Вокруг Света

Журнал «Вокруг Света» №10 за 1993 год

Праздники всегда с нами

Индия — страна многонациональная; за свою долгую историю она поглотила не одну волну переселенцев и захватчиков, которые так и осели на ее земле, слившись с местным населением. В результате в Индии возникло множество культур, и сейчас здесь насчитывается шестнадцать основных разговорных языков, а кроме того — более восьмисот диалектов. Помимо почти самых распространенных, типов рас: европеоидов, австралоидов, монголоидов, в Индии представлены практически все, причем действующие, религии: индуизм, ислам, сикхизм, буддизм, джайнизм, христианство, зороастризм, иудаизм, а также культы различных племен. Поэтому неудивительно, что в такой богатой на традиции стране едва ли не каждый день отмечаются праздники. В Индии к торжествам готовятся загодя. Главные праздники проходят по всей стране с учетом местных, неповторимых и многовековых традиций.

Среди широко отмечаемых индуистских празднеств самые, пожалуй, популярные — Дусшера и Дивали. Они проводятся ежегодно в октябре-ноябре и знаменуют победу добра над злом. Как гласит Рамаяна, величайший из индуистских эпосов, Рама — воплощение бога Вишну, который явился на Землю, дабы открыть людям путь к праведности и справедливости. Победа Рамы над царем демонов Раваной празднуется как Дусшера. За много недель до начала праздника к месту его проведения со всех концов страны собираются оформители, повсюду расставляют огромные фигуры, изображающие царя демонов и его присных. Каркасы фигур обтягивают яркой цветной бумагой, а внутри помещают шутихи. В день праздника Дусшера тысячи людей приходят на большое поле, а юноша, переодетый в Раму, объявляется перед наступлением сумерек и мечет горящие стрелы в фигуры демонов. Народ встречает его радостными возгласами — таково символическое выражение победы добра над злом. Одновременно с подготовкой Дусшера горожане и сельские жители готовятся к Рамила. Этот праздник посвящен великому событию — торжеству закона Рамы о жизни, а длится он почти месяц. Кульминация Рамила называется Дивали. Она знаменует день, когда Рама после четырнадцати лет изгнания наконец вернулся в свой дом в Айодхья. Дивали — это также фестиваль света и фейерверков, он сопровождается пением молитв и подношением серебряных монет Лакшми, богине удачи, которая явилась на Землю в образе жены Рамы — Зиты.

Благословение Лакшми приносит удачу и счастье. С наступлением ночи по всей стране в каждом доме вспыхивают мириады терракотовых светильников — так было и в ту безлунную ночь, когда Рама вернулся в Айодхья. В это время года обычно негде яблоку упасть, даже бедняки и те стремятся прикупить что-нибудь из обновок и утвари; представители разных конфессий обмениваются приветствиями и подарками в виде изящно перевязанных коробочек с индийскими сладостями.

Среди мусульманских праздников торжественно отмечается Ид-ул-Фитр (июнь — июль) в конце Рамазана, месяца поста. Ид-ул-Зуха (август — сентябрь) символизирует жертву пророка Ибрагима (Авраама), который в знак веры и преданности Богу хотел принести ему в жертву своего сына. Среди особенностей индийского ислама следует отметить праздник Урс — символический союз святых с Богом. Города, где находятся святые усыпальницы, становятся величественными подмостками, на которых вершится феерическое представление. Магазины и лавки в этот день завалены букетами цветов, улицы усыпаны разноцветными лепестками. Желтизну индийских ноготков оттеняет пурпур роз. В воздухе, пронизанном благоухающими ароматами иттар (парфюмерии) и запахами кебаба, развеваются дупаттас (пестрые шарфы), обшитые мишурой и люрексом. Паломники обходят священные усыпальницы и раздают милостыню: ведь одна из целей праздника — помочь бедным.

День рождения каждого из десяти гуру сикхов знаменуется пышными процессиями, направляющимися в гурудравас — святые места. Главный праздник сикхов — Хода Мохалла. Он проводится в Анандпур Сагибе (штат Пенджаб) в марте и сопровождается песнями, танцами и состязаниями по боевым искусствам.

Кроме традиционных христианских праздников вроде Рождества и Пасхи, существует множество других, известных не всем индийцам. Один из них — праздник поклонения мощам святого Фомы, который отмечают в Южной Индии. Он знаменует пребывание в Индии одного из двенадцати апостолов Христа — святого Фомы, который пришел в Индию в первом веке нашей эры и посвятил свою жизнь распространению учения Христа.

Работа и отдых, весенний сев и осенний сбор урожая — всему этому посвящены свои праздники. Праздники урожая отмечают все индийцы: и крестьяне, и фермеры, и торговцы, и банкиры. Это прекрасный повод вознести богам молитву в благодарность за обильный урожай. А если урожай не уродился, надо попробовать уговорить богов, чтобы в следующем году они ниспослали изобилие.

Праздники Нового года и урожая обычно проходят в одно и то же время. Среди наиболее известных — Онам (август — сентябрь), праздник урожая в Керале, во время которого в окаймленных пальмами лагунах устраивают захватывающие гонки на лодках. Понгал (январь), или праздник урожая Тамилнаде, представляет собой поистине пышное зрелище. В первый день люди поклоняются Солнцу, отмечая его переход из тропика Рака в тропик Козерога. На следующий день, в так называемый Матта Понгал, или Санкранти, крестьяне раскрашивают коров и быков разноцветными красками и кормят заранее приготовленным сладким рисом из только что собранного урожая — это часть церемонии благодарения. Вечером нарядно украшенных животных выводят на поле, и под звуки барабанов и музыки начинаются гонки на быках. В некоторых городах кульминацией праздника являются бои быков, во время которых юноши пытаются подобрать банкноты из-под самых копыт разъяренных животных.

Помимо религиозных и «урожайных» праздников, существуют церемонии, посвященные временам года и жизнедеятельности человека. Теей (июль), или праздник сева, отмечается, в частности, в Раджастхане — он возвещает наступление муссонов, или сезона дождей. Во время этого праздника женщины в нарядной вышитой одежде раскачиваются на украшенных цветами качелях и поют песни, прославляющие богиню Парвати.

Холи — праздник весны, который в Индии отмечается повсеместно. Толпы весельчаков обливают друг друга и всех прохожих подкрашенной водой, бросаются разноцветной мокрой глиной, обмениваются сладостями и приветствиями; повсюду царит атмосфера непринужденности и веселья. На празднике Холи нет места ссорам и вражде, в этот день предоставляется прекрасная возможность начать новую жизнь, укрепить веру в себя и других.

Праздник воздушных змеев (январь), знаменующий переход Солнца в Северное полушарие, один из любимых в Гуджарате. За день до начала фестиваля магазины и лавки открыты круглосуточно — все скупают воздушных змеев. На рассвете следующего дня в небо плавно взмывают змеи всевозможных цветов, форм и размеров.

Молитва, благодарение и омовение — важные составные части многих индийских праздников. Но не менее важна и подготовка к торжеству, стряпня, застолье и раздача традиционной праздничной пищи, куда входят молоко и рис, кардамон, мякоть ореха, корица и другие специи. Особым образом приготовленные сладости украшают при помощи «варк» (чистое серебро, расплющенное до толщины фольги), чтобы придать им праздничный вид. Такую пищу готовят в каждом доме, повсюду царит гостеприимство, и кто бы ни вошел в дом, ему ни за что не уйти, не отведав праздничного кушанья.

Но какой праздник может обойтись без ярмарки? Ярмарками в Индии традиционно завершается любое торжество. И самая известная из них — Пушкар Мела, четырехдневная распродажа крупного рогатого скота и верблюдов, она проводится ежегодно в октябре — ноябре в Пушкаре (Раджастхан). Маленькая деревня Пушкар — не только центр торговли, но и место паломничества. Расположенный на берегах озера и построенный, по преданию, самим Брахмой Создателем, Пушкар — единственное место в Индии, где есть храм Брахмы. В то время как идет торговля, паломники делают подношения Брахме и совершают омовения в водах озера. Крестьяне со всего Раджастхана, увенчанные пестрыми тюрбанами, приводят на продажу коров и верблюдов. Животных продают и оптом и в розницу, с украшениями и без. Здесь можно купить все, что душе угодно — от корзин, топоров и посуды из нержавеющей стали до украшенной вышивкой обуви, изображений богов и богинь и традиционных серебряных украшений. И здесь же самые виртуозные исполнители классических танцев выступают на закате солнца — их концерты проходят на фоне украшенных скульптурами храмов, построенных более тысячи лет назад.

Ира Мальхотра

Перевел с английского С.Кастальский

Лица и голоса ((Женщины Индии)

У каждого народа есть миф о золотом веке, о прекрасном прошлом, которого люди лишились по собственной глупости, жадности и общей греховности. Как правило, мифы о прекрасном прошлом убедительней и привлекательней мифов о прекрасном будущем, но все равно и те и другие — просто мифы.

После золотого века

Однако прекрасное прошлое индийской женщины к разряду мифов уже не отнести: оно достаточно полно документируется и Ведами, и другими священными книгами индусов.

В те времена, тысячелетия за три до нашей эры, арии, покинувшие степи северного Причерноморья, добрались до Индии, где и обосновались навеки. Именно тогда создавались Веды, закладывались, основы философии и образа жизни, которые придали Индии ее неповторимый облик, сообщили ее фундаментальной социальной структуре поразительную устойчивость, позволившую ей дожить до сегодняшнего дня. Женщины ведической эпохи пользовались правами, неслыханными ни в какой другой из цивилизованных стран древнего мира — ни в Греции, ни в Риме, ни в государствах Средиземноморья. Конечно, мир — не исключая Индию — уже тогда жил по мужским законам и в семьях сыновьям отдавалось предпочтение перед дочерьми, но образование полагалось одинаковое и тем, и другим. И мальчики, и девочки проходили через стадию «брахмачарья» — ученичества, и лет до восемнадцати речи не могло быть о замужестве. Девушки пользовались известной свободой при выборе мужа и ни до, ни после замужества не закрывали лицо, не содержались в уединении. Они свободно появлялись на людях, принимали участие в общественной жизни, а главное, в отправлении религиозных обрядов. Если женщине случалось овдоветь, она могла снова выйти замуж. Самосожжение вдов на погребальном костре мужа, детские браки и многое другое, с чем сейчас борется Индия — без особого, надо сказать, успеха, — ничего этого не существовало в золотой век женского равноправия. Относительного равноправия все же, потому что даже в те неслыханно прекрасные времена женщина не имела права владеть собственностью или наследовать ее. Мигранты-арии составляли меньшинство в Индии, они понемногу завоевывали громадную страну, им приходилось отстаивать свои владения, сражаясь с аборигенами, поэтому право владеть землей имели только те, кто мог защитить ее.

Но первые мудрецы — риши уже поднимались высоко в Гималаи в поисках соприкосновения с иной реальностью; уже нарастало понимание того, что боги способны защитить человека надежней, чем оружие, даровать ему и скот, и потомство — только для этого нужно знать, как угодить богам, какие жертвоприношения им предложить.

Тогда в ведическом обществе женщины наряду с мужчинами обучались и проходили обряды посвящения, допускавшие их к участию в самых важных религиозных ритуалах.

И боги принимали жертвы от них, судя по тому, как распространяли арийские племена свое влияние на Индию, постепенно смешиваясь с местным населением и включая местных богов в свой пантеон.

Трудно сказать, сколько длился золотой женский век, но золото понемногу утрачивало свой блеск. Обычай давать девушкам серьезное образование продолжал существовать и за полтора тысячелетия до Рождества Христова, литература и философия Древней Индии запечатлели немало женских имен, но все чаще учили девушек в домашних условиях, и это снижало уровень образования, и сужало круг образованных женщин.

Все реже женщины могли участвовать в столь важных для Индии религиозных ритуалах и отступали на второй план в делах общественных.

Между тем индийские общественные структуры развивались и усложнялись, да и страна процветала — где же пресловутая связь уровня развития и благосостояния и социального положения женщин?

А.С.Алтекар, автор ученого труда о роли женщины в индийской цивилизации, объясняет это так:

«Видимо, общая свобода и высокий социальный статус женщины в ведическую эпоху был главным образом результатом поглощенности мужчин завоеваниями и консолидацией общества. На долю женщин приходились занятия сельским хозяйством, ткачеством, изготовление луков, стрел и прочего боевого снаряжения. Женщины были полезными членами общества, а потому не вызывали покровительственного или пренебрежительного отношения к себе... Важным фактором было также и влияние религии. В ведическую эпоху отшельничество еще не поощрялось. Девушки и холостяки не имели доступа к небесам: боги не принимали жертв от несемейных. Жертвоприношения считались обязательным условием обеспечения счастья и благосостояния как в земной, так и в загробной жизни, а обряд мог совершаться только совместно мужем и женой. Это обстоятельство, естественно, повышало статус женщины».

Как бы там ни было, но статус женщины снижался, и снижался неуклонно. С течением времени религиозные обряды становились все более замысловатыми, в особенности жертвоприношения, малейшая ошибка или неточность при их совершении грозила большими бедами — и женщины оказались отстраненными от важнейших из них. А это, в свою очередь, означало их отстранение от образования, которое утрачивало надобность: чего ради, не лучше ли пораньше выдать девицу замуж? Тем более, что первейший долг мужчины заключается в том, чтобы произвести на свет сына — это долг перед предками. Следовательно, девушку нужно выдать замуж, как только она получит биологическую возможность рожать.

Брачный возраст женщин заскользил вниз, девочки-жены могли радовать сердца мужей, но претендовать на роль равных партнеров в семье не могли никак. Браки устраивали родители, девочек воспитывали, готовя их к безоговорочному подчинению мужьям: появилась знаменитая формулировка: жена может вообще не посещать храм, ибо муж и есть ее бог. Брак превратился в нерасторжимый союз — нерасторжимый, разумеется, для жены, муж имел право бросить жену по тысяче причин, включая и ее недостаточную покорность.

Овдовев, муж не то что мог — он должен был жениться снова, «дабы не погас в его доме священный огонь», ну и чтобы росло арийское население Индии, очень долго остававшееся в меньшинстве.

Вдова же вторично замуж выйти не могла — ей предстояло провести жизнь в посте и молитве, ходить с обритой наголо головой, носить только белое и ни в коем случае ничем не украшать себя. А если вдовой оставалась совсем маленькая девочка, что не так уж редко происходило во времена войн и захватов, в которых погибали мужчины,— ей оставалось надеяться только на воздаяние в следующем своем рождении: благочестивая жизнь могла по закону кармы принести ей благополучие. Кстати, индусы верят, что муж умирает у той женщины, которая в прошлой жизни отбивала чужих мужей, а потому и относятся к вдовам соответственно. Действительно, разве овдовеешь без плохой кармы?

Правда, вдова имела теперь право наследовать часть мужнего имущества, но в объединенных семьях ее долей имущества, как правило, распоряжался глава семьи, в лучшем случае жертвуя его на религиозные цели.

Подчиненное положение женщины окончательно закрепили законы Ману — для всей Индии, уложив в единую систему многообразие укладов и обычаев великого множества народов, составляющих ее, от строго патриархальных на севере страны до сохранивших матриархат на юге. В законах Ману говорится, что верная жена должна постоянно чтить мужа своего, как бога, даже если нет у него ни добродетелей, ни просто хороших качеств, даже если он находит себе плотские радости на стороне.

Жена не смеет ни расстаться с мужем, ни даже укорять его, когда он «поддается порочным страстям, пьянствует или заболевает дурной болезнью».

Отныне женщины приравнены к людям из самых низких каст, к шудрам — им тоже запрещено касаться священных книг.

Однако в тех же законах Ману зафиксирована двойственная роль женщины — она принижена и порабощена только в качестве партнера. Становясь матерью, она занимает почетное место в семье и в обществе. Более того, она занимает высочайшее положение в божественной иерархии, отождествляясь с Шакти — космическим женским началом.

«Духовный учитель в десять раз выше обыкновенного учителя, отец во сто раз выше духовного учителя, но мать в тысячу раз выше отца, как воспитательница души ребенка».

И это тоже из законов Ману.

Но как может так высоко ставиться та, кому не дозволено соприкасаться со священными книгами, кому и в храм ходить необязательно? Как она воспитает своих детей?

Индия всегда была страной слуховой культуры, ее великое знание передавалось «сидением у ног учителя», и именно женщины были всегда и остаются по сей день хранительницами традиции. В Индии никогда не было детской литературы — ребенок рос, слушая в пересказе матери или бабушки истории из «Махабхараты» и «Рамаяны», истории из пуран, которые те услышали от своих матерей с бабушками или от бродячих сказителей, знающих наизусть тысячи и десятки тысяч двустиший из индийской классики.

Шакти в переводе означает «энергия» или мощь. По представлению индийцев, Шакти, женская энергия, женское начало в мироздании, первично и динамично, это оно пробуждает к действию вялое и пассивное мужское начало, оно может быть грозным и разрушительным, оно может быть благодатным и плодоносным, как природа. Шакти и есть Природа, воплощаясь в природные силы, она дает телесную оболочку мировой душе, совершенно таким же образом, как женщина в своем чреве облекает плотью душу младенца. В чреве женщины божественное впрямую сопрягается с земным, там совершается великий переход из небытия в бытие, там созидается материальная жизнь, поэтому без созидательной энергии женского начала бессильны даже боги.

Но гармония мироздания зиждится на единении двух разных, друг друга дополняющих начал — женского и мужского, вот почему для индуса существует два равноценных пути постижения Бога —путь аскетический и путь оргиастический, основанный на поклонении грозной и прекрасной Шакти в образе женщины из плоти и крови.

«Кама» — плотская любовь, наряду с «дхармой» — благочестием и «артхой» — достижением благосостояния входит в число добродетелей индуса; Маллинаге Ватсайяна, автор прославленной «Камасутры», начинает ее словами: «Поклон дхарме, артхе и каме, поклон и тем учителям, кто, изучив науку любви, завещал нам свое знание».

«Камасутра» предписывает женщине изучать знаменитые шестьдесят четыре искусства; женщины у Ватсайяны вообще достаточно свободны и независимы в поведении. Но только до замужества. Вся четвертая глава трактата посвящена не правам, а обязанностям замужней женщины. Так, она обязана заставить мужа взять еще одну жену, если у нее самой нет детей.

В средние века в среде богатых, родовитых индусов получил широкое распространение мусульманский обычай женского затворничества. Правда, надо сказать, в народ он так и не проник. Женщин высоких каст подвергали куда более жестким ограничениям, чем простолюдинок. Но детские браки и самосожжение вдов захватывали в средние века все слои общества.

Индия до самой земли склоняется перед женщиной-матерью. Каждый религиозный обряд напоминает женщине о том, какая мощь в ней скрыта, Индия свои реки нарекает женскими именами. Но женщину лишают имени — и как раз тогда, когда она становится матерью. И в семье, и за пределами семьи все будут звать ее именем ее ребенка: мать такого-то.

Космическая Шакти, грозная и милосердная, в обыденной жизни просто «абала» — слабая.

Анис Джанг и ее рассказы

Но это все о Женщине, об абстрактной, умозрительной героине статистики, или, что того не легче, о космической силе женского начала. А как живет и как несет двойное бремя величия и угнетенности самая обыкновенная женщина, наша с вами современница?

Самой обыкновенной женщине, нашей современнице — в какой бы индийской глухомани она ни жила — не уйти от натиска нового, от перемен, проникающих чуть ли не в самые основы Индии. «Чуть ли не» — но не совсем, ибо перемены не затрагивают миропонимание Индии, взгляд на мир как на материализацию Космического сознания, Единосущего, Брахмана.

Искорка этого сознания, бессмертная душа, живет в любой из форм жизни, путешествуя из одной формы, из одной телесной оболочки в другую, и только человеку дано, духовно очищая себя, достичь освобождения души, ее слияния с Абсолютом.

Это миропонимание живет не между обложками толстых многомудрых фолиантов, а в индийской повседневности, определяя собой помыслы и поступки сотен миллионов людей. И в эту стройную систему включено и положение женщины.

Танцовщица и писательница Чандра-лекха говорила мне:

— Мы такие, какие есть. Нас такими сделала наша культура, наша традиция, в них причины и слабости нашей, и силы.

Отказаться от традиционных стереотипов индийская женщина могла бы примерно с таким же успехом, как, скажем, объявить недействительным собственный генетический код.

Что из того, что конституция Индии предоставляет женщинам равные с мужчинами права? Что из того, что законодательно запрещены детские браки и уж, конечно, самосожжение вдов? Кстати, его запрещали еще англичане в колониальные времена, а оно, к полному ужасу просветителей и борцов за женское равноправие, возрождается сейчас, в конце двадцатого века, как одно из проявлений индусского фундаментализма. А его вызвал к жизни все тот же натиск времен.

Перемены неизбежны: рушатся устои традиционной объединенной семьи — переселяясь в город, трудно сохранить ее. Женщины выходят на рынок труда и все чаще в брачных объявлениях, которые печатают все индийские газеты, вместе с указанием кастовой принадлежности невесты, ее внешних данных и приданого указывается и ее желательная профессия.

И тут приходит в голову крамольный вопрос: а что реально могло бы стать альтернативой? Так называемое раскрепощение женщины, которое, по сути, чаще всего оборачивается предоставлением ей права вступать в конкурентную борьбу с мужчинами за место под солнцем и сражаться в одиночку со всем миром?

Анис Джанг относится к числу — все возрастающему, надо сказать,— индийских женщин, которые избрали для себя именно этот путь. Анис красива и уверена в себе, она журналистка и писательница. Она вырвалась из «четырехстенья», как говорят в ее родном Хайдерабаде, уехала.в Америку учиться, добилась чего хотела: независимости, профессионального признания и в Индии, и за ее пределами. У нее есть возможность строить свою жизнь на собственный лад. Она смешлива, остроумна, резковата в суждениях. Уж, конечно, никакая сила не загонит ее обратно под чадру, в заточение аристократического мусульманского дома, где ее готовили к традиционному будущему послушной жены и матери семейства.

Вот что говорит она сама.

— Идут годы, времена года сменяют друг друга. Я движусь с ними в поисках душевного покоя и возможностей выбора...

Мне говорят, я состоялась. Я не знаю что это значит. Я никогда не планировала делать карьеру, она сложилась сама. Поэтому я самостоятельно вырабатываю правила жизни — это мои правила, больше ничьи. Я мусульманка из Хайдерабада, само название которого вызывает в воображении хрупкие женские фигурки, томящиеся под покрывалами. Как же я могу быть «современной», работать, жить в одиночестве? Я живу одна, но не по своему выбору. Я втайне тоскую по дворикам, наполненным детским смехом, по каменным террасам, где я когда-то спала, ощущая вокруг дыхание других. Живя одна, я чувствую, как сужается круг моих забот, как обнаруживают свою ничтожность радости, не разделенные с другими. Даже свобода становится абстрактной и нереальной, когда ее не с кем разделить.

Это из ее книги. Анис Джанг написала книгу об индийских женщинах — разъезжала по всей стране с магнитофоном и разговаривала о жизни с мусульманками и индусками, с замужними и со вдовами, с крестьянками и горожанками, с богатыми и бедными, со счастливыми и с теми, кому не повезло. А вернее, с теми, кто умеет находить в жизни удовлетворение и красоту, и с другими, которым это не дано.

Анис Джанг назвала свою книгу «Сбрасывая с Индии покрывало» — и метафизические абстракции, и абстрактная статистика, и прочие покрывала спали с живых женских лиц; живые женские голоса звучат в этой книге, в рассказах о простых вещах, в силу своей простоты исполненных глубочайшего значения и смысла.

Дальше я передаю слово Анис Джанг — и ее собеседницам.

Любовь — это «сукун»

— То есть понимание и покой,— говорит Шугуфта, сидя в старом, облезлом кресле, в честь гостей церемонно накрытом вышивкой.

Неужели любовь мужа и жены может расцвести в такой тесноте и скученности, в комнатушке, зажатой между другими, в которых живут еще люди? Шугуфта негромко отвечает на мои расспросы, смотрит в сторону, водит пальчиком по вышитым красным цветам и ярко-зеленым листьям. Расшитая ткань вызывает воспоминание о молодых женщинах во дворике, укрытом от посторонних глаз, где они проводят бесконечные часы, учатся преображать ткань и время, быть терпеливыми, наблюдательными, щедрыми. Шугуфта, однако, не из тех, чьи шелковые стежки ложатся один к одному, образуя четко разграниченные по краскам узоры. У нее цветы должны получаться нежно-розовыми, а листва приглушенно-зеленой, потому что в мягких полутонах представляется мне и сама она, и тесное пространство, где Шугуфта живет с мужем и тремя детьми. В комнатках вокруг, которые будто вжимаются одна в другую, живет ее старенькая свекровь, четыре деверя с женами и орда детей, поразительно похожих друг на дружку, даже разговаривающих одинаковыми голосами. Одна большая семья — множество мужчин и женщин, поглощенных одной заботой — сохранением единства и прочности этой семьи. Не стены держат их вместе, а преданность семье. Стены понемногу разрушаются, но, осыпающиеся и обесцвеченные, они по-прежнему льнут к склону некогда неприступного холма.

В этих крепостных стенах живут потомки старинных обитателей Андеркота — гордые, бедные и несгибаемые, сверху вниз недоверчиво погладывающие на людей долины, где процветает сомнительная, на их взгляд, цивилизация.

— Когда я вышла замуж и приехала сюда, мне было очень одиноко,— рассказывает Шугуфта.

Андеркотские женщины жили на отшибе, но зато очень рвались научиться читать и писать. Шугуфта сбросила покрывало и вышла из дому, стала учить женщин из бедных кварталов считать, изготовлять разные поделки и умно растить детей.

— Мне было бы трудно работать, если бы не поддержка семьи, — говорит Шугуфта, а за ее головой небо над крутыми уступами холма окрашивается в розовый цвет.

— Хотя моя свекровь сама никогда не выходила за пределы дома, она стала самым лучшим моим другом и советчицей. Мне физически было тяжело со всем справляться, заниматься и собственными детьми, и соседских учить. Хорошо жить в большой семье — всегда найдется на кого детей оставить. Конечно, приходится приспосабливаться: когда живешь среди людей, нужно все время в одном уступить, в другом — на своем настоять. Одни от этого изнемогают, другие становятся крепче. Мне иногда хочется жить собственным домом, иметь свои вещи и давать их детям. Я Бога молю, чтобы никогда мне не пришлось зависеть от других, чтобы сохранить свое достоинство и сберечь понимание между мужем и мной. Потому что любовь — это «сукун» и это важнее физической близости.

В первый раз она увидела мужа в серебряное зеркальце, после того как мулла прочитал короткую суру из Корана и объявил их мужем и женой. А когда она переступила порог мужниного дома, пройдя под высоко поднятой святой книгой, муж омыл ей ноги молоком и обрызгал им на счастье двор, соблюдая мусульманскую традицию, восходящую ко временам самого Пророка, который велел зятю своему Али омыть молоком ноги его дочери в знак преклонения перед женщиной. Не только на двоих дается благословение в браке — они вносят его в большую, объединенную семью.

«Введи жену в дом твой и оберегай ее»,— сказал Пророк. В Коране секс сравнивается с пахотой для крестьянина — это очень серьезное дело. Землепашец оставляет семя в земле, чтобы оно взошло и дало урожай, землепашец сам выбирает время и способ пахоты. Он не станет сеять не вовремя и не станет обращаться с землей так, чтобы изнурить и истощить ее. С такой же заботой и тщанием должен мужчина относиться к женщине и к жене. «Отнесись к ней с добром, расстанься с ней с нежностью»,— сказал Пророк. Этого требует ислам, где женщина пользуется естественным уважением. Шугуфта воспитана в этой традиции, она с уважением воспринимает свою роль в семье, считая себя ее неотъемлемой частью. Она сбросила покрывало, но не отказалась ни от своего уединения, ни от достоинства. Она окутана ими в доме и за его пределам. И собираясь проводить меня поздно вечером, Шугуфта берет с собой сына не в качестве физической, но в качестве эмоциональной опоры. Женщина выглядит достойней, когда рядом сын. Не только в Андеркоте...

Стиралыцик и его жена

— Когда мужчина и женщина поженятся, они больше не отдельные люди. Они соединены и друг друга дополняют, вот как эти две руки,— говорит стиралыцик белья, соединяя перед грудью темные, изработанные ладони. Древнее приветствие «намаскар» придает словам конкретность.— Без соединения рук нет приветствия, без совместности нет единства. Человеку нужны две руки, обе одинаково важны для него. Мужчина и женщина, как колеса в двуколке, совершают одно движение.

Стиральщик неграмотен. Он никогда не читал священные шастры, их смысл дошел до него через века в изустной передаче и на этом зиждится вся его жизнь, как жизнь всякого индуса. Жизнь этого человека прошла в стирке чужого белья, к своему делу он относится с прирожденным стоицизмом. Двадцать лет прожил в хибаре, и на его глазах пустырь на окраине Дели превратился в фешенебельный квартал. Он видел, как возводились большие дома, как вырастали деревья, как малыши становились взрослыми мужчинами и женщинами. Он видел, как седеет и теряет зрение его жена.

Стирать белье и ухаживать за женой — его дхарма, жизненное назначение, долг, соответствующий его природе. В этом суть его веры. Но примиренность с жизнью — это не апатия, это невозможность отделить себя от борений и лишений, которые есть часть бытия, которые закончатся с окончанием этой жизни и с его рождением в другой телесной оболочке. Зато есть надежда, что в новой телесной оболочке ему больше не придется стирать чужое белье. Индусы верят, что не только каждый человек, но и все сущее, живое и неживое, наделено способностью к возрождению после каждой смерти. Дхарма ветра — дуть, дождя —проливаться с небес, дхарма камня быть твердым, а цветка — нежным. Точно так же дхарма горшечника предписывает ему изготовлять горшки, а дхарма деревенского лавочника — развернуть торговлю под пипаловым деревом и сидеть под ним целыми днями, независимо от того, есть покупатели или нет. А как иначе — разве он не деревенский лавочник? Как же он может пойти наперекор своей дхарме? Дхарма стиралыцика не отторгает его от других сторон жизни. Рано утром он отправляется в парк за цветами, которые потом разносит по домам, где они необходимы для утренней молитвы. После этого ведет слепую жену на пустырь — облегчиться. Он купает жену, готовит ей завтрак и, усадив на солнышке, уходит на работу.

— Не люблю оставлять ее одну в темноте,— бурчит он. — Пока светло — и птицы поют, и дети кричат, и как люди ходят слышно. А в темноте она слышит тишину.

Так день за днем прошли двадцать долгих лет. Он никогда не зовет жену по имени. Она — Жена, женщина, которую он взял в дом, когда ей исполнилось двенадцать, когда ее черные глаза искрились, а смуглые руки были сильными. Она гладила выстиранное им белье, она родила ему сына и дочь. Сын пашет землю в деревне, а дочь, как дочерям и полагается, вышла замуж и тоже живет в деревне — в другой. Стиральщик живет с ослепшей женой все в той же хибаре, днем чечевица с лепешкой, зимой ночью холодно, а летом нестерпимо душно.

— Разве любовь бывает от того, что в доме не протекает крыша или что есть масло намазать на хлеб? Любовь, как семя, в котором жизнь,— идет дождь или нет дождей, светит солнышко или не светит, есть крыша над головой или нет ее! — говорит старик, смущаясь оттого, что приходится словами выражать то, что он всегда знал, но никогда не объяснял.

Самоотдача

Как яркая хна

я окрашу твои ладони,

зазвеню бубенцами

на щиколотках ног твоих,

а если порвется цепочка

и не слышно станет звоночков,

я пылью рассыплюсь на твоем

пути...

— Так поется в песне жителей пустыни, а поет ее бродячий музыкант. Любовь в самоотдаче. И снова я слышу эту же песню — теперь ее поет женщина, чье лицо скрыто под покрывалом. Это жена Рам Карана. В ночь полнолуния отец Рам Карана повязал сыну голову красным тюрбаном, усадил его на лошадь под разукрашенной сбруей и повел лошадь во главе веселого шествия. Позднее Раму Карану сказали, что то была его собственная свадьба. Он был робким четырнадцатилетним подростком и очень стеснялся своей юной жены, лица которой никогда не видел. В шестнадцать он почувствовал себя мужчиной. В безлунную ночь он прокрался в комнату жены и овладел ею. А она продолжала прятать от него лицо — как делает и по сей день. Ее ладони так ярко накрашены, даже не верится, что это обыкновенная хна.

— Это чудо его любви,— тихонько говорит она, прячась под покрывалом: здесь считается, что от любви хна делается ярче.

Они женаты уже пятнадцать лет. Сегодня, когда муж выступает с куклами, она в старинных песнях рассказывает, что куклы переживают. Их голоса сливаются в один.

С грузом на спине

В жизни всякой женщины — и что важно, в жизни целой общины— брак есть зрелость. Брак знаменует собой расцвет. Но женщина, чье имя означает Просящая,— оказалась замужем, прежде чем научилась видеть сны. Ей был всего годик. К мужу в дом ее отослали в десять лет, потому что считается, что в этом возрасте девочка уже может нести на голове два кувшина воды. Для жителей пустыни это признак зрелости. Просящая с детства была приучена носить воду, собирать топливо, раскатывать лепешки, ухаживать за козой или коровой. Она всегда знала, что придет время и ее выдадут замуж. Но в ее замужестве нет любви.

— Я вступила в жизнь с грузом на спине,— говорит она ровным и тусклым голосом — За три года родила троих. Все мной довольны. Хожу бить щебенку на дороге, а дети плачут.

Всю жизнь страх

Рассказывает Манги из деревни Тилонья в Раджастхане:

— Я всю жизнь боялась, выросла С такой привычкой — всех бояться. Мужа, деревенского старосту, богов, соседей — ну всех. Сейчас больше не боюсь. Почему перестала бояться? В женскую силу поверила. Я сама из неприкасаемых, из очень бедной семьи. Отец на чужом поле работал, мать ему помогала и еще по домам ходила — зерно вручную молоть. Получила зерна шестьдесят кило в год и одно сари. Когда я немного подросла, меня отдали работать у старосты в доме. Там я убирала в конюшне, хворост собирала и подметала во дворе, потому что в дом неприкасаемым заходить не положено — от нас скверна. Вечером мы с мамой садились под верандой и ждали, когда хозяйка выйдет и даст пару лепешек — за работу платили едой. Мои родители и сейчас не умеют деньги считать — они же никогда в руках их не держали. В двенадцать лет меня выдали замуж, я родила, мальчика родила, но он скоро умер. А потом и его отец тоже умер. Я была еще совсем молоденькая, и меня вторично выдали замуж (у неприкасаемых это можно, все равно — скверна). Только в этот раз за старика! От него я родила дочку, но второй муж тоже скоро умер. Что мне было делать, дважды вдове? Вернулась под родительский кров, опять у старосты конюшню чистила, огороды полола, на дорожное строительство тоже нанималась.

И тут вдруг приехал в деревню большой белый фургон, а в нем доктора. Когда они меня позвали поработать у них, я от страха только лицо покрывалом закрыла. До того было страшно, что я целую неделю ни есть не могла, ни спать. Доктора пришли и забрали меня к себе. В больницу. Я и другие женщины, мы как каменные сидели на полу, пока все тело не заболело — я же не привыкла на одном месте долго сидеть. А доктора все объясняли про детей и картинки показывали: вот здоровые дети, вот больные. Я понемногу стала разбираться и подумала про своего сына, который умер. Если б доктора раньше к нам приехали, может, не умер бы он, жил бы. А тут как раз отец заболел, и сколько деревенский бхагат ни давал заклинаний,— ничего не помогало. Тогда я расхрабрилась и повела отца в больницу. Доктор дал лекарство, и уже через час отец попросил есть, съел четыре лепешки, миску похлебки, потом десять часов проспал. А наутро восемь миль до нашей деревни отшагал как ни в чем не бывало. И я поверила в докторов. Главное, что я не рассказы чьи-то слышала, а все на моих глазах произошло. Значит, думаю, у докторов ключик к моему разуму, которого даже у богов не нашлось. Разум мой так и заблестел, как кувшин, когда его хорошенько отчистишь от ржавчины. Я почувствовала покой. Больше не боюсь.

Женщина отыскивает себе имя

Эту историю рассказывает мне моя подруга из Мадурай. История относится совсем к другим временам, но она рассказывает, я слушаю, и сердца наши начинают биться в унисон. Мы совершаем путешествие во времени, как бы двигаясь к основам нашего бытия, и наши души согревает неясное ощущение цельности бытия, будто и полузабытое или неведомое, но почему-то все же касающееся нас.

Это история о женщине. О жене. У нее нет имени, зато всякому известно имя ее мужа — Тируваллувар, великий тамильский поэт. А она — женщина, во все времена года закутанная в тяжелые шелка, бесшумно скользящая по полированным пространствам, которые замыкают ее существование, которые составляют ее дом. Ее движения определяют ритм дома, сопрягают его со временем.

Солнце тоже следует ритму ее жизни, переходя со двора на кухню, где она готовит еду и подает ее мужу: золотую чечевицу с тыквой или с картофелиной, выросшей на ее огороде, горку дымящегося белоснежного риса, тщательно уложенного на крупном зеленом банановом листе. И накрывая к обеду, она непременно ставит рядом с листом чашу с чистой водой и кладет иголку. Трижды в день подает она еду, приготовленную с такой любовью, с таким тщанием и заботой, какие подобают лишь приготовлению обрядовой пищи для богов.

Так проходит пятьдесят лет. В полночный час готовится Тируваллувар встретить свою смерть. Жестом подозвав жену, он долго всматривается в ее черты. И говорит поэт, что она никогда ни о чем не просила его — ни единой просьбы за долгие годы в семейной жизни. Не желает ли она, чтобы он что-то сделал для нее сейчас, прежде чем душа его покинет плотскую оболочку?

Опустив глаза в безупречно отполированный пол, жена спрашивает, не мог бы муж ответить ей на вопрос: зачем нужны были чаша с водой и иголка рядом с его прибором?

— Если бы, подавая рис, ты просыпала его, я подобрал бы иголкой каждую рисинку, ополоснул бы ее в чаше с водой и съел. Но ни единая рисинка никогда не упала с бананового листа, поэтому так и остались неиспользованными чаша с водой и иголка, А ты, жена, ни единого раза не спросила, зачем они нужны.

Так ответил поэт.

Иголка и чаша рядом с листом сделались частью обряда. Желания мужа, уважение к нему, которое не допускает и тени сомнения, стали жизненным долгом жены. А исполнение этого долга — смыслом ее жизни.

У нас с подругой горят глаза, и мы начинаем рассуждать о том, что, может быть, именно самоотречение дает женщине ощущение защищенности, пребывания в цитадели, стены которой сохраняют ее внутреннюю силу?

А что же современная индийская женщина — она способна реализовать себя через великую женскую миссию?

Открывает ли многообразие современной жизни перед женщиной больше возможностей реализовать себя?

Несколько лет назад я задала группе бомбейских студенток вопрос о том, кого бы они назвали своим идеалом. Девушки удивились и захихикали. Ответа не было — не в те времена они живут, когда появляются идеалы. Но я продолжала настаивать, и одна из студенток смущенно сказала: моя мама. Неожиданно ее поддержали и другие: мама! Мама!

Сегодня, когда я задаю этот вопрос себе, моя мать представляется мне идеалом того, чем должна быть индийская женщина — существо, живущее невидимкой и думающее не о себе.

— А почему на твоем лице нет выражения покоя, которое всегда было у твоей мамы? — спросил раз меня приятель.

Я ответила: моя мама жила без имени. Она была дочерью, женой, матерью, тетушкой, бабушкой, но почти никогда просто собой. Она прожила долгую жизнь, но никогда не оставалась в одиночестве. Она никогда не делала покупки для себя и никогда не встречалась с людьми как просто человек, личность. Ее ощущения никогда не включали в себя чужой мир.

А я живу в мире и во времени, которые идут вразрез с моими инстинктами. У меня нет в жизни роли, освященной богами. Могут ли роли, которые я играю, сосуществовать с ролью моей матери, — а ведь и ее роль, хоть и смутно, но все же продолжает жить во мне? Откуда взяться выражению покоя на моем лице? Оно скорее будет отражать чувства восторга, страха, поражения, ярости, торжества — того, что заполняет пространство моей жизни. В чем мое назначение? Я кто — домашняя богиня или женщина с именем.

Как-то маленький мальчик сел играть с отцом в шахматы. Отец расставил на доске фигуры, а сын спросил: почему обязательно в таком порядке? А если поменять местами пешки с другими фигурами? Можно, согласился отец, но тогда эта игра уже не будет шахматами.

Я обращаю взгляд на матерей моего времени. Они уже не силуэты, бесшумно скользящие в полутьме, и не домашние богини, окруженные приличествующим небожительницам поклонением.

— Ну как я могу выглядеть мадонной с младенцем? — вопрошает молодая мамаша, одетая в такие же обтрепанные джинсики, как ее старшие дети — Вот моя мать была только матерью, а я должна быть моим детям и подружкой, и наставницей, и критиком. Моя мать заботилась о том, чтобы я была здорова и не испытывала ни в чем нужду. А я должна ходить на родительские собрания в школу, возить детей на уроки плавания, помнить об их прививках, поднимать их настроение, когда у них не ладятся дела, одергивать их, когда их заносит. Я должна улаживать споры по поводу длины волос, расцветки рубашек и степени изорванности джинсов.

У моей матери была в жизни роль, и она ее отлично исполняла. Она отреклась от себя ради своих детей, и ей за это причитается нимб вокруг головы. Мне же, и я это знаю, нимб причитается вокруг сердца — я и матерью стала, и от себя не отреклась, потому что моим детям нужна мать как личность. В наше время недостаточно родить, надо еще сделать ребенка человеком. Я не могу оставаться в четырех стенах моей квартиры. Я должна утвердиться во внешнем мире.

Но как бы я хотела сберечь при этом чистоту, цельность и силу духа моей матери!

Мариам Салганик

Священные змеи Индии

Пожалуй, нигде змеи не чувствуют себя так привольно, как в Индии. Зато здесь вы не застрахованы от встречи с ними не только в мрачных джунглях или у реки, но и на асфальте автомагистрали и даже в уютном номере многозвездочного отеля.

Особенно часто змеи наведываются в дома в период муссонных дождей, когда вода заливает их норы. Обнаружив змею под своей кровлей, индиец никогда не поднимает на нее палку, а попробует уговорить с миром покинуть жилище. Если же гостья не пожелает внять уговорам, он скорее всего прибегнет к помощи бродячих заклинателей змей. И право же, такие действия хозяина дома навряд ли вызовут удивление у соседей, потому что змеи почитаются в Индии как священные животные.

Культ змеи насчитывает в Южной Азии более пяти тысяч лет. Его корни уходят в глубокие пласты доарийской культуры. Так, в сказаниях Кашмира есть упоминания о том, что рептилии властвовали над долиной, когда она еще представляла собой бескрайнее болото. Позднее буддийская мифология стала приписывать змее спасение Будды. Однажды на берегу реки Наиранджаны под старой смоковницей демон Мара, чтобы помешать Будде достичь просветления, нагнал страшную бурю. Но тут появилась огромная кобра. Она семь раз обвилась вокруг тела Будды и защитила его от дождя и пронизывающего ветра.

Согласно древним космогоническим представлениям индусов, Вселенная покоится на головах змея Шеша, а на ложе из его колец отдыхает Вишну. В конце каждого космического дня, равного 2160 миллионам земных лет, огнедышащие пасти Шеша уничтожают миры, а творец Брахма воссоздает их заново. Другого могущественного змея, Васуки, бог Шива постоянно носит на себе как священный шнур. Его пояс и браслеты сплетены из кобр с устрашающе раздутыми капюшонами.

Шеша и Васуки — признанные цари нагов, полубожественных существ со змеиным туловищем и одной или несколькими человеческими головами. По преданиям, обитают они в подземном царстве, столица которого, Бхогавати, обнесена стеной из драгоценных камней и слывет самым богатым городом в четырнадцати мирах.

Наги владеют магией и колдовством, обладают способностью оживлять мертвых и изменять свой облик. Их женщины отличаются редкой красотой и зачастую выходят замуж за земных правителей и мудрецов. От нагов ведут начало многие династии махарадж, и среди них — цари Паллавы, правители Кашмира, Манипура и других княжеств. Воины, геройски павшие на поле брани, тоже оказываются на попечении нагинь.

Считается, что царица нагов Манаса защищает от змеиных укусов. В ее честь в Бенгалии устраиваются пышные празднества. В прошлом во время таких торжеств приносились человеческие жертвы.

И вот как-то раз наг Калия не на шутку прогневал богов. Его яд оказался настолько сильным, что отравил воду большого озера и погубил многих живых существ. Даже птицы, пролетавшие над озером, падали замертво. Кроме того, коварный змей похищал у местных пастухов коров и пожирал их. Тогда на помощь людям пришел Кришна. Он взобрался на дерево кадамба и прыгнул в воду. Калия тотчас бросился на него и обвил своими могучими кольцами. Но Кришна сумел освободиться от объятий змея и, превратившись в великана, прогнал злого нага к океану.

Сказочным нагам и настоящим представителям змеиного племени возводят величественные храмы. Их высеченные на камнях изображения встречаются возле многих деревень.

А еще о змеях сложены бесчисленные легенды и сказания, с ними связывают самые неожиданные приметы. Считается, что змея олицетворяет вечное движение, является воплощением души предка и хранительницей домашнего очага. Вот почему знак змеи индусы любят наносить по обе стороны входной двери. С той же охранительной целью крестьяне Кералы держат во дворах священных кобр. Если семья переезжает на новое место, то непременно забирает с собой всех питомцев, и те, чувствуя своих хозяев, никогда их не кусают.

Намеренное или случайное убийство змеи считается тягчайшим грехом. На юге страны над убитой змеей брахман произносит траурные мантры. Ее тело накрывают шелковой тканью, расшитой ритуальным узором, кладут на погребальный костер из поленьев сандалового дерева и сжигают.

Неспособность женщины родить объясняют, к примеру, обидой, которую женщина будто бы нанесла рептилии в этой или прошлой жизни. Чтобы заслужить у змеи прощение, тамильские женщины молятся ее каменному изображению. В местечке Раджахманди, около Мадраса, был некогда полуразрушенный термитник, где жила одна старая кобра. Иногда змея выползала из логова погреться на солнышке или отведать принесенные ей яйца, кусочки мяса и рисовые шарики. К одинокому холмику толпами приходили страждущие женщины. Долгие часы просиживали они возле термитника в надежде лицезреть священное животное. Если им это удавалось, они возвращались домой счастливые, уверенные, что их мольбы были наконец услышаны и боги даруют им ребенка. Вместе со взрослыми женщинами к заветному термитнику иной раз шли и совсем маленькие девочки, они уже заблаговременно просили богов подарить им счастливое материнство.

Доброй приметой считается и находка выползка, старой шкуры, которую змея сбрасывает во время линьки. Обладатель заветной шкурки непременно кладет ее кусочек в свой кошелек, полагая, что она принесет ему богатство. Поэтому индийцы обращают пристальное внимание и на капюшон кобры: ведь по приметам, змея хранит в нем драгоценные камни.

Бытует поверье, будто змеи влюбляются в красивых девушек и тайно совокупляются с ними. После чего змея ревностно следит за возлюбленной везде и всюду — даже во время купания и приема пищи. От столь навязчивого преследования страдает не только девушка, но и змея; мало-помалу они обе чахнут и вскоре умирают.

В Атхарваведе змеи упоминаются среди животных, умеющих врачевать с помощью лечебных трав. Знают змеи противоядие и от своих укусов, но секрет его тщательно оберегают и открывают только аскетам.

Ежегодно в пятый день месяца шравана (конец июля) по всей стране торжественно отмечается праздник змей — нагапанчами. В этот день никто, понятно, не работает. Главных виновниц торжества приносят из леса и выпускают прямо на улицу и во дворы. Их восторженно приветствуют, осыпают цветочной пыльцой и благодарят за спасенный от грызунов урожай. Люди молятся восьми главным нагам, совершают жертвоприношения, угощают живых змей молоком, топленым маслом, медом, куркумом и поджаренным рисом. К змеиным норам ставят цветы олеандра, жасмина и красного лотоса. Отправлением обрядов руководят брахманы.

С этим праздником связана одна старинная легенда. В ней рассказывается о брахмане, который в день нагапанчами пренебрег обычаем и отправился утром на поле. Прокладывая борозду, он нечаянно раздавил детенышей кобры. Увидев, что ее детеныши мертвы, змея-мать решила отомстить брахману. По следу крови, тянувшемуся за плугом, она отыскала жилище убийцы. Хозяин дома и его семья безмятежно спали. Кобра убила друг за другом всех, кто был в доме, а потом вдруг вспомнила, что одна из дочерей брахмана недавно вышла замуж. Кобра поползла в соседнюю деревню. Там она увидела, что молодая женщина выполнила все приготовления к нагапанчами и выставила для змей молоко, сладости и цветы. Змея была тронута ее вниманием и сменила гнев на милость. Улучив мгновение, женщина упросила кобру воскресить отца и остальных родственников. То была не просто змея, а нагиня, и она выполнила просьбу благонравной женщины.

Праздник змей продолжается до глубокой ночи. А в самый его разгар заклинатели и даже простые зрители, те, что похрабрее, берут пресмыкающихся в руки и набрасывают их себе на шеи. Как ни удивительно, змеи в такой день совершенно не кусаются. По крайней мере, ни о чем подобном слышать пока еще не приходилось.

Между тем смертность от змеиного яда в Индии самая высокая в мире. Согласно официальной статистике ежегодно в стране от укусов змей страдает более четверти миллиона человек, из них 75 тысяч погибает, что в 30 раз превышает число жертв от нападений тигров, леопардов, пантер и других хищников, вместе взятых. Печальный рекорд по числу смертных случаев в результате укусов змей принадлежит штатам Западная Бенгалия, Гуджарат, Махараштра и Тамилнад.

Самая опасная из змей — конечно, кобра. Ее яд начинает действовать через несколько минут после укуса — человека вдруг одолевает сон. Потом расстраивается речь, мутится сознание, происходит паралич дыхательных мышц — и наступает смерть.

Кобра широко распространена в Индии. Это крупная бурая змея до двух метров в длину. В отличие от обычной кобры королевская кобра достигает пяти-шести метров и встречается в основном в Ассаме. Ее тело отливает серебром. На капюшоне имеется рисунок, по форме напоминающий очки. Индусы трактуют его как усеченную свастику — древний символ солнца, огня и вечного движения.

Очень часто к смертельному исходу приводят и укусы крайта, коралловой змеи, а также и небольшой зеленой гадюки, обитающей в северо-восточных штатах. Против яда каждой из упомянутых змей разработана соответствующая вакцина, но она, к сожалению, не всегда применяется своевременно. К тому же из двухсот шестнадцати видов змей, встречающихся в Индии, ядовитыми являются пятьдесят два, а столько вакцины не унесет с собой даже самый предусмотрительный индиец. Поэтому остается уповать на милость богов, собственную осмотрительность да соблюдать предписания дхармы, ведь змеи чаще всего кусают тех, кто нарушил традицию.

Валерий Кашин, научный сотрудник Института востоковедения РАН

Охотники за головами

Если дать Индии краткую и емкую характеристику, можно сказать, что эта страна представляет собой «единство в разнообразии». Что, в общем-то, вполне справедливо: ведь в Индии насчитывается более четырех тысяч общностей или «общин», и все они отличаются по этническим, языковым, кастовым, культурным и религиозным признакам.

Жители гор, или люди-тигры

Един в своем разнообразии и штат Нагаленд, расположенный на северо-востоке страны, на границе с Бирмой, гор покрыты труднопроходимыми тропическими джунглями. В сезон дождей сообщение между населенными пунктами становится практически невозможным: протяженность дорог с твердым покрытием, которым не страшна непогода, не превышает  полторы  тысячи километров. Эти дороги соединяют столицу штата Кохиму с центрами семи районов. Остальное — грунтовки или, чаще всего, горные тропы.

Коренные жители штата называют себя нага. Происхождение этого слова так и осталось загадкой. Толкуя его значение, одни исследователи ссылаются на то, что в древнем санскрите «нага» означало «змея» или «демон с головой человека и хвостом змеи». Другие цитируют небезызвестную «Географию» Клавдия Птолемея, где среди прочего встречается упоминание о неких «нанга лога» — обнаженных людях, которые жили как раз на территории нынешнего Нагаленда. Третьи полагают, что под словом «нага» подразумевается просто «житель гор». Наконец, есть предположение, что существующие в местных диалектах слова «нок» или «нока» переводятся как «юноша» или «воин».

Вполне возможно, что первоначальный смысл слова кроется в истории происхождения народа нага. Однако научные споры по этому поводу продолжаются и по сей день...

Однажды в Нагаленде оказались двое любознательных немцев. Их как раз интересовала история происхождения народа нага. Но, как ни старались путешественники, опрашивая местных жителей, ничего толком им узнать не удалось. Правда, в конце концов немцам повезло: экскурсовод музея в Кохиме рассказала им легенду о том, что нага якобы приплыли на больших лодках в Бенгальский залив с островов Борнео и Суматра. Пристав к берегу, они двинулись в глубь страны и добрались до северо-восточных нагорий; места им понравились, и они решили там поселиться. Память о своей прародине нага сохраняют в виде непременного атрибута украшений как женщин, так и мужчин — ожерелий из обточенных морских раковин. Подтверждают легенду и встречающиеся в некоторых деревнях огромные ритуальные барабаны, по раскраске и форме напоминающие полинезийские лодки. Звук из них извлекается битами в виде весел.

Однако великого открытия немцы не сделали. Еще в 1946 году известный английский этнограф Джон Хаттонн отмечал, что в нынешнем облике многих нага отчетливо прослеживаются признаки негроидной расы — папуасов и меланезийцев, а у некоторых — ярко выраженные монголоидные черты.

Что же касается языков нага, лингвисты относят их к тибето-бирманской семье. А это означает, что они могли прийти с севера Бирмы или из приграничных районов Китая.

Впрочем, если судить по древним преданиям самих нага, их прародиной могла быть не только Океания или Северная Бирма. Кроме того, в священной «Рамаяне» и других индийских мифах подтверждается, что в незапамятные времена в предгорьях Гималаев, к северу от реки Ганг, процветало могучее царство нага. И даже сам герой Рама был в союзе с царями нага. Существуют легенды и о том, будто бог Кришна происходит из нага центральной Индии, которых еще называли киратами, то есть «людьми-тиграми».

По одной из легенд, в давние времена человек, тигр и дух были единоутробными братьями. Однако после смерти матери они поссорились, начали враждовать и в конце концов лишились былого могущества; царство wara распалось, а сами нага были оттеснены ариями в горы на северо-востоке. Так что смерть от нападения тигра до сих пор считается недостойной для, воинов-нага.

В шестидесятых-семидесятых годах в окрестностях Матхуры, что в 130 километрах к юго-востоку от Дели, где проходили археологические раскопки, были обнаружены материальные следы культуры Царства нага — священный храм, возведенный в II веке до нашей эры. По оценкам археологов, архитектура храма и искусно выполненные украшения свидетельствуют о высоком уровне культуры древних нага.

Итак, как мы теперь знаем, у нага могли быть сразу три прародины, что, вероятно, и объясняет многоликость современного Нагаленда: в настоящее время здесь проживают 16 разных племен — ангами, ао, сема, ренгма, коньяки, зелианги, лотха и другие.

Племена различаются не только по названиям, но и по физическому облику. Так, населяющие район Кохимы ангами высоки ростом и по типу лица близки к европейцам. А зелианги низкорослы, им, как и коньякам, присущи монголоидные черты.

Различия подчеркиваются и традиционной формой платья, причесок, украшений, оружия. В последнее время молодые нага предпочитают европейскую одежду — джинсы, куртки, костюмы, но и в этом случае непременным атрибутом остается красное домотканое покрывало с рисунком, указывающим на принадлежность к тому или иному племени. Очевидцы рассказывают, как по утрам в Кохиме группы молодых нага идут в школу, одетые в школьную форму, но с неизменным покрывалом на плечах. То же самое можно увидеть и в растущих, как грибы после дождя, дискобарах и видеосалонах.

Упорное подчеркивание принадлежности к тому или иному племени есть не только дань традиции, но и отражение вполне реальной неприязни и даже вражды между племенами, идущей из глубины веков. Эта вражда во многом определяет облик 860 деревень Нагаленда. Деревня обычно располагается на труднодоступной вершине горы. Она окружена частоколом с единственным выходом — воротами с традиционным узором. Воротам придается ритуальное значение как символу выхода в большой мир и защиты от угроз этого мира. Обветшавшие ворота не сжигают, а бережно хранят на почетном месте. Деревня нага — это община, у которой есть своя земля, пастбища, рыбные затоны, охотничьи угодья.

В отдаленных районах, позже других вступивших в общение с жителями равнин, деревни нага были связаны своеобразным разделением труда. Каждая деревня производила строго определенный ремесленный продукт. В одной изготовляли бамбуковую или глиняную посуду, в другой ткали материи, в третьей делали украшения или оружие, в четвертой процветало кузнечное ремесло.

ПО мере распространения товарно-денежных отношений это социально-экономическое регулирование утрачивает значение. В современном обществе нага отношения между племенами и кланами переходят в культурно-языковую и политическую сферы. Каждое племя нага говорит на своем (одном или нескольких) диалекте, причем диалекты отличаются друг от друга настолько, что жители той или иной деревни зачастую не понимают своих соседей. Бывает и так, что в одной большой семье используются разные языки — «мужской» и «женский».

Общение между племенами осуществляется с помощью довольно своеобразного нага-ассамского языка — поскольку нага традиционно были связаны с ассамцами,— во всех отношениях далекого от совершенства. Законодательное собрание Нагаленда предпочло объявить официальным языком штата английский. Нет у нага и общего письменного языка, так что преподавание в школах (государственных и миссионерских) тоже ведется на английском.

Как бы то ни было, в разговорном общении сохраняется традиция. В свое время английские колониальные чиновники, попавшие в страну нага из Ассама, очень удивились, обнаружив, что местные жители говорят на совершенно разных языках. Для общения с нага они даже создали особую касту добхаши (буквально — «двуязыких»), или толмачей, переводивших местное наречие на ассамский, хинди, английский языки. Добхаши — это не просто переводчики. Для населения многих деревень они и сейчас остаются единственным связующим звеном с большим миром — местными и столичными властями, политиками, полицией. Добхаши отводится роль агентов политической и административной власти, и в этой роли они успешно соперничают с деревенскими старостами. Именно на них власти возлагают обязанность улаживать споры между жителями разных деревень с учетом местных обычаев и традиций. Они же доводят до сведения жителей деревни решения властей. В последние годы добхаши играют заметную роль и в складывающейся политической культуре нага.

Вся сила - в голове врага

За последние полтораста лет традиционное, с патриархальным укладом, общество нага заметно изменилось и в настоящее время находится как бы на перепутье.

Еще недавно нага были известны как дикое обособленное племя охотников за головами. Практика высушивания голов поверженных врагов действительно была распространена среди некоторых племен, например, коньяков. Любому современному человеку столь жестокий обычай покажется первобытным, дикарским. Однако, как бы то ни было, он отражает мировоззрение нага, которые испокон веков верят в то, что жизнь человеку обеспечивает сила, заключенная в голове. Поэтому голову необходимо оберегать, соблюдая некоторые табу и отправляя определенные культовые ритуалы. А добытая в бою. голова врага удесятеряет жизненную силу не только победителя, но и всех его соплеменников.

Связь головы с духовной субстанцией прослеживается в погребальном обряде нага. В отличие от индусов, которые обычно кремируют покойников, нага предают мертвых земле и на могилах устанавливают деревянных идолов, насадив на их плечи черепа умерших. А потом, в определенные дни, родственники покойного делают идолу подношения и оставляют на могиле продукты, потому как в него, считают нага, переселяется жизнь усопшего. Если нага умирает далеко от дома, родичи, перед тем как похоронить его в чужой земле, обязательно отрезают прядь волос с головы покойника, привозят в родную деревню и прикрепляют к изображению умершего, потому что жизненная сила мертвого должна храниться в его доме.

Со временем, по мере того как нага вступали в общение с внешним миром, в чем им усердно помогали миссионеры-христиане, обычай охоты за головами постепенно забылся — последний случай был отмечен в 1958 году. Теперь «голова врага» один из мотивов ремесленных поделок. И символы престижа у нага уже совсем не те, что прежде. Если раньше охотник гордился трофеем в виде привязанной к поясу головы врага, сейчас предметом гордости любого нага стал джип, самое надежное средство передвижения по крутым дорогам Нагаленда. Поэтому чиновничья служба у нага в особом почете: ведь чиновникам по должности положен казенный джип. Как-то раз управляющий банком в Кохиме решил взять на службу клерков из местных жителей. Но, к изумлению банкира, кандидатов на эту хорошо оплачиваемую должность интересовало только одно: будет ли им предоставлен джип. Узнав, что банковским служащим машина не положена, все претенденты от предложенной работы отказались.

В наши дни нага остались такими же храбрыми, гордыми и независимыми, как их далекие предки. Вероятно, эти качества сохранились потому, что нага никогда не находились под воздействием иерархической кастовой системы и не были жертвами иноземных завоевателей. В средние века их не удалось покорить правителям соседнего Ахомского государства. Даже англичане осуществляли лишь номинальный контроль над территорией нага. Они не вводили здесь свои законы, не облагали коренных жителей налогами и другими повинностями. Английские власти оградили горы нага от Ассама и остальной Индии «Правилами внутренней линии», что избавило нага от нашествия торговцев, ростовщиков и прочих дельцов, которые нещадно грабили другие племена, присваивали их земли, вырубали леса. Но те же «Правила» изолировали нага от общеиндийских процессов, в том числе от участия в антиколониальной борьбе. Последствия такой политики сказываются и сейчас. Как отмечают исследователи, в сознании простого нага слова «индиец» и «иноземец, чужак» почти одно и то же. Даже образованные нага называют выходцев из других районов «чужаками».

Однако спустя время нашлась все-таки сила, укротившая нага, но не физически, а духовно. Эта сила — христианство. Первые миссионеры Американской баптистской церкви появились здесь в тридцатые годы прошлого века. Хотя колониальные власти отнеслись к их деятельности равнодушно, а нага встретили их враждебно, миссионерам-баптистам удалось довольно быстро найти путь к сердцам этого непокорного народа. Миссионеры-баптисты, в отличие от католиков, не сумевших укрепиться в Нагаленде, терпимо относились к языческим традициям нага и не ограничивались только проповедями. Большое внимание они уделяли созданию больниц, школ, ремесленных центров.

Мятежные нага

Большие изменения в жизни нага привнесла и вторая мировая война. Нагаленд был единственной территорией в Индии, которую заняли японские войска. В апреле 1944 года под Кохимой состоялось решающее сражение между англо-индийской и японской армиями. Японцы потерпели поражение и вскоре капитулировали. Нага воевали по обе стороны фронта. Англичане сформировали из них особые отряды, которые уничтожали коммуникации японцев. А на стороне японцев воевала так называемая «Индийская национальная армия», созданная известным индийским политическим деятелем Субхас Чандра Босом, намеревавшимся освободить Индию от англичан сначала с помощью немцев, а затем японцев. В ближайшее окружение Боса входил Ангами Запу Физо и его сторонники из числа нага-ангами. После поражения японцев Физо перешел на нелегальное положение и возглавил движение сепаратистов, получивших название «подпольных нага».

За годы войны нага усвоили принципы военной организации и приемы партизанской войны в горах. Одновременно они научились превосходно обращаться с автоматическим оружием, а лук, стрелы, копья, кривые кинжалы и боевые топорики оставили себе в качестве ритуальных украшений. Японцы бросили в горах нага много оружия и боеприпасов. Очевидцы говорят, что в те годы на базаре в Кохиме груда трофейных винтовок продавалась за 10 рупий (цена двух пачек бритвенных лезвий). Так что взрывчатого материала в Нагаленде скопилось больше чем достаточно. А роль детонаторов сыграли ошибочные политические решения в ответ на требования нага независимости.

События в горах нага начали сменяться с калейдоскопической быстротой. В 1951 году Физо проводит в горах — «референдум», результаты которого были преподнесены как вотум в пользу независимости. Власти не обратили внимания на эту акцию, а Физо тем временем организовал подпольную армию численностью около 15 тысяч человек и подпольное «федеральное (то есть представляющее все племена) правительство», а также созвал «парламент» — «татар-хохо». С подачи иностранных миссионеров был выдвинут призыв создать в Азии первое христианское государство.

В церквях расклеивались плакаты «Нагаленд — для Христа!». В 1955 году «подпольные нага» осадили Кохиму. Правительство Индии направило в горы нага войска. Так было положено начало долгой партизанской войне.

Но в 1962 году по инициативе Джавархарлала Неру горы нага получают статус полноправного штата; через два года при содействии Совета баптистской церкви была достигнута договоренность о прекращении огня. Однако прошло еще немало лет, прежде чем руководители «подпольных нага» признали Конституцию Индии и обещали уговорить оставшихся сепаратистов сложить оружие. Так в горах нага были достигнуты мир и относительное спокойствие.

Индийские власти осуществляют целый комплекс экономических, социальных и политических мероприятий, направленных на интеграцию Нагаленда и преодоление отчужденности нага.

Помощь поступает в виде поставок керосина, удобрений, сахара, пшеницы, риса и других товаров. Все товары распределяются через «магазины справедливых цен». А деньги идут на строительство дорог, линий электропередачи, а также на создание кооперативов и развитие мелкого бизнеса.

Не осталось ни одной деревни, где не было бы школы. Но, получив образование, молодежь уже не хочет оставаться в деревне и заниматься физическим трудом. Молодые люди ищут «чистую» работу, а возможности получить ее крайне ограничены. Поэтому среди молодежи, самой беспокойной части населения, растет безработица. Кроме того, современное образование подрывает традиционный институт «морунг» — существующее в каждой деревне общежитие, где с детского возраста и до достижения зрелости юноши под наблюдением старших усваивали традиции, язык, правила поведения и общежития. «Морунг» издревле помогал сохранять культурное наследие, самобытность и гармонию в обществе нага. Образованные, но безработные нага, не прошедшие воспитательный курс в «морунге», перестают чтить традиции, легко поддаются пропаганде разного рода экстремистов.

Впрочем, в рассказе о Нагаленде, как и о многом другом в Индии, нельзя ставить точку. Лучше ограничиться многоточием...

Борис Клюев, доктор исторических наук

В Пури, у бога Джаганнатха

На берегу Бенгальского залива, в индийском штате Орисса, есть маленький городок. Имя ему — Пури. На первый взгляд он ничем не отличается от великого множества других городов Индии. Но... откроем путеводитель. «В сорока милях южнее Бхубанешвара (столицы штата Орисса) расположен Пури — одно из самых почитаемых мест Индии. Для тех, кто исповедует индуизм, посещение Пури — священный долг». Как известно, трудности, связанные с исполнением этого долга,— ничто по сравнению с теми благами, которые сулит паломничество в Пури. Любой индус знает с детства — пребывание в святом городе очищает от грехов настоящей и прошлой жизни, и, что не менее важно, придает человеку немалый вес в глазах единоверцев.

Главный храм города — храм Джаганнатха. Название это попадалось нам в произведениях Диккенса, и Бальзака, и всеми нами изучавшегося Карла Маркса. Правда, все эти авторы называли Джаганнатха «Джагернаутом». Помните? «Колесница Джагернаута», под тяжкие колеса которой бросаются верующие. У европейцев это словосочетание стало символом неумолимого смертоносного механизма.

Дело в том, что имя бога состоит из двух слов на санскрите: первое «джагат» («Вселенная», «Мир») и «натх» («Владыка»). Соединенные вместе, они значат: «Владыка Мира» — Джаганнатх. Так и следует его называть.

Время постройки храма Джаганнатха в Пури восходит к XII веку.

Это даже не один храм, а целый ансамбль. С точки зрения архитектурной, храм Джаганнатха не отличается от других храмов североиндийского стиля и относится к типу «Нагара-шикхара», что значит «город на вершине».

Многих из неиндусов, проделавших нелегкий путь в Пури и спешащих познакомиться поближе с храмом Джаганнатха, ожидает разочарование. Вход в храм только для индусов. Даже жителям Индии, исповедующим ислам, христианство, джайнам, а также буддистам, сикхам и представителям всех других конфессий, вход в храм категорически воспрещен. Но еще настороженней отношение к европейцам. Самые любознательные иноверцы все же находят выход из положения — за небольшую плату можно подняться по узкой лестнице на крышу библиотеки, расположенной буквально в двух шагах от храма. С этого возвышения нетрудно увидеть постройки, скрытые высокой стеной, и даже наблюдать за происходящим во внутренних двориках храма. Конечно, о том, чтобы увидеть своими глазами главное святилище, и мечтать не приходится, но, к счастью, то, как выглядят живущие в храме боги, уже не тайна.

Внутреннее убранство святилища храма Джаганнатха сильно уступает в красоте многим не столь известным храмам. Стены его полностью лишены украшений, вероятно, для того, чтобы не отвлекать внимание молящихся от пьедестала, где стоят бог Джаганнатх, богиня Субхадра и бог Балабхадра. Джаганнатх чернолик, у Субхадры — желтое лицо, а у Балабхадры — ярко-белое. Здесь же располагаются еще несколько человекоподобных фигурок — божеств индуистского пантеона. Три главные фигуры — высотой метра в два и шириной почти в два обхвата. Назвать их деревянной скульптурой сложно, ибо гораздо больше фигуры богов напоминают громадные пни, притом весьма небрежно раскрашенные. Они лишены рук и ног, правда, у Балабхадры и самого Джаганнатха присутствует их подобие, но оно весьма приблизительное. Внутри фигуры Джаганнатха есть тайник, где, завернутая в ткань, хранится главная святыня храма. Существует поверье — тому, кто либо коснется, либо увидит святыню, останется жить не более года. Что она собой представляет, почему столь почитаемые божества имеют такой устрашающий вид — остается тайной за семью печатями.

По крайней мере для индоведов.

Есть люди —даже из числа европейцев! — которым удалось лицезреть своими глазами священные деревянные изваяния. Это те, кому посчастливилось попасть на Праздник колесниц. Один раз в году богов торжественно выносят из храма и, водрузив на гигантские колесницы, возят по городу. Многие в Индии верят, что погибший под колесами священной колесницы обеспечивает себе счастливое перерождение, а то и вовсе избавляется от цепи перерождений и страданий. Потому под них и бросались. Говорят, последние несколько лет никто не погиб под колесами священной колесницы. Ну, что ж — кому как повезет. Иным, хоть под колесо Джаганнатха попади,— а счастливого перерождения не дождаться.

Колесница Джаганнатха самая большая — ее высота одиннадцать метров, движется она на шестнадцати колесах. Экипажи для других богов несколько скромнее. Все колесницы — разукрашенные резьбой деревянные платформы с крытым верхом.

Обряды, связанные с Праздником колесниц, длятся девять дней. По окончании праздника изваяния вносят в храм и осторожно ставят каждого на привычное ему место. Праздник окончен, и пройдет целый год, прежде чем опять совершат Джаганнатх, Субхадра и Балабхадра свой обход по городу Пури.

Надежда Корабельник

Липы Рериха в долине Кулу

Собираясь в дальнюю дорогу и укладывая тюбики с красками, подрамники, холст, я вспоминал о том, что связывало Николая Константиновича Рериха с Индией.

Выпускник Петербургской Академии художеств, он учился у замечательного пейзажиста Архипа Куинджи, уделявшего особое место световым эффектам и ставшего предтечей русского символизма в живописи. Одновременно Рерих увлекся археологией и историей. В девятисотые годы создал серию монументальных живописных полотен под общим названием «Начало Руси. Славяне». Разработка этой темы вела художника к истории Киевской Руси и дальше — в глубину веков к праславянским племенам, к язычеству. В этом смысле изучение Древней Индии давало ему ключ к познанию многих периодов истории собственной страны. Исследованиями археологов доказано: в промежутке между V и III тысячелетиями до нашей эры в степях Северного Причерноморья существовала чрезвычайно развитая земледельческая цивилизация, получившая название трипольской культуры. По мнению академика Б.Рыбакова, в истории первобытной Европы она значила столько же, сколько эпоха Ренессанса для средневековья. К концу третьего тысячелетия цивилизация эта клонится к упадку, происходят разделение этноса на группы и миграция этих групп в разные части света. Некоторые племена древних ариев двинулись на северо-запад, дав начало славянам и германцам, другие, проделав значительный путь, — нашли пристанище в Иране и в Индии. Происходила ассимиляция с коренными племенами и народами, но все арии сохранили мировоззренческие концепции своей культуры. Эти концепции и есть то общее, что присутствует во всех ее ветвях. Индия в этом смысле — богатейшая кладовая. Экспедиции Н.К. Рериха ставили своей целью исследование ее ценностей. Оставаясь художником, Рерих приобрел глубокие знания востоковеда, этнографа, историка и философа. И, разумеется, уже не только умом, но и сердцем полюбил эту страну, передав эту любовь своим детям.

Любовь, открытость, интерес к новому, незнакомому миру были теми ниточками, которые вели и нас, десять московских художников и одного архитектора, с первых шагов на индийской земле.

Путь в долину Кулу лежал через Дели, Вриндаван и другие города Индии. И эта прелюдия встречи с домом Рерихов была не менее важна для нас, чем сама встреча...

Дели. Зной. Только что кончилась пора муссонных ливней, но нигде никаких следов влаги. Несмотря на жару, торговля идет, кажется, всюду и в любое время. Постепенно к этой суете привыкаешь, как к какому-то фону. И тогда начинаются настоящие открытия. Первым из них стало наше посещение мечети Джама-Маджид в Дели, притягивающей всех индийских мусульман и многочисленных паломников из других стран. Это величественный комплекс, состоящий из центрального здания под тремя куполами, вместительным внутренним двором с тремя большими воротами и двумя минаретами. В перерывах между службами минареты становятся смотровыми площадками. Здесь, как, пожалуй, нигде больше, можно оценить усилия мусульманских зодчих по созданию уравновешенных, геометрически выверенных сооружений, которые внутренне противостоят хаосу окружающего города. Архитектура как бы продолжает полемику между языческой многоукладностью и аскетичной четкостью ислама.

Надо сказать, что тема религии как таковой, ее проникновения в искусство и быт Индии занимала нас во время всего путешествия по стране. Город Вриндаван, куда мы прибыли из Дели, известный религиозный центр. Туда мы приехали по приглашению бабаджи Свами Харидаза, наставника слушателей Браджи Экэдеми — Академии духовного сознания Кришны, а также Бхакты Синдханты даса — архитектора и скульптора, американца по происхождению, работающего на строительстве храма Искон.

Вриндаван — город небольшой, но знаменитый тем, что в нем, по преданию, пять тысяч лет назад родился бог Кришна. Браджи Экэдеми размещается во дворце махараджей, подаренном кришнаитам правительством Индии.

Во внутреннем дворе нас встретил помощник Свами Харидаза, который сказал, что бабаджи выйдет к нам через некоторое время, а пока пригласил в трапезную. После угощения нас проводили через двор, где бродили меланхоличные белые коровы, к старому дереву, у корней которого были выложены из кирпича несколько ступенек. Нам повезло — в ашраме как раз гостил знаменитый флейтист, и нечаянно-негаданно мы попали к началу его концерта. Появился маэстро в чалме и халате с флейтой в руке, за ним следовал ассистент с барабаном. Слуга принес маленькую фисгармонию и, монотонно раздувая и собирая мехи, стал извлекать из нее протяжные звуки, не касаясь при этом клавиш. Барабан задал ритм, и маэстро начал свое соло. Это была чистая импровизация, что соответствует традиции. Мелодия посвящалась, естественно, Кришне. Следующая — Радхе— его верной жене и спутнице.

Уже стемнело, когда к нам вышел бабаджи. На нем была коричневая легкая тога, один край которой был живописно перекинут через плечо; черные длинные волосы и борода свешивались до пояса. Нам сказали, что бабаджи живет на свете уже 500 лет, умеет левитировать, проходить сквозь стену и совершать прочие чудеса. Но, разумеется, бабаджи не демонстрирует это публике, ибо он обладатель высшего знания, а не какой-то площадной фокусник. К нему обращаются за советом государственные деятели, он любит искусство и покровительствует художникам.

Не прерывая концерта, бабаджи сел в позу лотоса на одну из ступенек под деревом и на некоторое время углубился в медитацию. Затем знаком остановил музыкантов и стал говорить. Сначала речь его была отрывиста, предложения перемежались долгими паузами. Нам передавалось растущее напряжение его мысли. Постепенно он стал говорить все взволнованнее, эмоциональнее. А из перевода мы узнали, что речь мудреца посвящена традиционным чувствам симпатии, связывающим народы, живущие на берегах Ганга и Волги, а также великой миссии России, страны Водолея, в процессе духовного возрождения планеты.

Через день нас пригласила другая община духовного сознания Кришны, основанная Шри Шримадом Бхактиведантой Свами Прабхудом, известная во всем мире и имеющая у нас довольно многочисленных последователей. Встретил нас сам Бхакти Ондханта дас. Он и провел по храму Искон (строительство его уже близится к завершению), посвященному погребенному здесь основателю движения. Храм образуют два корпуса, соединенные высоким мраморным мостиком. Стены почти сплошь облицованы белым мрамором, и вся композиция оставляет впечатление легкости, воздушности. На уровне первого этажа размещена раскрашенная скульптура Свами Прабхуда в натуральную величину. Он сидит на земле, в полном облачении, очевидно, точно так же, как и во время молитвы. А рядом, в боковых нишах, располагаются фигурные композиции, похожие на персонажей музея восковых фигур. Они напоминают о ключевых моментах жизни основоположника. Вот он во Вриндаване пишет комментарии к Бхагаваттгите, вот поднимается по трапу корабля, отправляющегося в Америку и т.д. На втором этаже сценам из его жизни посвящены бронзовые барельефы.

Пройдя под аркой и спустившись на несколько ступеней ниже, попадаем в главное помещение храма. И здесь преобладает белый цвет. Посреди внутреннего двора растет дерево, пробиваясь своими ветвями сквозь металлическую сетку, перекинутую через весь двор. Яркие огни освещают весь комплекс. В одном из уже отстроенных помещений храма работает кафе, рядом расположились сувенирная и книжная лавки, где продаются труды Свами Прабхудпаза, переведенные на 35 языков мира. Неожиданно встретили наших соотечественников — кришнаитов. Некоторые поселились здесь, похоже, навсегда.

...Наш автобус поворачивает на дорогу, ведущую в долину Кулу. Это примерно в 700 километрах севернее Дели. Первая остановка — в городе Чандигархе — столице штата Пенджаб. Как известно, этот город, который возводился на голом месте великим Ле Корбюзье,— очередное утопическое воплощение идеи совершенного города — города Солнца, как он его называл. Почерк Корбюзье заметен уже в окраинных кварталах. Между ними — большие свободные пространства. Предполагалось засадить их деревьями, но, к сожалению, сейчас они больше напоминают пустыри. Дома состоятельных людей двух- трехэтажные, фасады созданы по индивидуальным проектам. Обычные же дома на окраинах напоминают наши пятиэтажки — «хрущобы», что не удивительно, ибо наши зодчие 50-х годов были под большим влиянием идей гения архитектуры, совершавшего свойственные всем людям ошибки, только в ином масштабе...

Совсем другое впечатление оставляет центральный правительственный комплекс, здесь Корбюзье творит с великолепной пластической экспрессией.

Чандигарх — словно форпост двадцатого века вблизи хранилища вечности — Гималаев. Чем выше мы поднимаемся, тем чище и прозрачней становится воздух. К дороге подступает густой хвойный лес. Она повернула на восток, пошла вдоль реки Беас, когда мы остановились у ярко раскрашенного буддистского храма, поставленного у ворот Гималаев. Тут над нами совершают пудж — ставят точку между бровями, отмечая третий глаз,— это как бы пропуск в Гималаи... Дорога поворачивает на север, и въезжаем в долину Кулу.

Долина эта пользуется славой одного из самых благоприятных для жизни человека мест. Климат здесь мягкий — летом не слишком жарко, зимой лишь изредка выпадает снег. Основной язык хинди — но своя, сугубо местная его разновидность. До сорока процентов населения составляют беженцы из Тибета, эмигрировавшие из-за конфликтов с властями Китая. Среди них и далай-лама, постоянно живущий в Сринагаре с 50-х годов.

Долина протянулась узкой полосой с севера на юг, примерно на 70 — 80 километров вдоль одного из притоков Беаса, впадающего, в свою очередь, в Инд. Слева и справа долину обступают горы, достигающие 5 — 6 тысяч метров. В их отрогах теряются селения, недоступные цивилизации, и потому их жизнь до сих пор окружена завесой тайны. В 20 километрах от рериховского имения находится селение Манди, известное тем, что в его укладе сохраняются черты родовой демократии. Жители Манди и сейчас не признают никаких государственных институтов, сами решают все свои проблемы, имеют даже свою полицию. Говорят, что этнически они близки к грекам, и это мнение небезосновательно — здесь побывал Александр Македонский. Впрочем, трудно судить о достоверности подобных гипотез, но неоспорим тот факт, что в этой местности сохраняются очень древние традиции, которые не растворяются и не исчезают в более поздних веяниях, и иногда тонкими ниточками дотягиваются до нашего времени.

Мы совершили несколько восхождений на окрестные горы. Одно из них — на перевал Рахтанг-пасс. Здесь всегда много туристов, но истинное удовольствие получают немногие — лишь те, кто самостоятельно может подняться на такую отметку, с которой видно все полукольцо заснеженной горной цепи, опоясывающее долину с запада на восток. Лучшая точка для обзора — горы, находящиеся в непосредственной близости от рериховского имения.

Не знаю, было ли в этом нечто магическое или просто ожили давние впечатления, но когда мы совершали это восхождение, казалось, что мы узнаем пейзажи Рериха, словно бы и сама природа здесь была тронута его кистью, окрашена его видением художника.

Еще на высоте около трех тысяч метров встречаешь пастухов, пасущих коров и овец, и только выше лес заканчивается. Начинается каменистая земля, покрытая мхом и лишайниками. Некоторые из них имеют яркий желтый и желто-зеленый цвет, пятна которого в сочетании с красными коренными породами производят впечатление чего-то нереального, сюрреалистического. Постепенно, по мере подъема, из-за ближних хребтов вырисовываются дальние горные цепи. В ясном прозрачном воздухе их можно хорошо рассмотреть в бинокль. Серые скалы, присыпанные белейшим снегом, острыми зубцами поднимаются к небу. На северных склонах снега больше, он мягкой подушкой покрывает их почти полностью. Кое-где, в глубоких ущельях, видны замерзшие водопады, из-под хрустальных наслоений которых берут начало многочисленные ручейки, питающие Беас. Горные орлы парят далеко внизу, мы видим их на фоне селений, оставшихся в полутора тысячах метров под нами.

Когда спускаемся вниз, замечаем, что южные склоны гор покрыты хвойным лесом, а на северных в основном растут лиственные породы. Здесь со второй половины октября начинается золотая осень, напоминающая южнорусскую. На самой границе лесной зоны иногда встречаются даже березы, правда, более тонкие и кривые, чем наши.

А в самом имении Рериха, расположенном вблизи города Нагхара, растет даже несколько лип. Их посадил Николай Константинович, и они прекрасно прижились. Когда же подходишь к имению, тебя встречают яблони — тоже редкость для здешних мест. Справа от дома Рерихов и метров на пятьдесят выше — два здания института гималайских исследований Урусвати, основанного Николаем Константиновичем в 1928 году.

У калитки усадьбы нас ждет Урсула — ее хранительница. Европейское лицо, сари, глубокий, как бы обращенный внутрь взгляд. Урсула — уроженка Восточной Пруссии, перед войной она работала на конном заводе, откуда и была мобилизована в германскую армию. Попала в советский лагерь для военнопленных, но бежала из него в союзническую зону оккупации. Через некоторое время судьба привела ее в одну из британских миссионерских организаций, действующих в Индии. Здесь она познакомилась со Святославом Рерихом, который произвел на нее огромное впечатление. Имение Рерихов пустовало с начала 50-х годов, и вот три года назад, узнав, что дом фактически остался без присмотра, Урсула выразила желание стать его смотрительницей.

Она и проводит нас по дому, знакомит со служанками Умой и Майной Деви. Майна помнит еще старших Рерихов. В галерее, под которую отведена часть дома, находится около 30 картин Николая Константиновича. Это горные этюды, выполненные темперой на картоне. Между картинами у стен расставлена деревянная домашняя утварь жителей Тибета. Обычно дальше туристов не пускают (из-за хрупкости конструкции дома) — так что мы получаем редкую возможность пройти по его внутренним помещениям. Урсула рассказывает историю дома. Он был построен неким английским полковником в начале века, Рерих приобрел его уже после своего знаменитого трансгималайского путешествия.

Удивительно, но дом, долгие годы необитаемый, сохранил свою атмосферу, чего так часто лишены тщательно оберегаемые музейными работниками дома и квартиры многих великих людей. Все вещи, книги выглядят так, как будто их только что касалась рука хозяина. Урсула показывает нам богатейшую семейную коллекцию, каждый предмет в которой говорит о незаурядности собиравших ее людей. Тут и образцы редких минералов, и холодное оружие — рапиры, кинжалы и даже одно копье, монгольские луки. На стенах — старинные ковры и танки — дзен-будцистские иконы. Из окон открывается прекрасный вид на долину и горы. Со второго этажа спускаемся спиной, то есть задом наперед — такова традиция дома, и связана она с тем, что любой гость не должен покидать этот дом навсегда, а должен возвращаться сюда снова и снова.

Вокруг дома Николай Константинович расставил каменные изваяния работы местных художников, изображающие персонажей индийской мифологии. Пуджар, служитель храма, ежедневно обходит их, моет, точнее сказать, совершает омовение и отмечает красной точкой и желтым лепестком середину лба каменных богов. Возле изваяния Гуги Гохана любил фотографироваться Николай Константинович. Это великолепное изваяние, полное внутренней экспрессии. Гута Гохан — персонаж многих гималайских легенд. Сын раджастанского князя, он был вынужден покинуть свою родину и поселиться в этих краях. Несмотря на свое благородное происхождение, он не гнушался никакой работой, даже самой тяжелой. Люди смеялись над ним, но он любил их и помогал всем, чем мог. После смерти Гуту стали считать покровителем долины Кулу и почитать как бога.

А неподалеку — место самаджи (кремации) Николая Константиновича. Здесь лежит большой камень, доставленный, как завещал Рерих, из Тибета. Вокруг полукольцом растут те самые знаменитые, как редкость этих мест,— липы. Это было любимое место всей семьи Рерихов, где они часто проводили вечерние часы.

И вот настал день, когда мы взялись за работу по частичной реставрации комплекса. Одновременно вели разборку нескольких упакованных, но не вывезенных ящиков с книгами и рукописями. Ящики оказались очень тяжелыми — вчетвером не смогли поднять ни один из них, а только с трудом передвигали по полу по направлению к выходу. На улице крышку поднимали. Постепенно перед нами предстала уникальная библиотека Юрия Николаевича Рериха. Поразила широта его интересов. В библиотеке были книги на всех основных европейских языках, а также на тибетском, китайском, хинди, и относились книги, наверное, ко всем отраслям знаний. Сравнительно мало попалось нам художественной литературы, но ведь в ящиках была только случайно оставшаяся в усадьбе часть рериховской библиотеки.

Кроме книг, мы нашли и дневники спутников Рерихов по экспедициям, в частности, врачей Рябинина и Портнягина. На обычной тетрадке с карандашными записями рукой Портнягина было помечено, что дневник ведется по заданию Ю.Рериха и после обработки ему передаются все права на использование материала, за что автором получено 195 долларов.

Мы заглянули в рукопись. Чтобы судить о том, насколько эти записи ценны, необходимо, разумеется, прочесть их от начала до конца, составить какую-то цельную картину из тех, на первый взгляд малозначимых подробностей, которые попались нам на глаза: поехали туда-то, сторговались о продаже мулов за такую-то цену и так далее. И все же на один любопытный эпизод мы наткнулись однажды. Отъехав от лагеря в поисках, как всегда, гужевого скота, Портнягин увидел в небе светящийся летательный аппарат сигарообразной формы, который пронесся над землей и скрылся за горизонтом. Когда он добрался до ближайшего селения и рассказал о случившемся, то оказалось, что это явление наблюдали и местные жители. Ему объяснили: ничего необычного, это прилетал к далай-ламе гонец из Шамбалы, и у них все давно к этому привыкли, никто не удивляется.

За несколько недель мы обновили крышу над Урусвати и установили флагшток с рериховским Знаменем Мира перед картинной галереей. Свободным временем, строго говоря, в эти недели мы могли считать только время сна. Ведь после тяжелой физической работы мы открывали этюдники и папки для эскизов. Да и продукты для повара гостиницы, в которой жили, мы чистили и резали сами.

Совершили несколько походов по окрестностям Нагхара. И снова маршрут наш шел от храма к храму. Рядом с нашей гостиницей находились храмы Кришны и Шивы. Благодаря своему цвету (они сложены из серого камня) и отсутствию вычурности, появившейся позже, они производили изысканное впечатление. Здесь нам удалось увидеть ничем не нарушаемое стилевое единство всех частей произведения храмового искусства, что встречается, поверьте, очень редко.

Интересно, что храмы Нагхара не имеют строгой ориентации по сторонам света. Так, храм Шивы был развернут на север, а Кришны — на запад. Некоторые храмы имеют капитальные деревянные крыши, как зонтики, защищающие строение от влаги. Другие отличают богатый орнамент, изображения различных мифологических персонажей. Некоторые сцены носят откровенно эротический характер. Но есть храмы, все украшение которых — только каменная кладка.

В селении Румси, расположенном за рериховской усадьбой, мы встретили еще несколько храмов, более скромных, но интересных своим деревенским колоритом. Один из них — небольшой теремок, прячущийся под лиственницами потрясающей величины. Толщина их стволов достигла пяти обхватов. Но приблизиться к самому храму нам не дали жители деревни: видимо, он как-то связан с культом мертвых и подземных сил. К другим четырем храмам в этом же селении нас допустили совершенно спокойно. Здесь мы увидели резные галереи со сценами, изображающими людей и животных, эротические сцены, попадались фигуры, курящие кальян.

Все эти наши путешествия по храмам чудесным образом совпали с праздником, который длился целый месяц. В первый же его день мы наблюдали такую сцену: на открытой площадке перед одним из храмов поставили три огромных чана, в которых варился рис. К вечеру стали собираться местные жители. Они рассаживались на земле в ряд в форме спирали. Начинаясь от центрального столба, спираль как бы раскручивалась против часовой стрелки. Это прочитывалось столь ясно, что, конечно, не могло быть случайностью. Известно, что спираль — древний магический знак, изображающий солнце. Возможно, мы столкнулись с некоей реминисценцией этого культа. Перед каждым из сидящих лежал широкий лист, на который накладывали рис. Трапеза при свете костра длилась до глубокой ночи.

А в заключительный день праздника с утра начались всяческие пиротехнические чудеса, с наступлением же ночи треск от разрывающихся петард не прекращался ни на секунду и носился по ущельям, многократно усиливаясь от горного эха. То тут, то там взмывали ракеты. На другом конце долины даже взорвалась целая пиротехническая лавка, и дым от нее поднимался до горных вершин.

Почему-то, когда приехали автобусы из Дели, чтобы забрать нас, память настойчиво возвращала к этому дыму... Было грустно, и в то же время мы испытывали эмоциональный подъем. Потом я понял — побывав здесь, пройдя череду индийских храмов, мы, кажется, получили в этой стране самое ценное, чем она способна одарить,— прониклись ее духом. Тем самым, который питал и Рерихов.

«Если я прав, и это не только сентиментальный бред, легко объяснимый в момент прощания, выставка наша в Дели пройдет удачно и картины продадутся хорошо»,— загадал я.

...На вернисаже в Дели все прошло отлично. Часть работ была продана. Деньги поступили в Международный трест Рерихов на восстановительные работы в усадьбе.

Андрей Мадекин

Елена Чекулаева. Малиган и Кардила

Глава 9

Они быстро шли по тропе, оставшейся от тяжелых солдатских сапог. Как бы Василий ни гнал от себя мысль о встрече с голландцами, каждый шаг приближал к ней. Он надеялся уговорить Кардилу остаться в безопасном месте, но всякий раз, глядя на ее решительное лицо, откладывал разговор. Вдруг Кардила остановилась, вслушиваясь.

— Они где-то рядом,— прошептала она.

— Откуда ты знаешь, я ничего не слышу!

— Посмотри, там, впереди, колышется ветка.

Василий недоверчиво посмотрел вперед, не разделяя ее беспокойства.

— Совсем рядом хижина Амо,— еле слышно произнесла Кардила.

— Наверное, это он и есть.

Они пошли вперед, ступая как можно осторожней.

— О! — выдохнула Кардила и отпрянула назад. В густых кустах лежал обезображенный проказой труп Амо. Справа дернулась ветка, и Василий поднял копье. Кардила быстро обошла куст и тихо позвала:

— Иса! Это я, Кардила! Не бойся, выходи!

Ветка вздрогнула еще раз, и показалось испуганное лицо Исы. Увидев Василия, она отпрянула назад, с трудом передвигая изъеденные язвами ноги.

Но Кардила успокоила ее:

— Не бойся. Те, кто убил Амо,— его враги!

Иса с недоверием смотрела на Василия.

— Где они? — спросила Кардила, но женщина молчала.

— Они убили моих сестер, все наше племя, ты понимаешь?!

Я должна отомстить!

Иса молча кивнула головой. Что-то похожее на страдание мелькнуло в ее глазах, но тут же сменилось испугом.

— Там,— прошептала она.— Они там, недалеко от нашей хижины.

— Сколько их?

— Много. И все огромные, безобразные, как...— Иса запнулась, взглянув на Василия.

Кардила поняла, что больше они ничего не узнают, и повернулась к Василию.

— Они недалеко, идем!

— Я пойду один! — сказал Василий.

— Нет! Ни за что! — возразила Кардила.— Мы пойдем вместе.

Не оглядываясь, они поспешили вперед и не заметили, как Иса медленно побрела следом.

За небольшим рисовым полем показалась хижина Амо, но голландцев не было видно.

«Наверное, сидят где-нибудь в тени»,— подумал Василий.

— Лучше зайти со стороны озера,— предложила Кардила.— Я знаю тропу.

Они начали спускаться к озеру, пробираясь сквозь густые заросли папоротника.

— Что? — испуганно прошептала Кардила, увидев, как напряглось тело Василия.

— Там, наверху, кто-то мелькнул. Сиди здесь,— тоном, нетерпящим возражений, произнес Василий.— Я скоро вернусь.

Осторожно обойдя выступ, Василий отыскал пологий склон и начал взбираться. Хватаясь за едва заметные уступы, Василий двигался бесшумно. На вершине он осмотрелся. «Никого! Где же голландцы?!» Неизвестность пугала. Василий решил поскорее вернуться к Кардиле. Но на полпути вниз его остановил странный металлический звук, будто где-то рядом упало ружье. Василий нащупал неглубокую расщелину и протиснулся в нее. Через несколько минут послышались голоса.

«Бог мой! Голландцы! Там же Кардила!» Впервые он почувствовал непреодолимый страх. «Неужели они схватили ее?! Они будут держать Кардилу заложницей, пока я не появлюсь, но мой приход только ускорит нашу гибель. В любом случае надо дождаться темноты. Может быть, она успела спрятаться!» — уговаривал себя Василий, подавляя нестерпимое желание броситься туда сейчас же.

В сумерках ему удалось разглядеть чахлый костер, разведенный под той самой расщелиной, где осталась Кардила. Единственно надежный путь был по воде.

Он вынырнул за раскидистым мангровым деревом, росшим у самого побережья. Неподалеку у костра сидели голландцы. Сердце тревожно сжалось: «Где же Кардила?!» Один из солдат что-то громко выкрикнул, показывая в сторону от озера, и все дружно захохотали. Василий увидел девушку. Одежда на ней была разорвана, ноги спутаны крепкими веревками, а лицо закрыто густыми волосами. Рука сильнее сжала паранг.

У соседнего дерева раздался тихий шелест. Прижавшись к стволу, едва различимый, там стоял человек. Василий не сразу узнал его: «Амин!» Рядом, почти слившись с землей, лежали его воины. Амин сделал быстрое движение рукой, означавшее только одно: «Жди!»

Видимо, голландцы отыскали вино Исы, которое она прятала в дупле старого баньяна. Они долго смеялись, кричали и угомонились лишь перед рассветом. Тело Василия онемело от неподвижного ожидания. Еще немного, и всех их увидят. Несколько солдат вместе с Ван Дименом — его Василий узнал сразу же — ушли в расщелину и, наверное, там уснули. У костра остались трое. Вскоре и они задремали.

По знаку Амина воины вскочили и неслышно побежали к костру. Василий едва успевал за ними. Копья, брошенные на ходу, поразили насмерть двоих голландцев. Третий, очнувшись, потянулся за ружьем, но Амин прыгнул на него, пронзив длинным парангом. Василий схватил ружье и через мгновенье был рядом с Кардилой. Освободив ее от тугих веревок, он растер ей затекшие ноги и нежно обнял.

Громкий выстрел прозвучал как внезапный раскат грома, вслед за ним раздался предсмертный крик Амина.

— Ложись! — успел крикнуть Василий воинам и бросился на землю, закрыв собой Кардилу. Последовало подряд несколько выстрелов, отозвавшихся громкими стонами воинов.

— Когда я выстрелю, ты побежишь к берегу,— прошептал он Кардиле, схватив ружье.

— А ты?!

— Делай то, что я тебе сказал, иначе мы погибнем вдвоем!

Почти не целясь, Василий выстрелил. В ответ засвистели пули. Убедившись, что Кардила добежала до берега, он короткими перебежками приблизился к расщелине. Ни единого шороха не доносилось оттуда, и это тревожило Василия. Он нашел небольшую выемку в скале, подтянулся и выполз прямо к расщелине. При входе в нее лежал убитый голландец. Держа ружье наготове, он заглянул внутрь. «Ни единой души!» — замер Василий. В глубине небольшой пещеры виднелся проход. Предчувствуя беду, он побежал вперед.

Место, где должна была ждать его Кардила, просматривалось издалека. Берег казался безжизненным, но Василий знал наверняка, что голландцы затаились где-то рядом. Каждым нервом он чувствовал их присутствие. Встав за широкое дерево, Василий ощупывал взглядом каждый бугорок, чтобы увидеть врагов быстрее, чем его настигнет пуля. Никого. Тогда он начал следить за птицами.

Бео села на яркий куст бугенвилей и сразу же с тревожным свистом покинула его.

Василий прополз до ближайшего к кусту дерева и затаился. В кустарнике что-то блеснуло, отразив солнечный луч. «Ружье или пряжка от солдатского ремня»,— не сомневался Василий. Знакомый щелчок, означавший, что курок взведен, не оставлял времени на раздумья. Василий выстрелил. Тяжелое тело голландца повалилось на землю, с глухим треском ломая ветки кустарника.

— Малыгин! — раздался командный голос Ван Д имена.— Брось ружье! Выходи! Твоя девчонка у нас!

Боковым зрением Василий заметил голландца, поднимающегося из-за бугра справа, и метко выстрелил.

— Стой! — закричал Ван Димен.— Ты хочешь, чтобы мы на твоих глазах ее убили!

— Все равно убьете! — с отчаянием крикнул Василий.— Так хоть напоследок я рассчитаюсь с вами, негодяи!

— Не будь  дураком. Мы отпустим девчонку, если ты сдашься сам.

— Почему я должен тебе верить?!

— Слово голландского офицера! — с пафосом выкрикнул Ван Димен.

Выбора не было, и Василий, уловив в голосе голландца непомерное тщеславие, пошел на риск. Кардила сердцем поняла, какую сделку предлагают ему.

— Не выходи, Малиган! Не верь им! — закричала она.

Любимый голос на мгновенье задержал его.

— Тебе все равно не уйти отсюда живым! — убеждал Ван Димен.— Посмотри, сколько ружей наставлено на твою голову.

Пожалей девку, иначе перед смертью я отдам ее своим парням.

— Ты отпустишь девушку сейчас, чтобы я видел, как она уйдет за скалу! И никакой погони! Иначе я не сдамся живым!

Ван Димен раздумывал. Девчонка действительно была хороша. Не удивительно, что этот дикарь потерял из-за нее голову. Хороша и, видимо, совсем неглупа. Но сейчас главное — привести русского живым. Это означало долгожданное повышение в чине и, конечно, деньги, много денег, а за девчонкой всегда можно будет вернуться, найдя для этого подходящий предлог.

— Черт с тобой! Но если она подойдет к скале, а ты не выйдешь — пеняй на себя. Ее догонит моя пуля.

— Кардила! Сделай так, как я сказал, и ничего не бойся! — Василий надеялся, что убедит ее.— Уходи в джунгли и знай, что я найду тебя! Обязательно найду! Поверь мне!

— Кончай болтать! — перебил его Ван Димен.— Я отпускаю девчонку.

Василий видел, как Кардила медленно пошла в сторону скалы, не спуская глаз с дерева, за которым он стоял.

Ван Димен неподвижно держал ружье, нацеленное на ее голову. Когда она повернула за скалу, Василий вышел, не выпуская ружье из рук.

— Бросай ружье, живо! — крикнул Ван Димен, проводив

Кардилу взглядом, означавшим только одно: он незамедли

тельно отправит солдат вслед за ней. Василий бросил ружье и,

не дав голландцу времени отдать приказ о поимке Кардилы,

сказал:

— Я поверил твоему офицерскому слову, капитан. Хотя ты и

отъявленный мерзавец, но на тебе погоны, отличающие тебя

от остального сброда.

Ван Димен понял, что попался в примитивную ловушку, но обратного хода не было. В душе он презирал свою жизнь, люто ненавидя Азию с ее одуряющей жарой. Злость питала каждую его клетку, но в самой глубине желчного сознания свято хранилась мысль о почти божественном превосходстве офицера над всеми остальными. Расстаться с ней — значило для Ван Димена больше, чем потерять деньги.

— Свяжите его,— приказал он солдатам.— Если эта грязная свинья окажет хоть малейшее сопротивление, проучите хорошенько!

Этого было достаточно, чтобы солдаты начали зверски избивать накрепко связанного пленника.

Глава 10

— Я устал от ваших абсурдных объяснений, капитан!

— Но, господин Ван дер Вальк...

— Молчите, Ван Димен! Лучше молчите, если не хотите лишиться всего, что успели заполучить!

Ван Димен побагровел. Впервые Ван дер Вальк так откровенно высказал свое презрение к нему.

— Связанный пленник прыгает в воду, и вы считаете его мертвым! А он как святой мученик воскресает, вооружает туземцев нашим оружием и делает остров неприступным! Полная чепуха! Бред!— орал Ван дер Вальк.— Мы посылаем на остров людей, они возвращаются с покойниками, а русский преспокойно поживает. Чертовщина, да и только. Посылаю вас туда последний раз, и без этого бандита вам лучше не возвращаться!

Больше всего на свете Ван Димен желал русскому долгой и мучительной смерти. О происшедшем две недели назад он вспоминал как о кошмарном сне, который продолжался до сих пор...

... Кардила бесшумно плыла вслед за лодкой, не сомневаясь, что Малиган жив и обязательно услышит ее. Темнота надежно скрывала девушку. Вспомнив, как он смеялся, приняв тихий свист за жалобную трель настоящей боа, она издала такой же звук и ушла под воду. Солдаты не обратили никакого внимания на трель одинокой птицы, многие уже дремали. Прошли долгие мгновенья, и наконец показалась рука, зацепившаяся за край лодки. Стремительным движением Василий перекинул тело за борт и упал в воду, разбудив голландцев оглушительным всплеском. Послышалась громкая перебранка, но никто не рискнул прыгнуть за ним в кромешной темноте.

Кардила помогла Василию всплыть и, быстро разрезав парангом веревки, освободила ему руки. На берегу их ждали воины ее племени.

Так начались для них самые счастливые дни. Они отыскали всех, кто остался в живых, и Василий начал обучать воинов стрельбе из ружья. Смелость и незаурядный ум оранга путих принесли ему славу лучшего воина. Единственное, что умаляло его авторитет,— откровенная любовь к Кардиле, которую он даже не пытался скрыть от окружающих.

Неразлучным спутником Василия стал воин Тако, помнивший, как отважно сражался оранг путих против варваров, чтобы спасти людей их племени. Рассказы о его бесстрашии передавались из уст в уста, обрастая невероятными подробностями.

Кардила учила Василия понимать великую науку «сабар», которая, если знать ее, может победить в человеке любое желание, болезнь или горе. «Это сама жизнь!» — не раз повторяла она, и вскоре он убедился в этом.

В жаркий полдень они отдыхали в хижине, где крыша из толстых пальмовых листьев сберегала относительную прохладу и можно было переждать палящее солнце. Василий сидел спиной к входу, и Кардила первой увидела змею. Уставшая от жары тайпан — огромная смертоносная змея — по-хозяйски заползла в хижину. Услышав шипящий звук, от которого замирало все внутри, Василий хотел обернуться, но Кардила остановила его. Змея изогнулась, готовясь к нападению.

«Бей траву, чтобы удивить змею»,— прошептала она, и Василий изо всех сил начал колотить по земле, осторожно поворачиваясь к змее лицом. Его действия явно обескуражили змею, застывшую в напряженном изгибе, она перестала шипеть и, нехотя подбирая длинное тело, уползла из хижины.

«Это сабар»,— смеясь, сказала Кардила, впервые увидев испуг на лице храброго воина.

Каждый день Василий все глубже постигал удивительный мир, в котором жила девушка.

Она объясняла ему многие выражения, смысл которых был не так прост, каким казался на первый взгляд. Батаки часто говорили: «Рис уже стал кашей». Но это означало не разваренный рис, а свидетельствовало о нерасторопности человека, опоздавшего что-то сделать. Или — «Рис падает ему на колени», и это надо было понимать, что человеку все достается легко.

«Когда ты злишься,— замечала Кардила,— ты бьешь палкой свою тень. Кому от этого плохо?!» При этом она делала совсем бесхитростное лицо, и Василий невольно улыбался.

Батаки обучили его особому виду борьбы — пенчак силат. Успех в ней приносили быстрота, четкий расчет, внутренняя сдержанность и умение побороть ослепляющий гнев. Нередко воины устраивали состязания, и побежденный должен был идти на рисовое поле ловить к ужину угря.

Воин оставлял у входа в угриное логово ловушку — полый бамбуковый ствол не длиннее 20 сантиметров, заткнутый с одного конца. Вовнутрь он клал приманку, на которую и попадался лакомка-угорь. Он заползал в узкий бамбук, проглатывал еду, а вылезти обратно уже не мог. Угорь, жаренный в кипящем пальмовом масле, был изысканным блюдом.

Обычно во время таких вечеров старый малаец выносил гамелан (национальный музыкальный инструмент), напоминавший Василию мини-орган, где несколько бамбуковых палок разной величины и толщины были связаны поочередно. Гамелан оживал, когда к костру выходила танцевать Кардила.

Лицо ее в такие минуты походило на мерцающий огонь — то загоралось страстью, то поражало холодной сдержанностью. Казалось, что она не выгибалась, не приседала, не выпрямлялась, а делала все это разом, словно приближаясь к какой-то невидимой черте и не решаясь ее пересечь. Воображение дополняло картину — и девушка становилась деревом, веткой, лианой. Резкие, пронзительные звуки разрушали привычные границы восприятия, проникая в самую глубину сознания.

«Не многие европейцы нашли бы такую музыку да и такую жизнь привлекательной,— думал Василий.— Что ждет их здесь?» Хижина с земляным полом, отвратительный климат, однообразная и скудная еда. Жалкое существование. Но только здесь, как нигде и никогда в жизни, я по-настоящему счастлив!»

Василий понимал, что расплатой за эти счастливые мгновенья может стать жизнь. Голландцы обязательно вернутся, очень скоро, и не малочисленным отрядом. Больше всего его волновала судьба Кардилы.

Посоветовавшись с Тако, он решил послать ее в племя Каро, откуда родом была ее мать, в надежде на помощь. Несколько дней понадобилось Василию, чтобы убедить девушку пойти. После трудного расставания она с двумя воинами ушла в горы.

Ночью Василий долго не мог заснуть, думая о Кардиле: успела ли она прийти в ближайшее селение до дождя, начавшегося столь внезапно. Дверь в хижину была открыта. Василий сидел на пороге, глядя в темноту. Дождь размывал все очертания, и он не сразу понял, действительно ли видел быстро промелькнувшую фигуру или ему показалось. Молния на миг осветила ближайшее дерево. Сомнений не оставалось: у высокой пальмы рядом с хижиной неподвижно застыл голландец. Василий медленно поднялся, боясь выдать свое волнение, и в этот момент взгляд его перехватил резкий прыжок голландца. Василий тотчас повернул левое бедро, перенеся тяжесть тела на левое колено, стремительно поднял правую ногу и ударил в приближавшуюся тень, вложив всю силу в удар. Высоченный верзила начал оседать, пытаясь при этом схватить Василия за ногу, но тот увернулся, сделал круговое движение, выбрасывая другую ногу вперед. Голова противника откинулась назад, безжизненно повиснув, как у тряпичной куклы.

Василий спешил собрать воинов, но тяжелое дыхание битвы уже раздавалось отовсюду. Все чаще слышались предсмертные стоны. Голландцы открыли огонь. Кто-то развел костер, и взору Василия предстала жуткая картина: на каждого батака приходилось по несколько солдат, но сражались батаки с непостижимой отвагой.

— Надо скорее отходить в джунгли,— крикнул Василий появившемуся Тако.

— В последней хижине оружие. Мы возьмем его.

Он издал отрывистый гортанный звук, понятный только батакам. Голландцы не сразу сообразили, что происходит. Батаки внезапно прекратили сопротивление, и голландцы решили, что они готовы сдаться. На время стрельба прекратилась. Ван Димен первый заподозрил неладное. Слишком внезапно погас костер, и туземцы куда-то исчезли в темноте.

— Болваны! — закричал он солдатам, поняв, в чем дело.— Они же уходят в джунгли! Стреляйте, черт побери!

Началась беспорядочная пальба, но батаки уже подбегали к джунглям. На краю селения шальная пуля настигла Василия, бежавшего последним. Она вошла чуть выше колена. Он упал, застонав от боли. Несколько воинов услышали его и поспешили на помощь. С трудом они втащили Василия в заросли и положили на землю. Кто-то оторвал длинный кусок от своего саронга и перевязал ему ногу. Воины позвали Тако, который шел впереди.

— Надо взять несколько саронгов и положить на них Малигана!— предложил молодой воин.

— Люди бланда идут по нашим следам,— сказал Тако.

— Надо поскорее донести Малигана до тайного места, — беспокоился пожилой воин.— Им никогда не найти его там.

— Это далеко, мы можем не успеть,— сурово произнес Тако.

— Ты хочешь бросить Малигана одного? — не выдержал пожилой воин.

— Это предложил ты, а не я,— произнес Тако.— Если воины с тобой согласятся — ты ведь старший среди нас, и твой разум мудрее,— значит, нам придется поступить так, как ты сказал.

Воины молчали. Силы покидали Василия, и, боясь потерять сознание, он заставлял себя услышать суровое решение. - Одно хочу спросить у вас.— Тако в упор смотрел на молодых воинов с неокрепшей душой.— Кто привел сюда белых варваров? Из-за кого вы потеряли семьи, жен, детей?! Из-за кого сожгли наше селение и мы должны скрываться в джунглях как дикие звери?!

— Много неправды в твоих словах! — воскликнул пожилой воин.— Войны опустошали наши селения, мы и так вымирали.

Батаки разных племен ненавидели друг друга. А сейчас! Посмотри, Тако, среди нас батаки из разных племен. Кто помог нам в этом?! Малиган. Он многому научил нас. Люди бланда все равно пришли бы сюда. Но теперь мы знаем, как защитить себя от них. Ты говоришь, что они пришли сюда за Малиганом. Тогда почему они убивают наших детей и жен?

— Малиган такой же, как белые варвары. Посмотри на него! Может, он околдовал тебя, несчастный! — гневно крикнул Тако.— Я хочу сохранить тех, кто остался в живых, и сделаю все для этого!

Василий понимал, что воины пойдут за Тако. У него оставалась одна-единственная надежда.

— Оставь мне ружье, Тако, и идите. Ты прав, я принес вам много горя. Постарайтесь спастись и помогите Кардиле.

С немалым усилием Василий взял оставленное ружье и сжал его. Рана не переставала кровоточить. Окружающее ускользало от взгляда. Странные блики напоминали яркие звезды, мерцавшие совсем рядом. Он закрыл глаза и потерял сознание...

Василий очнулся, услышав громкие голоса голландцев. Он осмотрелся вокруг и увидел совсем рядом неглубокую яму. Здесь, наверное, было небольшое болото, но из-за жары оно пересохло, и его заполнила рыжая грязь. Василий пополз туда, обернув рану пальмовым листом, чтобы не оставлять за собой кровавый след. Он быстро скатился на дно ямы, измазал себя с ног до головы грязью, и теперь разглядеть его сумел бы только зоркий ястреб.

— Вот он, след,— услышал Василий.

— Идите по кровавой полосе, далеко он не ушел, — раздался голос Ван Димена.— И осторожней, этот бандит вооружен и стреляет совсем неплохо.

«Вот и похвалы от Ван Димена дождался»,— невесело подумал Василий.

Голландцы подошли вплотную к яме, мельком взглянули на нее и повернули обратно.

— Капитан, мы потеряли след,— крикнул солдат Ван Димену.— Он как-то странно оборвался.

— Лучше смотрите. Я чувствую, он совсем рядом.

Голландцы собрались в том месте, где оборвался след Василия, и шумно обсуждали происходящее.

— Может, его туземцы унесли? — предположил кто-то.

— На кой черт он им сдался раненый. Лишняя обуза! — возразили ему.

— Ищите, ищите,— злился Ван Димен.— Шевелитесь!

Солдаты ушли вперед, заглядывая под каждый куст. Ван Димен стоял у болота, и что-то тревожило его. Чем дольше он смотрел на дно ямы, тем больше ему казалось, что оно дышит. Ван Димен готов был поверить, что сходит с ума, когда разглядел на самом дне два ярких синих глаза. Дно приобрело человеческие очертания, и немыслимое чудовище, облепленное грязью, вскочило и бросилось на него, приставив к горлу паранг.

Сильным ударом Василий выбил ружье из рук Ван Димена, и оно отлетело в болото, потонув в бурой грязи.

— Слушай меня внимательно,— хриплым голосом произнес Василий.— Сейчас ты крикнешь солдатам — они не успели далеко уйти, что вернешься к лодке один, а они пусть продолжают меня искать. Одно лишнее слово — и ты — покойник, капитан. Понял?!

Василий сильнее надавил на паранг, и по телу Ван Димена пробежала предательская дрожь.

— Да,— глухо сказал он.

От взгляда Ван Димена не ускользнуло, что нога у Малыгина распухла, рана кровоточила, а дыхание было прерывистым и частым. До лодки путь предстоял неблизкий, и он втайне воспрял духом. Может быть, его солдаты не окажутся совершенными тупицами и почувствуют неладное.

Василий туго связал Ван Димену руки тонкими лианами и ловко спутал ноги, чтобы можно было с трудом, но передвигаться.

— Пошли! — подтолкнул он голландца.

С каждым шагом боль в ноге становилась нестерпимей. В глазах плыли оранжевые круги, слабость давила к земле, необходим был хотя бы краткий отдых.

— Стой! — Василий прислонился к широкому стволу дикого банана.

— Это ты покойник, Малыгин,  а не я,— осмелел Ван Димен,— Посмотри на свою ногу. У тебя один выход — сдаться добровольно, и я обещаю тебе хорошую врачебную помощь.

Неужели лучше глупая смерть?!

Василий положил рядом с собой паранг и поспешно перевязал ногу остатком саронга. Он перехватил горящий взгляд Ван Димена, нацеленный на паранг.

— Не делай глупостей, капитан. У меня еще достаточно сил прирезать тебя.

— Послушай, Малыгин! Скажи честно — на кой черт тебе сдались эти туземцы? Неужели ты совсем потерял голову из-за девчонки и не можешь отличить белого человека от обезьяны?

— Разговор у нас с тобой не получится, капитан. Слишком много крови на твоих руках.

— Подумайте, какой защитник у туземцев отыскался! На сколько я понимаю, они тебя бросили, не так ли?! Иначе что же ты делал в той грязи?! Не лечебные же ванны принимал?! Ты или блаженный, или ненормальный, Малыгин! — выкрикнул Ван Димен.

— Есть вещи, которые ты никогда не поймешь, капитан! И мне порой жаль тебя,— устало произнес Василий.

Кровь бросилась в лицо Ван Димена. Он давно уже ненавидел весь мир, но больше всех сейчас он ненавидел русского.

— Ты дурак, Малыгин. Какой же ты дурак! Чего ты добиваешься?! Эти лживые азиаты с большим аппетитом съели двух миссионеров, которые несли им слово божье! Из дикаря не сделаешь человека! Ни-ког-да!

— Хватит! — жестко оборвал его Василий и поднялся, опираясь на крепкую бамбуковую палку. Не прошло и получаса, как дергающая боль в ноге заставила Василия снова остановиться.

Ему казалось, что он закрыл глаза лишь на мгновенье. Но когда он открыл их, то фигура Ван Димена едва виднелась.

«Бог мой! — вдруг понял Василий.— Мы же идем в другую сторону!»

— Стой! — закричал он, ковыляя за голландцем.— Стой!

Ван Димен остановился и не спеша повернулся к Василию.

Даже на расстоянии было видно, что он торжествует.

— Поздно, Малыгин! Слишком поздно! — крикнул он в ответ.— Оглянись вокруг! Мои люди совсем рядом. Они пошли за нами сразу же после моего приказа. Ты думал, они такие же глупые обезьяны, как туземцы, бросившие тебя в болоте?!

Всего несколько шагов отделяло Василия от Ван Димена. Он крепче сжал паранг и сделал отчаянную попытку шагнуть вперед, но упал, оглушенный сильным ударом сзади...

Глава 11

Больше недели после событий на Самосире Василий находился в тюремном лазарете. Услышав о намерении врача ампутировать ему ногу, он клятвенно заверил, что собственноручно отправит его на тот свет. Убедительный тон подействовал. «Раз хочется, подыхай на здоровье!» — пожелал врач. Несмотря на мрачные прогнозы, через неделю Василий почувствовал себя лучше. Тогда-то и навестил его Ван Димен.

Элегантный, в белоснежном сверкающем мундире, он с великодушием победителя подошел к Василию, лежавшему на жесткой тюремной кровати.

— Ну, здравствуй, Малыгин!

Василий молчал, повернувшись лицом к стене.

— Я тебе новости принес, а ты и говорить со мной не желаешь?! Что же, не хочешь узнать о своей девчонке?! Дело твое!

Не думал я, что ты так быстро забыл Кардилу!

Василий напрягся, услышав имя Кардилы. «Неужели они ее поймали? Страх противными мурашками пробежал по телу. Иначе откуда он мог узнать ее имя?!»

— За что такая милость? — не выдержал он.

— Все язвишь?! Ну, ну! Я человек не злопамятный, тем более не с радостью пришел к тебе. Нет больше девчонки. Не выдержала она...— произнес Ван Димен с ухмылкой.

Сдернув одеяло, Василий вскочил на здоровую ногу и бросился на голландца, но тот ловко увернулся. Тяжело падая на земляной пол, Василий закричал:

— Врешь!

— Ты и впрямь ненормальный! — Ван Димен ударил каблуком по больной ноге, но Василий даже не застонал.— Я знал, что ты не поверишь мне. Но тебе наверняка знаком туземец по имени Тако. Он-то и показал нам дорогу к твоей девчонке.

— Врешь! — с отчаянием повторил Василий.

— Зачем? Тебя и так осудят пожизненно, хотя я бы такого мерзавца, как ты, просто пристрелил.

Ван Димен позвал солдат, ожидавших за дверью.

— Хватит устраивать бандиту райскую жизнь! Бросьте его в камеру побольше,— приказал он и, повернувшись к Василию, добавил: — Надеюсь, твои любимые туземцы помогут тебе не дожить до суда.

... Большое непроветриваемое помещение с гнилостным запахом было переполнено людьми. Он с трудом отыскал место, где можно было сесть. «Не может быть! Не верю! Но тогда откуда он узнал ее имя?!» Мысли путались, превращаясь в один нескончаемый кошмар.

Странные всхлипывания заставили его разомкнуть веки.

— Ты жив, Малиган! — воскликнул кто-то совсем рядом. — Какое счастье, что ты жив! — возбужденно повторял голос. Василий повернул голову в сторону, откуда раздавался голос, и увидел стоящего на коленях подростка.

— Али?! — с сомнением спросил он, не доверяя своим глазам.

— Али, Али! — обрадовался мальчик.— Теперь  мы опять вместе, Малиган!

— Да,— грустно подтвердил Василий.— Но как ты попал сюда? За что?

— Этот подлый шакал, самый главный оранг бланда, убил всех моих родных, спалил наше селение...

Василий сразу догадался, что он говорит о Ван Димене.

— Но почему они забрали тебя в тюрьму?!

— Я ругал этого шакала, и он очень разозлился. Но теперь мы вместе, Малиган, и мне ничего не страшно!

Василий обратил внимание, что неподалеку от решетки, заменявшей дверь, было совсем не тесно. Там сидели несколько человек и играли в карты. При этом они, не переставая, жевали бетель и сплевывали его на земляной пол.

В углу, на расстоянии вытянутой руки от Василия, стоял давно переполненный отхожий бачок. Вонь и грязь привлекли в камеру сотни черных мух, которые остервенело кусали людей.

Один из тех, кто играл в карты, встал и пошел в глубину камеры, расталкивая всех на своем пути. Не доходя до бачка, почти рядом с Василием, он очистил свой желудок и, не торопясь, вернулся обратно.

Напрягая последние силы, Василий начал подниматься, но его удержал Али.

— Малиган! Прошу тебя! Послушай! — умолял он, хватая Василия за руки,— Я тебе все расскажу. Здесь самые главные — те китайцы, что сидят у решетки. Их все боятся, даже надзиратели. Они могут убить кого захотят, и им ничего не будет. Василий растерянно слушал Али, пытаясь встать.

— Малиган! Я тебя очень прошу! Этот бандит нарочно подошел сюда. Они хотят тебя убить. Понимаешь?! И я останусь совсем один! — произнес Али с таким безысходным отчаянием, что Василий прижал мальчика к себе, согласно кивнув головой.— Расскажи мне, где ты был так долго? Что с тобой случилось?— попросил Али.

Василий вернулся в прошлое, и это помогло хотя бы на время забыть о страшной действительности. Когда он заговорил о Кардиле, Али замер, глаза его засверкали, рот приоткрылся, и он затаил дыхание.

— Да, Малиган,— сказал он, когда Василий закончил свой рассказ.— Тебе надо поскорее выбираться отсюда. Я не верю этому шакалу, орангу бланда. Твоя Кардила жива!

Василий благодарно улыбнулся Али.

Непонятный гул начал заполнять камеру. Волнение, охватившее заключенных, передалось Василию.

— Что это? — спросил он Али.

— Скоро принесут еду.

Действительно, через несколько минут двое солдат привезли на длинной тачке бачок с рисом.

Заключенные шумели, сбившись в кучу, но к решетке не подходили. Китайцы, игравшие в карты, не торопясь встали и лениво пошли за едой. Каждый взял по несколько чашек и высыпал содержимое в одну. Как только они расположились в своем углу, началось невообразимое. Все как безумные побежали к бачку, сбивая друг друга. Упавших топтали. Задние теснили подошедших к решетке, вдавливая их в железные прутья. Стоны, крики, ругательства оборвались, как по команде. Один из китайцев, сидевших в углу, что-то крикнул толпе, и все замолчали.

— Что он сказал? — спросил Василий.

— Первый, кто крикнет еще раз, больше не получит еду.

— А если его не послушают?

— Тогда их убьют.

Али быстро осмотрелся и встал.

— Сиди, Малиган, я сейчас принесу еду.

Он юркнул в самый центр толпы, пробежал на четвереньках между ногами заключенных и оказался у решетки. Схватив две чашки с рисом, Али бросился назад, прижимая их к груди. Запыхавшись, он сел рядом с Василием и протянул ему обе порции.

— Ешь, ты большой, тебе надо много есть!

— Нет,— решительно возразил Василий.— Только вместе.

...В грязной камере у Василия воспалилась рана. Двое суток его лихорадило. Ночью он начал бредить. Старый малаец в перерыве между приступами надсадного кашля сказал Али:

— Скоро отмучается. Недолго осталось.

— Нет! — Али начал  тормошить  Василия.— Малиган, очнись! Малиган!

В ответ послышалось лишь невнятное бормотанье.

— Малиган! — громче позвал Али.— Не умирай, прошу тебя!

Ма-ли-ган!

... Третий месяц велось следствие по делу Малыгина. Его обвиняли в шпионаже, сговоре с местными бандитами, подстрекательстве к бунту против законных властей и многочисленных убийствах голландских солдат.

Барон Кирнштейн ни разу не появился в суде. Не пришел он и в тюрьму к Василию, несмотря на его многочисленные просьбы о встрече. Окончательное слушание дела Малыгина отложили на неопределенный срок.

Шумиха, поднятая голландскими газетами из-за «русского шпиона», вынудила Кирнштейна послать донесение в Петербург. Он обрисовал все преступления, совершенные Малыгиным, и в заключение рискнул высказать свое мнение о его дальнейшей судьбе.

«Полагаю нецелесообразным,— писал барон,— защищать подобного преступника, посмевшего нанести немалый ущерб нашим дружеским отношениям с великой Голландией. Справедливый приговор (Малыгина должны были осудить на 20 лет тюрьмы) не следует оспаривать, дабы не дать повода голландским властям поставить под сомнение нашу лояльность».

Свое донесение в Петербург Кирнштейн решил согласовать с Ван дер Вальком. Перед отъездом он вынул из резного шкафа штоф водки и, смакуя, выпил полную рюмку. Оделся в льняной сюртук и вышел из дома. Барон взял бечака и приказал ехать к Ван дер Вальку.

Время двигалось к вечеру, но солнце жгло и сквозь ветхий зонт. Кирнштейн, разморенный жарой и водкой, прикрыл глаза и не заметил, как бечак внезапно толкнул коляску в сторону крутого обрыва...

Тело Кирнштейна нашли на следующий день...

Ван Димен сидел в своем доме один и пил. Шел третий час его одиночества, но благодушное состояние не наступало. Сегодня он был явно не в ладу с собой. Вновь и вновь он вспоминал Кардилу.

«Черт возьми! — яростно ударил он кулаком по столу. — Как я мог выпустить ее? Как?! Она же была у меня в руках. Что за дьявоЛыцина вечно спасает ее?!»

Голова Ван Димена упала на стол. Он закрыл глаза и вновь увидел бездонные глаза девушки, ее нежную кожу, гибкое тело.

... Они поймали туземцев у самого берега. Их главарь, яростный и надменный Тако, через несколько минут превратился в безвольного хлюпика. Он не просил, а рыдал, упав на колени, чтобы его не убивали. В какой-то момент это так опротивело Ван Димену, что он приказал солдатам оттащить его подальше. Вот тогда-то Тако и рассказал, где находится Кардила.

В тот же вечер они поймали ее и убили всех воинов, шедших с ней. Тако даровали свободу. Все складывалось как нельзя лучше. Русский, накрепко связанный, лежал без сознания. Девчшига, живая и невредимая, была рядом.

С острова Ван Димен не рискнул отплывать в сумерках, а решил дождаться утра. На радостях устроили грандиозную попойку. Кардилу привязали неподалеку от костра к мшистой пальме, и всякий раз, когда он смотрел на нее, сердце его бешено колотилось в груди. Вскоре солдаты уснули. Ван Димен неровной походкой подошел к Кардиле, развязал и обнял за талию. Она не сопротивлялась, глядя куда-то вдаль. Он порывисто наклонился к ее груди, но в этот момент чьи-то острые крючковатые пальцы сдавили горло с невероятной силой, и он выпустил Кардилу. Удивление сменилось острой болью. Ван Димен, дергаясь всем телом, сумел ударить нападавшего, и цепкие руки разжались. В ярком свете костра он увидел женщину, обезображенную проказой, и с криком отпрянул назад. Она вновь бросилась на него, но пуля опередила ее, остановив у самых ног Ван Димена. Солдат, опомнившийся раньше других, успел выстрелить. Проснулись остальные голландцы и схватились за ружья. Вид прокаженной Исы отрезвил их мгновенно. Ван Димен бросился искать Кардилу. Он обшаривал все кусты, деревья, каждый бугорок, но безуспешно.

... В затуманенном сознании Ван Димена звучали пронзительные голоса джунглей. Он закрыл уши руками. Комната начала кружиться...

Наутро Ван Димен не знал, на ком сорвать зло. Слуги предусмотрительно избегали попадаться ему на глаза. Нарочный от Ван дер Валька прибыл совсем некстати да еще и с неприятной вестью: срочно явиться к господину Ван дер Вальку.

Ван Димен достал из кармана белоснежных брюк мускатный орех, прекрасно отбивавший запах спиртного, пожевал его и вышел из дома.

Слова Ван дер Валька окончательно испортили настроение Ван Димену.

— Вам надо срочно ехать в Батавию. Сообщить в русское консульство о смерти Кирнштейна.

— В Батавию?! — испуганно переспросил Ван Димен.

— Да, в Батавию. Не волнуйтесь, не в Россию посылаю.

Ван Димен молчал. Как навязчивый мотив звучали слова Чу Мин Фата: «Я не советую вам возвращаться в Батавию. Не советую. Оставайтесь на Суматре как можно дольше».

— Всего хорошего, капитан,— с раздражением произнес Ван дер Вальк, не услышав ничего в ответ.

... Прошло несколько дней, но Ван Димен не возвращался.

Глава 12

На истрепанные до дыр огромные ботинки Василия Али сумел выменять какие-то листья. Он привязывал их к распухшей ноге Василия, и через несколько дней опасность гангрены миновала. Каждодневная борьба за существование продолжалась. Жалкую миску риса, крохотное место у стены приходилось отвоевывать. Василий не представлял себе, что бы он делал без своего друга.

Изматывающие ежедневные допросы проходили в душном подвальном помещении, где горела чахлая свеча и где его встречал один и тот же «горилла». Так он окрестил огромного голландца, в руках которого всегда была зажата деревянная палка, утыканная гвоздями. При виде ее Василий всякий раз невольно вздрагивал. Спина и грудь у него после первого же допроса покрылись гнойными нарывами, и день ото дня их становилось все больше.

В подвал нередко приходил «старый знакомый» — Ван дер Вальк. Он удобно располагался в кресле и с терпением инквизитора часами допрашивал Василия.

— Малыгин, если вы решили сгноить себя в Азии, мы препятствовать не будем,— начинал он разговор с одной и той же фразы.— Подумайте о своих близких, которых вы никогда не увидите. Спасти вас может только признание во всех ваших злодеяниях...

— Сколько можно, Ван дер Вальк, неужели не надоело?! — устало говорил Василий.

— Мы, голландцы, люди терпеливые. И многого своим терпением достигли.

— Да и позора немалого. Если голландская империя детей бояться стала, плохи ваши дела.

— Что вы несете?!

— Можете сами убедиться. В камере со мной пятый месяц сидит мальчик. Неужели и в детях вам мерещатся преступники?!

«Значит,— подумал Ван дер Вальк,— у него там и «дружок» есть. Неплохо, совсем неплохо. Надо сегодня же допросить мальчишку».

— Повторяю последний раз, Малыгин. Я человек терпеливый. Но вопрос в том: как долго вы выдержите?! Конечно, условия у нас прекрасные: регулярное питание, приятная компания и даже врач к вашим услугам.

Василий молчал.

Вечером Али вызвали на допрос. Василий прождал его всю ночь, но в камеру мальчик не вернулся.

— Видно, доконали мальчишку,— сказал старик-малаец.

Василий настойчиво расспрашивал заключенных, сидящих ближе к решетке, может быть, они видели, как Али повели в другую камеру. Все угрюмо качали головами.

«Это моя вина! Только моя! Зачем я сказал о нем? У кого я искал помощи?!»

Василий с трудом пробрался к решетке и долго звал охранника.

— Мне надо срочно поговорить с Ван дер Вальком! Он знает!

Последовали минуты ленивого раздумья. Зная крутой нрав Ван дер Валька, охранник решил отвести этого заключенного, доставлявшего немало хлопот.

— Отпустите мальчика! — с порога начал Василий.— Я скажу на суде, что убил ваших солдат и настраивал местное население против них.

— Не забудьте также сказать и о вашей шпионской миссии, — потребовал Ван дер Вальк.

— Я не могу говорить того, чего нет. Разве вам не достаточно моего признания?!

— Условия ставлю я. Меня не устраивает полуправда. Вас и так осудят, без ваших признаний. Свидетельств ваших бандитских действий предостаточно.

— Мне жаль, что я разочаровал вас, Ван дер Вальк,— старался Василий спасти Али.— Но мальчик действительно ни в чем не виноват.

— Да, мальчишка действительно оказался бесполезным для нас, Малыгин. После «беседы» его отпустили.

— Сволочи! — крикнул Василий.

— Где ваши манеры, Малыгин! Совсем в туземца превратились. Уведите его,— приказал он солдатам.

... Через полгода Василия осудили на 20 лет тюрьмы в колонии голландской империи. Его оставили в той же тюрьме и той же камере. Ни разу ему не сообщили, что из России неоднократно приходили депеши к голландским властям с просьбой разрешить депортацию Малыгина с отбыванием срока наказания в России. Ответ был один: отказать.

В камере судьба свела Василия с Мурали, который тоже не желал подчиняться китайцам. Их союз значительно обезопасил им жизнь.

Однажды на рассвете Василий увидел, как двое китайцев ощупывали сонных заключенных и сдирали с них дешевые амулеты. Резкими ударами они усмиряли тех, кто пробовал сопротивляться. Василий неслышно поднялся с земли и зашел к ним со спины. Он схватил их одновременно и ударил лбами друг о друга. Жуткий вой разбудил всех в камере. Китайцы, сидевшие у решетки, стремительно окружили Василия. Кто-то сбоку дернул его за руку. Готовый к удару, Василий резко повернулся, но это оказался Мурали, протягивающий ему нож. Василий схватил его и выбросил вперед правую ногу, попав точно в солнечное сплетение первому китайцу. Остальные приближались к нему со всех сторон, и он закружился на месте, размахивая ножом. Острие зацепило нескольких китайцев, и они отпрянули назад. Василий почувствовал молчаливую солидарность остальных заключенных. Кто-то в суматохе хватал китайцев за ноги, и они падали лицом на твердую как камень землю.

Китайцы не были готовы к откровенной драке. Один из них побежал к решетке, вопя о помощи. Охранники подоспели на удивленье быстро и жестоко избили заключенных, но радостный гул победителей еще долго не покидал камеру.

С того дня Василия стали выводить на краткие прогулки в тюремный дворик. Отношение китайцев к нему резко изменилось. Его нельзя было назвать доброжелательным, но силу они признавали.

Все чаще Василий думал о побеге. Рассказывали, что беглецам ни разу не удавалось скрыться. Их ловили, или они погибали в топких болотах, окружавших тюрьму. Но каждый в душе надеялся оказаться удачливей своих предшественников.

На одной из прогулок Мурали рассказал Василию, что скоро большую партию заключенных переведут в другую тюрьму. Появилась надежда на побег. Василий поделился ею с Мурали, но тот испугался рискованного плана.

— Как же ты не понимаешь! Это же единственный шанс! Ты знаешь дорогу, охранников я беру на себя. Все получится, — убеждал Василий.

— Нет, Малиган,— не соглашался Мурали.— Я боюсь. Если в душе есть страх, ничего хорошего не получится.

Неожиданно китайцы стали подолгу беседовать с Мурали.

— Что они хотят от тебя? — насторожился Василий.

— О тебе выспрашивают.

— Зачем? И откуда ты знаешь их язык?

— Моя мать была тамилка, а отец китаец. Я не знаю, почему они выспрашивают о тебе. Может, любопытство.

— Странно,— недоумевал Василий.

Всю ночь он не мог заснуть. Мурали тоже долго ворочался, часто вздыхая.

— Они хотят, чтобы ты помог бежать одному китайцу, — прошептал Мурали.

— Почему я? — спросил Василий, боясь поверить в редкую удачу.

— Говорят, ты — сильный и сам хочешь бежать. Китаец знает дорогу в джунгли.

— Когда они тебе сказали?

— Давно.

— Почему же ты молчал?!

— Завтра тебя поведут в другую тюрьму,— бесстрастно продолжил Мурали.

— А тебя?

— Тоже.

— Я знаю, ты боишься. Тогда не рискуй. Я обязательно позабочусь о твоей семье.

Василий уткнулся лицом в колени, не в силах сдержать радостную улыбку. «Неужели я вырвусь отсюда?! Буду свободен!»

— Малиган,— тихо позвал Мурали.

— В чем дело? — очнулся Василий.

— Ты не передумал? — с надеждой спросил Мурали.

— Нет,— твердо ответил он.

«Как же трудно с этими азиатами,— думал Ван дер Вальк, бесцеремонно разглядывая стоящего перед ним худощавого китайца. — Никогда не знаешь, что они задумали на самом деле: перерезать тебе горло или получить от тебя побольше денег. Не зря Ван Димен боялся ехать в Батавию. С китайцами шутки плохи, они старые грехи не прощают. Которую неделю его нет. Ну, да бог с ним!»

— Значит, говоришь, все устроено,— надменно спросил Ван дер Вальк у китайца.

— Да, господин большой начальник, все сделано, как вы приказали,— подобострастно закивал тот головой.

— Что же он, так сразу и согласился?!

— Да, господин большой начальник, сразу, сразу. Ему сказал об этом его друг.

— Тоже китаец?

— Почти китаец.

— Ну и друга себе русский болван выбрал! — изумился Ван дер Вальк.

— Он сначала не очень хотел говорить русскому. Но мы сильно просили.

Ван дер Вальк прекрасно знал, что имелось в виду.

— У него что, семья большая?

Искреннее уважение догадливостью голландца на мгновение изменило лицо китайца, но он тут же прикрыл его улыбающейся маской.

— Да, господин большой начальник, очень большая.

— Хорошо,— одобрил Ван дер Вальк.— А русский не догадывается, что ему готовят засаду?

— Он доверчивый, как...

— Ладно,— оборвал его голландец.— Можешь идти. Вторую половину получишь завтра.

Когда за китайцем закрылась дверь, Ван дер Вальк тяжело поднялся с резного кресла и подошел к столу, где стоял графин с джином. Налил в широкий стакан больше половины, залпом выпил и, облегченно вздохнув, лег на широкий диван.

«Через два дня русское судно прибудет в Дели. Но к этому времени Малыгина уже не будет. Все, что они получат,— бумагу, удостоверяющую его смерть. А причина самая банальная, но вполне надежная: убит при попытке к бегству».

Ван дер Вальк от души рассмеялся.

«Представляю, какие у них будут лица! Столько прошений, переговоров, и когда наконец получили разрешение на депортацию, депортировать окажется некого».

Ван дер Вальк сам лично продумал хитроумный план, и ему не терпелось поскорее отправить радостное известие в Гаагу.

... Ночь перед побегом была тяжелей всякой пытки. Василий с трудом дождался рассвета, заставил себя проглотить безвкусный рис, который всегда приносили очень рано.

Мурали всю ночь ворочался и тоже не спал, но не произнес ни слова, изредка горестно вздыхая. Китайцы не спускали с них глаз. Василий, поглощенный мыслями о побеге, не замечал их пристальных взглядов.

«А вдруг меня не поведут сегодня?! — Сердце испуганно вздрогнуло от одной мысли об этом.— Нет,— успокаивал он себя. — Китайцы народ расчетливый, напрасно рисковать не будут. У них ничего не сорвется».

Что же так долго не идут охранники? Неужели в самое пекло поведут?

«О какой ерунде я думаю!— остановил себя Василий.— Надо еще раз повторить план, продуманный китайцами до мельчайших деталей.— У кривой пальмы один из китайцев остановится. Хватаясь за живот и изображая невыносимые боли, он начнет падать на землю. Отравления тюремной пищей случаются часто, и такое поведение не должно вызвать подозрений. В тот момент, когда внимание голландцев будет отвлечено, я с другим китайцем быстро обогну пальму, мы найдем спрятанные у ее основания под листьями ружья и побежим в джунгли. Китаец знает дорогу в ближайшее селение, значит, опасность заблудиться исключается».

Заскрипели железные засовы. По напряженным взглядам охранников Василий понял, что за ними действительно пришли. Сначала вывели китайцев, еще нескольких заключенных и наконец Мурали с Василием. Их построили в длинную шеренгу по два человека. Охранников было на удивленье мало. Они прошли тюремные ворота, но голландцев не прибавилось. Смутная тревога впервые прокралась в душу. «Наверняка китайцы и об этом позаботились», — поспешил он убедить себя.

Заключенные шли молча, опасаясь сильных ударов в спину за нарушение тишины, обязательной во время любых передвижений. Китайцы ни разу не взглянули на Василия. «Осторожничают,— подумал он.— Не хотят привлекать ко мне ни малейшего внимания. Вот хитрецы!»

Припекало все сильнее, хотелось пить, голод настойчиво терзал желудок, голова гудела от жары. Предстоящий побег перестал казаться простым и радостным. Китаец, шедший рядом с Василием, заметно приуныл. Он, не отрываясь, смотрел себе под ноги. «Невеселый мне достался спутник,— отметил Василий.— Ну да выбирать не приходится. Побегу и с таким».

Охранники тоже замедлили шаг. Солнце не щадило никого. Еле слышный вздох удивления вырвался из груди Василия. Всего несколько метров отделяло их от кривой пальмы. Они прошли не так много, и тюрьма еще маячила на горизонте вездесущим стражем. Китайцы понуро брели вперед с непроницаемыми лицами.

До пальмы оставалось несколько шагов, но китайцы ничем не выдавали себя. «Господи! — с отчаянием думал Василий.— Чертовы истуканы! Чего они медлят?!» Ему хотелось броситься к ним, встряхнуть как следует, чтобы они наконец очнулись. Когда первый охранник поравнялся с пальмой, Василию казалось, что он слышит гул своих накаленных нервов.

С редким мастерством один из китайцев упал на землю, издавая странные звуки. Все пришли в движение. Василия и его спутника отгородили от глаз охранников, освобождая им дорогу к пальме. Голландцы пытались утихомирить орущего китайца.

В два прыжка Василий с китайцем оказались у пальмы. Еще один шаг, и они навсегда скроются от охранников. Неожиданно Василий споткнулся о чью-то ногу и упал на землю рядом с пальмой.

— Лежи, Малиган! Там засада! — прошептал Мурали.

Охранники, опомнившись, открыли стрельбу. Василия спасли два тела, закрывшие его от пуль,— Мурали и китайца. Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась.

— Ну, что? Готов? — услышал Василий голландскую речь.

— Наверняка!

— Ну-ка, тащите покойников сюда! — приказал заключенным охранник.

Когда Василий поднялся с земли, все замерли, с недоумением и страхом рассматривая его. Первыми опомнились голландцы.

— Негодяй! — закричал старший из них.— Ты пытался бежать вместе с этими обезьянами!

— Неправда! — Василий сообразил, что его хотели убить, подстроив побег.— Мне тоже стало плохо, и я побежал к кустам. Или вы хотели, чтобы я сидел без штанов прямо на дороге?

Голландцы не ожидали такого поворота. У них были четкие инструкции — убить русского при попытке к бегству. Растерянные, они молчали, не зная, что делать.

— Ведите меня обратно в тюрьму, там разберемся,— предложил Василий.

Старший охранник подошел к нему и со всего размаха ударил прикладом в лицо. Василий устоял. Кровь потекла из носа и ушей, но он не двинулся с места

— Ну, что будем делать? — спросил другой голландец.— Может, добьем его здесь?!

Старший задумался. В шеренге находились заключенные, не посвященные в их планы. Лишние разговоры могли навлечь беду.

«Лучше уж сдать поскорее этого чертова русского, — рассуждал он.— Кто их знает, почему они решили от него избавиться?! Мы потом тоже неугодны будем, чтобы лишнего не сказали. Пусть другие в эти дела впутываются. Сдадим его обратно — поругают, поругают да и забудут о нас. Зато в живых останемся».

— Пошли,— приказал он и энергично зашагал.

Ночью Василия пытались задушить китайцы, но он дрался с безумством одержимого. Крики китайцев разбудили заключенных, и некоторые из них не побоялись прийти ему на помощь.

На рассвете в камеру пришел сам Ван дер Вальк. Никогда еще голландец не был так взбешен. Выпученные глаза, толстые суетливые руки, свисающий живот — все находилось в нервном движении.

— Ты, ты! — задыхался от ярости Ван дер Вальк.— Подонок!

Дрянь! Скотина! — кричал он.—Убить тебя мало, ничтожество!

Василий не проронил ни слова. Непонятная уверенность, что сегодня его не убьют, давала силы.

Василия грубо вытолкнули из камеры и повели через тюремный дворик, мимо лазарета, к выходу. Впереди шел Ван дер Вальк. «Что на этот раз они придумали?!» — терялся Василий в догадках, стараясь держаться поближе к Ван дер Вальку и не делать лишних движений. В проходной они остановились. В полумраке небольшой комнаты после яркого солнца все расплывалось, как в густом тумане.

— Вот он, забирайте! — раздался злобный голос Ван дер Валька.

«Кому это он меня сдает?!» — насторожился Василий, вглядываясь в неясные силуэты.

Постепенно глаза привыкли к полумраку. «Я опять брежу! Не может быть! Нет!» Он, не мигая, смотрел на двух офицеров российского флота и не слышал ничего, кроме сумасшедших ударов своего сердца. «Поверь! — Поверь!» — стучало оно все сильнее.

«Родные мои! — беззвучно шептал Василий.— Дождался! Все-таки дождался!»

Русские офицеры с болью разглядывали высокого парня, заросшего рыжей бородой, еле живого, с гноящимися шрамами на теле...

Представители российских властей церемонно обменялись бумагами с Ван дер Вальком и повели Василия за ворота тюрьмы.

— Куда? — тихо спросил он.

— Домой, в Россию!

Василий закрыл глаза и закусил губу, чтобы Ван дер Вальк, провожавший его ненавидящим взглядом, не увидел его слез.

Происходящее представлялось миражем, сладостным обманом, возникшим в изнуряющей жаре и который обязательно исчезнет, стоит только подойти к нему поближе. Через некоторое время Василий узнал дорогу в порт. «Я действительно спасен! Меня не забыли, не бросили в этом аду...»

Василий поднимался по трапу русского судна и не мог до конца поверить в это.

На верхней палубе мысль о Кардиле заставила его остановиться.

— Постой здесь, подыши! — предложил один из офицеров.

— До чего же человека довели, негодяи! — услышал он чьи-то сочувственные слова.

Взгляд Василия скользнул по пустынной пристани, высоким пальмам и ушел далеко, в сторону Самосира. «Где она? Что с ней?!» Разум подсказывал: «Ты же знаешь, ее нет! Вспомни слова Ван Димена. Зачем ему было обманывать? Разве тебе недостаточно того, что ты плывешь домой, в Россию?!»

Он вновь посмотрел на пристань. Несколько малайцев тащили груз на судно.

«Почему я не могу радоваться? Почему?!» — терзался Василий.

Кто-то стоял за его спиной и часто дышал. Тело напряглось, приготовившись к удару, и Василий быстро обернулся.

— Али! — изумленно воскликнул он.

— Да, да, Али! — радостно подтвердил мальчик.

— Ты жив, Али! — повторял Василий, крепко прижимая его к себе.

— Отдать швартовы! — раздалась команда.— Посторонним покинуть судно!

— Я так рад, Малиган, что ты больше не в тюрьме,— торопился сказать Али.— Я нашел ее! Кардила жива!

— Как?!

— Посторонним срочно покинуть судно! — грозно повторил вахтенный.

Али побежал вниз по трапу.

— Али! Где она? Как она?! — кричал Василий ему вслед.

Трап подняли, и судно начало медленно отходить от пристани.

— Хорошо, все хорошо, Малиган! У тебя сын! — Голос Али был едва слышен.

— Что?!!

— У Кардилы сын! Твой сын, Малиган!

Оглушенный, Василий смотрел на Али, лицо которого становилось все меньше и меньше.

— Мое единственное, настоящее счастье! Я же уплываю от него!— в панике говорил вслух Василий, не замечая изумленных взглядов матросов. Он рванулся с места и побежал в конец судна.

В каюту капитана вызвали вахтенного офицера.

— Приведите ко мне Малыгина! — приказал адмирал.

— Ваше высокоблагородие! Мне только что сообщили, что он бросился в воду и поплыл оСратно.

— Что-о?!

Капитан выбежал на палубу, отыскивая взглядом беглеца.

— Он поговорил с местным и сразу после этого прыгнул,— на бегу рассказывал вахтенный.

Вся команда с недоумением смотрела вслед Василию, стремительно уплывающему в сторону Суматры.

Море Арал

Читатель нашего журнала М.Т. Лихачев прислал в редакцию любопытный документ, обнаруженный им в Российском государственном военно-историческом архиве. Это, видимо, служебная записка, касающаяся Аральского моря, составленная в 1848 году капитан-лейтенантом Российского флота Алексеем Ивановичем Бутаковым, впоследствии контр-адмиралом. Исследуя Аральское море, Бутаков открыл ряд островов, составил первое гидрографическое описание и карту Арала. Деловые строки найденного архивного документа (мы публикуем его с небольшими сокращениями) звучат сегодня как обвинение нам, потомкам, превратившим славное некогда море Арал в усыхающую шагреневую кожу... Какой увидят нашу землю те, кто будет жить через 150 лет после нас?

...Господствующие ветры дуют на Аральском море из северной половины компаса. Вообще Аральское море принадлежит к самым бурливым и беспокойным. Ветер крепчает и разводит большие волны, потом, стихнув, оставляет после себя самую неприятную зыбь, при которой лавировать нет никакой возможности.

... Можно здесь всегда рассчитывать на попутные ветры, тогда как путь с юга на север сопряжен с большими затруднениями, а потому, чтобы использовать Аральское море с пользой, которая несомненна, необходимы железные пароходы, уголь для которых есть в пластах полуострова Куланды, в яре, отступающем от прибрежья на 150 саженей, и в заливе Каратамак.

... Наибольшие глубины Аральского моря находятся в северо-западной части, где оно образует яму глубиной до 37 саженей, в середине же моря не найдено глубины более 15 саженей.

... Вкус морской воды — горько-соленый, но несравненно в меньшей степени, чем в океане. Это от множества пресной воды, вливаемой в Арал Сыр и Аму-Дарьями.

Судя по рассказам киргизов, по мелям, превращающимся в острова, по прибрежным утесам, подмытым волнением на высоте, до которой теперешнее волнение достигнуть не может, и по береговым насыпям галек и песка должно заключить, что уровень Арала постоянно понижается.

В Аральском море водятся осетры, шипы, сомы, усачи, сельди весьма нежные и вкусные.

Кроме того, в реках водятся жерехи, судаки, щуки, подлещики. Птицы по берегам и островам: пеликаны, бакланы, чайки, мартышки, лебеди, цапли, в южной части изредка попадались красные гуси. На берегах моря и прибрежных островах видели много следов тигровых, кабаньих, волчьих, лисьих, сайгачьих.

Река Сыр-Дарья имеет два главных устья: одно на северную и одно на южную сторону острова Кос-Арал. Последнее обмелело и заросло камышом и кугою, а в первом, в самой дельте, глубина беспрестанно меняется.

... Русла Сыра начинают мелеть с исходом сентября. Зимой река покрывается льдом, довольно толстым, пригодным для перевозки больших тяжестей. В зиму 1848 / 49 года лед простоял с ноября до апреля, и речные заливы и озерки замерзли еще до 20 октября. Самая высокая вода в Сыре бывает весною и в июле. Куван-Дарья, отделяющаяся от Сыра, теперь уже вовсе не вливает воды в Аральское море.

Аму-Дарья впадает в Аральское море четырьмя руслами. Самое западное идет вдоль Усть-Урта, заросло камышом, из него пресная вода выходит в море до 20 верст к северу. Второе русло впадает в залив Талдык, по восточную сторону острова Такмак-Ата, разделяется на множество протоков, и, кроме того, каракалпаки отвели от него для земледелия выходящие в море каналы Карабайли и Буз-Узюк. Тут в одном только быстром протоке найдено 3 фута глубины. Третье устье Аму-Дарьи - Джал-Пак имеет весьма слабое течение. Четвертое и самое восточное устье находится у Биш-Кума и называется Джан-Дарья. Должно полагать, что с пароходом можно перейти мели и проникнуть в нее (Аму-Дарью. — Ред.) как рукавом Джан-Дарья, так и Талдыком.

Без сомненья, в Аму, как и во всех больших реках, мели только при устьях, и выше дельты глубина должна быть больше. Джан-Дарья течет тихо и впадает в обширный, образуемый островами залив, который весь наполняется пресною водою; на обросших по закраинам камышом и кугою островах устья, называемых Биш-Кум, растет в большом обилии ягода-джида. Залив этого устья представляет превосходную якорную стоянку, закрытую со всех сторон пресною водою подле борта и дровами на островах, но входят туда при сильном ветре, надо быть осторожным, потому что у восточного берега моря большие мели.

Из островов здешних замечателен остров Николая I. Он покрыт кустарником, саксаулом и джангылом. Там водятся в великом множестве сайгаки, которые не боятся человека и мясо которых весьма вкусно и питательно.

Вода в копанях западного и северного берегов весьма хорошая, а в южной части острова, в небольшом озерке, находится соль — белая и прекрасная.

Остров Куч-Арал (Синий остров) отделяется от материка узким и мелким проливом. На острове Барса-Кельмес («Кто пойдет, не вернется») жили киргизы 7 лет подряд до 1848 г. Они перебирались на остров по льду и там разбогатели скотом. Вода здесь горьковатая и скоро портится даже в цистернах.

Остров Толмап-Ата, находящийся при впадающем в залив Талдык рукаве Аму-Дарьи, является хорошим местом для фактории. На нем в изобилии растет кустарник джангыл и джида, которая растет крупными деревьями, вода пресная. Хороших якорных стоянок, закрытых от всех ветров, весьма мало. Плавающие здесь суда могут находить себе укрытие в северной и южной бухтах острова Николая I. За мысом Узун-Капром, составляющим южную оконечность полуострова Куланды, закрытых природных гаваней найдено только три: 1-я — в северной части, подле залива Перовского (Чубар Тарауз). 2-я — залив Пуще-Бае перед устьем Джан-Дарьи и 3-я — на юго-востоке полуострова Куланды в 8 верстах от пласта каменного угля. Все эти гавани могут быть употреблены с большой пользой. Около залива Чубар Тараузы в изобилии пресная вода в копанях и рудниках и есть корма.

Берега Арала представляются довольно пустынными. Восточный берег песчанен, низменен и покрыт кустами саксаула, джангыла и кумсуюка, из которого делают краску.

Около него множество островов, из которых наибольший остров Меньшикова.

Арал разделяется на две неравные части: северная (до южного острова Барса-Кельмес), называемая Малым морем и замерзающая почти ежегодно. Большое море не замерзает.

Для торговли Арал может быть использован, если на островах Токман-Ата или в устье Джан-Дарьи будут устроены коммерческие фактории. Туда товары могут быть доставлены на верблюдах и потом доставляться в устье Сыр-Дарьи, а оттуда — на Оренбургскую линию сухопутно.

Для торговли удобно устье Джан-Дарьи, где превосходная якорная стоянка.

Публикацию подготовил М.Т.Лихачев, кандидат исторических наук

Постскриптум к описи Бутакова

Море, берега которого положил на карту и впервые описал Алексей Иванович Бутаков, ныне уже не существует.

Вышел в плавание Алексей Иванович в лето 1848 года на специально построенной шхуне «Константин». Из-за крепких осенних штормов морякам пришлось зазимовать на небольшом островке в устье Сырдарьи. В береговых камышовых зарослях в те годы еще водились тигры. А в лето 1849 года составление карты было закончено. Казалось бы, не столь много времени прошло с тех пор. По историческому календарю полтораста лет — мгновение, а моря — нет.

О том, что Аральское море имеет тенденцию к усыханию, предупреждали ученые еще в прошлом веке. Отмечал это, как видим, и А.И.Бутаков. В 1874 году Русское географическое общество организовало комплексную экспедицию по изучению Арала, и исследования показали, что количество испаряющейся воды с поверхности моря больше того, что несут реки и дают атмосферные осадки. Правда, Л.С.Берг, проведя исследования в начале нашего века, пришел к выводу, что климат Средней Азии в историческую эпоху не претерпел существенных изменений и что нельзя говорить об усыхании Аральского моря. Имеются лишь колебания уровня с временными климатическими изменениями. И скорее всего Л.С.Берг был прав, Аральское море еще долгие бы века существовало, если бы развитие техники не вселило в души людей уверенность, что в их силах «переделать природу». Помните лозунг: «Не ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача!»

В1972 году редакцией журнала «Вокруг света» была проведена экспедиция по Амударье — реке трех республик. Мне довелось быть в ее составе фотокорреспондентом, и хорошо помню, как поразило меня то, что многоводная «бешеная» река исчезла, перестала существовать перед возводимой плотиной у Нукуса.

Вот строчки из того репортажа: «Есть слепые реки, но сейчас под Нукусом ослепла Амударья. Она отдала свою воду Ашхабаду, наполнив ею Каракумский канал, река отдала себя Голодной степи, хлопку Туркмении и Узбекистана, ею живет Хорезм. Ее водой каждый год промывается и орошается вся земля, где человек посадил хотя бы один росток. И вот здесь, где до Аральского моря еще двести пятьдесят километров, русло реки можно перейти по сухому песку...»

Арал начал усыхать с 60-х годов. Как ни парадоксально, все понимали, почему это происходит, и знали, что будет дальше. Знали — и продолжали отводить воду на орошение все новых хлопковых полей. В те годы их было уж пять миллионов гектаров, планировалось довести до восьми. И в этом почти преуспели... 7,2 миллиона гектаров находится под орошением в нынешнее время.

Вода, которая идет на промывку полей (почвы сильно засолены), в реку не возвращается. Она загажена химикатами, пить ее нельзя. Для отвода ее роют специальные дренажные каналы, сбрасывают во вновь создаваемые и разрастающиеся гигантские озера. Для моря потери ее безвозвратны.

Аральское море не было бедно и рыбой. Это отмечает и А.Бутаков, а я к его перечню добавлю, что в Арале водились и лещ, сазан, вобла, шемая, судак, жерех, щука, чехонь, белоглазка, красноперка, лопатонос, лосось. Более 400 тысяч центнеров рыбы вылавливали рыбаки ежегодно. Но и о потерях этого богатства еще в недавние годы говорилось с привычной для тех времен легкостью.

Подсчитывалась стоимость рыбы (в тех ценах, конечно), сравнивалась с суммой, которую можно будет получить за хлопок, вы ращенный на орошаемых землях в будущем, и делался вывод: заниматься хлопком выгоднее. И расчеты эти делали не простые люди, а большие ученые, успокаивая при этом общественность, что Арал не пропадет, его спасет вода сибирских рек, которую уже планировалось перебрасывать из Иртыша.

К 1988 году стало ясно, что если дело так пойдет и дальше, то к началу века Аральское море прекратит свое существование. От него останется лишь группа горько-соленых озер с площадью в 6 — 7 раз меньше первоначальной.

За 28 лет уровень моря понизился на 13 метров, площадь уменьшилась на треть, объем — в два с половиной раза. Вдвое повысилась соленость воды, что привело к гибели всей пресноводной рыбы, а о строительстве канала, который принес бы воду сибирских рек, уже и не помышляли. Тогда на заседании Политбюро ЦК КПСС было принято специальное постановление об улучшении экологической обстановки, но мерам этим не суждено было осуществиться, распался Союз. Бывшие республики сделались самостоятельными государствами, а Арал продолжал усыхать — стало не до его спасения.

Года три назад мне довел ось опять проехать вдоль высохшего устья Амударьи. Дорога заканчивалась в Муйнаке, городе-порте аральских рыбаков. Когда-то символом города был аральский лосось. Изображение его еще красовалось на придорожном стенде при въезде в город, нона рыбозаводе упаковывали в консервные банки рыбу, привезенную из Владивостока. Своей уже не было, как не было и судов, на которых ее ловили раньше.

На машинах мы съехали с берега и помчались по обнажившемуся дну моря. И ехали так с добрый час, пока не увидели ржавые борта рыбацких судов, вставших здесь на вечную стоянку. Обнажение дна прибавило многие сотни километров пустыни, исчезновение водной глади в худшую сторону изменило климат. Мельчайшая соленая пыль поднималась в воздух, и ее далеко разносил ветер. Эту соленую аральскую пыль уже обнаружили на горных ледниках Таджикистана. Соль со дна Аральского моря через молоко матерей попадала к детям, смертность людей в этих районах возрастала. Каракалпакия, как и территории, примыкающие к зоне ядерных полигонов, была объявлена зоной бедствия.

Снимки усыхающего, съежившегося и почерневшего Арала, сделанные из космоса, обошли мир. В Приаралье зачастили международные экспедиции, эксперты ООН, в Америке был устроен симпозиум по проблемам Арала, но пока помощь международных организаций ограничивается лишь советами.

Есть разные проекты. Соорудить дамбы у устьев рек, где бы скапливалась пресная вода. (О спасении всего Арала речь уже не идет, сохранить хотя бы часть его, надеясь — в далеком будущем — объединить зеркало.) Прорыть каналы для дренажных вод, чтобы после полива отработанная вода могла стекать в Арал. Еще раз проанализировать возможность переброски вод из Иртыша, но главное, к чему призывают все, — это научиться экономно расходовать воду для сельскохозяйственных нужд. Переоборудовать каналы, а в иных местах и вовсе отказаться от выращивания хлопка. Тогда, пусть не в прежних размерах, вода смогла бы поступать в Арал. Но потребуются долгие и долгие годы кропотливых усилий даже для того, чтобы сохранить море в нынешнем виде...

В.Орлов

Жорж Бордонов. Битва при Гастингсе

Роман «Вильгельм Завоеватель» освещает малоизвестные нам страницы истории — завоевание Англии нормандцами. По волеизъявлению английского короля Эдуарда право на корону после его смерти должно перейти к герцогу Нормандскому Вильгельму. И Эдуард посылает в Нормандию своего зятя Гарольда передать его волю. По прибытии к нормандскому двору Гарольд клянется служить Вильгельму верой и правдой в качестве нормандского наместника в Англии. Однако, вернувшись на родину, Гарольд отступается от этой клятвы и сам становится королем англичан. Вскоре эта весть достигает берегов Нормандии. Дабы отомстить клятвопреступнику и вернуть себе законное право на английский престол, Вильгельм собирает войско, строит могучий флот и выступает в поход против узурпатора.

И вот в октябре 1066 года под Гастингсом, что на южном побережье Англии, воины Вильгельма, которому еще предстояло стать завоевателем, сходятся в жестокой битве с армией Гарольда...

О том, как развивалась эта великая битва, не только разрешившая спор между Вильгельмом и Гарольдом, но и определившая судьбу двух народов, нормандцев и англичан, вы узнаете, прочтя главы из историко-приключенче-ского романа «Вильгельм Завоеватель», принадлежащего перу известного современного французского писателя Жоржа Бордонова. Полностью «Вильгельм Завоеватель», написанный от имени Гуго Пэна, оруженосца герцога Нормандского, и два других романа, не менее интересных и увлекательных — «Атланты» и «Золотые кони»,—готовятся к выходу в свет издательством «Прибой» в 1993 году.

Накануне битвы

Итак, никакие уговоры и увещевания не повлияли на Гарольда. До сей поры герцог Вильгельм уважал своего соперника. Но после того, как тот отказался сразиться с ним в поединке, один на один, дабы уберечь тысячи воинов от погибели, а народы — от неисчислимых бед, он стал относиться к нему как к презренному ничтожеству. Тогда-то он и решил прибегнуть к последней уловке, намереваясь посеять раздор в стане противника. Вильгельм, разумеется, никогда не пошел бы на крайний шаг, будь Гарольд благоразумнее. Вскоре англичане узнали, что папа отлучил от церкви узурпатора и присных его. Иные сеньоры ударились в крик:

— Коли возьмем мы в руки оружие и станем его защищать, те из нас, кто погибнет, будут прокляты навеки!

Их стенания тут же подхватили другие:

— Указ папы освобождает нас от обязательств перед Гарольдом. И ежели мы откажемся сражаться, мы не только не пойдем против Церкви, а, наоборот, поступим ей в угоду.

И вот придворная знать, богатые землевладельцы и видные военачальники собрались вместе и принялись спорить.

У Гарольда появились недоброжелатели, о чем его немедля оповестили. И тогда он решил действовать напролом,— ему больше ничего не оставалось. Я уже говорил, что красноречия Гарольду было не занимать, и он обратился к придворным с такой пламенной речью:

— Сеньоры,— сказал он,— мне стало известно о ваших

сомнениях и страхах. Вы, очевидно, полагаете, будто из-за пресловутой папской буллы битва уже проиграна. Но ответьте мне, вы уверены, что она действительно существует?

Ответа не последовало. Спорщики лишь недоуменно подняли брови и переглянулись. Гарольд, почувствовав их нерешительность, тут же воспользовался ею:

— А не сдается ли вам, что это очередное коварство Вильгельма, к коему прибег он, дабы рассорить нас? Неужто вам неведомо, что он хитер как дьявол и способен ловко скрывать свои алчные устремления под личиной благочестивости и за миролюбивыми речами?

Придворные и на сей раз промолчали, и только едва слышный шепот время от времени нарушал воцарившуюся тишину.

— Знайте же,— продолжал Гарольд,— он предложил мне Нортэмбри в обмен на корону. Но я отказался, ибо, захватив остальные наши земли, он замахнется и на Нортэмбри.

Как потом сказывал один из участников этого собрания, сын верноподданного Эдуарда, истый нормандец по крови, в зале поднялся ропот.

— Сеньоры, вы держитесь за ваше наследство, и это справедливо! Тем из вас, кто унаследовал от предков своих даже крохотное поместье, это поместье так ясе дорого, как графство тем, кто удостоен графского титула по происхождению. А Вильгельм уже распорядился вашим наследством — и большим, и малым. Говорю вам, чтоб знали вы,— он уже загодя раздарил ваши поместья, земли и замки нормандцам, что пошли за ним, союзникам и даже продажным рыцарям да прочим разбойникам...

Речь его прервали бурные возгласы. Простодушные придворные не подозревали, что в откровениях Гарольда таилась их близкая беда и погибель. Гарольд же прекрасно понимал, что ему удалось-таки одержать над ними верх. Его вероломные слова, точно добро заточенные клинки, глубоко ранили их души.

— Друзья,— вновь заговорил узурпатор,— а знаете ли вы, какую будущность уготовил вам Вильгельм? Места ваши займут его люди не только в Лондоне, но и в замках, что принадлежат вам по праву. Они изгонят вас с земель ваших и, дабы укрепиться на них, убьют и безжалостно изничтожат и сыновей ваших, и дочерей.

Он снова умолк и обвел взглядом каждого из присутствующих. Потом тихим, словно заглушенным подавленными слезами голосом, исполненным невыразимой печали и злейшего коварства, он спросил:

— Что тогда станется с вами? Что вы будете делать? Куда подадитесь? Кто даст вам прибежище? А что будет с женами и сыновьями погибших? Неужто хотите вы после жизни в богатстве да роскоши влачить жалкое существование, прося подаяние на паперти вместе с чернью и убогими, или таиться в лесах, копая коренья себе на пропитание? Или вы надеетесь обрести честь, уроненную здесь, в ином королевстве?

Слова его заглушили громкие возгласы одобрения. Теперь даже те, кто еще совсем недавно корил и порицал Гарольда, сплотились вокруг него и во всеуслышание вдохновенно заявили, что пойдут за ним, куда бы ни направил он свои стопы.

И вот спустя время наши лазутчики донесли, что Гарольд с войском уже на подходе. Трубы тотчас же загремели, призывая разбредшихся по округе фуражиров вернуться в лагерь. Герцог не исключал возможности, что англичане нападут на нас с ходу, и повелел всем держать копья и шишаки наготове, облачиться в кольчуги, проверить седла и стремена, затянуть туже тетиву на луках и набить колчаны стрелами. Вперед были высланы дозоры во главе с бывалыми рыцарями. Один из отрядов возглавил сам герцог — не доверяя своим братьям, он решил собственными глазами взглянуть на неприятельское войско, остановившееся на возвышенности — там, где дорога из Лондона в Гастингс выходит из леса. Покамест англичане разбивали шатры, к ним прибывали все новые разрозненные отряды — кто пешком, кто верхом.

Немного погодя объявились и мастеровые — они принялись рыть ров у подножия Телхэмского холма. На другой день герцог выехал из лагеря с усиленным эскортом и с пригорка долго наблюдал, как движется работа.

— Видно, Гарольд не решается напасть первым,— сказал он.— Как думаете, сенешал?

Фиц-Осберн согласно кивнул:

— Его люди напрасно стараются. Земля здесь сплошь одни камни.

— Да, мы быстро засыпем ров.

Герцог, однако, не сказал — чем. Несносный Герар, мой друг тоже оруженосец, как обычно, игриво ущипнул меня за руку, но мне было совсем не до веселья.

— Завтра Гарольд встанет на этом холме и будет поджидать нас.

— А что ему остается делать?

Сир Вильгельм очень внимательно изучил неприятельский лагерь, а точнее — штандарты и стяги англичан. Потом произнес, как бы обращаясь к самому себе:

— Гарольд, на свою беду, слишком спешил и не дождался подкреплений из Нортэмбри и Мерси. Что-то не видать штандартов графов Эдвина и Моркара... хотя, впрочем, их уж и в живых-то нет... Покамест я вижу там только один сброд, а не ратников. Знать, Гарольд собрал всех крестьян окрест Лондона. У них нет ни кольчуг, ни шишаков.

Вот к чему приводит неуемная гордыня — к чистому безумию, полному безрассудству!..

Герар спросил:

— Случаем не Гарольдов ли вон тот, весь расшитый золотом штандарт, что реет поверх остальных?

Вильгельм очнулся от раздумий и, не догадываясь, кто задал вопрос, ответил:

— Да, весь расшитый золотом и с фигурой дракона — знаком язычников! Наш же штандарт несет изображение Креста Господня.  Поразительное различие, не правда ли, сеньоры?

С холма, где стоял неприятель, спустились несколько всадников и как будто направились в нашу сторону. Мы повернули назад, потому как герцогу не хотелось по легкомыслию ввязываться в бой, чтобы не переполошить наших и англичан. Всадники не осмелились пуститься за нами в погоню.

Вскоре на землю спустились сумерки — наступил вечер накануне битвы; нормандцы и англичане провели его по-разному. Мы плотно поели, не без излишества, и запили вином, но в меру. На сей счет наш интендант Вадар получил особые распоряжения. С присущей ему учтивостью он объяснил нам это так:

— Сир Вильгельм вовсе не скуп, и вы это знаете. Он не имеет обыкновения скряжничать, когда устраивает пиршества, ибо и сам не прочь покушать и попить всласть. Просто он не хочет, чтобы последствия чревоугодия — тяжесть и боли в желудке — пагубно сказались на вас завтра. Чтобы, как всегда, достойно встретить неприятеля, надобно сохранить не только бодрость духа, но и тела.

По завершении трапезы всех нас учтиво пригласили в наскоро сколоченные часовни — сначала на богослужение, а потом на исповедь. Ибо такова была воля сира Вильгельма, который пошел на молебен вместе с нами. И никто не упрекал его за то. Помимо епископов, Одона Байейского и Жоффруа Кутансийского, вместе с нами отправилось на войну немало священников и монахов. Они терпеливо принимали покаяние у воинов, хотя иные исповеди были многословны и горьки, ибо большинство из нас были далеко не ангелы. Те же, кому не удалось исповедаться святым отцам — из-за огромного числа желающих, каялись в грехах ближнему своему или самому дорогому другу, или товарищу по оружию и прощали друг друга, как это делают правоверные христиане, которым предстоит встать перед лицом смерти. Некоторые дали обет в том, что ежели победа будет за Вильгельмом, они отправятся в Святую землю или совсем перестанут есть мясо. Над нашим лагерем возносились молитвы, подобно ветру над бескрайним морем, то стихающему, то поднимающемуся вновь, опять унимающемуся и снова набирающему силу. Всю ночь в часовнях и на поросших травой холмах, увенчанных крестами, святые отцы взывали к Божьей милости, пели гимны и псалмы, читали «Отче наш» и возносили молитвы Богоматери, заступнице и прародительнице рода человеческого.

Англичане же, напротив, гуляли-пировали, не зная удержу. Они, как велят их воинственные обычаи, пили, ели, пели, плясали и спорили всю ночь напролет, попусту растрачивая и время, и силы. Лазутчики, посланные сиром Вильгельмом разузнать, что творится в неприятельском стане, слыхали, как оттуда неслись разудалые крики, нечестивая брань охмелевших воинов Гарольда, непристойные песни, хлопки, топот и дикий смех, что врывался в общий гомон, заглушая нестройное бренчание струн и громкое ржание коней. То тут, то там слышался шум драки, сопровождавшийся воплями раненых бражников.

— Это чистый шабаш,— признался кто-то из лазутчиков, творя крестные знамения,— Видать, сам дьявол упаивает их до безумия и кружит в шальной пляске, готовя им назавтра верную погибель, чтобы затем собрать свою черную дань — их потерянные души.

Вокруг Гарольда и его братьев, графов Герта и Леофвайна, царил тот же содом. Никакого волнения перед грядущим днем там не ощущалось. И только одному Гарольду было не до веселья — несмотря на изрядное количество выпитого вина, вид у короля был угрюмый, лишь изредка лицо его осеняла натужная улыбка.

Кто-то из приближенных сказал ему:

— Полноте печалиться, сеньор. Я давеча был совсем близко от их лагеря — хотел поглядеть, что творится в войске Вильгельма.

— Неужели?

— Воины его побрили себе затылки и лица — никак решили принять постриг. Они превратились в монахов, которым святой обет запрещает проливать кровь. Вот так войско!

— Ошибаешься. Они ведут себя эдак потому, что сие велит их нормандский обычай. Так что берегись этих монахов! С копьем и мечом они управляются похлеще твоего.

— Но не с топором же?

— Верно, топор не их оружие, потому как сражаются они совсем по-другому, не так, как мы.

Оруженосец наполнил золотой рог повелителя, и Гарольд осушил его одним махом. Потом он заговорил вновь:

— Они, ежели начистоту, умеют драться только верхом... чтобы легче было уносить ноги... бежать.... тоже мне вояки!

Какой же мерзкий народ, эти нормандцы... просто отвратительный народ...

Изрядно захмелевшего Гарольда отнесли в шатер, где он, по словам очевидцев, позже переданным мне, впал в тяжелое забытье; во сне ему виделись зловещие образы и слышались бессвязные злые речи — плоды его черных дум.

Медленно и величаво взошла заря нового дня — наступило 14 октября года 1066-го. Если мне не изменяет память, то была суббота, тяжкая и знаменательная для всех нас. Бывалые воины, осмотрев небо и горизонт, сказали, что во время битвы нам ничто не должно стать помехой — ни ослепительное солнце, ни ветер, ни дождь.

— Одним словом,— пошутил Герар,— это наш день.

Битва при Гастингсе

Помогавшие герцогу облачаться в кольчугу слуги заметили, что мы с Гераром подали ее задом наперед. Кто-то из этих глупцов вдруг воскликнул:

— Дурной знак, повелитель!

— Как раз напротив, очень даже добрый! — со смехом возразил Вильгельм.— Хоть Герар с сотоварищем малость оплошали, ничего страшного не случилось: перевернутая кольчуга означает, что герцогство мое нынче же обернется королевством. Понятно?

Он еще раз усмехнулся и велел подать коня — лихого скакуна дивной серой масти и несравненной стати,— дар галисийского короля. О крутом норове жеребца ходили легенды: сказывали, будто он до крови кусал других жеребцов, наседая на них до тех пор, покуда они не валились наземь от изнеможения. На вышивке конь Вильгельма запечатлен во всей своей красе: он стоит в роскошной сбруе, с седлом о высоких луках на могучей спине и, опустив светлогривую шею, радостно бьет копытом — приветствует своего хозяина. Кто-то из оруженосцев держит его под уздцы. Увы, благородному и неукротимому галисийскому жеребцу не суждено было дожить до конца дня.

Облачась в доспехи, сир Вильгельм вышел из деревянной башни, построенной для него посреди лагеря, и предстал перед нами во всем своем великолепии: на нем была кольчуга с позолоченным капюшоном, голову венчал сверкающий шлем, в руке он держал хоругвь, благословенную папой. Оседлав коня, он слегка натянул повод и отправился на смотр войска, готового хоть сейчас ринуться в бой. Смогу ли я описать сплошной лес поднятых вверх копий, остроконечных шишаков, коих было столько, сколько спелых колосьев на неоглядном пшеничном поле в июле месяце, тесно сомкнутые ряды конницы и выстроившихся в каре быстроногих лучников в коротких туниках, чтобы легче было бегать, маневрируя меж всадниками? Хватит ли у меня слов, чтобы живописать величественную красоту расшитых золотыми шнурами и фигурами трехконечных стягов, пока еще мирно развевающихся под слабым дуновением ветра? Припомню ли я имена рыцарей, прославившихся в этой великой битве,— хотя бы тех, кого я знал лично? Нельзя забыть никого, особенно павших, чьи имена, отвага и доблесть постыдно преданы забвению. Но я назову лишь некоторых из героев — тех, кто остался жив и чьи имена первыми пришли мне в голову. Вот они: Эсташ, граф Булонский; Вильгельм, граф Эврейский; Эмери, виконт Туарский из Пуату; Готье Жиффар; Гуго Гранменильский; Вильгельм Вареннский; Жоффруа, сын графа Мортанского; Рауль Тоснийский; виконт Нэель Котантенский и вассал его, рыцарь Пиру, а также достославный герцог Бретонский...

Перо замирает у меня в руке, я силюсь припомнить все — и не могу. И все же я надеюсь, что сумею завершить сей нелегкий труд и обрести наконец заслуженный покой. Описать великую битву — дело отнюдь не простое, хоть мне и выпало в ней участвовать! Мог ли я охватить взором все, что происходило на бескрайнем поле брани? Знамо, нет. Как оруженосец, я должен был поспевать за Вильгельмом везде и всюду, не отступая ни на шаг, и передавать его приказы другим военачальникам. А еще — сражаться, едва успевая уворачиваться от страшных ударов, сыпавшихся на мою голову со всех сторон. Но Герар убедил меня описать битву подробно, сказав, что в противном случае мне бы лучше вообще не браться за перо: ведь именно она стала венцом наших славных дел и доказала, к кому Господь благоволил больше — к Вильгельму или Гарольду. Герар помог мне добрыми советами, напомнив, ко всему прочему, что если б не хитрый замысел Вильгельма, неизвестно, чем бы закончился для нас тот жаркий, тревожный день. Я согласился с ним, хотя и посейчас не перестаю спрашивать себя, когда успел он все узреть, откуда узнал, как развивалось сражение — чуть ли не по часам? Но, как бы там ни было, а в одном я уверен точно: все, что говорит он,— правда. Мне же удалось разглядеть совсем немногое — как будто все было окутано кромешной мглой, изредка озаряемой вспышками молнии, когда на короткие мгновения становится видно лишь то, что происходит рядом. Сказать по правде, я хорошо запомнил только начало и конец битвы.

Закончив смотр войска, герцог направил коня на вершину холма и, став там, воскликнул:

— Сеньоры, друзья мои верные, помните: доселе мы побеждали врагов наших потому, что всегда были вместе. Но теперь силы, отваги и единения от вас потребуется куда больше, нежели прежде. В этот час надобно в первую голову думать не о почестях и славе, а о том, как выстоять в смертельной схватке! Я заклинаю вас и даю совет: будьте не только храбры, но и благоразумны. Иными словами, беспрекословно исполняйте мои приказы, даже если они покажутся вам безрассудными, ибо я в ответе за жизнь каждого из вас, а лавры славы — дело десятое! Коли вы согласны выполнить мою волю — победа будет за вами! А нет, вас перебьют или возьмут в полон, и придется вам гнуть спину на безжалостных скудоумных врагов по гроб дней, и посрамлению вашему не будет ни конца, ни прощения. Запомните также, пути к отступлению нет: впереди — вражья земля, а позади Гарольдовы струги! Да не устрашат вас несметные полчища англичан. С Божьей помощью у вас хватит сил, чтобы их сокрушить. При виде храброго, ловкого противника они, известно, тотчас приходят в смятение и сдаются без боя. Ратные подвиги им не по зубам — и так было испокон веку...

Вильгельм как будто намеренно не сказал ни слова о поражении Тостига и короля Гадрады; но, слава Богу, большинство из нас об этом и не знали. Потом герцог прибавил:

— Короче говоря, я прошу вас об одном: дерзайте и верьте — победа будет за нами!

Из лагеря мы вышли в боевом порядке, какой всегда предпочитал Вильгельм. Вскоре подоспели лазутчики — они подтвердили, что Гарольд стал на Телхэмском холме и окружил его неприступным рвом.

— Слышите,— воскликнул Вильгельм,— он не осмеливается напасть первым — решил, значит, защищаться...

— Сеньор,— сказал сенешал,— как бы не опоздать. Что, если к нему прибудет подкрепление? Надо бы кончать с ним, и чем скорее, тем лучше.

И вот наше войско, как и было предусмотрено, разделилось на три колонны: на правом фланге встали французские, фламандские и пикардийские рыцари во главе с Роджером Монтгомери и сенешалом Фиц-Осберном; на левом — бретонцы, монсийцы и пуатвинцы под предводительством Алена Фергана, герцога Бретонского, и виконта Эмери Туарского; а посередине — нормандцы под командованием герцога и его братьев, епископа Одона и Робера де Мортена; мы, небольшой отряд оруженосцев, многим из которых суждено было скоро найти свою смерть, тоже считались вроде как командирами. Копьями и знаменами предводили рыцари из именитых сеньоров, у каждой дружины был свой штандарт; во главе всего войска стоял сир Вильгельм, за ним неотступно следовали его знаменосец Тустен и мы, герцогские оруженосцы. Ретивый галисийский жеребец Вильгельма то и дело норовил встать на дыбы, но всадник живо усмирял его. Глядя на герцога, многие думали одно и то же: «Видывал ли кто-нибудь воина прекраснее нашего повелителя? Как лихо сидит он в седле, как ловко держит тяжелое копье! Кому, как не ему, к лицу сверкающий шлем и золоченая кольчуга! Есть ли во всем свете рыцарь с более величавой статью? Быть ему непременно королем, каких еще не знала земля наша!»

Впереди, развернувшись в длинную цепь, шли лучники. Конные рыцари взирали на них свысока, так как лучники в большинстве были из простолюдинов, однако сир Вильгельм повелел, чтобы сеньоры вооружили их, одели и обули как подобает. У каждого лучника был меч, лук и колчан, полный стрел; на голове — легкий шлем, на теле — толстые холщовые куртки с кожаными нагрудниками поверх туник, на ногах — мягкие кожаные латы на шнурах. Кольчуги, и то укороченные, были только у старших, чтобы они, как и их подчиненные, могли двигаться легко и свободно.

Герар ехал рядом со мной. Он, как всегда, в возбуждении жадно вдыхал свежий воздух и ликовал:

— Ну как, братишка? Это тебе не то, что в Сен-Ло или Реньевиле?

Вскоре вдали показался мрачный Телхэмский холм с поросшей лесом вершиной, где уже сверкали расписные щиты воинов Гарольда. По приказу герцога мы остановились все как один — и пешие, и конные. Оба войска, прежде чем схлестнуться друг с другом, замерли в тревожном ожидании. Однако, честно признаться, еще никогда в жизни не ощущал я столь радостного трепета, как в те короткие мгновения перед битвой.

Англичане то ли не умели, то ли просто не желали сражаться верхом. Саксонские рыцари, бросив коней, смешались с пешими воинами — вольноотпущенными крестьянами, которых, как потом рассказывали те из них, кто уцелел, Гарольд согнал в ополчение со всей округи Лондона; их вооружение состояло из вил, окованных железом рогатин да палиц. Правда, большая часть англичан, включая военачальников, была вооружена копьями, дротиками и, главным образом, грозными датскими топорами на длинных рукоятках, или, иначе, гизармами. С одной стороны к Телхэмскому холму подступал густой лес, служивший естественным укреплением позиции Гарольда; с двух других — холм обрывался крутыми спусками. С единственной же доступной стороны Гарольд воздвиг частокол, заслонив бреши между копьями высокими щитами, вкопанными острыми концами в землю. Так была образована как бы сплошная подвижная стена, за которой, точно дикий зверь, затаился неприятель. Гарольд призывал воинов стоять горой и всячески обадривал их:

— Нормандцы — гордые, неустрашимые воины, они прошли огонь и воду и привыкли побеждать! Помните это, англичане, братья! Коли сокрушат они стену из щитов и ворвутся в наш стан — всем вам конец! Тогда никому не будет пощады! У них копья и мечи, а у нас острые топоры, против которых их оружие — ничто. Рубите нормандцев не жалея сил, не щадите ни людей, ни лошадей, ни пеших в худых доспехах, ни всадников в золоченых кольчугах, ни графов, ни принцев, ни мужиков, ни сеньоров — никого: ибо все они ваши кровные враги и жаждут вашей погибели! Пусть каждый выберет себе жертву и стоит насмерть, даже если будет ранен! Пусть живой, презрев страх, займет место мертвого, дабы стена оставалась непоколебимой, потому как только за нею наше спасение...

Воины из графства Кент попросили Гарольда оказать им честь первыми принять на себя удар нормандцев, и сия честь, а вернее привилегия, была им оказана, тогда как лондонскому ополчению предстояло защищать королевский штандарт и самого короля.

Я оглянулся чисто из любопытства: на холмах окрест нашего лагеря собрались челядь и мастеровые; вместе с ними стояли, преклонив колена, святые отцы и монахи. Одни расположились поудобнее, чтобы посмотреть битву, другие молились во славу нормандского оружия и за спасение душ наших. Епископ Одон был с нами. Он гарцевал на белом коне рядом с Вильгельмом; на нем была кольчуга, а поверх нее — белоснежный стихарь (Стихарь — длиннополая, с широкими рукавами мантия для богослужений). Духовный сан запрещал ему проливать кровь, и у него не было ни копья, ни меча, а одна лишь палица о трех окованных железом головах.

И тут вдруг воздух сотрясся от оглушительного шума — то грянули трубы и рога. Видели бы вы, как вслед за тем вскинулись щиты и копья, как выгнулись луки, как побледнели и зарделись лица, как встрепенулись слабые духом и как воспряли бесстрашные. Ряды наши едва заметно вздрогнули. Потом всколыхнулась конница — вся до единого всадника. Шишаки, шлемы, щиты, копья и кольчуги сверкнули одним ослепительным блеском. Крики людей смешались с ржанием коней, топотом копыт и ног, лязгом железа. Земля содрогнулась словно от ужаса — прямо перед нами в небо взмыло бесчисленное воронье. Нормандцы прокричали: «Дейс Айе!», бретонцы воскликнули: «Мас-лон!» — что означает «Да поможет нам Бог!» Следом рявкнули англичане: «Оликросс!», «Годмит!», или по-нашему — «Святой крест!», «Боже всемогущий!».

Внезапно передние ряды нашей конницы, нарушив строй, резко отпрянули кто в стороны, кто назад; кони вскакивали на дыбы и сей же час валились наземь, давя друг друга и запутавшихся в стременах всадников,— то были первые жертвы этого нескончаемого кровавого дня! Но вот Гарольдов ров уже позади. Стена из щитов и частокола все ближе и ближе. На нас обрушился дождь копий, дротиков и стрел, он без разбору косил всех, кто мчался впереди, всадников и лошадей,— под копытами наседавшей сзади конницы сраженные люди и животные тут же превращались в сплошное кровавое месиво. Завязался рукопашный бой, лютый, страшный, — отчаянные вопли раненых заглушали стоны и мольбы умирающих и сливались в одну жуткую, леденящую кровь какофонию. Щиты саксонцев при нашем приближении раздвигались и мгновенно смыкались, и сквозь бреши на нас обрушивался чудовищный шквал копий, стрел, топоров. Одним таким топором коню Герара начисто снесло голову, и он вместе с моим другом исчез в безудержной, клокочущей давке. Грозные гизармы кромсали железо, как обыкновенное шелковое или льняное полотно, от них на груди оставались ужасные раны, из которых кровь хлестала, точно вода из фонтанов. Под их ударами шишаки и шлемы раскалывались, словно яичная скорлупа; один взмах гизармы — и человек, не успев и глазом моргнуть, терял руку или ногу. Одна такая культя угодила мне прямо в лицо — кто из убитых товарищей, сам того не ведая, наградил меня этой жуткой пощечиной, я не знаю!

Вскоре, однако, пришлось отступить — слишком уж упорно защищались англичане. Заметив, что мы отходим, они подняли ликующий рев. Вильгельм уже был без коня — как и Тустен, его знаменосец. Галисийский скакун пал, израненный копьями и топорами. Он был первый. Следом за ним та же участь постигла и двух других коней герцога.

И вот мы снова ринулись на приступ, англичане перестали вопить — видать, решили поберечь силы для боя. После того как мы отступили, они воспряли духом — верно, думали, что нам нипочем их не сломить, не говоря уже о том, чтобы завладеть Гарольдовым штандартом. Вторая атака тоже разбилась о неприятельский частокол, и уцелевшие нормандцы, истекая кровью, в изрубленных в клочья кольчугах, измятых шишаках и шлемах, с разбитыми, расколотыми щитами, на изувеченных конях, опять были вынуждены отойти к подножию холма. Так же закончились третий и последующие штурмы. При воспоминании о первых трагических неудачах, о гибели сотен и сотен наших ратников, еще давеча исполненных такой отваги, решимости и веры, сердце мое сжимается от боли! Они шли и шли на приступ вершины тесно сомкнутым строем, подобно неукротимым морским валам, что, вздымая пену, с грозным рокотом обрушиваются на твердую скалу, разбиваются о ее монолит и с гулким шипением откатываются назад, дабы снова ринуться на нее с новой мощью, и так до бесконечности.

И тут ряды наши охватила паника. Левый фланг дрогнул и подался назад, увлекая за собой все войско. Одон с герцогом опрометью кинулись наперерез бегущим; герцог воздел руку, копье угрожающе сверкнуло — несчастные, поверившие слуху, будто Вильгельма убили, так и замерли на месте. Герцог сорвал шлем, чтобы всем было видно, и воскликнул:

— Стойте! Глядите! Я жив! С Божьей помощью победа будет за мной! Бегство же смерти подобно! Они перережут вас, как стадо баранов!...

В это время самые храбрые из англичан бросились вдогонку за теми, кто отступал в последних рядах. Однако дерзость их ничуть не устрашила нормандцев, они остановились, сомкнулись плечом к плечу — и перебили преследователей всех до единого. Безрассудная вылазка стоила неприятелю немалых жертв, Вильгельма же она кое-чему научила. Мы заметили, как он пристально разглядывал сплошную линию частокола, который нам не удалось сокрушить ценою даже самых отчаянных усилий. Затем он сказал главным военачальникам, что на штурм придется идти еще раз, но, как только прогремят трубы, они должны будут тотчас же повернуть дружины назад и сделать вид, будто отступают — в панике и беспорядке. И вот пешие и конные устремились к вершине. Но не успел завязаться бой, как они развернулись и помчались вниз — на равнину. Хитрость превзошла все ожидания! Снизу мы видели, как разомкнулись щиты и в проходы между ними с дикими воинственными воплями лавиной хлынул неприятель. Следом за пешими дружинами ринулась конница — английским сеньорам, верно, не терпелось скрестить с нами свои топоры. Трубы и рога проревели еще раз. Наши тут же поворотились к неприятелю лицом. Англичане от неожиданности застыли как вкопанные, не зная, куда податься. Мы окружили их и перебили всех до последнего, хотя защищались они на редкость отважно. Вокруг меня английские и нормандские воины схлестнулись не на живот, а на смерть, и, если б не Герар, я бы непременно погиб — рядом с сиром Вильгельмом. Ловким ударом меча он отсек рукоять топора, зависшего над моей головой. Но, падая, топор все-таки задел мне руку и бедро. В тот же миг саксонский рыцарь проглотил острие моего копья, что, думаю, вряд ли пришлось ему по вкусу. Мы, оруженосцы, не могли оставить герцога ни под каким предлогом, разве что когда он сам посылал нас с поручениями на тот или иной участок битвы. И я своими глазами видел и могу подтвердить, что как воину ему не было равных. На коне и без коня он являл собою пример небывалой ловкости, силы и доблести, достойных его высокого титула. Он бросался на выручку взятым в окружение товарищам, не щадя собственной жизни, заслонял грудью раненых и при этом еще успевал командовать всем войском.

Ров дьявола

По команде Вильгельма мы еще дважды провели ловкий маневр с поспешным, беспорядочным отступлением. Но англичане, однако, по-прежнему удерживали свои позиции, стена из щитов так и стояла незыблемой, хотя неприятельское войско вокруг Гарольдова штандарта и поредело, притом заметно. Сколько нормандцев нашли смерть от сверкавших топоров-молний и теперь лежали вперемешку, кто лицом к земле, кто к небу, раздавленные копытами нашей же конницы! Какие чудеса храбрости являли нормандские рыцари — я сам это видел, да и не только я один!

Помню, оказался я рядом с Гуго Гранменильским, коему вскорости суждено было стать виконтом Лестерширским, владетелем доброй сотни замков с поместьями в Англии. Он едва не погиб — из-за своего коня и чуть было не лишился всего, что обещал ему Вильгельм. Коня он взял у одного из своих рыцарей, то ли смертельно раненного, то ли погибшего. Ошалев от грохота побоища, жеребец осел на задние ноги, потом взметнулся вверх, перелетел через наши головы и, упав аккурат на щиты англичан, понес всадника прямо в стан неприятеля. Мы было бросились ему на выручку но путь нам преградили грозные топоры саксонцев; и тут вдруг шалый жеребец, раскидав крупом насевших на него англичан, круто развернулся и лихим прыжком перелетел снова к нам. Гуго уж, верно, простился с жизнью: ибо ни один из нас ничем не мог ему помочь, даже герцог Вильгельм.

Племянник Рауля Тессона, Робер Эрнейский, поклялся первым захватить Гарольдов штандарт. Прорвавшись со своими рыцарями через неприятельский заслон, он с копьем наперевес припустил коня прямиком на Гарольда. Но на него и коня его градом обрушились топоры. Позже мы нашли изувеченное тело рыцаря Эрнейского подле английского штандарта, рядом с телами Гарольда и двух его братьев.

Все восхищались сыном Ру-ле-Блана, нашим Тустеном, который нес знамя Нормандии,— в него-то в основном и метили англичане. Бесстрашный Тустен следовал за сиром Вильгельмом словно тень, поспевал за ним повсюду и замирал на месте, когда герцог останавливался, чтобы перевести дух. Каким-то чудом за весь день его даже не царапнуло, хотя от неприятеля он отбивался одним щитом, ведь в другой руке у него было Нормандское знамя. Правда, мы прикрывали его как могли. Нам было велено в случае гибели Тустена тотчас подхватить штандарт, чтобы англичане не подумали, будто победа уже за ними, и чтобы наши невзначай не впали в отчаяние.

Ужасы битвы! Перо противится описывать их — с годами, размышляя о скоротечности века, я понял, что ярость, неистовство и жестокость есть суть первейшие грехи человеческие! Сказать по правде, хотя плоть моя и уцелела в той лютой бойне, на душе у меня осталась страшная рана, которая уж, видно, никогда не заживет.

Был среди англичан один великан, сущий одержимый, он смело врезался в самую гущу наших лучников и принялся рубить их топором направо и налево. На храбреце не было даже кольчуги — только деревянный шлем, который он, по всему видать, выдолбил своими руками. Кто-то из нормандских рыцарей, завидев исполина, обрушил на его голову меч, так, что от удара шлем сполз ему на глаза. Англичанин не успел поднять руку, чтобы поправить шлем, как нормандец одним махом отрубил ее выше кисти. Вместе с рукой он потерял и топор. Кто-то из наших нагнулся за ним. И тут другой англичанин хватил его сверху гизармой, да так, что раскроил спину, точно трухлявый чурбан.

Еще один англичанин, быстроногий, как олень, принялся сокрушать лошадей, и те падали прямо на всадников, не успевавших высвободить ноги из стремян, и давили их, несчастных, насмерть. Подобравшись к нему, Роджер Монтгомери проткнул его копьем насквозь.

В этом кровавом кошмаре единственным слабым лучиком человечности была братская взаимовыручка. Друг не задумываясь готов был пожертвовать собой, только бы спасти товарища по оружию, брата или родственника, закрыв его грудью от чудовищных датских топоров; вассал бесстрашно бросался на врага, принимая на себя удар, предназначавшийся для сеньора. И здесь, как я уже говорил, примером всем был наш неустрашимый герцог: сколько воинов спас он в этой бойне, хотя спасенные даже не подозревали, что своею жизнью они обязаны только ему! Я собственными глазами видал, как Вильгельм де Мале, сир де Гравиль, случайно попал во вражье кольцо. Он остался без коня, щит его был разбит вдребезги. Его гибель стала бы невосполнимой потерей для знамени, которым он командовал. Но ему на выручку тут же бросился сир де Монфор — один — и вызволил товарища из окружения. Меч в его деснице крутился, подобно мельничному крылу, сокрушая всех, кому хватало дерзости встать на пути рыцаря.

— Гони их к морю! К морю! — ревели англичане.— Пущай выхлебают его все до последней капли, жалкие трусы!

Как только англичане чувствовали, что одерживают верх, они принимались оскорблять нас по-всякому, но их злобное тявканье тотчас заглушал наш боевой клич.

Вот уже часа три как длилось побоище, и Удача все колебалась, не зная, на чью сторону склониться. Стена из щитов так и стояла неприступным заслоном, Гарольдов штандарт по-прежнему маячил на вершине холма, колыхаясь на ветру. Усталь и отчаяние мало-помалу овладевали даже самыми стойкими. Надобно было спешно что-то предпринимать! Сир Вильгельм, велев лучникам перестроиться в цепь, пустил их вперед. Нормандские стрелы одна за другой вонзались в щиты англичан, но пробить их насквозь не могли. Мгновение-другое — и неприятельские щиты ощетинились, точно громадные ежи, но саксонцы, схоронившиеся за ними, оставались целы и невредимы. Тогда Вильгельм скомандовал лучникам взять малость повыше, дабы увеличить дальность полета стрел — чтобы, пролетев поверх щитов, они поражали неприятеля прямо в головы. Подручные интенданта раздали лучникам полные колчаны. И стрелы шквалом обрушились на англичан, подобно ливню, гонимому ураганным ветром. Мы слышали только, как звенели тетивы, свистели стрелы и кричали раненые англичане. Их была тьма, и скоро на холме даже мертвому негде было упасть; но некоторые, все же устояв, продолжали отчаянно защищаться. Однако лучники сделали свое дело — стена, кажется, расступилась, и меж щитов теперь зияли довольно широкие бреши.

Вильгельм, скомандовав лучникам прекратить стрельбу, бросил на штурм конницу. Англичане безнадежно защищались, потом дрогнули и пустились наутек. Победа была за нами. Герцог искал глазами Гарольда. Он, как и мы, не знал, что Гарольд лежал уже бездыханный, с пронзенной насквозь головой — стрела угодила ему аккурат в глаз. Не знал он, что вместе с ним погибли и оба его брата, графы Герт и Леофвайн. И что у англичан больше не осталось ни одного военачальника, — впрочем, англичане и сами не ведали того. Сир Вильгельм хотел поднять низвергнутый вражий штандарт — и это едва не стоило ему жизни. На герцога кинулся саксонский рыцарь и так сильно рубанул его топором, что непременно убил бы, окажись половчее. От удара на шлеме Вильгельма образовалась глубокая вмятина, но шлем не раскололся — герцога качнуло в седле. Что сталось бы с ним, упади он наземь? Но он удержался в стременах и вскинул было меч. Англичанин пустился наутек. Его тотчас нагнали и проткнули сразу несколькими копьями.

Однако ж, как ни удивительно, битва еще не закончилась. Поражение Гарольдова войска внезапно едва не обернулось для нас трагедией. Англичане прекратили сопротивление и спасались бегством, наши, воспрянув духом, пустились за ними вслед и без всякой пощады добивали прямо на бегу. Земля покрывалась телами убитых и раненых. Ничто, казалось, уже не спасет беглецов. День мало-помалу клонился к вечеру, на широкий и глубокий, обрамленный густым кустарником ров, служивший укреплением неприятелю, легли первые сумерки. Нормандские рыцари, вовремя не разглядев его, не успели осадить лошадей и рухнули туда всем скопом, давя друг друга насмерть. Завидев, что с нормандцами случилось неладное, англичане остановились и, собравшись с силами, вновь двинули на нас.

Это трагическое происшествие запечатлено на вышивке под названием «Синий конь». Вот он, проклятый ров, куда попадали кони и люди; они силятся подняться, выбраться наружу, но страшная давка и сумятица прочно держит их в полоне. Там, на дне рва, нашли свою смерть многие нормандские рыцари, храбрейшие из храбрых. Тех, кого не задавили кони, у кого уцелели руки и ноги,— тех добили англичане. Там, на дне рва, оборвалась славная жизнь Эрнуфля де Лэгля, друга моего отца. Это злополучное место мы потом окрестили Рвом дьявола — точнее и не скажешь.

В образовавшейся неразберихе наши было подумали, что из Лондона подоспело подкрепление, и уже повернули назад. Эсташ Булонский, видать, вконец ополоумев, вдруг велел своим дружинам отступить. И если б не Вильгельм, своею властью остановивший бегущих, наша победа непременно обернулась бы бесславным поражением. У герцога от копья остался лишь обрубок; он безжалостно колотил им по спинам трусов, но так, чтоб не ранить. Эсташ, ревевший, точно оголтелый, мгновенно смолк — удар, что получил он меж лопаток, был страшен, изо рта у него хлынула кровь, но он остался жив! Следом за тем герцог пустил вперед конницу, и та, обогнув растреклятый ров, рассеяла заново сплотившиеся ряды неприятеля. Уцелевшие англичане пустились бежать в сторону Лондона, однако почти все они полегли по дороге, не успев даже добраться до леса.

Трубы протрубили сбор. Надвигалась ночь, и герцог не хотел, чтобы войско разбрелось по округе. Спешившись, он взял под уздцы коня, четвертого за этот день, и отправился взглянуть на поле битвы. Готье Жиффар, удивившись его беспечности, осторожно заметил:

— Сир, что, если меж убитых или умирающих врагов затаился один, целый и невредимый? Вдруг он очертя голову бросится на вас, чтобы поквитаться за своих? Терять-то ему уж нечего!

— Готье,— ответствовал герцог,— коли Господу будет угодно, чтобы кто-то из англичан отомстил....

Его странные слова многих ввергли в недоумение, каждый почувствовал и понял их по-своему.

— Он знает,— шепнул мне Герар, — ни у кого духу не хватит...

Я же ощутил, как сердце Вильгельма, пытавшегося объять взглядом страшное зрелище, что открылось перед нами, сжалось в неутолимой печали. На западе медленно угасали последние проблески дня. И луна уже озарила холодным светом зловещую картину — и тени растворились. Неоглядное пространство было сплошь усеяно истерзанными, окровавленными телами убитых — у кого не было руки, у кого — ноги, а кто и вовсе лежал обезглавленный, изувеченный до неузнаваемости. То был цвет нормандского и английского рыцарства! Хоть, как говорится, всякий тиран и клятвопреступник достоин самой жуткой смерти, а присные его — великого позора, я понимал и глубоко разделял душевную боль, терзавшую моего повелителя. Погибшие, застигнутые врасплох ужасной смертью, еще давеча были живыми, исполненными силы, отваги, радости, мыслей и надежд — праведных или презренных. Да-да, живыми! Но вот души покинули безжизненную плоть, и лики мертвых застыли в слепом ужасе и смятении, в бессмысленной злобе и ярости. Я был молод, и зрелище это потрясло меня несказанно. Меня вдруг начали душить слезы. И герцог тогда спросил:

— Что с тобою?

— Я молюсь, мой повелитель. За них... за всех!

Герар ткнул меня в бок. Но герцог ответил как бы ему в укор:

— И я молюсь за них, ибо все они пали в честном бою. И да помилует Господь тех, кто защищал неправое дело.

Отовсюду доносились жалобные стоны и хрипы раненых.

— Пускай же Вадар,— воскликнул Вильгельм,— пошлет людей подобрать несчастных! И пусть их выхаживают, коли это возможно будет.

— И англичан, мой повелитель?

— И англичан, но только отдельно от наших. Воистину нет зрелища ужасней: оно разрывает мне сердце.

Время от времени стенания раненых воинов заглушались жутким ржанием бьющихся в предсмертных судорогах лошадей; бедные животные, едва перебирая в воздухе ногами, вздымали гривастые головы, смотрели на нас потускневшими, уже незрячими глазами и тут же валились замертво. Но для них мы сделать ничего не могли.

Далеко-далеко, там, где стоял наш лагерь, мерцали огоньки костров — их слабое свечение радовало и успокаивало нас. Из-за лагерного частокола в ночное небо потянулись струйки дыма — кашевары, видать, уже старались вовсю. Герар, не удержавшись, сказал:

— Эх, с какой бы радостью я сейчас что-нибудь куснул! А пить как хочется — спасу нет! У меня с самого утра маковой росинки во рту не было — такое со мной впервые.

— Погоди, парень, впереди у тебя такого будет вдосталь,— заметил ему бывалый рыцарь.

При свете факелов, в присутствии всех, герцог принялся снимать с себя доспехи. Освободив руку из ремней, он бросил наземь щит, и мы поразились, как он только мог им защищаться: щит был до того изрублен и исколот, что едва не распался на куски. Затем он расстегнул пряжку на поясе и отдал меч кому-то из оруженосцев. Тот извлек его из ножен: клинок оказался сплошь в зазубринах. Потом он снял шлем, весь в трещинах и вмятинах, и кто-то воскликнул:

— О чудо, как он только не раскололся!

Следом за тем дошел черед до позолоченной кольчуги. В зыбком свете факелов было видно, что шейный обод сильно погнулся, и одному герцогу кольчугу было не снять. Тогда мы помогли ему. И опять кто-то произнес:

— Неужто она могла его  защитить — просто удивительно!

Изрубленная кольчуга соскользнула на землю, и от нее оторвался капюшон.

Те, кто прежде видел герцога лишь издали — во главе ли войска или на троне, теперь могли ближе разглядеть его могучее телосложение. И снова кто-то изумился, высказав вслух то, что подумали все.

— Какая стать! Воистину королевская стать! Ему вторил другой голос:

— Разве кто сравнится с ним? Никто: ни Роланд (Роланд — легендарный бретонский маркграф, племянник Карла Великого; участник похода Карла в Испанию; в 778 году погиб в битве с басками в ущелье Ронсеваль. Герой эпоса «Песнь о Роланде»), ни доблестный Оливье (Оливье — бесстрашный странствующий рыцарь, неразлучный спутник и друг Роланда)!

И тут из сотен, из тысяч, если не больше, глоток вырвался один громогласный победный клич. Герцог попросил тишины и объявил:

— Да, друзья мои, мы победили, и за это в первую голову я хочу возблагодарить Ее величество Доблесть, ибо с ее помощью победа досталась нам. Я благодарю всех вас, рыцари, оруженосцы, наемники, добровольцы. Наконец, я говорю спасибо и вам, павшие други. Велико наше горе, и никакая радость не способна скрасить его: ибо скорбь по погибшим братьям разрывает сердца наши — еще долго ничто не сможет их утешить.

Перевел с французского И. Алчеев

Бегом через Сахару

Обычный, здоровый человек без тренировки едва ли одолеет и марафонскую дистанцию, а супермарафон под силу лишь подготовленным людям. Для того чтобы бежать подряд много дней по 60 — 80 километров, нужна соответствующая перестройка всего организма. Далеко не у каждого человека после многомесячных упорных тренировок произойдут необходимые изменения в жизнедеятельности организма. Марафонец из Экибастуза Марат Жыланбаев путем многолетних тренировок, силой воли и не без фанатизма достиг таковой перестройки организма. Именно это и позволило ему первым пересечь бегом Сахару.

Целью пробега, маршрут которого пролегал через центральную, самую труднодоступную часть алжирской Сахары — от Гардаи до границы Нигера,— было преодолеть по величайшей пустыне на Земле 1700 км за 24 дня. Такую заявку на рекорд и отправил Марат в Лондон, в штаб-квартиру Книги мировых рекордов Гиннесса.

Финансовые вопросы пробега были решены руководством ПО «Экибастузуголь», где Марат работает тренером в спортклубе «Горняк». Организационные вопросы взял на себя хорошо известный клуб «Приключение» из Москвы.

Сахарский супермарафон от подобных предприятий в других местах Земли отличали особые сложности.

Во-первых, погодные условия: днем — жара, палящее солнце, из-за которого надо бежать полностью укрытым от его лучей, сильный ветер, нередко поднимающий тучи песка, высокая сухость воздуха, что быстро обезвоживало организм, — поэтому Марату приходилось регулярно пить воду при беге, используя заплечный рюкзак с емкостью для воды в два литра.

Во-вторых, целый месяц необходимо было провести в условиях походного быта: однообразная еда, жизнь в палатке. Особенно остро ощущалось отсутствие душа.

В-третьих, безлюдные на сотни километров просторы пустыни, автономия пробега — еще на старте нужно было предусмотреть буквально все и запастись всем необходимым, в особенности медикаментами.

У автора этих строк уже был многолетний опыт в походах по льду Северного Ледовитого океана в условиях полной автономии. Марат же год назад в одиночку преодолел Каракумы. Наш дуэт дополнялся местным водителем вездехода марки «тойота», туарегом Абидом Зельфой.

Ну а теперь все по порядку.

Несколько часов полета — и промозгло-серая московская весна сменилась по-летнему теплой погодой Алжира. Затем еще 600 километров на юг от Алжира до Гардаи, и субтропическая растительность Средиземноморья сменилась пустынным ландшафтом.

Гардая — ворота в Сахару — встретила нас безоблачным небом и испепеляющим солнцем. Прекрасная Гардая — одна из африканских жемчужин туризма. Город-оазис сохранил себя через века, дав всему человечеству пример мудрости и самосовершенства в борьбе за выживание в суровой пустыне. Своеобразна архитектура построек: невысокие дома-коробки с плоской крышей, очень узкие улочки, всего в 1—2 метра, извивающиеся змейками, ниспадая с холмов, на которых расположен город. На этих улочках всегда есть спасительная тень. Целыми днями на площадях около лавок чинно сидят мужчины, обсуждая между собой все и вся. То и дело совершают приятный обряд: многозначительно здороваются и прощаются со своими друзьями. Вот и все их занятия на первый взгляд. А где же женщины? Они торопливо мелькают по улочкам, до пят укрытые в белые одеяния, видны лишь одни глаза.

«Вы нам привезли хорошую погоду, ведь всю неделю до вас здесь шли дожди» — такими словами нас встретил руководитель местной администрации Гардаи. Вот так. А у нас с собой нет ни курток, ни даже зонтика от дождя. В Сахару с зонтиком?

О предстоящем пробеге Жылан-баева в Алжире стало известно всем после нашего телеинтервью в резиденции председателя алжирского Национального олимпийского комитета Сид-али-Либиба. Он пожелал нам удачи и пригласил на встречу к нему через месяц.

Стартовал Марат в 8 часов 25 февраля прямо от мэрии города. Позади два месяца сомнений и подготовки к этому рекордному забегу. Впрочем, подготовка к Сахаре началась еще годом раньше. В апреле 1992 года Марат установил свой третий рекорд, официально занесенный в Книгу рекордов Гиннесса,— пересек в одиночку пустыню Каракумы. А в октябре этого же года в семидневном международном супермарафоне в США по пустыне Невада «Дорога на золотой Запад» Марат занял второе место среди многих известных профессиональных бегунов мира.

Из Гардаи Марат бежал вдоль асфальтовой дороги, по которой плотным потоком шел транспорт. А чуть впереди бегуна — наша автомашина, за рулем которой шофер Абид в национальной одежде туарегов: длинной, до пят, голубого цвета рубахе с большим тюрбаном на голове.

Каждая автомашина приветственно сигналила. Многие останавливались. Люди предлагали воду, шоколад, подбадривали отважного бегуна. В 30 километрах от старта нас догнали две автомашины, там были наши соотечественники — из России. Работают учителями в школе в соседнем городе Лагдате. Как и все в Алжире, узнали о предстоящем пробеге Жыланбаева из телевизионных новостей и решили не упустить возможность получить новости из России из первых рук.

Начало у Марата в спортивном плане было неплохое.

Второй день — опять два марафона. Марат был полон решимости побить свой же собственный рекорд, установленный у себя в Казахстане два года назад: за 15 дней — 30 марафонов. Но то дома, там после каждого марафона можно было принять теплую ванну, сделать массаж. В Сахаре — условия полевые. Вся еда готовилась на походной газовой плите. Ночевали мы в палатке, которую обычно устанавливали вблизи финишной черты, откуда назавтра сверхмарафонцу предстояло стартовать вновь. Палатка имела форму полусферы, опорами служили наполняемые воздухом (с помощью насоса) резиновые трубы. (Такая конструкция палатки приспособлена к условиям пустыни: при сильном ветре она слегка деформируется и прижимается к земле). Днем — пекло, ночью — мороз-колотун. Приходилось даже набрасывать пару одеял на пуховые арктические спальники, которые мы взяли у бывалых полярников в московском клубе «Приключение».

Сразу же сложился распорядок дня. Подъем с восходом солнца около семи часов утра. Завтрак в половине восьмого. И практически сразу Марат выбегал на свою дистанцию. Так он приучил свой организм бежать с полным желудком. Я и Абид собирали, упаковывали и грузили весь наш туристский скарб на машину. В 9.30 — 10 часов мы обычно догоняли Марата, он подкреплялся. Расстояние, которое покрывал Марат, мы измеряли по спидометру машины.

После первого пункта «подкормки» мы договаривались о второй остановке, обычно через 10 — 15 километров. После второй «подкормки» мы на автомашине уезжали на обеденную стоянку, где я сразу же приступал к приготовлению пищи. Обед в 12.30 — 13 часов, затем час-полтора отдых (если в полдень было особенно жарко, то этот перерыв затягивался еще на час). Потом повторялась схема нашего движения, как и утром. Обычно в 18 часов мы вставали лагерем.

В 7.30 — 8 часов вечера, когда уже темнело, в нашем лагере появлялся Марат. И ужинали мы практически в темноте либо при свете карманных фонарей. Свечки годились лишь для освещения внутри палатки, ибо снаружи всегда гулял ветер, который мгновенно задувал наши свечи, несмотря на все хитроумные попытки укрыть их. Часто ветер задувал даже пламя нашей газовой плиты, но я все же наловчился сооружать из канистр с водой и спальных ковриков защитный экран. Привычный для наших туристов костер разжигать было не из чего. Марат часто вспоминал, что в Каракумах всегда можно было найти деревца, кустарник и сушняк, из которых сложить костер не было проблем.

На третий день Марат вечером пожаловался на боль в правом колене и стопе. Начало пробега было и впрямь впечатляющим. И вот расплата — воспаление суставов из-за излишней самонадеянности.

К концу третьего дня разразилась настоящая буря. Марат еще находился на дистанции. Мы вместе с Абидом уже поставили палатки и готовили ужин. Солнце еще не село, когда небо мгновенно закрыли свинцовые тучи, поднялся сильнейший ветер, понесший на наш лагерь тучу песка. Газовую плиту моментально задуло, палатку сорвало с места. Хорошо, что в ней был груз — наши вещи, а то бы ее унесло в пустыню. Песок набивался в малейшую щель.

Марат потом рассказывал, что буря заставила его вообще прекратить бег и лечь на землю: во-первых, не видно, куда бежать, во-вторых, встречный ветер сводил на нет все усилия по продвижению вперед. Так продолжалось, к счастью, не более часа. Затем ветер немного ослабел, и Марат уже глубокой ночью закончил свой третий беговой день.

В этот вечер мы впервые ужинали в палатке, но все равно и в чае, и в миске с едой было полно песка. Пришлось отказаться от привычного процесса жевания, а просто, по-стариковски, шамкать. В волосах, в глазах, в ушах и носу— песок. Вычищать его было бессмысленно — мгновенно осядет новая порция.

Теперь-то мы с завистью смотрели на нашего водителя-туарега. На голове у него был тюрбан, скрученный из нескольких метров ткани. Перед бурей Абид изменил форму тюрбана, и вся верхняя его часть тела оказалась укутанной тканью. Дышал он также через эту ткань. А мы вдыхали песок.

На четвертый день достигли города-оазиса Эль-Голеи. Сверкали на солнце изумрудом десятки тысяч пальм, и мерно текла обычная городская жизнь. Ветер, вольно гулявший по пескам пустыни, лишь колыхал макушки пальм, а под ними было тихо. У ворот города нас встречали местные власти. Длинных речей не было, и, получив напутствия, Марат вбежал в город.

В центре города состоялась запланированная остановка — нас ждал сюрприз: предстояло побывать в доме местного жителя по фамилии... Ковальчук. Сюрприз подготовили ребята из киногруппы, которая снимала видеофильм о Сахаре и о пробеге Марата. Они, командированные из СНГ, приехали в Алжир для съемок исторического фильма «Согдиана» по заказу киностудии «Узбек-фильм». Но сроки нашего пробега (февраль — март) в точности совпали с Рамаданом. А основное условие Рамадана — верующие не должны брать в рот ни еду, ни питье от восхода до захода солнца. Слава Аллаху, что верующим путешественникам разрешалось нарушать это правило. А то бы наш водитель с голоду куда-нибудь не туда заехал.

Так вот, наши командированные киношники оказались не у дел; алжирцы на время Рамадана отказались проводить съемки. Тогда ребята из съемочной группы переключились на пробег по Сахаре в надежде отснять фильм, а потом кому-нибудь продать его за валюту (кстати, план их удался — снятая о пробеге Марата лента была отправлена на кинофестиваль документальных фильмов в Канны, а потом и продана).

Но вернемся к «сюрпризу». Откуда в центре Сахары люди с чисто украинской фамилией Ковальчук? Нас встретила типичная для этих мест арабская семья. Что-либо в чертах лица или в одежде, напоминающее славянское происхождение, мы ни у одного из ее членов не нашли. Да и говорили все они по-арабски и по-французски, а русского никто из многочисленной семьи Ковальчуков не знал. Но все же! Перед нами стояли прямые потомки переселенцев из России.

Вот их история.

После революции бывший царский военный инженер в 1923 году бежал вместе с отступающей белой армией в Иран, а оттуда в Сирию, потом в Северную Африку, где он — кадровый офицер, выпускник кадетского училища — стал служить во французском иностранном легионе. В отличие от других воинов-профессионалов он не разрушал, не убивал, а строил — дороги, мосты.

Однако ему выпало испытать еще одну революцию, но уже в Алжире. Но на этот раз, в 1962 году, Ковальчук не стал покидать страны, где жил, а остался в Эль-Голее, там, где его и застала освободительная революция. Женился еще в 1936 году на арабской девушке, нажил девять детей (пятерых сыновей и четырех дочерей). Православной церкви здесь нет, поэтому его семья — верующие католики.

После национально-освободительной войны в Алжире практически не осталось французов. А вот Ковальчук остался, стал и при новой власти одним из самых уважаемых людей в Эль-Голее. Под его руководством была построена дорога, которая связала оазисы Сахары нитями цивилизации. Большинство домов в центре города — тоже дело рук Ковальчука.

Его старший сын показал фотографии отца — мягкие черты лица, спокойные, умные глаза, какое-то очень знакомое русское лицо, вдруг вспомнил-таки — очень похож на Федора Шаляпина.

«Хотите когда-нибудь посетить Россию?» — спросили мы Ковальчука-младшего. «Я обязательно должен повидать родину моего отца. Он родился в Полтаве, я знаю. Моя мечта побывать там. Может быть, там поищу родственников»,— ответил Ковальчук-сын.

Провожать нас вышла вся семья Ковальчуков — от мала до велика. Нам было пора в путь. К тому же необходимо было пополнить свои запасы еды и воды на предстоящие 400 километров пути по безлюдной пустыне до очередного оазиса Ин-Салах.

В этот день у Марата боли в ноге усилились. В ход пошел полный набор разогревающих мазей. Пришлось сбавить нагрузку.

На пятый день Марат пробежал мало — всего 50 км, но боль в ноге не проходила. Решили в последующие дни чередовать бег и ходьбу и всячески беречь больную ногу. Стягивающая повязка натерла кожу, а разогревающие мази вызвали сыпь. Теперь пришлось думать, как избавиться от сыпи. Тут в ход пошли и одеколон, и йод. Эта напасть особенно беспокоила Марата ночью, вызывала зуд, не давая спать.

Несмотря на все виды лечения, сыпь не проходила, а, наоборот, распространились по всему телу. Тогда-то мы и сообразили, что это аллергия. Но что было ее причиной? Вода? Нет. Мы стали пользоваться минеральной водой из бутылок, но опять никакого результата. Аллергия так и не прошла за время нашего путешествия.

Уже дома врачи однозначно определили, что причина аллергии — финики, да, обычные финики, которые в Алжире мы покупали на местных рынках. Ведь основной вид деревьев в оазисах — это финиковые пальмы. Но у меня аллергии не было, может быть, потому, что я ел фиников гораздо меньше, чем Марат.

...На протяжении шести дней от Эль-Голеи до Ин-Салаха пустыня была однообразна: ни единого холмика высотой хотя бы в метр. Днем жара стояла за 30 градусов. Выбрать место для обеденной стоянки было проблемой. Вокруг, куда хватает глаз, не найти укрытия от солнца и ветра — сплошь плоская равнина. Единственное, что давало тень,— наша автомашина. Ставить палатку мы не решались, поскольку собрать ее можно было только целиком — с дном, стенками и крышей, и от жары она уберечь не могла. Обедали прямо между колес автомашины. Находиться там можно было лишь в лежачем положении, но зато там тень, и между колес обычно дует прохладный ветерок, да и песок не такой раскаленный, как на открытом месте.

Марат говорил, что при беге в полдень подметки кроссовок нагревались так, что казалось, вот-вот расплавятся и отвалятся. Да, основная забота в этой части Сахары — укрыться от солнца. Марат бежал в белом, специально сшитом для него в Эки-бастузе балахоне с капюшоном из хлопка. На руках — перчатки. Капюшон надвинут с помощью козырька так, что все лицо в тени.

В автомашине холодильника не было, поэтому, чтобы сохранить овощи, фрукты днем, в жару, мы их заворачивали в бумагу, прятали в сумки, где хоть как-то сохранялась запасенная за ночь прохлада. Все-таки передышка от жары, наступавшая с заходом солнца, восстанавливала нам силы.

Нетрудно было представить, что тут творится в летние месяцы, когда и ночью пустыня пылает жаром, запасенным днем. Поэтому не случайно эта часть пустыни столь безжизненна. Летом здесь все живое выжигает зной. Марат часто сравнивал Сахару с Каракумами. Так наши пустыни в Средней Азии — это заповедники живой природы: много змей, ящериц, мышей, рощи саксаулов, а в Сахаре — песок да камень. Никакой растительности. А вот мухи — вездесущи. Непонятно, откуда только они берутся?

В этих местах нас стали преследовать миражи. Горизонт колебался, возникали видения: нас со всех сторон окружала обширная гладь воды, озера. Проходящие вдали от нас автомашины как бы растворялись в дрожащем мареве.

Ин-Салах — город, затерянный в песках. Кругом дюны, барханы, и среди них зеленые островки жизни, которую здесь дает вода. Остановились у траншеи, люди укладывали на дно пластиковые трубы. Было видно, что воду тянут к отвоеванному у пустыни новому очагу жизни. Внешне смахивало на наши дачные участки: огороженные, небольшие по площади делянки с фанерными домиками. На грядках лук, морковь, салат. Но вокруг пальмы, а дальше — бесконечные пески.

Марат вбежал в городские ворота. Нас никто не встречал. Совсем рядом была школа. Множество детей, высыпало на переменку. Марат взял у меня пригоршню значков, хотел по одному раздать школьникам. Но не тут-то было! Образовалась толпа, которая стала буквально разрывать на части нашего супермарафонца. Он упал, толпа — на него. Тогда Марат швырнул пригоршню значков подальше от себя и так спасся.

Мы отправились на базар купить свежих овощей, фруктов. Но выбор был беден. Видимо, большим трудом достаются здесь дары природы и в своем большинстве не предназначаются для продажи. К счастью, нам удалось купить мешок хлеба, значит — будем сыты, ведь нам предстояло запастись продуктами на следующий этап в 700 километров — расстояние, отделявшее от Таман-рассета.

Еще Ин-Салах запомнился своим этническим разнообразием: в его населении представлены все расовые типы — от чернокожих негров до бледнолицых европейцев.

Наша автомашина повсеместно привлекала к себе внимание, особенно прикрепленными на крыше тремя флагами: Казахстана, Алжира и России. Но у меня такая популярность вызывала тревогу. Молодые любопытные пацаны так и норовили что-нибудь стащить либо начинали настойчиво клянчить все, чего касался их взгляд. Потом я всегда помнил, как в первый же день нашего пребывания в Алжире ловко, в один миг, алжирцы стащили у Марата рюкзачок со спортивной формой, японским фотоаппаратом и паспортом, когда он тренировался на городском стадионе...

Вода, взятая в Ин-Салахе, оказалась солоноватой. Сухое молоко в ней сворачивалось, чай не заваривался. Хорошо, что мы еще в Гардае купили питьевую воду в бутылках. Теперь ее только и пили. После Ин-Салаха опять нас ожидал 200-километровый отрезок безжизненного плато. Досаждали все те же мухи. Они поражали своей наглостью, лезли в глаза, рот, нос. Наверно, им пить очень хотелось. Ведь мы для них были единственным источником влаги на этой горячей сковородке.

Но вот мы стали приближаться к горам. Природа преобразилась. В ущельях появились корявые деревца. На камнях грелись ящерицы агамы. Одну из агам на привале мы почти что приручили. Марат ловил для нее мух и складывал их возле рептилии. Агама позволила себя фотографировать с расстояния полуметра.

Вблизи Арака, где плоская пустыня сменяется горным массивом, находится поразительное по своей красоте место — самые высокие в мире песчаные барханы высотой 700 метров. Дорога вошла в долину, которую с двух сторон окаймляли два горных хребта: один — абсолютно желтый, другой — темно-коричневый. Первый служил как бы границей, за которой — необозримая даль плоской Сахары, а за вторым же тянулась горная гряда на сотню километров, переходящая в массив Ахаггар.

«Приграничный» хребет был полностью засыпан: он принял на себя пески Сахары и остановил их, превратившись в сказочную цепь барханов, на склонах которых широкими мазками застыла волнистая рябь песка. Эти песчаные волны сгладили очертания склонов и смотрелись гигантским покрывалом из золотой парчи с муаровыми пятнами, разбежавшимися вокруг по воле ветра. В лучах заходящего солнца начиналась волшебная игра света и тени, непрерывно меняющая вид барханов. Песок, который мы люто ненавидели во время нашего пути по Сахаре, здесь создал чудо красоты.

...Вот уже половина пути позади. Наконец у Марата перестала болеть нога, но аллергия не проходила, и каждую ночь он снова и снова расчесывал тело до крови. Во второй половине маршрута супермарафонец ежедневно пробегал около 80 километров. В гористой части Сахары большой жары не чувствовалось — всегда был спасительный прохладный ветерок.

После поселка Арак Сахара совсем преобразилась. В ущелье попадалась зелень, верблюжья колючка. Часто встречались верблюды — домашние, как объяснил Абид (было совершенно непонятно, где же их хозяева, так как жилые поселки встречались не часто). Вообще-то мы очень соскучились по чему-либо живому. Поэтому, когда вдруг Марат увидел двух газелей, он тут же подскочил к нашей автомашине, взял фотоаппарат и бросился в гору наперерез животным. Но они его заметили и с завидной легкостью стали убегать прочь. Марата это раззадорило, и он во всю прыть побежал к ним, чтобы запечатлеть первых встретившихся здесь диких животных. Но газели все же бегали значительно быстрее нашего рекордсмена. Марат явно огорчился, но Абид его успокоил — мы их, мол, встретив еще не раз. И действительно, мы их встречали потом, но фотографии на память не получилось. Зато в моем дневнике Марат их нарисовал — на память.

И вот на пятнадцатый день пути мы прибыли в Таманрассет. По нашим планам мы должны были теперь отправиться на юг — 420 километров до границы с Нигером. Как просто было в Москве, взяв атлас, спланировать этот маршрут! В Нигер шла пунктирная линия — грунтовая дорога.

В Таманрассете мы узнали, что южные районы Алжира и северные районы Мали и Нигера населены туарегами. Часть из них решила объединиться в новое государство и повела политическую и вооруженную борьбу за воссоединение. На практике получилась война местного значения, где главную роль стали играть бандитские группы, которые под политическими лозунгами занимались обычным грабежом. Особо лакомая добыча для них — туристы из Европы, которые планировали маршрут, сидя над картой дома, без учета реальной обстановки. Официальные же власти этих соседних стран сознательно умалчивали в прессе о сложившейся ситуации.

Но наши партнеры из турагентства «ОНАТ» заявили, что не могут гарантировать нам безопасность на пути к нигерийской границе. Начались переговоры с местной администрацией, со столичным начальством Алжира. Даже после сильного давления со стороны посольства России нам все-таки не разрешили стартовать дальше на юг, хотя и был желанный вариант — чтобы нас сопровождала машина с вооруженной полицией. Ведь ни полицейских кордонов, ни асфальтовой дороги, ни поселков на всем пути до границы нет.

Пришлось нам сделать 400-километровый круг по горам Ахаггара. Правда, мы об этом особенно не жалели. Это было наезженное туристское кольцо, типа нашего «Золотого». Через каждую полусотню километров встречались оазисы и поселки, где жили туареги, верно хранящие свои обычаи.

День отдыха в Таманрассете пошел на пользу Марату. Под конец пути все раны затянулись. Так всегда бывает у победителей.

Но в тот вечер мне пришлось изрядно поволноваться. Марат должен был прибежать в лагерь к палаткам в 7.30. Но и в 8 вечера его не было. Стало совсем темно, луны не было. И тут я понял, что в такой темноте ему наши палатки не найти: ведь костер развести было не из чего.

Я взял карманный фонарик и отправился навстречу Марату. Дорога была грунтовая, шла по сыпучему песку, поэтому постоянно разветвлялась, петляла: каждый водитель, видимо, старался найти, где грунт потверже. В результате чего в одном направлении шло много наезженных дорог. Днем хоть были ориентиры — горы, а ночью — ничего.

Пришлось вернуться в лагерь, взять автомашину и ехать навстречу Марату. Так и сделали. Мы нашли Марата на боковом луче дороги в 5 километрах от лагеря. Но Марат был на удивление спокоен: «Подумаешь, полночи прошагать. Все равно бы я вас нашел». Опыт пересечения Каракумов в одиночку явно пошел ему на пользу.

Оказалось, Марат потерял около часа, когда при подходе к поселку Тахифет увидел, что дорога забаррикадирована пустыми бочками. Он решил, что это тупик, и побежал по обходной дороге, но она скоро кончилась. Он вернулся к бочкам, а за ними в 200 метрах на взгорье стоял военный пункт для проверки документов. Завидев транспорт, солдаты выходили навстречу, проверяли документы, а потом только разбирали баррикаду и пропускали машину дальше. Так они поступили и с нашей машиной, взяв в качестве мзды пачку сигарет у шофера. Марата, правда, они пропустили сразу, так как мы их предупредили о нем.

Финиш пробега был в маленьком поселке туарегов Тарифок, а заключительный этап в городе Таманрассет. Финиш снимало национальное алжирское телевидение, показав на следующий день сюжет о пробеге Марата в разделе важнейших новостей дня. Марат стал известной и популярной фигурой в стране. Часто на улицах люди просили у него автографы.

На пресс-конференции в столице Алжира в нашем посольстве корреспондент агентства Рейтер Джон Баггли спросил Марата: «Каким же будет следующий пробег, когда величайшая пустыня на земле — Сахара, уже покорена?» Марат, не смутившись, заявил, что в конце этого года он стартует в новом пробеге вокруг земного шара. Его продолжительность — ровно один год, старт и финиш — в столице Казахстана Алматы.

Алжир — Таманрассет Федор Склокин / Фото автора

"Англичанка" под российским флагом

Миле Кларк обычно называл вою яхту «Старая леди», хотя выглядела она не по летам ослепительно; родилась она в 1936 году в старой доброй Англии. На самом же деле, как ни странно, «Леди» называлась «Дикий гусь».

Писатель, путешественник и фотограф Майлс Кларк задумал путешествие вокруг Европы на собственной яхте еще три года назад. Разумеется, с пересечением России. В одной из поездок по нашей стране он встретился с Дмитрием Шпаро — шефом клуба «Приключение». Он и помог Кларку осуществить задуманное — пройти по рекам и каналам от Белого моря до Черного. Поскольку иностранным судам плавать по внутренним водным путям запрещено, решили, что «Дикий гусь» пойдет под российским флагом с российским же капитаном, имея на борту в качестве пассажира... владельца яхты. Оформили договор аренды, и яхта стала временной собственностью клуба «Приключение»... В светлую летнюю ночь «Дикий гусь» появился в Беломорске. Переждав шторм у причала деревообрабатывающего комбината, яхта направилась к шлюзу № 19 Беломоро-Балтийского канала. Здесь диспетчеру была предъявлена судовая роль, в которой я — Николай Литау — значился капитаном, Виталий Чанксилиани — матросом и переводчиком. В графе для пассажиров были записаны: владелец яхты — Майлс Кларк и корреспондент журнала «Нэшнл джиогрэфик» Джим Блэйр. Он имел статут аккредитованного журналиста и вдобавок «мощное» письмо от МИДа.

«Россия — страна, где все сговорились морочить путешественников». Эти слова из книги де Кюстина «Записки о России» лучше всего поясняют наши двухдневные хлопоты и утряски с судоходным инспектором, когда все начальство Беломорканала стояло на ушах, цепенея от ужаса, что «Дикий гусь» создает небывалый прецедент. И в самом деле британская яхта была первой иностранной ласточкой в закрытой зоне канала. Пожарные, навигационные и санитарные смотры доконали и меня и инспектора, но все же мы тронулись в путь.

Дальше наше плавание было размеренным и не очень обременительным, особенно после прохождения шлюза. Мы свободно удалялись от фарватера. В сторонке виднелась живописная деревня или заброшенный лагерь. Еще три-пять лет назад «щелкать» с палубы судна на канале считалось бы крупным ЧП. Теперь же Майлсу да и нам доставляло удовольствие наблюдать признаки шока у работников шлюзов, когда фотоаппаратура Джима щелкала и вспыхивала.

Как правило, к ночи мы становились на якорь. Майлс и Джим устраивались на своих койках, я с Виталием делил ночь на вахте.

Утром Майлс, отлученный от капитанских забот, готовил всем завтрак, и мы выбирали якорь. В своем поварском обличье Майлс смотрелся столь же убедительно, как и с фотокамерой или за пишущей машинкой. У седьмого шлюза состоялась встреча с начальником Беломоро-Балтийского канала Виталием Петровичем Александровым. Он принял нас на штабном судне «Онего». Начальник оказался человеком гостеприимным, что, впрочем, не помешало содрать с нас 36 000 рублей за проход канала, как с трехтысячетонного сухогруза.

В Петрозаводске мы осмотрели верфь клуба «Полярный Одиссей», где строили суда под старину. Познакомились с Евгением Смургисом, готовящим здесь к кругосветному плаванию свою новую океанскую лодку «МАХ4». Яхта наша стояла у причала клуба, Майлс и Джим устроились в гостинице. И в дальнейшем они поступали так же.

Плавание по Волго-Балтийскому водному пути проходило без всяких задержек.

10 июля мы прошли буй, за которым начиналась Волга. Майлс кричал «ур-ра!» и велел мне как капитану отвинтить и тут же выбросить за борт пробку от бутылки с «Черным Бушем». Приятные эмоции в Ярославле дополнились встречей с Брюсом Кларком — старшим братом Майлса—корреспондентом английской газеты в Москве. Но огорчила нас постановка яхты на якорь. В самом центре города мы сели на мель, а пытаясь сняться с мели, я обрубил винтом якорный канат.

— Каким коротким стал якорный трос,— сокрушался Майлс.

— Зато их теперь два,— сострил я в ответ.

Шутка сняла напряжение, тем более что вся операция прошла благополучно. В Нижнем Новгороде я сдал капитанскую вахту Аркадию Гершуни, и теперь его черед говорить от первого лица. Виталий тоже сдал «вахту», и на неделю пути от Нижнего до Казани его заменила Галина Казарновская, переводчица клуба «Приключение». В Нижнем нас снабдили картами и рациями для связи в волжских шлюзах. Заместитель начальника Волжских Путей напутствовал диспетчеров по маршруту, чтоб не чинили помех. Вскоре после Нижнего целый вечер снимали снаружи Макарьевский женский монастырь, предвкушая назавтра фотопиршерство внутри. Увы, наутро нас не пустили для съемок без разрешения от нижегородского иерарха. Джим расстроился.

— Аида на яхту! Что за дикие запреты?

Почему везде царствует Глупость?..

Тут, на беду, по обоим берегам стали появляться шикарные дачные постройки.

— Зачем вам помогать,— накинулся он на Виталия,— вы и так богаты...

— Хочу в дискотеку,— заявил Майлс уже в Тольятти, когда закончилась программа экскурсий по заводу и городу. Заметно было, что общение с 60-летним Джимом его утомило и захотелось встряски.

— Какая дискотека, уже девять вечера!

— Ничего не знаю, время детское,— настаивал Майлс, и мы вскоре оказались в пионерлагере «Чайка» на балу по случаю окончания смены. Охрана у ворот лагеря выглядела солидно.

— Вы стойте на месте, а я пойду вешать лапшу на уши, — сказал я, вышел вперед и пояснил ситуацию. Появилась директриса, открылись ворота. Посмотреть на английского писателя сбежались сторожа, горничные и кочегары. Вечер так и не вышел из рамок официального. Рок-н-ролл и оркестр тоже не спасли от толпы младших школьников, а что касается воспитательниц, то они слишком робко предлагали после одиннадцати махнуть к ним через забор. Майлс, кажется, был чем-то озабочен. Когда за нами пролязгали железные ворота, он тут же прилепился к Виталию.

— А что такое «вешать лапшу на уши»? — спросил он и высветил фонариком свою запись. В гостиничном номере у Майлса на объяснение ушел весь вечер, и где-то во втором часу Майлс начал хохотать...

10 августа в курортном Хвалынске состоялась грандиозная съемка. Джим отвел душу на живописных обрывах со старинной усадьбой и долго смеялся над веселыми комментариями Виталия по поводу хвастунов-хвалунов, давших имя городку. Джима отпустило, он светился, но недолго. В Саратове во время обеда в ресторане он отравился. Мы сидели за одним столом и гадали, что означает несварение его желудка. Еще на Беломорканале он пичкал таблетками даже ключевую воду. Не она ли его доконала? Джим в сопровождении Виталия отправился на яхту, а Майлс пошел на рынок за зеленью и испытать свой русский. Коммерческого успеха он не достиг, хотя торговался отчаянно, но несколько фраз записал. Потом яхта моталась по Волге от берега к берегу. И в Энгельсе, и в Марксе пытались найти следы немецкой культуры далекого прошлого. Вообще исконная привычка действовать раскованно и неуемная энергия наших иноземцев приводили меня в восхищение. Их хватало на все: и на прекрасную природу, и на интересных собеседников, и на то, чтобы отыскать самое главное, присущее только данному населенному пункту, а потом еще долго и обстоятельно фотографировать. Особенно грандиозной была серия съемок в Волгограде. Джим нанял вертолет и, управляя нами по радио, гонял яхту при свежем ветре, пикируя порой прямо на нас.

После этого Джим и Майлс улетели для съемок самого Волго-Донского канала с высоты полета. Я дал себе слово непременно дождаться публикации в «Нэшнл джиогрэфик», чтобы увидеть, во что же все это вылилось. Пока Майлс летал над каналом, я продолжал битву за Волго-Дон для «Дикого гуся». Начиналась она еще в те дни, когда яхта шла по Волго-Балту. Почти месяц назад я встретился здесь с начальником Волго-Донского канала Вадимом Александровичем Виноградовым, который, поворчав, вдруг вспомнил свою военную юность в Архангельске, встречу с английскими моряками и смягчился, но назначил оплату за проход каждого шлюза. Однако в бухгалтерии управления расценок для малых судов не оказалось, и нам предложили платить на равных с мощными теплоходами, раз в 500 тяжелее нашей шеститонной посудины. По три тысячи рублей за каждый шлюз, коих на канале восемнадцать. Инспектор Попов, «непосредственно отвечающий», успокоил меня:

— Да не положена никакая оплата, не будет препятствий, хотя звонок или бумага из Москвы была бы нелишней...

Сакраментальное «нельзя» застало нас 21 августа в пятницу у ворот первого шлюза.

— Ищите старшего инспектора,—заявила женщина-диспетчер.

Я стал уговаривать ее, приводя подробности беседы с Поповым.

— Хорошо, заходите в шлюз,— сдается она и слышит крики благодарности рыжебородого Майлса.

Но у четвертого нас снова стопорят.

— Капитана к диспетчеру на связь — Поднимаюсь и слышу от стражника шлюза:

— Вам приказано возвращаться в Волгоград. Попова нашли, и он сказал, что начальство против...

Звоню диспетчеру.

— Понимаете, Попов уже ушел... Он у меня спрашивал, есть ли разрешение из Москвы.

— Конечно, есть,— без запинки отвечаю я,— как не быть?..

В эти минуты, думаю, диспетчер просчитывал варианты: впереди два выходных, в понедельник они будут в Ростове, кто о них вспомнит? Гнать назад в Волгоград, а вдруг разрешение и в самом деле...

— Эй, на связи,— раздалось уже по громкой,— капитану добро, да поторапливайтесь.

— Слава богу,— без перевода сказал я Майлсу.

В полночь 30 августа мы вошли в Азовское море. Трое суток беззвучного плавания под парусами с короткой стоянкой в порту Кавказ — и «Дикий гусь» ошвартовался в Новороссийске...

Наутро Майлс выбрался на палубу с заветным свертком.

— Как я ждал этого часа,— сказал он и развернул перед моими глазами британский флаг. Мы с Виталием молча и неторопливо спустили российский флаг и проследили за медленно ползущими фалами с «Юнион джеком»...

На другой день «Дикий гусь» покидал Россию. И не было даже похоже, что случилось нечто невозможное...

Николай Литау, Аркадий Гершуни, яхтенные капитаны

Июнь — август 1992 г.

Пьер Буль. Энергия отчаяния

Часть первая

Психиатрическая больница

I

Мною овладело неодолимое желание побывать в психушке. Так называли это странное заведение те редкие крестьяне, что еще цеплялись за свой угол, затерявшийся где-то в Лозере, за чахлую землю, у которой с каждым годом оставалось все меньше хозяев, что грозило ей превратиться в настоящую пустыню, потому как покидала ее в основном молодежь.

Я выбрал Лозер после тяжелой болезни, изнурившей мои тело и дух, решив бежать из города в глушь, чтобы поправить здоровье в уединении, скрашенном разве двумя-тремя книгами, что я захватил с собой, да работой над рукописью романа. Я журналист, но порой журналистика нагоняет на меня смертную скуку, вот я и стал подумывать оставить это занятие, если мои литературные сочинения найдут своего читателя.

И здесь-то, в полупустыне, к величайшему удивлению местных жителей, перебивавшихся лишь тем, чем их одаривали жалкие угодья да тощая скотина, два с лишним года назад построили психиатрическую больницу. Я снимал комнату в старом, обветшалом домишке, на первом этаже которого размещался единственный в деревне кабачок, где иногда по вечерам собирались пастухи и крестьяне. Когда заходил разговор о больнице, они переходили на шепот, будто толковали о некой тайне, которую страшились постичь до конца. Всякий раз их беседы будили мое любопытство, но стоило мне обратиться к ним, как лица делались непроницаемыми и эти простодушные люди спешили заговорить о другом.

Я прожил там дня четыре-пять и наконец повстречал одного старичка, не обремененного трудами праведными и питавшего слабость к сухому винцу, и за стаканчик он согласился мне кое-что прояснить. Как я понял, мой новый знакомый некогда промышлял браконьерством. Ему не раз случалось бывать в психушке, он носил туда свою добычу — кроликов, однако теперь ему стало боязно казать туда нос, и своими страхами он охотно поделился со мной.

Больницей заведовал престранный субъект, очевидно, ученый; все величали его профессором. Но каких именно наук? Об этом мой новый знакомец не имел ни малейшего понятия. Вместе с профессором работала женщина, судя по всему, выполнявшая весьма важные обязанности, и он не раз слышал, как прислуга, обращаясь к ней, называла ее «доктор».

— Я так понял, сударь, там всем верховодит профессор. А докторша вроде как у него в помощницах. Видал я его только раз — в тот день я принес им пару зайцев; женщина была чем-то занята. Меня провели прямо к нему в кабинет, потому как — это он мне сам сказал, да эдак таинственно — ему нельзя было отвлекаться от очень важного опыта. За зверьков он рассчитался тут же, в кабинете, и, заметьте, не торговался. Но ежели б мой папаша, царство ему небесное, ненароком оказался на моем месте в профессорском кабинете, он уж точно заподозрил бы профессора в колдовстве.

— В колдовстве? — изумился я.

— Ей-Богу, сударь, хоть сам я в такие штучки не очень-то верю. Но этот кабинет! Там полно всяких бутылок, пузырьков, склянок, трубок — больше, чем в аптекарской лавке. Почти во всех до краев разноцветная жидкость, она так и пузырилась.

— Он, наверное, химик?

— А я думаю — этот... ну как его... физик, что ли. Стол его был завален книгами да бумагами. А позади стола — громадная черная доска, навроде школьной, исписана непонятными знаками и цифрами. Сразу видать, ученый, хоть сам я, знамо дело, ни черта в этом не смыслю.

— Странный кабинет и странные занятия для заведующего психбольницей,— заметил я, призадумавшись.

— Правда ваша, сударь. Но там еще столько чудного!

— Что же еще?

— Перво-наперво для своей психушки они выбрали чудное место — мы, тутошние, сразу удивились. Наша деревня к ним ближе всех — километров двадцать будет. Похоже, сударь, — тут старик понизил голос,— они нарочно искали место подальше от любопытных глаз и, может, даже ушей....

— Ушей? Вы хотите сказать, что оттуда доносится шум?

— Подозрительный стук. Знаете, сударь, кроме меня, думаю, мало кто его слышал. Удары, иной раз даже очень сильные, вроде кто потехи ради барабанил в стену просто так.

— Что же тут удивительного? Может, они что-то строили.

— Вот-вот, я так сперва и подумал. Только уж больно эти удары были громкие — голова прямо-таки лопалась. Потом, ежели на то пошло, каменщики и прочие строители во время работы обыкновенно посвистывают или напевают, а не стонут эдак жалобно.

— Как это стонут?!

— Вот именно что стонут. А то и кричат. Вы скажете, это, мол, больные, у них у всех вдруг случился припадок. Только у меня от всего этого мороз шел по коже,

Я молчал, размышляя над этими новыми подробностями.

— Я уже говорил, сударь, мы все удивлялись, чего ради их занесло в наши края. Они купили старую ферму-развалюху и превратили ее в крепость. Вернее, они ее не трогали, оставили в развалинах, а рядом отгрохали свои корпуса. И на кой черт сдалась им эта ферма! У нас о ней идет дурная молва. Никто не хотел там селиться, все обходили ее стороной. Давным-давно папаша рассказывал мне, там злодейски убили людей, как на знаменитом постоялом дворе в Пейребеле. А старухи твердят, мол, по ночам туда приходят духи.

— Неужели дом с привидениями?

— Насчет привидений не знаю. И все же, сударь! Вы только послушайте. Много лет назад молодожены, что все потешались над этими баснями, купили эту ферму вместе с клочком земли. А чем кончилось? Наслушались по ночам всякой жути и уже через несколько дней дали тягу. Женщина даже уверяла, будто видела привидение. Я это знаю лучше всех, потому как ее муж — один из моих племянников, а он малый не робкого десятка, и его, бьюсь об заклад, просто так на испуг не возьмешь.

— Но почему не испугались новые хозяева фермы? Может, они просто не знали, что у нее дурная слава?

— Нет, сударь, то-то и оно, что знали. Племянник мой — он все еще числился ее хозяином,— выложил им все как есть. Считал, это его долг, а ежели смолчать, на себя же навлечь беду. Но эти-то так и загорелись. Верно вам говорю. Племянник пересказывал разговор профессора с докторшей, когда они обсуждали купчую. «Место самое подходящее», — повторяла она. А профессор потирал руки от удовольствия. «Нам повезло,— отвечал он ей.— Это добрый знак».

— Престранный разговор,— пробормотал я.

— Вот именно. Я и сам так подумал... Стало быть, они купили дом и землю в придачу, пустили слух, что собираются лечить людей не совсем здоровых, и начали строить. А управились, сударь, месяцев за пять. Уму непостижимо, и ведь какие домищи отгрохали. Верно, профессор здорово спешил и на расходы не скупился. Без тугой мошны да без связей целую армию рабочих и машины, каких у нас отродясь не видывали, сюда не пригонишь. Я уже говорил — построили вроде как крепость. Два громадных корпуса — друг против друга, на окнах и вокруг зданий решетки, и еще кучу разных построек. Говорят, в корпусах живут их подопечные, в одном мальчики, в другом девочки.

— То есть их подопечные — дети?

— Совершенно верно, сударь,— подтвердил старик почти шепотом и покачал головой.— Мальчики и девочки, совсем зеленые. Так, от тринадцати до восемнадцати. А некоторым и того меньше. И это, скажу я вам, из ряда вон, ведь это не простая больница, а психушка.

Собеседник мой вдруг умолк, словно потерялся в мыслях, которые могли бы объяснить загадку. Я предложил ему еще стаканчик, и он продолжил рассказ с новым воодушевлением:

— Чуть погодя, сударь, я скажу про ребятишек, ежели вам интересно. Но самое чудное, доложу я вам, это электрическая линия; протянули ее довольно быстро, в то же время, когда построили психушку. Ну и громадина! Высоченные опоры, провода толщиной с руку, изоляторы с голову — да вы небось заметили. И все для одной крепости. Неспроста это.

— Эту линию могли соорудить разве только на частные средства. И тут наверняка не обошлось без ЭДФ (ЭДФ (Электрисите де Франс) — объединение электроэнергетической промышленности Франции (Здесь и далее прим. переводчика).).

— Вот-вот, сударь. И работами руководил инженер из этой самой ЭДФ. Жил он по соседству, и здешний мэр даже просил его провести электричество в две или три деревни, где и по сей день нет света. Оно и понятно: обошлось бы это недорого, а молодежь не рвалась бы отсюда, а то что ни год, непременно кто-нибудь да уезжает.

— Понятно-то понятно. А что инженер?

— А инженер сказал, ничего, мол, не выйдет. Линия только для психушки, и отвести ее в сторону никак нельзя.

— Боже мой, но зачем им столько энергии? Сколько же их там, этих больных,— не сотня же тысяч?

— Что верно, то верно, сударь, но, думаю, около тысячи будет. Мальчиков и девочек, примерно поровну.

— Откуда, черт возьми, вы знаете?

— Есть у меня двоюродная сестра, таких любопытных, как она, свет не видывал. Что опять-таки удивительно, доложу я вам, их подопечные стали приезжать, как только построили корпуса. Сестра живет на самой окраине, дом прямо у дороги, что ведет в поселок,— там у нас единственная станция на всю округу. Так вот, грузовики и автобусы с ребятишками приезжали этим путем, по-другому до нас никак не доберешься. Сестра больно слаба, и единственная отрада для нее — торчать у окна да глазеть на дорогу. Одно время их привозили каждый день. И она составляла что-то вроде расписания — приездов и отъездов. Да-да, бывало, оттуда и уезжали. Правда, не так чтоб уж часто, особенно поначалу; после — все больше и больше, а последние месяцы и подавно. Сестра сказала, те, кто уезжал, с виду постарше. Я уже говорил, им примерно лет по тринадцать-восемнадцать — так вот, похоже, уезжали, как раз восемнадцатилетние... Выходит, ежели верить сестре, их там тысяча — мальчиков и девочек. Думаю, она навряд ли обсчиталась. Уж я-то ее знаю — хоть едва волочит ноги, а глаз у нее острый.

— Ладно, пусть будет тысяча, но ведь за ними нужен уход. Раз уж это заведение для ненормальных детей, значит, там должно быть много работников — медсестер, санитаров?

— Похоже, сударь, не так уж и много. По-моему, там почти всем заправляют профессор с докторшей. Медсестры? Санитары?.. Может, они и есть. Только те, кого я видал, больше смахивают на надзирателей, уборщиц да стряпух. Кроме них, есть еще человек десять-двенадцать — вроде как механиков или электриков. Они-то как раз, думаю, и занимаются линией. Некоторые из них захаживают сюда — купить то да се и заодно пропустить стаканчик-другой. Но они молчат как рыбы. Говорят, мол, детская психбольница, и все тут. А еще, сударь, коли вам угодно, они молчат потому, что им приказали.

— Хорошо,— рассуждал я.— Выходит, их там тысяча — детей, и обслуга — несколько человек. Но, как ни крути, все равно непонятно, зачем им такая мощная линия электропередачи. Нет, тут что-то нечисто.

— Вот-вот, сударь, я тоже так думаю. Еще инженер — ну тот, самый главный,— поразился размаху работ. А зачем — он, как и мы, ни сном ни духом. Единственно, ему сказали, это, мол, для опытов какого-то знаменитого ученого, кажись, физика, из этой самой ЭДФ. Он-то и заведует психушкой. А теперь скажите, сударь, что маститому ученому, тем паче из ЭДФ, понадобилось в психушке? Тут волей-неволей поверишь в басни старушек про колдовство.

— Я и сам себя об этом спрашиваю,— серьезно проговорил я.— А как зовут таинственного профессора?

— Фамилию я запомнил. Племянник видел ее на бумаге, когда они подписывали купчую; да инженер ее не раз называл. Профессора зовут Трувер.

Трувер! Я вскрикнул от изумления. Довольно редкая, необычная фамилия.

Давным-давно я знавал одного Трувера, да-да, именно так его звали; помнится, над ним из-за нее подтрунивали ученики подготовительного класса Политехнической школы. Того Трувера считали на редкость одаренным, хотя и немного странным. Он обладал незаурядными способностями к математике, превосходно разбирался в сложнейших областях физики и при том проявлял полное невежество в других предметах. Но его интересовали вещи, не имеющие ни малейшего отношения к нашей программе,— к примеру, поэзия. Он даже написал сборник стихов и дал мне почитать — похоже, у него действительно был талант, хотя он решительно отвергал классические правила стихосложения.

В довершение всего он одно время самозабвенно увлекся астрологией и оккультизмом. О них он рассуждал серьезно и пылко. Эти пристрастия он, наверное, унаследовал от своей матери-шотландки, искренне верившей во всякий мистический вздор.

В его облике, помнится, не было ничего особенного: тонкий, загнутый книзу нос, рост выше среднего, едва уловимая сутулость, светлые волосы и ясные голубые глаза, которые, казалось, всегда были начеку, словно высматривали нечто новое и необычное. Мне вспомнилась его привычка потирать руки всякий раз — тем самым он выражал удовольствие,— если ему казалось, что он сделал какое-то открытие.

Я попросил старика описать, как выглядит профессор. Тот говорил слишком общо, и трудно было судить, насколько описание соответствует внешнему облику моего бывшего однокашника. Однако ореол тайны, окружавший странного заведующего психиатрической больницей, все больше убеждал меня, что профессор и приятель моей юности — одно и то же лицо.

Но, может, то был не он, а кто-то другой: с какой стати ученому, работающему в ЭДФ, обрекать себя на прозябание заведующего детской психиатрической больницей? Я пребывал в полном недоумении, как и мой собеседник. Я поблагодарил старика и оставил его допивать стаканчик в одиночестве. А сам поднялся к себе и принялся размышлять над услышанным. И решил завтра же хоть краешком глаза посмотреть на таинственную психиатрическую больницу профессора Трувера.

II

Остановив машину неподалеку от ограды незадолго до захода солнца, я отсоединил провода в двигателе, чтобы его нельзя было завести, закрыл капот, пару раз с силой нажал на стартер и направился к больнице.

Поначалу безрадостный, даже зловещий вид этого места, давящая атмосфера произвели на меня гнетущее впечатление. Ближние окрестности деревушки, где я жил, да и соседних, пленяли красотой и иногда привлекали туристов, а профессор Трувер, похоже, выбрал самое неприглядное место во всем департаменте. Оно лежало в низине, заросшей кустарником и чахлыми деревцами, сплошь изъеденными насекомыми. От пруда со стоячей водой исходил удушающий смрад; к ограде, опоясывающей территорию больницы, подступали непролазные заросли ежевики, готовые поглотить ее целиком.

Линия электропередачи с огромными, словно гигантские чудовища, опорами только подчеркивала неприглядность этого унылого места. Она заканчивалась трансформаторной подстанцией, примыкавшей к ограде. Изнутри доносилось ровное слабое гудение наподобие назойливого стрекота насекомого.

Я двинулся к ограде — высокой железобетонной стене с единственным входом; вместо ворот — решетка из толстых железных прутьев, точно в тюрьме. Сквозь нее нетронутые развалины старой фермы и новые постройки смотрелись одинаково тоскливо. От уродливых руин фермы тянуло гнилью. Два огромных корпуса походили на громадные железобетонные блоки, серые и угрюмые, как и стена ограды, с длинной чередой узких зарешеченных окон. Старик ничуть не преувеличивал: то, что открылось моему взору, являло собой подобие тюрьмы или крепости — обитель скорби и жути.

Мне стало жалко детей, оказавшихся в столь безотрадном месте. У ребятишек, может, и вправду не все в порядке с психикой, к собственному удивлению, рассуждал я шепотом, но только безумный мог заточить их в эту злосчастную дыру, где ни о каком восстановлении душевного здоровья нечего и думать.

Здешняя среда и на меня действовала подавляюще — некоторое время я стоял перед решеткой в полной нерешительности. И тут из чрева главных корпусов послышался странный гул, от которого мне сделалось не по себе. Он был похож на жалобный, полный горького отчаяния стон. Я прислушался. Нет, ошибки быть не могло. Время от времени непонятный шум заглушался пронзительным воем, подобным воплю человека, охваченного нестерпимой болью.

Потом все стихло, однако через мгновение-другое я услыхал сильные удары — раз, два, три... будто кто-то нещадно колотил в стену. Старик и тут был прав.

Я взял себя в руки и надавил на кнопку — мне показалось, что это звонок, но раздался протяжно-заунывный вой сирены, она ревела отовсюду — из парка, из больничных корпусов, пристроек, словно предвещая неминуемую беду.

Испытанию нескончаемым ревом сирены подверглись не только мои нервы. В сгустившихся сумерках я разглядел группу из четырех или пяти мальчиков, гулявших в парке. «Парк», в устах старика это звучало как насмешка. Ни газона, ни единого цветочка, лишь колючие кусты да крапива. Малыши двигались медленно и безмолвно, точно тени. Я заметил, что они подскочили на месте, встревоженные сиреной. Украдкой поглядели в сторону решетки — в глазах я прочел страх. Вымученно улыбнувшись, я приветливо махнул рукой, но они тотчас развернулись и быстро направились к одному из корпусов. Им всем было лет по тринадцать-четырнадцать.

Когда сирена наконец стихла, из сторожевой будки возник охранник или привратник и вежливо спросил, что мне угодно. Я поведал ему про поломку в машине, а поскольку надвигалась ночь и до ближайшей деревни было далековато, попросился переночевать. Мне сгодится любая койка, сказал я ему, или, на худой конец, обычное кресло.

Смерив меня суровым взглядом, он все же уступил моим настоятельным просьбам и сказал, что надо известить начальство. Осмотрев решетку и удостоверившись, что она наглухо заперта, он скрылся в домике неподалеку от больничных корпусов, а я так и остался стоять за оградой.

Он долго не возвращался, и у меня было время осмотреть пустынный парк и корпуса больницы, в сумерках выглядевшие ничуть не привлекательнее, чем днем. Когда же в парке решились наконец зажечь свет, я подумал, что в кромешной тьме было куда спокойнее: тут и там вдруг вспыхнули слабые огоньки, и в их мерцании по стенам поползли тени от кустов, похожие на пляшущие призраки.

У меня появилось смутное ощущение, что все здесь, начиная от выбора самого места до строительства и оборудования корпусов, было тщательно продумано: убийственная обстановка тревоги и страха — вот что было нужно профессору.

Я уже начал опасаться, что про меня забыли, как вдруг появился охранник и с ним какая-то женщина. Женщина распорядилась открыть решетку, и по ее властному тону я понял, что она не иначе, как сама «докторша», заместительница заведующего психушкой.

Действительно, это была она.

— Доктор Марта, врач-психиатр. Прошу прощения, что заставила вас так долго ждать за воротами. Были неотложные дела.

— Анри Венсен, журналист,— в свою очередь отрекомендовался я.— Нет, доктор, это вы должны извинить меня за неожиданное вторжение, но обстоятельства...

— Знаю. В нашем заведении не жалуют гостей. Не обижайтесь. Это плохо сказывается на пациентах, к тому же общение с ними не на пользу и гостям: ведь далеко не всякий чувствует себя легко в психиатрической больнице. Но ваш случай особый — мы не можем оставить вас ночью на холоде. Я говорила с профессором Трувером — он согласен вас принять. Однако мы заранее приносим извинения, если ваш покой время от времени будут нарушать необычные звуки...

— Уже слышал,— невольно вырвалось у меня.

— Это часть нашей повседневной работы, хотя я понимаю, постороннему нелегко привыкнуть к такому.

Пока доктор Марта говорила, я внимательно ее разглядывал. Явно не француженка. Безупречная речь, но сильный немецкий акцент. На вид лет сорок, нескладная фигура, улыбка, придающая некоторую миловидность невзрачному лицу. Голос ее звучал несколько равнодушно, но мне показалось, что мое появление не было для нее нежелательным — она, видно, подумала, что я привнесу хоть какое-то разнообразие в их жизнь.

Когда доктор Марта замолчала, я задал ей вопрос, занимавший меня больше всего:

— Не тот ли это профессор Трувер, который лет двадцать тому закончил Политехническую школу?

— Не могу сказать точно, когда именно, но закончил. Он вообще много чего закончил, блестяще защитил диссертацию и стал доктором естественных наук.

— Помнится, он интересовался многим — не только традиционными науками?

— Он и сейчас интересуется, не сомневайтесь. Таких в ученом мире раз-два и обчелся, уж я-то знаю. Вы, я вижу, наслышаны о нем.

Я предположил, что скорее всего он тот самый Трувер, которого я знал, когда мы были студентами. Она любезно улыбнулась.

— Хотелось бы, чтоб вы не ошиблись. Впрочем, скоро вы убедитесь, так это или нет, за ужином — профессор приглашает вас. А сейчас, простите, он занят. Так что обождите пока в библиотеке.

Должен сказать, что пока мы разговаривали у входа, я не раз слышал уже знакомые слабые стоны, от которых шел мороз по коже. Когда же входили в библиотеку, раздался пронзительный вопль, а вслед за тем — жуткие удары в стену.

Заметив, как я вздрогнул, доктор Марта снова натянуто улыбнулась, очевидно, надеясь меня ободрить.

— Этого-то я и опасалась, сударь. Ваши нервы не привыкли к подобным неожиданностям.

Я не выдержал и взволнованно произнес:

— Уважаемый... доктор, то, что вы называете неожиданностями, напоминает страдальческие крики людей, которых....

Доктор Марта, по-прежнему лучась улыбкой, вдруг громко рассмеялась, пытаясь, видимо, выразить искреннее недоумение.

— Которых мы мучаем! Вы это хотели сказать? Не волнуйтесь, сударь, здесь вам не остров доктора Моро1 и не тюрьма с камерами пыток. Просто несколько наших пациентов немного перевозбуждены, ночами такое бывает: покричат-покричат да успокоятся.

— А стук, удары в стену? Это тоже они?

Мой вопрос, похоже, сильно ее смутил — она ответила уклончиво и не сразу:

— Мы делаем все, чтобы их успокоить,— сказала она просто.— Эти звуки мешают работать. Но благодаря особому курсу лечения мы уже многого добились: теперь больные шумят гораздо реже, хотя полного эффекта достичь пока не удалось.

Тут она умолкла — видно, смекнув, что едва не раскрыла то, что постороннему знать не следовало. Ее слова действительно сбили меня с толку: «мешают работать», «особый курс лечения»... Подозрительно взглянув ей в лицо, я воскликнул:

— Особый курс лечения, доктор?!

Некоторое время она молчала, а потом опять рассмеялась.

— Да успокойтесь же, сударь. Еще раз говорю — вы не на острове доктора Моро, я не доктор Гудрон, а профессор Трувер, клянусь, не имеет ничего общего с профессором Плюмом. То, что вас так встревожило, на самом деле самый действенный метод лечения, и притом самый безопасный.

— Простите,— сказал я,— если мои нелепые подозрения оскорбили вас. Но согласитесь, у вас здесь довольно странная обстановка даже для психиатрической больницы, не так ли? Хотя, раз ваши пациенты душевнобольные, значит, нет ничего предосудительного, чтобы лечить их по своей системе самыми современными методами, если, конечно, это им не во вред.

Доктор Марта, явно смутившись, хранила долгое молчание. Потом заговорила медленно, взвешивая каждое слово.

— Это не совсем так. Наши пациенты вовсе не душевнобольные, как вы, должно быть, решили. Они обыкновенные подростки, мальчики и девочки, в ранимом переходном возрасте, а неуравновешенность дело временное: повзрослеют — пройдет.

— Вот вы меня и успокоили,— бросил я.— Значит, ваша задача — помочь им поскорее преодолеть этот сложный, болезненный период?

— Как раз напротив! — вырвался у нее удивленный возглас. Вся зардевшись, доктор Марта досадливо сжала губы и смолкла на полуслове.

— Вы сказали: «Как раз напротив!»,— произнес я, чеканя каждый слог.

Однако она живо овладела собой и уже спокойно продолжала:

— Выслушайте меня наконец и хорошенько поймите. Я не вправе рассказывать вам, чем мы тут занимаемся, какие методы опробуем. Я могу сказать лишь одно: мы испытываем гениальное изобретение профессора Трувера, о его значении пока что даже трудно говорить. Но для науки, поверьте, оно бесценно. И в недалеком будущем будет служить всему человечеству. И мне непонятно, почему вам стало жалко детей, мы же не делаем им ничего плохого! Наши опыты совершенно безопасны...

— Вы проводите опыты?

— Мы не причиняем им зла, и потом, они попадают сюда не на веки вечные. Если хотите знать, тех, у кого здоровье... идет на поправку, мы отправляем домой.

— Но почему, когда я заговорил о скорейшем выздоровлении, вы сказали: «Как раз напротив!»?

— У меня это вырвалось случайно. Повторяю, профессор сам обо всем вам расскажет, если сочтет возможным. А пока, с вашего позволения, я вас оставлю — мне еще нужно кое-что сделать. Пойду приготовлю вам комнату и через час вернусь. Потом мы поужинаем — прямо здесь. У нас немного тесновато, так что библиотека служит и баром, и столовой. Надеюсь, вы извините нас за меню, оно, как и вся здешняя обстановка, — аскетическое. Профессор Трувер весьма неприхотлив в еде, к тому же у меня совсем нет времени готовить. А прислуга...

Было очевидно: она говорит о всяких пустяках, чтобы уйти от моих вопросов. Я решил переключиться на другую тему.

— Какая чудесная библиотека,— заметил я, когда доктор Марта направилась было к двери.

— Тут много интересных книг, и мы даем их пациентам. А вот шкаф с фильмотекой. Поверьте, мы делаем все, чтобы детям не было скучно.

— Если позволите, я полистаю книги, пока вас не будет. Доктор Марта явно колебалась с ответом, потом сказала:

— Как угодно. Однако не думаю, чтоб они вам понравились. Во всяком случае, бар в вашем полном распоряжении,

С этими словами она вышла и закрыла дверь на ключ, оставив меня наедине со своими мыслями. Любопытство мое разыгралось не на шутку, в голове роились вопросы, на которые я пока не мог дать ни одного более или менее вразумительного ответа.

Несмотря на ухищрения доктора Марты, старавшейся своим смехом отвлечь меня от подозрений, у меня не шел из головы рассказ Эдгара По о доверчивом путнике, попадающем в психиатрическую лечебницу, где сумасшедшие, захватив власть, подчинили себе всех — и заведующего, и обслугу. Чем больше я над этим думал, тем явственнее ощущал некое совпадение, в котором, возможно, таятся ответы на волновавшие меня вопросы. В конце концов я отбросил эту мысль — уж слишком маловероятной она казалась. Одной только линии электропередачи достаточно, чтобы напрочь опровергнуть мои предположения. Без ЭДФ их п р о е к т вряд ли бы удался. Но неужели это объединение могло довериться умалишенным и начать с ними сотрудничать? Чистое безумие!

III

Ждать становилось невыносимо. Я проверил: дверь в библиотеку действительно была заперта на ключ. Чтобы убить время, а заодно отделаться от навязчивых вопросов, я решил взглянуть на книги.

Довольно скоро я убедился, что библиотека здесь весьма своеобразна.

Я начал со стеллажа под названием «Общая литература», где, похоже, была представлена систематическая подборка самых впечатляющих изданий. Многие из них были своего рода шедеврами, однако ж для подростков с возрастными нарушениями психики, как утверждала доктор Марта,— от них мог быть один лишь вред. На этом стеллаже так называемые «проклятые» поэты соседствовали с писателями, одержимыми больным воображением, чей гений был способен порождать только ужасы. Большинство книг сопровождались иллюстрациями, бесспорно, талантливых художников — им удалось обогатить страшное, волнующее повествование еще более впечатляющими образами.

Призрак Эдгара По в самом деле не желал оставить меня в покое. Я тут же наткнулся на одно из самых великолепных его изданий. Думаю, не случайно. Я воспринял это уже как должное. Произведения гениального рассказчика были мне хорошо известны, и я обратил внимание главным образом на рисунки.

Одаренный художник даже превзошел самого великого создателя кошмаров. Пройдясь как бы вскользь по бесхитростным «странным» рассказам, он целиком сосредоточился на самых жутких. Взгляд мой остановился на «Падении дома Ашеров». Черно-белая иллюстрация к последней сцене ввергла меня в дрожь. Надпись под гравюрой была: «...там, за ними (дверьми. — Пер.), высокая, окутанная саваном, и вправду стояла леди Мэдилейн. На белом одеянии виднелись капли крови, на страшно исхудалом теле— следы жестокой борьбы». Но воплощенный в рисунке образ истекающей кровью женщины с искаженным мертвенно-бледным лицом живо передавал смертные муки, что испытала героиня рассказа, заживо положенная в гроб.

Я перелистывал страницу за страницей, и повсюду мне попадались рисунки под стать первому. Художник, к примеру, не преминул изобразить черного кота на голове мертвеца, замурованного убийцей в подвальной стене вместе с трупом жены.

Не забыл он и «Беренику», со зловещей тонкостью выписав ослепленного жестокостью маньяка, вырывающего зубы изо рта мертвой возлюбленной. А с каким блеском воплотился его талант в «Колодце и маятнике»! С каким мастерством изобразил он адов колодец, который не дерзнул описать даже сам По,— ему хватило запечатлеть один только взгляд обреченного на лютую казнь, склонившего голову над краем бездны.

Но самым жутким рисунком была картина пробуждения месье Вальдемара (По Эдгар. Правда о том, что случилось с месье Вальдемаром.), тело которого разложилось после полугодового гипнотического сна на глазах у трех потрясенных очевидцев.

С трудом оторвав взгляд от завораживающе-страшной иллюстрации, я перешел к другим писателям, представленным в разделе «Общая литература». «Общая, да неужели!» — насмешливо проговорил я. «Своеобразная» — так было бы куда вернее. Тут были «Цветы зла» Бодлера, «Сквозь ад» и «Озарения» Рембо и «Обезьянья лапа» Джэкобса, многие рассказы Ловкрафта, где во всей своей жути проявилось его неистовое воображение, и множество других сборников в том же духе; мне нравится такая литература, и все же я не мог понять, с какой стати она оказалась в психиатрической больнице, где ей совсем не место. Быть может, в этом крылся некий умысел?

Придя немного в себя, я обратился к разделу «Философия и метафизика». Книги, составлявшие этот раздел, были посвящены исключительно оккультизму, спиритизму, истории привидений, реинкарнации и парапсихологии. Я мало что смыслю во всем этом, но мне показалось, что здесь были собраны труды далеко не одинакового достоинства. Единственное, пожалуй, что их объединяло,— это мысль о существовании некой сверхъестественной формы. Лживые измышления фанатиков соседствовали с серьезными изысканиями ученых или людей, имеющих то или иное отношение к науке.

«Дома с привидениями», «Тайна смерти», «После смерти» Камиля Фламмариона стояли рядом с трудами Сведенборга; книга Жака Бержье — с «Миром привидений» Даниеля Эммера и Алекса Рудена; «Общение с потусторонним миром» Брауна Розмари — с «Историей развития магии во Франции» Луи Повеля и Ги Бретона я какой-то книгой Алана Кардека. На полках этого раздела громоздились стопки бюллетеней спиритических обществ и, наконец, несметное количество брошюр известных и неизвестных авторов.

Я не задержался на этих книгах — подобное чтиво меня никогда не увлекало,— поскольку их авторы, слывшие знаменитостями, превозносили свои пресловутые научные методы, лично мне казавшиеся наивными и несостоятельными, — такое могли себе позволить либо невропаты, либо шарлатаны, но никак не серьезные ученые. А посему я перешел к соседнему разделу — «Эротическая литература».

На сей раз, как я смог убедиться, название раздела вполне себя оправдывало. Единственно, к нему следовало бы прибавить «порнографическая». В этом разделе — в детской-то библиотеке! — скопилась богатейшая подборка когда-либо написанного на эту тему — от древних авторов до современных. Здесь были книги, отличающиеся утонченным эротическим вкусом и откровенно непристойные. Рядом с произведениями Боккаччо и мастеров XVIII века стояли сочинения Сада. Человек, составивший эту подборку, очевидно, питал особое пристрастие к маркизу — перед моим взором предстало собрание его творений почти целиком: «Жюстина», «Жюльетта», «Философия в будуаре», «Преступная любовь». Окинув взглядом стеллаж, я увидел, что далеко не все выставленные здесь книги относились к категории запрещенных. Чуть поодаль я обнаружил «Любовника леди Чаттерли», добрую старую «Историю О.» и несколько иностранных романов: «Воспоминания сладострастницы» Джона Клиланда, прекрасную «Лолиту» Набокова и яркий реалистический «Корабль наслаждений» Ксавьера Холландера — иными словами, все то, что должно было «способствовать» умственному развитию и выздоровлению детей, мальчиков и девочек с психическими отклонениями.

Получив достаточно полное представление о содержании библиотеки, я решил заглянуть в фильмотеку — так, для очистки совести. Чутье и тут меня не подвело. В первом ящике размещалась целая коллекция фильмов ужасов: несколько киноверсий «Дракулы», «Франкенштейна», «Доктора Джекила и мистера Хайда», многие фильмы Хичкока и им подобные. В нижних отделениях я обнаружил богатейший репертуар эротических лент — от пошло-развратных до изощренно-порнографических.

Ко мне вернулось прежнее смутное ощущение, когда я стоял в нерешительности за решеткой ограды: все здесь, начиная от выбора самого места до строительства и оборудования корпусов, было тщательно рассчитано и продумано: убийственная обстановка тревоги и страха — вот что было нужно профессору. Теперь я был твердо убежден: книги и фильмы подобраны здесь не просто так, а с умыслом, чтобы определенным образом воздействовать на нервную систему пациентов, а выражаясь точнее — разрушать их психику. Этим-то и объяснялись опрометчивые слова доктора Марты: «Как раз напротив!»

Все это входило в общий план и являлось частью особого курса лечения — как сказала психиатр,— главное о котором мне еще предстояло узнать. Я в сотый раз задавался одним и тем же вопросом: какая могла быть связь между бедными детьми, на которых испытывали этот, мягко говоря, странный курс, и мощной линией электропередачи.

Я все еще размышлял над этой непостижимой загадкой, когда дверь в библиотеку отворилась и на пороге возник профессор Трувер в сопровождении своего верного коллеги — доктора Марты.

Я узнал его с первого взгляда — моего бывшего однокашника. Он ничуть не изменился: такой же высокий и сутуловатый, тронутые сединой белесые волосы, тот же неустанно рыщущий взгляд. Будь у меня хоть малейшее сомнение, его с головой выдала бы знакомая привычка потирать руки. И он не преминул это проделать, едва переступив порог библиотеки, что могло означать лишь одно: полное удовлетворение.

Он тоже узнал меня, однако, похоже, был занят только своими мыслями, в данную минуту представлявшими для него интерес, а что мы случайно встретились здесь, в лозерской глухомани, ему было совершенно все равно. Мы не виделись столько лет, а он просто пожал мне руку, как будто мы расстались вчера.

— Рад тебя видеть,— сказал он.— Как дела?

С его стороны то была первая и последняя любезность — даже не дав мне времени на ответ, он с жаром заговорил о своей работе.

— Ты попал сюда как нельзя кстати — это просто здорово! Станешь свидетелем грандиозного успеха, венца всех моих трудов!

— Доктор Марта упоминала о каком-то важном открытии, — сухо сказал я, раздосадованный его самодовольным тоном.

Он с негодованием воззрился на свою помощницу.

— Одно из наиважнейших! Милая Марта, да при чем тут одно из, речь идет о величайшем открытии во все времена! Это гигантский рывок вперед в познании сил природы и их использовании! На основе синтеза физики и метафизики. Теперь уже нет необходимости держать мое открытие в тайне — полный успех налицо... Видишь ли,— прибавил он с важностью,— только что я имел долгий телефонный разговор с Главным управлением ЭДФ, а после — с самим министром промышленности. У них там, наверху, дух перехватило от восхищения. Результаты утвердили и дали добро на их огласку через пару-тройку недель. Они верно смекнули: разве эдакое достижение утаишь!

— Открытие века? — усмехнулся я.

— Ты что, не веришь? Думаешь, мне пригрезилось? Тогда послушай, дорогой мой, что я тебе скажу. До сих пор изыскания, открытия и изобретения величайших умов науки имели отношение только к материи. Никто пока еще не дерзнул проникнуть в область духа.

Я стоял, не в силах проронить ни слова, а он все так же напыщенно продолжал:

— Я, Трувер, проник в область духа. Я, и только я, решился на это. Я построил мост и соединил дух с материей, связал одно с другим священными узами. Я, Трувер, открыл способ, как использовать эти узы во имя спасения человечества.

Он замолчал и поглядел на меня в упор, ожидая, когда я приду в изумление. Своей бурной речью, напоминавшей бред шизофреника, он буквально ошарашил меня, и я хотел попросить рассказать все толком. Но, не дав мне опомниться, он затараторил с упорством одержимого:

— Думаешь, я эгоист и хвастун?! Ничуть не бывало. Один я нипочем бы не справился. Своими успехами я обязан дорогой Марте, гениальной Марте, если угодно, ее поддержке, неустанной помощи и настойчивости. Это она навела меня на путь истинный. До встречи с нею я был всего лишь жалким подельщиком, опутанным паутиной мертвых формул,— я увяз в растреклятой материи, как в трясине. А она приобщила меня к духу и раскрыла его безграничные возможности.

Я попробовал остановить его:

— Говоришь, мост между духом и материей? Но что это значит, объясни!

Мне ответила Марта; с чувством явного преклонения перед профессором она сказала:

— Я внесла лишь скромную лепту. Я была катализатором, не больше. А подробности, что я сообщила вам, профессор, и материалы, которые легли в основу вашего гениального открытия, известны с незапамятных времен. Раньше я пробовала заинтересовать и других ученых, но без толку: никто из них даже представить не мог, как это можно осуществить, а вам, профессор, удалось. Для этого нужен был человек незаурядный.

— Верно! — воскликнул Трувер, опять потирая руки. — Верно! Нужен был незаурядный ум, точнее — гений, способный мыслить широко и по-новому... Марта, мы непременно должны отпраздновать этот великий день с нашим другом Венсеном, которого привела сюда счастливая звезда. Шампанского!.. Да, но каким ветром тебя все же к нам занесло? Чем ты занимаешься в жизни — вообще? — Немного успокоившись, он впервые снизошел до удивления нашей и впрямь необычной встречей.

Я вкратце поведал ему о себе: сказал, что я журналист и теперь отдыхаю после болезни и что, если б у меня не забарахлила машина, мы бы вряд ли встретились. Он слушал меня с безразличным видом. Пока Марта ходила за шампанским, я продолжал свои расспросы:

— Чтобы разделить твою радость, позволь сначала узнать, что за необыкновенное открытие ты сделал в этом заведении?

— Скоро узнаешь,— сказал он.— Уж коли наверху решили, значит, можно выкладывать все начистоту. Спешить некуда. КПД превосходный, так что мое присутствие на станции не обязательно.

— КПД? Станция? — удивился я.— До сего вечера я, как и все местные, считал, что это психиатрическая больница.

— И то, и другое, синтез одного с другим... Марта, надеюсь, дети без вас обойдутся?

— Думаю, да, профессор. У Аликс, правда, был серьезный сбой. Но вроде обошлось.

— Аликс? Сбой? — недоуменно произнес я.— Но почему вы все время говорите какими-то загадками?

— Слышал удары — стены так и ходили ходуном? Это все Аликс. К сожалению, у нее действительно бывают сбои — приходится бороться. У этой девочки просто феноменальные способности. Но она доставляет нам массу хлопот. Однако скоро все войдет в норму.

— Умоляю, пощади мое невежество. Говори яснее.

— Тогда за стол! — скомандовал профессор, захватив шампанское и бокалы.— Сегодня я голоден как волк.

Доктор Марта была совершенно права, назвав здешний рацион аскетическим,— холодный цыпленок, ветчина сомнительного цвета и салат явно не первой свежести. Если уж хозяева больницы так питаются, подумал я, что же достается несчастным пациентам? Единственным утешением была надежда, что шампанское и рассказ профессора восполнят скудность нашего ужина.

Профессор осушил залпом свой бокал, проглотил половину доброго ломтя ветчины и начал так:

— Прежде всего ответь, приходилось ли тебе раньше слышать о полтергейсте?

IV

Полтергейст? Это чудное слово смутно напомнило мне одну книжицу, я листал ее недели две-три назад, в ней речь шла о непонятных явлениях: таинственных шумах, перемещении предметов, домах с привидениями — и доказывалось существование бесплотных духов. Потом это слово попалось мне опять — здесь, в одной из библиотечных книг.

— Когда ты сам увидишь мою установку,— сказал профессор,— тогда ты поймешь — это далеко не вздор и не бабушкины сказки... Марта, у вас, впрочем, это выйдет лучше, так что давайте-ка просветите нашего невежду. Растолкуйте ему, что к чему.

— Полтергейст,— покорно начала Марта,— это немецкое слово, состоящее из двух частей: «полтер», что означает «шум», и «гейст» — «дух». Таким образом, перевести его можно как «шумный дух»; этим словом обозначается сам феномен полтергейста, а носители его, люди, называются полтергейстерами, что очень важно, потому как при этом непременно присутствует посредник, связанный с проявлением данного феномена. Полтергейст наблюдали издревле, однако ж если в давние времена его существование зачастую подвергалось сомнению, то в наши дни многие ученые изучили его с помощью приборов, исключающих любой подлог или надувательство, и оно признано бесспорным. После двадцати пяти лет наблюдений и измерений великий Ж.Б. Райн заключил: «Дух действительно наделен силой, способной воздействовать на материю».

— Не стоит пока копать слишком глубоко,— перебил ее Трувер.— Нашему другу Венсену подавай только факты.

— Вот именно, только факты,— согласился я.— Не пойму, какая связь между полтергейстом, если он действительно существует, и психиатрической больницей?

— Скоро поймешь, дружище. Что ты скажешь насчет заявления, которое сделал один выдающийся физик? Смею полагать, ты не станешь оспаривать его заслуги в науке, поскольку в 1973 году он получил Нобелевскую премию. Я говорю о Брайане Джозефсоне, которому пришлось заниматься несколькими случаями полтергейста, как раз тем, от чего, по-твоему, тянет средневековым колдовством. Так вот, этот всемирно известный физик заявил в интервью «Дейли мейл», ты только послушай. — И он зачитал:

— «Мы стоим на пороге величайших открытий в области физики. Мы имеем дело с новым видом энергии... И сила эта действует по своим законам. Они загадочны, но не более, чем явления физические, о которых нам тоже пока ничего не известно. Еще недавно досточтимые деятели науки и знать не хотели об изысканиях в области психиатрии... И теперь, я боюсь, эти уважаемые ученые упустили великую возможность».

— Так-то вот! — торжествующе заключил он.— Зато я не упустил, да-да! Я ее не упустил. Теперь понимаешь?

— Ни единого слова.

— Экий ты непонятливый! Но ты же слышал! «На пороге, — сказал Брайан Джозефсон,— на пороге величайших открытий». Так вот, эти важнейшие открытия, точнее говоря, открытие уже сделано. И сделал его профессор Трувер. «И сила эта действует по своим законам». И эту силу укротил я. Для меня ее законы больше не секрет.

— Еще раз прошу тебя,— взмолился я,— соберись наконец с мыслями, рассказывай спокойно, толком и все по порядку.

— Да-да, разумеется.

Он довольно долго молчал, потом отправил в рот кусок жесткой цыплятины, тщательно, с задумчивым видом его прожевал и уже более спокойно продолжил:

— После Политеха я некоторое время работал на промышленном предприятии. Какая ж там была скучища! В этой дыре ни о каком полете мысли не могло быть и речи. Но нежданно-негаданно на меня свалилось наследство — деньги помогли мне бежать с этой ужасной каторги. Я тут же сел за докторскую. Потом защитился, однако моя диссертация не произвела впечатления. А называлась она «В поисках энергии». Болваны, входившие в состав диссертационной комиссии, не оценили новизну моих идей, не понравилось им и само название. А один осел даже сказал — она, мол, больше напоминает роман, нежели научный труд.

Затем я преподавал в провинциальном коллеже. Не позавидуешь! Правда, было одно преимущество — уйма свободного времени, вот я и занялся тем, о чем давно мечтал: теоретическими и прикладными исследованиями, благо в моем полном распоряжении была крохотная, хоть и плохонькая лаборатория. Там я провел несколько лет — в тиши и безвестности.

Следом за диссертацией я опубликовал — за свой счет — несколько работ по теме «Поиск новых видов энергии». До академических кругов они не дошли, зато на них обратили внимание другие. Обо мне, тогда еще мало кому известном исследователе, прознали в ЭДФ. В то время энергия считалась проблемой века. Миру нужны были новые источники, потому что все вдруг поняли — однажды ее может просто не хватить. ЭДФ выразила готовность рассмотреть любую интересную идею. Руководители ЭДФ предложили мне сотрудничество и обещали средства, какие не смог бы дать ни один университет. И я согласился — при условии полной свободы действий. Нелегкое решение, но, пораскинув мозгами, люди из ЭДФ его приняли.

Он опять ненадолго умолк и за это время успел опорожнить и тарелку, и бокал. Я же едва прикоснулся к еде. Мне казалось, что мало-помалу я начинаю различать слабые проблески света во тьме.

Трувер меж тем продолжал:

— За работу я взялся не мешкая и за это время получил массу прелюбопытнейших результатов. Я предложил, к примеру, использовать солнечную энергию и энергию приливных волн так, как до меня никому и в голову не приходило. Дело оказалось на редкость прибыльным, и ЭДФ во мне души не чаяла. После этого ни о каком контроле не могло быть и речи. Мне дали зеленый свет. Сказать по правде, я тогда был недоволен собой и чувствовал себя несчастным. Понимаешь? Я все чаще с горечью думал, что иду дорогами, по которым уже ходили. Мне же нужен был свой путь.

— Как всякому великому художнику,— чуть слышно съязвил я.

— Вот именно. Мне хотелось открыть нечто такое, чего до меня еще никогда не было. Это могло быть лишь открытие неизвестного источника энергии, о котором никто не дерзнул даже помыслить. Я воззвал к силе моего разума, творческого,— понимаешь? — только став творцом, я смог бы опередить своих собратьев по науке с их жалкими потугами дать миру что-то новое. Я знал — этот подвиг мне по плечу, но я долго не мог представить, в каком направлении идти. Я походил на слепца! Это было ужасно. Бессонными ночами, наверно, многим гениям приходилось испытывать такие муки.

Он долго буравил меня взглядом, желая, видно, убедиться, что я проникся жестокими терзаниями, выпавшими на долю гения. Потом с жаром заговорил:

— И вот, когда я повстречал Марту, и вспыхнула заветная искра. Вы сказали «скромная лепта», Марта? Полноте! Вы были светочем, сошедшим с небес. Я часто думал и теперь понял — вы мне ниспосланы самим Провидением, именно оно помогло вызвать к жизни дух, о существовании которого мы даже не подозреваем, хотя он витает вокруг нас, дух, который мне удалось покорить.

Почувствовав, что он опять отклоняется от темы, я снова попросил его придерживаться одних лишь фактов.

— Как тебе известно, когда-то давно я увлекался оккультными науками. Потом я был вынужден заняться материей, а все, что имеет отношение к области духа, пришлось оставить в стороне... Какой же я был глупец! Я тогда даже представить себе не мог, как тесно связаны между собой дух и материя!.. Итак, устав блуждать впотьмах и не найдя ничего, что утешило бы мое самолюбие, я от нечего делать решил вернуться к увлечениям юности. Я связался с английским Обществом психических исследований — у них во Франции немало корреспондентов, как и в других странах мира. Среди них-то я и встретил доктора Марту, дорогую Марту, несравненного знатока человеческой психики.

Покуда Трувер пел дифирамбы Марте, я внимательно наблюдал за нею. Душа ее, чувствовалось, была просто на седьмом небе.

— Марта рассказала мне о проявлениях полтергейста. Я слышал о нем и придавал ему значение не больше, чем другим необъяснимым явлениям. Она говорила, что феномен этот не редкий и значение его огромно. Она показала мне то самое интервью Брайана Джозефсона. Новый вид энергии! Представляешь? Его слова прозвучали тогда, точно гром среди ясного неба. Я как одержимый искал новые, совершенно неизвестные источники энергии... и вот нашел — в этих самых шумных духах. До сих пор никто не додумался, как можно использовать эту невероятную силищу; а для того, чтобы она заработала, нужен исходный материал — всего-то ничего.

— Исходный материал... всего-то ничего!

— Я имею в виду с финансовой точки зрения. Потребление... топлива, если угодно,— нулевое, или почти.

Видя, как он разгорячился, я вдруг снова подумал: уж не безумец ли он в самом деле?

— Дорогая Марта,— воскликнул Трувер, обратив взор к небу,— не сочтите за труд, откройте наконец ему глаза!

— Полтергейстеры,— безропотно заговорила Марта,— то есть люди, способные вызывать интересующие нас необычные явления, в общем-то, ничем не отличаются от других людей. Таких, как они, на свете сколько угодно, их необыкновенные способности наблюдались с незапамятных времен. Но лишь в конце XIX века их стали изучать серьезно. Раньше чудеса, которые они совершали, приписывали ангелам или демонам, а чуть позже — привидениям или бесплотным духам. В наши дни ученые полагают, что речь идет о еще неизвестном источнике энергии. А я, как и многие психологи, считаю, что этот источник — мозг живого человека, и тут я полностью согласна с психоаналитиком Нандором Фодором, который описал эффект полтергейста как действие пучка энергетических зарядов, вырабатываемых человеком, совершенно не сознающим, что у него есть такие способности.

— Точка зрения Фодора кажется мне самой разумной, — прервал ее Трувер,— тем не менее я не исключаю, что это может происходить под воздействием бесплотного духа, а человек лишь выполняет роль так называемого посредника.

Следом за тем Трувер с Мартой затеяли долгий научный спор. Спор был мне совершенно безынтересен, но из него я понял, что существование бесплотных духов допускали главным образом физики, а психологи и психиатры искали более естественное объяснение полтергейста.

Заметив в моих глазах равнодушие, Трувер заключил:

— Главное для нас — не поиск причин, вызывающих подобные феномены, а их непосредственное проявление, да-да! А теперь, Марта, расскажите про фактические наблюдения.

— Их много, и все они разные,— глубокомысленно заявила доктор.— Наиболее частым проявлением полтергейста являются самопроизвольные броски камней или аналогичных предметов — все это сопровождается ударами в стену и напоминает серию взрывов. Бесконечное множество случаев было отмечено не просто зеваками или любителями сенсаций, а людьми, заслуживающими доверия: жандармами, полицейскими (в 1846 году, например, такому обстрелу подвергся целый дом, при этом по воздуху самопроизвольно переместились начальник службы безопасности и шестеро его помощников), психологами и другими учеными. Они единогласно подтверждают — все это происходило наяву.

— Это интересно только с точки зрения величины энергии,— пояснил Трувер — Камни проделывают в стенах огромные дыры, выбивают оконные рамы, разбивают в щепки двери, мебель.

— А вот вам другие частые проявления: перемещение ножей, пепельниц, стаканов, цветочных горшков...

— Довольно, Марта. Все это пустяки.

— Тогда перейдем к случаям левитации — перемещению по воздуху стульев, кресел и куда более тяжелых предметов. Я лично видела, сударь, как кровать, весившая больше сотни килограммов, сама поднялась в воздух на метр с лишним.

— Вот тебе и энергия, дружище. Сто кило — нет слов!

— А самонагревание стен в помещении, где находится полтергейстер! Пожалуйста — юный Мэтью Мэнинг, прелюбопытнейший, случай. На стенах в школьной спальне, где находился мальчик, проступили яркие, светящиеся блики, стены так перегрелись, что директор думал, они вот-вот загорятся....

— Тепловая энергия, и еще какая! — опять прервал ее Трувер.— Представляешь, сколько нужно тепла, чтобы стена нагрелась до температуры, способной вызвать возгорание? Ты, наверно, напрочь позабыл физику. Но можешь мне поверить, я сам подсчитал и увидел, что для этого, даже при самых благоприятных условиях, понадобилось столько калорий, что, когда я перевел все в киловатт-часы, у меня волосы стали дыбом, а потом появилась надежда. Продолжайте, Марта.

— Наконец, сударь, как было неоднократно отмечено, полтергейст вызывал электрические эффекты.

— Электрические — слышишь! — подчеркнул Трувер, потирая руки.

— Я могу назвать по меньшей мере два случая, когда проявления этого феномена были самым тщательным образом исследованы выдающимися специалистами. Во-первых, случай с адвокатом Розенхеймом — когда с электрической сетью у него в конторе начала твориться какая-то чертовщина: электролампочки то гасли, то вспыхивали вновь, а люминесцентные просто-напросто взрывались; маркировальная машина вдруг ни с того ни с сего запрыгала, после чего пришла в полную негодность.

— Электрическая энергия — понимаешь! — обратил мое внимание Трувер.— Когда я узнал про это, в голове у меня тут же возникла идея будущего изобретения.

В дверь постучали. Вошла неприятная на вид женщина — должно быть, санитарка или надзирательница. И я снова услыхал поражавший меня шум — вздохи, стоны, а потом сильные удары. Мне показалось, что теперь шумели куда громче, чем когда я сюда приехал. Трувер насупился. Женщина подошла к Марте и что-то шепнула ей на ухо. Доктор встала.

— Пойду посмотрю,— сказала она — Алике опять принялась за старое.

— Я нужен? — спросил профессор.

— Думаю, ничего страшного. На станции отдача пока не ощущается. Я скоро вернусь.

V

— Опять Алике,— пробормотал я, услышав это имя уже во второй раз.

— У этой девочки поразительные способности, я же рассказывал, много выше, нежели в среднем у полтергейстеров. Но ее всегда приходится направлять. Этим-то я и занимаюсь.

— Выходит, если я верно понял, все твои пациенты...

— Вот именно, полтергейстеры. А ты, я вижу, начинаешь улавливать суть моего изобретения.

Сказать по правде, изобретение профессора я представлял себе лишь в общих чертах, но сам никак не решался приблизиться к его сути. Я было собрался попросить разъяснений, но ему хотелось, чтобы я следил только за полетом его собственной мысли, и он вернулся к тому, на чем нас внезапно прервали.

— Ну что, продолжим дальше? Теперь тебе многое известно, и ты уже вполне можешь постичь суть моего проекта — я задумал его сразу же, как только представил, какие великие возможности заключены в этом источнике энергии.

— Я полагаю, профессор, мы забыли сказать о самом главном, прежде чем посвятить господина Венсена в суть дела.

Это произнесла Марта — она вернулась. Разговор надолго ушел в сторону.

— Все в порядке,— сказала доктор, разливая горячий жиденький кофе,— но Алике пришлось дать успокоительного.

Трувер нахмурился и с досадой всплеснул руками.

— Успокоительное,— буркнул он — Я против этого. От транквилизаторов ей только вред — она теряет силу.

— Я была вынуждена. Сбой оказался серьезный — даже стены в спальне нагрелись. Ее поведение могло передаться остальным.

— Сбой?! — изумился я.

— Отклонение от нормы,— вздохнул профессор.— Сбои ведут к потерям полезной энергии. Это главная моя забота.

Махнув рукой, он вернулся к нашему разговору.

— Вы правы, Марта. О самом главном-то мы забыли. Так что вам карты в руки.

— Главное в полтергейсте, сударь, как отмечали ученые после всестороннего изучения этого феномена, вот что: его проявление непременно связано с присутствием подростка — девочки или мальчика переходного возраста.

— О! — прервал я доктора.

— Феномен полтергейста всегда проявляется в присутствии— близком или отдаленном — мальчиков и девочек подросткового возраста либо чуть постарше, или чуть помладше. Так-то вот. Наконец, источник энергии находится в том самом мозге, который управляет нашими мышцами и может оказывать значительное физическое воздействие на материю, — главным образом в сознании посредника. А самые лучшие посредники, которым под силу воздействовать на материальные предметы,— это дети, то есть подростки в возрасте от тринадцати до восемнадцати. Так что тебе теперь известно столько же, сколько и мне, когда я взялся разрабатывать свою идею и готовиться к первым опытам.

Его слова вызывали во мне самые противоречивые чувства: я не знал, то ли верить ему, то ли нет,— и он тотчас же прочел это по моему лицу.

— Выходит, ты все еще сомневаешься. Думаешь, это из области фантастики? Бред сумасшедшего? Утопия? Новаторские идеи испокон веков считались утопическими. Знай же: моя установка всего лишь прототип. Скоро я смогу давать несравнимо больше энергии — это будет энергия сознания, а источник ее — человеческий мозг; настоящая чистая энергия — никакого вреда для окружающей среды в отличие от угля и нефти; никакой опасности по сравнению с ядерной; вся ее мощь — в незримом, неосязаемом пучке зарядов, как вы верно подметили, Марта, следом за Нандором Фодором... Да, это величайшее научное открытие во все времена!

— Что? Твоя линия...

Я вдруг с изумлением понял предназначение этой странной линии. И тут меня охватил приступ нервного смеха, с которым я был просто не в силах совладать.

— Значит,— запинаясь, проговорил я,— эта линия не снабжает твою больницу энергией, как думают местные, а совсем наоборот — выкачивает?

— В том-то и фокус: линия с самого начала была задумана, чтобы передавать энергию, а не получать. Мощности ее хватит, чтобы освещать города, запускать заводы. И все это благодаря усилиям тысячи подростков, тщательно отобранных по степени психических отклонений, но и, что немаловажно, предрасположенных к полтергейсту.

— Эврика! — воскликнул я.— Теперь все ясно. Оказывается, твоя больница вовсе не больница, а электростанция, и детей здесь не лечат, а, напротив, калечат — усердно провоцируют заболевания. Нет слов, я просто поражаюсь тебе!

— Не лечат, говоришь, а провоцируют заболевания, — холодно произнес он.— Да, потому что так надо. Главное теперь — привести их в более или менее стабильное состояние, чтобы оно длилось как можно дольше, в разумных пределах, конечно. Стабильность — основной фактор, определяющий деятельность любого промышленного предприятия.

Мое удивление мало-помалу переросло в гнев: меня глубоко возмущала главным образом хладнокровность его рассуждений. На какой-то миг мне в душу закралось подозрение: если с головой у него все в порядке, значит, он меня держит за дурака? Нет, быть того не может. Разыгрывать других не в его характере.

Он даже не давал мне рта раскрыть, пустившись вспоминать, из чего складывался его успех.

— Как только я убедился, что новый мощный источник энергии существует и может проявляться в самых разных видах, я понял, что сумею не только укротить его, но и использовать. Однако чтобы проект получился доходный, реальный...

— Доходный, реальный...— проговорил я, подняв глаза к небу.

— Вот именно, реальный! А реальным он мог быть только при промышленной эксплуатации моего проекта. И на этом этапе размышлений я разработал постулат — он оказался точным и дал поразительные результаты.

— Постулат? — теперь я узнал в нем математика.

— Суть постулата заключалась в следующем: если один одаренный человек способен вызвать этот феномен, значит, при использовании десяти полтергейстеров его сила удесятеряется. Если работать со ста полтергейстерами, она возрастает в сто раз, ну и так далее. Однако я мог и ошибаться. Еще раз говорю — это был всего лишь постулат, хотя лично мне он казался правильным. Согласен?

— Возможно-возможно.

— Я думал, для первого опыта двенадцати человек будет вполне достаточно. Их собрали довольно быстро. Из огромного числа детей мне следовало выбрать шестерых девочек и шестерых мальчиков, наиболее ярко выраженных полтергейстеров. А родители, по-моему, даже были рады избавиться от своих неугомонных чад: ведь в доме от них все ходило ходуном, да и соседям приходилось несладко.

— Они, видно, надеялись, что ты вылечишь их детей?

— Может быть. Но это неважно.

— В первый же вечер, дружище, дюжина ребятишек дала эффект, по силе и мощности в двенадцать раз превосходящий возможности каждого из них в отдельности. Правда, к сожалению, работу пришлось на время приостановить — лаборатория выглядела как после артобстрела: всю мебель разнесло на куски, перегородки разбило в щепы, часть стен рухнула, прорвало трубопровод, перегорели лампочки, произошло короткое замыкание в электросети, и в довершение всего вспыхнул пожар — он уничтожил то, что уцелело. Так что мы едва унесли ноги. Детей пришлось вернуть родителям: в начальной стадии эксперимента, когда я и сам не все понимал до конца, продолжать работу было далеко не безопасно.

— И это ты называешь успехом?

— Да, успехом — с точки зрения количества. Далее нужно было как следует поработать над качеством.

Ужин давно закончился, и молчаливый прислужник убрал со стола. Но, невзирая на поздний час, никто из нас не выражал желания закончить разговор: Труверу и Марте не терпелось поразить меня размахом задуманного ими предприятия, мне же хотелось наконец узнать, на какую жестокость еще был способен Трувер, увлеченный своей безумной идеей.

— Над качеством — понимаешь? Надо было придумать способ, как облечь безудержный поток материальной энергии в некую форму, чтобы затем ею можно было легко управлять, используя по мере необходимости. Учитывая, что я долгое время занимался электротехникой, такой формой для меня могло быть только электричество. Это была титаническая работа, но я довел ее до победного конца.

Не в силах сдержаться, я прервал его:

— Извини, но, несмотря на самое искреннее желание, я просто не могу взять в толк, каким образом психическую энергию — уж коль она на самом деле существует — можно превратить в материальную — электрическую или любую другую? Это ж ерунда какая-то, наваждение, да и только! По-моему, это противоречит всем законам физики.

— Невежда! Карно, Джоуль и иже с ними доказали, что в соответствии с непреложными законами происходит постоянное преобразование одного в другое. В наши дни определенное равенство между массой и энергией установил Эйнштейн, не так ли? А сколько уважаемых ученых называли их теории, как только те появлялись на свет, утопическими?

— Тут я с тобой согласен,— признался я, поразившись его умению подгонять неоспоримые доказательства под свои несусветные измышления — А что до Эйнштейна....

Он прервал меня и с омерзительно-самодовольным видом снова принялся потирать руки.

— Я пошел следом за Эйнштейном — его путь казался мне правильным и вполне достойным, вернее, я даже переплюнул его, мне удалось разработать формулу, в некотором смысле аналогичную формуле Эйнштейна, что неопровержимо доказывает связь между психической энергией и материальной.

Параллельно я возобновил опыты в лаборатории, правда, на сей раз только с двумя детьми — мальчиком и девочкой. Эффект полтергейста был довольно значительный, но не настолько, чтоб в результате его действия рушились стены, так что я мог не только изучить сам феномен, но и научиться им управлять. Целый год я работал как одержимый, денно и нощно, особенно по ночам, ибо наиболее ярко он проявляется именно в это время.

Я не собираюсь подробно описывать ни расчеты, ни устройство установки, этого маленького чуда, созданного моими собственными руками,— «преобразователя Трувера» (именно так я думаю назвать установку).

Тебе достаточно знать, что принцип изобретения заключается в следующем: усилием воли, сосредоточившись, дети должны направлять свою энергию в электрическую сеть. Электрическую — понимаешь? Вот она, основная идея моего изобретения. Для этого я использовал множество способов, но главным образом — постоянное внушение; кроме того, интенсивная подготовка. Мои настойчивые усилия очень скоро увенчались успехом — результаты получились потрясающие; бывают, правда, и сбои, однако, когда делаешь что-то новое, без них не обойтись.

— А капризы Аликс, если я тебя правильно понял, и есть те самые сбои, про которые ты все время говоришь?

— Совершенно верно... Когда же все трудности наконец остались позади и мне удалось получить ток нужной силы, я расширил поле эксперимента и начал проделывать опыты уже с дюжиной детей, мальчиков и девочек, а после — с полусотней. И каждый раз полный успех: никаких тебе аварий, причем мощность, как я и предвидел, постоянно возрастала. Я покорил психическую энергию — преобразовал в электрическую, отныне ее можно было использовать как угодно. Это была победа.

Тогда-то я и решил: все, пора действовать с размахом. При этом, однако, я понимал — нужны поддержка и деньги. О результатах изысканий я сообщил под большим секретом троим руководителям ЭДФ. Сначала эти трое мне не поверили. Но скоро они убедились, что я был прав. Никогда не забуду их реакцию, когда они собственными глазами увидели, что моя крохотная установка давала такую мощность, что хоть сейчас бери и используй где угодно, причем работала она не на топливе, не на солнечной энергии, а на психической, и вырабатывали ее всего лишь пятьдесят моих подопечных.

Сперва они изумились, затем опешили, а потом наконец поняли, какую выгоду сулило мое изобретение, и не поскупились на средства, чтобы я мог продолжать работу.

В итоге был создан вот этот комплекс — считай, тебе повезло: ты один из первых, кому выпала честь увидеть его собственными глазами. Для меня этот комплекс — прототип огромного промышленного предприятия, за которым будущее.

— Минуточку,— остановил его я.— В ЭДФ знают, как вы обходитесь со своими подопечными, как лечите? Ты описал все в общих чертах, но ведь здесь, как я понимаю, применяются совершенно особые методы.

— Никоим образом,— ответил он, решительно покачав головой,— ты знаешь, у меня с ЭДФ контракт. И полная свобода действий. Я слишком много значу для ЭДФ, и мои условия они не нарушат ни за что на свете. Разумеется, они знают, как я получаю энергию, но только в принципе. А в остальное они нос не суют.

— Ну да, ведь ты, если я верно понял, намерен поставить дело на широкую ногу.

— Причем на такую, что ты даже и представить себе не можешь. Это будет грандиозно. Скоро мы с Мартой наберем дополнительный персонал: физиков и инженеров, психиатров и психологов (мы займемся этим, как только я получу патент),— и тогда начнем строить станции куда мощнее этой... В них, дружище, неисчерпаемый источник энергии.

— Неисчерпаемый, неужели?

Прежде чем ответить, он опять радостно потер руки.

— А ты подумай хорошенько. Угля и нефти почти не осталось. В ближайшее время оскудеют и урановые рудники. Но пока живо человечество, будут жить и дети-подростки, и всем им так или иначе придётся преодолевать трудности переходного возраста.

— Они будут всегда,— уточнил он после короткой паузы, — но нам важно, чтобы их было как можно больше. А для этого, разумеется, надо воспитывать способности.

— Воспитывать способности?

— Ну да, помогать юным поколениям обрести необходимые способности, ибо природа наделяет ими далеко не всех. Это возможно, и даже вполне. Я уже все продумал и составил план.

Ему, похоже, будущее рисовалось в розовых тонах, на меня же от его слов повеяло жутью. Сказать по правде, я не ошибся, приняв Трувера с самого начала за сумасшедшего. То, что он замыслил, могло созреть лишь в голове человека, лишенного всякого благоразумия, пусть гениального, а потому еще более опасного.

— Станции, перерабатывающие психическую энергию,— за ними будущее,— продолжал профессор все в том же духе. — Станции, оснащенные преобразователями Трувера. Скоро будет налажен их серийный выпуск. Ни грамма вредных выбросов в атмосферу, ни малейшей опасности для окружающей среды. Тогда уж экологи заткнутся раз и навсегда.

— Экологи — может быть, но неужели ты рассчитываешь, что тебя никто не осудит, когда станет известно, какие опыты ты проводишь над детьми?

Но профессор меня не слушал.

Продолжение следует

Перевел с французского И. Алчеев

Квазимодо морских глубин

Человек, увидевший тихоокеанскую зубатку, долго не может оправиться от ужаса. Может быть, поэтому эти добродушнейшие создания со столь отталкивающей внешностью прячутся от людей? Они обитают в холодных морях на глубине в несколько сот метров. И несмотря на то, что канадец Макдэниел провел со своей камерой под водой в общей сложности 2500 часов, тихоокеанскую зубатку ему довелось повстречать только однажды.

«Череп — серый и сморщенный, как гнилой апельсин. Морда похожа на сплошную язву, во всю ширину которой растянулись огромные вздутые губы. За ними виднеются сильные клыки и бездонная пасть, которая, кажется, вот-вот навеки поглотит вас...

На этого монстра я наткнулся на тихоокеанском побережье в Британской Колумбии. Находясь на двадцатиметровой глубине, я соскользнул на широкий каменный уступ и стал рассматривать многочисленные пещеры, которые пробила в скалах вода. Внезапно из одной такой пещеры выскочило чудовище и уставилось прямо в мои подводные очки», — вспоминал о своей встрече с зубаткой Макдэниел.

Зоологи называют тихоокеанских зубаток Anarrhichtys ocellatus. Несмотря на внешнее сходство с муренами и угрями, эта змееподобная рыба длиной до двух с половиной метров не имеет ничего общего ни с теми, ни с другими, а относится к виду собачковых — Blennioidei. Наиболее известен атлантический представитель семьи зубаток, так называемая «щиповка», которая, можно сказать, сделала неплохую карьеру в качестве деликатеса в меню рыбных ресторанов.

Справедливости ради нужно заметить, что мясо тихоокеанской зубатки не меньшее лакомство, чем мясо ее атлантической родственницы, и благодаря этому зубатка очень ценится рыбаками. Они рассказывают невероятные истории о ее прожорливости и о множестве загубленных ею человеческих жизней. Однако, подобно Квазимодо — легендарному звонарю Собора Парижской Богоматери, рыба эта обязана своей дурной славой скорее непривлекательной внешности, чем характеру.

Своими устрашающими клыками, за которыми растут еще более мощные коренные зубы, зубатка перемалывает не людей и даже не мелких рыб, а всего-навсего морских ежей, морских звезд, раков, омаров, моллюсков и улиток. Неудобоваримые остатки зубатка выплевывает и штабелями складывает перед своей пещерой; по этим «мусорным свалкам» ученые и узнают о присутствии рыб.

А многочисленные шрамы, «украшающие» головы представителей сильного пола этого семейства,— не что иное, как раны, полученные ими на любовном фронте. В бою за «даму сердца» самцы крепко сшибаются головами, вгрызаясь при этом зубами в тело соперника. Правда, толстые губы и огромные утолщения вокруг глаз не позволяют врагам нанести друг другу глубоких ран. Как правило, подобный бой каждому самцу приходится выдержать только раз в жизни: после того как победитель завоевывает невесту, он на протяжении всей жизни сохраняет верность супруге.

С наступлением сумерек зубатки отправляются на поиски пищи, а на рассвете возвращаются в свои пещеры и проводят весь день в идиллической семейной обстановке. Зубатки-самки несколько меньше самцов, их губы менее вздуты и менее выявлен подбородок. Кроме того, отсутствуют припухлости вокруг глаз, и цвет их кожи — темнее, чем у самцов.

О размножении зубаток ученым известно сравнительно немного:

они спариваются исключительно в холодные месяцы, когда море особенно неспокойно, и добраться до них не может ни один ныряльщик. Тем не менее биологам удалось понаблюдать за интимной стороной жизни монстров в аквариуме Ванкувера.

Самка мечет икру в глубине пещеры. Отложив после оплодотворения приблизительно десять тысяч яиц величиной с горошину, она укладывает их в компактную массу. С этого времени на ближайшие четыре месяца заботливые родители целиком посвящают себя детям: самка лежит, обвившись вокруг клубка яиц, и с помощью изящных телодвижений регулирует приток воды. Время от времени она склевывает и выбрасывает наружу мертвые яйца. Что касается ее супруга, то он, в свою очередь, свернувшись кольцом вокруг партнерши, бдительно охраняет вход в пещеру, отбрасывая на безопасное расстояние всякое приблизившееся к ней живое существо, не исключая и столь любимых им морских звезд.

Вылупившись из яиц, детеныши зубатки оказываются предоставленными самим себе. На протяжении первых шести месяцев они резвятся в поверхностных течениях, питаются планктоном и нередко попадают в пасть многочисленных врагов. Лишь паре сотен из каждого выводка удается достичь совершеннолетия.

Когда детеныши подрастают примерно до тридцати пяти сантиметров, а кожа их приобретает оранжево-коричневую окраску, они спускаются в глубины океана. Там они ведут скитальческую жизнь, пока каждый самец не выберет себе спутницу жизни, с тем, чтобы стать оседлым, обзавестись детьми, мирно глотать морских ежей и крабов и изредка пугать ничего не подозревающих ныряльщиков.

По материалам журнала «Гео» подготовила Н.Маргулис

Content

Вокруг Света Журнал «Вокруг Света» №10 за 1993 год

Праздники всегда с нами

Лица и голоса ((Женщины Индии)

Священные змеи Индии

Охотники за головами

В Пури, у бога Джаганнатха

Липы Рериха в долине Кулу

Елена Чекулаева. Малиган и Кардила

Море Арал

Жорж Бордонов. Битва при Гастингсе

Бегом через Сахару

"Англичанка" под российским флагом

Пьер Буль. Энергия отчаяния

Квазимодо морских глубин