день медведь явился снова. Ему явно пришлась по душе собачья еда, и он решил повторить трапезу. Всеми способами Уэмура старался отогнать зверя, но у него ничего не получалось. Пришелец не реагировал даже на винтовочные выстрелы: голод оказался сильнее страха. И тогда Наоми не осталось ничего другого, как застрелить медведя...

Когда жена Наоми Кимико узнала об этом в Токио, она всплеснула руками: «Надо же! Я не перестаю удивляться Наоми. Дома-то он даже тараканов боится, а тут пошел на медведя!..»

Через несколько дней новая беда. Во время стоянки началась подвижка льдов. Близ палатки образовалась трещина, сани заскользили по наклонной пропасти, рухнули вниз и прочно заклинились во льду. Уэмуре стоило больших трудов высвободить свой единственный транспорт.

То и дело путь преграждали огромные торосы, налетали снежные бури, температура падала порой до 40 градусов ниже нуля. Даже в новейшем комбинезоне с электроподогревом путешественника бил озноб. Мороз пробирал сквозь эскимосскую парку из медвежьей шкуры. Впрочем, в удачные дни Уэмура проходил по 50 километров, а однажды поставил даже личный рекорд: 57 километров за сутки.

Случилось и такое: льдина, на которой отдыхал Уэмура, откололась от огромного ледяного поля, и путешественник превратился в... мореплавателя на сверкающем белоснежном «плоту», длина и ширина которого едва превышали 100 метров. «Ужасно! — занес Наоми в дневник. — Огромные льдины медленно кружатся рядом с моей. Они постоянно разламываются, издавая громкий треск». Что делать? Ждать и уповать на судьбу? Не только. Еще внимательно следить за течением. Расчет путешественника оказался верен: между «плотом» и сплошным массивом намерз двадцатипятисантиметровый слой льда — путь на Север был снова открыт. «Я рванулся вперед по ненадежной перемычке и через два с половиной часа оказался-таки на прочном льду, — писал Уэмура. — Я даже ослаб от радости».

Однако самый неожиданный сюрприз преподнесли Уэмуре все-таки... собаки. В упряжке находилось несколько представительниц слабого пола — Наоми это, разумеется, было известно, но значения сему факту он не придавал. Не знал он (или в первые дни не разобрался) другого: одна из дам — Широ — была, что называется, в интересном положении. И в один прекрасный день Уэмура, взяв на себя роль акушера, принял шесть писклявых комочков. Понятно, что изнуренная мама больше не могла тянуть сани с поклажей. Еще десять собак ослабели после многих трудных дней пути. И на этот раз опять-таки выручил канадский самолет: он высадил на лед свежий собачий десант, а обессиленных четвероногих и мамашу с потомством забрал на материк.

Не шесть недель, а восемь длился поход на Север, и на 57-е сутки путешествия — в ночь на 1 мая — Наоми, определившись для уверенности несколько раз на местности, воткнул шест с японским флагом в самую северную точку Земли. Уэмура стал первым одиночкой, которому покорился полюс, а его экспедиция была пятым по счету удачным походом на собаках со времени Роберта Пири. На следующий день рядом с палаткой приземлился небольшой самолет — один из тех, что сбрасывал продукты. «Мне ужасно жаль, что я опоздал на две недели, — скромно извинился Наоми, — но все-таки я добрался!» После двух дней отдыха Уэмура отправился в обратный путь.

Главная Цель достигнута, но... Главная Трудность еще не преодолена. Ведь финиш намечен на... юге Гренландии, в поселке Нарсассуак. Значит, впереди более трех тысяч километров по ледяной бескрайности. Да, именно таков с самого начала был план Уэмуры: сначала выйти на Северный полюс, затем пересечь самый большой остров планеты с севера на юг. Такой задачи еще никто перед собой не ставил!

На подходе к Гренландии стало заметно теплее. Казалось бы, надо радоваться: жестоким морозам приходит конец. Но Уэмура забеспокоился: кое-где начал разламываться многолетний паковый лед. Неужели теперь — после стольких трудностей — придется сдаться?! Неужели сигнализировать о помощи и ждать самолет, который снимет его со льда и доставит на материк? Нет! Уэмура упорно идет вперед, и вот уже под ним мыс Моррис-Джесеп, северная оконечность Гренландии.

В поселок Нарсассуак уже направились первые представители прессы, радио и телевидения. Сотни людей из разных стран мира съезжаются к финишу беспримерного ледового похода, чтобы в первые минуты после возвращения приветствовать героя. К тому времени, лак выйдет этот номер, Уэмура наверняка закончит маршрут.

Не может не закончить. Ведь, как он заявлял еще в Токио, планы на ближайшие годы у него обширные. Предстоит тщательная подготовка к новому одиночному путешествию. Теперь уже на другой полюс — Южный...

От редакции . В то время, когда верстался этот номер, мы получили сообщение, что Наоми Уэмура благополучно завершил свое путешествие.

А. Глебов, В. Никитин

Пропавшая каравелла

— Вездесущий Кук называл эти чертовы острова «полузатопленными» и советовал капитанам двигаться здесь с величайшей осторожностью. Особенно в сумерках, — эту фразу капитан пакетбота «Птичка-островитянка» повторял раз по пять на дню.

Мы пробирались на «Птичке» между семьюдесятью шестью островками архипелага Туамоту. Архипелаг этот — скопище коралловых рифов в юго-восточной части Тихого океана. На них столетиями накапливался песок и прижились кокосовые пальмы и деревья пука-пука. Туамоту примечателен тем, что расположен дальше от любого континента, чем какой бы то ни было другой, даже самый-самый уединенный клочок суши.

Островки и так-то едва различимы с моря, а во время прилива их почти захлестывают волны. Не зря они всегда наводили страх на мореплавателей.

— В сумерках, — ворчал капитан. — А где они, к черту, здесь, эти сумерки? Сразу ночь. Кук на ночь бросал якорь, и другие тоже. Посмотрел бы я на них, как они почту бы развозили, да еще вовремя, без задержек.

Капитан был корсиканцем, и светлая его мечта — скопив денег, скоротать остаток дней на родном острове — не изменилась за сорок лет плаваний в Южных морях. И, увы, ненамного стала ближе...

— Смешно, — говорил он, — Корсика — остров, и эти кучи песка тоже острова. На Корсике мы такую мелочь даже за острова не считаем, даже не называем никак.

Для осуществления мечты капитану следовало четко выдерживать график, и потому мы на «Птичке» двигались и ночью. Правда, со скоростью черепахи.

Странно, но так уж случается в истории: первым замеченным европейцами островком оказался крошечный Пукапука на северо-восточной окраине архипелага. Шел 1521 год. Магеллану тогда удалось пересечь Тихий океан. Но только три века спустя, в 1835 году, когда в водах Туамоту появился британский его величества корабль «Бигль» с Чарлзом Дарвином на борту, были нанесены на европейские карты — и тем официально открыты — два последних острова.

Впрочем, как мне доказывал в рейсе капитан «Птички», к Туамоту по-прежнему как-то не расположены картографы. Вызывает удивление, что во времена аэрофотосъемки карты и архипелага крайне неточны и безнадежно устарели... Изданная британским адмиралтейством карта острова Гао опирается на кроки капитана Бичи от 1826 года и капитана Бельчера от 1840-го. А морское ведомство США выпустило свои карты, основываясь на съемках американской экспедиции 1839 года.

Я так подробно описываю трудности плавания в водах архипелага Туамоту, потому что именно с этими трудностями, кажется, тесно связана одна из загадок Полинезии.

И Кук, и другие европейские мореплаватели удивлялись, встретив на островах Южных морей светлокожих, рыжеволосых людей с веснушчатыми лицами.

В 1768 году Франсуа Вив, врач экспедиции Бугенвиля, описал «мулатов» с архипелага Туамоту. Другой участник той же экспедиции отметил, что 6 апреля

1768 года недалеко от Таити к французскому кораблю подошла пирога, в которой сидели светлокожие мужчина и женщина: «Нас поразило, что так далеко от Европы можно встретить до такой степени белокожих и воспитанных людей». Сенсацию вызвали в свое время публикации французского миссионера Монитона. Лет сто назад он обратил внимание на то, что передаваемая, от поколения к поколению мифология островитян Туамоту содержит много элементов, удивительно схожих с библейскими сюжетами.

Филибер де Коммерсон, исполнявший в экспедиции Бугенвиля обязанности врача и ботаника, в письме, опубликованном на страницах «Меркюр де Франс» в ноябре 1769 года, выдвигал любопытную гипотезу. Продравшись сквозь лавину вычурных выражений (средняя фраза французского оригинала состоит из 214 слов!), мы узнаем, что таитяне представляют собой смесь туземного населения и... потерпевших кораблекрушение испанских мореплавателей: «Несомненно, будут меня спрашивать, из каких краев, из какого народа вышли островитяне. На то в запасе у меня есть догадка, и я охотно сообщу ее всем, кто интересуется подобными темами. Обнаружил я в таитянском языке четыре-пять сдов, заимствованных из испанского... Может быть, какие-то испанцы, остатки спасшегося от гибели экипажа, еще во времена первых тихоокеанских плаваний передали таитянам эти слова вместе со значениями понятий, к которым слова относятся». Коммерсон перечисляет немало предметов, которые могли появиться как подражание вещам европейцев, рассказывает об обычаях, возможно, перенесенных из Европы и отличающихся от тех, что уже встречались морякам в Океании. И заключает: «Катастрофа могла произойти на рифах, милях в 100—200 отсюда».

И в наши дни возникает интерес к «белым полинезийцам». Конечно, можно считать доказанным, что «викинги солнечного восхода» (так назвал своих предков-мореплавателей маориец-исследователь Те Ранги Хироа) приплыли на острова с запада, из Индонезии. Но, очевидно, нельзя сбрасывать со счетов и то, что в формировании населения островов принимали участие и другие элементы. Свою теорию о пришельцах из Америки выдвинул Тур Хейердал. И не только выдвинул, но и постарался доказать плаванием на плоту «Кон-Тики».

Я же воспользовался любезностью капитана-корсиканца и работами австралийского ученого Роберта Лэнгдона.

Роберт Лэнгдон заведует в Национальном университете в Канберре архивом, рукописных материалов, относящихся ко всевозможным вопросам исследования Тихого океана. В его книге «Пропавшая каравелла» изложены идеи заселения островов. Книга читается как детективная повесть. В ней собраны итоги исследований, которые он неутомимо вел долгие годы. Ясное дело, невозможно привести полную аргументацию ученого, который одинаково вдумчиво анализирует как подводные находки, так и различные аспекты теории генов.

Лэнгдон развивает забытую гипотезу Коммерсона, дополняя ее собственными рассуждениями о судьбе пропавшей каравеллы.

...26 мая 1526 года четыре испанских корабля прошли Магеллановым проливом в Тихий океан, направляясь к изобилующей ценными пряностями Ост-Индии. Командором был Гарсиа Хофре де Л.оайса. Шторм рассеял эскадру, а один из кораблей — каравелла «Сан-Лесмес» — пропал без вести. Эта каравелла разбилась на коралловых рифах. Спасшиеся моряки обосновались на атолле и со временем прижили от местных женщин потомство. В последующие двести пятьдесят лет внуки их внуков добрались до многих островов Полинезии. Так появились иберийские трансплантанты в культуре островитян. И не было ли легендарное плавание островитян Восточной Полинезии на Новую Зеландию отчаянной попыткой испанских моряков, стремившихся как-нибудь попасть в родные края, обогнув мыс Доброй Надежды?..

Смелый тезис. Заглянем лучше в досье австралийского ученого. Надо признать, что фактов он собрал много, и притом чрезвычайно интересных.

Итак, отправимся за семь морей. 1929 год. Острова Туамоту. Капитан Франсуа Эрве высаживается на атолл Аману. Потомок династии французских моряков, Эрве почти всю свою сознательную жизнь провел в Полинезии. На мелких суденышках он перебирался от острова к острову, скупая копру и доставляя ее на склады Таити. Да к тому же по воле губернатора Французской Океании он одиннадцать лет отправлял обязанности администратора Туамоту. Дважды в год на борту правительственной шхуны «Муэт» («Чайка») он объезжает острова. Разбирает споры между полинезийцами, вершит правосудие, заботится о снабжении питьевой водой, пытается приучить к основам современной гигиены. При случае Эрве ведет картографические работы, вносит изменения в устаревшие карты.

Атолл Аману нанесла на карту французская экспедиция еще в 1823 году, а так как порой в местные воды забираются ловцы жемчуга или торговцы, то месье Эрве решает обновить карту.

Ведя промерные работы, он с изумлением убедился, что у берегов Аману нет ни одного корабельного остова. Полная противоположность другим островам архипелага, прибрежные воды которых превратились в кладбища затонувших кораблей!

— Что вы, месье, — ответил ему вождь. — Восемь поколений назад здесь, на рифе, разбился корабль белых людей. Моряков тогда съели.

Вождь проводил Эрве к мели, где лежали четыре тяжелых орудия, обросшие кораллами. Была еще куча камней, которых не найти на Туамоту. Одну пушку и несколько камней Эрве поднял со дна отмели и взял с собой на Таити. Исследования показали, что пушка относилась к вооружению испанского судна, а камни служили балластом. Во время испытаний французского ядерного оружия уже в наши дни другой офицер, капитан де Гоазью, вызвал к атоллу вертолеты, которые подняли из воды и доставили на остров Гао еще две пушки.

Эти пушки могли быть вооружением пропавшей без следов каравеллы «Сан-Лесмес». В последний раз ее видели 1 июня 1526 года.

Мир быстро забывает тех, кому не повезло, была предана забвению и экспедиция Лоайсы. Исторические монографии не упоминают о ней. Четырехтомный справочник по тихоокеанским островам, составленный британской морской разведкой, уделил ей полторы строчки, впрочем, не называя командира.

В исторической экспедиции Магеллана каравеллой «Виктория», первым кораблем, совершившим кругосветное плавание, командовал баск по имени Хуан Себастьян Эль-Кано. Это было страшное путешествие. Двадцать два моряка умерли от голода. Эль-Кано слал из Севильи письма Карлу V, в которых просил о милости к своим людям. «...Так пусть же будет это зачтено нам, практически доказавшим, что земля есть шар, ибо мы плыли вокруг нее, выйдя к западу, а вернувшись с востока. И я прошу милости у Вашего Величества учесть тяжелый труд, голод и жажду, зной и холод, которые выносили мои люди, находясь на службе Вашего Королевского Величества...»

Монарх отблагодарил баска за его самопожертвование: в новой экспедиции Эль-Кано был назначен помощником командора.

В экипаже было несколько малайцев, служивших под командованием Эль-Кано еще на «Виктории», несколько фламандских канониров и, кажется, один негр. Однако ядро команды набрали в Испании. Эль-Кано лично вербовал для «Сан-Лесмеса» басков — треть экипажа. Сначала у капитана Франсиско де Осеса под началом было тридцать пять человек; потом «Сан-Лесмес» принял на борт моряков с других каравелл, ставших непригодными к дальнейшему плаванию. Для последующего рассказа существенно, что на каравеллу в соответствии с тогдашними привычками взяли собак породы перрос-де-агуа («водяные собаки»), которых англичане прозвали спаниелями. Известно, что эти собаки хорошо плавают. Испанцы возили их на кораблях, чтобы спаниели подбирали убитую дичь, а также предметы, упавшие за борт.

Лэнгдон кропотливо анализирует морские хроники и заключает, что у команды севшего на рифы корабля были довольно значительные шансы выжить. Находка пушек и балласта может быть прямым доказательством того, что моряки хотели, облегчив судно, столкнуть его с рифа. В таком случае очень важно выбрать спокойную стоянку, где можно было приступить к ремонту «Сан-Лесмеса». Лэнгдон приводит многочисленные аргументы, говорящие в пользу того, что каравеллу привели к острову Гао. Островитяне не знали никаких металлов; у них даже не было камней, которые годились бы для изготовления примитивных орудий. Дерево обрабатывали огнем, зубами акулы и острыми краями раковин. Постройка лодки становилась значительным мероприятием. На Гао не было к тому же крупных деревьев. Приходилось с огромным трудом подбирать плавник.

Крайне сомнительно, чтобы «Сан-Лесмес» еще годился для продолжения плавания. Дерево, конечно же, прогнило, а повреждения, полученные на рифах, исправить было нельзя. В подобных случаях практиковали разборку корабля и на базе пригодной еще древесины и местного сырья строили другой. Это был тяжелый труд. Зная характер морской братии, можно предположить, что не обошлось без споров при распределении обязанностей, при дележе запасов продовольствия, вина и наверняка из-за гаоских женщин. И скорее всего какая-то группа моряков рассорилась с товарищами и осталась жить на другом конце острова среди полинезийцев.

От Гао команда «Сан-Лесмеса» добралась до Анаа, где остались еще несколько моряков, вконец измученных плаванием. Остальные же отправились на остров Раиатеа, до сих пор изобилующий буйной растительностью. По мнению Лэнгдона, испанцы ушли дальше, к Новой Зеландии, а семьи переживших кораблекрушение основали иберийско-полинезийские династии, существовавшие в течение двух с половиной столетий, вплоть до времени капитана Кука.

Антропологические исследования в Гипускоа, на родине Эль-Кано, показали, что почти у двадцати процентов басков — населения провинции — светлые глаза и свыше пятнадцати процентов жителей рыжеволосые или блондины. Можно безошибочно утверждать, что мореплаватели, которые на утлых (в нашем современном понимании) скорлупках пошли на край света и там оказались в сложном положении, были энергичными, ко всему готовыми людьми. Наверняка впоследствии именно они главенствовали в мирной островной общине.

Пришельцев было, конечно, немного. Но известны печальные факты массовой гибели островитян, когда их неприспособленные организмы сталкивались с болезнями, завезенными европейскими моряками. И таким образом, на некоторых островах испанцы, потерпевшие крушение, могли оказаться в численном превосходстве.

В последовавшие за экспедицией Лоайсы восемьдесят лет случаи появления европейских кораблей в этих водах неизвестны, пока португальский мореплаватель Кирос не переименовал остров Гао в Ла-Конверсьон-де-Сан-Пабло — Обращение Святого Павла.

Он передал нам описание встречи с островитянкой весьма преклонного возраста. Женщина была рослой и статной. Вороньего цвета волосы причесаны на испанский манер. У ног женщины крутилась собака, которая, как записал Гонсалес де Леса, «была абсолютно такой же, как наши собственные собаки». На испанском корабле женщину накормили супом и мясом. Остатками зубов она не в состоянии была разгрызть твердые сухари и без колебаний обмакивала их в вино точно по-испански. Кирос утверждал, что у нее были хорошие манеры. Больше всего удивил испанцев ее золотой перстень с изумрудом.

Потом появилась группа островитян с другого конца Гао. Вел их мужчина, у которого, как отмечает судовой журнал, «были рыжие курчавые волосы, спадавшие до плеч. Наших людей очень удивило, что среди небелой расы встречаются такие рыжие волосы...».

Голландцы, еще в 1616 году попавшие на Туамоту, на одном из необитаемых островов заметили трех крупных исхудавших спаниелей. Это было для мореплавателей настолько заметным событием, что они назвали остров Собачьим. Так и значился он в течение двух с половиной веков на европейских картах. Спаниели, нужно сказать, совершенно непохожи на полинезийских собак, привезенных в пирогах первых поселенцев из Азии.

В 1774 году испанская экспедиция увидела на острове Анаа «на песчаном пляже деревянный крест умеренной величины, правильной формы; выглядел он так, будто поставлен давно». Кто ставил одряхлевший к XVIII веку крест на затерянном в Южных морях островке? Следует вспомнить, что в инструкциях, данных Лоайсе, было четко указано, дабы в случае кораблекрушения спасшиеся поставили на пляже крест как призыв о помощи и указатель для остальных судов экспедиции.

* * *

На каждом островке я внимательно всматривался в лица островитян. Разные они были: смуглые, с правильными чертами; желтокожие, раскосые, светлые, которых можно было бы принять за европейцев, даже не южных.

— Не ломайте себе голову! — посоветовал капитан. — Здесь столько народу перебывало, не поймешь, у кого какой отец, какая мать...

Знаток-практик Полинезии, капитан был, как всегда, прав. В нынешнем смешении рас и народов Полинезии трудно разбираться. Во всяком случае, путешественнику, не вооруженному достижениями антропологической науки.

Потому, наверное, самым надежным путем исследования остаются старинные морские хроники, пожелтевшие и ломкие.

Эндрю Шарп в «Истории мореплаваний в Полинезии» пишет: «Привлекательность праистории Тихого океана заключается в захватывающих головоломках. Любая попытка решить их интересна и доставляет приятное многим людям. Пусть же продлится их жизнь!»

Люциан Воляновский

Перевел с польского Ан. Людин

«Спрут» в подледном пространстве

Шел пятый месяц работы группы подводных исследований Арктического и антарктического научно-исследовательского института на дрейфующей станции «Северный полюс-23». С того морозного апрельского дня, когда мы высадились на льдину, она успела совершить почти тысячекилометровый путь от шельфа Восточно-Сибирского моря до подводного хребта Ломоносова. Делая по 3—4 мили в сутки, льдина продолжала дрейфовать на север.

Мы жили привычной экспедиционной жизнью: ежедневные погружения под лед, выезды на удаленные от лагеря станции наблюдательные полигоны, на пути к которым приходилось преодолевать гряды торосов и трещины, а коротким полярным летом — глубокие озера талой воды на льду.

Как и на предыдущих станциях, мы проводили наблюдения за формами подводного рельефа льда, за процессами его образования и разрушения. В дополнение к этой программе вместе с нами проводил подледные наблюдения гидробиолог Института океанологии Академии наук СССР Игорь Мельников. Кроме того, подледные работы на СП-23 были расширены за счет подводных киносъемок.

В неотложных заботах минуло лето, наступила осень. Стало подмораживать; то тихо, то с пургой на льдину наваливало снег. Все чаще в разговорах упоминалось долгожданное возвращение на Большую землю.

Итак, экспедиция близилась к завершению, а мы еще не приступали к одному из самых интересных экспериментов подо льдом, условно названному «Операция «Спрут». Посвященные в наши дела полярники станции все чаще спрашивали: «Ну, как у вас дела со «Спрутом»? Когда начинаете?» Мы и сами понимали, что дальше оттягивать задуманное нельзя.

В один из последних вечеров августа мы собрались за столом в тесном домике и в горячем споре окончательно решали судьбу «Спрута»: когда, где и как провести эксперимент.

Что же это за таинственный «Спрут»? Что могло так взволновать видавших виды полярников-подводников?

«Спрут» — это подводный дом пневматической конструкции, представляющий собой полусферическую оболочку из прорезиненной многослойной ткани. Прочная капроновая сеть обтягивает дом; четыре оттяжки ее крепятся к якорям или скалам на дне моря, чтобы удержать у дна наполненный воздухом купол. «Спрут» родился в московском клубе подводного спорта «Дельфин» в 1967 году. В том же году был установлен на дне бухты в районе Кара-Дага, а спустя два года его использовали в совместном эксперименте с подводной лабораторией «Черномор». «Спрут» портативен — его буквально можно унести в рюкзаке.

Одна из моделей «Спрута» и была взята нами на дрейфующую станцию. Привез «Спрут» из Москвы Игорь Мельников. Помог подготовить «Спрут» к путешествию в Центральную Арктику один из создателей дома, Вильям Муравьев.

Все наши волнения были связаны с тем, что «Спрут» создан для установки на дне, а под нами было более 1000 метров, и ставить его надо было подо льдом. Но как лучше это сделать? Ведь ранее никто подобных экспериментов под полярными льдами не проводил. Известно, правда, что канадские исследователи в конце 1972 года ставили подо льдом подводный дом. «Сабиглу» — так его назвали — был опущен на дно одного из мелководных проливов Канадского арктического архипелага. И все же у нас были основания взяться за выполнение этого трудного эксперимента. С подводными лабораториями мы уже имели дело: автор этих строк и Николай Шестаков в свое время участвовали в постановке подводного дома «Садко», а Игорь Мельников — участник эксперимента с «Черномором». Условия Арктического бассейна нас не пугали — мы здесь в длительной экспедиции уже в четвертый раз.

На материке, еще до вылета на льдину, было решено сделать подо льдом каркас из стальных труб, за нижние концы которых и закрепить оттяжки сетки, удерживающей «Спрут» в толще воды. Здесь, на СП-23, на своем последнем совете мы решили в целом придерживаться этой схемы. Место установки выбрали рядом с жилыми домиками группы — под рукой была электроэнергия, запасы сжатого воздуха, подводные светильники, две достаточно широкие лунки, над одной из которых стояла обогреваемая палатка. В этом месте каждый из нас погружался много раз и знал в подробностях условия предстоящих работ.

И, как говорится, «застучали топоры». Оболочку «Спрута» растянули на льду, проверили ее, закрепили иллюминаторы. На черной ткани сделали надпись — «Спрут», а чуть ниже — СП-23. Одновременно проверили сетку и ее оттяжки — они не должны иметь дефектов, так как нагрузка на них составит несколько тонн. Тут же готовили к сборке каркас: резали трубы, сверлили в них отверстия, подбирали крепеж. Геннадий Кадачигов организовал бурение скважин в пятиметровом льду для спуска под лед опорных труб.

Надо отдать должное нашим многочисленным добровольным помощникам — ихтиологу Владимиру Циновскому, врачу станции Геннадию Горбунову, ребятам из съемочной группы студии «Центрнаучфильм». Работы хватало всем. Ведь эксперимент мы проводили сверх основной программы и не могли заниматься «Спрутом» долго.

В течение следующих двух дней мы вели подводные работы. Собрали подо льдом каркас, подвесили в центре его сетку, оттяжки завели за концы труб. Уже вечером в свете прожекторов черное тело «Спрута» медленно поползло в лунку. Находившиеся под водой водолазы втащили его под лед и подвесили внутри сетки. Тут уж пришлось повозиться: ячейки сетки цеплялись за любую выступающую часть — вентиль баллонов акваланга, легочный автомат, манометр, маску. Под водой работали обязательно вдвоем, помогая друг другу распутываться. На аварийный случай у каждого — остро отточенный нож. Кстати, одно из наших обязательных правил — применять подо льдом только капроновые фалы и провода с медными жилами: все должно резаться ножом. От баллонов со сжатым воздухом до нижнего люка «Спрута» протянули шланг. Работали недалеко от лунок, и от выходящего через них выдыхаемого аквалангистами воздуха вода как будто кипела. Наконец все готово для проведения завершающей стадии эксперимента — продувки оболочки дома сжатым воздухом.

Все в какой-то степени волновались, но спали, как всегда, крепко — нагрузка предыдущих дней давала о себе знать.

Утро следующего дня началось обычно. Подъем, завтрак в кают-компании. Возвращаясь в свой расположенный несколько в стороне маленький лагерь (два сборных домика — один жилой, другой лабораторный — и несколько палаток), обсуждаем детали предстоящей работы под водой. Погружаемся я и Геннадий Кадачигов; Николай Шестаков на связи, Игорь Мельников — страхующий. Вскоре, заглушая все остальные звуки, загрохотал компрессор, заряжая сжатым воздухом баллоны для продувки «Спрута» и акваланги — их нам сегодня понадобится немало. Прогревается мотогенератор для подачи электроэнергии на подводные светильники. Прочищаются основная и резервная лунки. Все готово.

Мы с Геннадием начинаем готовиться к погружению. Это тоже в наших условиях требует времени. Два комплекта шерстяного водолазного белья, меховые носки, сверху гидрокомбинезон. Затем нам уже помогают надеть ласты, грузовой пояс, акваланг. В небольшом домике стало совсем тесно. Под ногами крутятся два станционных щенка — Дуся и Вася, не отстающие ни на шаг от своего хозяина Геннадия Горбунова, пришедшего помочь нам. Проверка телефонной связи — и мы по одному выходим из домика, спускаемся по крутым ледяным ступенькам и неуклюже шагаем в ластах к палатке над лункой. Она всего в 8—10 метрах. Входим в нее через низкую откидную дверь. Третью часть пола палатки занимает прямоугольной формы лунка, в ней трап для спуска и выхода водолазов. Садимся на край лунки, свесив ноги в воду; в палатку влезают все, кто обеспечивает наше погружение.

Последние уточнения наших действий подо льдом, и я схожу по трапу в лунку — узкий (чуть больше метра в диаметре) ледяной колодец, проходящий сквозь всю пятиметровую толщу. Иду вниз, мой головной фонарь освещает серо-белые, в мелких кристаллах стенки лунки, уходящие вниз многочисленные кабели и фалы. Выхожу под лед, осматриваюсь, проверяю работу акваланга. Докладываю по телефону наверх: «Вышел под лед, чувствую себя хорошо». Таков обычный порядок. Геннадий уже рядом. Рука привычно тянется к стеклоочистителю маски. Подо льдом практически совсем темно. Наши головные светильники с трудом высвечивают светлую сетку «Спрута». До него около 12 метров. Я прошу по телефону включить большой свет, и мы с Кадачиговым, перебирая руками по ходовому концу, плывем к «Спруту». Вспыхнули четыре киловаттные подводные лампы, установленные вокруг места работы, и нашим глазам представилась необычная картина: трехметровые трубы, выходящие из нижней поверхности льда, соединены снизу поперечными связями; в центре этой стальной клетки висит сеть со съежившейся оболочкой «Спрута». И сам дом, и многочисленные концы белых капроновых фалов снесены в сторону подледным течением.

Как и договорились, Геннадий идет вниз — он будет работать у шланга, подающего воздух, и следить за нижней частью дома. Я подплываю к верхней части «Спрута», проверяю, закрыт ли клапан. Осматриваем дом со всех сторон и просим дать воздух для продувки. «Понял, воздух даем!» — это Шестаков. Мы ждем. Вскоре опять в головных телефонах раздался голос Николая: «Внимание! Воздух пошел!» Я и сам увидел, как из шланга в руках у Геннадия все быстрее побежали пузыри воздуха, после чего он быстро сунул его в резиновый тубус входа в дом.

Через несколько секунд складки оболочки в верхней части дома начали расправляться. Выравниваю сетку, устраняю зажимы оболочки. «Спрут» поднялся выше, натянул оттяжки. Остановили продувку, вновь осмотрели весь подводный дом. Все как будто в порядке. Опять дали воздух — и купол «Спрута», как спина большого кита, зашевелился под сеткой, все увеличиваясь в размере.

Вдруг слышу, что Геннадий кричит Шестакову: «Стоп воздух!», а сам вытаскивает шланг из люка. В чем дело? Я спешу вниз. Кадачигов с тревогой показывает, что одна из вертикальных опорных труб начала заваливаться на сторону. Дело плохо. Очевидно, трубы установлены не строго вертикально или оттяжки сетки неодинаковой длины. Но так или иначе, дальше продувать «Спрут» нельзя — сломаем весь каркас. Что же делать? Прежде всего надо уменьшить нагрузку на трубы. Спешу наверх, просовываю руку между ячеек сетки и открываю травящий клапан. Воздух выбегает из отверстия тугой струей, ударяется в ледяной потолок, до которого меньше метра, и разбегается по льду в стороны. Смотрю на лед и думаю... Ведь он же ровный и толстый. А что, если купол упереть прямо в лед? Надо сообразить все до конца, но не здесь. Закрываю клапан и говорю Шестакову: «Выходим наверх, подбирайте нас!» — «Что у вас случилось?» — забеспокоился Николай. «У нас все в порядке, а вот со «Спрутом» не все ладно; выйдем, расскажем».

Выныриваем в лунку, рассаживаемся на краю опалубки и, отдышавшись, рассказываем о возникшем осложнении. Как поступить дальше? Геннадий, который занимался подготовкой каркаса, сказал:

— Труб или чего-либо взамен их на станции нет.

Ну а если нет, то и негде взять — все же дело происходит в Центральной Арктике. Значит, надо обойтись тем каркасом, который уже установлен. Но силы плавучести всего подводного дома конструкция явно не выдержит. Что ж, пусть верх купола упрется в лед и снимет часть нагрузки на трубах. Для этого надо потравить угловые оттяжки сетки. Еще раз проверяем себя и решаемся на этот практически единственный оставшийся у нас вариант установки «Спрута» подо льдом.

Вновь идем с Геннадием под лед, расходимся по углам каркаса, удлиняем оттяжки, выравниваем их и крепим. Работа безостановочная, делаем много движений, поэтому холода почти не чувствуем. Но кончается воздух в баллонах аквалангов. Поднявшись наверх, быстро меняем аппараты и вновь погружаемся в лунку.

Наконец опять подаем в дом воздух. Сплющенный сверху купол «Спрута» упирается в лед, сетка натягивается, обжимая оболочку с боков. И вот уже уровень воды в доме понизился до иллюминатора. Заглядываю внутрь. Там темно, на поверхности воды плавают мелкие обломки льда и куски пенопласта. Еще несколько минут — и воздух, вытеснив из оболочки «Спрута» всю воду, вырывается из нижнего входного тубуса.

«Стоп воздух! Есть «Спрут» подо льдом!» — так или примерно так одновременно с Кадачиговым закричали мы по телефону наверх. Осматриваем тщательно дом снаружи. Все в норме. Оболочка нигде не травит, оттяжки и трубы держат. А как там, внутри? Договорились с Кадачиговым по телефону, что я войду в «Спрут», а он подстрахует меня снаружи.

Подныриваю под входной тубус, влезаю в него — и вот моя голова уже выше уровня воды, в доме, а ласты еще снаружи.

Опираюсь руками в мягкий пол, вползаю в дом и приваливаюсь к стенке. Переключаю клапан аппарата на дыхание атмосферным воздухом. И вот первый вдох подо льдом, сделанный не из акваланга, а из небольшого (всего в несколько кубических метров) пространства, заполненного воздухом и с таким трудом отвоеванного нами у холодных арктических вод. «Володя, где ты? Почему тебя не слышно?» — Шестаков обеспокоен отсутствием в своих головных телефонах привычного шума дыхания водолаза. «Я в «Спруте», из аппарата выключился, у меня все в норме. Мой сигнальный конец не дергайте. Как понял?» — отвечаю ему. «С новосельем!» — кричит Николай. В его голосе чувствуется, что ходом эксперимента он удовлетворен. Вдруг на маску мне упал свет — это в иллюминаторе горит головной фонарь Кадачигова. Я машу ему рукой, показываю, что все в порядке. Тут же прошу Шестакова выключить весь подводный свет.

Через несколько секунд меня окружила полная темнота. Шевельнул ластами, и в воде яркими искорками вспыхнули многочисленные светящиеся организмы. Осенью их всегда много под арктическими льдами. Обычно под водой без движения мы быстро мерзнем, а сейчас мне холодно не было. Это, пожалуй, первая ощутимая польза от нашего, в сущности, простейшего необорудованного подводного дома-убежища.

А воображение уже рисует такую картину: подледный дом — большой, просторный, освещенный, теплый, с удобно расположенной мебелью. Здесь исследователь-подводник может раздеться, обогреться, подкрепиться, отдохнуть, привести в порядок водолазное снаряжение, провести наблюдения — в иллюминаторы видна нижняя поверхность льда и приледный слой воды; сфотографировать организмы, измерить скорость и направление движения воды и дрейфа льда и так далее. А прямо под ногами — люк, в нем океан, так и манящий к себе исследователя — опускай любой прибор. И все это в тепле и тишине. Избыточное давление в таком доме несколько десятых долей атмосферы. Следовательно, люди могут находиться в нем без всякого вреда для своего здоровья многие часы.

В принципе для входа в такую лабораторию может быть использована шахта-шлюз, проходящая с поверхности через лед. В этом случае наблюдатели могут попасть в подледную лабораторию, не одеваясь в водолазное снаряжение и не погружаясь в воду.

А в отдаленных местах подледного исследовательского полигона будут установлены совсем маленькие дома-убежища. Они позволят значительно расширить радиус действия пловцов. Ведь для водолаза, работающего в подледном пространстве, наибольшая опасность заключается в том, что он не может всплыть наверх сразу в том месте, где у него отказал аппарат или кончился воздух. Ему обязательно надо вернуться к лунке, в которую он погружался. А это в лучшем случае составляет несколько десятков метров. Небольшой объем воздуха в доме-убежище позволит подводнику дождаться помощи сверху или самому устранить неисправность дыхательного аппарата. Все эти подледные сооружения, разумеется, будут иметь между собой связь. Так подо льдом, дрейфующим над бездной Северного Ледовитого океана, может быть создан легко разворачиваемый комплекс для безопасной и эффективной работы океанологов-подводников...

Ну я, пожалуй, слегка увлекся, хотя прошло всего несколько минут. Шестаков по телефону говорит мне, что Кадачигов тоже просится в дом. Я включаюсь в аппарат, включаю головной светильник и соскальзываю вниз. Пролезаю без особых затруднений через резиновый тубус, но на всякий случай правая рука внизу — у ножа на ноге. Геннадий недалеко. Я жестом приглашаю его войти в дом, а сам отплываю в сторону.

Видно, как прогибается оболочка внизу дома — это Кадачигов располагается в доме. Вскоре раздается в наушниках его голос: «Ну что ж, вполне прилично, жить можно!» Отплываю метров на двадцать, а вернее, меня просто относит течением. Четыре мощных светильника вырывают из тьмы белое пятно льда, подвешенные и укрепленные прямо на льду приборы — это наш исследовательский полигон. Рядом «Спрут»: выделяется его белая капроновая сетка, от него отходят многочисленные фалы, кабели, шланги и исчезают в овальном отверстии лунки. При взгляде на все возникает ощущение какой-то обжитости подледного пространства, какой-то власти хотя бы над частью его.

Воздух в баллонах аквалангов кончается, и мы с Кадачиговым выходим наверх, изрядно устав, озябнув и проголодавшись. Настроение у всех приподнятое — эксперимент удачно завершен. Длительного пребывания акванавтов в «Спруте» мы и не планировали. Для этого необходимо более основательное техническое и медико-физиологическое обеспечение. А сейчас мы были просто рады: удался первый опыт, который показал, что и подо льдом возможно установить подводные лаборатории. Это было 8 сентября 1977 года. Льдина станции «Северный полюс-23» находилась в этот день на 82°58" северной широты и 154°53" восточной долготы.

«Спрут» был демонтирован и поднят на поверхность только в начале октября. Сделано это было просто и без всяких затруднений. Двое пошли под воду, дернули за фал запасного выпускного клапана, воздух из «Спрута» вышел в считанные минуты. Зацепили карабином за петлю в куполе, обрезали страхующие концы, отдали оттяжки. Команда «Наверх» — и сжавшееся тело «Спрута» медленно вползло в лунку. В тесной палатке «Спрут» не помещался, и его вытащили наружу. Там он сразу замерз, и негнущуюся оболочку отнесли в станционную баню, чтобы она оттаяла и просохла.

Вскоре лишь два темных чехла, в которые был уложен приготовленный к отправке на материк «Спрут», напоминали нам о необычном эксперименте.

Владимир Грищенко

Запах родной земли

Поезд долго не появлялся. Водители автомобилей и возницы многочисленных повозок, скопившихся в этот ранний час у перекрытого шлагбаума, начали проявлять заметное нетерпение. Одни отчаянно давили на клаксоны, оглашая окрестность невообразимой какофонией, другие костили запропастившегося машиниста. Лишь трудяги ослики, запряженные в нагруженные свежими овощами тележки, закрыв глаза и низко опустив длинноухие головы, наслаждались неожиданно выпавшими минутами отдыха. Наконец показался поезд. Подобно огромной гусенице, он медленно полз, изредка подавая гудки. И вот уже мимо потянулась вереница грязно-серых вагонов, выжженных безжалостным африканским солнцем и исхлестанных горячими ветрами — хамсинами.

Миновав железнодорожный переезд, по указанию моего спутника, инженера Абделя Фаттаха сворачиваю с шоссе на узенькую проселочную дорогу.

— Еще десять километров, и мы на месте. Давно не был дома. Родители обижаются, говорят: «Позабыл нас совсем, стал горожанином».

Абдель достал сигарету, долго мял ее пальцами, затем, закурив, пояснил:

— После того как я закончил школу, отец сам настоял, чтобы поехал в Каир учиться дальше. И вот, — с чуть насмешливой торжественностью продолжал он, — сын, внук и правнук феллахов из провинции Бухейра, не знавших ничего, кроме своего клочка земли, стал инженером и обосновался в столице. Хотя, — Абдель тяжело вздохнул и, невесело усмехнувшись своим мыслям, неожиданно заявил, — иногда так хочется бросить все и вернуться в деревню...

Он опустил стекло и стал всматриваться в выстроившиеся вдоль обочины дурманяще пахнущие эвкалипты. В просветах между деревьями мелькал серебристый сонный Нил, зеленели поля, чернела свежевспаханная, напоенная нильской водой земля. — Ты знаешь, — вновь заговорил Абдель, — можно долго прожить в Египте и все-таки до конца его не понять. Чтобы разобраться в наших проблемах, надо познакомиться с египетской деревней, с жизнью феллахов. Впрочем, что я тебя убеждаю, ты сам немало поездил по провинции. Теперь посмотришь мою родную деревню Ком-Шурейк.

Под крики и визг мальчишек мы въехали на деревенскую площадь. В центре возвышался выложенный из камня колодец, вокруг которого толпились женщины. Одни пришли за водой, другие прополоскать белье, а третьи просто поболтать, обменяться новостями. Поодаль копошились в пыли куры, горделиво вышагивали красавцы петухи, переваливаясь с боку на бок, степенно шествовали к огромной луже гуси. Из окон на нас смотрели десятки любопытных глаз: горожане — редкие гости в деревне.

Едва мы вышли из машины, как к нам со всех сторон стали подходить жители Ком-Шурейка. После традиционного «Ахлян васахлян!» — «Добро пожаловать!» — они обнимали Абделя Фаттаха, пожимали руку мне, справлялись о здоровье, делах и, поминутно поминая аллаха, желали мира и счастья, благополучия и процветания. Толпа, собравшаяся вокруг нас, состояла из одних мужчин и загоревших почти дочерна мальчишек. Суровые законы корана издревле запрещают женщине-мусульманке находиться в мужской компании. По пыльным узким улочкам не более полутора-двух метров шириной мы направились к дому Абделя Фаттаха. Жилища феллахов теснятся так неспроста: чем меньше земли занято постройками, тем больше остается для посевов.

Старая Фатхийя Исмаил стояла возле глинобитного дома с потрескавшимися стенами и время от времени прикладывала к глазам уголок фартука. Мальчишки уже сообщили ей о приезде сына и «хаваги» — иностранца, и она вышла на улицу встретить неожиданных гостей.

— Что же ты так редко приезжаешь! — причитала она, обнимая Абделя Фаттаха. — Отец совсем плох, почти не встает. Да и мне трудно стало управляться с хозяйством.

Мы вошли в прохладный полумрак единственной в доме комнаты. На утрамбованном земляном полу постелены старенькие циновки. Вся обстановка — покосившийся стол да самодельные лавки у стен. Под потолком висела большая керосиновая лампа. В углу на деревянной кровати, опираясь на суковатую палку, сгорбившись сидел отец моего друга — 80-летний Мухамед Ахмед. В глаза мне невольно бросились его руки феллаха: их иссушило солнце, от долгой работы они загрубели, покрылись мозолями и стали черными, словно вывернутый плугом во время весенней пахоты пласт земли.

— Забыл, совсем забыл нас, — ворчал отец. — Писать редко стал. Бросай свой город и возвращайся сюда. Нам здесь вдвоем с матерью тяжело.

— Хватит тебе ворчать, — вступилась за сына Фатхийя Исмаил. — Приехал, и слава аллаху.

В свои шестьдесят с лишним лет Фатхийя Исмаил была на удивление подвижной. Она быстро подоила козу, разожгла закопченный примус, вскипятила чай и при этом успела рассказать все деревенские новости. Передохнув немного после утомительной дороги, мы с Абдель Фаттахом отправились осматривать деревню, а его мать принялась за праздничный обед.

Проделав еще раз замысловатый путь по извилистым улочкам, мы вышли в поле. Тут и там маячили согнувшиеся фигурки феллахов, которые под палящим солнцем трудились на своих маленьких наделах.

Во все века они были олицетворением бедности и забитости. И даже сейчас, в век атомной энергии и спутников, миллионы египетских крестьян изо дня в день бьются над проблемой куска хлеба насущного. Нередко про феллаха говорят, что он похож на иглу, которая одевает других, но сама остается голой. Действительно, одежда феллаха — одна-единственная длиннополая рубаха — галабея, в которой он и спит и работает. Его жилище — тесная комнатка с земляным полом и керосиновой лампой под потолком. Его еда — лепешки и овощи. Каждый день, едва взойдет солнце, феллах берет фас — короткую тяжелую мотыгу, которой возделывали землю его деды и прадеды, — и спешит в поле. До позднего вечера, не разгибая спины, трудится он зимой и летом, осенью и весной. Всю свою жизнь.

Революция, совершенная группой «свободных офицеров» в июле 1952 года, внесла некоторые перемены в жизнь египетского феллаха. Сразу же после свержения монархического режима короля Фарука в стране был принят закон о земельной реформе. Его первая статья гласила, что «никто не может владеть более чем двумя сотнями федданов (1 Феддан равен 0,42 га.) пригодной для обработки земли». Мне рассказывали руководители профсоюза работников сельского хозяйства, что до июльской революции у двух миллионов беднейших крестьян, имевших менее одного феддана, было в полтора раза меньше земли, чем у двух тысяч помещиков. Причем семьдесят из них владели таким же количеством земли, как и семьсот тысяч феллахов. В результате проведения аграрной реформы земля, отобранная у феодалов, была распределена среди безземельных крестьян.

С тех пор прошло более четверти века. Многое изменилось на берегах Нила. И только египетская деревня осталась прежней. Ветры перемен обошли ее стороной. И главным образом потому, что проводимая правительством Садата политика «открытых дверей» не только свела на нет результаты аграрной реформы, но и ударила по интересам миллионов феллахов, ибо развязала руки помещикам и бывшим феодалам, которые начали стремительно прибирать к рукам некогда принадлежавшие им земли. В итоге стали заметно сокращаться сельскохозяйственные угодья. Так, например, в пятидесятые годы на 23-миллионное население Египта приходилось шесть с лишним миллионов федданов обрабатываемой земли. Сейчас, когда в стране насчитывается почти 40 миллионов человек, ее общая площадь не превышает 5,5 миллиона федданов. Если учесть, что ежегодный прирост населения составляет 2,5 процента, то Египту, чтобы прокормить свое население да плюс еще почти четыре миллиона голов скота, необходимо осваивать до 200 тысяч федданов земли в год. При нынешнем же экономическом положении в стране добиться этого чрезвычайно трудно...

Мы шли по картофельному полю. Над ним кружились стайки галок. Они опускались на землю, клевали уже пожелтевшую ботву, оставшуюся после уборки. Подошли к группе феллахов, устроивших перекур на туго набитых картофелем мешках. Обменявшись крепкими рукопожатиями, присели рядом. Откуда-то появились маленький примус и невзрачный, облезлый чайник. И вот мы уже пьем крепчайший, до черноты заваренный чай и ведем неспешный разговор о жизни в деревне, о заботах феллахов.

— В Ком-Шурейке, — рассказывал молодой парень по имени Атыя Абдель Гани, родственник Абдель Фаттаха, — около пяти тысяч жителей. Есть школа, поликлиника, почта, несколько лавок и даже небольшой магазин. Как и простые люди в городе, большинство феллахов у нас в деревне бедняки, но есть и богачи. Вон, видите, несколько домов побольше рядом со школой? Там они и живут. Сами-то в поле не работают, батраков нанимают, да и у других урожай скупают, в город на рынок отвозят. Простым феллахам туда трудно выбраться, целый день терять нужно. К тому же и везти многим не на чем.

— А я своим детям, — сердито вставил пожилой крестьянин Махмуд Сейид, — никак обувку не могу купить, хотя целыми днями спину не разгибаю.

— Слава аллаху, урожаи хорошие, — продолжал Атыя, и по тому, как внимательно его слушали, я почувствовал, что, несмотря на молодость, крестьяне уважают этого юношу. — Мы выращиваем главным образом картофель. Правда, червь его иногда портит. Но в этом году аллах уберег нас от беды. Посмотрите, какой он нынче уродился, — юноша протянул мне увесистый клубень, взял горсть земли и, словно делясь сокровенным, тихо произнес: — А какая у нас земля! Жирная, сочная. Хоть на лепешку намазывай.

— Сколько пота в нее пролито, — в тон ему добавил Махмуд Сейид. — Ведь земле уход нужен, иначе доброго урожая, не жди. И все-таки обидно, когда работаешь в поле от зари до зари, а получаешь за свой труд гроши.

И тут заговорили все разом. Один жаловался, что не может купить себе новую галабею, другой сетовал на то, что в деревне до сих пор нет электричества, третий возмущался спекулянтами, которые, даже не зная, как пахнет земля, наживают на труде феллахов целые состояния. О многом говорили крестьяне, спорили, пытаясь найти ответ на наболевшие вопросы: почему одни проводят .в поле всю жизнь и все равно ничего не имеют, а другие, не набив ни одной мозоли, получают огромные барыши.

— Ладно, что сетовать на судьбу, если изменить мы ее не можем, — подвел итог Атыя Абдель Гани. — Пора приниматься за дело.

Он взял фас, вскинул его на плечо и медленно пошел по полю. За ним потянулись остальные. Поднялись и мы.

По дороге к дому Абдель Фаттаха я думал над услышанным от феллахов. Взять, к примеру, Ком-Шурейк. Электричества нет, и, когда появится, сказать трудно. В большинстве домов нет радио, а о происходящих событиях крестьяне узнают лишь от случая к случаю, когда кто-нибудь выберется в город или же поделится новостями счастливчик, сумевший скопить денег на плохонький транзистор. Его, кстати, можно приобрести в рассрочку. Но стоит он десять египетских фунтов, а месячный доход большинства не превышает семи фунтов. К тому же далеко не все феллахи получили наделы во время проведения аграрной реформы. Поэтому многие вынуждены арендовать землю и платить за каждый феддак по 31 фунту в год! Но ведь надо еще содержать семью. К примеру, килограмм мяса в деревне стоит уже около двух египетских фунтов, прием у врача — 50 пиастров.

Мне приходилось бывать и в других деревнях, раскинувшихся вдоль Нила. И в больших, насчитывающих несколько тысяч жителей, и в маленьких, где все население — два-три десятка семей. Но полная лишений жизнь египетского феллаха одинакова везде. Те же трудности, те же проблемы, та же нищета.

Идя по узким улочкам Ком-Шурейка, я вспомнил крестьян, доведенных до отчаяния и решивших попытать счастья в городе. Я часто встречал их в Каире. Редко кому удается найти работу и кров над головой. Большинство живет в буквальном смысле на улице и перебивается случайными заработками.

...Фатхийя Исмаил уже накрыла стол. По случаю нашего приезда зажарила голубей. В железных мисках лежал белый домашний сыр из кислого молока, обычная на арабском столе острая подливка «тахина», овощи. На подносе громоздились «фетир» — обжаренные в подсолнечном масле лепешки. Стали подходить гости. Стремительно влетела и бросилась на шею Абдель Фаттаху его сестра Ульфат. Ее дети — мальчик Самир и девочки Надия и Галия — застеснялись, спрятались за спину матери. С трудом протиснувшись в дверь, появился «баккал» — местный бакалейщик Абдель Азым Шаабан. За ним вошли агроном Мустафа Абдель Кади и сосед-крестьянин Муис Яхья. Мы уже садились за стол, когда пришли директор школы Аббас Ахмад, учитель арабского языка Мухаммед Мурси, друг детства Али Абдель и его жена Иатимат, оба тоже преподаватели.

Разговор опять зашел об урожае, затем о деревенских проблемах, и первой из них оказалось электричество.

— Очень его нам недостает, — сокрушался директор школы. — Детей в деревне много, поэтому занятия идут в две смены. В первую еще ничего, хотя теснота в классах страшная, а вот во вторую учиться почти невозможно: света нет, написанное на доске не видно даже с первых парт.

— Нам, преподавателям, тоже трудно, — поддержал Муххамед Мурси. — Надо готовиться к занятиям, а электричества нет. При керосиновой лампе не очень-то поработаешь. Вот и приходится вставать чуть свет, чтобы проверить тетрадки. Иногда просто хочется почитать газеты, книги. Я уж не говорю о телевизоре.

От деревенских проблем мы незаметно перешли к проблемам страны. Мои собеседники жаловались на дороговизну, говорили о растущем обнищании народных масс и тоже пытались разобраться в том, что происходит сегодня в Египте.

— Мы с женой преподаем в начальных классах, — делился наболевшим Али Абдель. — Я получаю 29 фунтов, она 26. Вдвоем прожить можно. А представьте, родится ребенок и жене придется бросить работу. Можно ли существовать на мою зарплату, если пара обуви стоит пять-шесть фунтов, а за брюки, в которых не стыдно появиться на улице, надо заплатить восемь, а то и десять фунтов? — И с горечью закончил: — Работаем в начальной школе, любим детей, а своих завести пока не можем...

За столом воцарилась тишина. Я смотрел на мужа и жену — молодых преподавателей начальных классов — и думал о них. Оба получили образование: сначала в школе, затем в университете. Избрали нелегкую и плохо оплачиваемую в Египте, но благородную профессию — учителя. Нелегко им приходится. Впрочем, только ли им? Сколько таких вот молодых учителей, врачей, инженеров, устав бороться за существование, оставили родную землю и в поисках лучшей жизни перебрались в соседние арабские страны, в Европу, Америку! Эти двое остались, любят землю, взрастившую и вскормившую их. Но как трудно им сейчас воспитывать в своих питомцах патриотизм, веру в светлое будущее своей родины. Как объяснить детям вопиющую несправедливость, когда миллионы задыхаются в нищете, а сотни купаются в роскоши? А ведь объяснять придется. Подрастающее поколение потребует этого.

Молчание нарушил Муис Яхья, которого Абдель Фаттах отрекомендовал как любителя порассуждать о политике. Читать он не умеет и поэтому лишь слушает транзистор. Я в этом тотчас убедился, поскольку его речь была насквозь пропитана стандартными пропагандистскими цитатами, которыми полны передачи столичного радио. Муис Яхья, кстати сказать, сам едва сводящий концы с концами, разглагольствовал о преимуществах политики «открытых дверей», упрекал и обвинял Советский Союз в чем только мог. И помощи Египту якобы он не оказывал, и в строительстве промышленных объектов не участвовал, а оружие поставлял старое и никудышное.

— Побойся аллаха, — воскликнула вдруг Фатхийя Исмаил. — Что ты несешь? Я старая, неграмотная женщина, не разбираюсь в политике. Но когда мой сын находился в Советском Союзе, я была спокойна, знала, что он среди друзей.

— Лучше помолчи, Муис, — поддержал ее агроном Мустафа Абдель Кади. — Я почти шесть лет служил в армии, видел и советское оружие, и советских специалистов. Это хорошие люди, знающие свое дело. И оружие прекрасное. Я убедился в этом в октябре семьдесят третьего. Если бы не оно... — Он вдруг осекся, словно испугавшись своей откровенности, и посмотрел на бакалейщика Абдель Азым Шаабана, который был членом местного комитета Арабского социалистического союза.

— Правильные слова! — неожиданно заявил тот. — Нашей победой мы обязаны советскому оружию. — И, положив мне на плечо тяжелую руку, закончил: — А на Муиса не обращай внимания. Повторяет, не соображая, то, что другие говорят. Своей глупой болтовней он и нам порядком надоел.

Глядя на людей, сидевших за столом, я снова подумал о том, что, хотя они работают до седьмого пота и живут скромно, но не считают себя несчастными, обделенными жизнью. И еще меня поразило одно: с какой любовью они говорили о своей земле. Может быть, потому, что эта любовь идет от дедов и прадедов, для которых земля была единственным средством существования, ибо кормила и одевала их. А может быть, действительно, родная земля имеет свой неповторимый вкус, познав который навсегда остаешься верен ей, и она вознаградит сторицей.

Много добрых слов услышал я о нашей стране в деревне Ком-Шурейк. Но, пожалуй, больше всего мне запомнились слова старого феллаха, который, прощаясь, долго жал мне руку и наконец сказал:

— Первый раз в жизни вижу русского. Но я знаю, что страна ваша добрая и мирная.

Уже вечерело, когда мы покидали гостеприимную деревню.

На прощание Атыя Абдель Гани подарил мне насыпанную в платок горстку земли. Щедрой и доброй земли Ком-Шурейка...

Ком-Шурейк — Каир

К. Капитонов

Одиссея с романтикой и компьютером

Рассказывает Виктор Богатов

Где-то довелось читать, что БАМ пролегает по местам, трудность и сложность которых можно сравнить только с одним местом на земле — дебрями реки Амазонки. Сравнение казалось натянутым, в него не верилось. Но сейчас все, что складывалось об Амазонке в мыслях, предстало перед глазами с 500-метровой высоты. Внизу — джунгли лиственницы и сплошные непроходимые топи, где нет даже намека на присутствие человека. А если прибавить к этому вечную мерзлоту и сейсмичность, которые с вертолета не увидишь, то, возможно, знаменитым дебрям Амазонки свою сложность и суровость придется уступить этим землям.

Нас в вертолете шестеро. В группу гидробиологического отряда Тихоокеанского института географии входят научный руководитель отряда Юрий Михайлович Лебедев, начальник отряда Александр Гревцев и я, Виктор Богатов, стажер-исследователь лаборатории гидробиологии. Второй отряд состоит из геоморфологов. Юрий Иванович Ершов — его начальник и научный руководитель. С ним летит Сережа Буланов, старший лаборант Хабаровского комплексного научно-исследовательского института, и Мэри, студентка из Ленинграда. Работаем мы в верховьях реки Зеи. Задача у нас общая — дать долгосрочный прогноз качества воды и биологической продуктивности всех будущих водохранилищ БАМа и в первую очередь уже строящегося Зейского.

Крупные гидроузлы, создаваемые сейчас на основных притоках Амура, строятся не только ради получения электроэнергии, но и для того, чтобы обуздать сокрушительную силу летних паводков.

Дело в том, что основная часть атмосферных осадков на Дальнем Востоке выпадает в теплое время года. И не просто в теплое время года, а во второй его половине: в июле, августе, начале сентября. Тогда за время одного дождя может выпасть более трети всех летних осадков! Масса воды в реках возрастает в десятки раз. Разлив затапливает поля, населенные пункты. И хотя такие катастрофические паводки на дальневосточных реках бывают далеко не каждый год, ущерб, наносимый ими, исчисляется десятками, а иногда и сотнями миллионов рублей.

Однако будущие водохранилища — регуляторы паводков могут вызвать в экологической системе Амура и нежелательные изменения. Так, основные амурские рыбы приспособились к тому, что летние паводки затопляют пойму. На этих мелководьях нагуливают жир взрослые рыбы, в укромных заводях быстро растет молодь. Да и для самих пойменных лугов такое затопление на пользу — урожайность их повышается. Взвесить все «за» и «против», найти наиболее оптимальный вариант — вот что от нас требуют проектировщики.

Вертолет заходит на посадку. У подножия Станового хребта, на косе реки, высаживаем геоморфологов. Недалеко покинутый сруб. Здесь отряд будет жить месяц, а вместе с ним еще маленькая собачонка Кукла, которую выпросили в поселке Бомнак. Они не впервые забрасываются втроем. Видели многое, бывали в разных переделках. Неделями бедовали, тщательно размеряя по дням остатки продуктов. Что ждет их сейчас, узнаем только через месяц. В полете шутили, что Мэри будет писать о путешествии мемуары под названием: «Трое и Кукла на необитаемом острове».

Возвращаемся на базу, в поселок Бомнак, самый северный населенный пункт Амурской области. На сотни километров к северу и востоку жилья нет. Поселок стоит на протоке реки Зеи. Трасса БАМа пройдет примерно в 20 километрах южнее, где еще стоит нетронутая тайга.

В Бомнаке с нами работают студенты из Хабаровска, Иркутска, Москвы, Минска — всего восемнадцать человек. К нам в экспедицию ребята прилетели на свои деньги. То, что они тут заработают, для москвичей и минчан с трудом хватит на оплату дороги. Но для них главное — увидеть своими глазами экзотику Дальнего Востока, увидеть БАМ. А как они работают! В отдельные дни делают до двух-трех десятков анализов воды. Где же взять время для экзотики?

На каждом шагу здесь, на БАМе, приходится удивляться энтузиазму молодежи. Недавно я был в городе Зее. Вечером с друзьями отправились ужинать в кафе «Березка». За нашим столиком сидела девушка. Недавно приехала из Москвы. Хотела на БАМ, но райком комсомола дал путевку только на Зейскую ГЭС. Все возмущалась: хотела романтики, а тут дали общежитие со всеми удобствами! Впрочем, в романтике ли тут дело?

— Мне, — говорит, — надо хоть раз в жизни испытать себя...

Через несколько дней, первого сентября, Юрий Лебедев и я выехали на перегруженной приборами лодке к озеру Орлиное, что в 120 километрах от Бомнака. Полмесяца нам надо будет работать там.

Удачно проходим все сложные перекаты, ночуем на метеопосту. Там нас встречает Зина, студентка из Владивостока. Она здесь на практике. Но все ее считают хозяйкой тайги. От нее узнаем, кто где сейчас находится. Вообще-то, как мы могли убедиться, тайга населена, хотя и очень негусто, или охотниками, или студентами-практикантами. Причем последних, как кажется, намного больше.

На ужин Зина подает жареные кабачки. Откуда они здесь? Оказывается, в связи со строительством БАМа здесь, в зоне вечной мерзлоты, сделали пробные посадки кабачков, помидоров, сои, огурцов, свеклы, арбузов и картофеля. Уродилось все, кроме сои и арбузов.

В шесть утра нас разбудила Зина. Она сидела за рацией:

— «Волна», «Волна». Я — «Арги». Доброе утро! Примите сводку...

Так для хозяйки тайги начинается каждое утро. Прошло полмесяца работы на Орлином. Каждый день маршруты на лодке и пешком по марям. Тучи мошки. Кочки по пояс. По таким кочкам достаточно пройти пару километров, чтобы в любую погоду с тебя пот полил градом. Наш маршрут прошел удачно. Но, как говорят, если вначале все идет гладко, жди неприятностей в конце. Сворачиваем лагерь на Орлином, двадцать километров идем на хорошей скорости. Но недалеко от Амкана у лодки отказывает мотор...

Его кое-как наладили. Мотор стал работать, но только на больших оборотах. Лишь на вторые сутки к вечеру мы вышли на Зею. До Бомнака уже недалеко. Но судьба посмеялась, бросив на нас ураганный ветер и метровые волны. Только бы сейчас не отказал мотор, только бы не отказал... Не прошли и трехсот метров — забарахлила система бензоподачи. Нашу груженую лодку швыряло, как игрушку. Я сидел на корме, на самом ветру, накрытый двумя телогрейками, и вручную накачивал бензин. Ветер продувал телогрейки насквозь. В свое время мы девять раз проходили «Дарданеллу», но узнать ее пришлось только в десятый...

«Дарданелла» — это всего лишь двухкилометровая протока, но эти опасные, с быстрым течением, многочисленными заломами на узком фарватере и петляющие километры каждый год забирают несколько человеческих жизней. Но единственная возможность попасть в поселок только через «Дарданеллу». Сейчас в ней низкая вода. И что будет, если в низкую воду здесь заглохнет мотор?.. Четыре раза отказывал мотор, и четыре раза нас на невероятной скорости несло под заломы. Это было просто чудо, что я ни разу не промазал шестом, и чудо, что шест не сломался. Хорошо запомнился первый залом. Лебедев закричал:

— Кормой на залом разворачивает!!!

Юрий сидел с веслом на носу лодки, но на таком течении весло почти бесполезно, а шест один. Слышен страшный скрежет, лодка накренилась и уже зачерпывает воду. Ее сотрясают два сильных удара, это топляки. С трудом удерживаюсь на ногах. Залом в нескольких сантиметрах. Шест выгнулся дугой. Если он сломается, мы окажемся под заломом. Шест не сломался...

Погода день ото дня угрожающе портилась, и мы запросили вертолет для вывозки полевого отряда Ершова. Где ребята и что с ними, мы не знали. Знали только, что после окончания работ они должны сидеть на «точке», сидеть и ждать вертолет. Что бы ни случилось — ждать, не имея возможности даже пойти на охоту, если кончатся продукты, запасы которых, по расчетам, должны окончиться дня через два.

А вертолеты были нарасхват. Наконец местные пожарники отдали нам на несколько часов свой, крохотный. Мы решили только забросить продукты, так как все равно на этом «шиле» вывезти все имущество и людей невозможно. С утра дали погоду, и мы с Гревцевым летим на «точку». Пошел мелкий дождь. Пятнадцать минут летаем над каждой излучиной реки. Впереди видим палатки, но не те. Делаем четыре круга. Решили приземлиться, спросить, может быть, кто-нибудь там что и знает. Садимся на марь рядом с палатками. Выходят два бородача. Здесь работает одна из партий ленинградской экспедиции. Наши к ним месяц назад приходили. Видимо, стоят где-то выше. Пока Саша Гревцев вел переговоры, вертолет по брюхо погрузился в болото. Коля, пилот вертолета, решил отлететь в сторону метров на тридцать, там вроде посуше. Только оторвались от земли, как правая дверца вертолета каким-то образом соскочила с петель. Держу ее двумя руками, чтобы совсем не упала. Смотрю вниз, а Саша почему-то испуганно смотрит с земли на нас. Сели. Подбегает к нам — лицо белее бумаги. Оказывается, в брюхе вертолета рваная, с метр, дыра, течет бензин. Пробит основной бензобак. Из-за высокой травы мы не заметили, что при первой посадке оседлали пень. Коля чем-то наскоро пытается заклеить бензобак, затем с помощью Саши и топора ставит дверь на место.

Отлетев километров двадцать, видим наши палатки, людей. Идем на снижение. Неожиданно ударил ливень. Стекла изнутри мгновенно запотели. Капли, разбиваясь о стекло, создали снаружи сплошную белую завесу. Ничего, абсолютно ничего не видно, а ведь мы уже летим между кронами деревьев. Коля нервничает, но машину сажает благополучно. Уф!

Подбегают Ершов, Мэри и Сережа. Отдаем им продукты, объясняем ситуацию.

Через неделю, как только установилась погода, мы отправились на Ан-2 за Становой хребет к озеру Большое Токо. Это уже Якутия. За хребтом новая зоогеографическая зона, поэтому для сравнения интересно провести там некоторые наблюдения.

Еды запасли на неделю. Возможно, придется долго «загорать» — Становой хребет и в ясную погоду пугает. Мы прилетели под вечер, а впереди еще у нас тропа в пятнадцать километров.

На озеро пошли Лебедев, Гревцев и я. У каждого по два рюкзака: один за плечами, другой спереди. Крутой подъем. Ноги уже не идут. Левая рука от лямок совсем онемела. Кажется, никогда не будет конца этому подъему. Как медленно бредешь по уступам! А быстро нельзя: пойдешь быстрее — упадешь. Неужели Юрий и Саша не устали? Хотя бы на минуту скинуть рюкзаки... В другое время эти пятнадцать километров могли бы стать прогулкой... А нам надо спешить. Каждая- минута на вес золота, ведь в темноте с этой едва заметной тропы можно легко сбиться. Мороз уже минус 17 градусов, а пот заливает глаза. Темнеет. Совершенно не хочется есть, а ведь сегодня из-за отлета у всех не было обеда. Пересохли губы.

Новый подъем, новый спуск. Опять по пояс кочка. Под Сашей на мари неожиданно проломился лед, и он наполовину погрузился в трясину. Помогаем ему выбраться. Кедровый стланик. Проклинаем его раскиданные над тропою ветви: все время цепляются за рюкзаки и сбивают с ритма. Первый перекур. Кажется, рухнешь и не встанешь. Нет, шутим, смеемся... Пять минут перекура, и снова тропа. Еще шесть километров.

До конца пути каких-нибудь триста метров, но мы уже не можем идти и валимся на землю...

Наконец зимовье. Здесь есть все: дрова, кастрюли, чайники, почти месячный запас продуктов, спальники. Даже патроны для ружья. На берегу маленькая лодка. Стоило нам дойти до места, сбросить рюкзаки, заварить чай — и как не было тяжелого маршрута, петляющей в горах тропы, есть только высокогорное озеро Большое Токо, необыкновенное по своей красоте.

Ее описать невозможно. Удивительно резкая и частая смена красок. Ничего подобного до этого никто не видел. Через каждые полчаса я снимал одно и то же место озера на цветную пленку. Потом, несколько месяцев спустя, в городе, эта пленка была показана друзьям. Никто из них не поверил, что на всех кадрах отснято одно и то же место! Но самое удивительное было в полдень. Без единого дуновения ветерка наш берег за десять минут окутала черная туча. Чтобы не прекращать работу, пришлось зажечь фонарики. И вдруг как ножом разрезало темноту. На фоне черного неба ярко высветились ослепительные снежники Станового хребта! Все время в голове вертелись строки: «Там чудеса, там леший бродит...»

Последний в этом году лодочный маршрут. И — как нарочно! Сначала в дороге нас застал снег, а затем на самом узком участке реки да еще перед поворотом порвался трос рулевого управления, и нашу лодку перевернуло. Юрий Лебедев сразу сумел по корягам выбраться на берег, а вот мне еще метров двести пришлось бороться с течением. Вода была плюс четыре градуса. Если бы не спасательный жилет... На трое суток пришлось здесь задержаться, пока вылавливали потопленные приборы. Часть оборудования нам спасти так и не удалось.

Но и это был не конец. Свернув лабораторию, отправив все и всех самолетом, мы сами двинулись на лодке к Зейской ГЭС. Что такое в двенадцатиградусный "мороз ехать двое суток на моторной лодке, наверное, мало кто знает. Ночевали в тайге. Палатку ставили на прогретую костром землю. Спали в пуховых мешках. Утром я не смог поднять голову. Волосы примерзли к земле, и Лебедеву пришлось их обрезать ножом. Когда в восемь вечера пришли на Зейскую ГЭС, минут пятнадцать я не мог набрать номер телефона, чтобы вызвать машину. Пятнадцать минут строители ГЭС отогревали нас у печки. Только тогда мы перестали стучать зубами и смогли спокойно говорить. Через полчаса пришла машина. Этим кончился полевой сезон. Впереди был Ургал, Бурейская ГЭС.

Рассказывает Юрий Лебедев

Три года провели мы в верховьях Зеи. Три года прошло от рождения лаборатории до ее превращения в крепкий, дружный, работоспособный коллектив. Впереди была Бурея. Это время позволило нам разобраться в законах, которым подчиняются местные реки. Зея была для нас опорным пунктом, репером. Поэтому для Буреи отведен всего один год. Посмотрим, чем Бурея отличается от своей старшей сестры, чем похожа.

До этого мы смогли перевести язык Зеи на язык ЭВМ. Неблагодарная это работа... Вроде бы почти арифметика, но такая длинная, что бедный «Минск-22» долго сопротивлялся. Больше месяца просидели мы с Мишей Смотровым, программистом, у пульта ЭВМ и с тоской смотрели, как зажигаются красные табло: «Ошибка в программе», «Команда» (это значит, что машина не знает, что делать дальше), а еще чаще «Сбой МЛ» (сбой магнитной ленты). Это значит, что отказала внешняя память. И действительно, с точки зрения машины, это была нудная и длинная программа. Компьютер путался в ее бесконечных разветвлениях.

Теперь Зея разложена по полочкам готовых решений. Но я не знаю, что легче — ходить в маршруты, отдаваясь на съедение комарам, мокнуть под дождем, замерзать или общаться с ЭВМ. Впрочем, современную науку нельзя представить без соответствующей техники. И то, что в экспедициях еще много «романтики трудностей и приключений», скорее беда. Только в последние годы стала понятна огромная роль экологии для сохранения нашего дома, который географы зовут земным шаром. Отсюда и разрыв в оснащении, когда в период НТР экспедиционные «топор и кувалда» сочетаются с надписью на дверях зала, где стоит умная ЭВМ: «В грязной обуви не входить». Но что делать, всему свое время! Сейчас и для наших работ постепенно создается техника, автоматика. И уже представляется, как все лето сидим мы за своими столами, тянем выстоявшийся в холодильнике нарзан, необходимые нам данные передаются прямо в машину, а телетайп отстукивает готовые решения: «Если снизить уровень будущего водохранилища на 0,5 м, то нужны дополнительные исследования, и группе необходимо срочно вылететь в тайгу. Решайте сами». А дальше подряд четыре нуля, что на машинном языке примерно следующее: «Ничего не делаю. Общаться с вами не хочу».

Но пока оставим эти видения нашим потомкам. А нас ждут Бурея и второе крупное водохранилище на Дальнем Востоке. Водохранилище еще не создано. Наша задача как раз и состояла в том, чтобы рассчитать, каким оно станет: можно ли будет из него брать воду, чтобы поить будущих жителей трассы БАМа, сколько рыбы попадет к этим жителям на стол.

На Бурее мы должны были решать и другой крайне важный вопрос: сколько сточных вод могут принять в себя дальневосточные реки, чтобы оставаться... реками. Вопрос далеко не праздный. Обживаются новые территории, а следовательно, увеличиваются отходы, которые нужно куда-то девать. Обычно все принимает вода. Правда, как правило, после очистки. Но при современной технологии чистить сточные воды можно до определенного предела. Дальше дело становится невыгодным. Американцы, в частности, подсчитали, что очистка сточных вод до уровня, предусмотренного федеральными законами, будет стоить 16,8 миллиарда долларов. А если отступить от этих законов всего на 0,2 процента, то экономия составит более трети необходимой суммы! Мы же должны были по заказу проектных организаций создать методику, позволяющую, опять же с помощью ЭВМ, рассчитать, что делать со сточными водами, чтобы река осталась рекой, чтобы в ней можно было ловить рыбу, а если жажда настала, наклониться, зачерпнуть ладонями воду и напиться.

Долго колдовали над картами, спорили, куда же конкретно ехать, где выбрать место для базовой лаборатории. Ведь это мы просто поплакались в жилетку, когда говорили о «топоре и кувалде». Мы не можем ходить и собирать образцы, чтобы потом отправить их на анализ в город. Мы имеем дело с живыми организмами, хрупкими, как тончайшее стекло. Но эти хрупкие творения за несколько часов могут так изменить состав воды, что разницы между Буреей и Рейном не уловишь. Поэтому у нас и тончайшая электроника, и свой энергетический узел. А кроме того, действительно, топор и кувалда — и не в единственном числе. И вот мы загружаем четырехосный пульман. Здесь не Зея. Места более обжитые. Здесь можно по рельсам доехать почти до места. Пульман изнутри кажется необъятным. Зачем же мы его выпросили у железной дороги? Но загружаемся... и с трудом находим место, чтобы расстелить спальники. Оказывается, обросли за три года...

Утром нас доставили до станции Эльга. С трудом достали грузовик, двинулись дальше, к поселку Чекунда. Дорога шла по пойме реки. Потом немного вверх, срезая склоны сопки. Шофер притормозил и уважительно сказал: «Вот здесь во время паводков вся Чекунда сидит». Мы не обратили на его слова внимания, а зря. Про паводки на дальневосточных реках мы знали. Перевидали их в Бомнаке за три года раз шесть. Вода бурлит, выламывает огромные тополя. Но в Бомнаке мы смотрели на паводки с обрыва. А здесь, добравшись до Чекунды, в ближайшем лесу обнаружили пять смытых домов.

И первое, что увидели в поселке, — предназначенный нам дом, угол которого повис над глубоким, метров в семь, провалом. Ничего себе! В прошлом году вода, прорвавшись с реки, проникла в нижние горизонты почвы, растопила мощную линзу подземного льда. Исчезло пол-огорода, дом провис над ямой, и в ураганные ветры (они в тот год дули два раза) нам казалось, что мы вот-вот окажемся в этом провале вместе с домом.

Чекунда — небольшое селение на низком берегу Бурей, которое постепенно пустеет. Люди перебираются в новый поселок геологов: до железной дороги близко, да и место это расположено на высоком берегу — паводки не достанут. Большинство же старых поселков по верхней и средней Бурее раскидываются по низинам, жмутся к участкам наиболее плодородной земли. Такие поселки доставляют массу хлопот. При первых же угрозах наводнения срочно эвакуируют детей. Когда вода подбирается к крышам, самых упорных жителей, не пожелавших вовремя перебраться на места более высокие, снимают вертолетами. Этими же машинами забрасывают в поселки хлеб, если вода перекрывает, дороги. Бессменно несут вахту гидрологи на водомерных постах. В 1975 году во время одного из самых сильных паводков дежурный наблюдатель передал последнюю телефонограмму, сидя на столе, который уже стала захлестывать вода...

Наш первый паводок на Бурее начался так. Жаркое безоблачное воскресенье. Большинство мужчин из поселка еще с субботы двинулось вниз по реке на рыбалку. Мы копошились с какими-то делами у лаборатории. Издалека увидели чем-то озабоченную председателя сельсовета. Ей только что передали, что в верховьях стала прибывать вода. Ожидается подъем на 10 метров. Ребятишек погрузили в автобусы и отправили на станцию Эльга. А нам как-то не верилось. Всегда паводки по нашему зейскому опыту связывались с нудными многодневными обложными дождями. А здесь солнышко, жара. Но вдруг вода стала прибывать прямо на глазах. Снизу помчались моторные лодки. Это ближайшие рыбаки поспешили домой. Посовещавшись, мы решили отправить женский состав отряда, а с ними в качестве сопровождающих почти всех мужчин на правый высокий берег. Погрузили в лодки людей, палатки, продовольствие, и началась спешная челночная операция между берегами. Оборудование решили пока не трогать. Слишком много сил было затрачено на его установку. От геологов сверху подошла самоходная баржа и стала у поселка, готовая принять население. С уехавшими на правый берег мы, оставшиеся втроем, с уже проверенным в трудных испытаниях предыдущего года студентом Дальневосточного университета Сережей Сиротским и Виктором Богатовым договорились о сигнализации ракетами в случае ЧП.

Каждые два часа бегали на метеостанцию справиться о подъеме уровня, а заодно и слушали, что сообщают верхние гидропосты. С темнотой пошел дождь.

С утра у нас топилась баня. Мы прикинули, что подъем воды замедлился, и спокойно отправились париться; ничего, обошлось. Но поспать эту ночь все-таки не довелось. Вода постояла на одном уровне и снова двинулась вверх. Наш ущерб свелся к размытой печи, которую мы построили на берегу, чтоб гнать на ней дистиллированную воду. Потом во время следующих наводнений мы заметили, что стоит разливу добраться до трубы этой печки, как вода останавливалась. А поскольку печку мы поднимали все выше и выше по склону, то все более высокими становились и паводки... Тогда мы стали строить ее все ниже и ниже. Помогло. Такие вот ЭВМ!

В один из августовских дней мы с Сережей Сиротским поднимались вверх по реке, возвращаясь из очередного маршрута. Прошли один из самых неприятных перекатов — Гоголевский. Следующий серьезный перекат был Ола-Ушмунский, а там уже до Чекунды рукой подать. Между этими перекатами где-то должна стоять палатка начальника отряда Эдуарда Жукова. Мы знали, что накануне вечером он собирался на рыбалку.

В этот раз рыбак был расстроен. Пусто! Кто-то несколько раз хватал приманку, а может быть, она просто цеплялась за камни. Стали помогать сворачивать лагерь. Эдик, старательно скатывая палатку в тугой рулон, невзначай спросил меня: «А кто из животных может светиться в воде?» Я вытаращил глаза. Мне, как и большинству читателей, известно свечение моря, вызываемое низшими организмами. Но о том, чтобы светились животные пресных вод, я не слыхал. Правда, и специалистами в этом вопросе мы не были. Посовещались и пришли к выводу, что Эдику все это померещилось от расстройства после пустых поклевок. С тем и уехали.

Однако на следующий вечер Эдик снова собрался на то же место напротив впадения в Бурею шумной речки Ушмун. Утром он вернулся разочарованный — рыбы опять не было. На вопрос о светящихся животных он ответил, что просто какие-то семена попадают в воду и блестят под луной. На этом вроде бы все успокоились.

И в следующий раз Эдик вернулся без рыбы, но сияющий: «А все-таки они светятся!» Кто светился, он сказать не мог. Жукова вместе с нашим бентосником (специалистом по водным животным, заселяющим дно) Виктором Богатовым отрядили к Ушмуну. Наутро глаза у Виктора, кажется, действительно были квадратными: «Копнешь гальку под водой, и все горит!» В пробирке он привез первую порцию живых светящихся животных. Ими оказались обычные обитатели вод олигохеты — малощетинковые черви. Мы забрались в самую темную палатку, встряхнули пробирку. Действительно, светятся зеленоватым светом...

Вечером сидели в палатке и продолжали переживать находку. Кто-то нечаянно опрокинул свечу, спичек под рукой не оказалось. Виктор встряхнул пробирку с червями, и палатка не то чтобы ярко озарилась, но света было вполне достаточно, чтобы найти спички и упавшую на пол свечу.

Пройти мимо такого явления мы не могли. И хотя в программу работ нашего отряда подобные наблюдения не входили, решили провести маршруты вверх и вниз по реке, чтобы выяснить границы распространения этих олигохет, их численность. Нужно отметить, что Чекунда находится как раз на границе двух физико-географических районов: вверх от нее Бурея ветвится многочисленными протоками по плато (здесь как раз и проходит трасса БАМа), ниже река врезается ущельем в хребет Турана. Поиски светящихся олигохет выше Чекунды оказались безрезультатными. Зато ниже, в пределах хребта Турана, от устья реки Ушмун до скалы Собор, светящиеся черви обнаруживались на всех галечно-гравийных отмелях.

Хорошо мы все-таки знаем природу... Ведь до сих пор свечение у пресноводных олигохет, кажется, не отмечалось еще никем.

Довольно, однако, Экзотики: экспедиционная жизнь состоит из будней.

Например, приспело время заняться подробным изучением морфологии русла Бурей: глубинами, откосами берегов, донными отложениями. Без этого нельзя было просчитать нужную нам модель.

Измерение глубин на поперечных разрезах рек делается так. Лодка становится на якорь. На нее с берега теодолитом берут засечки, а дальше, используя простую тригонометрию, точно определяют место, где стоит лодка. С лодки опускают лот или наметку (шест с делениями) и измеряют глубину. Затем, следуя точно по створу, лодка перемещается на новое место — и снова на якорь.

Участок работы выбрали от моста БАМа до Чекунды. На сорока километрах разбили десять створов и отправились мерить. Наш самодеятельный, скованный из трех ломов якорь весил около 30 килограммов. Но даже на плесах, если можно назвать плесами участки со скоростями течения до 2,5 м/сек, якорь лодку не держал. Так и вернулись ни с чем.

Прикинув, что Эдик в прошлом был штангистом-перворазрядником, хотя и в довольно легком весе, решили добавить к якорю еще груз. Нашли какую-то железяку килограммов на 20—30 и привязали ее к тросу несколько выше якоря. Взяли с собой в качестве грубой рабочей силы Сережу Сиротского и снова двинулись искать гидрологическое счастье.

Теперь якорь держал! Сергей, как бульдозер, прокладывал перпендикулярно реке просеки для нивелировки. Я носился по берегу с теодолитом, делая засечки на лодку. А Эдик, что-то произнося шепотом, чтобы никто не слышал, поднимал и опускал якорь. На каждом створе это приходилось делать шесть-восемь раз. И не просто поднимать и опускать, а делать это, балансируя на носу лодки, и каждый раз старательно, чтобы лодка стала точно по створу. Если же в створ не попадали, то все приходилось начинать снова. Жаль, что Эдуард Павлович Жуков уже оставил помост. Думается, что после такой тренировки он бы существенно улучшил свои результаты.

Отработали за день три створа и, довольные, уже в темноте вернулись в Чекунду.

На следующий день первый же створ попадал как раз на перекат. Эдик, уже освоившись со своей новой профессией, точно по створу ставит лодку на точку. Я наклоняюсь к теодолиту. Смотрю в окуляр, пытаюсь сделать засечку и вижу; лодка все быстрее и быстрее уходит от скрещения нитей вверх по течению, кормой вперед. Но ведь в теодолите все наоборот. Значит, лодку сносит. Даю отмашку Жукову, чтобы он снова поднялся выше створа. А он вытягивает капроновый фал толщиной с указательный палец. Тянет что-то слишком легко... Якорь оборвался! И это якорь, который мы так лелеяли и берегли, что два года вообще не опускали в воду, чтобы он не проржавел, везли его на Ан-2 и по железной дороге.

Пришлось несколько дней лазить по свалкам в поисках подходящего по весу и конфигурации железа, чтобы все-таки как-то закончить эту нудную тяжелую работу.

* * *

У читателей этих заметок может создаться впечатление, что всю работу делали только лица, упоминавшиеся здесь. Нас было намного больше. Но экспедиция — это не только одиссеи на моторных лодках по таежным рекам. Не только упражнения с якорями-тяжеловесами и общение с компьютером в Городе. Это ежедневная и довольно нудная работа в полевой лаборатории. Хотите верьте, хотите нет, только некоторые из нас вообще ни разу не были по-настоящему в тайге, хотя прошагать до нее нужно было всего 200—300 метров. Работа не отпускала! И делать ее, видимо, намного труднее, чем лихими наскоками преодолевать перекаты. Но романтика науки и состоит в ежедневном, ежечасном получении информации для этой самой науки.

Кончали мы работу на Бурее, как обычно, поздней осенью, когда ночью водные термометры показывали около двух градусов, а на воздушных ртуть сбегала на минусовые отметки. Зато мошка не мучила. Пережили несколько наводнений, встречу с медвежатами и медведицей в одном из маршрутов. В этом же маршруте срочно вывозили из безлюдной тайги человека, раненного медведем. Таскали до жилых мест лодки со сломавшимися моторами. И нас тоже таскали. В общем, была обычная экспедиция со своими ежегодными мелкими приключениями.

И будут еще.

Там, где кончается суша и начинается море

В начале января, когда стихает рождественская и новогодняя суматоха и на лиссабонской площади Россио электрики начинают демонтировать праздничную иллюминацию, на страницы португальских газет выплескивается водопад новогодних призывов, заклинании и уговоров. Ожесточенно конкурирующие между собой туристские фирмы буквально выкручивают руки португальцу, еще не пришедшему в себя после шумных «ревельонов» — так называются здесь новогодние балы, — и благопристойных семейных ужинов, затаскивая его в самую южную провинцию Алгарве на зрелище, которое называется «амендоэйрас эн флор» — «миндаль в цвету». Да, именно в это время — в январе—феврале — и сами португальцы и туристы из соседних стран имеют возможность увидеть едва ли не самые поэтические, впечатляющие и интересные картины португальской природы.

Цветущая амендоэйра — миндальное дерево — издавна стала символом Алгарве. И, как нередко бывает, символ этот украшен романтической легендой. Говорят, что около тысячи лет назад, когда Алгарве, как и вся Португалия и Испания, находилось под владычеством завоевавших Пиренейский полуостров арабов, и этот район именовался «Королевство Ченчир», принц Ибн-Альмундин захватил в плен благородную девицу по имени Гильда. Уже само имя говорит о том, что пленница происходила из какой-то северной страны.

Разумеется, как всегда в романтических историях, девица была красавицей, и принц тут же влюбился в нее, а Гильда, в свою очередь, не заставила себя долго упрашивать, и вскоре в Ченчире сыграли свадьбу. Увы, вскоре Гильда заболела. Принц был в отчаянии и собрал созвездие светил восточной медицины. Светила долго совещались, но болезнь была» странная, непонятная, и принц, сходя с ума от горя, пообещал сказочные богатства тому, кто излечит его молодую супругу.

Такой мудрец нашелся. Собственно говоря, не мудрец, даже не врач, а... поэт. Почему поэт? Да потому, что только он, человек, хорошо знакомый с таинствами человеческой души, смог определить природу болезни и найти нужное лекарство. Поэт сказал, что Гильда больна тоской по далекой северной родине и, чтобы вылечить ее, нужно высадить по всему Ченчиру амендоэйры. Зимой, когда они цветут, сказал поэт, Гильда почувствует себя в Ченчире как дома. Поэт оказался прав цветущие сады покрыли холмы и долины королевства нежным бело-розовым снегом. Гильда выздоровела — и дальше все ясно.

История не сохранила никаких свидетельств достоверности этой легенды. Бесспорно только одно: с VIII по XIII век Алгарве действительно именовалось «Королевство Ченчир». Его столицей, экономическим, политическим и культурным центром был Силвеш, превратившийся сейчас в крошечный провинциальный и тихий городок. О маврах напоминает крепость на холме в центре Силвеша. А о героической эпопее реконкисты — воздвигнутый в крепости памятник королю Санчо Первому, приложившему немало сил для изгнания арабов из Португалии. К концу XIII века страна была освобождена, однако пять веков владычества мавров не прошли бесследно: Алгарве (как и находящаяся к востоку от нее испанская провинция Андалузия) до сих пор хранит в своем облике в речи населения, в привычках, в традициях, в укладе жизни память о Ченчире.

И особенно хорошо это заметно в архитектуре. Символом Алгарве стали «шаминес» — встречающиеся только в этой португальской провинции каминные и печные трубы, украшенные пестрым и красочным орнаментом. А в поселке Ольяо, где узкие улочки и крошечные террасы «асотейас» словно карабкаются друг на друга, создается ощущение, что ты перенесся через Гибралтар в беспокойный и пестрый мир Арабского Востока.

Население этого края живет прежде всего рыболовством. Рыбы здесь ловят много, она идет на продажу в другие провинции страны, на экспорт, на изготовление консервов и, разумеется, служит одним из главных продуктов питания местного населения. Подобно тому, как в какой-нибудь европейской столице булочник или молочник разносит по подъездам своего квартала батоны хлеба или бутылки с молоком, по дорогам Алгарве неторопливо бегут, взвизгивая сиренами, чтобы предупредить хозяек, маленькие грузовички торговцев рыбой. И запах рыбы — жареной, вареной, вяленой — преследует в Алгарве повсюду, соревнуясь с ароматом цветущего миндаля, а то и заглушая его.

Маленькие грузовички очень трудолюбивы; еще до того, как начинают развозить рыбу по домам, они спешат к пристани скупить улов у рыбаков. Цену назначают торговцы — у рыбаков нет возможности долго хранить рыбу, потому что мощный вместительный холодильник не по плечу одиночкам.

А до кооперативов тут еще не дошло. И не только у рыбаков. С какой-нибудь высокой точки — холма или церковной башни — видишь, что вокруг простирается огромное лоскутное одеяло, живописное и яркое. Алгарвиос — так называют себя жители этой провинции — выращивают миндаль, цитрусовые, кукурузу, томаты и прочие овощи, виноград. Климат здесь благоприятный, но земледелие отсталое, хотя до кооперативного хозяйства — соседней провинции Алентежу — рукой подать. А здесь, как сто, двести и триста лет назад, копаются хозяйчики на своих микроскопических наделах. Говорят, что и в этом сказалось наследие Востока — консерватизм и привязанность к традициям. Как все-таки много и легко можно объяснить традициями!..

Здесь самые красивые в Португалии пляжи, самый мягкий климат. И поэтому самый большой доход, особенно в летние месяцы, приносит алгарвиос туризм. С конца апреля до октября сюда беспрерывным потоком спешат со всех концов Португалии, да и из других стран Европы, автобусы и самолеты. Сравнительная дешевизна местных отелей и всего прочего в сфере обслуживания притягивает десятки тысяч немцев и французов, англичан и итальянцев, которым не по карману курорты Ниццы и Сан-Себастьяна, путешествие в Акапулько или на Канарские острова.

Летом приманкой для туристов служат пляжи, а зимой «амендоэйрас эн флор» и традиционный карнавал, проводящийся в феврале в поселке Лоуле. Три дня подряд по его центральному бульвару неторопливо курсируют колесницы с декоративными аллегориями, пародирующими или инсценирующими ситуации и события местной жизни. Наибольшее оживление у зрителей вызывают обычно маски и сценки, критикующие непопулярную политику, рост цен, низкий жизненный уровень.

Но для алгарвиос все же самым привлекательным на этом карнавале остаются народные песни и танцы. Исполняют их самодеятельные артисты. Собираются три-четыре молодца с гитарами, певица и певец — и группа готова. Суровые обветренные лица рыбаков и крестьян становятся мягкими и задумчивыми, когда звучит песня, трактующая вечные, но все не надоедающие темы любви и грусти, измены и верности, где рифмуются всегда «фадо» — «судьба» и «дезэсперадо» — «отчаяние»...

Пожалуй, самый интересный район Алгарве — его западное побережье, точнее говоря, мыс Сан-Висенте, крайняя юго-западная точка Европейского континента. Каждый штурман, хотя бы раз огибавший Европу по пути к Гибралтару или к западным берегам Африки, хорошо знает установленный здесь маяк. Именно об этих некогда суровых и безжизненных утесах философски говорили предки португальцев — древние лузитане: «Здесь кончается земля и начинается море».

Оттесненная на самые дальние задворки Европы, средневековая Португалия оказалась изолированной от европейских центров, от оживленных торговых путей, тесно связывавших еще в раннем средневековье другие княжества, королевства и города континента. В этой ситуации португальцам не оставалось ничего иного, как попытаться выйти в океан на поиски новых земель, новых торговых партнеров. Именно здесь, в крепости Сагреш, расположенной в шести километрах от маяка Сан-Висенте, принц Энрике — Генрих Мореплаватель — в начале XV века основал ставшую впоследствии знаменитой мореходную школу. Она готовила будущих великих мореплавателей — первооткрывателей далеких неведомых земель. Эта школа не сохранилась. Известно лишь, что она находилась на территории крепости, где-то поблизости от гигантского символа «розы ветров».

Первые каравеллы Васко да Гамы и других португальских мореходов отправились в океанские просторы из алгарвийского порта Лагош.

Сейчас он стал тихой рыбачьей гаванью, и о прошлом напоминает лишь тяжелая статуя — монумент принца Энрике, — высящаяся близ порта. Да глазеют в океан с замшелых стен полуразрушенных крепостей позеленевшие пушки...

Игорь Фесуненко

Диплом для знахаря

У Нганги нет бормашины

Джозефа Нгуа, давнего моего знакомого, курьеpa одной из местных газет, я встретил не в самый счастливый день его жизни. Посеревший, с воспаленными глазами, держась рукой за распухшую щеку, он медленно брел к автобусной остановке.

— Подвезти? — крикнул я, высунувшись из машины.

Благодарная улыбка слабо осветила лицо Джозефа, и в тот же момент сменилась гримасой страдания. Волею судьбы с детства познавший все оттенки зубной боли, я без труда представил себе состояние несчастного Джозефа и проникся к нему глубоким сочувствием. Что-то бормоча и жалобно постанывая, Нгуа доковылял до машины и уселся на заднем сиденье.

— К врачу?

Джозеф утвердительно кивнул головой.

В городе было несколько зубных врачей: двое молодых африканцев, окончивших курс в Европе, энергичный грек Фифис, чьи великолепные металлические пломбы годами служат безотказно, и швейцарец, приехавший по линии Всемирной организации ООН по вопросам здравоохранения; в свободное от основных забот время он пользовал пациентов — преимущественно важных государственных чиновников и их домочадцев. Записываться к ним на прием нужно было по крайней мере недели за две, а счета, которые они потом предъявляли, своей внушительностью могли смутить не то что газетного курьера, но и людей, гораздо более обеспеченных.

Я не знал, к кому из них собрался мой знакомый, и, обернувшись, ждал его слов. Джозеф назвал квартал, расположенный на северо-западной окраине города. Он был печально известен размахом преступности и почти полным отсутствием коммунальных услуг, дешевыми забегаловками и лавочками, торговавшими краденым товаром и контрабандными сигаретами. Однако, насколько мне было известно, в длинном перечне подобных «достопримечательностей» квартала зубоврачебные кабинеты не значились. Объезжая полуголых ребятишек, самозабвенно возившихся на обочинах узких улочек, я вглядывался в нескончаемые ряды одноэтажных глинобитных домов, все больше недоумевая. Наконец Джозеф дотронулся до моего плеча.

— Останови, пожалуйста, здесь, — попросил он. — Нганга не любит, когда к его дому подъезжают белые...

Так вот оно что! Нганга! Теперь все стало ясно. Джозеф намеревался нанести визит традиционному врачевателю, или, говоря другими словами, знахарю.

Отправившись в путешествие в глубь необъятного африканского континента, можно проехать сотни, а то и тысячи километров, и не встретить на своем пути ни одного медицинского пункта, ни одного врача. Между тем уровень заболеваемости (и, соответственно, смертности) в Африке куда выше, чем, скажем, в Европе или Америке, — сказываются тяжелый климат, недостаточное питание населения, отсутствие элементарных санитарных условий.

Не следует, однако, думать, что больные в отдаленных районах Африки полностью предоставлены сами себе и что здесь некому оказывать простейшую медицинскую помощь. Хотя врачей, получивших академическое образование, в африканской глубинке почти нет, в каждой деревне, в какой бы глуши она ни спряталась, непременно есть человек, который с одинаковой (хотя и не всегда оправданной) уверенностью берется за лечение болезней глаз и сердца, ожогов и переломов, расстройств нервной системы и змеиных укусов. При необходимости он может сделать и хирургическую операцию — вплоть до кесарева сечения и трепанации черепа.

Этот человек — традиционный африканский знахарь.

В последнее время во многих странах Африки дискуссия вокруг знахарей приобрела особенно оживленный характер. Она вылилась на страницы серьезных журналов и газет, поднялась до уровня государственных учреждений и правительств.

В чем дело? Казалось бы, африканцев, стремящихся преодолеть путы прошлого, должны волновать другие, гораздо более важные и актуальные проблемы. Однако ларчик открывается просто. Поскольку жгучая проблема нехватки квалифицированных медицинских кадров едва ли может быть полностью решена в ближайшие десятилетия, возникла идея: а нельзя ли хоть как-то облегчить тяжелое положение, внедрив в систему здравоохранения знахарей?

Сейчас трудно сказать, кому первому пришло в голову высказать эту идею, но факт остается фактом — она получила энергичную поддержку со стороны специалистов Всемирной организации здравоохранения и ряда руководителей африканских государств. В 1974 году президент ВОЗ выступил с заявлением, в котором рекомендовал включить знахарей в официальную систему здравоохранения африканских стран.

Директор Регионального бюро ВОЗ для Африки доктор Кепум заявил журналистам: «Восемьдесят процентов африканцев, проживающих к югу от Сахары, зависят от традиционной медицины, и, игнорируя ее, мы совершаем ошибку».

В Нигерии, Гане, Мали уже созданы специальные центры, куда съезжаются знахари со всех окрестных мест. Это своего рода «институты повышения квалификации». В них знахари проходят курс обучения на уровне среднего медицинского персонала, знакомятся с современными лекарствами, учатся делать уколы и — непременное условие — пропагандировать основы личной гигиены. После подготовки знахарям выдают диплом.

Существуют, правда, и скептики, сомневающиеся в пользе подобных начинаний. Ведь примеров невежества лекарей полным-полно.

Так кто же они, африканские знахари, — искусные целители или ловкие обманщики? Люди, знающие секреты народной медицины, или же фокусники, спекулирующие на доверии простых людей?

Эти вопросы я решил при первом же удобном случае задать моему другу Джозефу, который мог поделиться своими личными впечатлениями.

Следи за газелью

Случай вскоре представился, однако в ответ на мой вопрос Джозеф лишь улыбнулся и молча указал пальцем на свою щеку.

С момента нашей последней встречи во внешности Джозефа произошла разительная перемена: щека опала, кожа на лице восстановила свой природный шоколадный оттенок, походка выпрямилась — весь вид его выражал довольство и радость бытия.

— Это что же, знахарь помог? — спросил я Джозефа.

— Конечно, — ответил он. — И взял совсем недорого.

По словам Джозефа, знахарь внимательно осмотрел его и не мешкая приступил к лечению. Сперва он основательно помассировал больную щеку, чем доставил бедному Джозефу несколько пренеприятнейших минут. Затем, бормоча, начал быстро-быстро перебирать руками. Краем глаза ошеломленный Джозеф заметил, что в руках у знахаря откуда ни возьмись стали появляться какие-то катышки, кусочки материи, камешки, которые он с отвращением бросал на пол. В заключение знахарь обмазал десну Джозефа едкой белой пастой и вручил ему флакон с темной жидкостью, предписав полоскать рот три раза в день. На том лечение было закопчено. Дальнейшие сеансы не понадобились, ибо уже на следующий день опухоль рассосалась и боль утихла.

На мой вопрос, что он думает по поводу своего излечения, Джозеф ответил, что, очевидно, все дело тут в снадобье, которым его снабдил знахарь. Кстати, добавил он, как раз неподалеку отсюда находится лавка, где можно приобрести всевозможные снадобья за весьма умеренную цену. Не желал бы я зайти туда?

Минут через двадцать мы уже стояли перед небольшим неказистым строением. Однако, присмотревшись, я заметил, что над входом висело несколько пучков высушенных растений и причудливо изогнутые корневища — такие же, как перед домом нганги.

Мы зашли внутрь. Нас приветствовал высокий старик в длинной белой рубахе. На прилавке лежали кипы листьев, стеблей, корешков. Позади него виднелись мешочки с семенами, склянки с настойками и порошками. Отдельной горкой высилась кучка сушеных ящериц.

— А это что? — спросил я, указывая на предмет, весьма напоминающий черный резиновый шланг.

Оказалось, хвост обезьяны.

Потолкавшись, мы вышли из волшебной лавки, так ничего и не купив. Хозяину, впрочем, некогда было огорчаться этим обстоятельством — он был занят: что-то разъяснял двум молодым женщинам, которые, в отличие от нас, зашли сюда отнюдь не ради любопытства.

В арсенале средств знахарского врачевания снадобья занимают одно из главных мест. Но лечение сопровождается определенными ритуалами и заклинаниями, без которых, как считают, снадобье действовать не будет. Да и само лекарство составляется в соответствии с магическими предписаниями, например, по принципу подобия. Для лечения заболеваний, при которых кожа приобретает пятнистый оттенок, подбирают пятнистые листья; для лечения болезней глаз в снадобье примешивают сушеные глаза хищных птиц. И все-таки основу большинства снадобий составляют лекарственные растения. А большинство знахарей, кроме разве откровенных шарлатанов, — прекрасные знатоки флоры.

Например, нигерийские знахари в случаях психического возбуждения и при повышении артериального давления издавна применяли настойку из корней раувольфии. Ныне из раувольфии изготовляют такие известные лекарства, как раунатин, резерпин, серпазил. Против проказы знахари применяли растительное масло «чаульмогра». Свойства его стали известны в Европе лишь в 30-х годах.

Английский врач Сесилия Дэлли, проработавшая в течение ряда лет в одной из провинциальных больниц Ганы, рассказывает в своей книге, что однажды в их больницу принесли маленького мальчика с явными признаками запущенного столбняка. Несмотря на все старания врачей, состояние малыша все ухудшалось и вскоре стало критическим. Тогда мать мальчика решила забрать ребенка и отнести его к известному в округе знахарю. Через несколько дней Дэлли навестила семью, в полной уверенности, что мальчика уже нет в живых. Но, к огромному удивлению и радости, она обнаружила, что мальчик жив, более того — его состояние значительно улучшилось. Вскоре малыш полностью выздоровел.

Дэлли познакомилась с лекарем — его имя было Офеле. Лишь на третий год их знакомства Офеле, наконец, решил посвятить англичанку в некоторые тайны своего врачебного искусства. Он показывал ей различные растения, объяснял их лечебное назначение, рассказывал, где и в какое время их следует искать, как обрабатывать и в каких пропорциях смешивать... Под его руководством Дэлли удалось самой вылечить несколько случаев столбняка.

Возвратившись в Англию, Дэлли обратилась в одну из фармацевтических фирм, чтобы провести точный химический анализ снадобий Офеле. Однако представители фирмы интереса не проявили: дело особой выгоды не сулило, ибо столбняк в Англии встречается нечасто.

Английский путешественник Ч. Бинс, проживший много лет среди зулусов, рассказывает, что как-то раз, утомленный длинным переходом в южноафриканском вельде, он присел отдохнуть. Неподалеку от него щипала траву газель. Внезапно Бинс увидел, как из травы, словно развернувшаяся пружина, вылетело черное тело змеи. Укушенная в шею газель в страхе подскочила и завертелась, а затем забегала взад и вперед, как бы что-то выискивая. Вот, найдя какое-то растение, животное с жадностью проглотило его и в изнеможении опустилось на землю. По прошествии некоторого времени газель вскочила на ноги и как ни в чем не бывало. затрусила прочь.

Придя в деревню, путешественник рассказал об этом знакомому зулусскому знахарю. Тот улыбнулся. «Бвана, вот так — внимательно наблюдая за природой, мы и обретаем многие наши секреты. И то, что знаем, передаем от отца к сыну...»

Известный знаток африканских знахарей и колдунов Бат-Томпсон писал: «Они исцеляют гипнозом и творят чудеса с помощью самовнушения. Одним лишь своим словом они могут усмирять дикого зверя...»

О таинственной власти африканских знахарей над дикими зверьми сложены легенды.

Я сам встречался с человеком-гиеной.

В город Харар мы приехали к вечеру, и, наконец, после долгих мытарств нам указали на несколько покосившихся тукулей. В одном из них обитал нужный нам колдун.

Тукули находились далеко за чертой города. Вокруг в свете луны неясно проступали густые кустарники, низкорослые деревья. Было прохладно и тихо. Тишину время от времени разрывал всхлипывающий крик. Сперва протяжное: «у-у-у!» на одной ноте, затем внезапное повышение тональности и резкий обрыв — «уп!». Как будто кто-то неожиданно затыкал рот кричавшего. То был вой гиены.

Благополучно добравшись до изгороди, окружавшей тукули, мы остановились. Потом наша группа разделилась. Двое, в том числе наш проводник Мамо Волде, отправились па переговоры с человеком-гиеной, остальные остались перед изгородью. Ждать пришлось недолго. Вскоре человек-гиена появился перед нашими глазами: в грязной рваной шаме, всклокоченный, с блестящими от постоянного жевания наркотических листьев «чада» глазами. Он нес в одной руке висячий фонарь, в другой — жестяное ведро и что-то сердито выговаривал Мамо Волде. Оказалось, между ними возникли разногласия насчет платы за предстоящее представление. Когда вопрос о плате был улажен и мы расселись на валунах, человек-гиена, перевернув жестяное ведро, стал отбивать по донышку медленный ритм, притопывая в такт и время от времени оглашая воздух пронзительными воплями. Прошла минута, другая, и в темных кустах мелькнули зеленоватые глаза, показалась курносая морда с круглыми стоячими ушами. Затем другая, еще одна и еще. Звери медленно выплывали из темноты и обступали нас шуршащим полукругом. Между тем человек-гиена стучал все быстрее, и было заметно, как в рядах зверей усиливалось волнение, масса пятнистых тел колебалась взад-вперед, то тут, то там возникали какие-то завихрения, мелькали тяжелые лапы и оскаленные морды.

Напряжение возрастало... Когда уже казалось, что и человек-гиена и мы вот-вот окажемся втянутыми в водоворот мощных звериных туш, колдун внезапно выкинул вперед правую руку, выкрикнув что-то похожее на протяжное — «а-а-ать!» Шум мгновенно смолк, движение остановилось, все застыло. Пожалуй, это был наиболее драматический момент представления. Не могу сказать, сколько он длился. Затем, стряхнув оцепенение, гиены отбежали в сторону, а знахарь, устало присев на корточки, принялся их кормить, швыряя во все стороны смердящую падаль.

Признаться, зрелище произвело сильное впечатление. Но ведь, если объективно разобраться, ничего особенного и уж тем более сверхъестественного тут не было. В цирке мы сталкиваемой с куда более поразительными примерами дрессировки зверей. Однако необычность ситуации, яркая «игра» колдуна — все это создало специфический эмоциональный настрой, способствовавший более острому, драматизированному переживанию событий...

Знахарь часто окружен атмосферой загадочности, которую он сам искусно поддерживает.

На этом, кстати, построены испытания, с помощью которых в африканских деревнях выявляли воров, убийц и прочих закононарушителей. Испытуемых сажали в ряд, и первому давали в руки хрупкое птичье яйцо. Рядом сидящий брал его в руки и передавал другому... четвертому, пятому... Скорлупа яиц настолько тонка, что ее можно было раздавить слабейшим нажатием. Все брали яйцо с максимальной осторожностью. Но, когда оно попадало в руки преступника, яйцо тут же лопалось. Дело в том, что виновные верили: им не обмануть могущественного знахаря; знали, что они обречены. И, охваченные смертельным ужасом, сильнее обычного сдавливали яйцо...

Но знахарь может не только карать, он может и лечить. Знахарь способен облегчить состояние пациента, страдающего от стресса или невроза. Он до тонкостей разбирается в обычаях и верованиях своих соплеменников и нередко в состоянии определить истинную причину возникшего напряжения. Силой своего огромного авторитета он может избавить пациента от невротических страхов.

Поэтому во многих странах Африки — Сенегале, Нигерии, Гане, Бенине — появились лечебные психиатрические учреждения, в которых наряду с врачами, получившими европейское образование, работают и знахари.

В Дакаре, столице Сенегала, в клинике Фанн вот уже более 15 лет работает группа психиатров, психологов, нейрохирургов, которые под руководством профессора Генри Колломба немало сделали для лечения психических заболеваний.

Еще в начале своей деятельности Колломб и его сотрудники заметили, что африканцы не очень поддавались распространенным в Европе методам лечения, зато стоило традиционному знахарю взяться за дело, как облегчение наступало очень быстро. И профессиональные психиатры установили тесные контакты с марабутами и знахарями: ведь сильная сторона такого лечения — доверие пациента. Понятно, что все обследования больного проводят врачи.

И вместе с местными лекарями вырабатывают общую стратегию. Конечно, далеко не все знахари — знатоки лекарственных растений или тонкие психологи. Есть среди них бездарные, есть и откровенные жулики. Впрочем, так бывает в любой профессии... В последние годы тип традиционного знахаря, сочетающего в себе знания рациональных приемов народного врачевания с самыми нелепыми суевериями, постепенно исчезает. Наиболее способные знахари получают медицинскую квалификацию.

Другие... Им, очевидно, никто не помешает стать профессиональными фокусниками...

К. Мелик-Симонян

Индейцы во Дворце Наций

Февральский день, когда газеты сообщили, что на заседание Международной конференции по защите прав коренного населения Америки приезжает индейская делегация, должен был стать праздником для мальчишек Женевы.

Начитавшиеся Карла Мая (это писатель «про индейцев», популярный во многих странах Европы, так же, как у нас Фенимор Купер) несовершеннолетние женевцы с нетерпением ждали у входа в гостиницу Настоящих Живых Индейцев. Казалось бы, чем можно удивить швейцарцев: люди всех наций и рас гостят в их стране. И самый юный женевец не изумится, увидев шотландца в юбке, сикха в тюрбане и нефтешейха в отделанном золотом «кадиллаке». Но индейцы не путешествуют по Европе.

В Женеве находится Дворец Наций, что в данном случае значит: «народов, имеющих государственность». Но у индейцев государства нет.

И тем не менее коренные обитатели обеих Америк — от Канады до Огненной Земли — договорились о совместной делегации на конференцию, которая должна была защитить их права.

Делегаты вышли в головных уборах из перьев, но боевые их топорики были такими откровенно бутафорскими, что по толпе подростков прошел дружный вздох разочарования. Впрочем, индейцам было не до впечатления, которое они произвели на зевак. Их привели в Женеву гораздо более серьезные соображения.

Делегацией руководил вождь племени сиу Фрэнсис Ичроу.

Прервав свою речь на заседании, вождь сиу произнес:

— Сосчитайте нас и запишите наши имена. На будущий год вы увидите, скольких недостает. С момента, когда белые в Южной Дакоте узнали, что я еду на конференцию в Женеву, в меня стреляли уже два раза.

А делегат колумбийских индейцев добавил:

— Чему тут удивляться? В наших краях белые фермеры-ранчеро испокон века делали сапоги из кожи индейцев.

Выступлений было много. Говорили навахо, сиу, апачи из США, аймара из Боливии. Слово взял индеец-бороро из бразильского штата Мату-Гросу, невысокий коренастый человек в неудобном пиджаке. (Бороро не так уж давно перешли на современную одежду.)

— От нашего племени, некогда многочисленного, осталась сотня инвалидов...

Несколько десятилетий назад знаменитый французский этнограф Леви-Стросс в своей книге «Грустные тропики» привел бороро — совсем других тогда — как пример племени с развитой культурой. У бороро удивительно богатый и гибкий язык, и если бразилец с университетским образованием любую зелень называет словом «верде», то у индейца-бороро существует восемнадцать наименований различных оттенков зеленого цвета.

«Социальная структура бороро, — писал Леви-Стросс, — один из лучших примеров благороднейшего сосуществования людей». Ныне — сосуществования сотни убогих инвалидов...

Нужна была земля для плантаций, и нанятые помещиками бандиты косили бороро из автоматов. Не людей же убивали, а «индиос», дикарей, вредных тварей: люди тут фасоль сажают, а они шляются голые, да еще с пером в носу. Наверное, так — или примерно так — могли бы объяснить свои действия охотники за индейцами на всем Американском континенте — от генерала прошлого века Шеридана до неграмотного бандита-жагунсо в штате Мату-Гросу. И так же одинаково звучат рассказы о трагедии коренных американцев в любой части Нового Света.

Вождь Пауэр из Калифорнии выступал трезво и рассудительно. (Индейцы, кстати, всегда уважали людей, не поддающихся эмоциям и сохраняющих спокойствие, что бы ни творилось вокруг.)

— Мы прекрасно понимаем, что не можем перевернуть историю. Землю, которую мы потеряли, не вернуть. Но мы хотим вернуть хотя бы малую толику нашей утраченной чести. Собрать осколки древней культуры. Только эта надежда помогает нам чувствовать себя людьми. Стрелять мы не будем. Такую войну мы проиграли сто лет назад. Но мы можем обратиться ко всему миру, чтобы люди знали, как мы живем, что мы делаем.

Наверное, в этих словах индейского вождя — адвоката по профессии — содержится объяснение того, зачем индейцы послали своих представителей в Женеву.

Сэр Энтони Хьюз, английский антрополог и знаток индейцев, выступил после вождя Пауэра.

— Мне хочется задать один вопрос. Кто был варварами: завоеватели или побежденные? Мне кажется, что у народа, который мы почти истребили, мы многому еще можем научиться.

Он так и сказал: «народ». Термин в данном случае более чем спорный. Но мы ведь тоже говорим «индейцы», объединяя их всех этим названием. Но как же они различны, и какие — при всем сходстве — разные проблемы у них, у индейцев Северной и Южной Америк!

Самое, очевидно, тяжелое положение у племен Амазонки и Мату-Гросу. Там все еще строчат автоматы, а первобытные лесные люди не знают, что такое «общественное мнение», «защита своих прав». И даже если им не грозит прямое уничтожение, то вторжение двадцатого века истребляет их средства к существованию: исчезают звери и рыба. Южноамериканские индейцы во многом еще напоминают далеких своих предков, которых увидели первые европейцы.

Северные их собратья изменились куда больше. Многие имеют образование, большинство молодежи прошло военную службу, причем чаще всего на флоте. Способности индейцев к морской службе замечены давно. Еще во времена парусного флота они славились полным отсутствием морской болезни. Не так давно отмечено, что они прекрасно разбираются в сложной, тонкой технике. Неудивительно поэтому, что во главе общеиндейского движения стоят североамериканские индейцы.

«На Западе жил бог грома, на Востоке — бог света, который появлялся каждое утро над горами. На Севере стоял вигвам бога ночи и холода, а на Юге правил бог тепла и жизни. Боги жили в согласии, не мешали друг другу, и каждый из них знал свою очередь.

Потом пришли белые. У них был всего один бог, зато очень много ружей и пороху. Четыре наших бога не знали, что будет делать этот один и что теперь делать им. И мир изменился, утратил порядок. Из прерий исчезли бизоны, из лесов — олени, а в реках сошли с ума рыбы.

И как наши боги не знали, чего хотят белые, не знали и мы. А белые хотели, чтобы нас не было. Мы приносили жертвы четырем богам, и раньше они принимали их по очереди. А тут, видно, перессорились и перестали нам помогать».

Эту притчу рассказывали индейцы в штате Монтана. Но как объяснить четырем всемогущим богам, что надо бросить ссоры и заняться делом? Легче это объяснить людям.

Когда первые белые появились в Америке, индейцы, естественно, не чувствовали своей общности. Каждое племя жило и боролось в одиночку. И войну с пришельцами они тоже, естественно, вели так же, как войны между племенами: томагавк и лук против ружей и пушек; неписаный, но точный военный кодекс прерии против воинских уставов английских и французских солдат. И одно племя шло против другого племени — исконных врагов и конкурентов в охоте на бизонов — вместе с белыми, не давая себе отчета в том, что следующая очередь — их.

Теперь пришло сознание общности. Поздно, но пришло.

Женевских мальчишек разочаровали бутафорские томагавки. Но других томагавков теперь индейцам и не надо: это ведь просто принадлежность национального костюма. Время томагавков прошло, место их в переизданиях нестареющих книг Фенимора Купера и Карла Мая.

Из Женевы делегаты торопились домой. Время было дорого: представители всех индейских племен собирались в Калифорнии, чтобы пройти маршем по стране до Вашингтона. Три тысячи миль, чтобы поставить вигвамы в самом сердце Америки.

Их собственной страны...

Л. Ольгин

Приют для тишины

Внизу остались долины, сине-желтые от цветов, и белоствольные леса; круче становятся склоны, поросшие кедрачом; низкие облака задевают за темный гребень пихт. Мы взбираемся на перевал Буйбинский. На высоте около двух тысяч метров наш крытый брезентом грузовик с белой надписью на борту «Охрана природы» сворачивает чуть в сторону от дороги и останавливается.

Гущин выпрыгивает из кузова, одергивает штормовку, разминает затекшие от долгого сидения ноги. Теперь я могу как следует разглядеть своего попутчика. Высокий, худой, с русой челкой — он выглядит совсем юношей; только серьезный, внимательный взгляд да обращение к нему шофера по имени-отчеству говорят, что этот биолог-охотовед не с институтской скамьи.

С Николаем Николаевичем меня познакомил директор Саяно-Шушенского заповедника Виталий Петрович Попадьин. Когда я попросила директора помочь добраться до заповедника, он подозвал Гущина и сказал: «Подбрось до Усинского». Шофер в ту минуту уже прогревал мотор...

И вот сейчас, на привале, разговорившись с Николаем Николаевичем, узнаю, что едут они в южные районы, где лесники обнаружили убитых маралов со срезанными пантами. Надо проводить расследование.

— Неблизкие у вас маршруты, — замечаю я.

Николай Николаевич усмехнулся, достал из полевой сумки карту и развернул ее.

— Смотрите. Вот наш заповедник, — карандаш Гущина очертил пятно на левом берегу Енисея, там, где коричневый цвет был особенно интенсивным. — Почти 400 тысяч гектаров...

Рассматриваю карту. Восточная граница заповедника проходит по Енисею, южная — по границе с Тувой, западная—по водоразделу реки Кантегир, северная — от устья реки Голой по Енисею до Большого порога. Ни городов, ни поселков, только вздыбившиеся хребты Западного Саяна и извилистее горные реки.

— Наверно, это один из самых сложных заповедников в стране по отдаленности и труднодоступности?

— Да, — отвечает Гущин. — Но эти, так сказать, минусы оборачиваются неоценимыми плюсами, если говорить о пользе и смысле заповедника. Впрочем, вы в этом убедитесь сами, когда окажетесь там.

Николай Николаевич складывает карту и долго смотрит на сине-зеленые волны тайги, лежащие под нами, словно ищет в этой просторной картине какую-то нужную ему точку, и, наконец заметив легкий дымок на горизонте, обрадованно говорит:

— Танзыбей! Я в этом поселке шесть лет проработал.

— Сразу после института?

— Нет, сначала была Эвенкия.

После перевала все чаще стали встречаться сухие каменистые склоны, осыпи, красно-черные обнажения, отвесно падающие в быструю реку Буйба. За нами все время крадется темная туча с рваными краями; лучи вечернего солнца, прорываясь сквозь нее, заставляют вспыхивать золотом коричневую, широкую от дождей реку. «Буйба — лишь приток реки Ус, а Ус — приток Енисея, — соображаю я. — Каков же тогда Енисей, единственная дорога в заповедник?»

В село Усинское мы въехали уже в сумерки, под моросящим дождем. Узнаю сибирское поселье: заборы под навесом, амбары, стайки, крепкие избы во много венцов. Возле одной из изб шофер притормозил. Мелькнуло лицо в окне, потом на крыльцо вышла молодая женщина. Торопливо вытерла о передник руки, улыбнулась:

— Детей купаю. Да вы проходите, проходите...

Прошла в избу одна я, Гущину еще предстоял долгий путь.

Угощая меня чаем, хозяйка говорила, что как раз собиралась в поездку по заповеднику, к лесникам. Дел там накопилось, дел... Она торопливо перечисляла:

— Надо посмотреть, как строят избушки, как работает охранная служба, везде ли обозначены границы заповедника. Да и на Урбуне пора обосновываться по-настоящему...

Я слушала ее быстрый веселый говорок, глядела на веснушчатое скуластое лицо, и никак не могла свыкнуться с тем, что эта милая молодая женщина — Тамара Алексеевна Плищенко — главный лесничий заповедника.

— Тамара, а с кем детей оставишь?

Тамара прислушалась к сонной тишине в соседней комнате и сказала;

— Бабка поможет. Да и старшая дочка у меня самостоятельная, привыкла к моим разъездам, мы с ней сколько на Алтае прожали... Приехала я туда после института, думала, год-другой отработаю в заповеднике, да не отпустило Телецкое...

Проговорили мы допоздна... Когда Тамара рассказывала о марале, который забрел зимой на Телецкое озеро, я почти засыпала. Но какие-то необычные — тихие, взволнованные — интонации в ее голосе заставили меня вслушаться.

— У берега, там, где торосы, — рассказывала она, — марал шел хорошо. А как вышел на гладкий лед — стал падать. Ноги разъезжаются, не держат, лед, как темное стекло. Встанет — и тут же мордой об лед. Весь в кровь разбился, вороны уже слетелись... — Тамара умолкла, словно заново переживая этот случай. Потом продолжила: — Добрались мы кое-как до марала, на веревке волоком вытащили его. Сколько лет прошло, а глаза его благодарные помню...

За окном еще стояли серые сумерки, когда Тамара разбудила меня:

— Собирайся. Я говорила с летчиками — надежды на вертолет нет. Облачность может продержаться неделю. Поплывем на лодке. — Тамара быстро перебирала какие-то мешочки, пакеты, консервы, складывала все это в объемистый рюкзак. Потом легко закинула его за спину, привычным движением поправила лямки рюкзака, и мы вышли на пустынные еще улицы села.

...На берегу реки Ус, на галечной отмели, рядом с лодкой сидел немолодой мужчина в кепочке, пиджачке и, покуривая, смотрел на быструю воду. Это был лесник Алексей Васильевич Жугин. Тамара говорила, что сплавляться будем с ним, на лодке, сделанной им самим.

— Тамара Алексеевна, однако, на базу сначала? — спросил Жугин, вставая.

— Да, Васильич.

Жугин поплевал на ладони, дернул шнур с веселым «эхма!», и лодка ринулась на быстрину...

Как только мы причалили к берегу, рыжая лайка, взвизгнув от радости, бросилась к Жугину.

— Соскучилась, Ветка? — Он потрепал собаку по загривку. Тамара сразу же повела меня по тропинке к домикам. За то недолгое время, что мы стояли на базе заповедника, она успела обойти всех, поговорить с рабочими и записать в блокнот предстоящие дела — крышу покрыть шифером, кончить баню, обстругать косяки...

Я ходила вместе с Плищенко из дома в дом, осматривала пустые, гулкие комнаты, в будущем, вероятно, научные кабинеты, и думала о том, что наконец-то начинает осуществляться идея, которую так рьяно защищали многие.

...В течение двенадцати лет сотрудники Красноярского института леса и древесины имени В. Н. Сукачева СОАН СССР вели исследования этих мест, доказывали необходимость создания комплексного заповедника (одним из аргументов было: Красноярский край включает в себя восемь ландшафтных провинций, и каждой нужен был бы заповедник. Существовал же только один — «Столбы»). В 1974 году комплексная экспедиция Главного управления охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР обследовала Западный Саян. Экспедиция прошла, проехала, проплыла более двух с половиной тысяч километров, в ее составе работали охотоведы, биологи, геоботаники, лесоводы... Их выводы совпадали с выводами красноярцев: необходимость создания заповедника диктуется особой ценностью природных комплексов данного региона, их легкой уязвимостью, резкой интенсификацией использования природных ресурсов и развития промышленности на юге Красноярского края. В 1976 году заповедник был создан.

Еще добрых 70—80 километров отделяют нас от заповедных земель. Лодка петляет и несется по бешеной воде — только мелькают каменистые острова, галечные косы, красные яры — скальные щеки, завалы деревьев, наклоненные над водой стволы. Приближаемся к очередному порогу. Лодка идет в лоб отвесной скале, отвернуть нельзя — сядем на камни, но еще минута — и врежемся в скалу. Жугин спокоен, он знает ту единственную секунду, когда надо, приблизившись к скале почти вплотную, резко повернуть, чтобы войти в струю, которая вынесет на стремнину...

В минуту затишья Жугин поворачивается к нам:

— Раньше-то ходили на веслах, на шестах, — говорит он, — так мозоли пластом нарастали, хоть ножом срезай. Сейчас что... Я теперь все придумываю, как лучше мотор на лодку поставить. Лодку хорошо делать из ели или кедра. Сосна, она какая-то жирная, а воду пропускает. Кедр, тот всегда хорош: просушишь, проолифишь, покрасишь — отлично! Наша-то лодка из ели, однако тоже служит исправно. Ель, хоть и постная, воду не пропустит...

Снова течение подхватывает узкое рыбье тело лодки. Жугин замолкает, всматриваясь в приближающийся поворот. На горизонте вырастает синяя, еще далекая гора. Она выше, мощнее других — чувствуется, где-то там Енисей. Река Ус становится шире, ветер гудит, как в трубе. Вот течение огибает длинную высокую полоску земли и выносит нас на холодный серый простор. Сердце сжимается от ощущения своей малости в этом быстром беге холодных волн. Енисей...

На том берегу Енисея, за цепочкой гор, лежит заповедная земля. Мы поплывем туда завтра, а пока причаливаем к правому высокому берегу, неподалеку от устья реки Ус. Здесь, в сосновом бору, стоит домик лесников. Смолисто пахнут свежие бревна, гудят кроны сосен, мягко пружинит под ногами опавшая сухая хвоя...

Не хочется верить, что этот просторный, наполненный вечерними сумерками бор уйдет под воду. Однако Саянское море, которое разольется по Енисею, затопит и этот бор, и часть, хоть и незначительную, земель заповедных. Потому так торопятся работники заповедника: надо успеть провести учет фауны и флоры, чтобы можно было сравнить жизнь этого региона до и после затопления, учесть, какое влияние окажет море.

...Уже горел костер из смолистых щепок, и Жугин чистил рыбу, бросая в ведро распластанных, промытых добела енисейской водой хариусов, когда послышалось над рекой тарахтенье мотора. Тамара сбежала на берег и, увидев приближающуюся моторку, крикнула:

— Витька!

— Никак он, Макашев, — не поднимая головы, сказал Жугин и, хитровато улыбнувшись, посмотрел на Тамару.

Из лодки вылез высокий парень в тельняшке. Он молча закрепил лодку, поздоровался со всеми и только тогда подошел к Тамаре:

— Дома здоровы? — глухо спросил он.

Тамара что-то быстро и весело защебетала, а он молча слушал, посматривая на нее с улыбкой.

Теперь-то я догадалась, почему Тамара не захотела ждать вертолет.

Потом уже Тамара рассказала, что поженились они на Алтае. Виктор тоже работал в заповеднике; хотя у него есть заводская специальность, да и тракторист он неплохой — все тянет его к лесу, к зверью, в горы. Вот и сейчас работает лесником в этом заповеднике, на кордоне у речки Сарлы. Парень выносливый, лазает по горам, как джим — сибирский козерог, высматривает новые лежки и тропы зверей...

Утром облака ходили низко над водой, каменистые с негустой еловой щетиной горы казались совсем серыми, серой была и река. Наши лодки пересекли стремнину, и Тамара сошла на берег, чтобы проверить, хорошо ли стоит щит с большими красными буквами: «Саяно-Шушеиский государственный заповедник».

Теперь наш путь лежал вверх по Енисею, против течения, к южной границе заповедника.

Виктор жмет по прямой — решительно, отчаянно. Тугая, черная, словно литая, вода, глухие водовороты, пенные кружева. Невольно посматриваешь: далеко ли берег? Впрочем, и близкий берег не спасет, случись что. И такой дорогой лесники ходят каждый день...

— Но, но, не балуй! — доносится с лодки Жугина его строгий голос. То ли к лодке обращается он, то ли к реке.

— В Малых Урах остановимся, — напоминает Тамара.

На берегу засветился огонек костра. Из палатки вышла женщина и, стоя у воды, поджидала, пока мы причалим. Это была жена лесника, сам лесник, как оказалось, ушел в обход участка.

Мы пошли с Тамарой вверх по распадку, вдоль шумного притока Енисея Малые Уры. Прыгая по береговым камням, выбрались на широкую поляну. В яркой зелени травы синели колокольчики, белели шапки тысячелистника, желтели пижма и золотой рогоз. Но вот среди травы мелькнул высокий прямой стебель с лилово-бордовым длинным соцветием.

— Это чемерица черная, — сказала Тамара. — Сибирское растение. Чемерица белая довольно распространена, а вот черная — редкость...

Эх, побродить бы по этим горам! Тамара показала бы рододендрон даурский и венерины башмачки, марьин корень, облепиху, жимолость. А если б повезло, то и радиолу розовую — золотой корень, и левзею сафлоровидную — маралий корень... Здесь, в горах Западного Саяна, смешивается, соприкасается флора и фауна Алтая, Монголии, Саян. Поэтому-то столь многообразен и уникален растительный и животный мир здешних мест.

Над поляной стояла тишина. Посвист птиц, близкий шум реки — от этих звуков тишина казалась только глубже, ощутимее. И было отрадно думать, что никто из людей не нарушит ее и ничья рука не посмеет сорвать мерцающую в траве чемерицу...

Все эти реликты и нереликты, все эти цветы и травы будут жить теперь в тишине и покое, охраняемые лесником, который ходит сейчас где-то поблизости, в этих горах.

Между устьями рек Малые и Большие Уры — путь оказался коротким, но трудным. Лодка идет в лоб крутой волне, то зарываясь в нее, то возносясь на гребень. На береговой галечной отмели еще, издали увидели двух молодых ребят. Они машут руками, что-то кричат.

— Это наши работники, Александр и Валерий, — подсказывает мне Тамара.

Едва лодки причалили, как ребята подали Плищенко бумагу — акт на экспедицию, что стояла на заповедной земле. Тамара внимательно прочитала бумагу и, обращаясь к ребятам, сказала:

— Разберемся. А сейчас — плывем на Урбун.

Пока Александр и Валерий собирают и складывают в лодку вещи, я брожу по голубой галечной косе, которую огибает, река Большие Уры. Просвечивают голубые камни на дне, и оттого вода тоже кажется голубой. Голубые отвесные скалы поднимаются над потоком. В глубине распадка — таинственная синева и неумолчный грохот воды. Что-то там, дальше? Лесники рассказывали, что в Саянских горах водятся медведи и маралы, лоси, кабаны, кабарга, росомаха и соболь, барсук и норка. Встречаются и такие редкие животные, как красный волк, сибирский козерог, снежный барс (они занесены в «Красную книгу»), алтайский улар, длиннохвостый хомячок. А птиц — сколько здесь птиц! Свыше 150 видов... Мне, конечно, не увидеть этих обитателей гор и таежных лесов, лишь чувствую, что здесь идет своя, скрытая от моих глаз жизнь.

Когда мы снова шли вверх по

Енисею и горы по берегам становились все выше, а, каменные осыпи спускались с высоты прямо в кипящую водоворотами реку, мне стало казаться, что сама природа позаботилась о сохранности этих земель: горы — крепостная стена, Енисей — мощный ров... Человек как бы завершил замысел природы.

...В устье реки Урбун уже стояла лодка Жугина.

— Кидай чалку! — весело крикнул Жугин Виктору, явно довольный, что обогнал наш «прогресс». Перетащили на берег вещи, и мужчины занялись устройством лагеря. В нескольких километрах выше по течению Енисея кончался заповедник, и эта южная точка должна была со временем превратиться в надежный сторожевой пост. Пока что здесь не было ничего, .кроме шумливой речки, прыгающей по камням.

На сухом высоком берегу расстилалась жаркая степь — камни, покрытые налетом зелено-оранжевых лишайников, низкая колючая трава, желтые мелкие куртинки очитка, шары перекати-поля. Раскрыв серо-красные крылья, тяжело взлетала саранча. Непрерывное жужжание стояло в воздухе, наполненном запахами сухих трав.

Здесь начинались высокогорные степи. Саяны словно демонстрировали разнообразие ландшафтов: снежные пики и голые скалы, альпийские луга и тундра, хвойная тайга, сосновые боры, лесостепные рощи... И все это на вертикали в две с половиной тысячи метров!

...Александр и Валерий стояли на берегу Урбуна и смотрели вслед отплывающим лодкам. Вот сейчас лодки выберутся из устья Урбуна, войдут в Енисей — и они останутся одни на много километров вокруг. Останутся, чтобы сторожить покой этой земли.

У отвесных скал бился высокий вал. Он поднял нас, Виктор успел с силой оттолкнуться от береговых камней, лодку подхватил другой вал, подбросил над водой — падение, глухой удар, снова высокая волна, вал за валом, ухаб за ухабом — но мы уже далеко от каменистого берега, мы уже на стремнине, и течение с силой несет нас вниз по реке. Вдруг мотор взревывает, лодка круто разворачивается. «Что-то случилось», — мелькает мысль, когда я вижу, как Виктор стремительно бросается к люку на носу. В то же мгновение у руля оказывается Тамара. Маневрируя на кромке обшивки, над самыми волнами, Виктор открывает люк, оборачивается к нам и бросает... буханку хлеба! Еще секунда — он снова сидит за рулем, пряча в бороду довольную улыбку, а Тамара ловко орудует ножом — и вот каждый из нас получает кусок черного хлеба и кружку прозрачной енисейской воды.

Недалеко от Усть-Уса налетела низовка — низовой ветер. Струи дождя и ветра секли лицо с такой силой, что трудно было открыть глаза. Виктор изредка оборачивался к нам и, обтерев лицо, весело подмигивал. А Тамара все показывала мне на далекий правый берег, где за косыми струями ливня я должна была непременно разглядеть новенький сруб.

— Это будущий дом метеостанции, — говорила она. — Рядом мы поставим свой пост.

Вдруг издалека донесся голос Жугина:

— Слева улово!

Как в этой круговерти воды и ветра Жугин сумел не потерять нас из виду да еще разглядеть тихий заливчик с корягами — было необъяснимо.

Мы причалили около устья реки Шигнаты. Здесь, как ни странно,

не было ни дождя, ни ветра. Серые влажные сумерки ползли по широкому лугу. Тамара повела меня по тропинке, краем луга; около прошлогоднего стога остановилась и почему-то шепотом сказала: «Смотри!»

...В темной зелени травы желтели цветы. Сначала я увидела три, пять... десять цветов, но потом! Весь луг, до самого леса, светился тусклым золотом... Тонкий аромат сибирских лилий стоял над лугом, уплывал вместе с сумерками к лесу.

Тропинка тоже вела в лес, и я пошла по ней, влекомая каким-то беспокойным любопытством: не когда нахоженная тропинка была сейчас забыта. Куда же ведет она?

Лес становился все глуше, мрачнее, исчезли березы, тропу преграждал бурелом, уже поросший мхом. Тропинка перемахнула через речку (сохранились даже шаткие остатки мостика), взбежала на увал, пересекла луг с высокой некошеной травой — и тут справа от тропы я заметила полуразвалившиеся домишки. Вспомнился рассказ Тамары о стойбищах скотоводов и охотников, которые пришлось переносить на другой берег Енисея в связи с организацией здесь заповедника. Таких поселений, весьма малочисленных, кстати, было немного — это тоже оказалось убедительным аргументом, когда обсуждался проект заповедника, когда взвешивались все «за» и «против».

Уже теперь исследователи могли бы наблюдать, как возвращается к естественной жизни земля — луг, река, лес, которых несколько лет не касалась рука человека. Я же ходила от избушки к избушке, рассматривая приметы прошлой, навсегда ушедшей отсюда жизни: вытертые овечьи и собачьи шкуры, деревянный гребень-чесалку для шерсти, бабки — кости для игры, отполированные многими руками...

Утро выдалось тихое. На синем небе отпечатались темные контуры гор, солнечные блики играли на воде — Енисей первый раз показался спокойным, доброжелательным.

— Пойдем чуток самосплавом? — предложил Виктор.

Как тихо, как неожиданно тихо на воде. Но вот в этой тишине начинаешь различать звуки, которых не слышишь, когда работает мотор, — плеск, шепот, шуршанье, словно песок пересыпается под днищем, быстрый говор воды на перекатах. Лодку разворачивает, крутит, но всё-таки она быстро движется вперед. Заприметишь скалу, глядишь — она уже за спиной, река несет нас, и гору остаются позади, а впереди — новые горы, крутые, высокие, покрытые темным лесом...

Миновали устье речки Сарлы и горную, пахнущую снегом, кипящую от водопадов речку Тепсель. Сколько уже пройдено таких речушек... Они несут в Енисей воду, рожденную в горах, чтобы потом, в Минусинской котловине, где много городов и поселков, ею могли пользоваться и наслаждаться люди. Чистый воздух и чистая вода Енисея, может быть, одно из главных богатств этих земель, и потому Саяны, особенно сейчас, сегодня — в связи с развитием Саянского комплекса — должны были стать охраняемой территорией.

...Скоро Большой порог. Мне кажется, что за тарахтеньем мотора мы не услышим гула порога и река внесет нас прямо в пенную круговерть. Виктор и Тамара внимательно следят за берегом, чтобы не пропустить поворот. Лодка Жугина идет рядом, и это успокаивает. Неожиданно на правом берегу горы раздвинулись, и зеленая терраса открылась взгляду. Широкой и как будто неторопливой была в этом месте и река. Избушка на берегу, сонные собаки, лошади на лугу — я на какой-то миг забыла о пороге. Но именно в эту минуту Жугин крикнул Виктору:

— Причаливай!

Как только выключили моторы, донесся сильный, равномерный гул: Большой порог был совсем рядом.

В избушке жил лесник Юрий Александрович Сухомятов. С ним-то и нужно было познакомиться главному лесничему. Юрий оказался человеком спокойным, немногословным и, кажется, быстро нашел общий язык с Плищенко. Да и по годам они, похоже, ровесники. Тамара обрадовалась, когда узнала, что Юрий знаком с этими местами давно и что сейчас он учится в охотоведческом техникуме.

— Работа нам предстоит нелегкая... — начала разговор Тамара.

Я слушала Плищенко и Сухомятова и думала о том, как меняется ныне характер профессии лесника, работника заповедника. Ведь, пожалуй, мало теперь леснику иметь крепкие ноги и зоркий, наблюдательный глаз. Образование, профессиональная подготовка — как обойтись без них сегодня, когда, например, будут изучаться все те изменения, которые происходят в заповеднике под влиянием хозяйственной деятельности на окружающей его незаповедной территории. Заповедники в скором времени — в какой-то степени, конечно, — будут вынуждены выполнять роль станций надзора за изменением среды, зажигая «красный свет» в случае опасности.

Здесь, у Большого порога, я рассталась с Тамарой, Виктором и Алексеем Васильевичем. Они снова уходили вверх по Енисею, а наш путь лежал вдоль северной границы заповедника.

Впереди нас поджидали пороги Дедушкин и Березовый. В памяти остались ослепительный блеск реки, черная стена гор, жесткая сила воды, под напором которой трещали борта и дно лодки, и энергичное, упрямое выражение на спокойном даже в самые опасные минуты лице Сухомятова.

Последний кордон заповедника — а точнее, первый — на реке Голой. Севернее этой реки лежат уже незаповедные горы, вода, тайга...

Владимир Ноздрин, молодой лесник, встречает нас как добрых друзей. На столе появляются лепешки, испеченные в своей печи, зеленый лук, выращенный в своем огороде, хариус, сырой, чуть присоленный, и кувшин енисейской воды. Но рассиживаться некогда. Сухомятов торопится предупредить лесника лесхоза, который охраняет тайгу уже за чертой заповедника: на его участке пожар. «Дым, как из трубы. Виден с Большого порога, — говорит Юрий. — Так что не обессудь, Володя. Поедем».

И снова стремительный бег на гребне волн, бег среди гор, бег в заходящем солнце и в вечерних сумерках до той самой минуты, пока не уперлись в гигантский «забор» из кранов, перегородивших Енисей. Огни кранов освещали бетонную стену плотины Саяно-Шушенской ГЭС.

С директором заповедника я снова встретилась уже в Шушенском, где размещается центральная усадьба заповедника.

Мы сидели в тесном кабинетике Попадьина, и Виталий Петрович рассказывал, какое со временем построят они в Шушенском административно-лабораторное здание, какой создадут музей природы...

— Все будет со временем, — говорит он. — Сейчас же очень важно развернуть научную работу...

Цель создания нашего комплексного заповедника, — продолжал Попадьин, — вполне определенна: сохранение эталонного участка гор Средней Сибири — типичных ландшафтов, естественной структуры почв, гидрологии, генетического фонда растений и животных, отдельных уникальных образований... Наше положение усложняется образованием нового моря — времени на раскачку нет. Поэтому и стараемся опираться на людей, по-молодому выносливых и знающих.

Мне вспомнились лица Тамары и Виктора, двух парней, оставшихся на реке Урбун, Юры Сухомятова и Володи Ноздрина, Николая Николаевича...

— А Гущин вернулся?

— Нет еще. Затянулось его путешествие. Такая уж работа.

Л. Пешкова, фото В. Орлова, наши спец. корры.

«В движенье обретешь...»

Один известный этнограф, занимающийся исследованием быта современных кочевников, сравнил себя с ботаником, который, изучая последние реликтовые растения, ощущает за спиной жаркое дыхание надвигающегося асфальтового катка.

Когда-то кочевое скотоводство было одним из основных видов хозяйственной деятельности человека. Теперь и географически и этнически границы кочевничества, или, как его принято называть в научной литературе, номадизма, сузились до предела. Причем так, что в чистом, «классическом», виде кочевников практически уже нет. И несмотря на то, что в Африке и Азии еще миллионы людей традиционно называются кочевниками, бурный XX век окончательно изживает номадизм. И процесс этот необратим и закономерен: кочевничество как социально-экономическая категория — вчерашний день истории.

Именно поэтому, если продолжить приведенное сравнение, единственное, что вправе и может сделать современная наука, предвидя и ощущая исчезновение этого «реликтового растения» истории, — собрать как можно больше научных данных о жизни номадов, чтобы сохранить для человечества и накопленные за кочевые тысячелетия их культурные достижения, и их опыт жизни в природе. Ибо мы еще не знаем «границы пользы» этого опыта.

...Не так давно совместили две карты. Историческую карту распространения номадизма и современных регионов, славящихся наиболее высоким процентом... долгожителей. И они совпали по своим основным параметрам..

В первом веке до нашей эры императором Веспасианом была проведена одна из самых ранних, возможно, даже самая первая в цивилизованном мире перепись населения. И перепись эта открыла довольно внушительные контрасты в продолжительности жизни людей, населявших Древний Рим. В историю этот факт попал благодаря упорному и тщательному собиранию различных интересных сведений того времени римским писателем Плинием Старшим. В своей «Естественной истории» он привел данные о долголетии среди жителей предгорной зоны между рекой По и Тоскано-Эмилианскими Апеннинами. Судя по переписным спискам, в недавно завоеванной Римом «восьмой» провинции — Эмилии находились люди, возраст которых составлял 120—130 и даже 150 лет. В каких условиях жили эти «италийские мафусаилы», чем они занимались, Плиний не сообщает. Однако из иных разделов «Естественной истории» и трудов других римских авторов следует, что в период, предшествующий вторжению Рима в северные области Апеннинского полуострова, они населялись кельтскими племенами, основным занятием которых было пастбищное скотоводство.

Перенесемся теперь во времена менее отдаленные. В 1815 году у северо-западного побережья Африки, в районе 22° северной широты потерпело крушение американское двухмачтовое судно «Комерс». Его капитан Джеймс Райли и члены команды сумели с частью груза достичь суши, но вскоре были пленены кочующими бедуинами. В течение двух месяцев на крайне скудном питании, почти без одежды, моряки следовали за караваном своих властителей по просторам Сахары. Лишь удачный случай и обещание выкупа помогли Райли и одному из его спутников обрести свободу. Вернувшись на родину, Райли описал пережитую им одиссею в книге «Злоключения в Африке». Автора «злоключения» особо поразили две вещи: буквально неистощимая физическая активность и необычная выносливость странствующих африканских скотоводов. «Кажется, — писал Райли, — эти люди не только прекрасно противостоят усталости, недомоганиям и болезням, но и живут значительно дольше обычного — некоторые, возможно, до двухсот лет». Подозревая, что такое мнение вызовет у соотечественников недоверие, Райли отметил, что номады северо-западной Африки умеют читать и писать, делают записи о рождении младенцев и хранят их так же бережно, как свою религиозную святыню — Коран.

Примерно в то же время, в начале прошлого века, произошло присоединение южной части Закавказья к России. В связи с появлением новых владений перед русской администрацией возникла важная задача: изучить местное население, его численность, возрастной состав, культуру, обычаи. Статский советник министерства внутренних дел И. Шопен обследовал территорию нынешней Армении и Нахичеванской АССР. В 1852 году, по итогам своей длительной и скрупулезной работы, он опубликовал монографию. В общей массе разнообразных сведений там нашли отражение и материалы о столетних старцах — христианах и мусульманах. В двух обследованных губерниях и одном округе с населением всего 165 тысяч человек число их оказалось неожиданно большим — 120. Причем старейшему из долгожителей было 140 лет. Почти сплошь эти люди были крестьянами. И. Шопен не уточняет, каким именно сельскохозяйственным трудом они занимались. Но из глав его книги мы узнаем, что более половины исследованных им территорий занимали кочевые скотоводы.

По соседству с Арменией расположена Нагорно-Карабахская автономная область. Согласно оценке Всесоюзной переписи населения 1959 года этот район занимает лидирующее положение по долголетию на Кавказе. И вот что любопытно: около века назад, когда современные старейшины Карабаха делали свои первые шаги по земле, там, особенно в горных местностях, процветало сезонно-кочевое пастушество.

Если, следуя из Нагорного Карабаха, пересечь Азербайджан, можно достичь Талышских гор. О массовом долголетии в этом уголке республики, расположенном у советско-иранской границы, центральная печать начала сообщать совсем недавно, два-три года назад. Но вот об экстремальном долголетии в Талыше писалось еще в 50-х годах. Из имен старейших аксакалов-талышинцев первым на страницы газет попало имя 152-летнего Махмуда Эйвазова.

Для тех, кто никогда не был в Талыше и незнаком с его историей, следует отметить, что в царские времена географическая изолированность, отдаленность от промышленных и культурных центров способствовали сохранению здесь традиций глубокой древности. В почти неизменном виде в Талыше сохранялась и основная, принятая здесь ранее форма хозяйственной деятельности людей — отгонное скотоводство.

Следуя интересующему нас маршруту, перенесемся в живописный уголок Западной Сибири — Алтайские горы. Горный Алтай долгое время находился в тени славы кавказского долголетия. Но известность в конце концов не обошла и его: на геронтологической карте мира он был отмечен как один из выдающихся «эпицентров» долголетия. В 1963 году этот район обследовала научная экспедиция под руководством сотрудника Института цитологии и генетики Сибирского отделения АН СССР Г. Д. Бердышева. Среди данных экспедиции два факта особенно заинтриговывают: основная масса алтайских долгожителей состоит из бывших пастухов и охотников; среди нерусского населения число столетних старцев примерно в три раза выше. На первый взгляд эти сведения «посторонние» для данной темы. Но стоит обратиться к этнографической литературе, как вырисовываются любопытные и немаловажные подробности. Горный Алтай исстари был местом обитания кочевых скотоводческих племен. Другой экономический уклад был принят у русских поселенцев. Обосновавшиеся в этих местах в XVII веке, они добывали средства к жизни земледелием и домашним скотоводством. Кочевничество было для них в диковинку, и, сознавая себя представителями более высокой культуры, они не только не заимствовали основных привычек аборигенов, но, наоборот, способствовали переходу их к оседлому существованию.

А теперь перенесемся на Крайний Север. В ходе Всесоюзной переписи населения 1959 года для науки открылся совершенно удивительный факт, связанный с Якутской АССР. По числу долгожителей она намного опередила большинство районов страны и уступила первое место лишь Кавказу. Странным показался этот факт ученым. Ведь до сих пор остается неясным, почему на неприветливой сибирской равнине, где лето короткое, зима необычайно суровая и питание достается с трудом, биологическая жизнь человека расцвела таким вот необыкновенным, поразительным образом. Природа словно улыбнулась над замечанием, некогда сделанным одним крупным географом: «Нигде во всем мире климат не действует так враждебно, как в Сибири, на растительную и животную жизнь... Из всей же Сибири наиболее суровым климатом обладает Якутская область...»

Но вот что характерно — как выяснили еще первые этнографы, изучавшие быт народов Севера, якуты были типичными кочевниками — не имели постоянного места жительства, не знали земледелия и занимались исключительно оленеводством, Охотой, рыбной ловлей.

Якутией мы и заканчиваем описание «карты долголетия» нашей страны. И в этой самой восточной точке нашего маршрута мы должны остановиться и задуматься: а где еще за границами территории Советского Союза долгожительство не является редкостью и выражено примерно так же, как на Кавказе, Алтае и в Якутии?

Статистика населения, кстати, еще не везде в мире поднятая на должную высоту, регистрирует пока лишь две страны: Народную Республику Болгарию и Социалистическую Федеративную Республику Югославию.

О долголетии в Болгарии еще в начале века писал И. И. Мечников. В 20-х годах нашего века профессор Д. Мишайков попытался выяснить, в какой мере продолжительность жизни болгар зависит от сферы производственной деятельности. И установил — среди пастухов столетних старцев примерно в десять раз больше, чем в других категориях работающих, не исключая и крестьян-земледельцев.

В 1965 году софийским Центром по геронтологии проводилась проверка данных Всеболгарской переписи населения о числе лиц в возрасте 100 лет и старше. После внесения некоторых коррективов было обнаружено, что показатели долголетия в Родопских горах намного выше, чем где бы то ни было в стране. Как увязать между собой эти сведения, опубликованные с большим разрывом во времени? И существуют ли характерные особенности в жизни болгарских долгожителей? Призванные «на выручку» история и этнография, с учетом данных советских исследователей, несколько проясняют картину с болгарскими долгожителями. Родопы — единственный в Болгарии район, который вплоть до начала XX века был местом традиционного кочевого скотоводства. Нечто подобное, только со своей исторической спецификой, наблюдается и в другой стране Балканского полуострова, Югославии.

Итак, подытоживая результаты статистики долголетия, можно сказать — кочевничество и долгожительство оказались каким-то образом взаимосвязаны. А когда наука сталкивается с проблемой, «заполненной» далеко отстоящими друг от друга явлениями, исследователи в первую очередь пытаются выявить то общее, что свойственно этим явлениям.

Какие же общие факторы характерны для жизни скотоводов Алтая и номадов Сахары, оленеводов Якутии и пастухов Кавказа и Балкан? Говоря научными терминами, отсутствие психоэмоциональных перегрузок, практически постоянное пребывание на свежем воздухе, неизнурительный ритм труда. Но ведь не только номады, а вообще все сельскохозяйственное население далекого и недалекого прошлого жило в таких же условиях. И все же, если попытаться найти тайну долгожительства в особенностях экологического содружества скотовода-кочевника с природой, то можно выделить искомый общий фактор. Этот фактор — пища.

Чем же пища кочевника отличается от «меню» оседлого крестьянина? «Классическому» номаду растительную еду «поставляет» дикая флора, а основное его блюдо — богатая белками животная пища, чаще всего только молочная, иногда молочно-мясная. Причем, и это, пожалуй, главное, технологически культура такого номада сохраняется с незапамятных времен.

Кочевые группы сохранили поэтому древние традиции потребления и приготовления пищи, которые совсем или почти уже давно не встречаются в других сообществах: сырое или полусырое мясо с кровью; овощи и зерна злаков, подвергнутые лишь минимальной обработке; технология сохранения пищи впрок тоже естественная — высушивание на солнце, сбраживание, замораживание.

Возможно, что такого рода натурализованное «материальное снабжение» более отвечает биологической организации человека: ведь на протяжении сотен тысяч лет она формировалась именно на натуральном «строительном сырье».

Конечно, прямая взаимосвязь «пища — долголетие» пока гипотетична. Да и вообще, вряд ли возможно каким-либо одним фактором пытаться объяснить такое сложнейшее явление, как долгожительство. Поэтому в особенностях питания сторонники этой гипотезы видят не исчерпывающее объяснение проблемы, но лишь некий «центр тяжести» ее. Хотя бы потому, что сама по себе пища кочевника неотделима от всего его образа жизни.

И здесь обращает на себя внимание следующее.

На основании сообщений, переданных центральными информационными органами разных стран, составлена таблица с именами самых старых представителей мировой «долгожительской элиты». Таблица позволяет сделать два очень важных вывода. Первый подтверждает вышесказанное прямо: рекордсмены долголетия, о профессии которых есть сведения (таковых большинство), как правило, кочующие пастухи или охотники. О других можно сказать, что они, по крайней мере, проживали в странах, сохранивших остатки традиционной кочевнической культуры (Иордания, Ирак, Алжир, Кения). А вот второе на первый взгляд неожиданно: супердолгожителями значительно чаще становятся мужчины. В первой четверти прошлого столетия немецкий исследователь Каспер собрал 88 заметок об умерших в возрасте свыше 100 лет. Женщины доминировали в возрастной группе свыше 120 лет, а затем, после 130 лет, мужчины. По данным И. Шопена, в сороковых годах прошлого столетия в центральной части южного Закавказья проживало 15 человек в возрасте от 110 до 140 лет, среди них 14 мужчин и только одна женщина. В Абхазии в 20-х годах нашего века все верхние ступеньки возрастной лестницы также занимали мужчины.

Как же объяснить столь загадочное преимущество мужчин? Ведь почти во всех странах женщины в среднем живут дольше.

Здесь возможно такое объяснение. Внутри номадческих общин всегда существовало некоторое разграничение хозяйственных функций. Оно влияло на особенности быта членов коллектива, в частности на питание. Разделение труда становится более отчетливым при переходе от кочевой к полукочевой жизни. На этом историческом этапе в социально-хозяйственной структуре кочевников выделилась небольшая, но заметно независимая прослойка профессиональных пастухов, которым соплеменники доверяли часть своего скота для длительных выпасов вдали от стойбища или деревни. И конечно же, «меню» таких пастухов было максимально схоже с пищей «классических» кочевников.

Мне довелось побывать и в Мильской степи, и в Талышских горах, на родине кавказских долгожителей Ш. Гасанова, М. Эйвазова, Ш. Мислимова, М. Агаева. Всю свою жизнь эти люди отдали пастушескому труду. Лето проводили со скотом на высокогорных пастбищах, а зиму в лесах, в средней полосе гор или на равнине. Находясь вдалеке от дома, они готовили свою пищу не совсем так, как их оседлые собратья. Например, почти не применяли огонь в «молочной кулинарии».

«Причину долголетия следует скорее искать в образе жизни населения». Эти слова были сказаны великим физиологом И. И. Мечниковым, основателем геронтологии. Конечно, ни о каком возврате к «пасторальному» образу жизни речи быть не может: ход исторического прогресса неумолим в своей закономерности. Но открыть секрет человеческого долголетия, с тем чтобы вновь «привить» его древу жизни человечества, — одна из важнейших задач современной, науки.

И кто знает, может быть, именно об этом секрете говорит афганская народная мудрость: «В движенье обретешь бессмертие».

И. Архипов

Розы для Зухры

Весенней прохладой тянет с хребта Большой Балхан. Утренний воздух свеж и прозрачен. Время свадеб подходит, время шумных праздников.

Издавна повелось, что туркменка-невеста, заботясь об уюте семьи, ткет ковер для будущего дома. Обычай этот появился еще среди огузов, предков современных туркмен. Домом в те далекие времена служила кочевникам юрта. И кто бы усомнился, что лучшее украшение для войлочного жилища — ковер? Не маленький намазлык, который расстилали на земле перед молитвой, и не пестрый энси, которым завешивали вход в юрту. Нет, больше всего ценился красочный, добротный килим, гордость семьи.

Xалычылары — ковровщицы—из поколения в поколение передавали свои секреты. Собственно говоря, их было не так уж много: техника ткачества оставалась примитивной, красили шерсть натуральными красками, полученными из местных растений. Предгорная степь разнообразием трав не балует, а красящих растений и того меньше. Их ковровщицы знали наперечет: корни кермека, кожура граната и цветок софоры давали желтую краску (впрочем, редко употреблявшуюся), зеленая кожица грецкого ореха — коричневую, ягоды крушины — зеленую, листья ревеня и спорыша — синюю. А основную для туркменских ковров красную краску получали из корней марены, широко распространенного травянистого растения со скромными желтоватыми цветками.

Секрет хранился разве что в рисунке, в орнаменте ковра. У каждого племени был свой узор: у пендинских сарыков и у ахальских текинцев, у эрсаринцев и у йомутов. Но каждый род племени, каждая семья вносили свое, неповторимое в устоявшийся стандарт.

С течением времени изменились уклад жизни, привычки и вкусы. Все чаще люди идут в магазин за фабричным товаром. И все-таки домашнее ковроткачество не исчезает. Почему? Причин немало. Вот, например, одна из них. Разве далекая мастерица, пусть очень искусная, отдаст свою душу в незнакомый дом? Чужое тепло не согреет. Чужое старание меньше обрадует. И сравнится ли холодный блеск анилиновых фабричных красок с приглушенной гаммой натуральных красителей, где в каждом оттенке хранится жар палящего южного солнца, слышится шорох степных трав под ленивыми порывами знойного ветра, чувствуется тонкий аромат цветущей степи....

Может быть, где-то живут люди, предпочитающие покупку собственным изделиям, но здесь, у подножия Балхана, таких людей нет. В этом твердо уверена Агагуль, познавшая еще маленькой девочкой азы ковроткачества. В этом уверены и дочери ее. Дважды шумный свадебный пир будил сонную тишину двора. Двух дочерей отдала замуж Агагуль, и обе унесли приданое в свой новый дом — узорчатые мягкие ковры. Сейчас пришел черед младшей дочери, Зухры. Праздник готовить пока рановато, а вот килим — самое время.

И занялась работа. Старшие сестры, оставив свои домашние заботы, пришли помогать Зухре. Да недостаточно оказалось их рук. Нелегкое это дело — справить за три месяца ковер площадью около пятнадцати квадратных метров. Шутка ли? Три с половиной миллиона узлов! Пришлось к соседкам за помощью пойти. Уговор был немногословен. Здесь привыкли к подобным просьбам. Срядились: молоденькая Набат станет по-соседски помогать дочерям Агагуль.

Шерсть, как полагается, готовили заранее: и с весенней стрижки собственных овец собирали, и на базаре подкупали. Загодя красили нитки в радостные, праздничные тона. Откуда у йомутских женщин, да и у всех туркменок, эта любовь к яркости? Возможно, когда-то в древности старая огузка, отдавая дочь в чужую семью, вздумала выткать в приданое сверкающий яркими цветами ковер, чтобы не так грустила дочка в незнакомой юрте, чтобы светлые краски немного скрашивали безрадостную жизнь молодой женщины. Так ли было? Кто теперь скажет...

Да об этом и не думает Агагуль, сооружая раму примитивного ткацкого станка. Раньше две пары вбитых в землю кольев определяли размеры ковра.

А между кольями закрепляли два бруса, на которые и натягивали нитяную основу. Теперь колья можно не вбивать: вместо них рачительные хозяйки подбирают полые металлические трубы, отслужившие свой век на буровых и в изобилии попадающиеся в окрестных степях. Ну а все прочее словно прабабкино осталось: рогулька с петлями, служащая для перестановки ниток, массивный гребень для пробивания утка (Уток — так называют поперечные нити ткани, параллельными рядами пересекающиеся с основой — продольными нитями.) , специальный нож для подрезания ворса...

Традиционные узоры туркменских ковров геометричны. Чаще всего центральное поле заполняют расположенные в шахматном порядке светлые и темные ромбы или восьмиугольники. Для йомутских ковров характерны неровные зубчатые очертания этих фигур, словно перебирает ножками хищная фаланга или щупальца фантастического животного шевелятся на стене. В центре такого крючковатого ромба нередко помещают контрастирующий с окружающими нитями узор — голь, отголосок домусульманских верований в священных животных, родовых тотемов.

...Ткут узор дочери Агагуль. То темно-вишневые с белым, то алые ромбы вырастают на сочном бруснично-фиолетовом фоне. То здесь, то там к ним добавляются нити глубокого синего цвета. Этот оттенок не встречается у других туркменских племен. Только йомуты, самая западная ветвь народа, так обильно пользуются синью. Кто знает, не соседство ли Каспия внесло эту краску в палитру йомутских ковров?.. Девушки сидят на корточках, наклонившись вперед. Пальцы сосредоточенно перебирают нитки, сплетают их в красивый узор. Время от времени нож тяжело обрубает шерстяную радугу...

По утрам на веранду, где расположились ковровщицы, заглядывает, словно придирчивый учетчик, солнце. Искристыми огнями вспыхивают тогда сказочные насекомые. Луч света будто пробуждает их ото сна. А потом, удовлетворившись увиденным, солнечный зайчик пробегает по ловким женским рукам, лицам девушек. Бурой приглушенной кистью красит осень склоны Балхана, а у подножия пологих безлесных гор распускаются созвездия йомутских ромбов, внутри которых пышным хитросплетением шерстяных нитей проявляется центральный рисунок — цветок голь. Кажется, что розы счастья распускаются на этом ковре для юной Зухры.

Анатолий Москвин

Человек каменного века на Шпицбергене?

От Шпицбергена до Северного полюса лишь немногим более тысячи километров. Половина архипелага даже летом закована в лед. Еще в XVII веке преступники, приговоренные к смерти, отказывались в обмен на помилование провести здесь даже одну зимовку. А шестилетнее пребывание русских поморов на Шпицбергене в XVIII веке воспринималось как подвиг: рассказ об этом был записан французским академиком Леруа и переведен на многие языки. И сегодня здесь нет постоянного населения.

Когда же первый человек ступил на острова Шпицбергена? Еще недавно ответ на этот вопрос был таков: в 1596 году этот архипелаг открыл выдающийся путешественник Биллем Баренц, хотя, как выяснилось позднее, русские поморы бывали в этих краях и раньше. Однако никто не осмеливался предположить, что на Шпицбергене жил человек... более ста веков назад!

Сейчас же это рабочая гипотеза. И у истоков этой гипотезы лежала сенсационная находка советского геолога.

Кандидат геолого-минералогических наук М. Соловьева: Это было 14 августа 1966 года. Наш небольшой геологический отряд Шпицбергенской экспедиции (кроме меня, Тихон Васильевич Далматов и Анна Панфилова) работал у поселка Ню-Олесун. Маршрут пролегал на гору Шетелиг. Мои товарищи шли поверху, а я по самому обрыву, и вот примерно посредине склона, на небольшом плоском камне я увидела... наскальное изображение. Будь это где-нибудь на юге, на Кавказе или в Средней Азии, я бы вряд ли надолго задержалась у петроглифа — там их немало. Но Север всегда был мало населен. Следов же доисторического человека на полярных островах никто никогда не находил. А этот грубый рисунок был явно высечен рукой древнего человека.

Работу свою мы, конечно, приостановили и стали внимательно разглядывать петроглиф. Это был небольшой, размером 22X10 сантиметров, контур кита. Древний художник даже изобразил водяной столб, выпускаемый животным во время дыхания. На плоскости, где просматривалось изображение, был еще фрагмент какой-то фигуры. Неужели здесь, почти у полюса, существовала целая наскальная «картинная галерея».

Мы поднялись по склону, осторожно вскрыли дерн и были вознаграждены: нашли угольки и плохо обработанные кремни, остроугольные, со сглаженными краями, — следы стоянки древнего человека.

В тот год мы больше ничего сделать не успели. Кончился срок командировки, и мы уехали в Москву. Я привезла с собой лишь фотографию петроглифа. Всю зиму беспокоилась, найду ли «свой» камень на будущий год... Волнения оказались ненапрасными: ледник за это время продолжил свою разрушительную работу, и когда мы вновь прибыли на Шпицберген, то с трудом отыскали камень с изображением кита. Бесценную находку надо было спасать. Мы аккуратно отделили каменную плоскость с петроглифом от монолита, погрузили его на шлюпку и отправили в поселок Баренцбург, в музей. А точную копию петроглифа увезли в Москву.

Начались исследования, столь тщательные и длительные, что научная публикация о находках в Ню-Олесуне, самой северной в мире — да еще островной — стоянке древнего человека, появилась только десять лет спустя. Утверждению нашего открытия способствовало открытие, сделанное в тех же местах три года спустя западногерманскими археологами Хансеном и Лирлем, следов стоянки человека, жившего четыре тысячи лет до нашей эры.

Как же попал наш далекий доисторический предок на затерянный среди воды и льдов полярный архипелаг? Как выжил там, в стуже полярной ночи, всего лишь в тысяче километров от полюса? И не просто выжил, но еще, как видим, творил, занимаясь «искусством для искусства», потому что киты, которых было тогда немало в прибрежных водах Шпицбергена, никак не могли быть предметом охоты человека, вооруженного лишь примитивными кремневыми орудиями. Ответить на эти вопросы непросто, но уйти от них нельзя.

Я придерживаюсь гипотезы великого полярного исследователя Фритьофа Нансена, который писал в начале XX века, что «дно Баренцева моря, до самого Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа на севере, можно считать частью Европейского материка. Когда-то оно было равниной, составлявшей одно целое с сушей...». Новейшие геологические исследования дна моря, а также берегов Скандинавии и Шпицбергена в общих чертах эту гипотезу подтверждают. А если существовал бы сухопутный мост на Шпицберген, то по нему, возможно, теснимый с юга более удачливыми, сильными соседями, древний человек вполне мог добраться до Шпицбергена.

Но как он там выжил? Вряд ли это можно объяснить только тем, что в те времена климат Шпицбергена был более мягким — возможно, он не так уж и отличался от нынешнего. Дело, видимо, в другом.

Пришел древний человек в богатые птицей и зверем прибрежные края, омываемые Гольфстримом. Собиратель и охотник, он вполне мог запастись дичью на долгую полярную ночь, которую под защитой костров проводил в пещерах. Естественных врагов — крупных зверей — на Шпицбергене не было и нет. А от цинги нашего предка спасала свежая кровь убитых животных.

Можно снова спросить себя: но почему художник высек именно кита — ведь древние изображения морских животных относятся к числу редчайших? Рисовал бы морских птиц, к примеру. Видимо, первобытный художник был менее «утилитарным» (в нашем понимании) человеком, чем мы его представляем. Советский археолог А. А. Формозов (который, кстати, знакомился с нашей находкой), анализируя сюжеты художников палеолита и неолита, справедливо заключал, что «искусство каменного века не откликнулось на целый ряд практических запросов той эпохи, вдохновляясь подчас сугубо «бесполезными» темами».

Находка палеолитической стоянки на, приполярном острове заставляет по-новому взглянуть на наших далеких предков, на их умение заселять самые неприступные, далекие края.

Кандидат исторических наук В. Старков: Мария Николаевна открыла петроглиф на 78°55" северной широты, на севере полярного архипелага. Три года спустя, в 1969 году, западногерманские археологи Хансен и Лирль раскопали там же, но южнее Ню-Олесуна, другую стоянку древнего человека. Открытия эти представляют большой интерес, так как севернее 60—65° северной широты известны лишь единичные находки стоянок палеолитического и неолитического человека. К тому же все они расположены на материке.

Главный вывод, который следует из открытий Соловьевой, Хансена и Лирля: за много тысяч лет до наших дней человек жил на Шпицбергене. Все остальные выводы пока гипотетичны.

Начнем с датировки. Когда жил художник из Ню-Олесуна? Ответить на этот вопрос точно пока нельзя. Соловьева обнаружила на месте стоянки угольки от костра и слабо обработанные кремни. Но датировка их современными методами проведена не была. Правда, такую работу провели Хансен и Лирль, но, разумеется, в отношении своих находок — у них получилось 4 тысячи лет до нашей эры. Можно ли эту цифру отнести к находкам Соловьевой только потому, что оба открытия сделаны недалеко друг от друга? Разумеется, нет. А может быть, ню-олесунский художник жил за несколько тысячелетий до человека, стоянку которого раскопали Хансен и Лирль. Обнаруженный петроглиф дает право и на такое предположение. Но, повторяю, пока только предположение.

Изображение морского животного, а тем более кита, — очень редкий сюжет. Соловьева, отмечая его своеобразие и оригинальность исполнения, предлагает открытую культуру называть «ню-олесунской». Мне же хочется нащупать связи этой культуры с теми, что известны на материке. Больше всего сходства у них с так называемой «комса-культурой», открытой не так давно на севере Скандинавии археологом Кнутом Однером. Не оттуда ли «пошел есть» и ню-олесунский художник, и человек Хансена и Лирля?

Обратимся и к важнейшему вопросу: откуда человек пришел на Шпицберген? Хансен и Лирль считают, что «их» человек появлялся на архипелаге, который уже не был связан с материком, только на время охоты.

Мне кажется, что это не так. Зачем древнему человеку было забираться на Шпицберген, да и то только на лето, если на материковом побережье и так были отличные места для охоты? Неужели, как полагают оба археолога, он совершал труднейшее и для наших дней путешествие (а средств для передвижения по ледовитому морю у него, по-видимому, не было) по плавающим льдам, чтобы добраться до Шпицбергена? Участники экспедиции Нобиле не сумели пройти десятки километров по льдинам, отделявшим их от Кингсбея. Или же следует предположить, что человек шел по льдинам зимой, в полярной ночи? Но это уже совершенно невероятно.

Мне кажется, все было иначе: когда еще, как предполагают, Шпицберген был частью материка, человек «комса-культуры» добрался посуху до полярного архипелага и, попав в богатые зверем и рыбой места, там обосновался. Но в таком случае это могло произойти не позже чем 7—10 тысяч лет до нашей эры! И кроме того, видимо, миграцию совершило племя, а то и несколько племен — маленькая группа вскоре бы выродилась. А сходство культур, открытых Соловьевой, Хансеном и Лирлем, заставляет предполагать — человек жил на Шпицбергене несколько тысяч лет!

Однако, после того как Шпицберген стал архипелагом, эти племена потеряли связь с остальным человечеством. Изоляция не способствовала развитию их культуры, и не исключено, что со временем, быть может, из-за похолодания, древние люди в этом полярном краю вымерли.

Конечно, пока это, как говорится, рабочая гипотеза: у нас мало данных. Шпицберген для археолога — целина, по которой проведена пока только первая борозда. Но Институт археологии АН СССР провел в этом году первую из экспедиций на Шпицберген, которые могут со временем стать ежегодными. Ее задача — поиск и исследование памятников и каменного века, и эпохи средневековья.

Публикацию подготовил А. Самойлов

Габриель Веральди. Акция в Страсбурге

В следующую субботу, в полдень...

— Что это за несостоявшийся жених?

— Просто парень ее возраста.— Шовель вдруг почувствовал, как ему неприятно говорить это. — Хозяин пивной, торговля идет бойко. Живет с родителями в предместье. Зибель сегодня днем возил меня разведать местность. — Шовель нарисовал в блокноте треугольник, обращенный на северо-восток. — Вот шоссе на Мольсгейм. Наверху шоссе Шарль—Пайо. На этой стороне двенадцать вилл. «Светелка» — седьмая по счету. Дальше идет лесок, который огибает дорога. Место довольно пустынное.

Он перелистнул блокнот и начал новый рисунок.

— Вилла в пятнадцати метрах от шоссе, перед ней садик, позади огород. Банальный дом. Родители спят на втором этаже; Мартин занимает правую комнату по фасаду. Да, еще есть собака, старая эльзасская овчарка. Вход на кухню с задней стороны, думаю, проникнуть оттуда в дом не составит труда.

— Хорошо. У вас есть свитер и темный шейный платок?

— Нет.

— Купите. И заодно две пары тапочек. Да, еще: Левен хранит пистолет в конторе?

— МАБ-6,35 военного образца.

— Передайте это Фрошу своим кодом.

Шовель вернулся через полчаса. По пути он заехал в продуктовую лавку — Ромоло очень быстро опустошал холодильник. Норкотта не было. Оно и к лучшему. Рухнув в кресло, Шовель налил себе виски и стал с удовольствием думать о Микки. Воспоминания были совсем свежие, но все случившееся уже представлялось нереальным. По опыту предыдущих связей он знал, что должен пройти какой-то срок, прежде чем сможет глядеть на все это со стороны. Пока же он был слишком увлечен. Что Микки делает сейчас? А может... От сознания собственной беспомощности он задрожал, руки стали мокрыми.

Норкотт вернулся и прошел прямо на кухню. Шовель поставил стакан и последовал за ним. Норкотт вытащил из потайного отделения своего чемодана плоскую коробку.

— Выслушайте диспозицию. Вы посетите виллу на шоссе, а если понадобится, и пивную Груффе. Надо обязательно найти оригинал левеновского письма. Учтите, что поиски в обитаемом доме ведутся по совершенно иным правилам, чем в пустой конторе. А это снаряжение, которое мы используем в дальнейшем.

Норкотт выложил на стол трубку длиной сантиметров тридцать, похожую на велосипедный насос, пневматический пистолет, коробочку с патронами 9-го калибра, пластиковый мешочек с оперенными стрелами, металлический цилиндр с распылителем, два маленьких транзистора 10X2 сантиметра с надписью «Стандартное переговорное устройство» и четыре тюбика, похожих на упаковки губной помады с клеймом «Томми. Сделано в Японии».

— Пневматический пистолет стреляет стрелками с ядом — идеальная вещь для нейтрализации собак. Не уколитесь, синтетическое кураре — вещь нешуточная. Опять же для собаки «тигриный помет» в герметичной упаковке. Понюхав его, животное впадает в прострацию. Этот аэрозоль — последнее изобретение американцев, полиция применяет его для разгона уличных демонстраций. Усыпляет при разбрызгивании в лицо. Осторожней, не нажмите случайно на распылитель — Ромоло придется туго, если вы заснете на ходу.

— А что за вещество?

— Фенилхлорметилцетон. Вы химик-любитель?

— Нет.

— Большое упущение. Теперь переговорное устройство. Им можно пользоваться только при крайней необходимости. Пеленгация коротковолновых передач во Франции, ведется довольно эффективно. Послание рискует попасть на стол уполномоченному контрразведки по Страсбургу и вызвать любопытство. Зато эти миниатюрные сигнализаторы позволят нам синхронизировать действия.

Он указал на «губную помаду».

— Зибель, скажем, стережет площадь Брой и, пока Левей сидит в конторе, держит включенным приемник в своей машине. А вы, находясь в нескольких километрах, слушаете программу. Черт! Забыл наушники. Придется съездить завтра в Швейцарию.

— Но завтра же воскресенье.

— Я знаю радиомагазин, который открыт по воскресеньям.

— Статья 179 швейцарского уголовного кодекса: вторжение в частную жизнь.

— Вы изучали швейцарское право?

— Не специально. Я ознакомился с законодательством соседних стран, касающимся шпионажа. Профессиональный интерес.

Норкотт одобрительно кивнул:

— ЭНА прививает добросовестность, редкое качество по нынешним временам. В дальнейшем полезно помнить, что Швейцария запрещает применение электронных подслушивающих устройств на своей территории. А их продажа на экспорт не только разрешена, но и поощряется.

— Тонкая деталь!

— Дорогой мой, маленькая страна с четырьмя языками, окруженная постоянно воюющими государствами, должна пускаться на все ухищрения, чтобы выжить. Швейцария — чемпион по классу выживания... Итак, Зибель настроил свой приемник на программу станции Пари-Интер. Для вас это означает, что Левен находится в конторе. Иными словами, без алиби. Служба прослушивания эфира не обратит внимания на передачу официальной радиостанции.

— Н-да, недаром именно англичанин написал книгу под названием «Об убийстве как об одном из изящных искусств», — с восхищением сказал Шовель.

— Но это ваш Наполеон заметил: «В любви и на войне все дозволено». Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда уберите снаряжение в тайник.

— Но мне очень хочется посмотреть вашу снасть. — Шовель осторожно отвинтил тюбик с «тигриным пометом» и понюхал. — Впечатляет. Но, честно сказать, и огорчает тоже. Я думал, настоящее дело непохоже на кино. Выходит, я ошибался...

— Дорогой Ален. Я ведь не привез стреляющих авторучек из амуниции Джеймса Бонда. Все это коммерческая продукция, чуть-чуть приспособленная для удобства пользования. Любой человек может довести радиус действия этих «томми» до восьми километров, достаточно вмонтировать туда тонкие кристаллы и мощные микробатарейки.

— Вы инженер?

— Ничего похожего. Я просто секретный агент, желающий выжить. — Он улыбнулся. — Но война вытащила меня из Оксфорда, я собирался стать археологом.

Ромоло одну за другой без шелеста отодвигал ветви бирючины. Присев на корточки в сырой траве, Шовель дышал сквозь колпак. Ночная щетина цеплялась за тонкую материю. Скрытое лицо создавало иллюзию безопасности.

Стоп. Ромоло перевалил через ограду и знаком позвал Шовеля. Луна едва проглядывала сквозь клубы облаков. Дом приближался у пока еще бесформенной белесой массой. Шовель наткнулся на руку итальянца. Стоп.

Дверь на кухню открыта. Шовель присел на пороге и сменил мокрые тапочки на сухие, лежавшие, за пазухой. Лучик Ромоло высветил линолеум, он пах энкаустикой. Пауза. Темнота. Время тянулось бесконечно, пока глаза не начали различать предметы. Ага, вот дверь в комнату. Спокойно. Дверь подалась без скрипа.

В комнате Мартина было прохладно. Напротив открытого окна стояла кровать, на подушке отчетливо темнела голова. Шовель сделал шаг, еще шаг, вынул из кармана цилиндр, вытянул руку и утопил кнопку. Легкое шипение. Два-три вздоха спящего человека. Шовель затаил дыхание. Все.

Быстро подойдя к окну, он прочистил легкие. Уличный фонарь отбрасывал во дворе длинные тени голых деревьев.

Ромоло обвел фонариком предметы в комнате. Стол с выдвижными ящиками. Все три забиты обрывками проволоки и деталями радиоприемников — остатки детских увлечений. На ночном столике фотоснимок девушки, раскрашенный в художественном ателье провинциального фотографа. В массивном платяном шкафу аккуратно сложено белье. Ага, внизу ящик с бумагами. Накладные, рекламные проспекты, конверты...

Вот! Адрес Мартина Груффе отпечатан на машинке, а внутри письмо Левена, фотографии обнаженной Лилианы. Он торопливо сунул его в карман, и тут же сердце отчаянно забилось — наверху раздался скрип. В луче появилась рука Ромоло, делающая успокаивающий жест, потом свет погас. Шовель почувствовал, как противная изжога поднимается по пищеводу к горлу. Теперь уже ничего нельзя поделать, как в самолете, у которого отказал мотор... Ромоло потянул его за дверь.

Прильнув ухом, Шовель уловил шаркающие шаги, потом звон стакана и шум воды из крана. Шаги приблизились, дверь приоткрылась. Из груди рвалось: нет, нет, нет!

— Явился, полуночник, — пробормотал голос совсем рядом, за тонкими досками двери.

Шаги удалились. Шовеля охватила, неудержимая зевота. Он сунул руку под колпак и прикрыл рот. Ромоло успокаивающе сжал ему локоть.

Путь назад был проделан с прежней осторожностью. Но только перевалив через ограду, Шовель сумел перевести дух. Все в порядке. Не надо обшаривать таверну. Дело сделано. Сделано? Но это ведь только начало. Что прикажет дальше Норкотт?

Впрочем, его это занимало меньше, чем мысли о Микки. В этот час она объясняется с хозяйкой. А потом? Вернется на мансарду и поставит квинтет Дворжака?

Шовель машинально переложил письмо в руку Ромоло. Тот осторожно потянул его за колпак. Вот дьявольщина! Он и забыл о нем...

Англичанин сложил туринскую «Стампу» и побарабанил пальцами по столу. Рассказ Шовеля, похоже, удовлетворил его.

— Так. Когда обычно возвращается Мартин Груффе?

— Около десяти. Четыре раза в неделю он встает на рассвете и ездит за провизией на рынок.

— Прекрасно. Пока вы ходили в универмаг, я позвонил Фрошу и попросил прислать нам профессионального убийцу с фигурой, похожей на левеновскую. Вы проконтролируете завтра его прибытие, поезд тринадцать тридцать из Киля. На нем будет темно-зеленый плащ; он оставит коричневый чемодан в камере [?] хранения и остановится в отеле «Бристоль» — скромное заведение на вокзальной площади. В семнадцать часов у него контакт с вами в ботаническом саду возле обсерватории. Ваш пароль: «Французская логика...» Отзыв: «...только не сегодня».

— Весьма остроумно!

— Извините. Мне это пришло совершенно случайно.

— И вы так легко нашли копию Левена?

— Конечно, это не двойник, но сходство в фигуре есть. Он должен застрелить Мартина Груффе, пока Левей сидит у себя в конторе. Затем разбросает бумаги, изобразив поспешные поиски, подбросит на видном месте письмо и уедет на «рено-8» с левеновским номером. На нем будет пальто и шляпа, в которых Левен фигурирует на одном из ваших снимков. Завтра уточним все детали акции... Вы хотите что-то возразить?

— Убить Мартина Груффе...

— Но нам же требуется уголовное дело, не так ли?

— Да, но... он совершенно ни при чем. Это чудовищно!

— Ален, — мягко, как втолковывают ребенку, начал англичанин, — нам нужен труп. Вы отказались от Лилианы. Альтернатива — этот парень. Он имел дело с Левеном. Легко доступен. Не замешан в политике. Идеальная жертва.

Шовель вспомнил парня в красной рубахе, ловко подставляющего кружки под пенную струю.

— Вас что-то смущает?

— Все. Нелепость и безжалостность ситуации. Абсурд!

— Жестокость и абсурдность бытия... Взгляните на дело трезво, Ален. В мире идет безостановочная война. Это факт. На войне людей убивают потому, что они оказываются в данный момент в данном месте, а не потому, что они хорошие или плохие. Мартин Груффе оказался в неудачном месте, и тут ничего не поделаешь.

Норкотт замолчал, ожидая протеста. Шовель уставился в пол.

— Впрочем, эти оправдания излишни. Считайте, что вы выполняете приказ.

— А если я не согласен?

— Тогда вас придется устранить из игры.

Шовель поднял глаза. Англичанин все так же флегматично постукивал по столу.

— А вы не допускаете, что я могу вас убить первым? — спросил Шовель, подобравшись.

— Что ж, такая возможность есть. Однако, прежде чем принять решение, я советую вам все хорошенько взвесить. Не я вовлек вас в эту историю. Моя смерть нисколько не облегчит ваше положение. Напротив.

Шовель представил Норкотта, рухнувшего на ковер. Ромоло, привлеченный шумом, вбегает в комнату. Два трупа. Но остается Организация. И еще Микки.

— Извините меня за глупый выпад.

— Не стоит. Это в порядке вещей. Вы не забыли инструкций по приему гостя из Киля?

— Все запомнил. Как мне его называть?

— Это несущественная деталь.

— Понимаю... Как все будет происходить? Ваш человек впрыгнет в окно, застрелит Груффе, откроет ящики, выбросит бумаги, положит письмо с фотографиями и удерет?

— Скорее всего так. Но прежде нужно позаботиться о собаке. Она может всполошить всех раньше времени... Кстати, собака уже стара, и ее смерть не вызовет удивления у хозяев. У вас какие-то сомнения?

— Как бы вам объяснить... Вы, конечно, специалист, но ваш план кажется мне чересчур сложным. Меня всегда учили, что простые решения самые безопасные.

— Это верно. Любители обычно попадаются на том, что все усложняют. Но мы с вами профессионалы. Не надо считать полицейских дураками. Из статистики министерства внутренних дел явствует, что нераскрытыми остается менее сорока процентов преступлений. Кроме того, французская полиция — преемник внушительной традиции, идущей от Бертильона; ее криминологи работают очень четко. У полиции опыт десятилетней борьбы с гангстерами, ОАС, торговцами наркотиками. Это хорошая школа.

Телефон прозвонил восемь раз.

— Груффе закрыл таверну и поехал домой, — прокомментировал Шовель.

Норкотт сложил «Доменика дель коррьере» и развернул «Трибюн де Лозанн». Шовель в который раз позавидовал выдержке англичанина. Сам он все еще перебирал в памяти встречу с кильским гостем.

Они встретились ровно в пять, когда зимние сумерки уже начинали скрадывать очертания. Обменявшись условленными фразами по-немецки, Шовель осведомился о прикрытии визитера.

— Я инженер Баум. Прибыл чинить заводскую установку по кондиционированию воздуха. Работать буду ночью — так мне сказали.

Голос был довольно ленивый, акцент жесткий, выдававший уроженца севера. Во внешности никакого сходства с Левеном, разве что рост. Они сели в машину и поехали к вилле Груффе...

— Вам придется что-нибудь надеть под пиджак: Левен полнее вас... Сегодня, а если понадобится, и в последующие дни в девять вечера вы должны быть в пивной на улице Малсгейм. Закажете ужин. Я войду в десять, выпью кружку пива и выйду. Вы расплатитесь и через десять минут тоже уйдете. Я буду вас ждать в «рено-8» у перекрестка. Если я не приду, около полуночи возвращайтесь в отель.

— Да.

— Пистолет при вас?

— Да.

— Патроны французские?

— Да.

— Я довезу вас сюда. Дальше до виллы поедете сами. Входить будете через окно. Расстояние от земли — метр шестьдесят. Там будет спать человек. Подойдите к шкафу и вытащите из ящика бумаги, бросьте их на пол. Сверху письмо. Когда человек проснется и попытается встать, сделаете несколько выстрелов, как будто вы испугались. Понятно?

— Да.

— Осторожно, человек молод и силен. Бумаги разбросать обязательно. Я буду ждать вас здесь под деревом... Теперь садитесь за руль: обратно «рено» поведете сами.

«Баум» вел машину уверенно, будто бывал в этих местах не один раз.

— Вопросы есть?

— Нет.

Настоящий робот: «да», «нет». Шовель был не в силах побороть антипатии... «Но разве я могу привередничать? — думал он сейчас, сидя в кресле напротив Норкотта. — Морально я делю с ним ответственность. Странно, в Алжире это не приходило мне в голову. Я был доволен, что мне не надо марать рук. Хотя все время, что я щеголял в мундире с нашивками, я убивал феллахов пулями парашютистов».

— Вас что-то гложет? — раздался голос англичанина.

— Нет... просто задумался...

Телефон прозвонил пять раз.

— Левен вернулся домой, — сказал Норкотт.

— Сегодня воскресенье, семейный день. Возможно, он не пойдет в контору после ужина.

— Согласен. Не будем рисковать... Кстати, это прекрасный повод пораньше улечься спать. Вы что-нибудь читаете?

— Да, «Гиммлер и его империя». Там есть вещи малопонятные...

— Нацизм вообще малопонятен. Я вам объясню, но на это понадобится время. Спокойной ночи, Ален.

...К двум часам ночи он одолел меньше половины книги. Кофе, в обилии выпитый в преддверии ночной операции, держал мозг в напряжении.

«Кровавое крещение было обязательным для элиты, — читал Шовель. — Только после участия в кровавых массовых убийствах, когда в учетной карточке делалась отметка, что он доказал свою преданность Партии и Ордену СС, человек мог занять ответственный пост, особенно связанный с заграничной службой. Ни в ходе Нюрнбергского процесса, ни во время других расследований не удалось выявить сверхсекретный церемониал посвящения в нацистские рыцари. Из редких сохранившихся документов, однако, можно заключить, что рыцари непременно должны были лично убивать, участвуя в акциях зондеркоманд на оккупированных территориях или в концлагерях».

«Блюттауфе», кровавое крещение! Его взгляд бегал по комнате, словно выискивая призраков. Мебель красного дерева, штофные обои — все, что придавало помещению обжитой, домашний вид, казалось ему ловушкой. Камуфляжем.

Какая выгода Норкотту от устранения Левена? Его интересую только я. Убийство необходимо для того, чтобы дать мне кровавое крещение. Организации было нужно лишь удержать меня на привязи. А Норкотт настаивает, чтобы между нами лежал труп в самом буквальном смысле. Ему требуется не помощник, а послушник.

Шовель встал, лихорадочно оделся и вышел в коридор, застегивая на ходу пальто. Страх порождал в нем простейшие инстинкты: убежать, скрыться.

Прячась в тени домов, он миновал центр города м оказался в незнакомом месте. Мост пересекал несколько параллельных каналов. Посреди темнели вытянутые островки со старыми домами. Слева к набережной спускалась лестница, ступени уходили в маслянистую воду. Шовель остановился, глядя на дрожащую луну.

Все решено. Он не будет участвовать в убийстве. Решено, подписано, точка. Затем? Чтобы быть логичным, следовало предупредить Левена о том, что замышляется против него и Груффе. Результат: охрана со стороны полиции или органов контрразведки. Он выдаст им Норкотта (плевать!), Зибеля, Баума (этого давно пора!), Ромоло (действует на нервы!); придется рассказать и о своей роли в Организации. А родители? Их ждет отчаяние. Да и опасность тоже. Штаб-оберст Хеннеке не из тех, кто оставляет подобные вещи безнаказанными...

Нет, это невозможно. Попросту невозможно. Но у него на руках козыри: уже потрачено столько сил и средств. Можно поторговаться. Припугнуть «страховкой». Он будет молчать, пусть только его оставят в покое.

Ясность решения даже удивила Шовеля. Впрочем, нет, подсознательно он давно уже взбунтовался. Готовое решение просто должно было вызреть.

Первая заповедь Клаузевица: тыл. По счастью, у него теперь было абсолютно надежное убежище, встреча с Микки поистине была даром провидения.

Шовель отделился от стенки набережной и дотронулся до дерева. Покой естества, покой природы. Твердым шагом он поднялся по лестнице. На мосту оглянулся на город: сквозь ночной туман проступал шпиль собора. Ориентир есть, отсюда до Микки минут пять ходьбы, не больше.

Он дошел до улицы Алебард, бегом взобрался до чердачного этажа. Здесь. После звонка очень долгое молчание и наконец голос, такой знакомый:

— Кто тут?

— Ален.

Молчание.

— Это я, Ален. Открой!

Она приоткрыла дверь, загораживая вход.

— Не ждала?

Пусти же меня. Она осталась на месте. Ее лицо всеми силами пыталось сохранить независимое выражение.

— Ты что, не одна? — еще не думая, спросил он.

Но пуля уже вылетела, больно ужалив грудь. Холодное ясное отчаяние, как перед лицом смерти. Он смотрел на нее, словно пытаясь запомнить навсегда. Белый стеганый халатик, который он уже знал, распущенные волосы.

— Значит, не судьба, — быстро прошептал он. — Прощай.

Потом, повернувшись, ринулся вниз, в холод. Неистовая сила несла его вперед. Он бежал, почти не останавливаясь, до улицы Мезанж. Дверь отворилась, едва он прикоснулся к ручке. В передней стоял всклокоченный Норкотт с пистолетом. Длинный глушитель уперся ему прямо в грудь.

— Что случилось, Ален?

Шовель почувствовал, как глупо выглядит вся сцена. Он попытался выжать из себя улыбку.

— Ничего. Все кончено.

Англичанин положил ему на плечо руку и повлек в столовую. Шовель рухнул в кресло. Немедленно возник Ромоло со стаканчиком виски. В глазах его поселилось беспокойство. Шовель залпом выпил, закашлялся.

— Нет, нет, ничего... Я с вами.

Восемь звонков.

— Мартин Груффе вышел на сцену, — сказал Норкотт, оторвавшись на секунду от чтения русской «Экономической газеты». Он сидел, удобно утонув в кресле, как клубный завсегдатай, обменивающийся репликами с соседями. Шовель искоса наблюдал за ним. Чтобы обмануть нетерпение, он взял со стола карту и проговаривал про себя инструкцию об отходе. Итак: Норкотт подает знак Зибелю выключить радио, проехав мимо него на машине. Резидент возвращается домой и прекращает все контакты. Норкотт включает свой передатчик и едет со скоростью 75 километров в час по шоссе № 83. Я следую за ним с той же скоростью в трех километрах. Если Норкотт замечает, что полиция перекрыла дорогу, он выключает радио. Я сворачиваю на ближайшем перекрестке. Если все спокойно, я проезжаю Кольмар, Руфаш и высаживаю Ромоло с Баумом возле станции Сультцмат, после чего возвращаюсь в Страсбург. Норкотт следует туда же по другой дороге. Норкотт, Норкотт, Норкотт... Каждый раз, произнося в уме это имя, он как будто дергал за обнаженный нерв.

Тишина становилась невыносимой, но говорить не хотелось. Слишком много было говорено ночью после его бесславного возвращения. Надо бы сменить тему.

— Не знаю, хорошо ли оставлять Ромоло одного на станции. Он не знает языка, первый раз на этой линии.

— Не бойтесь, Ромоло прекрасно разберется. Утром он будет у нашего лионского корреспондента, а вечером ляжет спать уже в Милане.

— На таможне могут увидеть его инструменты.

— Естественно, он впишет их в декларацию. У Ромоло профсоюзная карточка, разрешение на работу. Не беспокойтесь, он наделен острым нюхом.

Шовель развел руками: вы шеф, вам и карты в руки.

— Беспокоитесь?

— Я восхищаюсь вашей способностью заглядывать в будущее и пренебрегать фактором неожиданности.

— В познании, равно как и в действии, предвидеть будущее — значит его создавать. Это единственный способ. Все остальное — литература.

— Создавать! Микки провела меня, как последнего коммивояжера из провинции...

Вот. Он не смог удержаться. Казалось, он был готов рычать от ярости.

— Вы обманули сами себя, — Норкотт отложил газету. — Девушка оказалась с милым молодым человеком, холостяком, при деньгах, любовником, который просто умолял обмануть его.

Подлинное спокойствие заразительно не меньше неврастении. Шовель издал смешок.

— Н-да... Я из кожи лез вон, чтобы не разрушить иллюзию. Даже пахло от нее свежестью... Правда, скорей всего она пользуется хлорофилловыми пастилками, как наш Ромоло.

— Вы старательно сжигаете мосты, Ален. А если взглянуть на вашу историю трезво, то вы увидите: Микки солгала вам чуть-чуть. Вернее, даже не солгала, а просто умолчала о некоторых фактах. Какая женщина рассказывает действительно все любимому мужчине? Одна на тысячу при оптимистической оценке. А это юное создание надеялось на будущее с вами.

— Нет, у нее не хватило ума. Иначе она бы не стала приводить к себе типа — а вдруг, я вернусь?

— Разве вы собирались возвращаться к ней раньше?

— Нет.

— Вот видите, она только упустила из виду, что мужчины меняют намерения. В двадцать лет это простительно. Кстати, каковы ее координаты? Она заслуживает того, чтобы я взглянул на нее. Будет жаль, если такой авантюрный талант пропадет втуне.

— Бар «Табу», улица Тампль-Неф. Вы разочаруетесь. Все дело было во мне. Я сам вывалялся в муке, лег на сковородку и обжарился. Оставалось только подать к столу...

— Ну-ну, не надо самобичеваний. Может, это был ее единственный шанс? Она ведь пленница своего положения.

Шовель провел рукой по лицу.

— Свое положение я осознаю четко — больше не будет игр в Шерлока Холмса.

— Вот это прекрасно! Вы взрослый человек, а значит, сами-распоряжаетесь своей судьбой.

— Ой ли? Вот вы, властелин своей судьбы, разве вы могли предугадать мой вчерашний кризис? Уверяю вас, все висело на волоске. Будь Микки одна, я бы торпедировал операцию. И вашу блистательную карьеру. В это самое время у вас на хвосте уже висела бы контрразведка.

— Я знал, что такого не произойдет.

— Это уж слишком! — почти задохнулся Шовель. — Встреча с Микки, мой идиотизм, книжка о Гиммлере, неожиданный клиент на улице Алебард, словом, все — это цепь аб-со-лют-ных случайностей.

— Разве? Давайте начнем сначала. Шпионаж — это подземный ход, через который вы бежали от изощренной системы рабства.

— Бог с вами, я просто поменял одного плантатора на другого!

— Это не так. Вам отдают приказы. Но у вас остается широкое поле для инициативы. Роботы не могут быть хорошими агентами, а люди способные не умещаются в предписанные им рамки, и самые талантливые в конце концов испытывают острое желание повернуть оружие вспять или взорвать все вокруг, в том числе и себя.

Норкотт взглянул на часы. Шовель примирительно улыбнулся:

— Я не стану больше делать глупостей, обещаю.

— Вы уже прошли эту стадию, Ален. Но будет... практичнее, если вы подниметесь на следующую ступень. А для этого вам необходимо уяснить, что жизнь в основном лишена случайностей. Ситуация непосредственно вытекает из ваших действий и ваших желаний. Вам предстоит лишь испытание, а данная акция идеально подходит для вас. Это отрицание детства, унаследованной от родителей мелкобуржуазной морали, всей вашей подготовки верного служителя общества! Устраняя Левена, вы уничтожаете человека, который воплощает в себе то, чем вы хотели стать. Смотрите — ни благородное происхождение, ни женитьба на богатой, ни политическое положение, никакие заслуги не в силах защитить его от вас! А эпизод с Микки? Разве это не яркое подтверждение тому, что подскочить Алена — настолько он банальный выход не для вас? Что прозвучал неуместно. Разве ваш удел иной?

Шовель оперся локтями на стол и закрыл лицо ладонями.

Телефонный звонок заставил подскочить Алена — настолько он прозвучал неуместно. Раз, еще раз...

— Зибель подтверждает сообщение, — вслух перевел Шовель. — Я успел уже забыть про Левена! Пора.

— Одну минуту, Ален. — Норкотт встал и улыбнулся открытой, дружеской улыбкой. — С субботы я только и делаю, что заставляю вас. А это нарушает правила игры. Я снимаю с вас обязательства.

— То есть?

— Вы можете не участвовать в акции.

— А кто отвезет Баума?

— Я. Организация ничего не узнает. Вы получите деньги и повышение. Хеннеке умеет ценить людей,

Шовель на секунду заколебался...

— Я признателен вам, Норкотт. Но нет. Я продолжаю.

Он надел пальто, прошел через переднюю, бросив «чао!» Ромоло, и быстро спустился вниз. Перед тем как сесть в машину, он взглянул на окна Лилианы — уютный розовый свет сочился сквозь занавески.

Ромоло успел поставить на «рено» фальшивые номера левеновской машины. Шовель доехал, до вокзала, вытащил из автоматической камеры хранения чемодан Баума...

...Без одной минуты десять. Вот и пивная. Шовель быстро выпил кружку пива и вышел. Убийца, сидя за столиком в углу, методично дожевывал мясо.

Десять минут спустя Баум сидел в машине и переодевался в пальто Левена...

...Шовель вышел на обочину, добрел до ближайшей опушки, вытащил крохотный приемничек и приложил его к уху. Музыка ворвалась в него далекими синкопами. Он вернулся к машине и похлопал по капоту, словно пуская в галоп лошадь. «Рено» рванул с места.

Через десять минут Мартин Груффе будет мертв. Стоило ли разводить такую канитель!..

...Вдали раздались женские вопли. Потом рев мотора. Скрип тормозов — говорил ведь, не так резко! «Рено» выскочил из-за поворота и остановился. Никаких признаков погони. Все, акция удалась.

Когда Шовель выехал на шоссе и зажег фары, убийца сухо, без малейших эмоций доложил о происшедшем.

Баум открыл калитку в сад и двинулся по аллее. Метрах в пяти-шести от дома он увидел, что там зажегся свет, и старческий мужской голос спросил:

— Кто там?

Баум был готов к этому варианту. Припадая на ногу, он произнес с усилием:

— Я иностранец, — это объясняло акцент. — Катастроф,

Старик, поддерживая его под локоть, провел в дом. Сверху окликнула женщина:

— Что там такое?

— Человек попал в катастрофу. Иностранец.

— Боже мой! Сейчас спущусь.

Баум принимает решение: старик видел его отчетливо. Сейчас он вызовет «скорую помощь». Он стреляет: одну пулю в лоб, три других врассыпную, для правдоподобия. Быстро вбегает в комнату, вытаскивает указанный ящик, раскидывает бумаги по полу, сверху письмо и бежит к машине. Женщина страшным голосом кричит вслед. Все.

— Ну? — Норкотт оторвался от бумаг. — Как все прошло?

— Кувырком! Мартина не оказалось в комнате. Баума встретил старик Груффе, и он застрелил его.

— Еще кто-то видел Баума?

— Старуха слышала, как он прошел, а потом звала соседей.

— Бумаги разбросаны? Письмо там?

— Да.

— Левен в конторе — я слушаю музыку... Отходим по плану. Я первый, Ромоло за вами. Не забудьте свой «атташе».

Машина ехала по Кольмарскому шоссе, из приемника в кармане пальто тихонько доносилась музыка. Мысли Шовеля бежали по кругу. Когда они с Ромоло были на вилле, старик, войдя в комнату, буркнул: «Явился, полуночник». Значит, Мартин часто отсутствовал. Снимок девушки на ночном столике! У него была невеста. Как это не отложилось сразу! При всех случаях он обязан был рассказать об этом Норкотту. Я заносчивый болван. Из меня ничего не выйдет...

По счастью, надо было следить за дорогой — не хватало еще, чтобы их остановил инспектор. Селеста, Кольмар, Руфаш были пусты. Указатель: «До Сультцмата — 20 км». Почему не видно «мерседеса»? Ага, на фоне леса два раза мигнули фары.

Он попрощался с Ромоло. Потом протянул руку убийце. Тот едва коснулся ее.

К лесу вела мокрая дорожка, пахло хвоей. Луна освещала вершины Вогезов. Он открыл дверцу машины. Внутри «мерседеса» было тепло, пахло кожей, табаком и хорошим одеколоном.

Норкотт, не зажигая огней, выбрался на шоссе и поехал назад, к Страсбургу.

— Вы подавлены, Ален?

— Еще бы! Все провалилось...

— Ну-ну. В этот самый момент полиция допрашивает Мартина Груффе и его мать. Письмо Левена найдено. Следователь получает достаточно материалов для хорошего процесса. Все на поверхности — Левен решил воспользоваться отсутствием Мартина, чтобы изъять компрометирующее письмо. Его неожиданно застал отец, он испугался и выстрелил.

— Но ведь последние слова старика были: «Человек попал в катастрофу. Иностранец». А это не вяжется с Левеном.

— Не вяжется, и прекрасно. Чем больше дыр, тем лучше. Журналисты обожают строить предположения. Если дело простое, от него никакого удовольствия. А так все соблюдено. Есть убийца с безукоризненной репутацией, есть политика, любовница и, наконец, труп. Готовый полицейский роман.

— Выстрелы произведены не из его пистолета.

— Не из его зарегистрированного пистолета. Но точно такой же модели. Вот еще косвенная улика. А Франция одна из немногих счастливых стран, где по косвенным уликам выносят смертные приговоры.

— Да... Левену, пожалуй, не выпутаться.

— В одиночку нет. Но мы могли бы ему помочь.

Шовель ошарашенно молчал.

— Вы удивлены? Что ж, давайте по порядку. Несмотря на явные улики, Левена не арестуют в ближайшие дни. Вначале в Париже должны взвесить все политические последствия этого дела. Вот эту паузу я и хочу использовать. Кто заказал акцию через посредство Боркмана-Понги и Хеннеке? Один из моих людей занимается сейчас этим. Он швейцарский адвокат, специалист по деликатным международным банковским связям. Его задачей будет добыть у Левена нужные сведения в обмен на оправдание. Конечно, Левену придется отойти от дел, но его семья не разорится.

— Сбросив в реку, вы протянете ему спасательный круг?

— Дорогой Ален, мы же не собираемся с вами на покой, не так ли? Дело Левена, о котором поговорят и скоро забудут, представляет лишь частичку в большой игре, которую мы ведем. Чтобы приобщиться к ней, вам понадобится помощь. Поэтому сегодня в десять часов вы встретитесь со швейцарским адвокатом перед кафе на набережной Финквиллер. Его зовут Магнус фон Эттерли.

— Ого!

— Это его настоящее имя. Пятьдесят четыре года, среднего роста, изысканно одет. В левой руке у него будет небольшой портфель крокодиловой кожи. Пароль: «Вы знаете город?» Отзыв: «Лучше, чем Амстердам». Подтверждение: «Я предпочитаю Сан-Паулу». Договоритесь о связи.

— А как же моя работа для Организации?

«Мерседес» сбавил ход и мягко свернул на боковую дорогу.

— Я забираю вас оттуда. Если только предстоящее расставание с штаб-оберстом не разрывает вам сердце. Завтра я еду в Штутгарт договариваться о переходе. Вы согласны?

— Еще бы!

Никогда он не принимал решения так быстро, так легкомысленно. Впрочем... какая разница? Дважды за вечер Норкотт припирал его спиной к свободе. Но разве ты свободен, если вырван из привычной среды, если тебе грозят смертью, улещают посулами, окружают незнакомыми людьми, дезориентируют, вдалбливают неведомые истины, лишают сна? Тебя просто несет на волне.

Норкотт снова выключил фары и, подавшись вперед, почти касаясь лицом ветрового стекла, повел машину по узкой дороге; ветви хлестали по кабине. Он остановил «мерседес» на краю крутого склона, сбегавшего к реке. Помолчал.

— Приближается самая захватывающая часть охоты. В восемь утра Левен услышит о преступлении на вилле «Светелка» по радио в первой сводке местных известий. Политик всегда слушает новости. Как он станет реагировать? — вот в чем вопрос. Если он поедет в Париж, я опережу его на самолете и возьму след на вокзале или при въезде в город. Если останется в Страсбурге, сообщите мне в Базель.

— А если я попаду в поле зрения полиции?

— При полицейском расследовании надо держаться трех принципов. Первое: уничтожьте все материальные улики. Второе: избегайте малейших контактов с сообщниками. Третье: все отрицайте. Ромоло, псевдо-Баум и я испаримся. О существовании Зибеля вы ничего не знаете. Единственное слабое звено — ваше проживание в Страсбурге по двум адресам и под разными фамилиями. Поэтому постарайтесь побыстрее уехать с квартиры на улице Мезанж... Какой-то процент риска всегда остается, и он психологически необходим. Это, в сущности, и есть наибольшее удовольствие в нашей профессии. Если вы будете действовать неловко, Левен вас «засечет». Он может проследить, что вы живете в «Мэзон-Руж», узнает ваше имя и попросит своего старого друга, скажем, товарища по Сопротивлению, который работает сейчас в полиции, выяснить вашу личность. Последствия вы представляете?

— В полной мере.

— Давайте сюда бумаги!

Выйдя из машины, Шовель услыхал мощный ток реки. Норкотт взял фонарик и направился к темной массе, вырисовывавшейся неподалеку. Присмотревшись, Шовель угадал старый бетонный дот с железной дверью.

— Я присмотрел это место для возможных допросов, — обронил Норкотт. — Вытряхивайте ваш портфель.

Шовель опорожнил «атташе». Норкотт вылил спирт из флакона, отошел на два шага, бросил зажженную спичку. Бумага мгновенно вспыхнула.

— Грустно, да? — тихо спросил Норкотт.

— Немного. Я сжигаю кусок жизни. Не только чужой, но и своей.

— Все верно. Это очень по-человечески. Но поиски минувшего времени — бесстыднейшее из занятий.

Шовель смотрел на разрушенный блокгауз, наивный памятник тем временам, когда Франция надеялась пережить лихолетье за линией Мажино. Маленький костерок у подножия — это завершение половины отпущенной ему жизни, его устремлений, упорной работы, родительских жертв.

— Редко кому так помогали разрушить свое прошлое, как мне.

— Не надо благодарностей, — отпарировал Норкотт. — Знание истины налагает столько же обязательств, сколько дает и прав.

— Знаете, Норкотт, вы будете считать меня неблагодарной свиньей, но мои примитивные мозги не в силах усвоить ваших уроков. Как только вы уедете, я вновь стану тем человеком, которого вы встретили возле магазина ковров в Штутгарте.

— Вы полагаете? Я не буду затевать академический спор, сейчас слишком поздно со всех точек зрения. Если я правильно перевожу вашу мысль, мои смутные рассуждения вас не убедили. Но моя личность, простите за выспренний слог, кажется вам... как бы это сказать... достаточно убедительным подтверждением?

— Перевод правильный.

— Тогда слушайте меня внимательно. Выбор, который вам предстоит, это не игра, хотя она вам и кажется иногда игрой.

— О нет! Ради бога, избавьте меня от церемонии «свободно сделанного выбора». Вы выиграли. Приказывайте мне, давайте директивы, приобщайте — я буду повиноваться, и давайте кончим на этом.

— Очень жаль. Решение, продиктованное смирением или усталостью, весит немного.

— Я не устал. Разве что от себя самого.

— Прекрасно! Дабы поддержать вас, пока вы будете один, постарайтесь сохранить в памяти мой образ. Не спрашивайте себя: как бы поступил Норкотт на моем месте? Вообразите, что вы и есть Норкотт. Вспомните, что одна из главных книг христианской истории называется «Подражание Иисусу Христу». Это просто древний способ идентификации.

Огонь умирал. Все обратилось в серый пепел, из-под которого едва пробивались фиолетовые сполохи.

— Все. Пора в путь.

Норкотт поднял обломок бетона и тщательно растер пепел.

Шовель поставил Машину на набережной. Впереди, метрах в ста, вдоль реки медленно шла фигура с чемоданчиком крокодиловой кожи.

— Простите, месье, вы знаете город?

Умные, глубоко посаженные глаза на костистом лице.

— Лучше, чем Амстердам.

— А я предпочитаю Сан-Паулу.

— Это, действительно замечательное место.

Человек сел в машину, и Шовель тронул с места. Краем глаза он оглядел попутчика. Темно-серый костюм, галстук в горошинку, рубашка с едва заметной синевой, перчатки. Аристократ, отметил бы прежний Шовель. Но Шовель-Норкотт больше был занят выбором удобного для разговора места.

— Итак, вы последнее приобретение нашего общего друга?

— Разрешите представиться: Ален Шовель.

— Магнус фон Эгверли. — Инстинкт тут же дал себя знать. — Вы не родственник послу?

— Нет.

— Как прекрасно, что не надо шутливо извиняться, тем самым выдавая смущение. Я польщен, что вы мне оказали доверие, назвав свое настоящее имя, метр.

— Вы очень любезны. У Уиндема удивительный талант очаровывать достойных людей.

— Норкотт — человек исключительный во всех отношениях.

— Безусловно, — согласился Эттерли.

— Вы давно знакомы?

— О, мы уж отметили серебряную свадьбу!

— Значит... с войны?

— Я понимаю, вы удивлены. Будучи швейцарским гражданином, я мог оставаться в стороне... Но у меня были причины воевать с Гитлером. Мои родственники остались в Австрии.

— Понимаю...

— В апреле 1942 года я встретил в оккупированной зоне Франции юного британского лейтенанта разведки. Мне он представился под именем Ясон. Псевдоним в полной мере отражал авантюрный характер этого человека и был, видимо, выбран в память о предвоенных занятиях археологией. Нам часто приходилось контактировать с английскими агентами. Их полное незнание жизни на оккупированной территории доставляло нам немало хлопот. Ясон был не таков. Когда мы сдружились, он сказал, что побывал уже в Австрии и Германии; за его поимку гестапо назначило большую награду. По-видимому, лондонское начальство считало, его присутствие во Франции абсолютно необходимым, иначе зачем было посылать «сгоревшего» агента! Вскоре он отбыл через Испанию в Лондон. В июне 43-го нас предупредили, что к нам сбросят возле Буржа капитана Альтамира с важными инструкциями. Несмотря на выкрашенные в черный цвет волосы и видоизмененную внешность, я сразу узнал нашего Норкотта. Мы поняли, что Отдел специальных операций английской разведки готовит серьезную акцию, прислав одного из лучших своих людей...

Эттерли взглянул на Шовеля. Они остановились за городом, где кончались виллы.

— Вы что-нибудь слышали об операции «Фортитьюд»?

— Да, я читал. Это была серия акций британской разведслужбы, направленная на то, чтобы обмануть немцев насчет времени и места высадки союзников.

— Да, — в голосе Эттерли была затаенная грусть. — «Фортитьюд», «Силу духа», описывают сейчас как грандиозную удачу в истории тайной войны. Но какой ценой далась эта удача... Англичане заслали на оккупированную территорию целый ряд агентов, которым было известно время и место высадки: 8 сентября 1943 года между Дюнкерком и Роттердамом. И то и другое заведомая ложь. Смысл операции был в том, что агенты, попав в руки гестапо — а они должны были попасть туда, — не выдержат пыток и раскроют «секрет». Действительно, в день 8 сентября немецкая армия во всеоружии готовилась сбросить союзников в Северное море. Однако союзники высадились на следующий день, 9 сентября, и в Италии... Вскоре десятки агентов были схвачены гестаповцами. Когда за Норкоттом явились жандармы, он проглотил капсулу цианистого калия. Прежде он никогда не брал яд, отправляясь на задание. На сей раз, владея тайной, которая могла повлечь смерть тысяч и тысяч людей, он счел себя вправе рисковать. Так вот, оказалось, что капсула, выданная ему в Лондоне перед отлетом, была фальшивой. А его мучители на одном из допросов сказали, что в Лондоне наверняка знали , что явка в Бельгии, куда он направлялся, была провалена. Сидя в камере брюссельской тюрьмы, он со всей ясностью понял, что его принесли в жертву.

Эттерли сделал паузу.

— Норкотту повезло. Больше, чем его командиру майору Просперу, которого повесили в лагере Флоссенбург на струне от рояля в тот же день, что и адмирала Канариса и других заговорщиков против Гитлера. Норкотта отправили в концлагерь с пометкой «Возвращение нежелательно». Но он вернулся... В 1948 году мы встретились в Швейцарии. Он оправился от лагерной дистрофии, но вера ушла от него. Ваше поколение не знает, что такое «вера», и я сомневаюсь, понимаете ли вы меня. Уиндем жаждал сражаться. Но его предали все, за чью свободу он воевал: король, генералы, Англия. Более того, когда война кончилась, Великобритания потеряла империю, престиж, свою роль в мире; ее фактически аннексировали Соединенные Штаты. Мерзостный цинизм, жертвой которого он стал вместе с другими достойнейшими людьми, не имел никакого оправдания. Архивы ОСО — Отдела специальных операций — были уничтожены. Уинстон Черчилль написал в мемуарах: «Не пришло еще время открыть все, что было сделано для обмана врага». В ответ на протесты патриотов: голландцев, бельгийцев, норвежцев, датчан, фактически отданных в руки гестапо, британский Форин офис заявил: «Английский народ и правительство его величества считали бы позором подобный образ действий». Народ, конечно. Но не секретная служба...

Я пытался помочь Уиндему как мог. Психологически мне было легче понять безжалостную логику войны — я не успел, к счастью, познать гестапо и концлагерь. И в конце концов итог операции «Фортитьюд» был положительным. Норкотт же хотел истины... Он получил докторскую степень в Оксфорде, попробовал себя в журналистике, банковском деле, истории, приобрел массу светских знакомых. Но, несмотря на блестящие способности, он не мог подолгу заниматься ничем. Подсознательно он хотел сжечь свое прошлое точно так же, как ОСО сжег свои архивы... Так продолжалось до 1952 года. Осенью Уиндем приезжал ко мне — повеселевший, брызжущий энергией и... более скрытный, чем в те времена, когда по пятам за ним ходило гестапо. Он рассказал мне, что возвратило ему вкус к жизни.

Шовель встрепенулся. Барон продолжал все тем же размеренным тоном:

— Какое-то наваждение! Норкотт побывал на Цейлоне и присутствовал на церемонии хождения по огню. До этого он избегал искушения растворить свои горести в оккультизме. Обычно археологи защищены от этого. Но тут перед ним открылось другое: уверенность в том, что с тобой ничего не случится, позволяет, оказывается, человеку ходить по огню. В буквальном смысле. «Магнус, — сказал он мне, — я открыл себя заново». Что нашел Норкотт? Не знаю и, честно говоря, не стремлюсь знать. Во всяком случае, ко мне вернулся преображенный человек — тот, которого вы, к своему несчастью, увидали перед собой.

— Почему вы рассказали мне все это?

— Не догадываетесь?

— Нет. Вы старый друг Норкотта, однако...

— Чей я друг? Того прекрасного человека, которого я любил? Он не вернулся из концлагеря. Его заменил другой, одержимый неистовостью. Сегодняшний Норкотт одержим тем, что наши предки называли «бесовщиной».

Шовель рассмеялся:

— Присяжные заседатели оценили ваше красноречие, метр, но все же почтительно просят доказательств.

— Вы их почувствуете на себе, — очень серьезно ответил Эттерли.

— Но, простите за назойливость, почему вы в таком случае работаете на него?

— Я уже близок к этому... Новый Норкотт нуждался в подручных, которые бы слепо повиновались ему. Он опробовал на мне те способы, с помощью которых современные инквизиторы манипулируют сознанием. Ничего не получилось. Возможно, потому, что я давно знаю Норкотта, и близость лишала его необходимого ореола, либо потому, что я прошел хорошую школу подпольной войны. Бог весть. Когда он убедился, что гипноз не срабатывает, он прибег к более простому, но зато верному способу: шантажу. Не смотрите на меня так, месье... Моя единственная слабость — мой сын. Способнейший мальчик. Но юный мозг слишком жадно впитывает отраву. Норкотт знает это и шантажировал меня: если я не соглашусь, он вовлечет в дело моего сына, что неизбежно приведет его к гибели. Неопытному и горячему существу нет места в тайной войне. Надо быть Норкоттом, чтобы уметь так ловко действовать чужими руками... Вы, очевидно, думаете, что он делит с вами ответственность в этой акции? Ошибка. В глазах полиции вы подстроили все один . Норкотта не видел ни убийца, ни резидент Организации. У него железное алиби. А итальянец — подите отыщите его.

— Позвольте не согласиться с вами. Мы ужинали с Норкоттом в «Каммерцеле». Прислуга сможет подтвердить.

— Ну и что из этого? Случайная встреча в ресторане. Юридически вы виновный. Не он. Фрош, Хеннеке? Они отрекутся. Откуда вы о них знаете? Вы сами по глупости — извините на резком слове — дали ответ: справку навел ваш товарищ из «министерства внутренних дел... Нет, он крепко держит вас за горло.

Барон говорил правду. Не хватало только самого главного, решающего.

— Вы обладаете профессиональным даром убеждения, метр. И все же есть один непроясненный аспект. Норкотт действует не из любви к искусству, поскольку, кроме дьявольского обольщения, он прибегает еще и к шантажу. Значит, у него есть цель. Какая же?

Эттерли смотрел на темный пейзаж, расстилавшийся по ту сторону реки. Над водой парил легкий туман.

— Месть. Но не конкретным людям, а обществу в целом. Он сказал мне: «Мы займемся децивилизацией , Магнус. Какой прекрасный спорт для элиты. Ты не в восторге, Магнус? Тогда я переименовываю тебя в Минуса. Но ты нужен мне даже в виде Минуса. Ты прекрасно шпионил во Франции, а мне нужны люди, знакомые с местностью». Норкотт — наше собственное порождение, обернувшее оружие против нас. Машина, вырвавшаяся из-под контроля...

Шовель посмотрел на часы — одиннадцать десять. Что ж, адвокат выступил блестяще, факты были преподнесены с предельной ловкостью.

— Мне надо позвонить, — сказал он. — Где вы остановились?

— По отдельности мы пропадем, месье. А вдвоем могли бы попытаться сбросить с себя его цепи.

— Где вы остановились?

— Гостиница «Софитель»... Я знал, что это безнадежно... — Вокруг рта у Эттерли собрались складки. Шовель вздрогнул — до такой степени на лице барона читалось удовольствие от проигрыша, свойственное слабым.

— Я позвоню вам сразу, как получу инструкции от Норкотта... Разумеется, метр, этот разговор останется между нами.

— Мне это безразлично, — презрительно выпятив губу, промолвил барон...

Перевел с французского А. Григорьев

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №10 за 1978 год

Мне снятся костры...

Элой Монтехо избирает путь

Зов капитана Гаттераса

Пропавшая каравелла

«Спрут» в подледном пространстве

Запах родной земли

Одиссея с романтикой и компьютером

Там, где кончается суша и начинается море

Диплом для знахаря

Индейцы во Дворце Наций

Приют для тишины

«В движенье обретешь...»

Розы для Зухры

Человек каменного века на Шпицбергене?

Габриель Веральди. Акция в Страсбурге