Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №11 за 1975 год

Наледи попадают в сводку

На восток, к хребту Тукурингра, шел санно-тракторный поезд. Он шел сквозь снежные просторы, напоминающие с высоты бесконечные листы ватмана с черными штрихами туши. Покатые пади, редколесье, мари, темные стволы лиственниц, сбросивших с осени хвою...

Александр Соколов, главный геолог экспедиции, чьи машины двигались сейчас по заснеженным пространствам, летел вдоль будущей трассы. Экспедиция шла по следам изыскателей и должна была подсчитать наледи, изучить грунты, на которые ляжет полотно Байкало-Амурской магистрали.

...Однообразное редколесье плыло под крылом черной щетиной. Наледи сверкали самоцветами. Легкая примесь ультрамарина, янтаря, яшмы — у каждой свой оттенок. В иных местах растекались по марям огромные ледяные поля, но такие места изыскатели обходили: с гигантами, которые не успевают стаять за лето, заводить дела не стоит. Больше всего наледей было у хребта Тукурингра. Будущая магистраль, отмеченная просеками, пикетами, ниточкой автозимника, вилась вдоль Гилюя, переваливала хребет, выходила к Зее и уплывала за горизонт, к Ургалу. Сотни километров, сотни сложных дорог через реки, протоки, наледи. И тысячи скважин, которые предстоит сделать им, геологам. Как-то пройдут через мари и буреломы тяжелые, буровые машины?

С Александром Соколовым, Ваней Шандором и Братом-Кондратом я встретился под Тындой. Старая буровая самоходка Вани Шандора, крашенная когда-то зеленой краской, кажется на фоне заснеженных марей даже нарядной. Дизель самоходки урчит, уютно дышит теплом. Вышка буровой дрожит от напряжения: бур врезается в мерзлоту. Около метра — обычная мерзлота зимы, дальше идет вечная — та самая, которая сохранила в нетронутом виде туши мамонтов; между прочим, их находят недалеко от этих мест, в Якутии. Ваня Шандор, крепыш с круглым лицом и внимательными руками, время от времени поднимает бур, меняет истертую коронку, выбивает из труб керны. Работа Вани Шандора, может быть, более прозаична, чем поиски мамонтов в мерзлоте. Но очень нужная: именно анализ кернов даст возможность воссоздать геологическую картину грунтов. Столбики грунта Ваня подает Александру Соколову. В кернах — спрессованный торф, ил, песок, галька. Встречаются бесцветные кристаллы или целые столбцы с прозрачностью и блеском стекла. У человека, не искушенного в геологии, этот блеск может вызвать мысль о некоем новом стекловидном минерале, хотя это всего лишь лед.

— Опасная штука, коварная! — стучит Соколов пальцем по ледяному столбцу. Он имеет в виду способность грунтовых вод образовывать наледи.

Наледи многообразны. В январе они переливаются перламутром на белых одеждах зимы, в июле сверкают сахаристыми глыбами, белеют облаками, упавшими с неба в цветущую зелень. Они то вкрадчиво дымятся в распадке, то вдруг бухнут взрывом на заледенелой ночной реке...

Известен случай: на якутской реке однажды ухнул взрыв, и мост разнесло на куски. Стали искать виновника происшествия. Оказалось — наледь. До самого дна река была скована льдом, грунтовая вода тужилась, тужилась и слегка приподняла тяжелую ледяную броню. Потом здесь образовался огромный бугор. Водяная «бомба» набирала силу, росла и, наконец, сработала.

Но это, как говорится, исключительный случай, обычно наледь действует медленно, исподволь готовя подвох. Она может покосить дом, порвать бетонную трубу водостока, покоробить или даже совсем разрушить железнодорожную насыпь.

— До сих пор, — говорит Соколов, — точное прогнозирование наледей весьма затруднительно. В таежном суходоле человек нарушает почвенный покров (роет котлован, например), и вдруг среди зимы возникает наледь, хотя ее здесь никогда не было и, казалось, быть не могло!

— Но как же строить дорогу на вечной мерзлоте? — спрашиваю у Соколова.

— Строители отсыпают грунт для насыпи прямо на мох и дерн, которые служат прекрасной теплоизоляцией. Пусть себе вечная мерзлота покоится внизу, никому не мешая. На линии Бам — Тында, например, насыпь пролежала без малого сорок лет и сохранилась. Лишь кое-где были заметны провалы. Но опять же эти провалы так или иначе связаны с действием наледи!

До назначения главным геологом Александр Соколов работал начальником геологической партии на трассе. Приезду Соколова в экспедицию особенно радовались Ваня Шандор и Брат-Кондрат. Еще бы! Не один котел чая выпит вместе у таежных костров... На своих потрепанных вездеходах Ваня Шандор и Брат-Кондрат прошли с партией изыскателей долгий путь. Шли от Тынды на восток, к Комсомольску-на-Амуре. Теперь на «атээлках» (машины марки «АТЛ-5») установлены буровые станки, и уже который год Ваня Шандор и Брат-Кондрат «сверлят» землю, снова держа направление на восток.

В характере Соколова, Шандора и Брата-Кондрата есть что-то общее. Бесхитростность, что ли, старательность, честность.

Ваня Шандор, по национальности венгр, родился и вырос на Украине. До БАМа работал в Ужгороде механиком аэропорта. Рассказывает: прошлой осенью впервые за два года поехал домой, в отпуск. Тайга приучила Ваню к суровой сосредоточенности, деловитости. А тут... Замучился по гостям ходить. Едва выдержал половину отпуска — сбежал из дому обратно на БАМ.

Брат-Кондрат, напротив, любит застолье. Но и в работе он прекрасен, неподражаем! Керны ложатся ровным рядком, буровая гудит, а уже наготове лежат новые коронки. Все подогнано, смазано. К костру на обед до Кондрата докричаться невозможно. «Вот еще метр! — машет рукой. — Как раз пошло хорошо. Потом приду, без меня не ешьте». Но, случись у соседа поломка, Брат-Кондрат тут как тут: «Ну-ка, браток, давай вместе!» Вообще-то Кондрата зовут Виктор. Виктор Кузнецов. Брат-Кондрат — это прозвище, в котором скрыт намек на человечность и отзывчивость Виктора.

В Тынде мы жили с Соколовым в одной комнате. Днем он бегал по делам, готовил в путь санно-тракторный поезд, а по ночам рассказывал мне о своей работе и, конечно, о наледях. Тогда-то и посоветовал мне геолог съездить на «малый БАМ» (там уже ходили рабочие поезда) и за станцией Беленькой посмотреть наледь «крупным планом», чтобы иметь представление, сколько хлопот железнодорожникам и строителям может доставить обычная грунтовая водичка.

— Это интересная, сложная наледь! Там действуют надмерзлотные и подмерзлотные грунтовые воды, — напутствовал меня Соколов.

В Долине Чертовых Слез (так рабочие назвали это место) было на что посмотреть. Из-подо льда торчали верхушки кустов, чуть высовывалась крыша домика на колесах, и, как утопающий, тянул руку-стрелу подъемный кран; сама машина, на которой кран был смонтирован, и бульдозер целиком погрузились под лед. Рельсы дороги вспучились. Вдоль полотна с обеих сторон высились валы битого льда. Слева от дороги-времянки торчали бетонные опоры будущего моста, тоже утопленные во льду...

А дело было так. На 111-м километре линии Бам — Тында протекал крохотный ручеек. Настолько крохотный, что мышь его перепрыгнет, не замочив лап. Проектом был предусмотрен мост — прямо-таки гигантский мост в сравнении с ручейком. Но строители не успели его соорудить. Рельсы легли на маленький мосток через ручей, и по ним пошли рабочие поезда.

С наступлением холодов ручеек замолк, а снега и вовсе замели его след. Строители не торопясь делали мост и, возможно, про себя чертыхались: зачем на ровном месте такая махина?

Но в разгар зимы стало твориться неладное: быстро нарастал в суходоле лед, рельсы приходилось выдалбливать. Люди с ломами и кирками в руках едва успевали скалывать лед... Потом бригаду мостостроителей перевели на другой, более срочный участок, и люди уехали, оставив на месте бульдозер, кран и жилой вагончик. А по возвращении не узнали знакомых мест. Ложбина с кустами и кочками превратилась в сверкающую перламутровую гладь...

Случай на 111-м километре убедил меня, насколько опасна может быть наледь и сколь важны исследования экспедиции геологов.

...Санно-тракторный поезд вышел из Тынды. Катили по льду реки тракторы с жилыми вагончиками и запасом горючего, сверкали заводской эмалью на буровых установках и капотах колесные ЗИЛы, вздымали снежную пыль быстроходные «атээлки». С черепашьей скоростью тащился трактор С-100 с огромной буровой установкой. «Атээлок» было четыре; кроме Бани Шандора и Брата-Кондрата, их вели москвич Боря Шошин и Толя Манойленко, парнишка с Алдана. Манойленко был, в сущности, учеником Вани Шандора.

Миновав лед Тынды, вереница машин свернула в ложе Гилюя.

Застывшая Тында, до блеска обтертая ветрами и шинами автомобилей, свежо и чисто синела, отдавала бирюзой, перекликаясь с голубым небом, — дни стояли на удивление ясные. Лед Гилюя был мутный, желтый. Гилюй петлял между скалистыми сопками и снежными марями. В тех местах, где была отмечена пикетами трасса, ворочались бульдозеры, черпали гравий экскаваторы, стучали топоры лесорубов, ведущих просеку, гудели пилы. Прямо на льду реки лежали груды бревен, высились шестиугольные срубы. Это были опоры моста для автодороги. Чуть ниже по реке осанисто и прочно стояли каменные башни, похожие на древние замки. Так выглядели быки железнодорожного моста, который начали возводить еще до войны — война оборвала строительство.

Уже вечерело, наш поезд остановился у этих быков.

Пошли разговоры:

— Впереди наледь...

Опять наледь! Откуда бы, казалось, взяться воде, когда Гилюй промерз до самого дна? Сколько ни долби лед, не найдешь ни капли воды! На чай растапливали куски льда.

И вот — наледь! Механизм выброса воды, видимо, тот же, что и на суходолах. Наледи на Гилюе бывают настолько мощные, что машины, если в колонне нет тягача или трактора, вязнут в ледяной каше, а за ночь прочно вмерзают в лед. Но бывает, что и тракторы вмерзают, захлебнувшись в потоке наледи.

Наш поезд повернул от быков моста на просеку. Это была ободранная до щебня дорога-времянка. Тракторы с тяжелыми санями на прицепе забуксовали. Щербинистая дорога взбегала на сопку и пропадала где-то вверху, в черных горбах. Все-таки это страшно смотреть, как буксует трактор! На камнях, ночью. В гусеницах — стрельба, грохот, тучи искр, слившихся в сплошной текучий огонь. Будто треснула земная кора, и сквозь щель злобно стреляет огонь магмы.

У Кондрата на «атээлке» испортилось рулевое управление, и Манойленко с Ваней Шандором, обмораживая пальцы, помогали ему ремонтировать. Даже стосильный тихоход трактор, угловатостью и прочностью слегка похожий на крепость, не выдержал на подъеме. В траках громадины что-то заломило, грохнуло. Тракторист обернулся — оказалось, выбило каток. От каменных мостовых быков до нашего первого ночлега — там, где стояло несколько вагончиков и зимовий, в которых жили геологи, — было километров пятнадцать, и, пугая диких оленей грохотом металла и воем моторов, колонна одолевала этот путь всю ночь. Как назло, почти на всех гусеничных машинах испортился свет, они шли теперь в отблесках фар ЗИЛов. В черных наплывах ночи стволы и ветки лиственниц, облитые зыбким электрическим светом, плыли серыми водорослями. Ночь эта показалась нам необычайно длинной...

На привале водители отоспались, привели в порядок машины. Дальше никакой дороги уже не было. До самых отрогов Тукурингра сквозь тайгу был один путь — ледовое ложе Гилюя.

Когда нет наледей, дорога эта гладка и тверда, как бетон. Именно такой и легла она под колеса и гусеницы нашей колонны. Водителям повезло: звездная гулкая ночь прочно сковала все наледи. Сверкали крупные и редкие кристаллы инея, похожие на застывшие отражения звезд. В старых наледях видны были следы борьбы: развороченные и вздыбленные льдины, застывшая пена, отпечатки протекторов шин и гусениц, обрывки буксирных тросов.

В пути, на участках, оставляем часть буровых — для работы.

В этот день ЗИЛы и «атээлки» одолели более ста километров по реке. На следующий день около полудня подтянулись тракторы с санями на прицепе. И вскоре мы вышли к городку из зимовий. Их закладывал Соколов еще до назначения его главным геологом. Здесь предполагалась передышка. Главные трудности ожидали водителей «атээлок» — Манойленко, Брата-Кондрата и Ваню Шандора. Одолевая хребты и мари, каменные россыпи и кочки болот, они должны были выйти к Зее. И не просто выйти, а сделать за весну, за лето и осень многие сотни скважин. Зима близилась к концу — на солнцепеках оплавлялись сугробы, покрываясь за ночь твердой стеклистой коркой. Наступал «даркин» — по-эвенкийски месяц наста. Прибытия колонны с нетерпением ждали геологи, инженеры, техники, коллекторы, заброшенные в тайгу еще раньше вертолетом.

Соколов догнал санно-тракторный поезд в пути.

...И вот уютно гудит дизель на буровой Вани Шандора. Рядом, шагах в сорока, стоит другая «атээлка». Бурит вечную мерзлоту Брат-Кондрат. Буровая дрожит и воет: пошла галька пополам с мерзлым илом, крепким и вязким, как камень нефрит. Круглые камешки гальки перекатываются под коронкой бура, будто шарики в опорном подшипнике. Брат-Кондрат считает, что бурить в такой гальке хуже, чем в монолитных коренных породах. Техники делают пометки в специальных тетрадях. Соколов изучает керны. Проектировщики и строители Байкало-Амурской должны знать, какие грунты будут основанием полотна железной дороги, как глубоко залегают коренные породы и возможно ли появление наледи. От этих данных зависит безопасность движения поездов и долговечность дороги.

Вдали синеют сопки. Там, за ними, гольцы Тукурингра, хребты Соктахан и Джагды. Сквозь редколесье плывет белый дым, медленно заглатывая ветки и стволы черных лиственниц.

Перьями инея обрастают стебли осоки и кусты ерника. Где-то опять прорвало — дымит выброс наледи...

Н. Яньков, наш спец. корр.

В те дни в Белграде

«К середине октября 1944 года Советская Армия и югославские партизаны, охватив почти сомкнувшимся кольцом Белград, начали штурм исстрадавшейся за годы оккупации столицы. 14 октября завязались решительные бои на окраинах города. С рассвета 15 октября сотни советских танков, пехотинцы 57-й армии маршала Толбухина, войска 1-го Пролетарского корпуса генерала Пеко Дапчевича и другие части Народно-освободительной армии Югославии ворвались в город по главным его артериям. К исходу того же дня вражеская группировка в Белграде была рассечена пополам, и воины-освободители через центр города вышли к Дунаю. В следующие четверо суток гитлеровскую группировку в городе удалось уничтожить по частям, и день 20 октября, когда последние фашисты были уничтожены в крепости Калемегдан, стал днем полного освобождения столицы Югославии.

В эти дни мне, специальному военному корреспонденту ТАСС по 2-му и 3-му Украинским фронтам, посчастливилось быть в Белграде. С армией прошел я по территории освобожденной Югославии».

Так писал известный советский писатель Павел Лукницкий. Участник освобождения Югославии, он собирался создать об этом книгу. Материалами к ней служили несколько толстых тетрадей дневников. К сожалению, смерть Павла Николаевича не позволила ему осуществить эти планы. Но в дневниках его сохранились подробные и яркие записи, сделанные в те волнующие дни.

Мы публикуем несколько отрывков из военных дневников П. Н. Лукницкого, посвященных Югославии.

В моем фронтовом дневнике, в полевой тетради капитана Красной Армии, специального военного корреспондента ТАСС — им я был, придя сюда после девятисот дней пережитой мною в Ленинграде блокады, — в моем дневнике бегло карандашом записано:

«...3 октября, 3 часа 30 минут дня. Граница Югославии и Румынии... Будка, крашенная в румынские цвета, колючая проволока. С югославской стороны — маленькая белая будка. Несколько деревьев. Шоссе-щебенка, обсажено деревьями. Равнина... Направо горизонт необъятен и ровен, налево вдали — горы.

3 часа 40 минут. Виден город Вршац, в нем что-то горит. Видны два шпиля большой церкви, трубы трех фабрик. «Halt!» — «Стой!» — немецкие надписи. Несколько надолб против пустого завода. Трофейные разбитые грузовики. Яркий красный советский флаг при въезде и трехцветный югославский.

Так я оказался во Вршаце, освобожденном частями 10-го гвардейского корпуса генерал-лейтенанта И. А. Рубанюка. Стрелковая дивизия генерал-майора Соколовского, не задерживаясь после полудневных боев на подступах к Вршацу, прошла дальше, через Алибунар, Владимировац, Ланчево на Белград. Югославские партизаны действуют вместе с Красной Армией. От Вршацкого партизанского отряда к великому празднику освобождения осталась малая горстка самоотверженных, храбрых людей, остальные погибли в боях. Три года бойцы воеводинских бригад и отрядов геройски сражались с вооруженными до зубов оккупантами.

5 октября. Все радиостанции Советского Союза и Народно-освободительной армии передали сообщение Совинформбюро об освобождении Панчева, Старчева, Честерека, Войловиц и о том, что на аэродромах Петровграда и Вршаца взято 76 самолетов противника... 40 из них были взяты возле очищенного от врага Алибунара.

В боевой обстановке я познакомился с партизанами: командиром отряда — коренастым веселым Корачем, комиссаром — черноволосым и темноглазым красавцем Иованом Граховацем, комиссаром роты — широколицым Иоцей Форгичем, в прошлом добродушным портным, а ныне грозою фашистов; с русским парнишкой — шестнадцатилетним автоматчиком Колей Зинченко (в 1942 году немцы угнали его вместе со всеми жителями из станицы Крымской в Румынию, а он сумел через Болгарию бежать к партизанам). У партизан дел выше головы — надо переходить от немыслимо тяжкой, но ставшей привычной вооруженной борьбы к не менее напряженной мирной работе. Надо добивать укрывшиеся — уже не части, а банды — гитлеровцев, жестоко сопротивляющиеся только потому, что им страшнее смерти сдаться в плен партизанам в тех самых местах, где они зверствовали. Надо создавать гражданскую власть. Надо налаживать снабжение, питание голодающего населения, надо восстанавливать пути сообщения, связь, собирать оружие, хоронить погибших...

17 октября. Переправившись с батальоном 109-й стрелковой дивизии полковника Балдынова через Дунай, я оказался в городе Велико Село.

Мне в руки попала газета «Истина» — «орган единого народно-освободительного фронта Срема» (Срем — район Воеводины). Газета напечатана на ротаторе. Номер совсем недавний — от 6 октября 1944 года.

«...В Красную Армию мы верили непоколебимо. Верили, когда она обороняла и отстояла Ленинград и Москву; верили, когда она отступала к Сталинграду и Кавказу, верили, когда ей было трудно и когда улицы Нови-Сада были окровавлены сербской кровью, а в Дунае плавало больше трупов сербов, чем рыбы, когда весь

Срем был превращен в огромный концентрационный лагерь и кладбище тысяч и тысяч людей нашего народа.

Верили — она придет и будет судить одичалые фашистские орды. В Красной Армии мы видели единую твердую решимость многомиллионного народа Советского Союза: выдержать и победить!

Знали мы: дойдет, день ее пришествия все ближе, и все-таки в первый момент казалось невероятным, что она уже тут, рядом, у нас в Югославии, в Воеводине!

Сталинград — Петровград — Врщац! Где находится Сталинград! Далеко, далеко, так, что трудно себе и представить! А Вршац, Бела Црква, Петровград! Да ведь это тут, люди сербские, у нас! Срем слышит грохот советских пушек. Еще несколько дней, еще несколько часов...»

18 октября. На попутной машине добрался до 36-й гвардейской танковой бригады полковника П. С. Жукова, которая ведет жестокие уличные бои в Белграде.

7 ноября 1944 года. Исхудалый, в заштопанном ветхом костюме белградец по имени Миладин Зарич, старый пятидесятивосьмилетний учитель, многоречивый, экспансивный, быстрой жестикуляцией стремившийся усилить значение своих слов, рассказывал мне эту историю. Когда он обращал свое лицо ко мне, я смотрел на его густые брови, на редкие, отведенные к седеющим вискам волосы и видел его коричневые, обведенные серым кругом зрачки... Он волновался, потому что все еще переживал то, что ему удалось сделать.

8 разбитом, еще не залечившем свежие раны Белграде стоит мост через Саву, целый и невредимый. Он был первым на протяжении тысяч километров наступления Красной Армии крупным мостом, который немцы не сумели взорвать. Как удалось его спасти?

Сейчас я передам подробный рассказ об этом, но сперва позволю себе привести точную копию одного официального документа. Вот она:

«Управление Воинской части, полевая почта 44775, 25 окт. 1944 г. № 025/10.

СПРАВКА

Дана настоящая другу (гражданину) Зарич Миладину Захаровичу, народному учителю города Белграда, в том, что он командиром воинской части пол. почта № 44775 представлен к правительственной награде — ордену Отечественной войны 1-й степени — за то, что он совместно с советскими войсками, рискуя жизнью, проявил мужество и героизм в период захвата переправы через реку Сава (мост в Белграде).

Командир воинской части

п/п № 44775,

Герой Советского Союза,

гвардии генерал-майор

С. Козак».

Вот как об этом рассказал мне учитель Миладин Зарич, жилец дома № 69 по улице Карагеоргиевича:

— За десять дней до отступления немцев я видел, как они подносят взрывчатку, — по нескольку раз в день ходил смотреть! На меня, старичка, они не обращали внимания! Кроме того, я наблюдал за немцами с чердака, проделав в стене дырку. И сердце сжималось, и думал: как спасти этот мост?.. Двенадцатого или тринадцатого немцы взорвали другие мосты — прежде всего дунайский, на следующий день железнодорожный через Саву. А мост принца Эугена (Евгения) временно оставили.

Шестнадцатого октября обер-лейтенант, угрожая пистолетом, приказал всем жильцам нашего дома убраться в подвал. В запертых, пустых квартирах немцы выломали двери, опасаясь, что там партизаны. Поставили у выхода из подвала стражу. Без воды, без хлеба, никуда не выходя, мы просидели в подвале все дни боев до утра двадцатого октября. Нас, жильцов тридцати семи квартир, было около восьмидесяти человек. Дети, женщины спали на полу, делясь последним, почти ничего не ели. Немцы держали нас как заложников, объявив, что если русские будут бомбить Белград с воздуха, то всех нас расстреляют. Сами немцы сидели на третьем и четвертом этажах, а с пятого били по наступающим освободителям из автоматов и пулеметов. На балконе был устроен наблюдательный пункт, немецкий офицер смотрел в стереотрубу. В доме все было разграблено немцами, взломаны шкафы, перебита посуда... Сидели мы, ничего не зная, только слышали взрывы, на железной дороге дрались семь дней — немцы говорили об этом. И еще говорили, что большевикам не прорваться в город, а если прорвутся, то всех перережут и все разграбят.

В подвале с нами были два немца, с собой они держали русского пленного, связанного. Он нам ухитрился шепнуть, что немцы требуют, чтобы он за них заступился, если они попадут в плен. В шесть часов утра двадцатого немцы из дома побежали и пленного с собой увели, а оставили одного пожилого часового. Я услышал «ура» русских на Босанской улице. У немца задрожали колени, он стал просить гражданскую одежду. Дали ему пиджак и штаны драные. Он вышел и сдался русским.

И тогда я пошел на мост. Немецкие пушки били из города, сдерживая наступление русских. Кругом был бой. Я видел, что по мосту уходят немногочисленные немцы. Я шел один сквозь парк, что простирается перед мостом. И, поднявшись по подъезду к мосту, увидел у железнодорожных вагонов примерно сотню красноармейцев, направляющихся к Калемегдану. Я кинулся к ним, закричал им: «Братушки, братушки, здраво!» — и первый из них, офицер, калмык наверное, поцеловался со мной.

Это был 3-й батальон 211-го полка сталинградской гвардейской дивизии. Я звал их поглядеть мост, сказал, что внизу там мины. Вижу, плохо меня понимают. Я разобрал: у них боевой приказ — немедленно идти на крепость Калемегдан, где засели отборные немецкие части. Я говорю: «Мины, мины!» Командир машет рукой — человек сорок бегут за мной. Осмотрели два быка, ничего нет. Немцы с другой стороны не стреляют, тишина полная. Тут у Калемегдана грохнуло, и русские бросились догонять своих. Махнули мне рукой только: уходи, мол, отец, отсюда! Но я все же решил перерезать шнур: как бывший офицер — в первой войне еще воевал подпоручиком — я мог в этом разобраться.

И пошел я на мост сам, шел по мосту и думал: сейчас взорвется! Потому что видел: на земунской стороне моста были белые дымы. И вижу — туда тянется серый шнур. «Взорвусь, прежде чем дойду до половины моста!» Но шаг за шагом иду — нет взрыва. Мост камуфлирован рогожами, и справа и слева много убитых немцев... Дошел до арки, прочитал: «Принц Эуген», и свисает сверху еще один шнур, медный, и где-то шипит другой. Я медный не трогаю, ищу, где шипит, дошел до половины моста, вижу — один шнур тлеет, и другие видны — горят. «Здесь, — думаю, — и погибну!» Горят с дымом. А один немец, то ли мертвый, то ли живой, с серыми глазами, отвалившись на железину, глядит на меня... Оглянулся я, вижу — саперная лопата (там много было амуниции разбросано). Взял лопату с деревянной ручкой, попытался рассечь шнур. Два других сюда же спускались, соединялись и уходили в фарфоровый изолятор. Неудобно было лопатой, шнуры пружинили. Я нашел тесак, весь в крови, перерезал им эти два шнура...

И пошел дальше. Там мост был вымощен импрегнированными деревянными плитками, вроде паркетных. Там все горело, было жарко, я оторвал одну плитку, увидел горящий шнур и под плитками — ящики со взрывчаткой. Пересек шнуры ко всем ящикам, эти шнуры не горели, но пламя пожара приближалось к ним. Я не мог потушить пожар, прошел дальше триста метров на земунскую сторону, увидел: немцы прячутся, укрываются, их множество. Они по мне не стреляли, может быть, думали, что я немецкий сапер.

Я пошел обратно, на половине моста выглянул из рогожи, увидел несколько человек гражданских, замахал черной шляпой, кричу: «Помоч да гасимо пожар!»

Гражданские люди, стоявшие на берегу, боясь взрыва, убежали в свои дома. Я выглянул на другую сторону, увидел русских красноармейцев, человек двести, в разных местах, на улицах и около моста, закричал: «Братушкй, братушки! Мост е Слободан! Пожурите!» Раз десять прокричал это, охрип (потом долго не мог говорить). Русские между собой что-то обсуждают. Человек десять осторожно пошли ко мне навстречу, пригибаясь, прижимаясь к перилам, держа под локтем автоматы. Сошлись со мною. За ними подошли другие — и они были бойцами 3-го батальона 211-го полка. И без всяких разговоров я повел их на другую сторону — земунскую. Тут начался немецкий ураганный артиллерийский огонь по мосту. Среди бойцов сразу оказались раненые и убитые, но никто из уцелевших не повернул назад. Когда земля была уже недалеко под пролетом моста, они стали прыгать под мост, повели бой с немцами. (Немецкая артиллерия била и потом, весь день, до вечера разорвалось больше тысячи снарядов, шрапнели и бронебойных. Четвертый бык был весь разбит артиллерией. А потом еще два дня из Чукарицы, где держались тысяча двести немцев, непрерывно велся огонь.)

Сначала через мост прошли десять русских, потом до сорока, потом еще не меньше двухсот, начался бой с немцами и на мосту, и на земунском берегу.

Это длилось до полвосьмого утра. Я видел, что русские не ложатся, идут в атаку, и мне было стыдно лечь в воронку, я тоже не ложился, а пошел назад в рост и думал, что никогда не дойду до дома. Задыхался в дыму разрывов, ничего не видел, смертный страх одолевал меня, но я шел, шел... Когда дошел до дома, обнаружил, что в кармане у меня осколок, брюки пробиты у колена и все полы пальто прострелены. Но крови нигде не было, только был контужен, болела грудь.

В полдевятого утра я глядел с верхнего балкона своего дома и видел, как по мосту проходили русские: сначала провели пушки, одну, две, потом больше, минометы, четыре лошади (два коня были белых, я это отметил — у нас в артиллерии нет белых коней, потому что они хорошо видны). Один офицер промчался на белом коне, потом проехал серый блестящий автомобиль, наверное с генералом, потом пробрался танк, за ним по сделанному настилу — второй... Тут мост, весь пробитый снарядами, разошелся, я схватился за голову, заплакал, подумал: «Я провел туда русских воинов без приказа, и вот они там погибнут!»

Но русские починили мост досками и деревьями, принесенными из парка, и через мост двинулась вся громада Красной Армии и партизан — сплошным потоком прошли тысяч десять-двенадцать воинов со всей техникой...

Через три дня меня разыскали русские офицеры, привели в свой штаб. Здесь все меня перецеловали, угощали, поили вином. Командир полка все записал в боевой журнал. Адъютант, когда я сказал, что я учитель, воскликнул радостно: «И я тоже учитель!» Мы обнялись и расцеловались. Он, оказывается, двадцать лет учительствует, теперь капитан.

Ради меня приехал в камионе большой начальник, обнял, сказал: «Товарищ, ты много сделал для своей родины и для России. Россия тебя никогда не забудет!» Меня представили к ордену Отечественной войны I степени. И я, и жена моя Миления, сыновья мои, партизаны, очень счастливы — наш Белград наконец свободен!..

Когда я вернулся домой и обо всем рассказал, некоторые соседи стали советовать не очень обо всем рассказывать: в Белграде еще много коллаборационистов-недичевцев, могут меня убить.

Я отвечал, что самого-то Недича (1 Недич — глава марионеточного сербского правительства во время фашистской оккупации.) не побоялся, а сейчас, когда русские пришли, его последышей тем более не боюсь.

Я видел Недича, когда он бежал. Шестого октября к гостинице «Бристоль» подъехали два танка «пантеры», потом подкатил роскошный автомобиль и стал между танками. То приехал Недич — он три года говорил по радио, что Белград не оставит, а тут, смотрю, подъезжает машина с его вещами, женой и детьми. Танки тронулись к мосту, Недичева машина с ними. Немецкие солдаты автоматами разгоняли толпу. Я крикнул: «Недиче, поздрави Вука Бранковича!» Вук Бранкович — это национальный изменник, он туркам Сербию продал на Косовом поле. Я крикнул, немцы ничего не понимают, а Недич услышал, заплакал и полой шинели закрыл лицо.

Я это крикнул перед всеми, перед министрами и полицией.

Сыновья мои, партизаны, вернулись в Белград. Младший, Милош, в отряде комиссар, и сам я рад, что хоть чем-то смог помочь Красной Армии».

П. Лукницкий

Публикацию подготовила В. Лукницкая

Жан-Пьер из коммуны Ру

Дорогие читатели «Вокруг света», когда вы раскроете ноябрьский номер журнала, ВФДМ будет отмечать свое тридцатилетие. 30 лет назад, в ноябре 1945 года, в лондонском Альберт-холле делегаты учредительной конференции Всемирной федерации демократической молодежи поклялись «уничтожить на Земле все остатки фашизма», провозгласили программный лозунг «Молодежь, объединяйся! Вперед, за прочный мир!». 30 лет ВФДМ, наиболее представительное и массовое международное объединение широких демократических слоев молодежи, борется против империализма, за мир, демократию, национальную независимость и социальный прогресс, за жизненные интересы молодого поколения.

ВФДМ всегда поддерживала справедливую борьбу народов, молодежи стран Азии, Африки, Латинской Америки за национальное освобождение, свободу и независимость. Конкретным содержанием солидарных действий молодежи наполняются боевые лозунги ВФДМ: «С Вьетнамом до полной победы!», «За справедливый мир на Ближнем Востоке!», «Молодежь мира с тобой, Чили!»

На IX ассамблее ВФДМ была принята программа действий на ближайшие годы, в основу которой положена поддержанная всеми делегатами ассамблеи инициатива XVII съезда ВЛКСМ о проведении новой Всемирной кампании молодежи. Новая Всемирная кампания, проходящая под лозунгом «Молодежь — за антиимпериалистическую солидарность, мир и прогресс», призвана способствовать широкому сплочению молодого поколения на стороне сил мира, демократии и прогресса.

Под этим лозунгом и проходила манифестация бельгийской молодежи в Брюсселе в марте нынешнего года, на которой присутствовал корреспондент журнала «Вокруг света».

Ранаджит Кумар Гуха, вице-президент ВФДМ

Дорога из Брюсселя в Шарлеруа достаточно длинна даже для шустрого «рено» семьи Михельсов. Пока мимо проносились аккуратные домики, ухоженные газончики, обстриженные кустики и до последнего сучка вычищенные леса, мы успели многое узнать о наших хозяевах: Андре и Жан-Пьере, отце и сыне. Андре — потомственный железнодорожник («если не останусь безработным, получу пенсию: все-таки на государственной службе»), Жан-Пьер — учитель («когда удается заполучить учеников, даю уроки»). Отец — коммунист-ветеран, сын — секретарь организации коммунистической молодежи в Шарлеруа («встречаемся не только дома, но и на демонстрациях»).

— Единственный мой сынок, — смеется Андре и, придерживая баранку одной рукой, взлохмачивает густую шевелюру Жан-Пьера, — правда, у него есть еще три сестренки. Старшая будет к вам приставать: была в Артеке и думает, что изучила русский.

Андре притормаживает, затем дает газ, обходит какой-то «кадиллак» и подруливает к бензозаправочной станции.

— Заметьте, заправляемся на поле Ватерлоо.

Пока разминаем ноги, отец и сын, как истинные валлонцы, толкуют о Наполеоне.

— Этот холм приказали насыпать англичане. Победитель, конечно, может заставить французских крестьянок таскать землю корзинами.

— Гордый лев, отлитый из французских пушек, обратил грозную морду к Франции, но задом-то он повернулся к Англии.

— Проблем у них и сейчас хватает, не говоря уж об «Общем рынке» и энергетическом кризисе...

Тетушка Мари вспоминает о Балигане

Разговор продолжился уже вечером, в народном доме коммунистической партии. Беседа шла за кружкой пива, легко и дружелюбно, подчас на русском языке.

— Рада вам пожать руки. Тетушка Мари, — представилась нам полненькая старушка с добрым лицом в ореоле седых кудряшек. — Я прятала ваших солдат, военнопленных, бежавших из концлагерей.

Она стоит перед нами и с ласковой улыбкой качает головой:

— Как мужественно сражались русские люди! Сталинград. Ленинград. Тяжелое время. Сколько смертей! У нас в Сопротивлении боролись братья Балиган. Рауль сейчас работает секретарем Брюссельской федерации компартии. Повидайте его, замечательный человек. С ним вместе партизанил Франц, брат Андре. Его дядя... — Тетушка Мари показывает на Жан-Пьера, высокого, оживленно жестикулирующего в группе сверстников.

Знакомимся: Викториен Буйо — металлург; Жан-Жак Ноель — химик; Жак Кулез — техник; Карин Лот — студентка; Эдмон Деккеров — фрезеровщик...

С этими ребятами, секретарями ячеек молодых коммунистов, мы поздним вечером едем по темным и узким улочкам Шарлеруа, взбегающим на холмы.

Освещенная гостиная Михельсов, гостеприимно накрытый стол, у каждого прибора на белоснежной скатерти покачиваются шоколадные зайчики — знак особого внимания. Нас радушно встречает хозяйка дома Жанна Понте.

Это наша первая встреча в тесном кругу с бельгийской молодежью перед манифестацией 29 марта в Брюсселе, проходившей под девизом ВФДМ «Молодежь — за антиимпериалистическую солидарность, мир и прогресс». На нее вместе с делегациями из Вьетнама, Чили, Португалии, Палестины, Испании были приглашены и представители советских юношей и девушек. Поэтому вопросам, рассказам нет конца.

— Сейчас наша организация стала крепче, мы уверены, что нам удастся этот митинг, мы не позволим экстремистам его сорвать.

— Вы знаете, как сложно сотрудничать с другими союзами. Я не говорю о троцкистах и маоистах, эти льют воду на мельницу правых. Мы стараемся вести работу с разными организациями, хотя с социалистами, христианскими демократами ненамного легче.

— Помогаем рабочим-эмигрантам объединяться в политические организации, хотим, чтобы они имели газеты, боролись за свои права...

Мы отходим с Андре Михельсом к круглому столику, он капает в пузатые бокальчики «Арманьяк».

— Давайте вспомним тех, кому дорого обошлось их счастье, — кивает он в сторону ребят, — кто отдал свою жизнь за то, чтобы они были радостны и молоды, чтобы умели постоять за себя, за рабочее дело.

Как только немцы «ступили в Бельгию, в нашем старом доме сразу же собрались мои братья (я тогда еще был мальчишкой). Франц предложил создать партизанскую группу. Братья распределили обязанности: Бенуа отвечал за подпольную прессу, Тео помогал семьям, пострадавшим от оккупации. Их отряд занимался диверсиями, саботировал работу на шахтах...

Когда нашелся предатель и наших схватили, гестаповцы «по заслугам» оценили роль братьев: вначале всех заключили в лагерь смерти Брендонг, потом Тео отправили в Бухенвальд, Бенуа — в Заксенхаузен, Франца — в тюрьму Сен-Жиль...

Заводилой был Франц. Жан-Пьер, — Андре кивнул в сторону сына, — похож на него.

Кладбище на улице Жореса

...Шарлеруа виднелся перед нами в розоватом свете начинающегося дня. В легкой дымке плыли трубы заводов, островерхие крыши, заброшенные шахты в районе коммуны Ру. Холодноватый ветерок треплет ветки декоративных кустов у склепов, играет лентами двух венков на братской могиле шахтеров.

...В такие же, как сейчас, резкие мартовские дни 1886 года шахтеры вышли на улицы и потребовали улучшить условия жизни и труда. Забастовщики двинулись по Шарлеруа к заводу. «Отцы города» в панике вызвали войска, и солдаты начали расстреливать безоружную толпу. Расправа длилась несколько дней... Однако ни пули, ни время не укротили в валлонцах бунтарский дух.

— В прежние времена годовщину расстрела, 23 марта, отмечали только коммунисты. Еще бы! Дурной тон — помнить о бунтовщиках. Правда, позавчера пришли с венком социалисты, — Андре Михельс нагибается, кладет на плиту цветы и переходит к соседней могиле.

Здесь лежит Франц Михельс, расстрелянный фашистами 20 апреля 1943 года.

— В лагере Брендонг заключенным надевали на голову мешки: чтобы они ничего не видели, не разговаривали друг с другом, — словно продолжая вчерашнюю беседу, рассказывает Андре. — Пытали Франца всячески: немцы хотели узнать адреса, уничтожить все подполье. Не удалось. Его отправили в Брюссель, в тюрьму Сен-Жиль. Из камеры четверо узников попытались бежать. Франц задушил охранника, открыли камеры, добрались до выхода. Но здесь беглецов встретил автоматный огонь... Расстреляли Франца вместе с другим настоящим парнем, тоже руководителем партизан, сыном депутата-коммуниста Виктором Тоне...

— Вели их на расстрел таким же ранним весенним утром, — негромко сказал Жан-Пьер, задумчиво глядя на молчаливые терриконы, перед которыми прошло столько событий...

Наш «рено» подъезжает к дому, где жил Франц. Надпись на каменной доске: «Погиб за свободу». Машина кружит по коммуне Ру, выбирается на улицу известного партизана Альберта Балигана, одного из тех Балиганов, о которых нам говорила тетушка Мари...

Похищение динамита

Рауль сам нашел нас. Пресс-конференция перед манифестацией в Брюсселе кончалась, когда вошел невысокий плотный человек с загорелым лицом и седыми висками.

— Мне звонил Андре Михельс из Шарлеруа. Поспешил с вами встретиться. Балиган, — дружески улыбнувшись, Рауль крепко пожал нам руки и подсел к столу так просто и естественно, словно мы знакомы давным-давно.

Так вот он какой, командир Франца Михельса.

На лацкане пиджака ленточка Почетного легиона, бельгийские, американские, английские награды. Капитан бельгийской армии, бежал в Испанию в 1936 году и командовал там ротой в Интербригаде. Когда Бельгию захватили фашисты, руководил движением Сопротивления в провинции Эно...

— Про меня, говорят, тетушка Мари вспомнила?! Я, как и она, начинал с того, что прятал русских солдат, переправлял их в маки, в Арденны. Какой у меня друг с тех пор есть! Велогоренко, Владимир. Не знакомы? Из Днепропетровска. Хороший друг, хороший человек... А партизанские действия в Шарлеруа начались с добычи оружия... И знаете, где мы его прятали? На том самом кладбище коммуны Ру. Там у меня дядя служил могильщиком. Пожалуй, это была у нас первая боевая операция вместе с Францем.

Особенно запомнилось Балигану одно рискованное дело.

Партизанам позарез понадобилась взрывчатка. Немцы опасались их нападений и скрытно перевезли динамит в шахты Шарлеруа. Через связных полетело срочное поручение: отыскать тайники.

Первой пришла весточка от коммунистов шахты Буа-дю-Казье (именно эта шахта в послевоенные годы приобрела печальную известность в Европе — здесь произошла катастрофа, завалило много шахтеров).

Оказалось, что в Буа-дю-Казье запрятано около 400 тонн динамита и 2 тысячи взрывателей.

Стояла весна 1942 года.

Апрель выдался теплый, без дождей. Операцию назначили на 22 апреля, день рождения Ленина. Начало в 21.00. Позже нельзя, с десяти вечера — комендантский час.

Даже младенцу было понятно, что фашисты тотчас же кинутся разыскивать похищенную взрывчатку. Нужно было замести следы, хорошенько ее спрятать. Тут-то Рауль и вспомнил, что первое свое оружие они зарыли на кладбище.

Балиган и Михельс встретились у кладбища коммуны Ру, обменялись рукопожатием и бесшумно перемахнули через кирпичную стенку.

Спустя минуту они уже крались между могил, разыскивая вход в грот, место встречи двенадцати участников операции. Вечер наступил незаметно. Безветрие, ветка не колыхнется, да еще выплыла ясная луна. Все слышно и видно. Тишина на кладбище, только кресты серебрятся в сумерках.

Как можно осторожнее Франц и Рауль открыли заблаговременно смазанную дверь соседнего склепа, сдвинули в сторону гробы. Хранилище для динамита готово.

К Буа-дю-Казье подобрались незаметно. Охрана была небольшая: несколько жандармов наверху да пять внизу, в шахте. Партизаны запустили подъемник и остались охранять вход, а Франц и Виктор Тоне спустились вниз на глубину двухсот метров. Рабочие уже ждали их и помогли перенести динамит в кабину. Подъем, затем в мгновение ока выгрузили динамит в тачку и покатили к кладбищу.

Темнота стала незаметно убывать, посерело, приближалось утро. Девятерым нужно было вернуться к началу рабочего дня на завод.

Чтобы направить гестаповцев на ложный след, распространили по городу слух о двух автомобилях, подъезжавших ночью к Буа-дю-Казье. Так и записали в своем рапорте фашисты: в результате нападения террористов на шахту динамит был вывезен на машинах в неизвестном направлении (документы после бегства немцев нашли в гестапо).

А взрывчатка лежала в 350 метрах от шахты в склепе на кладбище, и партизаны выносили ее понемногу для своих операций. Взлетели на воздух две электростанции, здание гестапо, мощный генератор, который гитлеровцы везли через Бельгию в Норвегию...

О героических делах партизан, боровшихся за свободу своей родины, официальная бельгийская печать не пишет. Об этом рассказывают молодежи коммунисты, собираясь вечерами в домах партии, да еще бывалый подпольщик Дюмон Робер в брюссельском Музее Сопротивления.

Схватка с гошистами

Нас провели в мрачноватое здание Брюссельского университета часа в два дня, хотя начало «дебатов» (все политические встречи и беседы для бельгийцев — «дебаты», и следует отметить, что они любят и умеют дискутировать) о советской молодежи, ее жизни и труде назначено на шесть вечера. Из широких окон комнатки, был виден двор с фонтаном и шарообразными кустами, вход в который преграждала высокая решетка. Первое время он был пустынен, затем началось движение: пробежал один паренек, другой, решительно прошагала группа ребят в защитного цвета куртках и брюках, с красными повязками на руках. Вслед за ними прошли два рослых человека с овчаркой: то ли люди из охраны здания, то ли полицейские. За дверьми шум стал плотнее: доносился разноязыкий говор, веселые выкрики.

Трудно было удержаться, чтобы не взглянуть, как начинается манифестация. В коридоре с крутыми поворотами вдоль стен вытянулись разномастные столы, заваленные брошюрами, листовками, открытками, значками. На фоне ярких плакатов французские, испанские, греческие, голландские, чилийские и, конечно, бельгийские молодые коммунисты провозглашали политические лозунги, перебрасывались шутками. А мимо, сжатая коридором, стремилась река юношей и девушек в разноцветных свитерах и майках, в расклешенных брюках и мини-юбках, растекаясь по аудиториям — на диспуты, просмотр фильмов о борьбе за свободу народов Чили, Вьетнама, Южной Африки и Палестины, выступления солистов и ансамблей с политической программой. В толпе шныряли ребятишки в шортах, предлагая листовки, конверты с эмблемами за 20 и 50 франков. Это бельгийские пионеры собирали средства в фонд мира и на свои пионерские лагеря.

Заглядевшись на всю эту круговерть, я не сразу сообразил, что кто-то дружески хлопает меня по плечу: передо мной в полном составе стояла семья Михельсов. Жан-Пьер, с сияющими глазами, в белой рубашке, распахнутой на груди, крепко сжал мне руку.

— Все будет в порядке, — ободрил Андре.

Внезапно около Жан-Пьера вынырнул Викторией Буйо и что-то ему шепнул. Оба двинулись ко входу, а за ними и я. У дверей образовалась пробка: хотя за вход установили плату до 100 франков — на устройство различных мероприятий, — желающих попасть на манифестацию оказалось невероятно много. Выбравшись из университета, я понял, чем озабочен Викторией. Перед дверьми подпрыгивали, размахивая руками, странноватые патлатые субъекты в длинных рубахах и черных колпаках. Кое у кого болтались на груди цепи, некоторые держали под мышкой пачки листовок и плакаты. Худой парень, подпоясанный широченным ремнем в заклепках, крутил в воздухе каким-то флагом.

Пожалуй, это и была та часть «здравомыслящих» молодых людей, которых одна буржуазная газета призывала прийти в университет и устроить свой митинг, осудить дружбу с Советской страной, сорвать обличение империализма.

...Чтобы освободить проход в университет, группе обеспечения порядка пришлось сдвинуть агрессивных юнцов в сторону, и тут один из них, услышав слова Жан-Пьера: «Вы, как фашисты, мешаете нашей борьбе!» — завизжал от злости:

— Это мы-то фашисты?! Мы?! Мы АМАДА, за рабочих!

Молодчики из этой анархистской организации, точный перевод полного названия которой действительно обозначает «Вся власть рабочим», на деле провокационно срывали митинги и забастовки...

У входа началась свалка. Но буквально за несколько минут ребята из КМБ (1 Коммунистическая молодежь Бельгии — организация молодых бельгийских коммунистов, основанная в 1921 году.) навели порядок: отобрали знамя и листовки, зачинщикам скрутили руки и выпроводили.

Неунывающий Анри, сопровождавший нас в Брюсселе, с озорным огоньком в глазах, провожая меня внутрь здания, усмехнулся и небрежно ткнул большим пальцем в сторону входа.

— В другой раз не сунутся. Мы стали гораздо сильнее. Дали им в лоб, четверых увезли в госпиталь...

Мне было все равно — отправили этих хулиганов в госпиталь или довели до ближайшей аптеки с разбитыми носами, — но я с уважением посмотрел на худенького Анри. Казалось, он заранее знал, где неизбежно столкновение, и тотчас оказывался там. Потом он показал отобранное знамя и сказал, что на манифестацию вообще-то пропускали гошистов (1 Гошисты (gauchiste — франц.) — левые (леваки) разного толка, маоисты, АМАДА, троцкисты и т. д.), но только без листовок и плакатов.

«Можете сидеть, слушать, а вот провокаций мы не допустим», — спокойно говорили левакам ребята из группы охраны.

Манифестация собрала около трех тысяч человек, пришли несколько сотен представителей молодых социалистов, движения гуманистов, молодых христианских демократов, экстремистов же набралось едва ли больше пяти десятков.

Были они и на дискуссии о советской молодежи. Одного из них я узнал. У входа он громче всех кричал: «Мы знаем, чего хотим!» Пока Андре Михельс четко объяснял троцкистам болезненный для бельгийцев вопрос об отношениях с «третьим миром», рассказывал о советской помощи развивающимся странам, мне вспомнилась одна недавняя встреча.

...Это было в старинном фламандском городке Алсте. Мы тихо шли с очередного выступления по полуосвещенной городской площади. Миновали ратушу, воинственного всадника на постаменте.

— Завернем сюда на минутку? — предложил сопровождающий, указав на какую-то дверцу.

— Да ведь полночь уже!

— Ничего, вам будет интересно, тем более пастор нас ждет.

— Кто?

— Пастор, вожак гошистов, он никогда не видел советских.

Через запутанные переходы мы попали в какое-то подозрительное помещение. Потолок его был затянут полотном, размалеванным цветными пятнами и фигурами.

У самодельной деревянной стойки несколько потертый человек сделал зазывный жест рукой, качнув головой в сторону медицинских банок и колб, наполненных, по всей вероятности, не лекарствами.

— Без вина нет дискуссий, — изрек он.

О чем он хотел с нами дискутировать, «потертый» не объяснил.

Посредине комнаты, поджав ноги по-восточному, сидели двое, странно неподвижные, то ли от алкоголя, то ли от наркотиков. Крупные буквы со стен призывали: «Meditate!» («Сосредоточься в себе!») На столике лежал журнальчик, он назывался «Как жить одному».

— Все-таки трудно этому научиться, жить совсем без людей, — сказал я пастору, довольно молодому человеку.

— Мы стараемся помочь страждущему найти себя, обрести спокойствие в этом холодном, запутанном мире, — ответил пастор.

— Помочь себе — это помочь всем?!

— Каждый уходит в свое, в дом и машину. Люди себялюбивы и пассивны.

— Надо выбрать цель и вести людей, бороться за них, за справедливость.

— Это ничем не кончается...— покачал головой пастор.

...А тот паренек, у входа, кричал Жан-Пьеру: «Мы знаем, чего хотим, куда идем!»...

После митинга кто-то из группки гошистов подошел к генеральному секретарю КМБ Просперу Грюнвальду и сказал: «Мне кажется, вы понимаете, что делаете, у вас интересно, вы дружные. Можно мне приходить к вам?..»

В раскинувшемся амфитеатром зале гремели электроинструменты бит-ансамбля. Парни и девушки подпевали и притопывали в такт резкому ритму. Внезапно, подчиняясь голосу человека, на сцене все стихло. Начался митинг.

То горячие, то горькие, то гневные и убежденные, звучали в зале слова о людях, умирающих за свободу и родину, о дисциплине, солидарности и преданности делу социализма. Зал затихал и яростно взрывался скандированием. Говорила Гладис Марин, секретарь ВФДМ Серхио Домбровский, студент-коммунист из Португалии Антонио Раино, вьетнамец Бун Дью Триеп. Когда, несмотря на выкрики экстремистов, закончил свое выступление советский представитель, зал встал и запел «Интернационал».

Во втором ряду пели два высоких валлонца — Андре и Жан-Пьер Михельсы, отец и сын.

В. Лебедев, наш спец. корр.

Шарлеруа — Брюссель, март 1975 года

У последних параллелей планеты

Исполнилось сто лет со дня его рождения и, возможно, 62 года с тех пор, как его не стало. Неизвестно, когда и где он умер, о чем думал в последние свои часы. Но то, что он подарил отечественной географии за короткую свою жизнь, столь велико, что забвения его делам нет и не будет. Имя его — Владимир Александрович Русанов...

По его маршрутам...

Он впервые посетил Арктику в 1907 году на сэкономленные студенческие гроши, чтобы собрать материал для будущей докторской диссертации. Это было первое возвращение политэмигранта в родную страну после четырех лет разлуки, напряженной учебы на геологическом факультете Сорбонны. Эта экспедиция была на Новую Землю и заняла почти два месяца. Втроем — с товарищем-студентом, и проводником-ненцем—они облазили берега Маточкина Шара. Эти места оставили у него неизгладимое впечатление. «Кто проходил Маточкиным Шаром, тот, вероятно, никогда не позабудет удивительной красоты дикой и величественной панорамы... Сколько прелести и разнообразия в сочетании зеленых морских волн с обнаженными разноцветными горными складками, со снегом и ледниками». Всякое было в этом маршруте — ураганные ветры, туман, льды в проливе и ледники на суше — все то, без чего нет Новой Земли. Русанов в эти месяцы не просто прошел крещение Арктикой — он нашел в себе полярника.

Вернувшись в Париж, он услышал об экспедиции капитана Бенара на Новую Землю и уже не мог оставаться спокойным. Он отправился в Арктику с его экспедицией и вызвался на самое трудное задание — первое пересечение северного острова Новой Земли.

Маршрут к губе Крестовой проходил по узкой горной долине с топким дном и каменистыми осыпями, с ледниками на склонах, перегородившими долину в средней части. После этой экспедиции по личному приглашению архангельского губернатора он принял участие в новоземельской экспедиции 1909 года. В дополнение к плану он берется вновь искать удобный проход на Карскую сторону. «Если проход найдется, то промышленное значение будущего Крестового становища возрастет раз в десять. Тот проход, которым следовали мы (с французами в 1908 г. — В. К.), нельзя рекомендовать: для переправы грузов он решительно недоступен — два огромных ледника загромождают его».

Позднее отмечалось, что программа экспедиции была разработана В. А. Русановым. Базовый лагерь был организован в губе Крестовой. Это было ошибкой — лагерь был неподвижным, и для разведки прохода Русанову нужно было уйти от него на шлюпке за 130 верст к полуострову Адмиралтейства. Именно Русанову, так как начальник экспедиции ограничился короткими экскурсиями в районе базового лагеря. В этом «вынужденном» маршруте Русанов впервые нанес на карту десятки новых островов, ледников и заливов. Новому пути к карскому побережью, открытому им тогда, впоследствии было присвоено его имя. Вся официальная часть программы была сделана за 20 дней — из 56 проведенных в полевых условиях.

Власти, снарядившие экспедицию, быстро сообразили, кто был ее подлинным организатором и вдохновителем. И в следующем, 1910 году Русанов возвращается на Новую Землю начальником экспедиции из 16 человек. Официальная программа предусматривает только обследование побережья от полуострова Адмиралтейства до Архангельской губы. Русанов же, помимо этого, предполагает обогнуть на экспедиционном судне «Дмитрий Солунский» весь северный остров Новой Земли. 150 лет назад такое удалось Савве Лошкину. Теперь нужно заново накапливать драгоценный опыт ледового плавания.

Год назад неудачный выбор базового лагеря обошелся Русанову в 130 верст «холостого маршрута». Чтобы не повторять этой ошибки, Русанов с моторной шлюпкой высаживается в Глазовой губе, судну предстоит работать в Архангельской губе, и еще одному отряду — у Панкратьевских островов. Судно «Дмитрий Солунский» используется таким образом, как подвижная база, а работы ведутся на трех участках побережья. За 19 дней была выполнена официальная программа.

Но предстояло самое сложное: плавание вокруг северного острова. 12 августа судно двинулось вдоль побережья на север.

По правому борту в разрывах тумана проступали силуэты горных хребтов, рассеченных многочисленными ледниками, спускавшимися в заливы. Время от времени оттуда доносился тяжкий грохот — рушились айсберги. Когда туман поднимался, вырисовывались очертания ледникового панциря, перекрывшего весь север Новой Земли. 16 августа судно было на самом севере, у мыса Желания. 19 августа сделали попытку идти дальше, но скоро уперлись в кромку дрейфующих льдов и вернулись назад. Еще два дня все море вокруг было заполнено дрейфующим льдом. Лишь узкая полоска чистой воды вела на юго-восток, и судно, осторожно постукивая мотором, пошло вперед... Берег за заливом Течений на картах был показан пунктиром. Изменился характер побережья. Спокойные, плавные очертания плато постепенно поднимались в глубь суши, где на него всей своей тяжестью наваливался ледниковый покров. Огромные языки выводных ледников с обрывами фронтов длинной чередой один за другим проходили по правому борту.

«...С грохотом обрываются их ледяные утесы, и тогда разверзается глубокое море и на мгновение поглощает их. Широкие волны кругами несутся из клокочущей темной пучины. Каскады, фонтаны и струи воды бешено взлетают кверху. Белая водяная пыль застилает небо и покрывает собою весь этот летящий, грохочущий хаос».

Несмотря на все ледовые ловушки и другие препятствия, маленькое судно и его мужественный экипаж все дальше и дальше пробиваются на юг. Не хватает карт. Русанов отмечает, что самые точные карты этих мест сняты его другом ненцем Ильей Вылкой, который и на этот раз сопровождает его в плавании. «Бесконечное число раз рисковал Вылка своей жизнью для того только, чтобы узнать, какие заливы, горы и ледники скрыты в таинственной, манящей дали Крайнего Севера. Привязав к саням компас, согревая за пазухой закоченевшие руки, Вылка чертил карты во время самых сильных новоземельских морозов». В честь своего друга и сотрудника Русанов назвал один из ледников его именем. Через пять суток ледового плавания «Дмитрий Солунский» победителем вошел в Маточкин Шар и 9 сентября бросил якорь в Кольском заливе. Самая яркая и успешная экспедиция Русанова была завершена.

На следующий год ему было поручено обследовать участок южного побережья Новой Земли. Сам Русанов считал, что этим «обходом вокруг южного острова должно было завершиться и общее рекогносцировочное обследование всей Новой Земли». Он упорно продолжал совершенствовать организацию и тактику своих экспедиций. Многочисленный экипаж — непроизводительная обуза для подобной экспедиции, да и судно с большой осадкой не лучший вид транспорта — и Русанов выбирает парусно-моторную лодку «Полярная» водоизмещением всего 5 тонн с пятью членами экипажа, включая его самого.

Пассажирское судно доставило их в Белужью губу 8 июля 1911 года, и уже через два дня они вышли в маршрут. На этот раз официальная часть была выполнена за 23 дня, а еще через неделю экспедиция достигла Карских ворот. Здесь их ждала необычная картина.

«Где же те страшные льды, которые в этих местах столько судов пленили, разбили или обратили в бегство? Впереди, к востоку, расстилалось сверкающее, ласковое, слегка волнующееся и совершенно свободное от льдов Карское море».

Понадобился еще месяц, чтобы завершить намеченный план. Во многих местах Русанов высаживался и совершал маршруты по побережью. Однажды, провалившись на небольшом ледничке, он очутился в гроте, промытом талыми водами. С трудом, с помощью геологического молотка он выбрался наружу и... попал в метель.

Еще один полевой сезон в итоге завершился успешно.

И это было его последнее пребывание на Новой Земле, накануне той экспедиции, из которой Русанов не вернулся.

Сейчас, бесстрастно — насколько это возможно — анализируя эти экспедиции Русанова, мы имеем право, говоря академическим языком, вычленить тот особый экспедиционный стиль, который можно назвать «русановским»: строгий отбор помощников, наличие двух программ — официальной (минимальной) и личной (максимальной), предпочтение мелкосидящим малотоннажным судам и, наконец, непрерывное наращивание от экспедиции к экспедиции поставленных целей.

И это необходимо учитывать, когда говорят о последней экспедиции В. Русанова, в которой наиболее случайным было ее исчезновение...

Накануне бессмертия

Маршруты Русанова на Шпицбергене в июне — августе 1912 года были описаны всего только в двух опубликованных письмах. Кое-что удалось восстановить по отчетам одного из вернувшихся, Р. Л. Самойловича, впоследствии выдающегося советского полярника. И все... Поэтому они всюду описаны весьма неполно и часто неточно. Один из маршрутов сам исследователь задает совершенно четко: его общее направление — юго-восточное, по сквозной долине, соединяющей побережья острова: «...Наиболее узкое место между восточным концом Бельзунда и Китовым заливом Стур-фьорда». Он выбрал юго-восточное направление, хотя географически короче двигаться строго на восток. Но этот путь перегружен хребтами меридионального простирания. Но ведь и выбранное им направление было очень тяжелое — по ледникам Паула и Стронга. Почему же не направился он на северо-восток, по долине Челлстрём, свободной от ледников? Ответ, видимо, в том, что описание долины Челлстрём появилось спустя семь лет после русановской экспедиции, а траверс по ледникам Паула и Стронга был пройден русскими геодезистами еще в 1901 году, о чем Русанов, наверное, знал. А целью его похода было не открытие новых территорий, а поиски месторождений угля, и поэтому повторение маршрута не имело принципиального значения. Самое главное, он позволял сберечь время, так как в случае успеха отпадала необходимость продолжительного плавания на судне в окрестных ледовитых водах вокруг южной оконечности Шпицбергена.

Русанов выступил в поход 18 июля и только 21 достиг Стур-фьорда. «Затем я стал продвигаться вдоль западного Стур-фьорда к северу. Путь вдоль этих гористых берегов чрезвычайно интересен, но необыкновенно труден». Здесь Русанов выставил три заявочных столба на участках выхода углей, один из которых был обнаружен в августе 1925 года С. В. Обручевым. В этом направлении отважный исследователь не прошел, по-видимому, и 20 километров, так как «возвращение новым, более северным и чрезвычайно растресканным ледником оказалось в высокой степени опасным». На современных картах этот ледник называется Томсон. Здесь Русанов провалился в трещину глубиной до 100 метров, но удержался на остатках снежных мостов и был опасен спутниками.

Больше в его письмах нет никаких указаний на направление маршрута, но, с другой стороны, абсолютно ясно, что в оставшееся время никаким иным, кроме прежнего, путем он возвратиться не мог. Во-первых, движение в северном направлении резко увеличивало протяженность пути (по крайней мере, в полтора раза), а во-вторых, у него не было маршрутных карт этих мест (они были изданы значительно позднее). Общая протяженность маршрута Русанова составила около 150 километров, и его выполнение за шесть суток сделает честь любому полевику даже в наши дни. Однако есть все основания считать, что он был пройден в особо неблагоприятных условиях. Русанов пишет, что его люди шли «сначала по жидким моренам, потом по самому леднику». Теперь известно, что ледник Паула, с которого начинался маршрут, в то время начал интенсивно отступать, его конец омертвел и покрылся тонким плащом морен, которые летом превращались в потоки грязи. «Приходилось на перевалах брести по глубокому снегу, полному водой...» — и это наблюдение является точным ориентиром для реконструкции его маршрута. Поверхность льда в районе ледораздела ледников Паула и Стронга очень полога, и летом талые воды, насыщающие снега, часто застаиваются в ложбинах и понижениях. (В 1966 году мне посчастливилось пролететь над этим русановским маршрутом на вертолете всего за 20 минут, и все пространство ледораздела было занято салатными пятнами «снежных болот». Все увиденное нами тогда совпало с описаниями Русанова, за исключением ледника Томсона. За истекшие десятилетия его поверхность снизилась, почти лишилась трещин, что в общем вполне соответствует общей тенденции развития оледенения Шпицбергена в наше время.)

Интересно проследить морские маршруты этой экспедиции на корабле «Геркулес». Завершив 5 августа работы на Земле Принца Карла (продолжавшиеся четверо суток, причем только отряд Самойловича дважды пересек остров), «Геркулес» под командованием капитана А. С. Кучина в тот же день перешел в Английскую бухту. В такие сроки это возможно сделать только проливом Фарлансуннет, так как обход острова, учитывая скорость «Геркулеса», занял бы около суток. Однако глубины в этом проливе в наиболее узком месте в низкую воду всего только 3 метра, тогда как осадка «Геркулеса» 2,5 метра, а это уже на пределе безопасности. Наконец, нельзя не учитывать сильные приливно-отливные течения. В наши дни опытные норвежцы проходят узкость у стрелки Сарса даже при самой лучшей видимости с работающим локатором, выполняя ряд сложных поворотов в непосредственной близости от отвесных обрывов ледника Меррей. Вот почему этот пролив можно считать серьезным экзаменом для молодого моряка, и Кучин с успехом его выдержал. Выбирая судно и капитана, Русанов рассчитывал на плавание в сложных условиях прибрежья, и как судно, так и его капитан оправдали его надежды.

Логично ожидать, что и в своих планах на будущее В. Русанов не предполагал отрываться далеко от берега. «Вполне понятно, почему, — писал он накануне экспедиции, — никогда Амундсену не удалось бы пробиться через полярные льды у северных берегов Америки из Атлантического океана в Тихий, если бы у него не было этой знаменитой яхты «Йоа», имевшей всего лишь 47 тонн водоизмещения». «Геркулес» был чуточку больше — 63 тонны.

И поэтому, мне кажется, выбор «Геркулеса» и капитана Кучина определялся не требованиями, предъявляемыми работой только на Шпицбергене, а каким-то более дальним замыслом, в соответствии с которым и пошло дальнейшее развитие событий, не предусмотренное ни одной официальной инструкцией...

С переходом через пролив Фарлансуннет связан еще один короткий маршрут В. А. Русанова поперек полуострова Брёггер от Английской бухты в Конгс-фьорд, перевалом в верховьях ледников Брёггер, которым в наши дни пользуются различные экспедиции.

Наконец, на побережье Ис-фьорд маршруты последней русановской экспедиции четко обозначены заявочными знаками на карте, которую доставил в Россию Р. Л. Самойлович. Это окрестности Баренцбурга, бухты Сканс и Иемер, участок побережья от Колс-бухты до Адвент-фьорда. Едва ли эти маршруты где-либо удалялись в глубь побережья. В принципе последний маршрут можно выполнить по сквозным долинам Земли Норденшельда, однако трудно предположить, что эти долины были посещены Русановым. Окрестные горы здесь настолько насыщены каменным углем, что ледники выносят его на поверхность вместе с мореной. Эта необычная картина настолько бросается в глаза, что любой исследователь (тем более геолог-поисковик) отметил бы такую характерную особенность района. В записях Русанова это не отражено никак.

За полтора месяца В. А. Русанов полностью выполнил программу Шпицбергенской экспедиции. На обратном пути он ненадолго посетил Грен-фьорд, откуда отправил в Россию почту и трех человек.

И на том же маленьком «Геркулесе» начинал свой последний поход в ледяные просторы, навстречу гибели и бессмертию.

Бессмертие

Их искали долго и много и еще больше спорили, где искать... Даже сам Нансен не смог предугадать их решимости и предприимчивости. Лишь через двадцать с лишним лет у побережья Таймыра был обнаружен столб с краткой надписью: «Геркулес» 1913»... Потом были и другие редкие и скупые находки, но никто так и не знает, чем кончилась последняя экспедиция Владимира Русанова. Ему очень много удавалось, и он был слишком колоритной фигурой даже среди полярников, поэтому никто не удивился, когда заговорили, что, возможно, именно он открыл тогда еще неизвестную Северную Землю. Это было бы так похоже на него. Он мог сделать это, потому что был из породы открывателей. И снова глухая завеса неизвестности... Редко-редко скупая информация о находках гидрографов. Опять полоса безвестия... Потом научно-спортивная экспедиция «Комсомольской правды» методично прочесывает острова и побережье километр за километром.

Пока версий больше, чем фактов.

Что же могло произойти с маленьким корабликом и его отважным экипажем в «ледяном погребе» Карского моря в ту черную годину Арктики, когда одна за другой уходили и не возвращались экспедиции Брусилова, Шредер-Шранца и других?

Следы, обнаруженные в двух (возможно, трех) пунктах таймырского побережья, не дают определенного и четкого ответа. В разное время было выдвинуто несколько версий возможного развития событий. Но фактов было так мало, что невольно оставалось слишком много места для фантазии.

В 1914 году сам Нансен высказал мнение, что из-за тяжелых ледовых условий экспедиция Русанова не прошла дальше восточного побережья Новой Земли. Нансен считал, что Русанов пошел в обход Новой Земли, «руководствуясь гибельным, на мой взгляд, расчетом, что этот путь к устью Енисея гораздо легче, чем южный». Но мы сейчас знаем, во-первых, что Русанов успешно пересек Карское море, и, во-вторых, его решение было основано на знании ледовых условий Карского моря. Ошибка Нансена в этом случае (учитывая его знания и опыт) весьма многозначительна, потому что свидетельствует о необычных качествах Русанова как личности и как исследователя, которые не мог предугадать великий норвежец. Именно эта причина не позволяет нам до сих пор разрешить проблему исчезновения экспедиции «Геркулеса». Видимо, уже на самом краю гибели Владимир Русанов предпринял такой шаг, который даже нам, во всеоружии наших знаний, трудно предугадать. И мы должны помнить об этом в попытках наметить направление дальнейших поисков...

Когда были сделаны первые находки, виднейший советский ученый-полярник В. Ю. Визе предполагал следующее развитие событий: «Около берега Харитона Лаптева судно, по-видимому, было вынуждено зазимовать, а может быть, его раздавили льды. Выждав окончания полярной ночи, Русанов и его спутники, очевидно, направились пешком на Енисей... Обнаруженный на острове Попова—Чукчина лагерь был, по-видимому, одной из последних стоянок уже сильно ослабевших путников». Именно эта версия в настоящее время может наиболее обоснованно использоваться в качестве рабочей гипотезы. Она, во-первых, позволяет наметить плавание «Геркулеса» через Карское море, во-вторых, задает общее направление движению тешей партии русановцев по суше. Но...

Действительно, остров Попова—Чукчина остается, на мой взгляд, тем единственным местом, которое можно считать лагерем русановцев, так как, судя по всему, здесь произошла высадка со шлюпки и сортировка ненужного и пришедшего в негодность имущества (патроны, фотоаппарат и т. д.). Но, по моему мнению, здесь нет ничего жизненно необходимого, от которого ослабевшие от голода люди избавляются лишь на пределе сил. Да, даже если это не так, даже если это последний привал обессиленных людей, то отсюда они не ушли бы далеко... Но они ушли настолько далеко, что оказались за пределами поисков и гидрографов, и участников экспедиции «Комсомольской правды». Пешком ли, на шлюпке, но ушли... Впрочем, это только версия, причем одна из многих.

Но если принять ее, то нельзя не остановиться вкратце и на предполагаемом открытии В. Русановым Северной Земли.

12 июля 1947 года в заливе Ахматова на острове Большевик (Северная Земля) гидрографы обнаружили странную стоянку — костер, пустые консервные банки... и часть человеческого скелета (правая голень со ступней, часть позвоночника с ребрами, правая лопатка). Еще через несколько дней был обнаружен кусок корабельной обшивки с болтами...

Чей это был лагерь, чьи останки? Ведь Северная Земля была закартирована только в советское время, обо всех зимовщиках было известно в Главсевморпути... Кто он, этот неизвестный, не оставивший никаких свидетельств? Гидрограф А. И. Косой сделал тогда логический вывод — или сам В. Русанов, или кто-то из его спутников. Находки у таймырского побережья он объяснил отправкой матросов Чукчина и Полова на материк с известиями об экспедиции. К сожалению, никаких предметов из залива Ахматова взято не было.

Более того, поиск на местности, предпринятый В. А. Троицким в 1972 (1 «Знание — сила», декабрь 1974 года.) году, не подтвердил достоверности находок 1947 года. Правда, такая проверка в принципе остается возможной и в будущем. Мало того, такой поиск стоит вести! Мы имеем дело с необычным человеком, который не однажды вызывал удивление современников, и он еще может заставить удивиться и нас...

Но при всем том, а реально ли достижение Северной Земли в 1913 году на судне, подобном «Геркулесу»?

Расстояние от островов Мона до Северной Земли в обычных условиях «Геркулес» одолел бы за трое-четверо суток. Ледовые условия в южной части Карского моря в 1913 году были хорошими, что известно по плаванию парохода ««Киррект», на котором находился Ф. Нансен. Пасецкий считает, что в это время для Карского моря в целом были характерны северо-западные ветры, заполняющие льдом его восточную часть. Однако, по-видимому, ситуация на самом деле была иной, так как во время плавания «Кирректа» наравне с северо-западными также часто наблюдались ветры южных румбов, отгоняющие лед от берега. Наконец, «Геркулес» имел возможность выйти в плавание несколько раньше, чем это позволяла обстановка в открытом море. Известно, что разрушение ледяного покрова моря начинается с образования длинных прибрежных полыней, сохраняющихся длительное время. В ряде мест этот метод, по-видимому, не устарел и до сих пор, но только для малых судов. Русанов, видимо, не случайно в категорической форме настаивал на приобретении малого судна, ссылаясь на опыт Р. Амундсена во время плавания на «Йоа» по северо-западному проходу. На Шпицбергене капитан «Геркулеса» А. С. Кучин уже доказал свое мастерство в прибрежном плавании, и оба они были не из тех, кто склонен ожидать у моря погоды...

Возможность именно прибрежного плавания раньше не учитывалась, а такое обстоятельство могло иметь решающее значение. С этой точки зрения можно более уверенно предполагать появление «Геркулеса» в районе архипелага Норденшельда не в сентябре, а раньше, где он был затем остановлен ледяным массивом в проливе Вилькицкого. Возможно, в конце августа 1913 года на пороге открытия две замечательные русские экспедиции — русановская и та знаменитая гидрографическая на ледокольных транспортах «Вайгач» и «Таймыр», которая впервые обследовала Северную Землю, — стояли нос к носу на расстоянии нескольких десятков километров, не подозревая о присутствии друг друга. В этом случае значительной разницы в погоде быть не могло, и дальнейшее развитие событий для обеих экспедиций протекало сходным образом. В это время на «Вайгаче» и «Таймыре» отмечались интенсивные ветры южных румбов. «Ветер нам благоприятствовал, он отжимал лед от берега или от берегового припая, и благодаря этому суда могли идти по каналу», — записал в те дни врач «Таймыра» Скорокадомский. Так или иначе «Таймыр» и «Вайгач», выйдя по каналам в обход массива льдов в проливе Вилькицкого, попали в полосу сильного стокового ветра типа фена (температура поднялась до +18°), отжавшею лед от берегов Северной Земли, что обеспечило им успешное продвижение, завершившееся открытием. Вся эта ситуация в той или иной степени имела место и у западного входа в пролив Вилькицкого. Неизвестно, кто при этом еще имел бы больше преимуществ, так как тактика ледового плавания обеих экспедиций сильно различалась. Так или иначе есть основания считать, что Русанов мог оказаться на Северной Земле.

Разумеется, приведенные оценки представляют только один из нескольких вариантов возможного развития событий, как мы их вправе ожидать.

Поиски следов последней экспедиции В. А. Русанова усиленно продолжаются в последние годы. Уже длительное время обследование различных участков таймырского побережья и Северной Земли проводил гидрограф В. Троицкий. Затем к поиску подключилась экспедиция «Комсомольской правды». Пока единичные находки не дали ответа. Но этот поиск не напрасен, потому что с каждым годом круг сужается. "Важно вести его дальше, наращивая усилия на перспективных направлениях. Следует тщательно опросить стариков с поселений вдоль Пясины о таинственных пришельцах с моря, проверить возможность движения русановцев в глубь материка, навстречу кочевникам-оленеводам, пройти маршрутом по всем старинным избушкам, показанным на карте в книге Норденшельда издания 1884 года, почти наверняка Русанов пользовался ею. Но надо спешить, потому что время разрушает следы пребывания наших предшественников. Это долгий и трудный поиск, но он оправдан, потому что мы ищем славные и трагические страницы истории отечественной науки, потому что мы в долгу перед теми, кто погиб на краю неведомого, у последних параллелей планеты.

В. Корякин

Похищение огня

В глубокой темной пещере, где были найдены кости древнейшего человека Земли, едва ли не самой волнующей ученых находкой оказались следы огня — доказательство его разумности.

История огня — как нить Ариадны в лабиринте тайн нашего прошлого. Нить эту и сейчас можно нащупать у самых разных и непохожих друг на друга народов. Я изъездил многие страны, изучая и снимая на кинопленку жизнь тех племен и народов планеты, которые сохранили многое из общего нашего прошлого.

...Память возвращает меня на остров Бали во дворик индуистского храма. Дворик освещается огнем — не простым, а священным, ибо и сам храм посвящен богу Агни, повелителю огня.

Служители Агни сложили в середине площадки горку кокосовой скорлупы; огонь превратил ее в ковер горящих угольев. Наши аппараты давно наготове, мы напряженно ждем момента, когда дух бога Агни овладеет жрецом, когда невидимое прикосновение сделает его неуязвимым для огня и он пройдет босыми ногами по угольям.

И вот испытание позади: в трансе жрец несколько раз прошел по углям, он бегал по ним, танцевал на них... Теперь вокруг воцарилась тишина, все ждут, когда к человеку вернется сознание. На теле его ни единого следа ожога: далеко не всегда можем мы все понять и все объяснить в сложных отношениях между огнем и человеком (1 О хождении по огню мы неоднократно писали в нашем журнале. См., например, в № 9 за 1975 год очерк Л. Шапошниковой «В джунглях древнего Вайнада». — Прим. ред.). Но в отношениях между днем сегодняшним и давно прошедшим суть состоит именно в этом — в постоянно растущем превосходстве человека над силами природы. Если же говорить об огне, о борьбе за господство над его коварной силой, то здесь речь может идти о вызове, брошенном человеком природе. Укрощение огня стало, может быть, первым шагом человечества за порог тайн Природы.

Чтобы объяснить свою мысль, я приглашаю читателя отправиться в австралийскую пустыню. Люди племени арунта, живущие в этих краях, представляют себе овладение огнем как борьбу с диким и страшным «солнечным быком», хранителем тайны огня. Эта борьба, это противостояние, вполне возможно, впервые заронили в человеке чувство вины и страха перед святотатством: ведь человек приспособил для своих скромных ежедневных нужд ту самую таинственную силу, что спускается к нам с неба и заставляет дрожать землю. Чувство вины? Да, но и чувство гордости за то, что человек смог переступить запретный порог.

Один мужчина изображает быка, посланного богом-солнцем на землю; трое других исполняют роль охотников. Танцор-бык не обращает ни малейшего внимания на своих преследователей, он движется, не замечая их; те же, напротив, вкладывают в эту сцену все уместные здесь чувства: и мужество, и страх, и робость. Танец кажется бесконечным, он длится всю вторую половину дня, пока наконец «солнечный бык» не падает, пораженный копьями охотников. Этот момент гибели быка точно совпадает с определенным положением солнца: лучи предзакатного светила — у самого горизонта — ослепляют глаза зрителей, и гибель святого символа здесь прямо и таинственно связывается с исчезновением самого бога-солнца.

Последний луч солнца окрашивает танцора-быка кроваво-красным цветом, и тут же — как бы из крови — поднимается первый язык пламени; и вновь перед людьми оживет далекая история похищения огня их первобытными предками.

Неизвестный режиссер и хореограф этого танца-повествования в далекой австралийской пустыне стремился к тому же, к чему стремились великие трагики-классики. Но, в отличие от Софокла и Эсхила, мир не услышал неизвестного автора, никто даже не знал о существовании этого австралийского аборигена, а тем более о том, что волновало людей его племени. Так было до той минуты, пока между цивилизацией белого человека и австралийцами-арунта не установился контакт. Эта минута совпадает, увы, с началом конца: первобытная культура аборигенов пережила все природные катаклизмы, но не выдержала самого губительного: насилия и равнодушия со стороны других людей нашей планеты...

Мы не знаем, как наши далекие предки научились обращаться с огнем, каким образом первобытный человек добыл первый уголек. Это могла быть лава огнедышащего вулкана, или вспыхнувшее от молнии дерево, или просто сопревшее и самовозгоревшееся сено... Но это был чудесный источник тепла, который помог человеку выжить.

В последнее время получала распространение гипотеза, что впервые «человек прямоходящий» появился в Африке, и если его потомки осмелились продвинуться в более холодные Европу и Азию, это значило, что они стали хозяевами огня. Именно там, в Европе и Азии, их застало предпоследнее оледенение. Но с помощью огня человек завоевал самые глубокие и самые теплые пещеры; раньше эти пещеры были для него ловушками: когда у входа в пещеру появлялся крупный зверь, человек был обречен. И если раньше, без огня, человек избегал этих ловушек, теперь, с огнем, которого звери боялись, положение резко изменилось.

Для первобытного человека когда-то костер стал новой формой общественной жизни. Ночь перестала быть неотвратимым черным провалом в жизни, предоставлявшим человеку лишь одну возможность — спрятаться, попытаться забыть страх перед нападением безжалостного и всесильного зверя. Доисторический охотник учился не бояться сумерек, учился слушать, и говорить, и мечтать.

От первых костров на коротких или долгих стоянках в небо стал подниматься аппетитный дымок жарящегося мяса; все тот же огонь научил человека еще одной истине — поджаренное мясо вкуснее, да и просто легче для жевания. Так родился обычай приносить добычу к общему огню. Так человек стал единственным существом, испытывающим радость от того, что он разделил пищу с другим. И так, наверное, у всех народов пища, разделенная с другими, стала символом дружбы.

Чтобы освоить технику добывания огня, человеку потребовались тысячи тысяч безрезультатных попыток. До этого счастливого момента наши предки целиком зависели от случая, от игры природы, милостиво предоставлявшей им огонь. Потому и хранили они его столь тщательно и бдительно; трудно представить большее несчастье для племени, чем смерть огня.

Именно ценность огня заставила человека придавать ему священный смысл; огонь сам стал хранителем и защитником души всего рода. Мне не единожды довелось присутствовать на священных церемониях разжигания огня. К примеру, на Новой Гвинее в деревне Рока (долина реки Асаро) искусство или — что в данном случае одно и то же — техника разжигания огня до сих пор остаются прерогативой колдуна...

Нужно сказать, техника эта в тех местах особая; дело в том, что постоянная сырость требует создания повышенной температуры — для того, чтобы дерево успело высохнуть. Вращения палочки ладонями здесь недостаточно; ее вращают с помощью лианы. И поверьте, даже в наше время человек ощущает всю необыкновенность момента, когда после утомительного труда вдруг появляется первый язычок пламени.

Глядя на это чудо, я пережил минуту, вместившую в себя тысячи веков. Дело не в диковинной технике добывания огня; дело в том, что ощущали люди, добывавшие огонь, в том, что для них простые движения исполнены особого смысла.

В 1967 году я снимал многосерийный фильм о жизни народов Индии и стал там свидетелем еще одного примера огненного священнодействия. Это было на Андаманских островах.

По здешнему обычаю рыбаки перевозят огонь от одного острова на другой, и делают они это не потому, что не способны каждый раз вновь зажигать его, а потому, что огонь этот особый: он рожден в священном лесу.

И та же причина заставляла индуистского жреца, встреченного мною в лесах индонезийского острова Флорес, переносить по тропинкам от одного храма к другому огонь, зажженный у подножия посвященного пламени алтаря. Для него, как, впрочем, и для других «хранителей святынь», огонь был и есть символ животворной силы. А разве не то же значение имеют мерцающие перед образами свечи в современных храмах?

Древнейшего человека и современных первобытных людей связывает прочная нить, по которой бежит искра огня и рожденных им легенд и поверий. Двигаясь за этой искрой, узнаешь не только законы биологической эволюции, но и законы возникновения религиозно-мифических верований человека.

Фолько Куиличи, итальянский журналист

Сокращенный перевод с итальянского С. Ремова

Джек Коуп. Лев у водопоя

Лев повернул голову, чтобы посмотреть, что там, сзади... И в тот же момент — «Хлоп! Хлоп!» — два выстрела вспороли фонтанчиками плотный слой красного спекшегося песка впереди него — как будто неожиданно выросли два пучка мертвой травы там, где ударились пули. Рядом с ним тяжело осела на ноги раненая львица. Там, откуда раздались выстрелы, появился серо-голубой предмет — грузовик. Те, кто стрелял из него, боялись вылезти наружу. Лев тоже был очень напуган. И разъярен.

Люди в грузовике убили одну львицу, двух уже подросших львят и ранили вторую львицу; сейчас они преследовали ее и в особенности льва. Они стреляли по нему из машины, которая кружила по песчаному насту меж дюн, и попасть в цель было трудно.

Раненая львица и лев преодолели подъем с другой — подветренной — стороны дюны. Перед львами была широкая пепельно-серая песчаная ложбина, а за ней поднимался красный горб следующей большой дюны, уходящей двумя отрогами к неверному мерцающему свету горизонта, дюна за дюной — бесконечный песок до самого дальнего края пустыни. Ни деревца — одни низкорослые холмики верблюжьей колючки, соляного куста и реденькие пятна-клочки луговника — пепельные, серебряные и голубые в свете заходящего солнца. И в самом центре этого тускловатого песчаного наста одинокое, притягательно зеленое пятно растительности — кустарник трасси (1 Трасси — растение из семейства кипрейных.), плотный и достаточно высокий, чтобы надежно спрятаться в нем.

Львы поплелись к этим кустам — единственному на видимом пространстве укрытию, если не считать призраков — тенистых деревьев пустынного миража. Львица волочила свое отяжелевшее тело, не чувствуя кустарниковых колючек: они царапали кожу на боках, вырывали клочки шерсти. Сзади тяжело продирался сквозь буш лев; он опустил морду, чтобы не поранить ее, и колючки потрескивали в его густой, тяжелой гриве, прочесывая ее. Глубоко в зарослях львица обнаружила в сплетении ветвей пустой муравейник и упала в него на бок. Лев лег рядом и стал лизать ее рану.

Когда грузовик перевалил через дюну, люди догадались, что их добыча могла спрятаться только в одном на много миль вокруг прибежище. Но было слишком опасно выманивать разъяренного льва из трасси-буша. Они боялись вылезти из машины, боялись охотничьих патрулей и боялись наступавшей темноты. Поэтому решили некоторое время покружить около зеленого островка. Один из них залез на крышу кабины, пытаясь разглядеть что-нибудь оттуда, но безуспешно. Каждый раз, когда грузовик замедлял ход на повороте, этот человек поднимал к плечу винчестер и палил по кустам. Но кусты не отвечали — ни звуком, ни движением.

У людей в грузовике времени оставалось в обрез. Солнце ушло далеко на запад. Они отчаялись заполучить оставшихся львов. Началась игра в «американские горы» по красным ребрам пустыни: им нужно было успеть дотемна удрать в Ботсвану. Вначале яростная атака всеми четырьмя ведущими колесами машины на крутой склон дюны, потом маленький крен на вершине и плавный спуск с наветренной стороны. В кузове лежала убитая львица и два львенка-подростка. Уже не было времени останавливаться и свежевать их; они сделают это ночью или на рассвете, а туши оставят гиенам или зароют в песок. Шкуру львицы продадут туристам долларов за сто, а те, что поменьше, пойдут по шестьдесят. Большой лев мог бы принести значительный куш. Он был огромный, «призер», как говорят, больше не бывает, а львы Калахари и без того считаются самыми большими в Африке.

Лев облизывал мертвую львицу всю ночь. И время от времени подталкивал ее носом под бок, чтобы она встала. Львы охотятся ночью, и он не хотел идти один, без нее. В такое время оставаться долго на одном месте нельзя. Что заставляет целое стадо газелей-прыгунов, всех одновременно с опущенными вниз головами сгрудиться и начать раскатываться медленной волной по своему треку? Маленькие и большие антилопы, страусы и крылатые птицы, голубые гну и жирафы — все знают, когда нужно уходить из пустыни. Уходить, чтобы выжить, спастись от голода. Львы тоже это знают. Большой лев, его две подруги и «подрастающее поколение» уже много дней уходили из дикой, покинутой животными пустыни, по спекшемуся песку, сквозь колючие кусты, через дюны. Львов было больше вначале, но все остальные пали от пуль браконьеров на долгом треке, пока не осталась только эта семья.

Львица окоченела, и уже маленькие беспокойные насекомые стали подбираться к ее телу; мухи, несмотря на ночь, учуяли запах смерти и медленно и беспорядочно летали, подобно искрам, в лунном свете. Лев поднялся и, опустив голову, издал мрачный и глухой рев — вопль одиночества. Он продрался сквозь тернистые кусты к краю буша и выглянул. Кулик маленькой стрелой взлетел кверху, оставив шлейф мглистой пыли на лунной дорожке. Облака, похожие на чешуйки рыбьего бока, отсвечивали первыми лучами рассвета. Утренняя звезда, большая и близкая, плыла в притихшем небе.

Лев тронулся в путь один.

На рассвете между двумя красноватыми отрогами дюн появился зеленый грузовичок охотничьего патруля. К борту кузова наклонился бушмен и похлопал по стальной обшивке кабины. Машина остановилась. Бушмен спрыгнул, и вслед за ним два обугленных солнцем объездчика в хаки и фетровых шляпах с зелеными кокардами. Они увидели чужую автомобильную колею на песке; бушмен прошел немного вдоль колеи вперед, потом вернулся.

— Давние следы, Хенрик? — спросил его старший объездчик.

— Вечерние, — ответил бушмен.

Они ехали вдоль колеи примерно с полчаса до того места, где браконьеры повернули к открытой границе. Преследовать их уже не было смысла, и патрульные вернулись по той же колее назад — не найдут ли они еще каких следов... Бушмен Хенрик залез в буш и почти у края кустов обнаружил свежий след льва.

— Кгам"ма! — воскликнул он. — Лев!

Остальные подошли и молча смотрели на след.

— Это царь всех львов, — сказал наконец Хенрик на африкаанс.

— Ты знаешь его?

Бушмен удивленно покачал головой и с восхищенной улыбкой измерил своей маленькой ладонью отпечаток огромной лапы.

— Кгам"ма, оубаас вам ди ле-еус! (Царь всех львов!) — повторил он.

Они нашли недалеко меньшие и более старые следы львицы и сгустки крови, и Хенрик по запаху учуял ее мертвое тело в зарослях. Извиваясь змеей, он полез с буксирным тросом в чащобу, и львицу вытащили на открытое место. Пуля прошла через легкие вверх и застряла под самой шкурой в ключице. Барнабас, молодой объездчик, выковырнул ее оттуда ножом — она была только слегка сплющена.

— Па, винчестер 309, — сказал он старшему объездчику, своему отцу, передавая пулю. — Я догадываюсь, кто это сделал. Гады!

Хенрик пошел по следу Кгам"мы. Потом он сбросил зеленый мундир и ботинки и побежал вприпрыжку вперед. Грузовичок катил следом, повизгивая и буксуя на крутых склонах рыжевато-красных дюн. Милю за милей бушмен бежал без передышки. Солнечные лучи жгли его бронзовую с золотистым отливом кожу и редкие прядки волос на голове. Следы большого льва привели в высохшее русло реки — мелкое, засоренное столетними наносами, с несколькими серебристыми деревьями терновника и соляными кустами. Хенрик остановился и со словами: «Он близко» залез в грузовик.

— Ясно, — сказал Симеон, старший объездчик. — Он идет со стороны Ботсваны — «пасет» травоядных на их «треке жажды» и, как мне кажется, держит путь сейчас к Нособскому водопою (1 Нособ — высохшая река на западе пустыни Калахари в Южной Африке.).

— Хотел бы я повстречаться с ним... — сказал сын.

— Повстречаешься, когда придет время. Не волнуйся.

Они покружили по пескам еще немного, но в тот день Кгам"мы так и не увидели. И никто больше пока не видел его. Пустыня огромна, и лев мог легко раствориться, исчезнуть в ее нехоженых просторах, прячась днем в кустах и одиноко бродя под звездным полотном ночами, а то и «на пару» с пыльным смерчем или грозой.

Однажды человек из Рамахоелы заблудился в безумной попытке пересечь пустыню пешком и, прикорнув вечером на корнях верблюжьей колючки, уснул; а когда проснулся, увидел рядом с собой льва. Человек подумал, что он бредит или уже стал духом, и зажмурил глаза, чтобы прогнать видение. Бушмен Хенрик там и нашел его — крайне испуганного, и стоило большого труда убедить беднягу, что тот на самом деле видел льва. Лев убил бейзу — быка, насытился, а остатки уже растащили гиены и шакалы — кости валялись на пятьдесят ярдов вокруг. Лев ушел дальше, но его следы, по словам бушмена, «больше других походят на следы Кгам"мы».

Три недели спустя Симеон взял с собой Хенрика — одного — в очередную патрульную поездку. Они работали вместе давно, еще с тех пор, когда река Нособ была полноводной — тому лет тридцать. У старшего объездчика были два врага: воры, браконьеры и живодеры — это внешний враг, и засуха — «внутренний». Симеон правил своей территорией — уголком пустыни, не меньшим, чем, скажем, Ирландия, — со всей справедливостью. Ему все живое было одинаково дорого: и большая антилопа, и бейза, и канна, и маленький дукер, и воинственный орел, и птица-ткач, и черепаха, и древесная змея, и ящерица, и гиена, и лев. В первозданной природе пустыни человек — разрушитель, звери глядят расширенными от удивления глазами на странный предмет — движущийся грузовичок — до тех пор, пока человек не вылезет из него и не станет самим собой, со знакомым запахом убийства, и тогда они узнают его.

И сейчас, как только два человека вылезают из машины у водопоя, антилопы-бейзы вскакивают и, откинув назад свои сабли-рога, с развевающимися темными хвостами, словно флагами на горячем ветру, несутся прочь, оставляя цепочки следов на твердом песке; страусы подаются вперед на своих длинных ногах-ходулях, и стервятники, подобно грязным нищим, ждущие своей последней очереди у водопоя, то и дело приподнимаются в воздухе. Симеон подходит к выводной трубе источника и пробует воду, накачиваемую скрипучим ветряком. Она была солоноватая и горькая, почти непригодная для человека, однако животворная для обитателей пустыни. И ее здесь много.

Потом они оба отходят от водопоя в разные стороны — читать следы. Симеон оставляет свою винтовку в машине, как он всегда делает в таких случаях, и бушмен тоже безоружен. Над ложем реки возвышается известняковая гряда, вся исчервленная дикими пчелами, устроившими здесь свои ульи, и с норами, где днем спят гиены или устраивают логовища леопарды. Симеон и Хенрик с разных концов взбираются на эту гряду — оттуда далеко видны заросли серо-голубых кустов и рябь песчаных дюн, подобно морским волнам уходящих в бескрайний красноватый океан. Они идут вдоль гряды, отмечая про себя все интересное: и состояние растительности около водопоя, и малейшие следы на песке, и клочок жесткой, как проволока, общипанной травы, и пупырчатые горькие огурцы, и плотный кустарник «три колючки», почти безлистный, но съедобный, а рядом и вокруг — сонмище птиц, пауков и всякой другой мелкой живности, соседствующей здесь под общим горнилом солнца.

Хенрик вдруг окликнул Симеона, и тот остановился. Бушмен сигналил: скорее назад! Не оборачиваясь, Симеон начал пятиться в его сторону. И тут он увидел, в чем дело... Среди соляных кустов и стелющихся ветвей верблюжьей колючки укрылись, почти невидимые со стороны, львы — не более чем в двухстах ярдах от людей. Львы лежали, разомлевшие от полуденной жары, но Хенрик отступал со всей быстротой, на какую был способен, к машине. Оба пригнулись и старались двигаться бесшумно, пока звери не исчезли из глаз. На всякий случай укрылись в известковой норе, а потом стремительно перемахнули через каменный гребень в ложбину.

— Ты чего так напугался? — спросил Симеон.

— Кгам"ма... — бушмен произнес это слово так, что сомнений не оставалось. Симеон взял в машине бинокль и, взобравшись на безопасном расстоянии на гребень, снова стал внимательно наблюдать. Там, где они увидели зверей, остались две львицы, а самец уже вылез вперед, ближе к людям, и припал к земле у карликового кустика. Он ждал их.

— Он к нам подкрадывается! — сказал Симеон.

— Ого!

— У нас считанные секунды — надо сматываться быстрее. — Симеон снял шляпу и поднял ее над головой — лев изготовился к прыжку, пригнув голову...

Они скатились с обрыва и побежали к грузовику. Бушмен уже ничего не говорил. И так было ясно, насколько опасен сейчас Кгам"ма. Он нашел себе новых подруг, намерен защищать их... и, кажется, не хочет покидать водопоя.

Небольшое стадо каракулевых овец, содержавшихся на мясо для стойбища и окрестных бушменских семей, паслось на выгоне за высохшим руслом. Каждые два дня пастух приводил их в стойбище на водопой. Ночи этот пастух коротал у костерка, пристроившись под кустиком верблюжьей колючки. И в самое жаркое время дня он дремал там, а овцы, сгрудившись, прятали от жары головы под брюхом друг у друга. Спустя неделю после того, как вновь был обнаружен Кгам"ма, пастух ночью крепко уснул, а костерок его потух. Лев забрался в гурт и разогнал-расшвырял овец в разные стороны. Пастух — ни жив ни мертв — слышал страшный львиный рык, хруст костей и топот копыт разбегавшихся овец. На рассвете он побежал за помощью на стойбище.

Симеон отправился с охотниками на место происшествия. Стадо рассеялось в радиусе восьми миль, и из семидесяти трех овец примерно треть была убита. Съел лев только одну. Хенрик прошелся немного по следу.

— Ну?

Бушмен покачал головой.

— Это большой лев.

— Тот же самый?

— Как будто он, Кгам"ма. Но хромой на одну ногу.

Симеон не знал, как ему быть. Такое яростное избиение домашнего скота — случай беспримерный в его жизни. Он тоже подозревал, что это сделал Кгам"ма, но полной уверенности у него пока не было.

— Ты думаешь, что его нужно стрелять, па? — спросил у него сын Барнабас.

— Не хотелось бы. Я не убивал зверей уже тридцать лет. Но этот зверь особый. Его нужно стеречь, если это тот самый.

— Хотел бы я увидеть его, па...

Старый объездчик сощурил свои проницательные синие глаза от солнца и достал курительную трубку.

— Ты его увидишь.

Лев кусал, лизал и грыз колючку, застрявшую в подушечке передней лапы. Лапа уже так распухла, что нужно было держать ее все время на весу, и приходилось ходить, прихрамывая, на трех лапах. Еще нужно было прогонять других самцов от своих двух новых львиц, а он теперь в невыгодном положении. Слишком стар, и больная лапа сделала его слабым. Каждый день львицы убивали у водопоя голубого гну или большую бейзу, и он ел, хотя сытости от этой еды ни разу не почувствовал. И однажды ночью, когда боль усилилась и пошла по всей ноге, он решил уйти. И он оставил водопой с горькой водой и увел обеих львиц с собой, хромая и свирепо рыча на них. И они пошли с ним. Они огрызались на его свирепые рыки, но были слишком покорны, чтобы сопротивляться или ослушаться. Они будут его подругами столько, сколько он пожелает. И поэтому они пошли за ним от высохшего русла к рассвету, к жизни. Ночь была лунная, и ветер кончился, а ветер мог бы замести их следы...

Они спали днем, а потом шли дальше. Львицы высматривали добычу, но они ведь далеко ушли от красных песков, и здесь не было больших антилоп. Они убили газель-прыгуна и пили ее кровь. Но крови было мало для Кгам"мы, и он томился жаждой. Третью ночь они уже никого не убивали. И четвертую. Три зверя лежали рядом в призрачной тени серо-голубой древовидной акации, с опущенными головами и, навострив уши, ждали...

Кгам"ма поднял голову, и львицы тоже насторожились. Они услышали слабый, чужой звук в отдалении, и шесть прижмуренных глаз повернулись туда, откуда этот звук шел. На краю дюны в слепящем солнечном свете появилась на двух лапах фигура, остановилась и вдруг побежала назад. Кгам"ма опустил голову и подобрал задние лапы. Львицы поднялись и затрусили прочь. Незнакомый шум усилился, и большая тень пересекла поверху дюну, там, где появилась незнакомая фигура, и оттуда надвигалась прямо на них, на львов... Львицы первыми пустились наутек. За ними потрусил и Кгам"ма. Ослабевший и хромающий на одну ногу, он кое-как перепрыгнул через кусты и влез на ближайшую дюну. Оттуда стал высматривать, где бы спрятаться, но вокруг ничего подходящего не было. Только в небе над ним победно кричал большой ястреб — творение воздуха и поднебесья, серебряная грудь и серебристо-черные крылья, он был свободен, он кружил над землей и нырял в глубину неба.

Львицы вприпрыжку пересекли ложбину между дюнами, а Кгам"ма плелся сзади. Грузовик стал преследовать его, машина взвизгивала, урчала и кренилась на крутых подъемах и убыстряла ход на пепельно-серых настах. Кгам"ма резко отклонился от курса, и грузовик, крутанул за ним. Автомобиль повис у своей жертвы на хвосте, изматывая ее.

Симеон вел грузовик, а Барнабас с обоими бушменами-следопытами стоял во весь рост в кузове. Одной рукой он ухватился за поручень, а в другой держал наготове самострел, заряженный коротенькой стрелой. Грузовик стал сближаться со львом: шестьдесят, сорок, тридцать ярдов... Затем Симеон замедлил ход, давая сыну выстрелить... Тот поднял самострел к плечу и, почти не целясь, нажал на спуск. Стрела с анестезирующим зарядом попала льву в плечо.

Симеон круто развернул машину и дал полный газ. Кгам"ма тоже повернулся к своим преследователям для последнего прыжка. Расстояние между ними еще сократилось, и лев издал могучий рев-рык убийства. Бушмены сбросили с грузовика ему под ноги несколько грубых мешков.

Кгам"ма бросился на один и распорол его, рыча и катаясь в пыли. Ровно через двенадцать секунд после выстрела огромное тело льва обмякло, и «возмутитель спокойствия» наконец утихомирился.

Люди оставили Кгам"му там, где он лежал, и погнались за львицами, которых благополучно успокоили тем же способом.

Кгам"ма растянулся на полу грузовичка во всю его длину, и казалось, даже сейчас, в бессознательном состоянии, глаза его смотрели на людей с вечной, неистребимой враждебностью. Люди измерили его в длину — от носа до «кисточки», осмотрели его зубы и очистили от клещей уши. Барнабас вскрыл ланцетом загноившуюся подушечку на передней лапе, вытащил колючку и дренировал рану, потом в подрагивающее мускулами бедро ввел «львиную дозу» пенициллина. Напоследок поставил на крестец железным клеймом опознавательный номер — «17».

Одиннадцатью часами позже все трое львов очнулись в сухом русле реки Авоб. Две газели-прыгуна были застрелены и оставлены для них. Кгам"ма постоял, шатаясь, на ногах, потом начал медленно лизать шершавым языком заживающую рану на лапе.

Он со львицами остался здесь, не уходя далеко от пресноводного источника. Он ждал. Обе львицы в положенное время принесли по три львенка. Каждый день они убивали бейзу или голубого гну. Объездчики заметили Кгам"му один раз, да и то на далеком расстоянии в бинокль, и бушмены несколько раз узнавали его следы. Потом лев однажды ночью снялся с места и втайне от всех двинулся снова к старому водопою с горькой водой в русле Нособа. И все семейство увел с собой.

Симеон шел рядом с сыном. Они разговаривали и смеялись, отчего синие глаза Симеона превратились в две совсем маленькие щелки. Он был безоружен, как обычно, а Барнабас нес свой скорострельный винчестер на сгибе локтя. Хенрик немного отстал от них и шел левее. Соляной куст и верблюжья травка росли по всему высохшему руслу, а бледные ветки смородины были усыпаны желтыми и красными ягодами. Недавно прошли дожди, и кусты темно-красного геймсбокграсса (1 Геймсбокграсс — растение, особенно любимое антилопой геймсбок.) были полны семян, похожих на большие пятна крови в пепельно-серой пыли.

Хенрик негромко прищелкнул языком, и в тот же момент отец и сын увидели торчащие над кустарником львиные уши у ствола павшего терновника. Примерно в двадцати ярдах.

— Обойдем, — сказал Симеон. — Я хочу посмотреть на него. Он не нападет.

— Оубаас (царь зверей), Кгам"ма! — сказал бушмен.

— Он не станет нападать на нас. Уйдем спокойно.

Хенрик и Барнабас стали медленно пятиться. Барнабас взял ружье наизготовку, не выпуская льва из поля зрения и бросая быстрые взгляды на отца. Они спасли льва от смерти, и все же он был очень опасен.

— Не лучше ли убить его, па? — спросил он тихо.

— Нет, сохраним ему жизнь. Он даже не шевельнулся.

Симеон снял шляпу, чтобы лев кинулся на нее в случае чего. Он долго не мигая смотрел прямо в желтые зрачки льва, и тот отвел глаза. Оба спутника Симеона под прикрытием пыльной завесы медленно отходили назад.

Лев вдруг отвернулся, поднялся на ноги и медленно вихляющей походкой пошел в противоположную сторону. Симеон смотрел, как он уходит. Потом вынул носовой платок, отер лицо и надел шляпу. Лев прошел тридцать шагов или около того и скрылся за кустами.

— Все в порядке. Теперь быстро назад! — повернулся Симеон к своим спутникам. Когда он обернулся через мгновение, то снова увидел Кгам"му, который поднялся вдруг из-за кустов и скачками двигался на них. Он нападал...

— Осторожнее, Барнабас! — Симеон приготовился отскочить в сторону. Челюсть льва отвисла в устрашающем рыке — реве убийства.

В тот же момент Барнабас выстрелил — через отцово плечо...

Они долго молчали. Бушмен подождал, пока мускульная дрожь у льва прекратится, и тогда подошел осторожно к мертвому телу. Он присел на корточки на расстоянии вытянутой руки от Кгам"мы и потрогал его за ухо. Выдернул несколько волосков из длинной рыжевато-коричневой гривы и намотал их на палец.

— Эх ты, горемыка. Зачем опять сюда пришел?.. — сказал он тихо.

Перевел с английского Г. Головнев

За морем, за океаном

«Тихий канадец»

«Предатель или жертва шантажа, коллаборационист или ренегат, амбициозный политический деятель или недовольный государственный служащий, низкооплачиваемый железнодорожник или бедный рыбак — все они могут быть источником ценной информации... Поэтому офицеру разведки может потребоваться пойти на подкуп, насилие, обман, предательство и ложь. Ему, возможно, придется встретиться и с необходимостью тайно вторгнуться в личные взаимоотношения людей, в их переписку. Если офицер-разведчик и не был ловким, пронырливым человеком к началу своей службы, то к концу ее обязательно станет им».

Эти слова английского разведчика Дональда Маклахлана можно с полным основанием отнести к невысокому, худощавому мужчине с жестким ежиком седеющих волос, который солнечным весенним днем 1940 года сошел по трапу с океанского лайнера в Нью-йоркском порту. Пройдя таможенный контроль и предъявив паспорт на имя английского предпринимателя Уильяма Стефенсона, приезжий моментально растворился в шумной сутолоке огромного морского вокзала. Портье респектабельного манхэттенского отеля «Юнион», час спустя вручавший Стефенсону ключ от номера, также не обратил на него особого внимания. Типично английский твидовый костюм, сдержанные манеры, негромкий голос, спокойный взгляд карих глаз — словом, самый обычный бизнесмен с Британских островов.

Между тем у этого человека с заурядной внешностью была отнюдь не заурядная биография. Уроженец Канады, Уильям Стефенсон после окончания первой мировой войны остался в Англии и решил попробовать свои силы на поприще коммерции. Прирожденные хватка и энергия, подкрепленные капиталами отца, сыграли свою роль. К концу 30-х годов он стал крупным предпринимателем, миллионером, личным другом Черчилля и... опытным тайным сотрудником британской разведки.

Именно совокупность всех этих моментов и привела Стефенсона весной 1940 года в Соединенные Штаты. По поручению начальника английской секретной службы полковника, а позднее генерал-майора Стюарта Мензиса ему предстояло наладить сотрудничество между британским «четвертым видом вооруженных сил» и Федеральным бюро расследований.

Однако, внимательно выслушав предложение посланца «Интеллидженс сервис», директор ФБР Гувер заявил, что, хотя он лично не против, существует категорическое указание госдепартамента, которое запрещает какие-либо совместные операции с английской разведкой из-за опасности скомпрометировать нейтралитет США в европейском конфликте.

— Попробуйте встретиться с президентом Рузвельтом, — посоветовал Гувер «коммерсанту». — Лишь он сможет помочь в этом щекотливом деле.

Директор ФБР оказался прав. Конфиденциальная встреча Стефенсона с президентом США принесла плоды. Рузвельт в принципе одобрил «помолвку» ФБР с английской секретной службой, поставив при этом два непременных условия: во-первых, сотрудничество должно быть тщательно законспирировано и ограничиваться лишь обменом сведениями, касающимися нацистской Германии; а во-вторых, англичане обязаны регулярно ставить американских партнеров в известность обо всей своей деятельности, которая не должна выходить за рамки сбора разведывательной информации как на территории Соединенных Штатов, так и в других государствах западного полушария.

4 июня 1940 года, в тот день, когда английская армия потерпела поражение под Дюнкерком, в генеральное консульство Великобритании в Нью-Йорке прибыл новый сотрудник — Уильям Стефенсон, назначенный контролером за выдачей паспортов. Правда, у него была и другая, более высокая должность — начальника Британского центра координации безопасности (БЦКБ), представлявшего все разведывательные службы Англии. Вскоре в самом центре Манхэттена (5-я авеню, 630) на 35-м и 36-м этажах небоскреба «Интернэшнл билдинг» в Рокфеллеровском центре обосновалась новая организация, скромно именовавшаяся «Отделом паспортного контроля британского генерального консульства», но имевшая кодированный телеграфный адрес «Интрепид» — «Неустрашимый».

Одна из первых операций Британского центра координации безопасности относится к осени 1940 года. В сентябре во французское посольство в США прибыл новый посол вишистского правительства Гастон Анри-Хайе. Ближайшим помощником и доверенным лицом посла стал некий Жан-Луи Мюза, бывший официант в нью-йоркском ресторане «Лафайет», затем коммерсант-посредник во Франции и, наконец, платный агент немецкого абвера. Высокий, смуглолицый, Мюза, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, сохранил замашки типичного бонвивана. По вечерам его нередко можно было встретить в каком-либо шикарном ресторане в обществе красивых женщин не слишком строгих правил. Не прошло и месяца, как у Мюзы появился постоянный спутник по имени Билл, который также питал пристрастие к ночному миру фешенебельных баров и кабаре. Этот немного грубоватый техасский делец, с точки зрения Мюзы, обладал двумя несомненными достоинствами: деньгами, которые он щедро тратил на совместные кутежи, и откровенным преклонением перед своим собутыльником-дипломатом. Постепенно знакомство переросло в дружбу.

Однажды Жан-Луи поделился с приятелем мучившей его проблемой: где достать денег.

— Но ведь в посольстве тебе, должно быть, платят их целую кучу, — удивленно возразил тот.

— Какое там... Сущую чепуху. Три сотни «зеленых» жалованья да пару сотен на специальные расходы, — усмехнулся Мюза, выразительно щелкнув по стоявшей на столе бутылке шампанского.

Польщенный откровенностью Билл взялся на деле доказать другу свою симпатию. Уже на следующий день в небольшом оффисе «Техас лайв сток компани» для младшего компаньона Жана-Луи Мюзы были выделены две комнаты с отдельным входом и миловидная секретарша. За определенный процент с доходов фирмы новоявленный бизнесмен обещал в течение ближайших месяцев вывести продукцию «Техас лайв сток компании на европейский рынок. А пока... пока он превратил свой кабинет в штаб-квартиру шпионской сети французского посольства. Считая себя в абсолютной безопасности, Мюза принимал здесь агентов, вел конфиденциальные беседы по телефону и даже хранил большую часть своей документации. И хотя этот маскарад обходился Британскому центру координации безопасности в изрядную сумму, Стефенсон был доволен. Благодаря искусно скрытым в стенах микрофонам, подключенным и к телефону, донесениям секретарши, пунктуально записывавшей приметы всех посетителей, и ежедневному тщательному осмотру сейфа Мюзы англичане постоянно были в курсе дел незадачливого шпиона.

Вскоре Стефенсону представился случай использовать эту осведомленность на практике. Из полученной Мюзой шифрованной депеши явствовало, что на пароходе «Экскалибур», принадлежащем компании «Америкен экспорт лайнз», немцы намереваются отправить из Лиссабона в Соединенные Штаты свыше двухсот картин, награбленных во французских музеях. Среди них были тридцать полотен Сезачна, семь — Дега, двенадцать — Гогена, а также картины Ренуара, Мане, Пикассо и других известных мастеров. Мюза должен был встретить ценный груз в Нью-йоркском порту, через некоего Мартина Фабиани реализовать картины, а вырученные деньги перевести в адрес немецкого посольства в Аргентине для финансирования шпионской и подрывной деятельности нацистов в странах Латинской Америки.

Казалось бы, вывод напрашивался сам собой: уведомить об этом ФБР, тем более что на сей счет существовала вполне определенная договоренность, а затем в Нью-йоркском порту реквизировать контрабанду. Но Стефенсон не захотел отдать американцам столь лакомый кусочек. В Лондон полетела срочная шифровка. Пароход «Экскалибур» был перехвачен английским патрулем и отведен на Бермуды. В порту на борт судна вместе с таможенными чиновниками поднялись сотрудники «Интеллидженс сервис». Не вступая в объяснения с перепуганным капитаном, они направились в кают-компанию и, сняв деревянные панели, принялись осторожно резать портативным автогенным аппаратом стальную переборку. Через час напряженной работы взору присутствующих открылся небольшой отсек, до отказа забитый тщательно упакованными картинами.

Забегая вперед, интересно отметить, что в 1946 году президент Трумен первым из иностранцев удостоил Уильяма Стефенсона одной из высших американских наград — «Медали президента за заслуги». Не отстал от Трумена и глава американской разведки генерал Уильям Донован. На торжественном банкете в честь его английского тезки начальник Управления стратегических служб с пафосом заявил: «Стефенсон научил нас искусству разведки». Но ни президент Трумен, ни Донован в то время даже не подозревали о многих сторонах деятельности Британского центра координации безопасности, которые нередко прямо противоречили директиве президента Рузвельта. В качестве примера можно привести историю двух агентов Стефенсона, которая дает наглядное представление о его методах.

«Роковая женщина»

«Она отличалась храбростью и часто добровольно готова была идти на риск, что, однако, не разрешали ей делать английские шефы. Они обеспечивали ее безопасность, за что она платила им большой преданностью. Эта женщина не была жадна на деньги. Она стремилась только к одному — служить делу, в которое верила».

Так пишет бывший английский разведчик Монтгомери Хайд об одном из агентов Стефенсона, женщине по кличке «Цинтия», которую тот якобы лично завербовал в первые дни существования БЦКБ. «Ее заслуги во время работы в английской разведке, — подчеркивает он, — были неоценимым вкладом в военные усилия союзников». По словам Хайда, ее главным оружием были острый ум, исключительная наблюдательность и недюжинный интеллект.

В действительности за столь привлекательным и романтическим образом бескорыстной разведчицы скрывается заурядная соблазнительница-авантюристка по имени Ами Элизабет Торп. Первый шаг на этом поприще она сделала совсем еще юной девицей, женив на себе некоего Артура Пека, который был на 20 лет старше, но зато занимал пост второго секретаря торгового отдела английского посольства в Штатах.

Меняются столицы, куда судьба забрасывает Ами Торп с мужем-дипломатом, но везде она остается верной себе: в Сантьяго у нее бурный роман с миллионером Карлосом, фабрикантом динамита; в Мадриде ее благосклонностью пользуется некий граф Антонио; в Варшаве Ами отдает свое любвеобильное сердце ответственному сотруднику польского МИДа. Хотя на первый взгляд это может показаться парадоксальным, сам Пек не только не препятствовал, а, наоборот, поощрял многочисленные увлечения своей, мягко говоря, ветреной подруги жизни. Секрет раскрывался просто. Сей достойный дипломат отдавал силы не столько развитию британской торговли, сколько выполнению заданий «Интеллидженс сервис», агентом которой он сделал и свою супругу.

После внезапного самоубийства Артура Пека британская разведка перебрасывает Цинтию в Соединенные Штаты. Там в Нью-Йорке в номере 2215 манхэттенского отеля «Лексингтон» и состоялось знакомство Ами Элизабет Торп с ее новым начальником Уильямом Стефенсоном. Причем выполнение заданий шефа БЦКБ не требовало от Цинтии ни «недюжинного интеллекта», ни «исключительной изобретательности». Скорее можно считать исключительным везением то, что ей удалось соблазнить итальянского военно-морского атташе адмирала Альберто Лаиса и достать с его помощью военно-морские шифры Италии.

Придя к выводу, что больше никакой ценности адмирал-любовник не представляет, шеф БЦКБ передал компрометирующие сведения о нем госдепартаменту, который объявил итальянца персоной «нон грата» и потребовал его немедленного отзыва. Поскольку сам Альберто Лаис так и не догадался, кто был виновником его несчастий, Стефенсон на всякий случай приказал Цинтии играть свою роль до конца. И когда адмиралу оставались последние минуты пребывания на оказавшейся не очень-то гостеприимной американской земле, он провел их, стоя у трапа парохода с очаровательной миссис Торп и не обращая никакого внимания на плачущую семью.

Стефенсон по достоинству оценил высокую «квалификацию» своего агента. Уже на следующий месяц ей был поручен новый объект — посольство Виши в Вашингтоне. И здесь операция строится не на каких-либо сверхоригинальных комбинациях, а на дешевом соблазне и подкупе.

Майским днем 1941 года во французское посольство явилась привлекательная корреспондентка провинциальной американской газеты в сопровождении беспрестанно красневшей молоденькой помощницы. Дамы хотели взять интервью у посла Гастона Анри-Хайе и были очень огорчены, узнав, что тот отсутствует. Встретивший посетителей ответственный чиновник посольства приложил все силы, чтобы скрасить вынужденное ожидание. Завязалась оживленная беседа. Разговор с пришедшим через час послом тоже быстро утратил официальность. Растаявший буквально на глазах Анри-Хайе доверительно раскрывал перед неискушенными журналистками тайны мировой политики.

— Будущее Франции в союзе с Германией, — упивался он собственным красноречием. — Почему? О, это же так очевидно. Если ваш автомобиль опрокинулся в кювет, вы обратитесь к человеку, который сможет помочь водворить его на дорогу...

Прощаясь, Анри-Хайе пригласил «корреспондентку» в любое время запросто заходить в посольство, он всегда будет рад ее видеть. Цинтия не преминула воспользоваться любезным приглашением. Увы, к величайшему огорчению посла, во время ее визитов сам он чаще всего отсутствовал, но зато на месте был встретивший ее в первый раз чиновник. Об этом специально заботились наблюдавшие за посольством сотрудники Стефенсона, в планах которого этот человек фигурировал под условной кличкой «капитан Бестран».

Быстро потерявший голову Бестран с каждой встречей становился все откровеннее. Как «честный» француз, он искренне ненавидел Лаваля и мучился от того, что приходилось служить фашистской марионетке Петену. Но что поделаешь, когда нужно кормить семью. Ведь идет война...

Когда вечером 7 июля Цинтия встретилась с «капитаном», то по его расстроенному виду сразу поняла: произошло нечто серьезное. Она узнала, что должность Бестрана упразднена, и, хотя он остался в штатах посольства, его перевели на мизерный оклад, которого едва могло хватить, чтобы кое-как свести концы с концами. Ами Торп безошибочно почувствовала, что настал подходящий момент для вербовки француза.

Зачем же так отчаиваться? — принялась утешать Цинтия. Ведь главное — они любят друг друга, и она готова на все ради него. Неожиданное признание ошеломило «капитана». Оно произвело на него куда большее впечатление, чем последовавшее затем еще одно признание в том, что его будущая возлюбленная... американский агент. Бестран был слишком счастлив, чтобы обращать внимание на такие «мелочи». Американский агент? Какое это имеет значение! Короче говоря, той же ночью в номере дешевой гостиницы он дал согласие узнавать в посольстве все, что нужно Цинтии. Она, в свою очередь, обещала делить с нлм полученные за эти сведения деньги.

Бестран сдержал слово. Уже на следующий вечер на столе у Стефенсона появилась пачка копий секретных дипломатических телеграмм. День ото дня поток информации, поступавшей от «капитана», рос. Надобность в дорогостоящем Мюзе отпала. Больше того, будучи руководителем тайного посольского гестапо, которое вело наблюдение за всеми служащими, он представлял угрозу для нового агента. Стефенсон решает положить конец карьере бывшего официанта, а заодно укрепить доверие к себе со стороны ФБР и лично Рузвельта. Он составляет снабженный стенографическими записями компрометирующих бесед и фотографиями доклад о подрывной деятельности Мюзы и через советника Белого дома передает его президенту с просьбой разрешить его опубликование в прессе. Вдоволь посмеявшись над провалом бездарного шпиона, Рузвельт сделал на докладе пометку: «Наиболее увлекательное чтиво, какого давно уже не приходилось читать».

31 августа 1941 года газета «Нью-Йорк геральд трибюн» вышла с огромным аншлагом через всю первую полосу:

ПОСОЛЬСТВО ВИШИ В США РАЗОБЛАЧЕНО КАК ГНЕЗДО НАЦИСТСКИХ ШПИОНОВ.

Далее следовало пять колонок убористого текста с фамилиями и адресами нацистских шпионов.

Так закончилась очередная «постельная операция», возводимая чуть ли не в ранг «величайших побед» английской «Интеллидженс сервис». Как заявила после войны корреспонденту журнала «Штерн» сама Цинтия — Ами Элизабет Торп, все было очень просто: «...В меня влюблялись. В обмен за любовь эти люди снабжали меня информацией». Кстати, одна любопытная деталь, которую Стефенсон, конечно же, постарался скрыть от своих американских друзей. Чтобы англичане имели возможность остаться в стороне от неизбежного скандала в случае провала, по специальному указанию шефа БЦКБ Цинтия выдавала себя за тайного агента... Соединенных Штатов, которые в тот период поддерживали дипломатические отношения и с Италией, и с правительством Виши.

Разведчик-идеалист

«Несмотря на утверждения о том, что американская разведка возлагает на Ратленда вину за Пёрл-Харбор, ничто не могло быть дальше от истины».

Таково мнение видного английского разведчика полковника Хинчли о другом агенте Британского центра координации безопасности, чья судьба по милости его шефа Стефенсона сложилась поистине трагично. Майор авиации Фредерик Дж. Ратленд умер, окруженный презрением своих соотечественников, подозревавших в нем японского шпиона...

Биография его не типична для сотрудника «Сикрет интеллидженс сервис». Из простых матросов к 1913 году он дослужился до офицерского чина, а вскоре стал одним из энтузиастов-пионеров морской авиации. Три года спустя Ратленд сыграл немаловажную роль в Ютландском сражении. В шторм, на допотопном самолете он сумел разыскать в море германские корабли и сообщил об их приближении британскому командованию. Грудь летчика украсил орден «За отличную службу», за которым последовали и другие награды. И вдруг в двадцатые годы Ратленд, будучи уже командиром эскадрильи, бросает военную службу, а с нею и открывавшуюся впереди блистательную карьеру. Вместо этого он отправляется в Японию, где довольствуется скромным постом технического консультанта при компании «Мицубиси», выполнявшей заказы для японского флота.

Решающую роль в судьбе Ратленда сыграли два фактора. Во-первых, то, что в этот период он был уникальным специалистом, в равной мере знал флот и только что нарождавшуюся морскую авиацию. Между тем британское адмиралтейство было весьма озабочено тем, выполнит ли кайгунсё (1 Кайгунсё — министерство военно-морского флота Японии.) Вашингтонские соглашения в отношении авианосцев. А во-вторых, то, что сам Ратленд был идеалистом до мозга костей. Нужно ли говорить, что «Интеллидженс сервис» не составило особого труда воспользоваться этим. Одураченный мифом о беззаветном служении родине, бывший летчик не только беспрекословно отправился буквально на край света, но и провел там в труднейших даже для опытного профессионала-разведчика условиях постоянной полицейской слежки целых пять лет, наблюдая по заданию английской разведки за созданием японской морской авиации.

Возвращение в Англию не принесло Ратленду ни почестей, ни славы: разведчика-идеалиста, хотя и успешно выполнившего порученную работу, за ненадобностью просто-напросто сдали в архив. И лишь в 1937 году, когда японский милитаризм, начавший развертывать свою агрессию в Китае, превратился в реальную угрозу колониальным владениям Великобритании на Дальнем Востоке, бывшего аса вновь привлекают к сотрудничеству с «Интеллидженс сервис». На сей раз ему предстояло действовать в Соединенных Штатах. На их тихоокеанском побережье проживало много «сынов Страны восходящего солнца», среди которых насчитывалось немало тайных агентов японской военной и морской разведки. Именно на последних и должен был выйти Ратленд. Причем не просто выявить их, а завязать контакты, добиться абсолютного доверия, проникнуть в их сокровенные планы. От Ратленда ждали ответов на такие важные вопросы, как, например, прогнозы наиболее вероятных действий императорского флота на Тихом океане в случае войны или характер возможного использования японской авиации на этом театре.

Конечно, было бы наивным ожидать, что японцы раскроют свои военные тайны пусть даже сверхдоверенному и надежному агенту. Поэтому в Лондоне прибегли к сложной комбинации...

Ратленду отводилась роль английского авиационного эксперта, работающего над секретными проектами для американского флота, которого денежные затруднения якобы заставили предложить свои услуги японцам. Чтобы отвести любые подозрения с их стороны, он должен был передать подлинную информацию, почерпнутую из американских технических журналов, соответствующим образом препарируя ее и преподнося как военные секреты. Затем Ратленду следовало стать тайным агентом морской разведки США, уведомить о своей вербовке японцев и слезно умолять помочь специально сфабрикованными материалами, которыми он будет кормить простаков янки.

Руководство «Интеллидженс сервис» считало такую комбинацию вполне правдоподобной. Ведь жажда денег плюс моральная нечистоплотность настолько характерны для шпионов, что превращение бывшего английского летчика в агента-двойника не могло быть расценено японцами как нечто из ряда вон выходящее.

Разведывательные данные, к которым Ратленд таким путем получал доступ, представляли огромную ценность для Лондона, ибо анализ даже заведомо сфабрикованных противником сведений позволял приподнять завесу над его действительными секретами. С другой стороны, информация о целях японского шпионажа в США могла оказаться своего рода ключом к разгадке стратегической ориентации японского командования. Ратленду же, помимо всего прочего, было поручено создать и собственную агентурную сеть из числа моряков и дельцов, часто посещавших Японию. На худой конец он всегда мог сослаться на задание американцев. Короче говоря, как и в деле Цинтии, британская секретная служба приняла все меры предосторожности, чтобы гарантировать себя от любых неприятных последствий в случае его провала.

...В Лос-Анджелесе, где обосновался Ратленд, ему довольно быстро удалось завязать кучу знакомств в местных прояпонских кругах, а затем и среди японцев. Впрочем, здесь не было ничего удивительного: человек, который столько лет провел в Японии, вполне понятно, мог сохранить к ней симпатии и к тому же хотел освежить знание языка. Среди нового окружения нашлись и интересовавшие Ратленда лица. Что же касается «денежных затруднений», то их причины были налицо: отдельный особняк с садом и плавательным бассейном, который англичанин приобрел в одном из самых фешенебельных районов Лос-Анджелеса — Биверли-Хилс; дети, учившиеся в лучших закрытых пансионах; нередкие кутежи в дорогих ресторанах...

К моменту создания Британского центра координации безопасности Ратленд развил бурную деятельность в качестве агента-двойника японской и американской морских разведок. Причем через некоего д-ра Динсея посланец «Интеллидженс сервис» поддерживал контакт непосредственно с крупным американским разведчиком капитаном 1-го ранга Захариасом, занимавшим в то время пост начальника военно-морского округа Сан-Диего, конечно, скрывая от него свою подлинную миссию в США. Одновременно он исправно поставлял Лондону ценнейшие сведения о японских замыслах и планах на Тихом океане.

С прибытием в Штаты Стефенсона Фредерик Ратленд был передан в его оперативное подчинение. Связь эта была так тщательно законспирирована, а разведчик вел свою трудную игру настолько умело, что даже собственные агенты БЦКБ в Лос-Анджелесе, осуществлявшие контрразведывательные функции, доносили о «подозрительном англичанине, который поддерживает сомнительные знакомства и живет явно не по средствам».

И вот этот-то «сомнительный англичанин» в течение двух лет до начала войны с Японией настойчиво предупреждал «Интеллидженс сервис» о неминуемом нападении японцев на английские военно-морские базы на Дальнем Востоке. В своих донесениях он подчеркивал, что они будут прежде всего стремиться вывести из строя линкоры и крейсеры с помощью массированных ударов авиации.

У Ратленда просто не укладывалось в голове, как можно быть настолько слепым, чтобы не понимать очевидного. Однако ни Стефенсон, ни Лондон не обращали внимания на его предупреждения. Напротив, британское адмиралтейство направило только что отремонтированный в Штатах линкор «Рипалс» в Сингапур, где уже находился линкор «Принс оф Уэлс», но где не было надежного авиационного прикрытия.

Отчаявшись убедить Стефенсона, а через него и руководство «Интеллидженс сервис» в реальности угрозы, нависшей над английским флотом, и чувствуя приближение рокового дня, Ратленд решается на крайнюю меру. В конце ноября 1941 года он вылетает в Монреаль, где всеми правдами и неправдами устраивается на перегоняемый в Англию бомбардировщик. В первых числах декабря уже в Лондоне он добивается аудиенции на высшем уровне и... сталкивается с вежливым пренебрежением. Ему было заявлено буквально следующее: «Вы не можете сообщить нам ничего нового, чего бы мы не знали. Всего хорошего».

В 7 часов 30 минут 7 декабря 1941 года японское ударное соединение в составе двух линкоров, трех крейсеров, девяти эсминцев и шести авианосцев, имевших на борту 360 самолетов, подошло к американской базе Пёрл-Харбор. Через два часа в результате массированного налета японских бомбардировщиков четыре американских линкора пошли на дно, а четыре были надолго выведены из строя. Одновременно японские сухопутные войска высадились в Малайе и начали быстро продвигаться к Сингапуру. Ввиду отсутствия указаний из Лондона командующий британским Дальневосточным флотом адмирал Том Филлипс решил действовать на свой страх и риск. 8 декабря в 17.30 оба линкора — «Рипалс» и «Принс оф Уэлс», а также миноносцы, именовавшиеся в целях секретности «отряд «Z», вышли из Сингапура и взяли курс на север с целью отражения десанта.

Однако прежде, чем корабли подошли к району боевых действий, они были перехвачены 1-й японской воздушной эскадрой. Пока бомбардировщики сбрасывали на корабли свои бомбы, торпедоносцы атаковали с небольшой высоты. Первое попадание получил «Рипалс». Оно уничтожило катапульту для запуска самолета-наблюдателя. Почти одновременно на палубе разорвались еще три бомбы, и тотчас к небу взметнулись облака черного дыма. В тот самый момент, когда на «Рипалсе» раздался сигнал «Пожар на борту!», три торпеды попали в «Принс оф Уэлс». Было разбито рулевое управление и оба левых гребных винта, а в борту зияла огромная пробоина. В течение нескольких секунд грозный линкор превратился в груду металла.

Следующая торпедная атака была предпринята против «Рипалса». Корабль попытался идти зигзагообразно, но был слишком велик, чтобы быстро уклоняться от атакующих самолетов, которые летели звеньями по три торпедоносца в каждом. Взрывы сотрясали корабль. Несколько из них раздалось на корме. Корабль медленно лег на борт. Второй линкор, «Принс оф Уэлс», продержался на поверхности еще несколько минут. Затем в его артиллерийских погребах один за другим прогрохотали два взрыва, и немного погодя линкор тоже исчез под водой. Как и предсказывал Ратленд, японская авиация одержала верх. Потеря же двух линкоров, составлявших основную ударную силу Англии в этом районе, решила судьбу и самой военно-морской базы в Сингапуре. Всего через два месяца, подобно переспевшему плоду, она пала к ногам «сынов Страны восходящего солнца».

Как же оценило руководство английской разведки прозорливость своего агента? Может быть, вознаградило Ратленда или хотя бы наказало виновных в преступной близорукости? Ведь кто-то же должен был отвечать за все происшедшее!

Этим козлом отпущения оказался... бывший майор авиации, кавалер нескольких орденов, негласный сотрудник британской секретной службы Фредерик Дж. Ратленд. 18 декабря 1941 года он был арестован на основании статьи 18в постановлений военного времени по подозрению в шпионаже в пользу японцев. Нет, его не судили. На процессе он мог раскрыть истинное положение дел, то есть крупнейший просчет английской разведки, чего ее начальники не могли себе позволить даже в закрытом военном трибунале.

Бывшего летчика и теперь уже бывшего разведчика просто отправили в лагерь «для подозрительных лиц» на острове Мэн, куда в тот период стараниями MI 5 — британской контрразведка — было заключено несколько тысяч человек. Трудно сказать, о чем думал Ратленд, с тоской всматриваясь в даль, где лежала так несправедливо обошедшаяся с ним, но все же любимая Англия. Известно одно: даже на пятачке, окруженном колючей проволокой, он остался идеалистом. В конце концов, секретная служба — это секретная служба. И Ратленд хранил ее секреты. Поскольку Ратленд не хотел, чтобы кто-нибудь из близких страдал из-за не смытого с него несправедливого позора, особенно оставшиеся в Штатах жена и младшие дети, после освобождения из лагеря в сентябре 1943 года он уехал на глухую ферму в Карнарвоншире. Спустя шесть лет, 29 января 1949 года, его старший сын — врач, практиковавший в Лондоне, получил письмо. Отец просил срочно приехать к нему на ферму, чтобы он мог рассказать все, что накопилось на душе. Ратленд даже подробно описал, по какой тропинке лучше идти от ближайшей деревни. Но этой встрече так и не суждено было состояться. В ночь на 29 января Фредерик Ратленд, как было записано в протоколе, «покончил жизнь самоубийством», отравившись газом в номере третьеразрядной гостиницы... в Лондоне! Причем, явно действуя по указанию сверху, полиция не стала доискиваться до причин загадочного «самоубийства» бывшего негласного сотрудника «Интеллидженс сервис».

В чем же причина поразительной близорукости английской разведки, которая столь дорого обошлась британскому флоту?

Официальная историография склонна объяснять ее некомпетентностью сотрудников созданного в 1940 году управления специальных операций, ведавшего всей заграничной агентурой, и разведывательного управления ВМС, куда поступали донесения Ратленда. «Целое поколение офицеров имело весьма смутное представление о стратегических функциях разведки», — сетует, например, английский разведчик Маклахлан. Что ж, действительно, в обоих органах с началом второй мировой войны появилось много недавних коммерсантов, журналистов, университетских профессоров, которые знали о работе разведки лишь по романам. Бывший биржевой маклер Ян Флеминг стал личным помощником начальника разведуправления; анализом радиоперехвата занимался морской биолог, специалист по споровым растениям; адвокат Уинн был назначен на должность начальника поста слежения за подводными лодками, а коммерсант Тодд, специалист по Египту, стал начальником отдела Скандинавских стран.

Однако во главе разведывательных органов Великобритании в этот период стояли люди, которых отнюдь не назовешь дилетантами. Военно-морскую разведку возглавлял капитан 1-го ранга Джон Годфри, до этого командовавший линкором «Рипалс». Управление специальных операций находилось в ведении опытного разведчика генерал-майора Габбинза. Наконец, как уже говорилось, и начальник БЦКБ Стефенсон не первый год занимался тайными операциями.

Нет, причина стратегического просчета «Интеллидженс сервис» крылась отнюдь не в профессиональной неподготовленности ее отдельных сотрудников-исполнителей. Ее следует искать на куда более высоком уровне. А именно — в тогдашнем первом морском лорде адмиралтейства, а затем премьер-министре Черчилле. Он считал, что само присутствие линкоров «Рипалс» и «Принс оф Уэлс» в Сингапуре служит гарантией от нападения японцев. С другой стороны, по свидетельству очевидцев, в начале войны Черчилль стремился получать не столько разведывательную информацию, отражающую истинное положение вещей, сколько «информацию для оглашения и завоевания таким образом популярности...». «Он считал себя имеющим право на особый, только ему присущий подход к английскому народу; он не боялся... исказить правду или преподнести что-нибудь в розовом свете», — признает Маклахлан. Зная же стратегические установки Черчилля, руководство британской разведки просто не считало нужным делать упор на донесениях Ратленда, которые шли вразрез с ними. Итогом этого и явилась трагедия Сингапура.

Утром 9 декабря 1941 года Уинстон Черчилль был разбужен звонком особого телефона, стоявшего рядом с кроватью на ночном столико. Прерывающимся от волнения голосом первый лорд адмиралтейства Александер произнес: «Господин премьер-министр, должен сообщить вам, что «Принс оф Уэлс» и «Рипалс» потоплены японцами. Адмирал Филлипс погиб».

Черчилль сразу же понял, что Малайя и Сингапур потеряны для Великобритании: после разгрома отряда «Z» ни в Индийском, ни в Тихом океане больше не оставалось крупных сил британских ВМС. Не улучшила его настроение и утренняя сводка с европейского театра военных действий. В то самое время, когда на Дальнем Востоке был уничтожен отряд «Z», советские армии громили немецкие войска под Москвой. Скрепя сердце британский премьер использовал этот факт для того, чтобы затушевать собственные неудачи и отвлечь внимание соотечественников от поражений английских вооруженных сил. Выступив 11 декабря в палате общин, Черчилль сделал упор именно на успехах Красной Армии и лишь мимоходом коснулся «временных неудач» Великобритании на Дальнем Востоке. Политическое лавирование ради спасения собственной карьеры оставалось для него превыше всего.

С. Милин

В лес... за камнем

Геологическая партия расположилась возле уральского поселка Нейво-Шайтанский, на берегу извилистой реки. За поселком тянулся сосновый лес, на заре почти голубой. Воздух был такой, что его можно было бы продавать в аптеке вместо кислорода. «Хорошо бы денек-другой понежиться в этом райском уголке», — подумал я. Но судьба распорядилась иначе. Едва я успел познакомиться с геологами, они сообщили мне, что в Мурзинке, километрах в двадцати отсюда, живет Иван Иванович Зверев, старейший уральский горщик, последний из династии Зверевых-рудознатцев, и что он собирается в десятидневный поход в лес, за камнями. Я решил повидаться с ним. Геологи никуда не уйдут: они тут окопались надолго.

Дом старого горщика стоял за рекой. Бревенчатая приземистая изба, отгороженная от улицы палисадником. Калитку открыл хмурый старик с бородой пасечника, высокий и худощавый.

— Здесь живет Зверев? — спросил я поспешно, будто старик мог исчезнуть.

— Здесь, — ответил бородач. — Это я.

Двор был похож на каменоломню. Камни лежали на земле, в ящиках, на столах, под столами...

— Камней-то сколько! — вырвалось у меня.

— Это сопутствующие, — хмуро пояснил хозяин.

«Зачем ему все это? — подумал я. — Другое дело — самоцветы». Но спросить не решился.

— Могли меня и не застать, — сказал Зверев. — Хотел еще утром уехать, да лошадь пожалел. Снимемся под вечер, когда жара немного спадет.

Хозяин выложил передо мной горсть цветных камней. Аметисты, морионы, топазы, горные хрустали, гранаты, бериллы, аквамарины... Красные, синие, голубые, черные, белые, фиолетовые... Много самоцветов он отдал местному музею, который сам же и создал. Теперь Зверев — председатель совета этого музея.

«А что, если и мне поехать с ним в лес? — мелькнула мысль. — Взглянуть на старые копи, посмотреть Зверева в работе. Одним словом, ощутить, как работал в прежние времена кустарь-старатель...»

— Иван Иваныч, — сказал я, — можно мне с вами на Адуй?

— Далеко больно, — предупредил старик. — Километров восемьдесят будет."

— Ничего.

— Но места в телеге нет, — отрезал он твердо. — Идти придется пешком. Лошадь у меня казенная. Портфель положите, а сами — пешком.

Взгляд его упал на мои туфли, в которых еще день назад я щеголял по московским асфальтам.

— Ну кеды свои старые я вам дам, — пообещал хозяин. — Заправите сухим сеном — и порядок.

В путь мы тронулись под вечер. Зверев ехал на лошади, которую звал почему-то Зельбергом, мы сзади — пешком. Любопытные сельчане провожали нас долгим ироническим взглядом. Кроме старика и меня, в нашей «артели» было еще трое — Владимир Мухин, архитектор из Ленинграда, Дмитрий Краснов и Евгений Шилохвост, инженеры из Москвы. Отпускники.

Мы двигались по проселочной дороге, твердой, пыльной и бесконечной. Слева нас сопровождали лес и река Амбарка, а справа — поля и деревни. Иногда старик останавливал лошадь и поджидал нас. Так он делал, когда хотел что-то сообщить. Тогда мы ускоряли шаг.

— Вон там, — показывал он в сторону леса, — можно найти самоцветы, если покопаться.

Женя вытаскивал блокнот и записывал координаты — около какой деревни или речушки находится это место. Как только лошадь замедляла шаг, он тут же бежал к телеге с раскрытым блокнотом.

Скоро мы встретили колодец. Набрали в бидон воды, напоили лошадь.

— Поехали, — торопил старик. — Нельзя стоять на месте после водопоя. А то лошади в ноги ударит.

Он жалел эту казенную клячу больше, чем нас.

— Она же безмолвная, — ворчал Иван Иванович, — пожаловаться не может. А люди должны сами соображать. На то им и разум дан.

На ночлег остановились у мелколесья, там, где в реку Реж впадала маленькая речушка Положиха. Оказалось, старик выбрал это место неслучайно.

— Здесь я искал самоцветы. Лет пятьдесят назад. — Он подошел к бережку и потопал ногой — С дядей я тогда работал. Находили в основном рубины. Но встречались и сапфиры. Гранаты тоже попадались.

— Старатель, выходит, вы со стажем, — заметил я.

— Я не старатель, — старик недовольно сморщил лоб. — Я горщик.

Оказывается, старатель считался рангом ниже, чем горщик. Горщик — это профессиональный искатель. Для него камни — дело всей жизни. Старателем же мог быть любой крестьянин после того, как уберет хлеб и заготовит на зиму корм. Для него это не кусок хлеба, как для терщика, а приработок. Горщиков же и в прошлом насчитывалось очень мало, одним из них был Данило Зверев, дед Ивана Ивановича. Но династию начинал не он, а пращур, Еремей-клейменый. Был Еремей тамбовским мужиком, сосланным сюда на каторгу за бунтарство.

Первые старатели появились здесь еще три века назад. В 1667 году рудознатец Михайло Тумашев нашел вблизи села Мурзинка первый самоцвет. Через год малиновые шерлы нашел его брат Дмитрий. Так и пошло...

— А вы сами-то давно стали промышлять самоцветами? — не отставал я от старика.

— Старался с детства. С отцом еще ходил. Камнерез он был, отец-то. Сам камни искал, сам их и обрабатывал. Делали мы с ним из цветных камней разные поделки. Чернильницы вытачивали из змеевика, а печатки — из горного хрусталя.

— А как их обрабатывали?

— Так и обрабатывали. Берешь наждачный камень и толчешь его в чугунной ступе. Потом порошок высыпаешь в тазик с водой и, помутив, выливаешь в другую посудину. Через минуту воду переливаешь в третий тазик, а осадок — в противень. Это будет порошок-одноминутка, крупнозернистый. Потому что за минуту успевают осесть на дно только самые крупные частицы. Опять мутишь ту воду. И так до пятидесяти раз, а то и боле. Пятьдесят номеров наждачного порошка получается — один другого мельче.

Обработку начинаешь самым крупным. Мельче порошок — тоньше отделка. Смачиваешь его водой и кисточкой подбрасываешь на крутящийся диск. И диски разные. Сначала обрабатываешь камень металлическим диском, потом свинцовым, оловянным, бархатным...

— Бархатным?

— Ну, диск, обитый бархатом, — пояснил старик.

И инструмент и станки каждый мастер делал себе сам. Машины были нехитрые. Я познакомился с ними в мурзинском музее. На березовом стояке было установлено большое колесо, которое с помощью ремня приводило в движение маленькое колесо станка, укрепленного на верстаке. Один мастер крутит, другой сидит за верстаком и точит. При вздрагивающем свете лучины в грубых и шершавых мужицких пальцах горели, сверкали и переливались ожившие камни. Работал огранщик без всяких приборов, чутьем улавливая законы симметрии. От них, мурзинских мужиков, берет начало ограночное и камнерезное дело в России.

— А вы всю жизнь старались? — спросил я Зверева,

— Нет, только до восемнадцати годков. Занятие-то было неприбыльное. Труда много — выручки мало. Продавали добычу, как правило, на месте за бесценок. Только перекупщики и наживались.

За свою долгую жизнь Иван Иванович работал в Ильменском заповеднике, на золотом алтайском руднике «Акжал», на иршинской угольной шахте, в Енисейстрое, тресте «Русские самоцветы». И кем только не бывал! Горным мастером, штейгером, техником, начальником участка, начальником шахты... Воевал. Великую Отечественную закончил командиром батальона.

Всю жизнь он искал и добывал титан, кварц, олово, золото, уголь, камни-самоцветы. А образования едва наберется на полтора класса церковноприходской школы.

Я посмотрел на собеседника повнимательнее. Заметил, что на груди у него висит веревочка. Один конец привязан за петельку ковбойки, другой уходил в нагрудный карман.

— Карандаш, что ли? — спросил я.

— Очки, — ответил Зверев. И, помедлив, добавил: — Вы не глядите, что я мужик необразованный. Мне что лошадь запрячь, что лекцию по минералогии прочесть — без разницы.

Если бы это сказал кто-нибудь другой, то, наверное, показалось бы бахвальством. А в его устах прозвучало откровением. Может быть, потому, что старик говорил как бы нехотя, будто ворчал. Вот, дескать, приходится говорить. Слово произносил не торопясь, точно сначала изготовлял его, потом уж выдавал, и каждое его слово казалось весомым.

— Далеко простирается самоцветный район? — спросил я.

— Мурзинский-то? Как вам сказать... Тянется мурзинско-адуйская самоцветная полоса этак километров сто шестьдесят на двадцать пять.

— И много на ней старых копей?

— Около двухсот будет. Всякие есть камни. Богатая была земля.

— Была?

— Да ведь не первый век тянут из нее жилы. Возами увозили отсюда самоцветы. Но в глубине кристаллов еще много. Жила, она уходит глубоко по наклону. Старатель больше ковырял сверху и не мог особенно углубляться. Вода быстро заливала шахты. Сколько ни черпай— бадьями и ведрами не осушишь. Кустарь бросал эту шахту и рыл рядом новую. Когда заливало и ее, переходил на третье место. Поэтому больше старались мужики зимой. Долбать мерзлую землю было сподручнее, чем без конца черпать воду.

Раньше кустари грызли породу так. Разожгут в яме костер. А когда камень-порода накаливается, окатывают его холодной водой — тот трескается. Это когда еще порохом не пользовались. Потом против камня старатель бросил порох. А когда появился тол, стали греметь толом. Но порох, конечно, работал мягче, деликатнее рвал.

— Стало быть, мурзинский мужик был и землепашцем, и проходчиком, и взрывником, и огранщиком?

— На то он и мужик, чтобы все уметь, — проворчал горщик. — Иначе, как бы он двух генералов прокормил?

— Говорят, есть в этом районе копи Бык? — поинтересовался я. — Почему так назвали?

— Как почему? По имени первооткрывателя. Бык первый нашел это месторождение. Сошлись, говорят, два быка, скрестили рога. Один из них, осердясь, ударил копытом об землю — разлетелись самоцветы. Есть еще копи Трехсотенная. Там старатель взял камней на триста рублей.

— Мало вроде...

— Тогда и триста рублей большие деньги были. Но есть и Тысячница. Там старатели камней добыли на всю тыщу...

Рано утром мы снова тронулись в путь. Долгое время пробирались лесом. Наконец вышли к Шайтан-камню. Неспроста слово молвится: «чертов камень». Мрачная скала в глубоких морщинах надменно возвышалась над лесом. У подножия ее извивалась река, ленивая и полноводная. Казалось, она вот-вот выйдет из берегов. Перед Шайтан-камнем лес расступился, образовав поляну. Будто специально, чтобы можно было получше рассмотреть его.

— Тут нам Реж не перейти, — сказал старик. — Давайте топать к Косому броду. — И повел нас левым берегом вверх.

Зверев на телеге вошел в воду первым, за ним пошли мы. Потом начались буреломы, овраги, ручьи... Дорога, проложенная старателями много лет назад, стерлась, заросла папоротником, и наконец ее преградила поверженная бурей сосна. Старик достал топор:

— Кто из вас хороший дровосек?

Дровосека среди нас не оказалось. Поэтому рубили дерево по очереди. Прочистили дорогу — опять бурелом. И так весь день.

Ехали через Адуй-камень. Старик говорил про него: гордый камень. Высоченная скала отвесной стеной падала в реку...

К вечеру подошли к копям Топазница. Но Иван Иванович задерживаться здесь не хотел. Он искал другие копи, где был в последний раз полвека назад. И искал теперь на ощупь. Через некоторое время мы нашли какие-то отвалы.

— Это? — поинтересовались ребята.

— Нет, — ответил старик. — Это Семениха. Но мы остановимся здесь. Завтра поищем.

На тайгу опустилась ночь. Слышались голоса птиц, стуки, шорох, возня...

— Зверь поблизости ходит, — сказал Зверев.

— Ничего не слышно...

— Зельберг вон насторожилась, — кивнул старик на лошадь.

И действительно, лошадь откинула уши назад, морду вытянула и напряглась. Когда она успокоилась, старик поднял палец, призывая нас к тишине. Мы услышали какой-то деревянный звон, дребезжащий и прерывистый.

— Дятел на арфе играет, — сказал Иван Иванович.

— Дятел? — усомнился кто-то из нас.

— Дятел стучит, когда работает, — пояснил Зверев. — А сейчас он на щепе играет.

— Как?..

— А так вот. Когда молния ломает дерево, на месте разрыва торчат щепы. Да мало ли где можно найти в лесу щепы. Дятел оттягивает щепу и отпускает, оттягивает и отпускает. Будто на арфе играет.

Спали мы на земле вокруг костра. Кто на сложенной палатке, кто на спальном мешке. Зверев — на телеге. Чтобы костер не погас до утра, мы заправили его большой корягой. Огонь защищал нас и от холода, и от комаров.

Утром ребята вскочили и, не позавтракав, бросились к лопатам и киркам.

— Не спешите, — остановил старик. — Отвал подождет. Позавтракайте.

— Пока погода хорошая, надо бы покопаться, — возразили ребята. — А вдруг испортится.

— Не испортится, — сказал Иван Иванович уверенно. — Хорошая погода будет стоять еще дня три. Видите, ель хвост подняла? Если ветви подняты, значит, к хорошей погоде, а если опущены — к плохой. Давление за три дня чувствует. Раньше на Урале в каждой хате такой барометр был. В сенях стоял.

— Живая ель в сенях?

— Почему живая? Еловый чурбан с одной веткой. Ставят его на пол, веткой к стене. А у стены устанавливают самодельную шкалу. Сухая ветка поднимается и опускается. И амплитуда колебания достигает двадцати пяти сантиметров. У меня в сенях и сейчас такой «прибор» стоит.

Отвал тянулся вдоль заброшенных старательских шахт и напоминал крепостной вал. Ребята перелопачивали породу с быстротой человечков из мультфильмов, перерыли десятки кубометров. А старик все ходил, приноравливался. Подойдет, поднимет кусок породы, повертит в руке, отбросит и идет дальше. Наконец приземлился. И вскоре нашел друзу горного хрусталя.

— Хороший образец для музея, — сказал он, поглаживая каменный цветок.

Работал старик три часа в день, а преуспевал больше ребят, которые копали от зари до зари. Потому что работал со знанием дела. По кускам породы он определял, насколько близко к кварцевой жиле они лежали в земле. Если далеко, то и копаться в этом месте нечего. Горщик секретов из своих познаний не делал. Делился с ребятами, учил их понимать камень. Но, видно, одного этого мало, чтобы быть с камнем на «ты»,

— Иван Иваныч! Топаз! — заорал Женя и, глупея от восторга, поскакал к горщику.

Тот взял обломок камешка и, мельком взглянув, вернул обратно.

— Это не топаз. Кварц.

— Как вы определили?

— Я-то камень чувствую, — сказал горщик. — Топаз отличается от кварца по сколу, по весу и по радужному свечению в местах микротрещин... А это у тебя раух-топаз, говоря по-русски, дымчатый кварц. Но здесь могут встретиться и топазы.

На Семенихе мы пробыли три дня и три ночи. Кроме друзы горного хрусталя, старик нашел для музея и другие камни: раух-топазы, кристаллы кварца, розовый письменный гранит...

Перешли вброд Адуй и двинулись в обратном направлении к копи Шерловой, что неподалеку от поселка Липовское. Копались недолго, часа три, не больше. Жене и тут улыбнулась удача. Нашел кусок породы, в котором сохранился осколок самоцвета. Опять побежал к горщику.

— Это малиновый шерл, — сказал старик, преобразившись. — Знаменитый малиновый шерл. Очень редкий камень. Видишь, чем он отличается от кварца, хоть и похож на него? У кварца штриховки поперечные, а у малинового шерла — продольные. Да и цвет его выдает...

День шел на убыль. Зверев предложил переночевать в брошенной деревне, но ее от нас отделяло болото. Дима и Володя пошли туда прямиком, чтобы приготовить ужин. А мы поехали в обход. Земля ходила под ногами. Женя шел впереди, чтобы страховать лошадь. Вдруг она начала проваливаться.

— Рассупонивай! — закричал старик.

Женя заметался, не зная, что делать. Когда лошадь наконец освободили от упряжи, она тут же легла на живот. Умное животное не имело никакого понятая о площади и массе, но своим лошадиным чутьем учуяло: чтобы болото не засосало, надо лечь на живот.

Зельберг испугалась, изо рта пошла пена, глаза полезли на лоб.

— Отойдите! — приказал нам Зверев.

Мы отошли на несколько шагов.

— Отойдите подальше, совсем отойдите.

Старик стал неторопливо беседовать с лошадью. Когда та успокоилась, хозяин велел ей подняться на ноги. Лошадь послушалась. И старик стал отводить ее на сушу. Лошадь, быстро-быстро переставляя ноги, двигалась боком к краю болота.

Переночевав в деревне, рано утром мы отправились к Мурзинке. Не доходя до селения, я распростился со своими спутниками. Мне надо было идти лесом к шахте, к геологам. Старик был доволен поездкой: нашел для музея интересные образцы.

— А ты много приобрел? — спросил я Женю, который среди ребят был наиболее удачливым.

— Рубля на полтора, если перевести на деньги. Да разве в этом дело?! Для искателя ценно только то, что он сам нашел.

...Прораб шахты Гумар Шайбуллович Хайбуллин встретил меня как старого знакомого. Показал старые копи, которых тут было видимо-невидимо: они напоминали заросшие противотанковые рвы. В глубине этих «рвов» находились закопки — заброшенные, полузаваливщиеся шахты кустарей. Глубина одной из них достигала, например, семидесяти метров. Сейчас горняки использовали ее как запасный выход из шахты, где вели разведку.

Гумар Шайбуллович водил меня по многочисленным штрекам и забоям и рассказывал, что и как. Здесь в основном прятался фиолетовый аметист. Его разведку вели уже на глубине девяноста пяти метров.

В одном из забоев молодые проходчики убирали породу. Ребята — универсалы: сами бурят, сами взрывают, сами убирают породу, сами откатывают.

— Где тут прячутся аметисты? — спросил я сменного геолога Марата Климова.

— В скальных щелях прячутся. В пустоте. — Он показал гнездо, откуда посыпались самоцветы, добытые очередным взрывом.

— Я-то думал, в поисках самоцветов лазаете по горам и стучите молотком, а вы, оказывается, шахтеры...

Горняки заулыбались.

— Мы, наверно, так бы и поступали, — сказал Климов, — но нас опередили старатели. За триста лет мурзинские кустари понаоткрывали столько месторождений самоцветов, что мы не успеваем определять их запасы...

Да, задали работы геологам мурзинские мужики.

Р. Саримов, наш спец. корр.

Мурзинка — Адуй-камень

Заендеруд — дающая жизнь

Ранними утрами над Исфаганом взвывают сирены текстильных фабрик. Звук сирены растет, ввинчивается на высокой заунывной ноте в окружающее пространстве к медленно затихает. Сразу же вслед за первой подает голос другая, потом еще и еще... Шесть часов. Надо вставать, потому что все равно через минуту раздастся телефонный звонок, и гостиничный портье скажет в трубку: «Соб бахёйр! Доброе утро!..»

Нужно успеть позавтракать и к восьми быть на площадке. А путь туда неблизкий — металлургический завод строится в сорока трех километрах от города.

У этого завода — как и у только-только создаваемой иранской металлургии — любопытная и довольно долгая история. Еще до войны небольшой завод в Кередже, близ иранской столицы, начали строить немцы, которые вели и поиски руды в окрестностях города Семнан. Но завод так и не был достроен, и заброшенные фундаменты его до сих пор еще можно видеть в Кередже. После войны приглашенные в Иран западные специалисты заявили, что продолжать строительство нет смысла, потому что руды мало, хватит только на шесть лет, да и то в ней очень велики примеси серы. Снова завязалась переписка, и начались переговоры с западногерманскими «Демаг» и «Кайзер», с английской и еще множеством других компаний. Опять ездили представители Ирана на переговоры с европейскими и американскими фирмами, опять писались протоколы и соглашения. И опять через некоторое время подводился грустный итог: «Проект технически необоснован». За два с лишним десятка лет в Иране побывало 25 групп различных специалистов из Западной Европы и Америки. И хотя в стране была уже создана национальная металлургическая компания «Зоубеаган», чугуна и стали не появилось еще ни одного килограмма. История эта была куда длиннее тех, что за тысячу и одну ночь рассказала султану дочь визиря в Багдаде. А пока Иран ввозил шестьсот тысяч тонн железа и стали в год, и потребность в металле все продолжала расти.

Времена, однако, меняются. В Индии, на Цейлоне и в других прежде зависимых странах Востока появились заводы, построенные с помощью советских специалистов. По примеру их Иран обратился к нашей стране с просьбой помочь в создании отечественной металлургии.

Предварительная разведка показала, что самой перспективной сырьевой базой будет железная руда Бафка и уголь Кермана. Но в тех отдаленных, пустынных краях на юге Ирана нет воды, нет рабочей силы. Зато она в избытке имеется в Исфагане, одном из крупнейших городов страны. Мы сами каждодневно убеждались в этом: по утрам толпы людей собираются у перекрестка дорог с лопатами и кирками на плечах, подолгу стоят и сидят в надежде, что придет наниматель и даст работу где-нибудь на постройке дома, на прокладке арыка или дороги. Да и тщательный экономический расчет, учитывающий пути транспортировки сырья и металла, подтвердил, что расположенный в срединной части страны Исфаган особенно удобен для строительства завода — огромного современного завода с полным металлургическим циклом: от производства чугуна до готового проката.

Исфаган — половина мира

Незнакомый город всегда привлекает своей неизведанностью. Исфаган же — место особое, своеобразное, и две-три поездки в выходные дни еще подогрели наш интерес к нему. Хотелось просто бродить по его бесконечным улицам, смотреть, слушать городские звуки, дышать напоенным тысячами запахов воздухом. Купленный в лавочке весьма приблизительный план Исфагана и высокие минареты мечетей помогали нам находить путь. Пройдя Сиосеополь — старинный каменный мост на тридцати трех арках, с нешироким проездом для экипажей и боковыми галереями для пешеходов, мы начинали высматривать боковую улочку, чтобы свернуть в нее с многолюдной и шумной Черхарбах — Четырехаллейной, как названа главная магистраль города за протянувшиеся вдоль нее ряды вековых чинар и пирамидальных тополей.

В тесном извилистом коридоре улочки нас плотно охватывал застоявшийся разогретый воздух. Полоска тени сиротливо жалась к подножию высокой глинобитной стены. Через узкие калитки видны внутренние дворики; они лежат ниже самой улицы, на которой за столетия накопился мусор и глина от обвалившихся строений. Иногда мы попадали в полутемные сводчатые галереи, которые неожиданно заканчивались тупиками. Порой выходили на тесный перекресток, где на угольях пекут лаваш, который мальчишки большими стопками уносят на головах в близлежащие дома; где рассевшиеся прямо на земле торговцы предлагают зелень и простоквашу, налитую в большие плоские чашки; где искусный мастеровой скупает отслужившие свой век вещи, чтобы тут же, на верстачке, сооружать из них нечто годное для продажи. Не раз дорога приводила нас к какой-нибудь мечети: приткнувшись у стены, калека-нищий выставляет перед собой шишковатую уродливую ногу, а чуть поодаль, у ствола дуплистой чинары, простершей свои ветви над арыком, сидит покрытый накидкой бородатый старый писец. Макая в бутыль с чернилами толстую деревянную ручку, пишет он что-то на бумажках для закутанных в чадру женщин, пришедших на молитву, за несколько риалов дает им кусочек глины из «святых мест». Во дворике возле мечети — приземистая каменная статуя льва с человеческой головой. По народному поверью женщине, долго не имеющей детей, надо только проползти ночью под брюхом этого льва, и тогда она избавится от бесплодия. Строители исфаганских зданий, за редким исключением, не пользовались железом, и нетрудно было представить, какие огромные усилия затрачивались при возведении каждого из этих каменных шедевров. Все осиливающий людской труд возводил дворцы и мечети, возносил мосты над рекой и отходящими от нее арыками, поднимал к синему исфаганскому небу тонкие башни минаретов. Про этот известнейший в древние времена город была сложена пословица: «Исфаган — нёсфе-джаган», «Исфаган — это половина мира». Сквозь глухую толщу столетий дошел до наших дней заключенный в камне голос безвестных творцов и строителей Исфагана. История, сохраняя имена ханов и шахов, не снисходила к тем, чьи руки создавали славу этому городу. Кажется, в одном лишь месте, в нише мечети Лотфоллы, строитель дерзнул оставить выведенное арабской вязью упоминание о самом себе: «Работа бедного смиренного человека, с божьего благословения, листера Мохаммеда Реза, сына мастера Хосейна».

Многоцветен узор куполов мечетей, и стройны минареты, поднявшиеся над плоскокрышими домами древнего города. Тысячу с лишним лет назад заложен был первый камень древнейшей в Исфагане мечети Джума, а последующие поколения все добавляли и добавляли свое в сложный ее ансамбль. Нигде не повторяется кружевной орнамент, каким расписаны своды ее и стены. Желание удивить, показать свое умение и выдумку породило и те два качающихся минарета, Менар Жонбан, что стоят у северной окраины, города. Начнешь тихонько раскачивать один из них, и этим колебаниям станет вторить другой, хоть и не соединены они никак друг с другом. Древний секрет устройства их остался неведомым.

В походах своих по городу мы все больше узнавали Исфаган терпеливых работников, искусных умельцев. В любовно украшенных мозаикой шкатулках и коробочках из верблюжьей кости, в миниатюрах на перламутре, в золотых кольцах и браслетах с нежно-голубыми вкраплениями нишапурской бирюзы запечатлевался старательный, многодневный труд мастера. В бесчисленных лавочках-мастерских с утренней, ранней поры склонялись над своими изделиями шорники, столяры, резчики, ювелиры, керамисты. Я видел, как мастер осторожно рисовал яркую диковинную птицу на уложенных вплотную девяти больших изразцовых плитках. Этим плиткам предстояло еще пройти обжиг, но здесь же можно было видеть и другие, готовые уже, с иными рисунками.

Средоточие ремесел и торговли в городе — крытый исфаганский базар. По его бесконечным изогнутым галереям и переходам можно бродить и бродить. Ремесла здесь и пахнут и звучат по-разному. Запахи хны, перца, шафрана, от которых щиплет в носу, сменяются запахами кожи, клея; в сумрачных каменных нишах мануфактурных, галантерейных, посудных, обувных рядов располагается великое множество лавок и лавчонок. От шарканья бесчисленных ног, от проезжающих порой велосипедов и мотоциклов пыль крутыми столбами поднимается в солнечных лучах, которые проникают сквозь отверстия в высокой сводчатой крыше. Звонче всех заявляют о себе кузнецы, жестянщики, чеканщики. Их лавки-мастерские растеклись с базара на прилегающую площадь, где готовыми изделиями заставлен весь тротуар. Тут найдешь кувшины, самовары, котлы, увидишь огромный сияющий медный чайничище, круглый щит из красной меди со сложным орнаментом из полуды — в центре крест, вписанный в ромб, а по сторонам стилизованные изображения цветов, деревьев, зверей... В лавочках висят или лежат на земле длинные связки бубенцов — от самого крупного до совсем крохотного. Возьмешь в руки такую связку, и зазвенит она переливчато и нежно, и тотчас представишь себе караван верблюдов, мерно позвякивающих бубенчиками в тишине пустыни.

Где-то в горах добыли киркою куски руды, в примитивном горне выплавили металл, и мастер, разлив его в самодельные формы, долго еще колдовал над каждым бубенчиком, пока не обретал он свой звонкий уверенный голос. И все здесь, в Исфагане, рождалось великим усердием и великим терпением, одухотворенными любовью к каждой вещи, что выходит в свет из прилежных и искусных рук.

Видя любовное и старательное отношение мастеров иранцев к своему делу, нельзя было усомниться, что они справятся с мощью современной индустрии, идущей к ним со строительства завода.

Случалось, что какой-нибудь исфаганец, приглядевшись к нам, пытливо спрашивал:

— Збубеаган карханё? Шоурави? — Металлургический завод? Советские люди?

Затем следовали расспросы — когда будет построен завод и какие специалисты будут там нужны. Заканчивался такой разговор, ограниченный малым запасом знакомых слов, кратким, но выразительным суждением: «Руси — ирани — хуб (хорошо)!» — и собеседник высоко поднимал крепко соединенные вместе руки.

Стройка стройку тянет

Хорошо известно, что одна стройка порождает другую. Район Исфагана с рекой Заендеруд, которая должна быть зарегулирована высотной плотиной, возводимой в ее верхнем течении, теперь все больше привлекал к себе внимание экономистов и проектировщиков.

В начале декабря к нам приехали два инженера-москвича, представители Гипроцветмета. Оки подыскивали место для завода цветных металлов. Побывав до этого в нескольких соседних районах, цветметовцы рассчитывали сейчас на нашу помощь в обследовании долины Заендеруда.

Окрестности Исфагана особенно интересовали их, потому что в ближайших к нему отрогах хребта Загрос издавна встречались руды свинца и цинка. Помнится, с одним нашим геологом мы ездили в горы осмотреть выход руды, который вызвался показать местный житель, рабочий со стройки завода. Там и в самом деле по разломам, среди нешироких кварцевых зон поблескивали жилки галенита. Они были тоненькими, быстро исчезали, но покопаться тут в будущем, когда дойдут руки, стоило — возможно, разведочные выработки встретят на глубине что-нибудь существенное.

Обычно, когда выбирают место для новостройки, появляется несколько вариантов. У каждого из них найдутся свои плюсы и минусы, и пока эти варианты не сравнят между собой и не сделают хотя бы ориентировочную прикидку возможных затрат, окончательное решение не будет принято.

В пятницу утром мы выехали на рекогносцировку, держа путь вдоль Заендеруда. Вскоре город позади уже выглядел сплошной желто-серой полосой, сливающейся у горизонта с однотонной поверхностью плато. Впереди высились одинокие скалистые вершины, отделенные рекой от синевшего справа горного хребта. Шофер наш, веселый парень Саджеди, вел машину напрямик, придерживаясь хорошо заметной караванной тропы.

— Требования, в общем, такие, — объяснял в это время инженер из Гипроцветмета Сурин, — площадка должна быть по возможности ближе к железной дороге. Желательно, чтобы она не очень далеко отстояла и от реки, потому что заводу потребуется примерно кубометр воды в секунду. А вот от Исфагана она должна находиться подальше, лучше всего за горами, и чтобы господствующие ветры имели направление от города.

— Это верно, только бы завод не повредил Исфагану, пусть он будет дальше, пусть строительство дороже обойдется, — поддержал Сурина Ирампур, представитель министерства экономики Ирана, — ведь для нас Исфаган не просто город, а памятник нашего прошлого. Недаром ведь в центральной части Исфагана запрещено строить высокие дома, чтобы они не заслоняли памятники...

После длительных поисков мы нашли за скалистой грядой подходящую площадку для свинцово-цинкового завода. Долго ходили по ней, взбирались на гору, чтобы осмотреть сверху. Все соответствовало пожеланиям, и по размерам площадка была достаточной. До реки, правда, получалось неблизко, километров девять. Но Сурин успокоил нас:

— С технической стороны это не вызовет больших затруднений. Иной раз водовод тянут за тридцать километров от источника. Давайте-ка, кстати, съездим к реке, посмотрим место для водозабора.

По узкой улочке деревни, к которой Саджеди вскоре привел свой «джип», нельзя было проехать, и мы пошли пешком. У перекрестка веселая орава замурзанных ребятишек играла в лапту. Все постройки в деревне выглядели убого. К глинобитной стене двора была прислонена деревянная соха, рядом за невысокой саманной загородкой лежал верблюд (возвышенное выражение «корабль пустыни» никак не вязалось с этим лохматым уродливым существом). По соседству неподвижно дремал осел, широко расставив уши и опустив морду к земле. За другой загородкой лежали козы, одна из них только что окотилась, и два маленьких влажных козленка беспомощно лежали в пыли, тихо шевелились, обсыхая на солнце.

Мы подошли к реке, негромко журчащей на перекатах, побродили вдоль берега, распугивая рыбешку, и когда, обсудив все вопросы о водозаборе, направились было коротким путем обратно, нам повстречался юноша с книжкой в руках. Был он, в отличие от большинства персов, невысок и коренаст, и я сразу признал в нем знакомого по грунтоведческой лаборатории Хатиби. Как оказался он здесь, в этой деревне? Он ведь, кажется, родом из Тегерана?

Да, отец и пятеро братьев и сестер Хатиби живут в Тегеране. А сюда он приехал на выходной повидаться с товарищем, с которым подружился в армии — в «Корпусе просвещения». Его тогда послали в деревню под городком Ахваз учить детей грамоте. Но учил в основном только товарищ, потому что школа была совсем маленькая. А я, рассказывал Хатиби, занимался строительством новой школы. Откуда брал средства? По-разному было. В глухих деревнях народ у нас темный — если, например, скотина соседа потравила участок, так хозяин его в отместку на соседскую землю свою скотину выпустит. Я, знаете, стал брать за это штрафы, брал даже, когда скотина посев своего собственного хозяина потравит. Набралось около пятисот туманов, и все они пошли на строительство школы. Ну и люди помогали: кто балку везет, кто известку, а кто сам идет поработать. Построили школу, и было это великим праздником для всех. Стали туда не только дети, а и взрослые ходить на занятия: с одиннадцати часов женщины, вечером, с четырех, — мужчины... Сейчас у всей молодежи нашей, кто имеет образование, такая цель: учить неграмотных, строить больницы, помогать крестьянским кооперативам...

Когда мы вернулись к машине, Саджеди уже приканчивал изрядную стопку лаваша, которую предусмотрительно захватил из города. Пора было возвращаться. Мы еще раз посмотрели на видневшуюся вдали, у подножия горы, пологую террасу. Станет ли она строительной площадкой свинцово-цинкового завода? Пока что об этом рано говорить, будущее покажет.

Возвращались мы по правому берегу Заендеруда. Здесь кое-где виднелись высокие голубиные башни, сохранившиеся с давних времен. Бесчисленные ячейки в их стенах походили на соты. Когда-то они служили гнездами для диких голубей, чей помет использовали для удобрения огородов и полей вокруг древней персидской столицы. Теперь лишь ветер тоненько свистел в пустых ячейках да сороки скакали по верхнему окружью башен, с любопытством заглядывая внутрь сквозь обвалившуюся крышу. Порой замечали мы причудливые руины множества глиняных хижин. Люди давно покинули их, и вряд ли кто сейчас уже мог сказать, что было причиной гибели селения — междоусобные распри или голод неурожайных лет.

Пейзажи, столетиями остававшиеся неизменными, становились теперь вчерашним днем страны...

Кварцит? Рахат-лукум!

Металлургическому заводу потребуются миллионы тонн флюсовых известняков, огнеупорных доломитов, кварцитов, глин.

Изысканиями их занялись специально командированные из СССР геологи.

Сначала здесь был только один геолог — Кашаф Шигабович Фаткуллин. Он объездил Иранское нагорье, собирая и проверяя сведения обо всех сколько-нибудь подходящих месторождениях.

Круг поисков, в центре которых находился район строительства, постепенно сужался.

Потом из Орджоникидзе приехал Анатолий Кочетков, из Горького — Борис Жилевский, и стало полегче. Но и для них работы хватало с избытком. Надо было исходить многие километры горных дорог и троп, изучить различные варианты и, выбрав наиболее перспективные месторождения, заняться подробной их разведкой. Из маршрутных поездок специалисты-нерудники возвращались пропыленные и прожаренные горным солнцем.

Из числа обучаемых ими иранских работников во главе с махандёсом — инженером — Гафури наши специалисты сформировали группу поисков и разведки нерудных материалов.

Жилевский руководил разведочными работами у горной деревушки Лечуле, километрах в восьмидесяти от Исфагана. На этом участке были найдены расположенные близко друг к другу месторождения доломитов и кварцитов. Возвращаясь оттуда в Исфаган, Жилевский входил в оффис с геологическим молотком в руке и компасом на поясе, извлекал из полевой сумки особо примечательный образец и рассказывал, сопровождая свои слова широкими энергичными жестами:

— Сегодня траншею проходили в доломитах. Заложили шурфы в ряд, один за другим, начинили их взрывчаткой, и как начали отпалку, так куски породы аж до соседней горы летели! А завтра будем кварциты отбирать на лабораторные анализы. Вот он, этот кварцит! Где еще найдете такой?! Мечта доменщика!

Плотная, поблескивающая кристалликами кварца порода и в самом деле хорошо подходила для изготовления огнеупорного динасового кирпича. Особенно эффектно выглядела она на месте, в стенках глубокой разведочной траншеи, которая тянулась на добрую сотню метров, рассекая круто падающий пласт. И рабочие-иранцы, подняв тяжелый кусок кварцита, восхищенно произносили, вторя интонациям Жилевского: «Рахат-лукум!»

Анализы и испытания в Ленинградском институте огнеупоров подтвердили высокие качества этих кварцитов. Предстояло еще скважинами, траншеями и штольнями детально разведать их запасы.

Жилевский лазил по кручам, шагал по гремящим под ногами каменным осыпям, взбирался на узкий уступчик скалы, где люди в белых касках бурили одну из намеченных им скважин. Ветер наносил от торопливо стучащего движка горьковатый запах отработанной солярки. Совсем недавно ручной лебедкой затаскивали сюда, наверх, буровое оборудование, прокладывали водовод по каменным глыбам, покрытым темным налетом «пустынного загара». Тяжек был этот труд, и скуден был обед рабочих, когда они присаживались на корточки вокруг закопченных дочерна чайников с крепким чаем и нескольких лепешек лаваша.

Просмотрев ящики с вынутыми из скважины столбиками породы, Жилевский остался доволен — керн уложен аккуратно, последовательно, как он и учил буровиков. Вынув из чехла горный компас, приложил его ребром к буровой штанге и убедился, что скважина идет вглубь с заданным наклоном. Компас у Жилевского особенный, он сопутствует хозяину с сорок пятого года, когда Борис, ушедший на войну совсем юным парнишкой, подобрал его в каком-то разрушенном здании в Берлине. Тогда еще и не представлял он, что станет геологом, просто необычного вида компас заинтересовал его.

Поглядывая на зеленую долину внизу, пересекаемую насыпью строящейся железной дороги, на анатомически четкие срезы горных пластов по склонам, окрашенные природой в изумрудные, карминные, лиловые цвета, Жилевский радовался: скоро можно приниматься и за подсчет запасов пород по обоим месторождениям. Но вообще-то нерудникам предстояло еще много дел.

— Теперь на очереди огнеупорные глины, — говорил Жилевский. — Близко их нет, так что придется охватить разведкой большую территорию к югу от Исфагана. Хорошо, что для этой работы приедут от нас, из Горького, еще двое специалистов.

А что, — оживившись, продолжал он, — наверно, уже не меньше чем в двух десятках стран поработали наши горьковские геологи! Можно прямо по алфавиту эти страны перечислять. В Афганистане разведывали стройматериалы, в Алжире бурили скважины на воду, и в Бирме, и во Вьетнаме тоже вели изыскания... Теперь вот здесь, в Иране, будет целая группа земляков.

Жилевский — человек азартный, увлеченный, своей профессией необычайно горд. Заспорил он как-то с топографами. Кочетков, стоявший рядом, примирительно сказал:

— Ладно, не спорь с первопроходцами.

— Ха! Первопроходцы! — экспансивно воскликнул Жилевский.— Эти первопроходцы взбираются на гору — Уф-ф, мы первые! — а там тур сложен, и записка: «Привет от геологов!»

Анатолий Кочетков последнее время занят разведкой флюсовых известняков у Пир-Бакрана. Место это удобно своим расположением — недалеко от стройплощадки завода и совсем рядом с прокладываемой железной дорогой. На склонах горы сейчас бурятся скважины, и результаты их проходки обнадеживают: здесь можно добыть с полсотни миллионов тонн известняка — чистого, почти без примесей фосфора, серы и. кремния, затрудняющих плавку.

Мы с геодезистом Лицитом заехали сюда к своим товарищам и сейчас возвращаемся с ними с буровой, прыгая по темно-серым ноздреватым глыбам известняка. Кое-где под ногами попадаются длинные пестрые иглы, оброненные дикобразами, которые водятся здесь во множестве в расщелинах камней. По ночам они выбираются наружу.

У подножия горы, над родником, раскинула ветви высокая чинара. На ней там и тут видны тряпочки, лоскутки. Для местных жителей это дерево священно, и тот, кто хочет, чтобы заветное его желание исполнилось, повязывает на дерево клочок материи.

Простота и легкость обряда соблазняют Лицита, и он, порывшись в карманах, прикрепляет тесемку к одной из веток.

— Пусть моя жена приедет в этом месяце, — решительно заявляет он.

Кочетков тоже повязывает лоскут на дерево.

— А ты что загадал, Анатолий? — с усмешкой интересуется Фаткуллин. — Твоя-то жена ведь здесь, с тобой.

— Хочу, чтобы мы успешно защитили отчет по этому месторождению, — без улыбки объясняет Кочетков.

Когда придет вода

На заводской строительной площадке в эти дни главной заботой становится пуск водовода. Перед тем как подключить к нему скважины, нам надо уточнить производительность каждой из них. Стылым декабрьским утром идем мы с Виталием Филипповым на пойму Заендеруда, где предстоит провести опытные, откачки.

Воздух чист и холоден. Над арыками недвижно склонились голые ветки чинар, застыли узловатые стволы карагачей. Белые тонкие дымки в безмолвии струятся над ближней деревней. Тихо-тихо вокруг, только где-то протяжно и однообразно каркает ворона да льдинка чуть слышно шуршит в арыке.

Иранский инженер Сабути включил насос, из испытываемой скважины рванулась на волю толстая прозрачная струя. Сверкая на солнце, вода побежала по канаве, дно которой покрыто полиэтиленовой пленкой. Неприметно идет время, неустанно работает насос, и по слегка дрожащей стрелке водомера мы видим, что из одной только этой скважины можно будет подавать на стройку завода три кубометра воды в минуту.

Сложней обеспечить питьевой водой будущий город металлургов. В Москве, в Институте проектирования городов, уже планируют его кварталы и улицы, а источник водоснабжения пока еще не выбран. Поэтому начальник строительной экспедиции Данешрад просит нас помочь в организации изысканий.

С пожилым, очень подвижным иранским азербайджанцем Рахиде, довольно прилично говорящим по-русски, мы обследуем долину Заендеруда там, где она ближе всего подходит к месту строительства города. В утренний холод хорошо заметны на склоне долины колодцы-кяризы — над ними подымается парок. Пробитая когда-то кирками подземная галерея ведет здесь воду из предгорья в долину. Нагнувшись над кяризом, услышишь тихое далекое журчание. Солнечный зайчик, пущенный снятым с машины зеркалом, скользит в глубину, в темное жерло колодца, и вот уже видна бегущая по узкому подземному каналу живая, пульсирующая струйка воды.

Рахиде кое-что знает о методах изучения подземных вод — несколько лет назад работал на изысканиях, проводившихся на севере Ирана западногерманской фирмой.

Следуя выданной нами программе, Рахиде с помощниками аккуратно промерил глубины колодцев, вырытых в долине для полива посевных земель, взял пробы воды на анализ. Теперь можно было готовить карты уровней и состава подземной воды, чтобы знать, где она меньше засолена и где лучше всего устроить грунтовый водозабор.

...Светлый, розовеющий закат озаряет расположенные на полу оффиса планшеты. Когда склоняешься над ними, начинает казаться, будто смотришь с большой высоты на эту местность, на острые пики вершин, на извилистую долину, проложенную рекой среди горных хребтов. Где-то там, в долине, в толще песка и гравия, медленно движется поток подземной воды. Он огибает одинокие останцы скал, проходит под древним, давно оставленным рекою руслом, прижимается к подножию гор... Вместе с нашими геологами Филипповым и Озеровой мы вновь и вновь обсуждаем возможные варианты размещения водозабора. И хотя еще очень неясно представляется нам далекий пока результат, хотя предстоят еще буровые работы и геофизические исследования, которые станет выполнять специальная, хорошо оснащенная советским оборудованием изыскательская группа, но мы уже верим, знаем — новый город Ирана будет иметь достаточно пресной воды, и толща пород, отложенных рекой за тысячелетия, . наделит эту воду прохладой и чистотой.

А. Ильин

XX век: у порога солнечной эпохи

Краткая предыстория

Старожилы Ташкента хорошо помнят гигантский железобетонный подсолнух, повернувшийся к солнцу над корпусами консервного завода. Чаша десятиметрового параболоида, покрытая квадратиками зеркал, стояла здесь в течение многих лет. Странное сооружение, возведенное как будто по картинке из какого-то фантастического романа, невольно привлекало внимание всех, кто проезжал по одной из самых оживленных магистралей столицы Узбекистана. Этот концентратор солнечных лучей в первые послевоенные годы построил Ф. Молеро, сотрудник существовавшей тогда в Ташкенте гелиоплощадки Московского энергетического института имени Г. М. Кржижановского, и предназначался он для снабжения тепловой энергией консервного завода. Для своего времени это была уникальная установка, по размерам и точности концентрации солнечных лучей не имеющая себе равной в мире. В самой горячей точке, где пересекались солнечные лучи, температура превышала тысячу градусов. Не будем останавливаться на технических тонкостях, обусловивших недолговечность этого «подсолнуха» из стекла, железа и бетона — из-за незначительного расхождения коэффициентов линейного расширения стекла и клея, прикреплявшего его к железобетону, зеркала-концентраторы растрескались. Но именно этот факт и сыграл в начале 50-х годов решающую роль в судьбе ташкентского физика Гияса Умарова. Тогда Умаров, только что защитивший в Московском университете кандидатскую диссертацию по ядерной физике, преподавал в Ташкентском политехническом институте. Грандиозность конструкции концентратора и его трагическая судьба поразили молодого ученого. Проезжая мимо гигантского рефлектора, ученый каждый раз возвращался к мысли: можно ли создать крупные, достаточно надежные и экономичные отражатели солнечных лучей? Чтобы сказать «да» или «нет», нужны были эксперименты.

...Соседи Умарова по Учительской улице в 1953 году с удивлением увидели уважаемого ученого карабкающимся по крыше с какими-то зеркалами. «Неужто он, как мальчик, собирается играть в солнечные зайчики?» На самом деле Гияс Якубович начал свои первые опыты с зеркальными солнечными концентраторами. Эти исследования не входили в планы какого-нибудь научного учреждения. Они проводились в свободное от работы время, и ассигнования на все необходимые для опытов материалы шли из семейного бюджета.

С тех пор прошло двадцать лет.

В Париже, в июле 1973 года, в штаб-квартире ЮНЕСКО проходил международный конгресс «Солнце на службе человека». Проблема непосредственного активного использования солнечной энергии, на протяжении веков занимавшая умы многих исследователей, особенно остро встала в наши дни, когда все возрастающие темпы научно-технического прогресса требуют новых источников энергии. Как пишет доктор технических наук Б. Тарнишевский, «оценивая возможные энергоисточники будущего, можно прежде всего указать на энергию управляемого термоядерного синтеза и солнечную энергию. При этом солнечная энергия имеет перед термоядерной определенные преимущества: она является наиболее «чистой», и ее использование не может нарушить теплового равновесия нашей планеты».

В конгрессе участвовало более 600 участников из 58 стран. Советские исследователи представили конгрессу 16 докладов. Эти доклады вызвали большой интерес, так как они освещали работы, уже сейчас имеющие серьезное практическое значение. Член-корреспондент АН Узбекской ССР Гияс Якубович Умаров рассказал на этом конгрессе о работе, проделанной им и его учениками. И работа эта получила самое высокое международное признание.

«Мне отчаянно повезло, — сказал как-то мне Гияс Якубович. — Моя молодость совпала с молодостью моей науки. В современном понимании этой науки, конечно».

Именно поэтому мне захотелось не только рассказать о сути этой бесконечно сложной, но перспективной проблемы, но и как бы дать диалог новой науки со своим «сверстником».

— Гияс Якубович, своими первыми самодеятельными опытами Вы, по-видимому, проверяли какие-то свои, не апробированные еще идеи?

— Да. И с тех пор основной моей работой стала гелиофизика. В физико-техническом институте Академии наук республики мы создали крупный отдел гелиофизики. А темой моей докторской диссертации стала одна из актуальных проблем гелиотехники, концентраторы солнечных лучей.

Еще Архимед сообщал о возможностях концентрирования солнечных лучей в своей книге «О зажигательных стеклах». С его именем связаны легенды о сожжении флота римлян, осаждавших Сиракузы.

Теперь многие специалисты считают, что описание гибели римской эскадры лишь красивый вымысел, так как в III веке до нашей эры люди еще не умели делать достаточно точных и больших зеркал, способных с двухсот метров поджечь корабли. Но сама фантазия эта примечательна. О том, как поймать солнечные лучи, задумывались еще в древности. Тогда уже было известно свойство линз и вогнутых зеркал собирать их в одну точку — фокус. Используя зажигательные стекла, «добывали» священный огонь в Древнем Риме весталки на жертвенниках у храма богини Весты. Когда пламя угасало, то по существовавшим законам его можно было снова разжечь лишь «чистым» огнем — солнечным светом.

— Значит, сама идея насчитывает тысячелетия. Но вот техническая реализация ее...

— ...Она окончательно не решена и сейчас. Технологические сложности столь велики и разнообразны, что даже перечислить их, право же, трудно. Но даже сами поиски материала отражателя — это всего лишь один аспект всей проблемы. Предположим, все препятствия позади — собрали лучи в фокус. А как лучше использовать сконцентрированную, «пойманную» энергию?

На конгрессе «Солнце на службе человека» работали три основные секции: «солнце и энергия», «солнце и жилище», «солнце и жизнь»... Солнце и жизнь. В самом названии его — вы чувствуете? — глобальность, всеохватность проблемы, которую поставили перед собой ученые всего мира.

Солнце — это не только энергия будущего. Солнце — это Великий Медик и Селекционер, Земледелец и Скотовод — и прочая, и прочая, и прочая... Пока, к сожалению, тоже будущего.

Отступление о солнечной работе

О благоприятном влиянии солнечных лучей на здоровье человека известно с незапамятных времен. Надпись в храме Дианы в Эфесе гласила: «Лишь Солнце своим сияющим светом дарит жизнь». Древние греки и римляне устраивали на крышах своих домов солярии, не говоря уже о широкой популярности общественных соляриев. Римский ученый Плиний Старший почти две тысячи лет назад писал в своей «Естественной истории», что стеклянные шары, если пропускать сквозь них солнечные лучи, могут прижигать и, следовательно, заживлять раны.

Великий Ибн-Сина предполагал, что солнечные лучи имеют бактерицидное действие.

В наш век ученые убедились, что Солнце оказывает гораздо большее влияние на человека, чем это предполагалось раньше. И не только на человека, но и на все живое, из чего состоит, как говорят ученые, биосфера нашей планеты.

Академик В. И. Вернадский писал: «...история биосферы резко отлична от истории других частей планеты, и ее значение в планетарном механизме совершенно исключительно. Она в такой же мере, если не в большей степени, есть создание солнца... Древние интуиции великих религиозных созданий человечества о тварях Земли, в частности о людях, как детях Солнца, гораздо ближе к истине, чем думают те, которые видят в тварях Земли только эфемерные создания слепых и случайных изменений земного вещества, земных сил. Твари Земли являются созданием сложного космического процесса, необходимой и закономерной частью стройного космического механизма, в котором, как мы знаем, нет случайностей».

Проникновению в секрет этого космического механизма, воздействующего на жизнь Земли, посвятил свой поиск пионер гелиобиологии ныне покойный профессор Александр Леонидович Чижевский. Собрав огромный статистический материал, он привел убедительные доказательства о связи распространения эпидемий на земном шаре с цикличностью процессов, происходящих на Солнце.

Подтверждением верности этого вывода служат все новые и новые открытия ученых. Н. Ф. Шведов описал одиннадцатилетние ритмы толщины годичных колец для некоторых видов деревьев. Существование аналогичных по времени циклов массовых размножений саранчи установил Н. С. Щербиновский. Интересно, что этот известный энтомолог обратил внимание на факт использования в глубокой древности, за много веков до нашей эры, монгольскими и тюркскими народами, населявшими степи и пустыни Восточной Азии, календаря с двенадцатилетним циклом летосчисления. Напомним, что одиннадцатилетний закон периодичности в «работе» Солнца был открыт учеными лишь в прошлом веке. Кроме того, лишь тогда обнаружились различные по продолжительности периоды в деятельности Солнца, в частности, были изучены 33—36-летние циклы активности дневного светила.

На основе опыта древними скотоводами было установлено, что падеж скота и животных, носивший массовый характер, повторялся каждые десять-двенадцать лет. Он связан с сильной засухой, когда уже ранней весной в степях выгорали пастбища. Так возникли названия циклов в «животном календаре» древних, где каждый год был обозначен именем того или другого животного: «лошади», «коровы», «барана», «барса», «зайца»... Последний считался особенно тяжелым через каждые 36 лет. Из-за массового падежа скота от голода почти наполовину вымирали многие кочевья.

В наши дни ученые не только вспомнили о многих забытых старых истинах, но и обнаружили новые факты, подтверждающие правильность выводов, сделанных на основе многовекового опыта предков.

Ленинградскими учеными доказана прямая зависимость между вспышками на Солнце и воспроизводством рыбных стад. Океанологи даже рекомендовали рыбакам, ведущим промысел в водах Северной Атлантики, сопоставлять прогнозы на улов с астрономическими данными.

Необходимость знания прогнозов активности Солнца, как оказалось, возникла и у охотников, ведущих отстрел соболя.

Проанализировать и сопоставить данные о влиянии Солнца на этих животных ученым удалось за период, превышающий триста лет. Для этого были использованы записи в таможенных и так называемых ясачных книгах. Оказалось, что максимумы добычи соболей совпадали с периодами подъема солнечной активности. Кроме того, в это время повышается качество его меха — в периоды интенсивного образования на Солнце пятен и протуберанцев увеличивается количество особей с темной окраской шкурки. Такое явление наблюдается одновременно у зверьков, обитающих в самых отдаленных друг от друга районах.

Изучение сельскохозяйственной статистики показало, что пятна на светиле определяли... даже цены на хлеб на мировом рынке. Ленинградский ученый кандидат географических наук В. А. Долотов установил, что урожайность ржи и картофеля в нынешнем столетии менялась в соответствии с солнечной активностью, то есть с одиннадцатилетней цикличностью. Выяснилось также, что изменения активности Солнца особенно заметны в северных широтах. Знание этой закономерности поможет экономистам более точно прогнозировать урожай сельскохозяйственных культур.

Как давно заметили ученые, синхронно с изменением активности Солнца меняется и климат на Земле, «пробуждаются» и «засыпают» вулканы. Даже Мировой океан как бы «пульсирует», повторяя циклы солнечной активности. Последний факт установлен ленинградским океанологом Игорем Максимовым, проанализировавшим и обобщившим многолетние наблюдения за уровнем воды в 140 портах Атлантического океана. До сих пор было распространено мнение, что колебания уровня океана могут быть вызваны только таянием ледников Гренландии и Антарктиды.

Член-корреспондент Академии наук Узбекистана Натан Кенесарин высказал гипотезу, что существует прямая зависимость между солнечной активностью и соляными пятнами, проступающими на почве, связанными с подъемом грунтовых вод.

Подтверждение гипотезы о цикличности засолонения почв, связанной с периодическим подъемом грунтовых вод, позволит составлять долгосрочные прогнозы. Тогда можно будет заранее, применяя различные современные методы мелиорации, предотвращать усиленное засолонение земель, приходящееся на годы минимальной солнечной активности. Исчезновение пятен на Солнце будет сигналом — возможно появление соляных пятен на земле.

Вот приведенные примеры доказывают косвенное влияние деятельности Солнца на человека. Теперь врачи с большой уверенностью говорят о прямом влиянии солнечной активности на здоровье человека. Но это уже отдельная тема.

— Гияс Якубович, какие Вы видите ближайшие перспективы освоения солнечного луча?

— Мы вступаем в солнечный век. В этом я уверен. Был каменный век, его сменил бронзовый век, затем наступил железный. О наступившей недавно эпохе говорят — век атома, атомной энергии, овладения космосом. Я считаю, что можно добавить — и начало века освоения Солнца.

Человеку палеолита не было дано заглянуть за порог своего времени. Первые металлурги земли не могли предвидеть всех последствий своего гениального свершения. Мы можем предвидеть завтрашний день науки. Но вряд ли кто всерьез возьмется утверждать, что сегодняшнее предвидение «исчерпает» полностью свершения науки грядущего.

Один лишь пример.

В наш век заблудившийся в пустыне путешественник, имея при себе лишь кусок пластмассовой пленки, не умрет от жажды. Добыть воду ему поможет Солнце. Для этого в песке надо выкопать яму, накрыть ее пластмассовой пленкой, придавив по краям камнями к земле. Сверху по ее центру следует положить камень — он заставит пленку провиснуть и образовать небольшой конус. Под ним поставить какой-нибудь сосуд. По окружности ямы пленку засыпать землей. Солнечные лучи, проходя сквозь пленку, нагреют в яме влажную почву. Испаряющаяся при этом влага будет конденсироваться на сравнительно холодной пластмассе и стекать по конусу в сосуд на дне ямы. Вот и готов простейший солнечный опреснитель!

По этому принципу в Каракумах уже несколько лет работает солнечный опреснитель. Чабаны туркменского совхоза «Бахарден» приводят сюда на водопой отары. Каждые сутки под стеклами опреснительной установки накапливается более трех кубометров воды — этого количества хватает, чтобы напоить пятьсот овец. И разве можно сейчас, хотя бы приближенно подсчитать и предвидеть, какое революционное воздействие в деле освоения пустынь сможет сыграть этот «эффект полиэтиленовой пленки».

Мало того. Солнце не только «подсказало» этот путь утоления пустынной жажды. Оно даже «подсказало» нам одну техническую конструкцию.

Совсем недавно исследователи Антарктиды обнаружили загадочное озеро, расположенное в горной долине, на Земле Виктории, невдалеке от новозеландской и американской научных станций. Озеро, которому дано имя Ванда, покрыто толстым слоем льда, однако у самого его дна, на глубине 60 метров, вода нагрета до 26 градусов Цельсия.

Новозеландские ученые пришли к выводу, что тепло в придонные воды озера приходит от Солнца. Тепловой эффект ученые объяснили двумя причинами. Основная — повышенная плотность нижнего, насыщенного солями слоя воды, что делает его практически неподвижным и исключает потери тепла за счет конвекции. Вторая важная причина — исключительная чистота воды в озере. Это позволяет солнечным лучам проникать довольно глубоко. В Антарктиде много озер, постоянно покрытых льдом, который, подобно парниковому стеклу, защищает их от промерзания. Ничего похожего на эти озера на других континентах ученым ранее не приходилось встречать.

Так были обнаружены природные аккумуляторы солнечной энергии. Такие устройства гелиотехники давно пытались создать у себя на исследовательских площадках, но строительство солнечных аккумуляторов, из которых можно было бы черпать запасенную впрок энергию в любое, удобное для человека время, оказалось делом весьма сложным.

В нашем институте проведены исследования, показавшие, что для аккумуляции солнечной энергии весьма перспективны соляные бассейны. Это водоемы, заполненные слоями соляных растворов различной концентрации. Чем глубже слой, тем плотнее раствор. Самый плотный и тяжелый слой расположен у дна. Он больше всех и нагревается. Температура воды в нем составляет 90—95 градусов по Цельсию. Самый холодный — верхний слой раствора. Поскольку плотность слоев растворов разная, они не перемешиваются. Потери тепла из такого бассейна весьма незначительны.

. Подумайте только — создаются хранилища, склады солнечных лучей! Вчера это была фантастика. Сегодня — будни технологии. Поэтому, мне кажется, самая безудержная фантазия на тему «Солнце и человек», рожденная сегодня, спустя какое-то время, может выглядеть обыденностью.

— Ну а если все же немножко пофантазировать. Думаю, читатели журнала приключений, путешествий и фантастики Вас поймут...

— Это тем более ответственно, но уговорили. Попробуем.

Отступление в будущее

«Их космическая яхта представляла собой нечто вроде сферы, внешняя оболочка которой — необычайно тонкий и легкий парус — вздувалась и перемещалась в пространстве, улавливая давление световых лучей...»

Это отрывок из фантастического романа известного французского писателя Пьера Буля. Однако полеты в космос под солнечными парусами сегодня уже не являются монополией писателей-фантастов. Инженеры и ученые, вдохновленные идеей путешествия от планеты к планете без затрат топлива, вторглись в страну Фантазию со своими трезвыми математическими расчетами. И вот один из выводов: «Сравнение солнечных парусов с другими двигателями непрерывного действия показало, что в свете современного состояния техники на солнечные паруса должно быть обращено серьезное внимание». Это мнение высказали американские специалисты Д. Хок, Ф. Макмилан и А. Тэнгей в книге «Использование солнечной энергии при космических исследованиях».

Проекты космических парусников основываются на использовании силы давления света, открытой замечательным русским физиком Петром Николаевичем Лебедевым.

Итак, человечество ждет эпоха парусного флота в космосе! Это, правда, будущее. Но ведь уже сегодня солнечный ветер дует в «паруса» космических кораблей. Эти паруса — солнечные батареи для выработки электрической энергии. Впервые такое устройство появилось на третьем советском искусственном спутнике Земли. Теперь панели солнечных батарей стали привычными. Мы часто видим их на экранах телевизоров во время прямых передач из космоса. А как не вспомнить, что энергия Солнца приводила в движение первый внеземной экипаж — «Луноход-1».

Замечательный советский физик А. Иоффе не случайно большие надежды возлагал на прямое преобразование солнечной энергии в электрическую с помощью полупроводников. Он подсчитал, что лишь одна треть территории пустыни Каракумы может дать электроэнергии в двадцать раз больше, чем все современные электростанции мира.

Другой известный советский ученый, академик Б. Константинов, писал, что с решением вопроса о широком преобразовании солнечной энергии в электрическую связано решение проблемы управления климатом и погодой.

Недавно в печати появилось сообщение, что американский ученый Вильям Эшер разрабатывает технологию использования солнечной энергии с целью получения в будущем топлива для электростанций и промышленных предприятий.

Ученый предлагает с помощью гигантских искусственных островов, плавающих в экваториальных районах океана, собирать солнечную энергию и использовать ее для разложения морской воды на водород и кислород. Затем химические элементы будут охлаждаться до сверхнизких температур и в сжиженном состоянии отправляться на тепловые станции материка. На этих станциях при реакции соединения будет выделяться большое количество тепла. Оно пойдет на производство электроэнергии. А так как единственным продуктом сгорания при таких реакциях является обыкновенная вода, то, следовательно, новая технология во многом решает проблему борьбы с загрязнением окружающей среды.

По сообщению Эшера, большинство компонентов, необходимых для производства энергии по этой схеме, уже было опробовано в различных экспериментах и показало себя вполне осуществимым на практике.

Да, использование солнечной энергии открывает возможность преобразить огромные территории, обещает дать человеку ключи к управлению погодой и климатом. Но не только это.

Широкий размах электрификации обусловлен возможностью передавать электрическую энергию на большие расстояния. А может быть, можно так же передавать и солнечную энергию? Ответ был найден — «проводами» лучистой энергии может стать светокабель из тончайших стеклянных волокон. Диаметр каждого из них, покрытого оболочкой-зеркалом, составляет несколько сотых миллиметра. Луч света, попавший в такое волоконце, будет метаться между его стенками и, претерпев миллиарды отражений, выйдет с другого его конца. Будучи перевитыми вместе, волоконца-ниточки образуют толстый, но эластичный жгут — светокабель.

Немного фантазии — и перед нами гигантская параболическая зеркальная чаша на крыше завода, следящее устройство все время поворачивает ее вслед за солнцем. Из фокуса отражателя, оттуда, где белизной сверкает солнечный зайчик, берет начало светокабель. В его торец, как в открытую трубу, устремляется поток концентрированного света. Дальше он разбегается по отдельным световым проводам к рабочим местам. Совсем как ток по разветвляющейся электропроводке!

Световоды обещают упростить применение солнечной энергии и в быту, например, при отоплении зданий. Стеклянные жгуты, заделанные в каменную кладку, будут постоянно прогревать ее, а спущенные в подвал станут аккумулировать солнечную энергию, нагревая воду или песок. Разбегаясь по этажам и квартирам, световоды приведут солнечное освещение даже в самые темные комнаты. На наших же кухнях вместо газовых плит появятся солнечные. Повернул рычажок на панели — и сконцентрированный солнечный свет ударил в дно кастрюльки или сковородки. Быстро, чисто и удобно. И конечно, никаких тебе вредных газов.

И еще один солнечный «резерв».

Для фотосинтеза растения используют всего лишь около одного процента световой энергии, поглощаемой зеленым листом. Это очень мало. Тем не менее благодаря этому процессу на земном шаре образуется свыше ста миллиардов тонн органических веществ. Из них в пищу человечеством употребляется лишь только 0,2—0,4 процента. Казалось бы, пустяк. Но в этом «пустяке» растениями запасено столько энергии, что людям на получение равноценного количества продовольствия путем химического синтеза потребовалось бы направить всю энергию, которую они расходуют во всех других областях.

Поэтому-то ученые многих стран мира сосредоточили свои усилия на постижении тайны фотосинтеза. Его с помощью передовой агротехники нетрудно поднять до двух процентов. Теоретически существует возможность использовать 20—25 процентов солнечной энергии, получаемой зеленым листом. Это огромный продовольственный резерв для быстро растущего человечества.

— ...Как видите, «безудержного полета» фантазии все же не получилось. Все оказывается связанным с сегодняшним днем науки. И это закономерно, ибо в принципе основные «земные профессии» Солнца обозримого будущего определены. И перечислять их можно беспредельно уже сейчас. Он наступит обязательно — солнечный век. Вы спрашиваете, когда? Ну, вы многого хотите...

А. Ершов

Помните, у Гончарова...

Легенда гласит, что ночью это дерево рождает дождь и будто бы дождь этот не что иное, как «сок цикад». Вечером листья дерева закрываются, задерживая влагу, которая потом медленно просачивается наружу. Особенно буйно шумят падающие капли после прошедшей грозы. У деревьев этих много названий: «обезьянье стадо», «саман», но чаще его называют «дождевое дерево». Они старые, эти деревья на склонах холма, именуемого Форт-Кэннинг, как и сам холм, — исторически самое древнее место в Сингапуре.

В малайских хрониках холм этот называется Букит Ларанган, что значит Запретный холм. Было это якобы место, где жили первые правители Сингапура; здесь стояли их белоснежные дворцы и гаремы. Предания объясняют и красный цвет земли на холме: в XIV веке место это было ареной кровопролитного сражения, когда войска Яванской империи Маджапахит штурмовали Сингапур, бывший тогда под властью династии Шривиджайя. Деталей нашествия для истории почти не осталось. Была, правда, таинственная неразборчивая надпись на огромном камне, что нашли в устье реки Сингапур. Надпись ждала своего Шампольона, да так и не дождалась — по приказу английского инженера в 40-х годах прошлого века камень был взорван, ибо мешал строительству бунгало для некоего британского лорда.

Как ни противоречива древняя история Сингапура, но есть неоспоримые свидетельства того, что еще двенадцать столетий назад существовало здесь поселение, перевалочный пункт на долгом торговом пути. Подветренной — так называли эту землю древние персидские мореплаватели. Малайцы в своих хрониках — Пулау Уджонг, что значит «Остров у оконечности полуострова». Уже тогда, судя по всему, здесь было поселение — перевалочный пункт на долгом торговом пути. Называли это место и Томасек, что на яванском языке значит «город у моря». Это название дожило до наших дней: официальная резиденция премьер-министра называется Шри Томасек, а орден Томасека — высший орден республики. Со временем поселение обрело имя Сингапур — Город Льва. Чем вызвано это имя, точно сказать трудно. Есть гипотезы. В основу одной положена легенда о том, что принц Санг Нила Утама увидел здесь зверя, которого он счел львом. Согласно другой — город назван так потому, что в те времена была здесь влиятельна буддийская сетка, последователи которой использовали изображение льва при религиозных ритуалах. Кстати, в Сингапуре найдены древние золотые браслеты и кольца, украшенные головой льва.

И когда английский лорд Раффлз в 1819 году в поисках удобного порта — в противовес голландцам — высадился в устье реки Сингапур, то остатки укреплений, рвов, крепостных валов на холме ясно говорили, что поселение было в свое время немаленьким.

Много здесь было некогда захоронений древних правителей Сингапура, но осталось одно. На каменном пьедестале — надгробие, повторяющее по форме человеческое тело; оно укутано покрывалом, всегда осыпанным лепестками и травами. Над ним плотный желтый полог. Одни считают, что это мавзолей Султана Искандер Шаха, правителя Сингапура. Правда, некоторые историки уверены, что он благополучно бежал от осады войск Маджапахита и перебрался в Малакку, где и был потом похоронен. Возможно, говорят другие, это погребение основателя Сингапура Санг Нила Утама, принца из Палембанга, — ведь легенда утверждает, что он похоронен на Запретном холме.

...Тропа плавно повторяет изгибы холма. Не смолкает птичий хор — им приютно здесь, птицам, а о том, что о них заботятся, напоминают громкие щиты: «Штраф 1000 долларов за убийство птицы или разрушенное гнездо!» В разрывах крон огромных баньянов, которые, кажется, и не деревья, а рощи целые, такие они мохнатые, виден Сингапур. Каждый раз другой.

Красные черепичные крыши старых китайских кварталов, река, забитая сампанами, джонками, баржами, катерами. Здесь некогда начинался Сингапурский порт. Это потом ему стало тесно — и были построены причалы в глубоководной гавани, якорные стоянки. Но реке и сейчас хватает работы.

Видны шпили соборов, минареты мечетей, фисташковый купол викторианского «Сити-холла», белый обелиск погибшим во вторую мировую. А вот поползли вверх коробки — круглые, квадратные, прямоугольные в 30, 40, 50 этажей... Это строятся здания банков, компаний. Еще один разрыв в деревьях — и другой Сингапур: длинная желтая полоса песка: на протяжении многих километров осушают море и наращивают берег. Скоро здесь будут кварталы домов, причалы, парки. У берега и моря в Сингапуре свои счеты. Море родило Сингапур, дало толчок его росту и теперь выполняет свой долг — помогает утолить земельную жажду. Сингапур и начинался-то с осушения. Вот в том самом месте, где сейчас льется поток машин по улице Хай-стрит и, кажется, вольется в море — так близко оно — на заре прошлого века были болота, крокодилы, малярийные комары...

На одном из изгибов холма рядом с шоссе серые готические ворота с розовыми потеками. За ними начинается старое христианское кладбище. Кирпичные обшарпанные стены с порой еле заметными табличками, напоминающими о тех суровых временах, когда эпидемии и штормовое море нещадно косили людей... Мэри Эн, невеста купца. Вильям Ли, 27-летний миссионер, который так и не доплыл до Борнео, места своего назначения. Томас Кокс, лейтенант артиллерии, место службы Мадрас. Разные ветры заносили людей на сингапурский перекресток... Среди памятников — мраморный крест на постаменте. На нем надпись: «Корпуса флотских штурманов поручик Владимир Астафьев. Умер в Сингапуре 23 октября 1890 года». Надпись на русском и английском языках.

Белая стрелка показывает вниз: «Сингапурский национальный архив». Здесь, на одном из склонов холма, словно вписываясь в него, осыпанное опавшими цветами белой плюмерии, стоит старое приземистое здание, отдаленное от людского гула и шелеста шин оградой, густо увитой кустарником с поэтическим названием «вуаль невесты».

— Вы ищете все, что связано с поручиком Астафьевым? — Лили Тан мягко улыбается. — Признаться, я сначала не поверила, что на кладбище Форт-Кзнминг может быть это надгробие. Ведь захоронения здесь прекратились в 1865 году.

И, понимая, что уже достаточно озадачила меня, Лили Тан стала рассказывать:

— Поручик Астафьев был похоронен на другом кладбище, в районе Букит Тима, знаете круговую дорожную развязку «Ньютон Серкус»? Так вот, там сейчас парк, а до 1971 года было христианское кладбище. Его пришлось снести. Что делать, мало земли в Сингапуре. Захоронения перенесли на другие кладбища, а памятники, имеющие историческую и художественную ценность, установили здесь, на Форт-Кэннинг. Среди них и надгробие на могиле Астафьева.

Лили Тан раскрывает большую старую книгу в кожаном переплете. Пожелтевшие от времени листки, разлинованные красными чернилами. Готические фиолетовые буквы. Андерсен, Агар, А Пуан, Албукерк, Андраде... Фамилия Астафьева замыкает список фамилий на А.

Потом мы смотрели микрофильмы. Переписка колониальных властей с Лондоном относительно захода эскадры цесаревича Николая Александровича, плывшего в Японию. Но все это было в 1891 году, уже после смерти Астафьева. Других следов поручика не было.

И вот в номере «Стрейтс таймс» от 24 октября 1890 года в разделе хроники, среди сообщений о движении почтовых судов из Сингапура в Европу, условиях помещения рекламы и так далее, находим сообщения о похоронах Владимира Астафьева. Хоронили русского моряка со всеми морскими почестями. Гроб был драпирован в цвета российского флага. В церемонии принимали участие российский консул, экипаж английского крейсера «Порпоиз», офицеры и оркестр 58-го английского пехотного полка и другие офицеры армии и флота.

Немного мы знаем о жизни русского морского офицера, волею судьбы оказавшегося в Сингапуре. Известно, что он был членом экипажа русского крейсера «Адмирал Нахимов», одного из тех судов, которые должны были присоединиться к эскадре цесаревича, состоявшей из трех фрегатов: «Память Азова», «Владимир Мономах» и «Адмирал Корнилов». В 1890 году готовилось большое путешествие членов царской семьи на Восток: в Египет, Индию, Цейлон, Таиланд, Сингапур, Японию и другие страны. И поручик Астафьев направлялся на зафрахтованном английском судне на Тихоокеанскую эскадру по месту службы, однако в пути он заболел тропической лихорадкой и был описан на берег в Сингапуре. После двух месяцев, проведенных в госпитале, Астафьев умер.

Московские архивы сохранили документы, связанные с пребыванием Владимира Астафьева в Сингапуре, трогательные письма вдовы — Ларисы Николаевны, жившей в Новгороде, на Большой Михайловской улице. Лариса Николаевна спрашивала о всех подробностях, о последних минутах жизни мужа. Сохранились ответы генерального консула Артемия Марковича Выводцева; в одном из них он подробно описывает, как выглядит памятник-крест из каррарского мрамора. Кстати, именно по инициативе российского консула в Сингапуре на флоте была открыта подписка на сооружение памятника русскому моряку.

Все это мне удалось выяснить несколько позднее, а пока, поблагодарив Лили Тан за информацию и гостеприимство, я вышел из здания архива. Как удивительно, подумал я, что архив, хранящий свидетельства минувшего, стоит именно здесь, на историческом холме. И я пошел по склонам холма, петляя по тропинкам, и снова в разрывах крон могучих деревьев стал открываться Сингапур, каждый раз другой.

...На рейде в мареве таяли корабли. Сотни кораблей, которые ежедневно бросают якорь в Сингапурском порту. А где-то там, в припортовом районе на Сеоил-стрит, где наползают друг на друга бесконечные банки, страховые компании, торговые дома, стоит здание Дальневосточного банка. Если подняться на пятый этаж, то увидите четкую надпись под скрещенными флагами: «Советско-сингапурская компания, генеральный агент всех советских судов».

Здесь, в капитанском салоне, обмениваются новостями, обсуждают трассу, связываются по телексу со своими пароходствами, уточняют технические детали с директорами компании. Впрочем, знакомство с представителями компании начинается еще при подходе к порту. После того как лоцман приводит судно на карантинную якорную стоянку, вслед за иммиграционными властями на борт поднимается представитель Советско-сингапурской компании. Есть ли больные? Стоять будете на западном рейде... Стивидорная группа готова для разгрузки... У пирса вас будет ждать автобус: прогулка в город... Вода, топливо, фрукты... Много забот у компании. Из Находки плывут наши суда через Японию в Индию с заходом по пути в соседние страны. Протянута линия из Юго-Восточной Азии в Европу, на Атлантическое побережье и Средиземноморье. Недавно Дальневосточное пароходство открыло новую линию из Юго-Восточной Азии через Тихий океан к берегам США и Канады.

Какие только суда не заходят теперь в Сингапур... В честь 125-й годовщины со дня рождения Миклухо-Маклая и сотой годовщины первой высадки Маклая в Новой Гвинее к берегам Океании и Австралии по следам великого путешественника, ученого и гуманиста Академия наук СССР отправила научно-исследовательское судно «Дмитрий Менделеев». В Сингапуре была трехдневная стоянка. Помню разговор с учеными на борту «Менделеева» — океанологами, географами, ботаниками, этнографами, антропологами... Говорили о разном. О загадках коралловых островов — оазисах среди океанской пустыни: почему в лагунах, огороженных коралловыми рифами, такая бурная жизнь? Видный ботаник Армен Леонович Тахтаджян увлеченно рассказывал о семействе магнолиевых — самых древних формах цветковых растений, которые возникли в Юго-Восточной Азии и Меланезии. Но больше всего говорили о Маклае. Вспоминали, как он, страдающий от лихорадки и ран на ногах, спешил через непроходимые джунгли на помощь больному папуасу. Как во время своего пребывания на берегу бухты Астролябии подарил он жителям семена лимонного и апельсинового деревьев, посоветовал выращивать кофе. Тамо Руса уважали за то, что он нес людям добро и свет. «Слово Маклая — одно» — такая была поговорка у папуасов, дань уважения его правдивости.

Уже потом, по газетам, я следил из Сингапура за рейсом «Менделеева» и с удовольствием прочитал о том, что 17 июля, в день рождения Маклая, тысячи папуасов со всего берега Маклая собрались в Бонгу, чтобы отпраздновать юбилей их друга Тамо Руса.

«Единственная цель моей жизни, — говорил Миклухо-Маклай, — польза и успех науки и благо человечества». Чтобы доказать идеи равенства человеческого рода, всех людей независимо от цвета кожи, он провел всю жизнь в трудных дорогах. Шесть раз был на Новой Гвинее, из них трижды подолгу жил на Берегу Маклая. Острова Меланезии, Микронезии, Полинезии, Филиппины, Австралия, два труднейших путешествия по Малаккскому полуострову от устья реки Муар до устья реки Индау, по восточному берегу до Паханга и потом глубинными районами до Кота-Бару. «Дато Маклай путешествует по всем странам малайским и другим, чтобы узнать, как в этих странах лю и живут, как живут князья и люди бедные, люди в селениях и люди в лесах, познакомиться не толь со с людьми, но и с животными, деревьями и растениями в лесах» — так говорили правителям от имени Маклая посланные им люди. В верховьях реки Лаханг, в горах, он встретил Оранг-сакай, негроидных аборигенов Малакки. А ведь многие ученые в то время сомневались в том, что они живут в лесах Малайи.

Сингапур для Маклая был промежуточным домом, отдыхом перед долгим «путешествием в неведомое». И рабочим местом тоже — он высоко ценил местные библиотеки и научные издания. Сюда он возвращался из путешествия по Малаккскому полуострову, сюда приплыл из Мельбурн после долгих скитаний по островам Океании. Из Сингапурского порта отправлялся домой, в Россию.

Было это в 70—80-х годах прошлого столетия.

Но еще раньше бросали якорь наши соотечественники в этих краях. В начале 40-х годов прошлого века побывал здесь русский морской офицер А. Бутаков, совершавший кругосветное путешествие. Его очерки печатались в русском журнале «Отечественные записки». Известный русский искусствовед А. В. Вышеславцев опубликовал в 1860 году в «Русском вестнике» восторженные описания природы и выгодности расположения Сингапура. И конечно, гончаровский «Фрегат «Паллада». Знаменитый русский писатель побывал здесь в мае—июне 1853 года.

Мы стояли у ажурного мраморного креста. Только что возложили венок на надгробие: «Владимиру Астафьеву — от советской колонии в Сингапуре». Дождь утих, и тучи медленно уплывали, и полуденный жар уже наступал. Мы говорили о былом, о моряках, которым привелось побывать в этих широтах еще на заре рождения современного Сингапура, и о тех, кто бросает здесь якорь в наши дни. Вспоминали «Фрегат «Паллада», меткие описания Гончарова. Вот пакгаузы: «Они стоят безмолвные теперь, но, чуть завеет ожидаемый флаг, эти двери изрыгнут миллионы или поглотят их...» «Сингапур, как складочное место между Европой, Азией, Австралией и островами Индийского океана, не заглохнет никогда...» Это ведь и сегодня верно.

И, глядя на то, как накаляется солнце, один из нас сказал: «Помните, у Гончарова: «Где я, о где я, друзья мои? Куда бросила меня судьба от наших берез и елей, от снегов и льдов, от злой зимы и бесхарактерного лета?..»

В ажурной листве акаций мелькали белые майки и блузки школьников. Учительница истории привела ребят на Форт-Кэннинг, и они, видимо, только что проделали тот медленный путь извилинами холма и теперь возвращались. В вязком тропическом воздухе их голоса и смех рассыпчатый звучали приглушенно, мягко, певуче...

Юрий Савенков

Без скидки на время

Глеба Леонтьевича Травина называли чудаком, когда он в ноябре 1929 года отправился в путешествие по Ледовитому океану на велосипеде. За полтора года он проехал по арктическому льду и побережью 40 тысяч километров — от Кольского полуострова до мыса Дежнева на Чукотке. В его паспорте-регистраторе печатями удостоверено прибытие велосипедиста в 1929—1931 годах в Мурманск и Архангельск, на острова Вайгач и Диксон, в селения Хатанга, Русское Устье, Уэлен и другие. В документальной повести А. Харитановского «Человек с железным оленем» приводятся свидетельства очевидцев. Известный полярный летчик Герой Советского Союза Б. Г. Чухновский видел Травина у Новой Земли и на острове Диксон. Старейший русский гидрограф, руководитель Морской Карской экспедиции 30-х годов Н. И. Евгенов встречался с ним в бухте Варнек в Югорском Шаре. Командующий полярной авиацией М. И. Шевелев свидетельствует в этой книге, что летчики видели велосипедиста в устье Енисея. Наконец, в Москве живет первый радист Чукотки И. К. Дужкин, который недавно подтвердил прибытие Травина в Уэлен. В честь арктического велоперехода Травина комсомольцы Чукотки в июле 1931 года установили памятный знак на мысе Дежнева. Сейчас там стоит памятник, изготовленный на родине отважного путешественника — в Пскове. В Псковском художественно-историческом музее экспонируются велосипед и снаряжение, которое взял с собой в дорогу Глеб Леонтьевич, — компас, нож, ружье, багажник с запасными частями и инструментами. Именем Глеба Травина названы клубы путешественников во Львове, а также за рубежом — в городах Гера и Берлине (ГДР). Более 30 лет прожил Травин на Камчатке. Он участвовал в строительстве первой электростанции в Петропавловске, работал на ней. Потом, вернувшись из своего путешествия вдоль границ СССР (арктический маршрут был лишь частью велоперехода), тренировал велосипедистов, мотоциклистов и автомобилистов. В годы Великой Отечественной войны Глеб Леонтьевич командовал полком береговой обороны. Потом снова работал на Камчатке — заместителем директора мореходного училища. Сейчас Глеб Леонтьевич Травин живет в Пскове и готовится отметить свое 75-летие новым путешествием по арктическому побережью нашей страны — на сей раз на автомобиле. Оно намечается на 1977 год. Глеб Травин, возвращаясь к своему путешествию на страницах журнала «Вокруг света», как бы осмысливает свой «эксперимент» почти полувековой давности, осмысливает с позиции сегодняшнего дня, когда мир не перестает ошеломлять человечество новыми открытиями... Можно ли переплыть океан на плоту? Или на надувной спасательной шлюпке? Или на паруснике в одиночку? К подобным затеям многие относились вначале как к чудачествам. Но такие «чудаки», как Тур Хейердал, Ален Бомбар, Фрэнсис Чичестер, изменили представления о пределах человеческих возможностей. Правда, в своих размышлениях герой и автор очерка «Без скидки на время» не вспоминает эти имена, за исключением Алена Бомбара; он далек от оценок и выводов. Но, читая очерк Травина, мы чувствуем, что его одиссея выдержала время и что даже сегодня — в годы космических полетов — кажется невероятным, чтобы человек в одиночку мог совершить такой фантастический переход.

Канатоходец работает под куполом цирка со страховкой. Он может каждый вечер повторять свой опасный номер и рассчитывать остаться в живых, если сорвется. У меня же никакой страховки не было. И многое из того, что случилось в пути, я не сумел бы повторить еще раз.

Есть вещи, о которых не хочется вспоминать. Да и любой на моем месте, наверное, воспротивился бы, например, пересказу, как он вмерз, словно лягушка, в лед недалеко от Новой Земли.

Это случилось ранней весной 1930 года. Я возвращался по льду вдоль западного побережья Новой Земли на юг, к острову Вайгач. Весь день дул ураганный восточный ветер. Его шквальные порывы сбрасывали меня с велосипеда и волокли по льду на запад. Выручал нож. Я вонзал его в лед и держался за рукоятку, пока ветер немного не утихал. Устроился на ночлег далеко от берега, в открытом море. Как всегда, вырубил топориком несколько кирпичей из утрамбованного ветром и скованного морозом снега, сделал из них заветрие-хоронушку. У изголовья поставил велосипед передним колесом на юг, чтобы утром не терять время на ориентировку, загреб на себя побольше пухлого снежка с боков вместо одеяла и заснул.

Спал я на спине, скрестив руки на груди, — так было теплее. Проснувшись, не мог ни разжать рук, ни повернуться... Ночью рядом с моим ночлегом образовалась трещина. Выступила вода, и снег, который укрывал меня, превратился в лед. Словом, я оказался в ледяной ловушке, точнее — в ледяном скафандре.

На поясе у меня был нож. С большим трудом высвободил одну руку, извлек нож и стал обивать лед вокруг себя. Это была утомительная работа. Лед откалывался мелкими кусочками. Я порядком устал, прежде чем высвободил себя с боков. Но со спины обить себя было нельзя. Рванулся всем телом вперед — и почувствовал, что приобрел ледяной горб. И ботинки тоже нельзя было высвободить полностью.

Сверху я их очистил ото льда, а когда выдернул ноги, обе подошвы остались во льду. Волосы смерзлись и торчали колом на голове, а ноги были почти оголены. Смерзшаяся одежда мешала сесть на велосипед. Пришлось брести с ним по снежному насту.

Мне повезло: попался олений след. Кто-то недавно проехал на нартах. След был свежий, еще не запорошенный снегом. Долго шел я этим следом. В конце концов он привел к жилью. Я поднялся на островок и увидел дымок на бугре.

От радости вдруг отнялись ноги. Я пополз на одних руках к ненецкому чуму.

Ненцы, заметив меня, пустились бежать. Вид-то у меня был как у пришельца с другой планеты: на спине ледяной горб, длинные волосы без шапки да еще велосипед, который они наверняка видели впервые.

С трудом я поднялся на ноги. От перепуганных ненцев отделился старик, но остановился в стороне. Я сделал шаг к нему, а он — от меня. Стал объяснять ему, что обморозил ноги — мне показалось, что старик понимает по-русски, — но он по-прежнему пятился. Обессиленный, я упал. Старик наконец приблизился, помог подняться и пригласил в чум.

С его помощью я снял с себя одежду, вернее, не снял, а разрезал по кускам. Шерсть на свитере смерзлась, тело под ним было белое, обмороженное. Я выскочил из чума и стал растирать себя снегом.

Тем временем в чуме приготовили обед. Старик позвал меня. Я выпил кружку горячего чаю, съел кусок оленины — и вдруг почувствовал сильную боль в ногах. К вечеру большие пальцы вздулись, вместо них — синие шары. Боль не утихала. Я опасался гангрены и решил сделать операцию.

В чуме некуда было спрятаться от настороженных глаз. Пришлось ампутировать обмороженные пальцы на виду у всех. Я обрезал ножом распухшую массу, снял ее, как чулок, вместе с ногтем. Рану смочил глицерином (я заливал его в камеры велосипеда, чтобы они лучше удерживали воздух на морозе). Попросил бинт у старика — и вдруг женщины с криком «Кели! Кели!» бросились из чума. Я перевязал рану носовым платком, разорвав его пополам, и принялся за второй палец.

Потом, когда операция закончилась и женщины вернулись в чум, я поинтересовался, что такое «Кели». Старик объяснил, что это черт-людоед. «Ты, — говорит, — режешь сам себя и не плачешь. А это только черт так может!»

Меня уже принимали за черта в Средней Азии. В Душанбе в мае 1929 года я зашел в редакцию местной газеты с просьбой перевести на таджикский язык надпись на нарукавной повязке: «Путешественник на велосипеде Глеб Травин». Редактор смутился, не зная, как перевести слово «велосипед». Велосипедов тогда почти не было в тех краях, и это слово мало кто понимал. В конце концов велосипед перевели как шайтан-арба — «чертова телега».

В Самарканде напечатали другую нарукавную повязку — на узбекском языке. А перевод шайтан-арба так и оставили. Не нашлось более подходящего слова для велосипеда и на туркменском языке. Из Ашхабада в пески Каракумов я также отправился на «чертовой телеге».

В связях с нечистой силой меня подозревали и в Карелии. Там сплошные озера, а я проехал их напрямик по первому ноябрьскому льду. До этого у меня уже был опыт такого передвижения. На Байкале смотритель маяка подсказал, что зимой в Сибири удобнее всего ездить по льду. По его совету я пересек на велосипеде замерзший Байкал, а затем пробирался сквозь тайгу по скованным морозами руслам рек. Так что замерзшие озера в Карелии не были преградой. Скорее преградой был слух, будто едет по озерам на диковинном звере диковинный человек с железным обручем на голове. За обруч принимали лакированный ремешок, которым я повязывал длинные волосы, чтобы они не спадали на глаза. Я дал обет самому себе не стричь волосы, пока не закончу свое путешествие.

Слух о диковинном человеке на велосипеде дошел в Мурманск раньше меня. Когда я въехал на окраину города, меня остановил какой-то человек в валенках. Он оказался врачом по фамилии Андрусенко. Старожил Севера, он ни в каких чертей не верил, но то, что слышал обо мне, считал сверхъестественным. Врач потрогал мою меховую куртку, ботинки, а потом попросил разрешения обследовать меня. Я согласился. Он пощупал пульс, послушал легкие, постучал по спине и по груди и удовлетворенно сказал:

— У тебя, брат, здоровья хватит на два века!

Сохранилась фотография этой встречи. Я порой с улыбкой разглядываю ее: врач-атеист — и тот не сразу поверил, что я просто хорошо тренированный человек, увлеченный необыкновенной мечтой! Да, прав Альберт Эйнштейн: «Предрассудок труднее расщепить, чем атом!»

Три моих любимых героя — Фауст, Одиссей, Дон-Кихот. Фауст пленил меня своей ненасытной жаждой познания. Одиссей прекрасно выдерживает удары судьбы. У Дон-Кихота была возвышенная идея бескорыстного служения красоте и справедливости. Все трое воплощают в себе вызов общепринятым нормам и представлениям. Все трое давали мне силы в трудные минуты, потому что, отправившись в Арктику на велосипеде, такой вызов общеизвестному бросил и я.

Непривычное пугает и человека и зверя. Когда я пробирался по уссурийской тайге, моего велосипеда испугался... тигр! Зверь дол. о преследовал меня, прячась в кустах, грозно рычал, трещал сучьями, но так и не отважился напасть. Никогда тигр не видел такого странного зверя «на колесах» и предпочел воздержаться от агрессивных действий. У меня же тогда даже не было с собой ружья.

В дальнейшем я не раз убеждался, что все звери — в тайге ли, пустыне или тундре — остерегались нападать на меня именно из-за велосипеда. Их отпугивала его яркая красная окраска, блестящие никелированные спицы, масляный фонарь и трепещущий на ветру флажок. Велосипед был моим надежным телохранителем.

Страх перед непривычным инстинктивен. Я сам испытал его не раз во время путешествия. Особенно страшным для меня был день, когда я ушел из чума после операции. Я с трудом переставлял налитые болью ноги и был так слаб, что на меня осмелился напасть голодный песец. Это хитрый, злой зверек. Он обычно остерегается нападать на людей, а тут стал хватать за торбаса, которые подарил мне старик ненец. Я упал в снег, песец набросился со спины. Скинул его с себя, метнул нож. Но песец верткий, попасть в него нелегко. Стал доставать нож из сугроба — песец впился в руку, укусил. Все же я его перехитрил. Потянулся снова за ножом левой рукой, песец метнулся к ней, а я его правой — за шиворот.

Шкура этого песца потом путешествовала со мной до Чукотки. Я закутывал ею горло вместо шарфа. Но мысль о нападении песца еще долго преследовала, как кошмар. Я мучился сомнениями: уж не бешеный ли этот песец? Ведь они никогда не нападают на человека в одиночку! Или и вправду я так слаб, что песец избрал меня своей добычей? Как же тогда тягаться с ледовой стихией?

Я подготовил себя к путешествию только с расчетом на свои силы. Помощь со стороны оказывалась для меня просто помехой. Особенно остро я это почувствовал на борту ледокола «Ленин», затертого льдами у Новой Земли в Карском море. Ледовая обстановка в июле 1930 года была очень суровая. Путь к устью Енисея, куда ледокол вел целый караван советских и зарубежных судов за лесом, был закрыт льдами. Узнав об этом, я взял на фактории острова Вайгач старую лодку, отремонтировал ее, поставил парус и отправился с врачом и еще двумя попутчиками к месту «заточения» ледокола. Дойдя до ледовых полей, мы высадились из лодки и добрались до борта корабля пешком... Часть пути все же удалось проехать на велосипеде.

Потом во время пресс-конференции, которую капитан ледокола устроил в кают-компании, я сообщил, что Глеб Травин не первый велосипедист в полярных широтах. Велосипед был на вооружении последней экспедиции Роберта Скотта к Южному полюсу в 1910—1912 годах. Его использовали для прогулок на главной базе экспедиции в Антарктиде.

Я рассказал, что путешествую на велосипеде вдоль границ СССР с сентября 1928 года. Начал с Камчатки, проехал Дальний Восток, Сибирь, Среднюю Азию, Крым, среднюю полосу, Карелию. И вот теперь собираюсь добраться до Чукотки.

Рассказал я и о подготовке к этому путешествию. Началась она 24 мая 1923 года, когда до Пскова добрался голландский велосипедист Адольф де Грута, объехавший почти всю Европу.

«Голландец может, — подумалось тогда, — а я разве не могу?» С этого вопроса и зародился во мне интерес к сверхдальним рейсам.

На подготовку ушло пять с половиной лет. За это время я наездил тысячи километров на велосипеде у себя на Псковщине, причем ездил в любую погоду и по любым дорогам. Отец-лесник еще в детстве научил меня находить еду и ночлег в лесу и в поле, научил питаться сырым мясом. Эти навыки я стремился еще больше развивать в себе.

Во время армейской службы, которую проходил в штабе Ленинградского военного округа, я усиленно изучал географию, геодезию, зоологию и ботанику, фотографирование, слесарное дело (для ремонта велосипеда) — словом, все, что могло пригодиться для далекого путешествия. Ну и конечно, закалял себя физически, участвуя в соревнованиях по плаванию, штанге, в велосипедных и лодочных гонках.

Демобилизовавшись из армии в 1927 году, получил специальное разрешение от командующего Ленинградским военным округом на поездку на Камчатку. Хотелось испытать себя в совершенно незнакомых условиях.

На Камчатке строил первую электростанцию, которая дала ток в марте 1928 года, потом работал на ней электриком. А все свободное время занимали тренировки. Испробовал себя и велосипед на горных тропах, на переправах через стремительные реки, в непроходимых лесах. На эти тренировки ушел целый год. И, только убедившись, что велосипед меня нигде не подведет, отправился из Петропавловска-Камчатского во Владивосток.

Я рассказал обо всем этом стоя, отказавшись от приглашения капитана ледокола сесть. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, чтобы приглушить нестихающую боль, и боялся, что люди заметят это. Тогда, думал я, меня не отпустят с корабля. Возражений у собравшихся в кают-компании и без того было достаточно. Руководитель Морской Карской экспедиции, профессор Н. И. Евгенов, например, заявил, что он 10 лет изучал Таймыр и устье Енисея и знает, что зимой там не остаются даже волки. Морозы и снежные бури в этих краях изгоняют все живое на юг.

На мое замечание, что зимой я предпочитаю ездить по льду, а не побережьем океана, знаменитый гидрограф лишь замахал руками и назвал меня самоубийцей.

Но я уже знал: как ни сурова зима в прибрежных арктических льдах, жизнь там полностью не замирает. От сильных морозов во льду образуются трещины. Каждая такая трещина дает о себе знать ощутимым гулом. Вместе с водой в эту трещину устремляется рыба. Позже я наловчился ловить ее крюком из велосипедной спицы. На день мне хватало две рыбы. Одну я съедал свежей, другую — мороженой, как строганину.

Кроме рыбы, в мое меню входило сырое мясо. У местных охотников я научился выслеживать и стрелять северного зверя — песца, тюленя, моржа, оленя, белого медведя. Привычку питаться только сырой пищей подтвердил французский врач Ален Бомбар. Во время плавания на резиновой шлюпке через Атлантический океан он более двух месяцев питался сырой рыбой и планктоном. Я принимал пищу дважды в сутки — в 6 часов утра и 6 вечера. 8 часов ежедневно уходило на дорогу, 8 часов — на сон, остальное время — на поиск пищи, устройство ночлега, дневниковые записи,

Езда на велосипеде по твердому снежному насту только на первый взгляд кажется невозможной. У берега приливы и отливы нагромождают торосы. Я уходил на десятки километров в глубь океана, где были ледовые поля, позволявшие развивать порой большую скорость...

И все же тогда на ледоколе никто из собравшихся в кают-компании не принял всерьез мое намерение добраться на велосипеде до Чукотки. Меня слушали с интересом, некоторые даже восхищались, но все сходились на том, что затея неосуществима. На ночлег меня устроили в судовом лазарете. На ледоколе не было свободной каюты, и все же я подозревал, что кто-то заметил, что с ногами у меня не все в порядке. Эти опасения мучили всю ночь. Утром, чтобы доказать, что ноги у меня здоровы, я покатался на палубе на велосипеде. А потом поблагодарил моряков за гостеприимство и объявил, что ухожу на пароход «Володарский», который застрял во льдах километрах в тридцати от ледокола «Ленин».

Только после этого согласились отпустить меня с ледокола, хотя отыскать пароход среди льдов было нелегко.

Я уходил с ледокола в 6 часов утра. Несмотря на ранний час, вся палуба была заполнена людьми, словно их подняли по тревоге. Я чувствовал себя как на судилище, спускаясь по штормтрапу на лед вместе с летчиком Б. Г. Чухновским — он меня сфотографировал на прощанье.

Только отошел от ледокола, последовало три гудка...

Большого труда мне стоило не смотреть в сторону ледокола. Я постарался поскорее уйти за торосы, чтобы он скрылся из виду. Боялся, как бы меня не потянуло к нему обратно. Я отдавал себе отчет, что от жизни ухожу — от тепла, пищи, крыши над головой.

Добрался до парохода «Володарский» вовремя: на другой день ветер разогнал льды вокруг него, и он своим ходом дошел до Диксона. Дальше мой путь лежал на Таймыр.

Таймыр... Сколько раз о него разбивался замысел мореплавателей — продолжить путь вдоль берегов Сибири на восток! Только в 1878—1879 годах удалось пройти эту трассу русско-шведской экспедиции, возглавляемой Э. Норденшельдом, да и то за два года с зимовкой. А первый сквозной рейс в одну навигацию совершил лишь в 1932 году знаменитый «Сибиряков». За два года до этого рейса Таймыр подверг и меня суровому испытанию.

В конце октября 1930 года я переезжал Пясину, самую большую реку на Таймыре. Шесть лет спустя на ней начал строиться Норильск. Река недавно замерзла, лед был тонкий и скользкий. Уже ближе к противоположному берегу я упал с велосипеда и проломил лед. Выбраться из полыньи было очень трудно. Лед крошился под руками, ломался под тяжестью тела. Когда я почувствовал, что лед меня держит, распластался на нем, раскинув руки и ноги. Никогда не забуду этот день. Солнце уже с неделю не было видно, вместо него на зеркальном льду играли алые блики полуденной зари. Они понемногу гасли. Я чувствовал, как вместе с ними угасает и моя жизнь. Промокшая одежда тут же смерзлась и заледенела на морозе. Усилием воли я заставил себя шевельнуться. Осторожно, отталкиваясь руками, как тюлень ластами, подполз по льду к велосипеду, оттащил его от опасного места.

После этой ледяной купели Таймыр все же вознаградил меня. Выбравшись на берег Пясины, я наткнулся на едва припущенные снежком кочки. Они оказались ободранными тушами оленей, стоймя воткнутыми в снег. Тут же горой лежали снятые шкуры. Видимо, накануне ледостава здесь переправлялось на другой берег стадо диких оленей, и ненцы кололи их в воде. Охота была удачна, часть мяса была оставлена про запас.

Я прежде всего забрался в середину штабеля из оленьих шкур, чтобы согреться. Одежда вытаивала на мне от тепла тела. Поужинав мороженым мясом, я крепко заснул. Утром проснулся здоровым и бодрым, чувствуя в себе прилив сил. Вскоре мне встретилась собачья упряжка. Хозяин упряжки — ненец немного подвез меня и подсказал, как лучше добраться до Хатанги.

На Таймыре я видел кладбище мамонтов. Огромные бивни торчали из земли недалеко от побережья океана. С большим трудом мне удалось расшатать и выдернуть из земли самый маленький бивень. Я подарил его на Чукотке умельцу-косторезу. Он распилил бивень на пластины и на одной из них нарисовал кита, моржа, тюленя и вывел надпись: «Путешественник на велосипеде Глеб Травин». Эта миниатюра хранится теперь в Псковском художественно-историческом музее.

В чем я находил радость во время своего путешествия?

Прежде всего в самом движении к намеченной цели. Каждый день я держал экзамен. Выдержал — остался жив. Провал означал смерть. Как бы ни было мне тяжело, настраивал себя на то, что самое трудное еще впереди. Преодолев опасность, я испытывал огромную радость от сознания, что стал еще на шаг ближе к цели. Радость приходила вслед за опасностью, как прилив за отливом. Это была первозданная радость бытия, радость от сознания раскрепощенности своих сил.

В Арктике я должен был жить и действовать совсем иначе, чем в тайге или в пустыне. А для этого нужно было постоянно наблюдать и учиться как у людей, так и у зверей.

Были ли минуты, когда я жалел, что отправился в это рискованное путешествие? Нет! Не было. Была боль в ногах, был страх, что я не дойду до цели... Но все это забывалось, скажем, перед красотой вмерзших в лед айсбергов. Эта красота наполняла меня и радостью, и силой.

Не меньшую радость приносило знакомство с людьми Севера.

Однажды довелось послушать шамана. Меня пригласил к нему старик якут, у которого я переночевал в яранге. Старик помог мне починить треснувший руль. Вместо руля он предложил ствол старой норвежской винтовки, предварительно согнув его на огне. И нужно сказать, что новый руль ни разу не подвел. До сих пор он сохранился на моем велосипеде, выставленном в Псковском музее. Я не знал, как отблагодарить старика за починку, а он ничего не хотел принимать. В конце концов якут все же признался, что его замучили глисты. Я дал ему лекарство, которое взял с собой на всякий случай в дорогу. Лекарство помогло. Старик рассказал об этом всему стойбищу и, желая еще чем-нибудь мне угодить, предложил съездить к шаману.

Якут запряг оленей и повез меня в горы. Яранга шамана была побольше, чем у других жителей. Он вышел к нам из-за полога при свете жирника. В яранге уже сидели кружком якуты. Шаман тряхнул побрякушками и мерно забил в бубен, понемногу ускоряя ритм. Он пританцовывал, заунывно напевая, а собравшиеся в яранге вторили ему, раскачиваясь.

Я загляделся на тень шамана, падавшую на стену. Он словно гипнотизировал слушателей своей игрой и движениями и чем-то показался мне похожим на кобру, которая вот так же покачивалась передо мной в ущелье на границе с Афганистаном...

Я ехал по этому ущелью при сильном попутном ветре. Смеркалось. Зажег масляный фонарь, надеясь проскочить ущелье до наступления полной темноты. И вдруг передо мной мелькнул свет. Я нажал на тормоз, спрыгнул и замер от неожиданности. В метре от переднего колеса стояла на хвосте кобра. Распустив капюшон, она раскачивала головой. В ее глазах отражался свет масляного фонаря.

Я медленно попятился назад и тут только заметил, что на стенах ущелья — клубки свившихся змей. Парализованный страхом, я двигался как в замедленной съемке и не спускал глаз с кобры. Она стояла навытяжку передо мной, словно часовой. Я сделал еще несколько шагов назад, каждый из которых мог оказаться для меня смертельным. Кобра не шелохнулась. Тогда я осторожно развернул велосипед и сел на него, обливаясь холодным потом. Ноги нажимали на педали изо всех сил, а мне казалось, что велосипед прирос к земле...

Вдруг старый якут, приведший меня к шаману, потянул за рукав к выходу. Я не сразу понял, чего он хочет. Лишь глаза говорили, что он в тревоге.

На улице старик сказал, что шаману я чем-то не понравился. Шаман под свой бубен сочинил целую историю, будто со мной было еще два спутника, но я их убил и съел. Старик не поверил шаману: он не здешний, он пришел в эти места откуда-то с юга.

Тут из яранги вышел шаман в накинутой на голое тело шубе. Теперь, на свету, я мог лучше разглядеть его лицо. Оно заросло густой черной бородой, разрез глаз не был раскосым.

— Доктор, перевяжи мне палец! — сказал он срывающимся голосом. Выговор у него был не якутский.

— Я такой же доктор, как ты шаман!

Я прыгнул к старику в сани, и он во всю мочь погнал оленей.

Несколько дней спустя я добрался до Русского Устья на Индигирке. В этом селении, состоявшем из десятка рубленых изб, жили русские охотники, промышлявшие пушным зверем. На сотни километров вдоль побережья океана были расставлены их «пасти» — огромные ловушки из бревен. В устьях рек мне попадались охотничьи землянки, срубы или яранги, обложенные дерном. В них можно было найти немного дров и кое-что из еды.

Меня удивил мягкий певучий говор русскоустьинцев. Старейшин молодежь почтительно называла батями. От них я узнал предание, будто их селение существует со времен Ивана Грозного. Его основали поморы, прибыв сюда с запада на кочах — небольших плоскодонных парусниках. Поморы, в свою очередь, были выходцами из новгородской земли. А сам я пскович, так что русскоустьинцам доводился почти земляком...

Меня принимали очень радушно. Я побывал гостем в каждом доме, ел лепешки из икры, праздничную строганину. Пил кирпичный чай и рассказывал все, что знал о жизни в Центральной России и по полярному побережью. И еще я им рассказал о псковичах — первопроходцах северных морей, побывавших в этих краях, — Дмитрии и Харитоне Лаптевых, о Врангеле.

Прожил в Русском Устье несколько счастливых дней. В школе не было учительницы, вместо нее я давал ребятам уроки географии. Они слушали меня с огромным интересом, по нескольку раз просили рассказывать о теплых краях. Ну и конечно, я всех их перекатал на велосипеде.

Но эти счастливые дни были омрачены бандитами. Недалеко от села они убили комсомолку учительницу, возвращавшуюся в школу из районного центра. Вместе с другими жителями селения я отправился на поиск банды. Главаря удалось захватить. Им оказался мой старый знакомый — «шаман». Это был, как выяснилось позже, бывший белогвардейский офицер...

От охотников в Русском Устье я узнал о дрейфе знаменитого норвежского полярника Руаля Амундсена в 1918—1920 годах на судне «Мод» вблизи Медвежьих островов в Восточно-Сибирском море. Пробиваясь на восток, Руаль Амундсен и его спутники сделали остановку на острове Четырехстолбовом. Я решил разыскать эту стоянку. Дорогу к острову мне подсказали жители Русского Устья, заходившие зимой во время охоты на Медвежьи острова.

Я подошел к острову Четырехстолбовому с северо-восточной стороны. Там, у большого камня, была площадка. На ней я обнаружил припорошенные снегом норвежский топорик с длинной ручкой, четыре чайные чашки и темную бутылку из-под вина. Она была запечатана сургучом. Сквозь стекло можно было разглядеть подпись на записке: «Амундсен».

В моей памяти была еще свежа горестная весть о гибели этого отважного человека, покорившего Южный полюс в 1911 году. Руаль Амундсен погиб в 1928 году в Баренцевом море. Советские рыбаки случайно выловили в районе его гибели поплавок и бак самолета, на котором он разыскивал потерпевший катастрофу дирижабль «Италия» с Нобиле на борту.

Свято чтя законы Севера, я не тронул реликвии Амундсена на острове Четырехстолбовом. Рядом с ними я оставил свои реликвии: несколько патронов, немного дробинок, поломанные детали от велосипеда и флакон из-под глицерина, куда я вложил описание проделанного мной маршрута. Флакон я запечатал куском стеариновой свечи.

С острова Четырехстолбового я снова отправился к материку. Подходя к скалистому, обрывистому берегу, издали заметил белое пятно. Я принял это пятно за песца. Вблизи же оно оказалось белой медведицей. С первого выстрела я ранил ее. К счастью, она не стала сразу нападать, а, взяв в зубы какой-то белый комочек, полезла с ним по скале наверх. Я же не мог перезарядить ружье из-за поперечного разрыва гильзы. Мне никак не удавалось выбить ее, а медведица подымалась все выше по скале.

Наконец я выбил из ствола застрявшую гильзу и снова выстрелил. Медведица застыла на отвесной скале с вытянутой шеей.

С трудом добрался я до своей добычи. И тогда понял, почему медведица не нападала. Она спасала своего медвежонка. Материнский инстинкт оказался сильнее инстинкта хищника.

Я спустил медведицу за лапу на лед, освежевал. Шкура ее оказалась длиной в шесть шагов. А медвежонок был совсем маленький. Я забрал его с собой и путешествовал с ним полтора месяца.

Мы подружились. Я назвал его Мишуткой. Мне с ним было и веселее, и теплее в пути. Спали мы вместе, прижавшись друг к другу. Медвежья шуба мохнатая, хорошо греет. Только со сна медвежонок пытался иногда укусить мне руку. Нельзя было снимать рукавиц.

Питались мы с ним вместе, в основном рыбой. Однажды во время завтрака он укусил мою руку — я рассердился на него и решил наказать. Я забросил его за высокий торос, чтобы он не видел меня, а сам сел на велосипед и поехал по плотному чснежному насту. Мишутка тут же начал кричать: «Вакулику! Вакулику!» Дескать, прости меня.

Он догнал меня, кувырк под переднее колесо и весь день никуда от себя не отпускал. Видно, и в самом деле испугался остаться один.

Я путешествовал с медвежонком до Певека. Здесь местные жители — чукчи не меньше, чем велосипеду, подивились дружбе человека и медведя. У чукчей медведь — священное животное.

В Певеке я с ним остановился у хозяина фактории. Мишутка, как всегда, сердясь во время еды, опрокинул на пол миску с горячим супом, которым угостил его хозяин. В наказание я выпроводил медвежонка в сени. Но хозяин очень беспокоился за него и уговорил меня постелить в сенях медвежью шкуру, чтобы Мишутке было теплее. Утром мы обнаружили медвежонка мертвым. У меня было несколько медвежьих шкур, и я по ошибке постелил ему шкуру его матери. Теперь уже мне захотелось сказать Мишутке: «Вакулику!»

С тех пор белых медведей я больше не убивал. Стыдно стало уничтожать такого огромного и редкого зверя ради нескольких килограммов мяса, которые я мог съесть или взять с собой в дорогу.

Мне дорого любое живое существо. Я убивал зверя только по необходимости. Меня природа тоже могла убить, но пощадила. Пощадила, потому что я уважительно отнесся к ней, стремясь постигнуть и применить ее законы.

Глеб Травин

Записал О. Чечин

«Убить кобру...»

Слово «кобра» по-португальски значит «змея». Когда португальцы впервые увидели на Востоке странную змею с раздутым капюшоном, они назвали ее «Cobra de Capello» — «змея с капюшоном». С тех пор слово «кобра» прочно вошло в языки многих народов мира.

«Кобры (Naja), род змей семейства аспидов. В раздраженном состоянии большинство видов кобр поднимает переднюю треть тела вертикально и расширяет шею в виде диска, раздвигая в стороны первые восемь пар ребер. В передней части верхней челюсти расположены большие ядовитые зубы... Распространены в Африке и Южной Азии. Очковая змея, или собственно кобра, встречается в Южной Азии... Длина 160 — 180 см. На спинной стороне расширяющейся части тела у индийской очковой змеи имеется светлый рисунок, напоминающий перевернутые очки (отсюда название)... Очень ядовита (известны смертные случаи среди людей). Яд действует, не только попадая непосредственно в кровь, но и через желудок и слизистую оболочку глаз».

(БСЭ, т. 12, с. 353 — 354)

— Не наступите на кобру, — Жан Франсуа оказал это настолько невозмутимо, как будто речь шла о веревке.

Я замер с занесенной для следующего шага ногой.

— На кобру?!

— Ну да, на кобру. Это такая змея... Я ее встречаю здесь каждый вечер.

В Лакхнау, столицу индийского штата Уттар-Прадеш, Жан приехал на несколько дней раньше меня. Ему предстояло преподавать в университете французский, а мне — стажироваться на факультете языка и литературы урду. Мы стояли перед входом в «гест хауз» — крошечную гостиницу при студенческом общежитии.

— Я обхожу ее стороной, и она не обращает на меня никакого внимания, — продолжал Жан. Он сказал это спокойно, как если бы каждый вечер обходил стороной не кобру, а курицу. — Вон она.

На прогретой солнцем каменной плите действительно лежала, свернувшись кольцом, кобра. Увидев нас, она лениво приподняла голову и слегка раздула капюшон. Это «приветствие» не располагало к более близкому знакомству, и я стал звать охрану. На зов явились два сторожа с бамбуковыми палками.

— Там змея! Ее надо убить!

— Убить? Так ведь это же кобра! — в глазах и голосе старшего из сторожей отразился неподдельный ужас.

— Если сам боишься, давай мне дубинку!

— Да разве можно убивать ковру?! — Теперь к ужасу и изумлению сторожа примешивалось негодование.

Между тем кобре, видимо, не понравилось наше общество, и она медленно уползла в кусты. Путь в «гест хауз» был свободен. В тот вечер я долго не мог заснуть. «А отчего бы кобре не забраться в ванную комнату по водосточной трубе? — размышлял я. — Или по дереву — в окно, возле которого стоит моя кровать? Что это там шуршит в углу?..»

В гости ко мне кобра не пожаловала, и со временем страх перед ней сменился любопытством — почему индусы считают святотатством убить это жутковатое создание?

...В толще земли один под другим расположены семь нижних миров, населенных демонами и богами. Под семью мирами покоятся кольца черной кобры, тысяча голов которой служат опорой всей вселенной. Имя ее Адишеша; сам Вишну — благородный бог-защитник, которого боятся все силы зла, — любит отдыхать на ложе из колец гигантской змеи...

Возможно, именно в этом древнем космогоническом мифе коренится обожествление кобры индийцами. Убить ее — значит лишить опоры всю вселенную. Кобра, популярнейший персонаж индийской мифологии, постоянно оказывает богам, мудрецам и святым массу добрых услуг. Как был добыт волшебный напиток «амрита» — нектар бессмертия? Боги взяли Адишешу за хвост, демоны — за голову, с помощью этой огромной «сбивалки» они вспенили океан молока, добыли амриту и стали бессмертными.

А откуда у кобры взялись «очки» на раздутом капюшоне? Дело ясное — Будда во время своих странствий пересекал пустыню. Изможденный, он упал на раскаленный песок и заснул под палящими лучами солнца. Мимо ползла кобра. Видя бедственное состояние Будды, она раздула капюшон и, словно зонтиком, загородила им мудреца от жаркого светила. Сон в тени освежил Будду, он проснулся, а в знак благодарности возложил два пальца на капюшон змеи. С тех пор кобра и носит на шее эту божественную отметину. Так не святотатство ли после столь благих деяний убить ее?!

К тому же кобра (как утверждают индуисты, олицетворение мудрости) никогда первая не причинит вред человеку. Она раздувает капюшон, только чтобы попросить встречного не трогать ее и дать спокойно уйти. Если же кобра чем-то рассержена и настроена агрессивно, то следует сложить ладони на груди и выразить божественной змее свое почтение: «Пожалуйста, уходи. Я не сделаю тебе ничего плохого». Однако злому человеку, который имел несчастье несправедливо обидеть кобру, лучше избегать встреч с ней. Кобра может несколько лет ждать удобного случая, чтобы отомстить обидчику. Кроме того, считается, что кобры являют собой образец супружеской верности и преданности. Если погибает один из супругов, то оставшийся в живых непременно отомстит не только убийце, но и всей его семье. Так стоит ли, в конце концов, связываться с этим благородным и одновременно злопамятным существом?

Заклинатели

Клиентов у тебя в тот день не было, и ты понуро бродил по бомбейским улицам с тыквенной дудкой заклинателя змей, корзинками с кобрами и мангустой на поводке. Несколько раз ты усаживался в тени деревьев, доставал кобру и начинал выводить на дудке пронзительную однообразную мелодию. Но зрителей не было. Что толку от босоногих мальчишек, готовых часами глазеть на змей? С них не получишь ни пайсы. Вот почему ты так оживился, когда увидел иностранца с фотоаппаратом.

— Сахиб, змеиный спектакль! Захватывающее зрелище! Схватка мангусты с коброй!

Ты выложил весь свой запас английских слов и выжидательно смотрел на меня: «Интересно, сколько можно сорвать с этого иностранца? Видно, бывалый, много не даст», — подумал ты с сожалением, когда в ответ на англоязычную рекламу я заговорил на твоем родном языке. «Попытка не пытка», — вздохнул ты и заломил за представление тройную цену. Когда я назвал сумму вдвое меньшую, ты заявил совершенно категоричное «нет». Я бы тебе поверил, если бы жил здесь первый день, но, немного изучив привычки твоих собратьев по профессии, я сделал вид, что ухожу.

— Хорошо, хорошо, я согласен! — в твоем голосе слышалась радость: все-таки удалось извлечь пару рупий из простодушного чужеземца.

Привязав мангусту к дереву, чтобы не помешала раньше времени, ты присел на корточки, взял дудку и достал кобру из корзинки. Высокий заунывный звук не произвел на нее никакого эффекта — змея свернулась клубочком и, кажется, задремала. Ты приподнял ее и слегка шмякнул об асфальт — никакого результата. Старая беззубая змея, «пожилая актриса с утомленным лицом», явно не понимала, что же от нее требуется. Ты с беспокойством взглянул на меня — деньги полагается платить после представления, а такое начало может отбить всякую охоту смотреть дальше. Наконец старой актрисе показалось оскорбительным твое рукоприкладство, и она раздула капюшон. Ты поспешил заиграть на дудке. Несколько секунд кобра раскачивалась в такт твоим движениям. Ты посмотрел на меня с облегчением — представление не сорвалось. Кобра между тем успокоилась и вновь задремала,

Начался второй акт. Мангуста яростно набросилась на змею и, если бы ты не натягивал поводок, в два счета перегрызла бы ей шею. Кобра реагировала слабо — то ли сознавала, что нужна для следующего представления и потому жизнь ей будет сохранена, то ли просто устала. На этом спектакль закончился, и ты окончательно умиротворился, когда сполна получил обговоренную сумму. Вот тогда ты и рассказал мне о кризисе своей профессии.

— Скоро в Индии совсем переведутся заклинатели змей. Полицейские гонят нас из центра города на окраины, пресыщенные туристы при виде заклинателей переходят на другую сторону улицы. А ведь кобра выпивает в день литр молока, съедает за неделю двух-трех крыс, а для сбалансированной диеты ей нужен цыпленок. Хотя бы раз в три-четыре месяца ее надо выгуливать в джунглях — кобры очень любят слизывать утреннюю росу с травы. Где же на все это взять денег! Вот я и думаю, может, ловить змей для питомников будет прибыльнее?

Жалуются на жизнь и жители небольшой деревушки Молар Банд, что находится на полпути из Дели в Агру. Ее не найдешь ни на одной карте, но в туристских путеводителях ей посвящено немало строк. Молар Банд — деревушка непростая, все жители ее либо змееловы, либо заклинатели змей. Приверженность к экзотической профессии, которая сохраняется на протяжении многих поколений, не принесла богатства жителям деревни, многие семьи едва сводят концы с концами.

Впрочем, двоим парням из Молар Банда, Дурганатху и Прабхунатху здорово повезло. Как-то в деревушку приехали японские туристы, и среди них директор зоологического сада. Ему настолько понравилось увиденное, что он тут же предложил контракт на гастроли в Японии. Теперь на этих парнях отлично сшитые европейские костюмы, в их речи все чаще проскальзывают английские словечки, хотя в Молар Банде по-прежнему мало кто знает больше дюжины английских слов.

Конечно, Дурганатх и Прабхунатх — исключение. Остальные жители Молар Банда далеки от процветания, хотя заезжих туристов редко можно упрекнуть в скупости. Создан даже специальный фонд помощи тем заклинателям, на долю которых не пришлась громкая слава японских гастролеров.

В отличие от большинства прочих факиров жители Молар Банда ежедневно сталкиваются со смертельным риском — они не удаляют ядовитые зубы змей. Считается, что змея без ядовитых зубов плохо ест, становится вялой и болезненной.

Рискуют и змееловы.

— Для отлова кобр нужна хорошая собака, которая вынюхивает змеиные норы, — говорит 52-летний Рам Пракаш. — Дальше все происходит так, как нас учили отцы, а наших отцов — их отцы. Если поблизости есть вода, льешь ее в нору, если воды нет, берешь в руки лопату. Кобра, потревоженная в собственном гнезде, бывает крайне возбуждена. Случается, что в схватке с человеком она выходит победительницей...

Вообще-то страх перед змеей убивает гораздо чаще, чем ее яд, — продолжает Рам Пракаш. — Мы к змеям привыкли настолько, что держим их в домах. А зимой, спасаясь от холода, они спят в кроватях вместе с нашими детьми. У нас есть различные противоядия, но нужда в них возникает довольно редко.

Впрочем, однажды и меня укусила кобра. Я был в гостях в другой деревне. Смеркалось, мы с родственниками сидели на улице, когда сосед Ромеш и его жена с криком: «Кобра, кобра!» — выскочили из своего дома. Ромеш сказал, что через крышу в дом заползла огромная змея. «У нее вот такой капюшон», — Ромеш расставил пальцы обеих рук. Я взял бамбуковую палку, керосиновый фонарь и вошел в дом соседей. Возле стены, где стояли корзины и банки, услышал шорох и шипение. Посветил и увидел хвост змеи. Я схватил ее за хвост и вытащил на середину. Черная с белыми «очками» кобра была действительно очень большая и тяжелая. Я прижал ее голову палкой к полу. И тут допустил ошибку — стараясь ухватить змею за шею, я выпустил хвост, кобра рванулась и освободила голову из-под палки. Потом она обернулась ко мне и молниеносно укусила большой палец правой руки. Я успел вновь палкой прижать ее голову к полу и ухватить за шею левой рукой — правая кровоточила и наливалась болью.

Выйдя на улицу, я с помощью друзей запихнул кобру в корзинку и тут же перевязал руку повыше укуса, чтобы яд не распространился по всему телу. Из корешков и сухих листьев, которые всегда ношу с собой, быстро приготовил противоядие и проглотил его. Однако самочувствие мое все ухудшалось, каждый удар сердца отдавал в руке болью, я слабел. Тогда Ромеш посадил меня на велосипед и повез за три мили к доктору. Я не мог говорить, потому что язык вдруг сделался как деревянный, веки закрывались сами собой. Доктор сделал мне два укола противоядной сыворотки, потом снял повязку с руки. Меня бросало то в жар, то в холод. Я выпил горячего молока, завернулся в одеяло и заснул. На следующее утро я чувствовал себя нормально.

Два урожая «Коброва болота»

Деревня Бангбор лежит в сотне километров к северу от Бангкока, поблизости от местечка Нонг Нгу Хао, что в переводе с тайского языка значит «коброво болото». Здесь всегда собирали хорошие урожаи риса, но местность буквально кишела змеями, и от их укусов ежегодно погибало до полусотни человек. Так продолжалось до тех пор, пока несколько лет назад в Бангбор не приехал предприимчивый делец из таиландской столицы. Он предложил по два с половиной доллара за каждую отловленную кобру. И хотя поговаривали, что в Бангкоке он сбывает живых кобр в исследовательские институты и экзотические рестораны куда как дороже, крестьянам из Бангбора это предложение понравилось.

Поймать кобру не так уж трудно, считают жители Бангбора. Для этого требуются прочный мешок из-под риса, крючок и лопата. Обнаружив нору кобры, змеелов начинает ее раскапывать, время от времени запуская туда крючок. Наконец рассерженная кобра выползает из норы. Змеелов делает несколько обманных движений, мечется перед ней из стороны в сторону, а потом молниеносно хватает за шею. После этого остается только отправить змею в мешок.

С тех пор как отловом кобр стало промышлять около тысячи человек, количество смертных случаев от змеиных укусов сократилось до четырех-пяти в год. Случается все же, что и змеелов становится жертвой кобры, однако возможность снять на «кобровом болоте» необычный урожай и неплохо заработать заставляет идти на риск.

Факты, только факты

Жители Бангбора стали змееловами не от хорошей жизни. Однако многие пытаются завести «дружбу» со змеями чисто из коммерческих соображений. «Джесси Джеймс и ее убийцы» — такая афиша появлялась в казино и ночных клубах многих городов мира, куда приезжала на гастроли 37-летняя Каролина Цибольски. Она выступала с полутораметровой гремучей змеей, водяным щитомордником и тарантулом. Исполнительница экзотических танцев скончалась в больнице от укуса гремучей змеи.

Трудно сказать, какие побуждения загнали некоего Тревора Кругера в клетку с ядовитыми змеями и заставили его провести в обществе смертельно опасных пресмыкающихся более 30 дней. Утверждают, впрочем, что за этот срок он не только потерял в весе семь килограммов, но и «побил мировой рекорд». Как-то раз смерть лишь из милости обошла 33-летнего Кругера. Это произошло, когда клетка пополнилась новоселом — очень нервной и постоянно возбужденной египетской коброй. Змея атаковала все, что двигалось. Едва Кругер утром приступил к завтраку, кобра напала и на него. К счастью, змея промахнулась и только выбила тарелку из рук.

Искателю приключений Кругеру, добровольно забравшемуся в клетку со змеями, повезло. А вот на жителей африканской деревни Кело в Республике Чад обрушилось неожиданное несчастье, хотя они и не стремились к близкому знакомству с этими пресмыкающимися. Змеи по непонятным причинам буквально наводнили деревню. От их укусов умерло пять человек...

Пожалуй, на этих фактах наше «досье» можно пока закончить. Что касается читателя, то пусть он сам решит, как поступать при встрече с «божественной» змеей. Сложить ладони на груди и попробовать договориться? Вооружиться палкой подлиннее? А может, лучше не встречаться вовсе?

Сергей Буланцев

Под белым крестом Лузитании

Продолжение. Начало в № 10.

Елена испуганно прикрыла ладонью рот.

— Ой да что же ты меня, старую, слушаешь! — заметив это, охнула африканка. — Ты верь в то, чему тебя учили в школе святого Амброзия. Может, те туги и не христиане вовсе. Ведь не могут христиане такого творить, что они делают в Колонии...

— Мама Иду! Послушайте, мне нужно попасть туда. Как можно скорее! — с отчаянной решимостью выпалил Женя.

Мама Иду удивленно посмотрела на него.

— Так вот оно что, — произнесла она вдруг упавшим голосом. — Горе! Горе нам!

Она вцепилась толстыми пальцами в седые, жесткие завитки своей пышной шапки волос и изо всех сил рванула их.

— Мама Иду! — крикнула Елена, с плачем бросаясь в объятия могучей африканки.

Только теперь Женя осознал, как прав был Кэндал, когда старался показать здесь, будто он не видит ничего тревожного в отъезде отца Жени и Безила Мангакиса в Колонию!

Однако мама Иду не могла долго предаваться отчаянию. Усадив всхлипывающую девушку в кресло, она вихрем примчалась из кухни с бутылками кока-колы, ловко открыла их, наполнила стаканы, сунула в руки молодым людям. Затем подхватила свою огромную сумку:

— На завтрак пожарьте яйца. С беконом. Грейпфруты в холодильнике, свежие. Я принесла сегодня с рынка. А обед я приготовлю, когда вернусь. Я скоро...

Ночное путешествие

Если бы утром кто-нибудь сказал Евгению, что вечером вместе с Еленой и мамой Иду ему придется трястись в кузове армейского грузовика, крытого новеньким брезентом, он бы ни за что в это не поверил. Грузовик отчаянно мотало из стороны в сторону. Шофер, знавший дорогу, что называется, на ощупь, не включал фар — они приближались к пограничной зоне, а генерал Кристофер ди Ногейра хорошо платил своим людям за каждый выслеженный и перехваченный грузовик, доставляющий «солдатам свободы» грузы из Боганы.

Под брезентом было душно и темно. На тяжелых занозистых ящиках, которыми был забит весь кузов, тесно сидели взмокшие от жары молчаливые люди: партизаны, возвращающиеся из госпиталя, молодой директор школы с грузом книг, тетрадок, карандашей, агроном, только что получивший свой диплом где-то за границей и теперь ехавший в освобожденные районы... Изредка кто-нибудь щелкал зажигалкой, и тогда неширокий кружок тусклого света вдруг выхватывал из темноты бородатое лицо, полускрытое густой тенью длинного козырька солдатского кепи, руку, сжимающую ствол автомата, или чей-то туго набитый рюкзак.

— Тебе не страшно? — чуть слышно прошептала Елена.

Она сидела так близко к Жене, что он чувствовал тепло ее худенького плеча и боялся пошевелиться, чтобы она не отодвинулась. Рядом раздавался могучий храп мамы Иду. Африканка заснула сразу же, как только грузовик тронулся и она убедилась, что теперь уже никто не помешает им добраться до недалекой границы Колонии...

Да, лишь с атомной энергией мамы Иду можно было за считанные минуты все устроить. Подобно тарану, она пробила себе дорогу в кабинет командующего армией Боганы майора Марио Сампайо и категорически заявила, что никуда не уйдет, пока он не даст ей разрешения на поездку к сыну, доктору Балла, в Колонию, ей и ее племянникам, вернее — племяннице и племяннику. Изложив свое не терпящее отлагательств дело, мама Иду принялась отчитывать командующего за бюрократизм и отрыв от народа и при этом грозно помахивала объемистой сумкой, из которой торчал ствол автомата. Трудно сказать, что сыграло решающую роль — настойчивость сердитой посетительницы или предыдущий разговор с Кэндалом, но уже минут через пять майор Сампайо молча написал на своем личном бланке разрешение активистке

Комитета защиты революции, гражданке Иду Балла вместе с племянниками пересечь границу Боганы в пункте Е, поскольку вышеупомянутая гражданка направляется к своему сыну доктору Жоао Балла, сражающемуся в рядах «солдат свободы». Елена и Евгений уже позавтракали, когда мама Иду торжественно внесла себя в холл виллы Мангакиса.

— Вот!

Она вытащила из просторного кармана пестрого передника аккуратно сложенный листок бумаги.

— Мы едем в Колонию!

— Что?

Женя вскочил с дивана, чуть было не опрокинув низенький столик, за которым они сидели.

— Как что? Едем в Колонию. В полночь за нами пойдет армейский грузовик.

Вид у мамы Иду был абсолютно невозмутимый, будто она объявила о предстоящем загородном пикнике, а не о поездке в страну, где минировалась каждая тропка, где с неба неожиданно сыпались тонны бомб, где шла жестокая война без законов и правил.

Елена растерянно посмотрела на Евгения.

— Это же... опасно!

— Опасно? — мама Иду презрительно прищурилась. — Опасно для тугов. Пусть они нас боятся, а мы у себя дома.

..,И теперь, когда Елена тихонько спросила, страшно ли ему, Евгений твердо сказал «нет». Между тем в душе его одолевали сомнения: правильно ли они поступили, ввязавшись в опасную авантюру? Ведь никто, кроме мамы Иду, не знает, куда и зачем они едут. Может быть, с письмом Кэндала вышло какое-то недоразумение: в конце-то концов разница между приездом Кэндала и отъездом в Колонию отца и Мангакиса всего один день. И потом — ради чего они с Еленой вдруг так стремительно бросились по следам родителей — лишь потому, что так решила мама Иду? (Женя уже забыл, что это была его идея!)

Расстроившись от этих невеселых мыслей, он тяжело вздохнул. Его настроение, видимо, передалось и Елене, потому что она тоже вздохнула и тревожно прижалась к плечу юноши.

— Мама Иду поможет нам, — все так же чуть слышно прошептала она. — Ты, наверное, думаешь, что мне нужно было бы остаться дома? — продолжала Елена, немного помолчав. — Что я вам буду только обузой?

— Нет!

Евгений вспомнил, что нечто подобное приходило и ему в голову.

— Честно?

— Конечно...

— Это правда?! Мне всегда противно, когда меня считают беспомощной неженкой...

Грузовик резко остановился. Снаружи под брезент ударили яркие лучи света.

— Выходите!

Пассажиры шумно заворочались и принялись поспешно вылезать.

— Да уберите же ваши чертовы прожектора! — сердито крикнул по-английски «солдат свободы», сидевший рядом с Евгением: ослепленный светом фонарей; он ударился об угол ящика и с проклятиями тер колено.

— А, это ты, Нхай! — узнал его голос кто-то из остановивших грузовик. — А мы думали, что доктора вырезали тебе язык и наконец-то избавили нас от твоего ворчания.

Женя невольно улыбнулся. Значит, он правильно подметил, что у его спутника несносный характер. Ведь не даром же тот всю дорогу чертыхался на каждой колдобине, смешно коверкая английские слова.

— Что раскричались, павианы бесхвостые!.. — Нхай добавил несколько слов на местном диалекте и спрыгнул на землю. Сейчас же послышались громкие шлепки, радостные возгласы.

Евгений торопливо вылез вслед за Нхаем и помог выбраться Елене. Мама Иду тяжело плюхнулась сверху прямо в объятия худенького солдатика, и тот еле удержался на ногах. Все опять засмеялись...

— А это кто?

Яркий луч фонаря уткнулся Евгению прямо в лицо, и он прикрыл рукой глаза.

— И... мисс... Ты кого это к нам привез, Нхай?

Луч света перепрыгнул на лицо старика африканца, украшенное по щекам племенными шрамами. Левый глаз Нхая, перевязанный черной тряпицей, придавал ему зловещий вид театрального пирата. Впечатление еще больше усиливала седая бороденка, редкими кудряшками обрамлявшая лицо.

Единственный глаз старика вызывающе сверкнул:

— Это мать доктора Балла и ее племянники. Да что ты тычешь мне в нос своим фонарем, Нгуэма! У меня на всех здесь бумаги в порядке!

— Старик правильно говорит! — вступила в сражение мама Иду. — Или у черной леди не может быть белых племянников?

Все дружно рассмеялись.

— Что за шум? Вы что, забыли, где находитесь? — раздался из темноты строгий голос.

Хохот разом прекратился.

— Докладываю о прибытии, гражданин майор, — выступил вперед Нхай. — Грузовик, груз и люди по списку в целости и сохранности.

— Хорошо.

— Пассажиров — на контрольный пункт, груз перенести в лодки. Нхай, через час вы должны отплыть, иначе до рассвета не доберетесь до базы. А вас, мадам Балла, вместе с мисс Ман-гакис и мистером Корневым прошу ко мне...

Это было сказано вежливо, но так властно, что Евгений сразу же решил: путешествию пришел конец. Он уже привык к темноте и видел, как вокруг грузовика засуетились «солдаты свободы», кто-то залез в кузов и принялся сноровисто подавать ящики и тюки, которые поползли по цепочке людей, тянувшейся до самых зарослей, откуда слышался плеск воды.

— Прошу, — вежливо повторил майор и, не оборачиваясь, быстро направился к реке.

Мама Иду вздохнула и, что-то недовольно бормоча себе под нос, тяжело зашагала следом по мокрой и скользкой тропинке.

— Пошли, — уныло позвал Женя.

Елена неуверенно шагнула к нему:

— А что, если они нас не пропустят?

— Пусть только этот майор посмеет!.. — Евгений постарался придать своему голосу решительность, которой, правду говоря, вовсе не испытывал. — У нас ведь есть разрешение командующего!..

— Жаль, что с нами нет Майка. Он бы... — Спохватившись, Елена виновато умолкла, но было уже поздно: Евгений помрачнел.

Опять Майк! Да, Майк сейчас был не здесь, не с Еленой. Но с какой радостью Женя поменялся бы с ним местами — тогда Елена, наверное, тоже думала бы о нем, как она сейчас думает о Майке. А в том, что это так, юноша не сомневался. Ведь и его самого мысли об англичанине не покидали с того самого момента, когда Майк Браун, отпущенный Морисом, капитаном разведки Боганы, медленно побрел через сад в темноту страшной ночи, туда, где грохотали взрывы, трещали выстрелы...

Кто же они теперь? Друзья? Просто старые знакомые? Или, может быть, даже враги?..

Когда-то они вместе учились в школе Святого Амброзия. Отец Брауна, один из богатейших колонистов Боганы, как это ни странно, поощрял дружбу Майка с сыном советского журналиста. И вот... несколько лет спустя Майк врывается на виллу Мангакиса, где были и Корневы, вместе с наемниками «бешеного» Хорста...

...Елена ласково коснулась его руки:

— Прости, Джин... Я не хотела...

— О чем ты?.. Мы еще посмотрим, как это они нас не пустят!..

Мама Иду терпеливо дожидалась их в конце тропинки, где начинался густой кустарник. Его черная стена казалась в эту безлунную ночь бесконечной. Но вот темнота на несколько мгновений расступилась, и в косом треугольнике зыбкого желтого света возникла стройная, невысокая фигура в форме.

— Ну где же вы?

Это был голос майора, а желтый треугольник — вход в небольшую армейскую палатку, замаскированную в прибрежных зарослях.

Мама Иду, Елена и Евгений вошли в палатку, где сразу стало тесно, и майор поспешно опустил полог. На вид ему было лет тридцать. Коротко остриженные курчавые волосы и аккуратная бородка клинышком, нервное лицо, очки в тонкой оправе и пятнистая десантная куртка оставляли двойственное впечатление солдатской суровости и сдержанной мягкости интеллигента. Этот майор кого-то очень напоминал Жене, но кого — он не мог вспомнить.

— Абрахам Баа, — представился майор. — Комендант пункта Е.

Он коротко поклонился и шагнул в глубь палатки.

— Кто вы такие, я уже знаю, — чуть насмешливо сказал Баа, доставая из дальнего угла за походным столиком изрядно запыленные раскладные стулья. — Прошу!

Он стер пыль носовым платком, расставил стулья и обернулся к путешественникам.

Мама Иду с откровенным недоверием посмотрела на хрупкое сооружение из скрещенных алюминиевых трубок и брезента, презрительно фыркнула и демонстративно уселась на травяной пол.

Майор невозмутимо извинился:

— Прошу прощения, мадам Балла. Если бы вы предупредили нас заранее, мы бы приготовили достойное вас кресло.

Мама Иду опять презрительно фыркнула и отвернулась: вместо своей обычной тактики — ошеломляющего крика — на этот раз она решила придерживаться иной линии поведения.

Евгений незаметно обвел взглядом палатку. Она напоминала скорее складскую контору, чем командный пункт заставы, охраняющей переправу через границу между Боганой и освобожденными зонами Колонии. Вдоль брезентовых стен громоздилось не меньше двух десятков зеленых ящиков разных размеров. С потолка над столиком свешивалась небольшая лампочка без абажура, шнур от которой тянулся к громоздкому черному аккумулятору, который доживал свои последние часы, ибо лампочка светила тусклым желтым светом. Рядом возвышалась внушительная зеленая консоль радиостанции с многочисленными тумблерами, верньерами, цветными глазками и шкалами. Три поставленных вертикально ящика с отбитыми крышками и фанерными полками были забиты книгами на русском, английском, французском языках. Из некоторых томиков торчали листья или веточки вместо закладок.

Над импровизированным книжным шкафом висел вырезанный из иллюстрированного журнала портрет Ленина. Гипсовый, тонированный под бронзу бюстик Ильича стоял и на столе коменданта, где лежали аккуратные стопки бумаги.

И тут Женя понял, кого ему напоминал майор Баа! Он был похож на Патриса Лумумбу; такое же интеллигентное лицо, такая же бородка, и даже очки в простой проволочной оправе — очки сельского учителя.

Баа, в свою очередь, внимательно изучал гостей...

— Скоро рассвет, — неожиданно произнес он по-русски.

Евгений и Елена вскинули головы.

— ...Вы говорите по-русски? — изумился Женя, хотя и видел в шкафу русские книги.

— Я окончил в Москве исторический факультет. — Майор сдвинул за спину тяжелую скрипучую кобуру. — И, между прочим, читал книги вашего отца. Он здорово разбирается в проблемах национально-освободительного движения.

Женя вежливо кивнул: честно говоря, книги отца он считал довольно скучными, но то, что Баа похвалил их, да еще употребил такое русское слово, как «здорово», было, конечно, приятно. Но сейчас он был куда больше озабочен судьбой самого Корнева-старшего, и было не до того, чтобы обсуждать его теоретические взгляды.

— Ваш отец и мистер Мангакис ночевали у меня и переправились через реку позавчера, — любезно пояснил майор. Он кивнул на стопки бумаги на своем столе. — Товарищ Корнев даже просмотрел мои... — Баа было застенчиво умолк, но тут же улыбнулся и продолжил: — ...мои работы. Дело в том, что партия поручила мне подготовить учебник по истории! Ведь у наших ребятишек учебники только португальские. Вот меня и засадили здесь, в тылу — сразу и педагог, и пограничник, и интендант. Но... простите, мисс Мангакис говорит по-русски?

— Немного, — ответила по-русски Елена. — И хотела бы знать, когда мы продолжим путь? — она перешла на английский язык. — Мы очень торопимся.

Мама Иду кивнула, поддерживая просьбу девушки.

Лицо майора стало официальным.

— Через полчаса все станет ясно. А пока, прошу извинить, я хотел бы поговорить с мистером Корневым-младшим... наедине.

— У нас нет друг от друга секретов! — Евгений вскочил одновременно с Еленой.

Это прозвучало, пожалуй, слишком театрально, но Баа посмотрел на молодых людей одобрительно.

— И все же я должен говорить только с вами. Таков приказ, полученный мною. Фронт рядом. Не забывайте об этом.

Упрек прозвучал достаточно мягко. Женя принял его и виновато повернулся к Елене. Девушка возмущенно дернула плечом и быстро вышла из палатки. Вслед за ней оскорбленной королевой выплыла мама Иду.

Женя огорченно взглянул на майора и развел руками. Глаза Баа смеялись.

— Ничего, обойдется, — сказал он и повторил, словно оправдываясь: — Но действительно, таков приказ из центра.

— Там... знают, что мы здесь? — этот наивный вопрос вырвался у Жени машинально.

— А вы что — серьезно решили, что проникнете в Колонию никем не замеченными?

— Нет... но...

— Иду Балла, конечно, дама энергичная. Но если бы не уважение к ее сыну, доктору Балла, который работает в освобожденной зоне, ей бы здорово попало за эту авантюру... с «племянниками».

В голосе майора было нечто такое, что приободрило Евгения.

— Так, значит... нас пропустят.

Баа откинулся на спинку стула.

— Первый приказ был задержать вас и отправить назад. А второй... Вот о втором-то я и хочу с вами поговорить. Вы должны хорошенько обдумать все, что я вам скажу. Не скрою, в том, что мы вам предлагаем, есть определенный риск, но другого выхода пока нет. — Тон майора был тревожным.

— С отцом... несчастье? — выдохнул Женя.

Майор отвел глаза.

— Они прошли через пункт Е позавчера. Человек, который их сопровождает, опытный товарищ, участвует в борьбе уже много лет, сражался в первых партизанских отрядах... Так что не впадайте в панику раньше времени, наберитесь терпения и выслушайте меня...

Особое задание капитана Брауна

Генерал Кристофер ди Ногейра немало поездил по свету, но отнюдь не туристом. В молодости он воевал добровольцем в Испании на стороне Франко; был под Сталинградом — наблюдателем при испанской «Голубой дивизии». Потом французский иностранный легион, Мадагаскар, Дьенбьенфу, Алжир...

Война давно стала профессией этого португальского аристократа, причем солдатами были все мужчины из древнего рода ди Ногейры. Может быть, именно поэтому генерал и остался в конце концов последним мужчиной в роду...

— За наше оружие! — Ди Ногейра торжественно поднес к губам бокал дешевого красного вина, которым щедро снабжало гарнизоны Колонии интендантство.

Он подождал, пока выпили остальные, и, взяв под руку Рохо, вышел из мрачноватой столовой коменданта форта. Приотстав на шаг, оба капитана — Браун и Гомеш — последовали за ними.

Последние приказания генерал отдал еще за завтраком и сейчас намеревался покинуть форт. Два вертолета из трех, на которых прилетели сюда командос Майка Брауна, не пострадали во время ночного боя, если не считать пулевых пробоин.

Перед тем как подняться на борт вертолета, генерал прошел вместе со всеми в соседний блокгауз. В его прохладном полумраке священник-африканец монотонно читал отходную над телами убитых солдат, которые были уложены ровными рядами на бетонном полу и покрыты выцветшими маскировочными накидками. Тело лейтенанта Телиша покоилось на низкой походной кровати. У изголовья, на полу, быстро оплывала тоненькая стеариновая свечка.

Четырнадцать душ отпевалось сегодня в форте № 7.

Все сняли береты и опустились на колени, набожно шепча молитву, но молиться Майк не смог. «Как господь допустил все это? — подумал он. — Почему? Ради чего? Ради белых крестов Лузитании?» И, словно отголосок своих мыслей, он вдруг услышал позади себя надрывный шепот коменданта:

— Во имя чего все это, всевышний? Во имя чего?

Майк обернулся. Капитан Гомеш стоял на коленях с закрытыми глазами, лицо его было искажено мукой. Генерал и Фрэнк Рохо тоже услышали возглас коменданта. Охотник презрительно пожал плечами. Лицо ди Ногейры оставалось бесстрастным.

Генерал резко встал, тщательно отряхнул колени, надел свой черный берет и покинул душный блокгауз. Вертолеты были почти готовы к отлету: в них как раз кончали грузить раненых. Вокруг стояли командос Майка. Кто-то заметил приближающееся начальство и громко подал команду, толпа медленно расступилась.

Не глядя по сторонам, ди Ногейра быстро прошел по образовавшемуся коридору. У вертолета он круто обернулся. Высоко вскинув голову, он скользнул взглядом по солдатским лицам.

— Это война! — неожиданно рявкнул он. — Война во имя нашей родины!

Солдаты хмуро молчали.

— Счастливо, Крис! — Фрэнк Рохо протянул генералу свою широкую ладонь. — Не беспокойся, все будет о"кэй!

Генерал вложил ему в ладонь свои сухие пальцы и перевел взгляд на Майка.

— Мой мальчик, — тихо сказал он. — Это война... Это наша профессия, и мы должны быть готовы умереть.

Он поднес свою костлявую руку к засаленному черному берету и улыбнулся. Монокль холодно блеснул в его глазу, словно стекляшка в глазнице черепа. И Майку вдруг показалось, что перед ним не губернатор Колонии — генерал Кристофер ди Ногейра, а сама смерть.

Вертолет тяжело оторвался от земли, на секунду завис над взлетной площадкой, потом пошел вверх и вбок, чуть не задевая шасси плоские крыши блокгаузов. Вторая машина поднялась почти сразу же за первой, уже над бушем обошла вертолет генерала и пошла впереди.

Фрэнк Рохо оторвал взгляд от быстро уменьшающихся «алуэтов».

— Обычно они бьют по первой машине, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Капитан Гомеш захрипел и сразу же схватился за грудь: долго сдерживаемый кашель вырвался наружу, громкий, хриплый. Серые губы судорожно хватали липкий тропический воздух, смешанный с поднятой вертолетами пылью.

Майк кинулся к Гомешу, подхватил под мышки его удивительно легкое тело, беспомощно оглянулся. К ним уже бежала Мелинда, шаркая тяжелыми ногами в красной пыли. Она поддержала теряющего сознание мужа, подняла взгляд на Майка, и в ее угольно-черных глазах он прочел откровенную ненависть.

С другой стороны Гомеша осторожно взял под руку невесть откуда взявшийся священник-африканец. Он подобрал полы своей когда-то лиловой рясы, заткнул их за грубый веревочный пояс и, мелко семеня тощими старческими ногами, повел больного вместе с Мелиндой к комендантскому дому.

Только сейчас Майк заметил, что священник был бос.

— Мой мальчик, ты пока ничего не знаешь об операции, которую нам с тобой предстоит провести... — Фрэнк Рохо пристальным взглядом провожал странную группу: португальского офицера, заботливо поддерживаемого африканкой и африканцем. — Как и мой друг Крис ди Ногейра, я не удивлюсь, если мятежникам известно все, что происходит в форте, — продолжал он хмуро. — Капитан Гомеш, кажется, действительно верит, что из этих черных могут получиться полноценные граждане Португалии...

Майка покоробило от этих слов.

— Но ведь ваши «десперадос»... — начал было он.

— Ты хочешь сказать, что я тоже делю с ними хлеб и опасности? — скривил губы охотник. — Я — совсем другое дело, мой мальчик. Но что же мы стоим здесь, на солнцепеке?

Майк обернулся в сторону комендантского дома. Гомеша уже не было видно.

— Да не туда. Там слишком много ушей, а нам с тобою есть что обсудить! Пойдем-ка...

Фрэнк Рохо положил руку на плечо Майка и легонько подтолкнул его в сторону блокгауза, где лежали тела убитых солдат.

— Но ведь там... — Майку совсем не хотелось возвращаться во влажную духоту этой бетонной покойницкой.

— Зато мертвые не интересуются делами живых, — спокойно возразил охотник.

Они вошли в полумрак блокгауза, разрезанный на ровные доли неширокими полосами белого тропического солнца, врывавшегося сюда сквозь окна-бойницы. Свеча в изголовье Телиша уже оплыла и погасла, крохотный фитилек тлел красной точкой в застывающей лужице стеарина.

— Так о чем же вы хотели поговорить со мною, мистер Рохо? — начал он официальным тоном, чтобы напомнить, что он командир отряда командос, прибывших в форт со специальной миссией, и заслуживает обращения как с равным.

Рохо понял это и тут же сменил тон.

— Если не ошибаюсь, капитан Браун, командующий не оставил вам никаких инструкций... — Охотник остался стоять в дверях, прислонившись к притолоке, наблюдая, что делается снаружи. — Так вот, генерал поручил передать вам следующее. И только на словах...

— Мне все равно, какого цвета кошка — белая или черная, лишь бы она хорошо ловила мышей. — Довольный удачной фразой, Фрэнк Рохо улыбнулся в свою густую бороду и протянул Брауну колпачок от термоса:

— Пейте, капитан, это подкрепляет.

Майк подозрительно взял чашку из зеленой пластмассы, поднес ее к носу, понюхал.

Рохо опять улыбнулся:

— Пейте, это чай. Днем ни я, ни мои люди не употребляем спиртного и не курим. В отряде такой закон. Если его нарушают, я предупреждаю только раз. На второй раз я стреляю.

Майк пожал плечами, изображая безразличие: плевать ему на все эти красочные легенды о подвигах Великого Рохо, человека, который одним ударом ладони перебивал шею антилопы импала и ходил на леопарда с голыми руками. Он, Майк, тоже кое-чего стоит!

Теперь ему и в самом деле казалось, что месяц назад, там, на вилле Мангакиса, после высадки десанта, он пережил нечто такое, что доводится испытать далеко не каждому и чем он может гордиться.

Он думал об этом весь сегодняшний день, с того самого момента, когда за час до рассвета они тайком выступили из форта № 7 на выполнение «особого задания», которое доверил ему сам генерал ди Ногейра, да еще вызвал на помощь Фрэнка Рохо с его «отчаянными».

...Охотник разбудил его в четыре часа утра.

— Тихо, — строго предупредил он. — Ради бога не шумите.

Майк спал не раздеваясь. Он неохотно вылез из гамака, висевшего, как и в прошлую ночь, на крыше комендантского дома, помотал головой, пытаясь прогнать тупую боль в затылке.

— Пошли! — Рохо решительно потянул капитана к краю плоской крыши. Там белел толстый канат, одним концом он был прикручен к флагштоку, другим уходил вниз.

Командир «отчаянных» первым перелез через бетонный парапет, ухватился за канат и легко скользнул вниз. Майк последовал его примеру и... чуть не закричал от неожиданной боли: ладони обожгло словно раскаленным утюгом...

— Быстро! — в тоне охотника прозвучал приказ. Пригибаясь, он побежал к полуоткрытым воротам форта. Трое часовых с автоматами наизготовку напряженно всматривались в темноту снаружи. Они молча пропустили Рохо и Брауна, и сейчас же ворота закрылись.

— А теперь, капитан, прошу вас кое-что запомнить, — Рохо внезапно остановился и повернулся ко все еще полусонному Майку. — Первое. Держаться друг от друга на расстоянии в десять ярдов. Понятно?

Майк хотел было с негодованием указать охотнику на недопустимость подобного тона: ведь он, капитан Браун, и сам...

— Второе. Если увидите, что я схвачен и мне не выкарабкаться, не задумываясь, стреляйте в меня! — не давая ему опомниться, продолжал Рохо. — Я не хочу умереть, но еще меньше я хочу попасть к ним в руки живым.

При слове «к ним» он кивнул в темноту буша.

— Ладно, — пораженный последней фразой, буркнул Майк, невольно смягчаясь: да, Фрэнк Рохо был действительно великим человеком!

Охотник поднес ладони к губам: в предрассветной тишине отчетливо застрекотала цикада. Впереди громко отозвалась другая. Рохо протяжно втянул ноздрями воздух, затем коснулся пальцем кончика своего крупного носа.

— Запомните этот знак, капитан. Это значит, что я чувствую их запах. В буше не говорят лишних слов. А теперь покажите, умеете ли вы ходить.

Майк послушно пошел вперед так, как учил его отец, с которым он частенько охотился: быстро и бесшумно.

— Молодец! — донеслось вдруг спереди: Майк даже не заметил, как охотник обогнал его, проскользнув где-то рядом.

Впереди опять громко зазвенела цикада. Рохо сейчас же ответил на сигнал.

— До рассвета мы должны уйти подальше от форта, — твердо сказал он.— Поторапливайтесь! Мои парни ждут нас...

Спустя четыре часа на первом привале, который разрешил неутомимый Рохо своей «Огненной колонне», они, двое белых, лежали на маленькой тенистой поляне, крохотном пятачке в мрачной чаще буша, и пили чай по-английски — с молоком, правда, со сгущенным.

«Десперадос» так ни разу и не появились, как ни высматривал их Майк все эти четыре часа быстрого шага, почти бега, по еле заметным звериным тропам. Лишь иногда он замечал сломанную ветку, да порой в стороне или впереди перекликались какие-то лесные птицы. Впрочем, возможно, виной всему была бешеная гонка в душном, гнилом буше, когда все силы уходили на то, чтобы не отстать от Рохо...

Теперь, когда они расположились на поляне, которая каким-то чудом, известным одному Рохо, оказалась рядом с тропой, Майк наконец смог по-настоящему отдышаться, и первое, что он сказал, было:

— Я понимаю, Фрэнк, почему вы отказались от моих командос. Белым такого темпа не выдержать.

Рохо покачал головой:

— Мы с вами белые.

— Но мы родились в Африке! — горячо возразил Майк и лукаво прищурился. — Кстати, мне показалось, что вы осуждаете капитана Гомеша за его близость с черными?

Тогда-то Рохо и произнес свой афоризм, который Майк потом вспоминал не раз: «Мне все равно, какого цвета кошка — белая или черная, лишь бы она хорошо ловила мышей».

— И все же почему мои командос вас не устраивают? — Майк сделал упор на слове «мои».

Лицо Рохо стало жестким:

— Я привык быть уверенным в исходе дела, за которое берусь.

— Значит, португальцы менее надежны, чем ваши «отчаянные»? Но почему? — настаивал Майк, хотя чувствовал, что это неприятно охотнику.

Фрэнк сорвал ярко-зеленую травинку, перекусил ее белыми крупными зубами. Одна половинка упала и запуталась в его густой бороде.

— Я не верю в португальцев, — наконец выдавил из себя Рохо и холодно посмотрел Майку в глаза. — Им не за что здесь воевать.

— А вы? За что воюете вы?

Майк даже подался вперед: что ответит Великий Охотник?! Рохо помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Я всю жизнь охотился на зверей. Когда-то это была честная игра: человек с копьем и, скажем, лев имеют примерно одинаковые шансы. Позднее она превратилась в спорт, приносящий деньги. Но когда люди вооружаются автоматическими винтовками и бьют зверей разрывными пулями, не выходя из автомобиля, это уже нечестно. Тогда лучше уж охотиться на себе подобных. Это тоже и спорт, и деньги... А от ваших солдат-португальцев я отказался потому, что мы отправились не на парад, а на серьезное дело. К тому же мятежники не сразу будут оповещены из форта, что мы ушли в рейд.

— Из форта? — удивленно переспросил Майк. — Значит... там есть предатель?

Охотник поморщился:

— Вы мыслите устаревшими категориями, капитан. В современной войне есть разведчики, а не предатели. Это такие же солдаты, как мы, только по ту сторону фронта. Просто тому их человеку в форте не повезло: туги имеют своих людей в штабе Кэндала, и его засекли. Тише!

Кусты близ тропы бесшумно раздвинулись, и на поляну скользнул африканец в пятнистой форме, с автоматом. Он небрежно подбросил пальцы к длинному и узкому козырьку матерчатой шапочки и быстро затараторил что-то на местном диалекте.

Выслушав его, Рохо помрачнел и задумался. Потом бросил несколько резких фраз. Африканец кивнул, опять небрежно козырнул и исчез так же бесшумно, как и появился.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Майк.

— Неподалеку небольшая деревня. Жители заметили нас, — безразлично ответил командир «десперадос».

— И что же теперь?

Рохо пожал плечами:

— «Десперадос» знают, что надо делать в таком случае...

Окончание следует

Евгений Коршунов

«Взять — и полететь…»

Инженер Н. В. Баженов из Москвы просит рассказать о мускулолетах, об истории развития этой отрасли воздухоплавания.

Как приятно выйти после работы на улицу, удобно устроиться в седле собственного... ну, скажем, «автолета», сделать несколько энергичных движений и взмыть в небеса. А тем более приятно, проведя в воздухе несколько радостных минут и насладившись свободным парением, приземлиться возле собственного дома, ощущая приятную усталость после легкой физической нагрузки...

— Постойте! — скажет читатель. — Очевидно, речь идет о фантастике, причем фантастике довольно незатейливой. Кому нужны в будущем такие «автолеты», коли вполне реальным кажется теперь появление в массовом количестве индивидуальных реактивных средств передвижения, а там, может статься, и до антигравитационных устройств рукой подать?!

Согласимся на том, что до победы над тяготением еще далеко, и попросим читателя не торопиться. Нам хотелось бы начать разговор не о будущем, а о настоящем. И для начала обратимся к... истории литературы. Она дает нам немало примеров самых разнообразных устремлений человека по славной стезе обживания собственной планеты. Герои великих книг в неутомимой жажде познания опускались на дно океана, вгрызались в недра земли, путешествовали по горам и долам, искали способы покорения воздушной стихии. И в этой последней области деятельности человека фантастических и технических ухищрений насчитывается более всего.

Герой Аристофана Тригей поднимался в небо, оседлав навозного жука. Доминго Гонзалеса, вышедшего из-под пера шотландского епископа Ф. Годуина, увлекала в заоблачные выси стая диких лебедей. Сирано де Бержерак воспользовался и вовсе уж невероятным средством — склянками с росой. Впрочем, эти примеры — в тесном соседстве со сказкой, не более чем забавная игра ума. Если же взять примеры трезвого технического мышления и предвидения, то здесь «литературный ряд» теряется в бесконечности: воздушные шары, винтокрылые и винтовые машины, наподобие воздушного корабля жюль-верновского Робура, ракеты, начавшие свое торжественное шествие по книгам во времена все того же неунывающего Сирано.

Давайте еще сузим поле выбора и остановимся на тех, кто поднимался в воздух, используя только собственную мускульную силу. Вот тут-то и обнаруживается, что таких персонажей можно пересчитать по пальцам. Вне всякого сомнения и в полном смысле слова «наш герой» — Икар. Менипп у Лукиана, который в отличие от Икара вместо перьев, слепленных воском, использовал натуральные крылья орла и, коршуна. Пророк Илия у щедрого на выдумки де Бержерака летал, сидя на металлической платформе и с силой подбрасывая вверх магнитный шар, к которому означенная платформа и притягивалась. Конечно, летал Мюнхгаузен. Как известно, барон запросто взлетал с места, дернув себя за волосы. Может, найдутся еще один-два малоизвестных литературных примера, и на этом круг наших поисков замкнется.

В чем же дело? Очевидно, писатели прошлого, осознав, что человек, напрягая свои не очень-то мощные мускулы, далеко не улетит, а скорее всего вообще не полетит, переключались на разработку моторных летательных средств.

По иному пути пошла инженерная мысль. Суть вопроса заключается в том, что полет на аппаратах, использующих мускульную энергию (предмет нашего разговора — именно такие безмоторные летательные устройства, а воздушные шары, планеры, дельтапланы, крылья типа «лилиенталевых», то есть немашущие, остаются за рамками данного очерка), имеет ряд достоинств, которые уважаемые литераторы отринули слишком поспешно. Едва ли не главное из них — возможность полного повиновения аппарата человеку, не зависящая от скорости.

На самом деле: самолет или планер способен взлететь, сделать разворот, набрать высоту или спуститься, только обладая скоростью. Без набегающего потока воздуха их элероны, рули поворота и высоты, закрылки бессильны. Оторваться от земли аэроплан не способен, если не возьмет разбег, а о планерах и говорить нечего: прежде чем «воспарить», они долго маются за буксировщиком на тросе. А вертолеты? А конвертопланы? Им и разбега не нужно, и в воздухе остановиться они могут, и повернуть в любую сторону, и скорость какая! Все так. Но без жидкого топлива вертолеты и конвертопланы останутся металлическими конструкциями, хитроумными, но... недвижимыми. Другое дело птицы. Несколько взмахов крыльями — и земля уже далеко внизу. Принцип крыла — вот решение вопроса! Видимо, на протяжении всей своей истории человек исподволь завидовал их полной власти над воздушной стихией, и остановить его в поисках своих крыльев не могло ничто. Потому и бьются даже в наше «летательное» время инженеры многих стран мира, продолжая исследования, начатые — в истинно научном смысле — еще великим Леонардо . Именно он первым из ученых стал разрабатывать системы привода от мускулов рук и ног к механическому крылу.

Птице не нужен «бензин-керосин» — взяла и полетела. Простота этой формулы — «взять и полететь» — вековечный предмет зависти homo apteros — «человека бескрылого». Вот и стремится он к «безмоторной и бестопливной» власти над воздухом уже не одну сотню лет, и, хотя много было попыток сравняться с птицами, большинство окончилось неудачей.

В чем же основная трудность создания «мускулолета»? Соотношение «вес тела — мощность мускулов» работает не в пользу человека. То, на что без труда способен стриж, — подолгу носиться с большой скоростью в воздухе и показывать мастерство пилотажа, не под силу более крупным птицам, как глухари или альбатросы: чем больше вес, тем большие усилия необходимо прилагать для отрыва от земли и независимого поведения в полете. Человек же с его относительно слабыми мускулами, даже если прикрепит к рукам крылья, может в лучшем случае уподобиться петуху, взлетающему на плетень.

Многие инженерные расчеты, произведенные за рубежом в первой трети нашего века (а систематически этим стал заниматься лишь с 1936—1937 годов издатель немецкого журнала «Флюгспорт» Оскар Урсин), показывали, что победить упомянутое соотношение вряд ли удастся, и с тех пор голоса пессимистов, твердивших, будто рожденный ползать (ходить, бегать, бродить, гулять и т. д.) летать не может, уверенно заглушали доводы энтузиастов мускульного полета.

Конечно, не все ученые согласились с подобного рода арифметикой. Они предложили отталкиваться не от средней мощности живых организмов, которая служила основанием для безысходного низведения человека в разряд «абсолютно нелетающих» существ, равно как для отказа в крылатости всем животным с весом более 16 килограммов, но от максимальной мощности, развиваемой непродолжительное время. Впервые, и весьма основательно, эти доводы подтвердил англичанин Дуглас Уилки. Из построенной им диаграммы следует, что кратковременная мощность, на которую способен организм, достаточна для полетов целого ряда живых существ, и совершенно неважно, обладают они крыльями или нет. Пределом для этого ряда служит вес. Причем такой, который на целый порядок превышает вес даже самых крупных летающих птиц, — 170 килограммов. Да-да, именно 170! А вот за этим рубежом живое существо действительно не полетит, снабди его хоть самыми распрекрасными крыльями. У слона, скажем, участь совсем печальная. Не увидит бедняга земли с птичьего полета. Расшибется, а не увидит; вес не позволит это сделать даже в теории. Зато все организмы в весовой категории от 16 до 170 килограммов теоретически могут подниматься в воздух, только это им, так сказать, невыгодно: потребуется слишком много сил. Этот вывод — «человек (даже весьма тучный) может летать», безусловно, важен.

Как же обстояли дела не в теории, а на практике?

Один из дошедших до нас ранних проектов мускулолетов принадлежит французу Ле Безньеру. Этот конструктор еще в 1768 году, то есть за пятнадцать лет до братьев Монгольфье, предложил устройство, которое, по его словам, позволяло человеку, обладающему сильными руками и ногами, подняться в воздух (фото 1). Мы не знаем, чем закончились попытки Ле Безньера. Скорее всего неудачей: аппарат его не внушает особого доверия, но опыт француза заслуживает внимания хотя бы потому, что это была первая проба создать махолет, который не являлся бы копией птичьего крыла. Известны бесплодные усилия Жакоба Дегена. Неудачи с машущими крыльями в Вене в 1806— 1811 годах и Париже в 1812 году сломили дух испытателя.

В 1871 году сделал свою заявку изобретатель Де Груф. Его машина очень походила на птицу, а крылья приводились в движение пилотом, стоящим на маленькой платформе (фото 2). Правда, в определенном смысле аппарат Де Груфа был изобретением «некорректным»: его поднимали на воздушном шаре, и только после несамостоятельного набора высоты махолет мог уподобиться птице. Ошибка в расчетах привела к катастрофе: во время испытания машина рухнула на землю, погребя под собой конструктора.

Любопытное сообщение об интересующих нас летательных аппаратах опубликовал журнал «Вокруг света» в 1890 году со ссылкой на «Курский листок». Приведем ее, так сказать, «в первозданном виде».

«...Один из обывателей города (Золочева. — Прям, ред.) долгое время трудился над устройством снаряда для того, чтобы летать. Наконец ему удалось сделать крылья, которые он привязал к рукам, и, управляя ими, действительно поднялся в воздух и полетел, к удивлению и ужасу толпы, собравшейся посмотреть на нового Икара. А золочевский Икар благополучно прилетел в деревню Ореховку, находящуюся в трех верстах от Золочева, и на крыльях же возвратился домой. Полет произвел такое впечатление на золочевцев, что они стали изобретателя воздухоплавания считать антихристом, а мать потребовала, чтобы он уничтожил свой снаряд, грозя проклятием. Тогда бедный изобретатель со слезами сжег собственноручно сделанные им крылья; долго горевал он после того и ушел в монастырь. Как ни странен факт полета, но, по словам газеты, он совершился в действительности. В Золочеве много очевидцев этого факта, людей, заслуживающих полного доверия». Дальнейшая судьба курского изобретателя нам неизвестна, но важен сам факт попытки полететь на крыльях. Чем ближе к нашему времени, тем больше становилось подобных попыток.

В 1890 годах в английском журнале «Пикчер мэгэзин» появился эскиз педального вертолета (фото 3). Автор его, вероятно, не был инженером, скорее это карикатурист, пожелавший высмеять жалкие потуги «человека бескрылого». Если это и так, его рисунок все-таки является важным косвенным свидетельством движения технической мысли в конце XIX века.

С начала нынешнего столетия поиски конструкции жизнеспособного мускулолета несколько отклонились от намеченного уже было пути. Видимо, не последнюю роль в этом сыграл ряд катастроф, постигших изобретателей безмоторных летательных устройств, и среди прочих — гибель Отто Лилиенталя (фото 6, кадр из фильма). Теперь конструкторы мускулолетов надолго отказались от попыток стартовать, не сходя с места (то, что отличает истинный птицеподобный махолет), и сосредоточили усилия на реализации возможности оторваться от земли любой ценой. А «цена» эта сводилась к долгому разбегу и бешеной работе мускулов. Аппараты же представляли собой нечто среднее между велосипедом и планером, и усовершенствование их двигалось по одному-единственному пути: по пути увеличения размаха крыла.

Без особой натяжки можно сказать, что год, когда это произошло, стал началом новой эры в истории мускулолетов, которую можно назвать «эрой удачных экспериментов». В 1913 году авиационный механик Смуров, работавший под руководством Н. Жуковского, приделал к легкой раме три велосипедных колеса, снабдил устройство крохотным пропеллером и размашистыми, чуть ли не невесомыми крыльями и опробовал его на Ходынке.

«Велосипедолет» Поля Дидьера, или «авиетка», как он его называл, оторвался от земли сантиметров на тридцать. Впрочем, это были лишь первые шаги мускулолета.

В 1919 году известный французский велогонщик Пулен сделал попытку завоевать приз фирмы «Пежо», вознамерившись оторваться от земли на построенном им собственноручно «велосипеде-аэроплане» (фото 4). Приз, поясним, мог достаться тому, кто, взяв старт без чьей-либо помощи, пролетит на мускулолете более десяти метров. Затея удалась только через два года. Пулен «прыгнул» на целых одиннадцать (!) метров и получил обещанные 10 тысяч франков.

Слава Дидьера и Пулена несколько десятилетий не давала покоя прочим энтузиастам. В их числе оказались и. немцы Хасслер и Виллингер, пролетевшие через пятнадцать лет после Дулена 712 (!) метров на мускулолете «Муфли» во Франкфурте. Правда, стартовать самостоятельно им не удалось. В то же время итальянцы Босси и Бономи построили мускулолет «Педалианте». В 1961 году студенты университета в Саутгемптоне заставили подняться в воздух мускулолет «Сумпак».

Более подробного упоминания заслуживает англичанин Дж. Уимпенни, хотя бы потому, что стал первым человеком, пролетевшим на велосипедолете «Паффин» более полумили (около 900 метров). Яростное верчение педалями позволило ему лететь со скоростью 30,5 километра в час: таким образом, он пробыл в воздухе чуть более... полутора минут. Своеобразный рекорд оказался слишком дорогим. И самые крупные расходы Уимпенни понес, когда добивался снижения веса аппарата. В итоге размашистый, двадцатипятиметровый «Паффин» весил чуть больше полусотни килограммов.

Аппарат изобретателя Лесли Хесса, построенный в 1968 году, был еще более легок, но размахом крыльев похвастать не мог — всего около пяти метров. Четыре года члены «Группы по созданию самолетов на мускульной тяге» Королевского авиационного общества (Великобритания) бились над снижением веса аппаратов и увеличением размаха крыла. Изо всех сил налегая на педали, испытатели поднимали легчайшие, словно пушинки, мускулолеты в воздух, одолевали почти километр в горизонтальном полете, а затем, дав отдых ногам, плавно планировали на землю. Максимальное достижение принадлежит лейтенанту Джону Поттеру — в июне 1972 года на своем педальном аэроплане «Юпитер» (фото 7) он пролетел более километра, развив скорость 33 километра в час.

Пожалуй, это предел. Большее навряд ли дано человеку с его «человеческой силой». Чтобы пролететь не километр, а полтора, нужно еще больше увеличить размах крыльев, а у Поттера он был немалый — такой же, как у Уимпенни. Самым же большим размахом крыльев замечателен английский мускулолет «Вейбридж» — почти 37 метров! Очевидно, дальнейшее наращивание несущих плоскостей бессмысленно. Это отразится на весе, вес — на скорости, тяге, подъемной силе и т. д. (Для того чтобы получить предельно легкий аппарат, Поттеру пришлось сооружать мускулолет из бальсовых реек, обтянутых фольгой.)

Что же, правы все-таки оказались приверженцы известной истины «рожденный ползать...»?

Не совсем. Во-первых, кто сказал, что тягу можно создавать, только вращая педалями? Есть ведь и другие способы: крутить рукоять, наподобие заводной, грести — точнее, повторять движения гребца... А во-вторых, зачем уподобляться самолету или планеру, зачем разбегаться, набирать скорость и только после этого, вернее именно за счет этого, взлетать? Не пора ли вернуться к машущему крылу, тому самому, испытывая которое, погиб Де Груф? Все больше изобретателей обращаются именно к этому полузабытому направлению в поиске, и некоторые эксперименты уже сулят очевидный успех. Для поощрения их в 1959 году был учрежден даже особый международный приз, так называемый «приз Генри Кремера». Сумма его за последние пятнадцать лет была поднята дважды: с 5000 фунтов стерлингов до 10 000 (в 1967 году), а затем — до 50 тысяч. Этот приз сам по себе говорит о важности ожидаемых результатов. Присуждается приз тому, кто оторвется от земли и пролетит, описав восьмерку, значительное расстояние, не используя никаких источников или аккумуляторов энергии.

Итак, полеты на педальных аэропланах исчерпали себя. Не спас даже пропеллер, установленный в аппарате Генри Поттера. Были перепробованы и автожир, и горизонтальный несущий винт (педальный геликоптер, самонадеянно высмеянный 80 лет назад), и в конце концов инженеры обратились к нетрадиционным средствам полета. В одном из трудов по конструированию мускулолетов задача так и ставится: искать «новые методы и странные сочетания» механизмов. «Новые», конечно, лишь в том смысле, что они хорошо забытые старые. Еще в 1929 году немецкий изобретатель Александр Липпиш (не говоря уже о Хандли Пейдже, ставившем эксперименты с машущим крылом в начале нынешнего века) опробовал необычную летательную машину. Пилот орудовал рычагами, похожими на весла, а машина... парила, взмахивая крыльями. Правда, приз Генри Кремера, если бы он тогда существовал, не мог быть присужден изобретателю: все-таки взлетал он с помощью катапульты. Свой аппарат Липпиш назвал орнитоптером. «Птерон» — крыло, «орнитос» — птицы. Именно орнитоптер и способен обеспечить то овладение воздушной стихией, ту автономность, которая не свойственна ни самолету, ни планеру, ни геликоптеру, ни аэростату. Да и подъемная сила машущего крыла, как это было доказано

Н. Жуковским 77 лет назад, во много раз больше, чем у крыла традиционного — закрепленного жестко.

Словом, изобретатели вернулись к Икару и прозрениям Леонардо . Одна беда: сложности механики такого полета в наш просвещенный век ничуть не меньше, чем во времена да Винчи. Их никак не удавалось преодолеть, и до последних лет «Швингуин» (1 Интересна этимология этого названия. Оно составлено из двух немецких слов: «Schwingung» — качание, колебание и «Pinguin» — пингвин, — и обозначает, таким образом, «раскачивающийся пингвин» или «качегвин».) Липпиша оставался, пожалуй, единственным махолетом, который и впрямь летал.

Лишь новейшие эксперименты австралийских авиаторов проливают на будущее орнитоптера свет надежды. Как сообщал недавно «Журнал Королевского авиационного общества», им удалось построить модель махолета, в которой используются не движения ног (педальный привод) или рук («весельный» привод), а работа всего тела.

Человек, сидящий в седле этого орнитоптера, начинает раскачиваться, перемещая центр тяжести своего тела и всего сооружения. Рама аппарата, опора для ног и крылья соединены системой эластичных тяжей. В этом-то и заключается «хитрость». Упругие растяжки, поясняют конструкторы, позволяют «сбалансировать общий полетный вес», а усилия человека, направленные на изменение точек опоры и таким образом выводящие машину из равновесия, заставляют ее взмахивать крыльями и подниматься в воздух. В целом же конструкция напоминает нечто среднее между дельтопланом и... деревянной лошадкой.

Кстати, никакого противоречия между австралийским орнитоптером и условиями приза Кремера нет, хотя на первый взгляд использование эластичных соединений плохо согласуется с правилом, запрещающим применение каких бы то ни было аккумуляторов энергии. Как заявил один из экспертов, в орнитоплане используется не энергия, «заключенная» в резиновых растяжках (она одна и та же и на старте, и после приземления), но их упругие свойства. Что касается энергии, то она здесь одна — мускульная...

Помимо явной необычности, новая конструкция махолета интересна еще и вот чем. В ней разрубаются сразу три гордиевых узла. Первый: трение в движущихся частях сведено к минимуму. Просто-напросто трущихся частей — раз, два, и обчелся. Второй: несущего винта нет, а следовательно, нет и недостатков, с ним связанных. Наконец, третий: пилот имеет возможность время от времени отдыхать в полете, то есть практически не перенапрягается.

Для того чтобы понять, насколько важен этот последний «узел», вернемся немного назад. Ведь в изнурительности усилий человеческих мускулов — величайшая загвоздка, непреодолимое препятствие на пути создания экономичных (правильнее было бы сказать — экономных) мускулолетов. Человек-то весит хоть и не 170 килограммов, но зато и не 16, а 60—80. И чтобы держаться в воздухе, он должен развивать, повторим, максимальную мощность, проще говоря, работать на износ. Надолго ли его хватит? При предельной натренированности — на три минуты. И все! Далее следуют потеря сознания и неизбежное бесконтрольное падение. Как раз это и не позволяет «мускулолетанию» выйти за рамки спорта.

Теперь становится ясным, как необходим пилоту отдых, хотя бы и кратковременный. Сделал несколько качании, откинулся на спинку сиденья, в очередной раз перенеся центр тяжести, — можно перевести дух: аппарат пока балансирует в воздухе, парит. Некоторая потеря высоты? Не беда — снова несколько качаний, — и опять расслабиться. Так — вверх-вниз, вверх-вниз — можно преодолеть большое расстояние...

Опыты австралийцев продолжаются. В других странах также проводятся эксперименты над летательными машинами, приводимыми в действие колебательными движениями человеческого тела. В поисках оптимального варианта инженеры выдвигают самые разнообразные идеи. Предполагается, что если кромке машущего крыла придать гибкость, то нагрузка на мускулы снизится, и орнитоптер наконец станет доступен не только спортсменам, но и любому человеку среднего физического развития.

Так что, может быть, фантастическое допущение, с которого началась эта статья, не такое уж примитивное? Может быть, из «эры удачных экспериментов» мы вступаем в «эру мускулолетов»?

И действительно, может быть, недалек тот день, когда, выйдя после работы на улицу, мы оседлаем небольшой индивидуальный орнитоптер и, раскачавшись как следует, плавно воспарим в небеса, веря, что рожденный шагать... летать обязан!

В. Бабенко

О славе вещей презренных

В римском Колизее обнаружена масса сливовых косточек, костей и прочего мусора.

— Ну и что? — скажет читатель. — Дел-то всех — мусор. Мало ли что туристы набросают!

В том-то и дело, что весь вышеназванный мусор обнаружен был при раскопках. Его укрывали несколько метров земли и почти два десятка веков.

Не зря, очевидно, одна из древнейших надписей, найденных в Колизее, классической латынью призывала граждан не сорить на трибунах. То ли не все граждане читать умели, то ли читали, да внимания не обращали, но слой мусора в Колизее оказался мощным и прекрасно сохранился до нашего времени.

Понятно, что человека, плюющегося сливовыми косточками, мы называем невоспитанным и ни в коей мере не должны следовать его примеру. Но когда дело касается мусора столь древнего... Тут уж стоит поговорить о ценности находки.

До сих пор Колизей был нам известен как монументальный памятник римской эпохи. В I веке нашей эры император Веспасиан построил первые колизейские арки, в IV веке кончились бои гладиаторов. Хроники сохранили имя монаха Телемаха, забитого публикой камнями насмерть, когда, сойдя на арену, он призвал прекратить кровавую забаву.

Но нет сведений о том, что ел и пил римский плебс, заполнявший трибуны, какие украшения носил, из чего делались светильники, — все это считалось недостойным стиля хрониста.

Римское городское управление охраны памятников предприняло исследование подземных каналов Колизея: по двум из них поступала вода (и благодаря этому можно было устраивать сцены морских битв), а по двум другим убирались отбросы. Каналы проходили на глубине семи с половиной метров под амфитеатром. Как объяснил профессор Клаудио Моккеджиани Карлано, судьба была милостива к археологам: в стародавние времена осыпание почвы преградило один из каналов. И мусор, влекомый водой, скопился здесь в огромном количестве: ширина канала 1 метр 30 сантиметров, а глубина больше 2 метров.

Больше всего оказалось в мусоре косточек — сливовых, оливковых, арбузных семечек... А также украшения из стекловидного материала, изображающие танцующих вакханок и сражающихся гладиаторов. А также: череп медведя, пробитый копьем, кости львов, волков и других диких животных. А также... А также...

Дикие животные принимали «массовое участие» в гладиаторских играх. К примеру, император Коммод, по свидетельству жизнеописателей, выставил на арену сто медведей. Сохранился перечень животных, которых император Филипп в 249 году нашей эры, когда праздновали тысячелетие Вечного города, обрек на гибель в Колизее. В этом перечне — слоны, тигры, львы, леопарды, гиены, зебры, жирафы, ослы и кони. Так вот, зоологи, идентифицировавшие найденные в подколизейской свалке кости, полностью подтвердили скрупулезную точность списка.

Когда закупорило канал? Несколько монет, которые затерялись в мусоре, датированы IV веком нашей эры. Следовательно, обвал почвы произошел позднее. Глиняные светильники и черепки горшков (а их тоже обнаружили немало) позволили определить время более точно. Дело в том, что к черепкам прилипли кусочки костей и дерева, а это позволило использовать радиоуглеродный метод датировки — наиболее точное оружие археологов.

Исследования показали, что самые свежие черепки относятся к концу IV века. А это значит, что, хотя император Константин еще в 325 году запретил гладиаторские игры, они тем не менее продолжались. (И верно, ведь после этого запрета бои гладиаторов запрещал император Юлиан; а после него порфироносный Гонорий — в 397 году нашей эры. Судя по всему, императорские запреты в последние века Римской империи соблюдались не слишком строго.)

Вернемся, однако, к скромным сливовым косточкам. История состоит не только из великих событий, но и из маленьких, будничных. Она сохраняет имена императоров, ораторов, прокураторов, полководцев, но одновременно с ними жили и обычные люди, имена которых знали лишь соседи по кварталу. В Колизей ходили как раз эти люди. Нынешние их потомки едят на стадионе мороженое и жуют резинку. Предки ели сливы и оливки. Потомки бросают бумажные стаканчики и полиэтиленовые кульки, предки сплевывали косточки — теперь мы это знаем. Потомки носят пластмассовые и алюминиевые значки, предки — броши в виде танцующих вакханок и сражающихся гладиаторов.

А ведь история слагается и из этих будничных вещей...

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №11 за 1975 год

Наледи попадают в сводку

В те дни в Белграде

Жан-Пьер из коммуны Ру

У последних параллелей планеты

Похищение огня

Джек Коуп. Лев у водопоя

За морем, за океаном

В лес... за камнем

Заендеруд — дающая жизнь

XX век: у порога солнечной эпохи

Помните, у Гончарова...

Без скидки на время

«Убить кобру...»

Под белым крестом Лузитании

«Взять — и полететь…»

О славе вещей презренных