Журнал «Вокруг Света»

Вокруг Света 1993 №06

О белом медведе замолвите слово...

Белый медведь... За девять лет полевой работы на Чукотке мне неоднократно приходилось встречаться с этим крупнейшим хищником. Но на материковом побережье наши встречи были мимолетны. Приходилось довольствоваться рассказами чукотских и эскимосских охотников, чтением книг и статей С.М.Успенского, С.Е.Беликова, В.Я.Паровщикова. Но большинство литературных сведений носило явно фрагментарный характер. Информация о жизни белого медведя чаще всего добывалась косвенным путем — через мечение, авиаучеты, тропление следов, осмотр снежных берлог. А до запрета на отстрел в 1956 году — и посредством обследования убитых животных.

Жадно внимая рассказам чукчей и эскимосов, я постепенно выяснил, что и этим источникам не всегда можно доверять. Если общая канва события в них описывается достаточно точно, то интерпретация намерений зверя и его последующих действий часто мифологична по своей сути, так как основывается на преданиях, передаваемых из поколения в поколение. Я столкнулся с этим во время изучения моржей на восточной Чукотке, когда некоторые события, происходившие на лежбище или во время охоты на моржей, получали невероятное объяснение в устах местных жителей. Кстати, последнее относится и к рассказам летчиков, полярников, не говоря уж о знаменитой «травле» моряков Севморпути. Ричард Перри в своей книге «Мир белого медведя», переведенной на русский язык в 1974 году, сделал попытку объединить все имеющиеся сведения о жизни этого зверя. В результате книгу с полным правом можно назвать энциклопедией легенд и мифов о белом медведе, так как в ней преобладают сведения именно такого рода.

По крохам собирая информацию, я вдруг обнаружил, что цельного представления о белом медведе у меня не складывается. Никто из наблюдателей и исследователей не пытался проникнуть в психологию зверя, ограничиваясь внешней стороной его жизни. Конечно, сделать это было непросто, ведь только в последние годы численность белых медведей стала возрастать. Еще 10 — 15 лет назад они находились на грани исчезновения, даже встреча с медведем была редкостью, не говоря о длительных наблюдениях за ним. Препятствовал этому и бродячий образ жизни белого медведя. Однако есть в Арктике уголки, где эти звери настолько обычны, что целые периоды их жизни проходят перед глазами наблюдателей. Одно из таких мест — остров Врангеля.

Мне повезло. Начав работу на острове Врангеля в 1989 году, я сразу обнаружил, что у белых медведей есть свои излюбленные участки побережья, где в осеннее время они появляются довольно часто. Самыми привлекательными для них оказались бухта Сомнительная и мыс Блоссом — места береговых лежбищ моржей. И хотя к этому времени моржи не выходили на берега острова уже почти 10 лет, скопище останков этих морских гигантов, погибших в годы существования лежбища, до сих пор служило приманкой для медведей. В сентябре 1989 года на оконечности мыса Блоссом я насчитал более 600 моржовых скелетов. Около десятка медведей регулярно — между удачными охотами во льдах на нерпу — подкармливались рассохшимися шкурами и остатками мяса.

На 1989 — 1991 года пришелся пик солнечной активности, и впервые за многие годы остров Врангеля освободился от сплоченных льдов, кольцо которых не размыкалось в предыдущее холодное десятилетие. В конце августа 1990 года кромка льдов находилась уже в 250 километрах к северу от острова. Теперь моржи не могли устраивать залежки на льдинах и образовали лежбища на традиционных участках побережья. На четырех лежбищах острова их собралось более 130 тысяч — половина всей популяции тихоокеанского подвида.

Для белых медведей отсутствие льдов — ситуация не из приятных. Лишенные возможности охотиться на привычную добычу — кольчатую нерпу, они скопились вблизи моржовых лежбищ. Только на мысе Блоссом в течение сентября и октября устроились на жительство 150 медведей! Кого среди них не было: матерые великаны самцы, подростки, лишь недавно начавшие самостоятельную жизнь, заботливые матери с медвежатами-сеголетками... Но, конечно, более всего было беременных самок, ожидающих осенних снегопадов, чтобы устроить родовые берлоги на склонах прибрежных сопок и залечь на всю долгую полярную зиму.

Сначала вчетвером, а затем и вдвоем с инспектором охраны заповедника Игорем Олейниковым мы полтора месяца провели на мысе Блоссом. Нам довелось увидеть взаимоотношения медведей друг с другом, конкуренцию из-за пищи, игры и драки, и, наконец, охоту на моржей. Некоторых зверей мы научились узнавать в «лицо», самые выдающиеся личности получили имена — и благодаря этому начали раскрываться индивидуальные и типичные черты характера белого медведя.

Весной 1991 года я два месяца работал в западной части острова, отслеживая выход из берлог медведиц с недавно родившимися малышами. На участке в 120 квадратных километров нам удалось обнаружить более 30 берлог. Осенью того же года в течение месяца вместе с Игорем Олейниковым мы наблюдали за скоплением медведей на косе Сомнительной, где пролетевший над лежбищем самолет ледовой разведки посеял панику среди моржей, и те покинули берег, оставив после себя сотню раздавленных сородичей. Такое обилие пищи привлекло медведей со всей округи, и к началу ноября здесь «столовались» уже 77 зверей.

В августе и сентябре 1992 года во время маршрутов на моторной лодке вдоль южного и западного побережья острова мы встретили 252 медведя, причем на мысе Блоссом и косе Сомнительной постоянно находилось от 20 до 40 зверей. А в октябре вместе с Никитой Овсяниковым мы три недели провели на необитаемом островке Геральд, наблюдая за процессом залегания беременных медведиц по берлогам.

Все цифры и сроки работ я привел здесь лишь для того, чтобы читатели могли представить тот фундамент знаний и наблюдений, на основе которого я строю вывод: бесконфликтное сосуществование человека и белого медведя в Арктике возможно.

Да, конфликтов может не быть. И прежде всего это зависит от человека. Прочитав очерк В.Орлова, я заметил, что несчастные случаи происходят исключительно среди двух категорий людей, работающих на Севере,— полярников и военных. И я мог бы добавить еще несколько известных мне подобных происшествий. Почему-то не испытывают проблем с белыми медведями опытные охотники, морские зверобои (то, что хищники поедают приманку из капканов или громят продуктовые склады, конечно же, нельзя всерьез рассматривать как проявление агрессии по отношению к человеку). Никогда не возникали трагические столкновения у исследователей, профессионально работающих с белым медведем, хотя встреч «нос к носу» со зверем у нас, например, ежегодно бывает более десятка-двух. На мысе Блоссом мы просто жили в окружении медведей, которые десятки раз на дню посещали окрестности нашего домика, заглядывали в окна, заходили в тамбур, но не было среди них злобных, кровожадных хищников, которые только и ждали случая закусить зазевавшимся зоологом. Оконные стекла, бывало, медведи ломали, но то не были попытки забраться в дом. Просто соблазнительные запахи готовящейся пищи заставляли зверей подходить к окнам и принюхиваться. Чуть сильнее надавил носом — и летят осколки. После того как мы отремонтировали ставни и стали закрывать их на ночь, подобные случаи прекратились, хотя время от времени по вечерам, делая за столом дневниковые записи, видели, как в широкую щель между досками ставни с шумным сопением пытается протиснуться мокрая черная бляшка медвежьего носа. Достаточно было постучать по стеклу костяшками пальцев, чтобы отпугнуть любопытствующего. Поэтому кажутся чистой выдумкой слова пограничника из очерка В.Орлова о том, что медведь, заглянувший в окно дома на Земле Александры, обязательно навредил бы людям, если бы не автоматная очередь...

Если зверь приходит к человеческому жилищу, это совершенно не значит, что его цель кого-нибудь убить и съесть. Чаще всего им движет любопытство, и многие звери, удовлетворив его, просто уходят. Но если в поселке или на полярной станции царствует антисанитария, кругом помои и пищевые отходы, то нет ничего удивительного в том, что отдельные особи приживаются здесь и выстрел из ракетницы не может заставить их покинуть роскошный «ресторан». Не так уж богаты просторы Ледовитого океана легко доступной добычей, чтобы отказаться от дармовой пищи. Небрежное хранение отходов — характерная черта многих арктических поселков, особенно военных. Далеко за примером ходить не надо: расположение частей ПВО на острове Врангеля — прекрасный образец экологической безграмотности. Гора отходов с солдатского стола, выставленная как будто специально для привлечения проголодавшихся медведей,— неотъемлемая часть окружающего пейзажа. Естественно, что каждую осень несколько медведей устраиваются там на «постоянное жительство» до полного замерзания моря. Нередко можно было видеть, как медведи и собаки дружной компанией уплетают за обе щеки, расположившись на помойной куче и не слишком обращая друг на друга внимание. Результат налицо — постоянные жалобы на агрессивность хищников (при этом под агрессивным поведением понимается просто появление медведя в расположении части), трата времени на устройство облавы — другим способом прогнать прикормившегося зверя почти невозможно... Несчастный случай не заставил себя ждать. В ноябре 1990 года один из солдат, выйдя на крыльцо казармы, попал в лапы крупному медведю. Перед этим, по признанию самих военнослужащих, зверя часто подкармливали чуть ли не из рук, фотографировались рядом с ним. Солдат отделался порванным ухом, царапинами на голове и сильным испугом. Зверь ушел с ранением в голову.

В сентябре 1992 года эту часть расформировали — и слава Богу! Однако помойка осталась...

Живя на мысе Блоссом и в бухте Сомнительной, мы просто не создавали ситуаций, при которых медведь мог бы быть опасен. Готовили немного еды и все съедали, а если и оставались какие-то отходы, то их тут же сжигали в печке. Зверям просто нечем было поживиться, в их лобастых головах наше жилье совершенно не ассоциировалось с возможностью перекусить.

Я не случайно выделил полярников и военных как группы «повышенного риска»: это люди, как правило, временные в Арктике и совершенно не подготовленные к жизни в окружении дикой природы. Тем более что, постоянно меняя станцию за станцией, они каждый раз оказываются в новых для себя природных условиях. Тикси, Диксон, Уэлен, Певек, Амбарчик — все это Север, но такой разный!

Еще одна черта, объединяющая эти группы, — сидячий образ жизни. Редко кто из полярников выходит дальше чем до метеоплощадки, у них просто не бывает времени на длительные походы. Очень немногие из них действительно интересуются природой.

Правильно оценить намерения того или иного медведя, верно интерпретировать его действия и в случае возникновения опасности избежать ее — очень непросто. Чтобы научиться этому, нам пришлось пронаблюдать десятки ситуаций. Оказалось, что даже при больших скоплениях медведей в одном месте и в условиях катастрофической нехватки пищи звери стараются избегать столкновений. Чаще всего, встречаясь, два медведя приостанавливаются на расстоянии 20 — 30 метров и, словно соблюдая некий ритуал приветствия, делают круг относительно друг друга, поочередно заходя на ветер и принюхиваясь к своему собрату. После этого каждый уходит в своем направлении, хотя иногда некрупные звери или самки с медвежатами пускаются в бегство, почуяв запах большого самца. По-видимому, каждый медведь обладает индивидуальным запахом, который служит ему своеобразной «визитной карточкой». Агрессивные отношения мы наблюдали лишь в случаях, когда на пищу, скажем выброшенный труп моржа, претендовали сразу несколько животных. Но и тогда дело ограничивалось лишь угрожающими позами и выпадами, после чего более слабый зверь уступал сильному. Если же встречались звери равного ранга, то после демонстрации угрозы они начинали насыщаться бок о бок, лишь изредка рыча и делая выпады, когда кто-нибудь из них пытался вырвать из зубов соседа самый лакомый кусок. Часто звери питались от одной туши, совершенно не реагируя друг на друга. На мысе Блоссом, например, у трупа моржонка-сеголетка собралось как-то 28 зверей — от самок с медвежатами до крупных самцов. Рев, конечно, стоял на всю округу, медведи регулярно кидались друг на друга с разинутой пастью, но за 6 часов наблюдений я не отметил ни одного укуса! Все были голодны, и всем досталось хотя бы по куску.

Характерная поза угрожающего зверя — низко опушенная голова, вытянутая шея. Агрессивный выпад обычно резкий, короткий — в три-четыре шага, при этом пасть оскалена. Когда соперники находятся на близкой дистанции, вслед за выпадом следует имитация укуса в плечо, шею или голову. И если подвергшийся нападению медведь не собирается уступать, звери на долю секунды застывают в положении «пасть к пасти», лишь самую малость — два-три сантиметра — не касаясь друг друга клыками.

Однако агрессивные контакты медведей в обычных условиях — редкость. Звери соблюдают безопасную дистанцию, и если какой-нибудь медведь пытается ее нарушить, то его останавливают угрожающая поза и предупреждающее шипение. Шипят медведи совсем как кошки, только куда громче. Перевести шипение с медвежьего языка на человеческий можно примерно так: «Ты меня не задевай, и я тебя не трону».

Первым обратил внимание на агрессивное поведение белых медведей наш заместитель директора по науке и специалист по социобиологии хищников Никита Овсяников. За те две недели, что он провел с нами на мысе Блоссом, ему удалось разработать целую стратегию взаимоотношений с хищниками, использовав характерные черты их поведения. Главный принцип этой стратегии — среди медведей вести себя по-медвежьи. С волками жить — по-волчьи выть, в данном случае — по-медвежьи шипеть. Это вовсе не шутка! Большинство блоссомских зверей почти наверняка никогда не встречались с человеком накоротке. В первые дни наших наблюдений медведи буквально сгорали от желания познакомиться с нами поближе. Они целыми компаниями толпились около дома, отдельные смельчаки подходили совсем близко и пытались нас обнюхать, в их глазах читалось явное любопытство. Чтобы избежать конфликтных ситуаций, необходимо было дать им понять, что мы можем быть опасны для них. А как доходчивей объяснить, если не на привычном для медведей языке? Первый же медведь, на которого зашипел Никита, позорно пустился наутек. С тех пор громкое шипение позволяло нам держать медведей на безопасной дистанции в большинстве случаев. Звери определенно стали воспринимать нас как необычайно уродливых медведей, которые при случае и укусить могут. В дальнейшем тактика совершенствовалась. Выяснилось, что наибольший эффект шипение дает в сочетании с резким выпадом на медведя в два-три шага, при этом зверь должен находиться не далее чем в 10 — 12 метрах. В 90 процентах случаев психика нормального медведя не выдерживала подобного стресса. Далее следовало закрепить наши достижения и занять соответствующий высокий ранг среди блоссомских медведей, а также заставить их избегать приближаться к дому, так как некоторые звери устраивались на сон буквально в нескольких метрах от крыльца и жили здесь по два-три дня, невзирая на наше присутствие. Для этого каждого медведя, проявившего нездоровое любопытство к нашему жилищу — пытался ли он сломать ставень или зайти в тамбур, немедленно прогоняли, используя вышеописанную тактику в сочетании с хорошим ударом палки или тяжелого камня. Самое уязвимое место у белого медведя — шея. Меткое и сильное попадание в шею помогало зверю понять, что наши агрессивные выпады заканчиваются не только шипением, и надолго отбивало у него охоту подходить вплотную к дому или вступать с нами в какие-либо контакты. Запас камней и кирпичей стал неотъемлемой деталью нашего крыльца. Постепенно звери стали признавать нас самыми сильнейшими медведями в округе. Наш запах и вид вызывал у многих из них лишь воспоминание о трепке, которую они некогда получили. Связываться с нами никому не приходило в голову. Двухкилометровое расстояние до скопления останков погибших моржей, где с высоты стоявшего там маяка велись наблюдения за социальным поведением медведей, мы проходили без всякого оружия и даже без ракетниц, хотя там постоянно «паслись» от 30 до 70 зверей. Правда, для этого нам приходилось выбирать время, когда ветер дул от медведей, чтобы не распугать их своим запахом. Передвигались мы очень медленно и осторожно, не делая резких движений. И все же иной раз какой-нибудь из медведей, заметив нас, в панике убегал, своим видом настораживая и спугивая спящих и перебирающих моржовые кости собратьев. В такие моменты коса становилась похожей на заваленный хлебными крошками кухонный стол, с которого при внезапно включенной лампе разбегаются тараканы. Звери сходили в воду, уплывали подальше от опасного места, и мы по нескольку часов неподвижно сидели на маяке, дожидаясь их возвращения.

Тем не менее на всякий случай у нас были при себе увесистые палки, которые дважды все-таки пригодились. Я, например, предпочитал носить с собой весло полутораметровой длины. Среди блоссомских медведей было несколько личностей, не слишком склонных признавать наше привилегированное положение. Например, два громадных самца, которых мы называли Грэндфазэ и Корифан. Они, несомненно, занимали высшие ступени в медвежьей иерархии. Я несколько раз наблюдал, как медведи меньших размеров просто убегали при встрече с кем-либо из них. Этих гигантов иногда искушал соблазн помериться с нами силами, особенно Грэндфазэ, матерого зверя, своим телосложением напоминающего небольшого слона. Он несколько раз пытался выяснить отношения прямо у крыльца, и в каждом случае нам снова и снова приходилось доказывать свое превосходство. Кроме того, в исключительных обстоятельствах могут проявить агрессию и те звери, которые обыкновенно избегают столкновений. После неприятного инцидента с самкой, у которой от истощения погиб медвежонок, мы решили носить с собой ракетницы. А однажды пришлось минут пять фехтовать веслом с крупным медведем, которого мы неосмотрительно отпугнули от выброшенного волнами свежего моржового трупа. Заканчивался октябрь, многие звери на мысе Блоссом голодали, и этот медведь, хоть и начал уходить при нашем приближении, все же развернулся и с рычанием стал защищать свой обед. Копирование медвежьих повадок на этот раз не помогло, как и весло, которое только удерживало зверя на расстоянии в 1,5 — 2 метра. Разрешить конфликт удалось лишь выстрелом из ракетницы. Но даже после чувствительного удара в шею зверь отбежал всего на 30 — 40 метров, и нам пришлось повернуть к дому, причем медведь, придерживаясь той же дистанции, с ворчанием сопровождал нас до моржового трупа, от которого мы его отогнали.

Кстати, о ракетнице. Это, конечно, не панацея от медведей, но и пренебрегать ею не стоит. Совершенно непонятны мне слова начальника полярной станции на острове Голомянный, которые приводит В.Орлов: «А что с ней против медведя сделаешь, какой от нее толк?» Естественно, если пулять из ракетницы в светлое время метров со ста, толку от нее мало. Хотя наиболее осторожные медведи уходят и при таком намеке на опасность, в целом же горение ракеты при свете дня не слишком их пугает. Но выстрел в упор в упомянутом мною случае скорей всего был воспринят медведем как сильный удар или укус и решил исход дела... Плохо, если ракеты пускают много и беспорядочно. Зверь быстро осознает безопасность и перестает обращать на них внимание. Наибольшим эффектом обладают ночные выстрелы, когда ракета падает и загорается перед носом у медведя. Такие фейерверки в ночной темноте действуют почти безотказно. Еще лучше — фальшфейер или факел. Однажды мне пришлось сунуть факел в морду медведю, пытавшемуся сломать дверь в тамбур.

Медведи плохо видят в темноте, и попытка отогнать криками или выстрелами зачастую только привлекает их внимание. Как-то ночью на мысе Блоссом наш дом в очередной раз удостоил посещением Грэндфазэ. Мы пробовали испугать его, подражая агрессивному поведению медведей, но на сей раз наше шипение лишь возбуждало любопытство зверя. Он никак не мог понять, кто же шипит на него, тем более что мы стояли с подветренной стороны и наш запах уловить он не мог. Грэндфазэ шипел нам в ответ и медленно приближался, пока между нами не осталось каких-то 4 — 5 метров. И только метко запушенная в медвежье плечо чугунная утятница, случайно попавшаяся под руку Игорю Олейникову, заставила его с достоинством удалиться.

Во время работы в тундре мы использовали, кроме упомянутых, и некоторые другие приемы, позволяющие избежать конфликтов с белым медведем. Если близкая встреча с ним не входит в наши планы, имеет смысл идти с наветренной стороны по отношению к зверю. Почуявший человеческий запах медведь скорее всего постарается ретироваться. Если есть палка, неплохо поднять ее повыше, например, оперев на плечо. Ведь стоящий человек воспринимается четвероногим хищником как существо, превосходящее его ростом, а следовательно, есть вероятность, что и более сильное. Поднятая палка как бы увеличивает рост человека — в восприятии медведя. Наверное, мои рассуждения выглядят непривычно. Однако факт есть факт — медведи часто пускаются в бегство, если поднять вверх палку.

Порой, когда мы пускали в ход шипение и выпады, убегающий медведь останавливался в нескольких десятках метров и, как будто засомневавшись в нашей силе, возвращался. Второй раз испугать его было труднее. Поэтому я применял тактику «задавливания»: обратив медведя в бегство своим «агрессивным» поведением, пускался за ним вдогонку. Когда зверь оборачивался и видел, что его продолжают преследовать, он отбрасывал всякие сомнения и давал ходу, иной раз на целый километр. Вообще, белые медведи порой напоминают городских хулиганов — если идти на них и не бояться, то вряд ли тронут. Но что несомненно: если зверь чувствует, что его боятся, он может напасть. Громкие нервные человеческие голоса для медведя — индикатор страха. Суетливые движения только вселят в хищника уверенность. Бегство от белого медведя — лучший способ распрощаться с жизнью, особенно если рядом нет надежного укрытия. Погнаться за убегающим заставит медведя не голод, а инстинкт хищника, который четко знает, что тот, кто испугался и побежал,— добыча. Этот же инстинкт толкает собак хватать бегущего человека за ноги.

Ни в коем случае не следует принимать наш опыт взаимоотношении с белыми медведями за рекомендации по отгону хищников, прикормившихся в поселках и на полярных станциях. Ведь наши цели были иными — мы изучали медведей, и без непосредственного контакта с ними обойтись было невозможно. Если бы существовала иная методика наблюдений, совершенно безопасная, никто из нас не стал бы проводить подобные эксперименты. Поэтому не советую кому-либо ради эффектного снимка, острых ощущений или просто любопытства соваться вплотную к медведю, если этого можно избежать. Но когда другого выхода нет, попробуйте предпринять что-нибудь из нашего арсенала.

Сейчас, невзирая на «краснокнижное» положение белого медведя, коммерциализация страны заставляет многих преступать закон. На Чукотке отстреливается практически каждый зверь, появившийся в зоне внимания охотников. Моряки, выполняющие роль скупщиков, предлагают за шкуру до 170 тысяч рублей («чернорыночная» скупочная цена на август 1992 года), а иногда и валюту. Перед таким соблазном трудно устоять, тем более что природоохранные органы совершенно беспомощны, по крайней мере, на Чукотке. Можно себе представить, как развернется промысел белого медведя, если разрешить отстрел. А ведь, несмотря на то, что в целом состояние мировой популяции, по-видимому, улучшается, белый медведь до сих пор остается легко уязвимым видом. Еще не разработана надежная методика определения численности. Любая количественная оценка вида очень приблизительна и субъективна. Никто из ученых толком не знает, сколько медведей бродит по льдам Арктики и как проследить изменение их количества. Разрешение на отстрел даже ограниченного числа зверей может свести на нет все результаты их охраны на протяжении последних 30 с лишним лет.

Решение проблемы «белый медведь и человек» состоит не в отстреле животных. В первую очередь необходимо задуматься, оправдано ли такое количество поселков, полярных станций и тем более присутствие войсковых частей в высокоширотной Арктике. Необходимость полярных станций я не оспариваю. Однако надо заметить, что существующая система их расположения, комплектования штатов и оборудования практически не менялась со времен Главсевморпути и не соответствует нынешним потребностям и техническому уровню. Чтобы не быть голословным, приведу мнение известного в Восточном секторе Арктики полярника с 25-летним стажем Ю.А.Соколова: техническое перевооружение станций, считает он, позволит значительно повысить их эффективность и при этом сократить до минимума штат работников. А главный инженер Певекгидромета, доктор географических наук В.Н.Купецкий утверждает, что маленькие станции вообще не оправдывают себя. За последние два года на Чукотке уже ликвидировано несколько небольших полярных станций. Думаю, что если специалисты поразмыслят, то придут к выводу о сокращении ряда полярных станций и в других районах Арктики.

О воинских формированиях можно с уверенностью сказать одно: их присутствие в Арктике совершенно неоправданно. Годы жизни на Чукотке позволили мне в достаточной мере наблюдать работу многочисленных погранзастав и частей ПВО и составить такое мнение. Я уж не говорю о стройбатах, пехоте и танковых частях.

О поселках специального разговора начинать не стоит. На страницах прессы регулярно появляются публикации о том, что существование значительного числа северных поселков и городов бессмысленно.

Чем больше людей в Арктике, тем больше возможностей для инцидентов с белыми медведями. Вот главная задача — изменить структуру северных поселений, исходя из современного технического уровня, и до необходимого минимума сократить число живущих здесь людей.

Я уже говорил, насколько важно обязательное соблюдение санитарных норм. Если же люди пренебрегают элементарной чистотой и как следствие своей безопасностью, то разве можно взваливать вину за происходящие трагические случаи на зверей?

О крайней необходимости пластиковых и резиновых пуль В.Орлов написал достаточно ясно. Просто злость берет при мысли о том, что некоторым компетентным лицам легче подставить под удар и человека, и медведя, чем наладить производство и поставку эффективных отпугивающих средств.

Сколько бы ни велись разговоры об экологии и охране природы, сущность человека, по-видимому, так и не изменилась. Люди признают право животных на существование, но лишь до тех пор, пока это не мешает их интересам. А когда дело касается человеческой жизни, они зачастую жаждут мести. Доводы разума тут не действуют. Никому не приходит в голову оглядеться по сторонам и осознать собственную вину в случившемся несчастье. И предотвратить следующую трагедию, не уничтожая хищника, а приведя свой образ жизни в соответствие с теми природными условиями, которые тебя окружают.

Вместо того чтобы стрелять в белого медведя, давайте достойно сосуществовать с ним.

Анатолий Кочнев От редакции.

Публикуя записки биолога А.Кочнева, мы не только тем самым предоставляем ему возможность вести на равных дискуссию с нашим корреспондентом, но и считаем, что многие наблюдения самого А.Кочнева будут интересны и специалистам, и широкому кругу читателей. Однако трудно согласиться с запальчивой, безапелляционной оценкой, которую мимоходом дает А.Кочнев трудам тех биологов, которые занимались изучением белого медведя до него, а также недоверием, которое вызывают у автора записок рассказы полярников и охотников, приводимых в очерке «Умка — зверь свирепый». Ведь, как пишет сам А.Кочнев, Север бывает такой разный...

Подземный ход в Кремль

Впервые о «Фроме» я услышал, когда мы с Артемом Задикяном пробрались на Ваганьковский холм, на котором возвышается дом Пашкова (главная библиотека страны) и где в процессе капитального ремонта при прокладке коммуникаций под толстым слоем земли фромовцы обнаружили вначале один вход в подземелье, потом еще два. Возможно, все они вели в одно подземелье. Не исключено, что здесь, на Ваганьковском холме, кончается тот основной ход-тоннель, который берет начало с нашей Берсеневки и который является одним из ответвлений хода, ведущего в Кремль. Ну, это сугубо мое гадательное предположение. Тем более что несколько месяцев назад, когда почти напротив Боровицких ворот Кремля тоже вели какие-то коммуникации, мы с Артемом в выкопанной рабочими яме совершенно четко видели кирпичную арку старинного тоннеля, напрочь, конечно, затрамбованную. Хотели сфотографировать, но нам не разрешили. Поэтому, как только я услышал о «Фроме», мне сразу подумалось, что эта официальная организация под таким кратким и загадочным пока что для меня названием ИМЕННО ТО, ЧТО МНЕ НЕОБХОДИМО, чтобы разгадать и нашу Берсеневку, ЕЕ ПОДЗЕМНУЮ ЧАСТЬ и завершить наконец то, чем занимались когда-то. Распечатать наше детство! Надо сказать, что люди из «Фрома» делали свое прямое дело — занимались комплексным исследованием состояния зданий и грунтов, геофизическими методами изучали деформации фундаментов, выделяли ослабленные зоны зданий, вообще исследовали многое другое, чтобы дать рекомендации по ликвидации причин разрушений. А  наше дело заинтересовало их параллельно. Однажды геофизики поведали мне об одном загадочном белокаменном колодце с креплениями для винтовой лестницы на территории Пашкова дома. Была обнаружена и каменная емкость, своеобразный каменный сейф, под вестибюлем здания, пол которого по высоте несколько превосходит полы в других помещениях. Для чего конкретно был создан каменный сейф? Что в нем прежде было сокрыто? Замуровано? Заперто камнями? Неизвестно!

— Как вы думаете, — стал допытываться я,— а был когда-нибудь вход сюда, лаз?

Старейшие служащие библиотеки утверждали, что ничего не было. «Черный ящик» — и все. Имеется и еще один «черный ящик» в недрах Пашкова дома. Вход в него якобы находился в большой колонне. Кто-то из пашковцев знал, что в колонне имелась маленькая металлическая дверца, но на заре советской власти пришли военные и все наглухо забетонировали, причем свидетелей удалили, но слухи о деятельности военных просочились. Колонна существует, но она теперь — монолит! Никаких даже признаков былой дверцы, а разборке колонна не подлежит. Таково заключение специалистов, причастных к строительной технике, и «Фрома».

Так что же было прежде и в этом каменном сейфе? Под этим теперь монолитом? Опять же неизвестно. «Черный ящик» ассоциировался у меня с ящиком Пандоры: первая женщина в Древней Греции, созданная по воле Зевса — Пандора, захлопнула его, выпустив все пороки и несчастья, и, как говорит легенда, на дне осталась лишь надежда. Надежда на что? На то, что на Ваганьковском холме где-то «затаилась» библиотека Грозного? Это уже в нашем как бы ящике Пандоры...

Здесь же, на Ваганьковском холме, я впервые услышал и имена некоторых фромовцев — Татьяна Николаевна Костюкова, Юрий Анатольевич Михайлов, Александр Сергеевич Зайцев, узнал и о генеральном директоре Центра археологических исследований Москвы Александре Григорьевиче Векслере.

Собирая информацию о «Фроме», о его деятельности, я понял, что должен заполучить от фромовцев согласие на экспедицию на Берсеневку, короче, возгорелся желанием приобщить их, специалистов высокого класса, к нашим поискам. Тем более мы с Артемом поиски продолжали, и тем более, когда Артем проявил пленку, на которой сделал кадр, как я забрался в нашей подземке в пролом и сижу со свечой, он позвонил мне ночью (проявляет Артем по ночам, потому что день-деньской бродит с камерой по Москве), так вот ночью позвонил и взволнованно, почему-то шепотом произнес:

— Сзади вас на камне надпись!

Итак, в глубине кладки подземки, куда мы с Артемом пробрались, на камне, которому сотни лет, фотовспышка выхватила древнерусский текст.

На следующий день мы принесли в подвал паклю и старую полотерную щетку, почистили камень в проломе — буквы крупные, но не все рельефные. Еще один снимок, специальный, прицельный, потом увеличенный отпечаток текста, потом передача его молодому сотруднику Музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева в Спасо-Андрониковом монастыре Алексею Яценко. Монастырь знаменит тем, что сюда с Куликова поля по приказу Дмитрия Донского принесли в долбленых колодах всех русских воинов-москвичей, павших в битве с монголо-татарами, и похоронили на монастырском кладбище. И еще — в Спасо-Андрониковом монастыре есть икона святого Николы, написанная при жизни Ивана Грозного.

Алеша — недавний выпускник Московского университета, специалист по чтению древнерусских текстов. Наши каменные тексты (мы нашли и второй камень с надписью) вызвали интерес не только у Алеши, но и у сотрудников отдела древних актов Госархива России: не так часто подобные находки извлекают в подобном драматическом месте. И вот на «светлом» камне (мы так назвали его потому, что он находится на свету, то есть в раскопанном Артемом и мною месте, где прежде была колокольня) Алеше по фотографии удалось разобрать слова:

ТИМОФЕЯ И МАРИИ………….

ЦЕРКВИ…… МЕСЯЦОВ………

... СОТВОРИТ ГОСПОДЬ БОГ В

БУДУЩЕМ ВЕЦЕ ………..(веке)

……ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ……….

Кто они, Тимофей и Мария? И что еще на этом многострочном камне о них или еще о ком-то или о чем-то сказано? Алеша Яценко берется постичь это непосредственно на месте: должен полустертые буквы прощупать, проосязать, и тогда, может быть, возродится целостность надписи, что и о ком еще сказано. Алеша обещал прийти к нам, когда будет возможность открыть камень до конца для полного обозрения.

Второй камень — «темный», его снимал Артем в проеме подвала. Слова, разобранные Алешей по фотографии:

…….СВЯТЫХ МУЧЕНИКОВ ПЕТ

(очевидно, Петра)

…….МАТФИЯ……………………..

СОТВОРИТ Г(оспо)ДЬ ВЕЧНУЮ

ПАМЯТЬ……………………………

Что, в память этих мучеников кто-то захоронен в подвале, в склепе? Может, их пытали здесь, а потом кто-то с именами мучеников похоронил? Или это захоронены отрекшиеся от греховного, кровоточащего мира служители этого храма? Плита с текстом ведь была запрятана, заложена толстой кирпичной кладкой. Или это кладка более позднего периода? А зачем понадобилось ее сотворять, если это так? Остается теперь совсем немногое, тоже дочитать до конца текст и взглянуть, что же темный камень таит. Мы с Артемом самоуправно этого сделать не смеем: будем ждать — вдруг все-таки приедет группа из «Фрома», способная извлекать сведения из-под земли. Если приедет, то во главе с директором, а директор Костюкова; не исключено, что заинтересуется нами и генеральный директор археологических исследований и наступит ясность и с камнями, и с подземным ходом.

А Татьяну Николаевну мое предложение по поводу Берсеневки сразу заинтересовало, и она попросила зайти, поговорить подробнее.

«Фром» — надпись на небольшой картонке, прикреплена на шатких дощатых дверях в старом, как старая Москва, трехэтажном доме, напротив знаменитого МХАТа. За дверью оказался длинный подремонтированный дощатый стол, вешалка в виде набитых на доске гвоздиков, которая, в свою очередь, прибита к простенькому шкафу; старые стулья, старый телефонный аппарат, который звонит не умолкая, чем-то напоминая кипящий чайник, на котором подпрыгивает крышка.

Татьяна Николаевна выслушала меня между телефонными звонками и сказала, что предположительно можно будет начать работу в середине весны, когда окончательно установится погода. Подарила эмблему — летучую мышь, так что отныне я тоже стал считать себя фромовцем.

Совсем недавно в подземельях бывшего Пашкова дома нашли старинные монеты. А что касается нашего темного камня, возникает мысль о склепе. Возможно, где-то совсем поблизости и подземный ход в Кремль? Под рекой?

Возможно, поблизости, хотя бы в церковном дворе Николы. Там, кстати, находится тот камень, о котором говорил Жора Таланов, один из наших ребят, живший на церковке, камень, на который потом натолкнулись землекопы, в начале тридцатых проводившие газ в бывший дом священника. Землекопы камень зарыли, не полюбопытствовали даже, что же за надписи были на нем, не подняли его, значит, он сохранился и по-прежнему покоится нетронутым под землей.

Берсеневке суждено было многое увидеть, пережить и утратить.

Неожиданно выяснилось, что мы с Александром Зайцевым как бы заочно знакомы, потому что, оказывается, он бывал в нашем правительственном доме, посещал музей истории дома, а главное, мы знакомы через моего друга Владимира Куйбышева, живущего на Берсеневке с начала 30-х. Володя — сын В.В.Куйбышева, по профессии — архитектор. Фромовец Александр Зайцев провел у Володи однажды целый вечер, говорили они о трагической гибели Володиного отца, который был отравлен, беседовали о доме как об архитектурном памятнике на историческом месте, о проходящем капитальном ремонте квартир (подъезд за подъездом), в частности, о поставленном сейчас на капитальный ремонт 19-м подъезде, где когда-то жила Светлана Аллилуева — пожалуй, это была одна из первых ее самостоятельных квартир, когда она впервые вышла замуж и поселилась на Берсеневке. Кстати, мы с Артемом посетили 19-й подъезд, чтобы отвинтить первозданные квартирные номерки — все равно выбрасывают, а это часть прошлого: за каждым номерком — судьба...

И вот я опять нахожусь в стареньком фромовском особнячке на третьем этаже, но в другой, рабочей комнате, загруженной катушками с электропроводами, сейсмоприемниками, самописцами; стоит талгар-регистратор и тележка для его транспортировки; лежит молот для простого механического «сотрясения почвы», чтобы талгар-регистратор фиксировал возбуждаемые в слоях почвы волны и классифицировал их; стоят и некоторые составные части георадара, который прощупывает почву энергией зондирующего импульса. Почти на всем имуществе по трафарету отпечатана фромовская «летучая мышь», но мне кажется, что на чердаке особнячка обитают и настоящие летучие мыши.

На померкших, давно не ремонтированных стенах кнопками приколоты небольшие картограммы электрических и механических разведок, или «рисуночков» — как называют их в быту геологи, различных районов Москвы, уже прощупанных и просвеченных, например, дома Пашкова, Святогорского монастыря.

Некоторые из рисуночков напоминают школьные контурные карты, но только цветные, где в «морских просторах» плавают многочисленные острова, часто окруженные отмелями. Я уже знаю, что острова — это фиксация фундаментов давно ушедших из нашей жизни старинных московских построек; «отмели» около островов или зоны малой плотности — «подвалы», «колодцы», деревянные конструкции в виде свай (например, недавно «светили» в Кремле Ивана Великого и выяснилось, что этот прославленный гигант воздвигнут на деревянных сваях), а замкнутые очертания в рисунках с короткими черточками-палочками, направленными внутрь, — это уже не просто фундаменты, а остатки деревянных сооружений.

Я разглядываю на белой бумаге результаты сейсморазведок и электроразведок и будто ухожу в далекое прошлое Москвы, в русскую фигурную красочность, когда еще не рухнули «все облики» и Тихон Холодный из тридцатых годов не писал еще в статье «Столица социализма», что «молодому ведущему классу нет делало тех, кто давно оттопал свое по дорожке истории». На электрических схемах — то, что было когда-то в престольном Кремле (Кремнюке), вижу центр этого гордиевого узла, где всегда была сокрыта «тайна тайн московских», где прогуливался Грозный, не расставаясь с ключами от своей подземной библиотеки, ставшей теперь, может быть, главной «тайной тайн московских» и которая, по предположениям некоторых ученых, может находиться и рядом с Манежной площадью. Здесь тоже оказалось много старинных фундаментов, деревянных сооружений, колодцев, и ведь на краю площади, где старое здание университета, находился Опричный замок, на воротах которого был изображен лев с зеркальными глазами и где вздымались на башнях черные двуглавые орлы. Интересно, нарисует электричество эту «Лубянку Грозного»? Близко к названному району площади недавно приступил к работе Юрий Анатольевич Михайлов: кочует тележка с талгаром-регистратором, а помощники Юрия Анатольевича простукивают площадь молотами, посылают импульсы вглубь, и при этом раздается иногда по радиосвязи команда Юрия Анатольевича от талгара — молотобойцам: «Еще один удар! Еще! Сильнее! Ну же, ба-баах!» Вообще-то Юрий Анатольевич Михайлов скоро пригонит пневматический молот, уж он-то наверняка достучится, добахается «до Грозного». Я :рассказал об Опричном замке Юрию Анатольевичу, когда помогал перекатывать тележку с регистратором на очередную цифру-отметку, проставленную на асфальте белой краской, и протягивать провода к сейсмоприемникам, что напомнило мне дни военной службы, когда бегал с тяжелой катушкой с телефонным проводом: наводил связь между ротным и батальонным командирами. Только тот военный провод надо было специальным шестом по возможности еще закидывать и на ветви деревьев и вообще всячески маскировать, а этот просто стелился по гладкому городскому асфальту. Почему-то меня теперь все чаще настигают воспоминания о неокрепших парнях военных лет. И большой выем грунта, который произведен на Манежной площади, где лопаточками и скребками ведут тихую работу археологи, напоминает мне ту воронку от немецкой бомбы, которую описал в дневнике погибший на войне мальчик-солдат Лева Федотов и которую примерно на этом месте на Манежной площади он разглядывал, потрясенный, что немцы едва не угодили в Кремль.

На стене фромовского особнячка в рабочей комнате кнопками аккуратно приколот цветной поперечный разрез места, но уже неподалеку от Лубянки. Тут различного вида красные, зеленые, желтые квадратики, прямоугольнички, которые насыщают культурный слой, а потом рисунок погружается в более ровный красный цвет — коренные породы, уже не имеющие «культуры». Особые уплотнения и наличие мелких красных, зеленых, желтых квадратиков, прямоугольничков показывают глубокий «колодец».

Я уже научился элементарно прочитывать как плоскостные, так и поперечные рисунки. Безмерно увлекательно, просто геологические детективы. Анатоль Франс оставил нам слова: «То, в чем нет загадочности, лишено очарования». А это Гёте: «Лучшее, что нам дает история, — возбуждаемый ею энтузиазм».

Достаю пластиковый пакет, который принес с собой, извлекаю из него чертеж Малютинского подземного хода вплоть до Кремля, фотографии церкви Николы и наших с Артемом камней с текстами, раскладываю на столе. Татьяну Николаевну Костюкову, к сожалению, вызвали на совещание, и она пока не увидит эти фотодокументы, но все равно без нее никакой экспедиции на Берсеневку не состоится.

Появляется Александр Зайцев, он начальник отделения «Фрома», а с ним и Юрий Анатольевич Михайлов, он ведущий геофизик. Если Александр в джинсовом костюме, Юрий, как всегда, в пиджаке и при галстуке, но это вовсе ничего не значит, он такой же азартно-романтический человек, как и Александр, и готов в пиджаке и при галстуке принять участие в любой подземной «авантюре». Я в этом убедился, когда мы с ним беседовали на Манежной площади и я рассказывал об Опричном замке. На площади я тогда проработал несколько часов: идет георазведка под большое, намечающееся здесь строительство, связанное с «глубинами земли». Я уже как фромовец осваивался с техникой. Выяснил, что можно прорубать отверстия в предполагаемые пустоты, запускать туда видеокамеру и демонстрировать на экране содержимое пустот. Интересно, сгодится подобное для Берсеневки, для наших «черных ящиков»? Можно запускать на длинной штанге и фотокамеру со вспышкой с дистанционным управлением. Представьте себе, Артем сам такую систему изготовил: фотокамеру со вспышкой запрятал в банку из-под импортных сосисок, потому что импортная банка длинная — в нее и поместилось, и она легко проходила даже в обычную, небольшого диаметра буровую скважину.

Александр и Юрий оба разглядывают разложенные мною фотографии, и постепенно их внимание полностью переключается на чертеж предполагаемого Малютинского тоннеля в Кремль. Им ничего не надо объяснять. Тем более Александр месяца два тому назад встречался и с Владимиром Куйбышевым, с которым я не раз бродил по этим местам.

Появился и Артем с неразлучной фотосумой, именно сумой, а не сумкой через плечо, потому что шитой-перешитой-перештопаной. Он среди фромовцев свой человек — и подручный геолог, и археолог, и просто землекоп (армию недаром отслужил в стройбате), ну и, конечно, фотограф, который снимает нужные рабочие моменты.

С появлением Артема завязывается деловой и уже конкретный разговор: когда именно Юрий Анатольевич и Александр Сергеевич прибудут с аппаратурой к нам? Не выдерживаю, спрашиваю Сашу:

— Как будет выглядеть подземный ход на электрическом рисунке, если обнаружим?

— Линией ориентирования, а на поперечном разрезе — заячьи уши.

Непонимающе гляжу на Александра. Тогда он на листке рисует уши, вполне заячьи, но только покороче и пошире.

— Как узнать, что ход идет под рекой? — продолжаю я пытать Александра и Юрия.

— Достанем лодочку,— говорит Юрий Анатольевич (так и сказал — лодочку),— погрузим аппаратуру и потихонечку поплывем себе. Электроразведка на воде. Лучше всего делать в мае, будет достаточно тепло.

— Электрический импульс сквозь Москву-реку,— уже как бы со знанием дела произношу я.

— Получим рисуночек,— подтверждает Юрий Анатольевич.

— Надо вдоль всего Кремля проплыть,— тут же предлагает Артем.

— Проплывем и вдоль всего Кремля. Проверим, что там.

— Но тоннель, конечно же, мощно чем-нибудь заделан! — спохватываюсь я.— Как же будет на рисунке?

— Так и будет, что заделан.

— А чем заделан, можно понять?

— Попытаемся.

— Края его, значит, будут ориентированы?

— Будут, — успокаивает он меня.— Изолинией.

— И сундуки с золотом будут вычерчены...— не выдерживает Артем и опять смеется.

И мы опять все смеемся.

— А что,— продолжает Артем. — Нашли же сейчас на Манежной площади клад!

— Нашли,— кивает Александр Зайцев.

— Что? Настоящий клад? — загораюсь я.

— Да. Серебряную утварь, монеты. И слюдяное оконце, что ли, датируемое пятнадцатым веком. Но сам не видел.

— Это период Ивана III — дедушки Ивана Грозного! — восклицаю я.— Женат был на Софье Палеолог.

— Кажись, да, на этой бабушке, — шутливо кивает Александр.

— Она-то впервые и привезла в Россию ценные книги, собрание которых потом пополнял Грозный.

— Доберемся и до библиотеки, — бодро заявляет Артем. — Где-нибудь в подземелье, в «черном ящике». Очередном...

— Значит, отправимся на Берсеневку!

— Окончательно договоримся с Татьяной Николаевной: она главная хозяйка.

Энтузиазм возбужден — и это, конечно, лучшее, что нам дает история...

После 19-го подъезда встал на капитальный ремонт 1-й подъезд со своим комендантским двориком. Тревожная тьма окутала его изношенные лестницы, в пустых, темных многокомнатных квартирах и на застекленных террасах, предназначенных в прошлом под зимние сады,— стуки, скрипы, шорохи... Со дня на день встанет на капитальный ремонт и последний, самый в прошлом престижный 12-й подъезд, и тоже со своими зимними садами и бильярдными. Его тоже охватит тревожная тьма, тоже начнут посещать стуки, скрипы, шорохи, начнут плакать и шептаться стены, начнутся аномальные явления. И как раз между этими важнейшими в доме, опрокинутыми в оголенную тьму подъездами будет полыхать смехом Театр эстрады.

Что еще я теперь увижу и услышу в глубине, если туда все-таки попаду? Что нас ждет впереди? Что еще обнаружит Берсеневка, обнаружат и наш бывший ЦИК — СНК дом и вотчина Малюты?

От редакции

Когда мы готовили к печати рукопись, узнали, что ученые из «Фрома» согласились помочь искателям подземного хода продолжить поиски и нанести на план уже найденные отрезки подземелья.

Михаил Коршунов, Виктория Терехова

Фото А.Задикяна

Как выжить легкомысленной Дратси

Еще сто лет назад выдры обитали практически во всех реках и на побережьях морей Европы. С двадцатых годов нашего века они находятся под угрозой полного вымирания. Однако только сегодня ученые задумались над тем, что нужно сделать, чтобы эти животные не исчезали. И тут оказалось, что науке почти ничего не известно о выдрах — их образе жизни, условиях, которые необходимы им для выживания. Выдр никто не преследует, у них достаточно еды, и вообще их жизнь не обременена заботами. Почему же с каждым днем их становится все меньше и меньше? Найти ответ на этот важный в экологии вопрос и попытаться спасти популяцию — вот цель, которую ставил перед собой шотландский биолог Ганс Круук, отправляясь работать на Шетландские острова.

«Когда мне везет и я наконец замечаю выдру, у меня есть только двадцать секунд, чтобы подобраться к ней, пока животное находится под водой,— рассказывает немецкому журналисту Томасу Штефану, побывавшему на островах, доктор Круук. — Я бегу, падаю на землю, поднимаюсь и бегу снова... Через двенадцать секунд на моем пути вырастает большой обломок скалы. Я успеваю спрятаться за него, и тут же на поверхности воды показывается голова выдры. Зверек плывет по течению в десяти метрах от берега и невозмутимо поглядывает по сторонам. Меня он не видит.

Через семь секунд выдра снова ныряет, и взмах ее хвоста служит мне сигналом к началу нового старта: я вскакиваю и пробираюсь между скалами ближе к воде. На этот раз голова животного быстрее появляется наверху. Фортуна продолжает улыбаться: выдра плывет прямо на меня. Во рту она держит рыбу, чьи большие грудные плавники полностью загораживают ей обзор. В полуметре от моей правой ноги выдра выходит на сушу. Я замираю, затаив дыхание. Она отряхивается и кладет рыбу на водоросли. Потом оглядывается. Однако меня она по-прежнему не замечает, но, видимо, почуяв неладное, снова хватает свою добычу и присматривает новое место для обеда приблизительно метрах в пяти. В следующие несколько минут тишину нарушают только чавканье да хруст рыбьих костей».

Выдры крайне пугливы и осторожны, поэтому наблюдение за ними связано с массой сложностей и препятствий. Когда животные погружают свои лапы в водоросли, которыми море щедро устилает берег при отливе, их блестящие тела практически нельзя разглядеть на черно-зеленом фоне. Только опытный исследователь различит иногда кусочек коричневой кожи или пару блестящих черных глаз. Но даже он нередко в течение целого дня обшаривает местность с помощью полевого бинокля и не может заметить ни одной выдры. А они, как правило, совсем близко: притаились среди камней и с любопытством разглядывают нелепую фигуру на берегу. Утешаться остается только тем, что терпение и уважение к своему «противнику» — не лишние для настоящего ученого качества.

В отличие от других хищников выдры весьма легкомысленны в вопросах собственного комфорта и благополучия. Постоянных жилищ у них нет, и даже когда у самки появляется потомство, она продолжает кочевать вместе с выводком. Так, вверенная доктору Крууку область — а это двадцать километров побережья — насчитывает около ста тридцати нор, которые используют от двадцати до тридцати семей. Как видим, «квартирного вопроса» у этих зверьков действительно не существует, как не существует и понятия неприкосновенности чужого жилища. Каждая выдра, случайно оказавшаяся вблизи одной из пустующих нор, может войти и обосноваться там. Обычно выдры задерживаются на одном месте на несколько недель или месяцев, а потом, словно скучающие аристократы, опять переезжают в поисках новых знакомств и впечатлений. Правда, на короткое время, когда детеныши покидают своих матерей и вскоре должны появиться новые выводки, выдры переходят на оседлый образ жизни. Временно, конечно. Отношения между семьями становятся более тесными, что приводит иногда к потасовкам. Доктор Круук не раз был свидетелем подобных эпизодов. «Однажды ранним воскресным утром я наблюдал за самцом, который неподалеку от своей норы преследовал в море целую стаю рыб, — вспоминал ученый. — Вдруг резкий пронзительный крик прорезал воздух и заставил охотника ринуться к берегу. С большим трудом мне удалось разглядеть втиснувшегося между двумя обломками скал самца меньших размеров, который не сводил глаз с решительно рассекающего воду носа хозяина территории и вопил как охваченный любовным томлением кот. По мере того как расстояние между участниками драмы сокращалось, вопли становились все громче и истошнее. Однако психологическая атака оккупанта нимало не подействовала на его противника, который невозмутимо выбрался из воды и в два счета заставил непрошеного гостя отправиться восвояси».

Подобные батальные сцены между самцами, а иногда и между целыми семьями достаточно типичны. И все же гораздо чаще несколько семейств мирно сосуществуют на большом участке побережья. Взрослые наносят друг другу визиты, детеныши вместе играют, пока не приходит время нарушить эту идиллию и поплыть каждому своей дорогой.

Выдры великолепно умеют скрывать следы своего присутствия, чем дурачат исследователей и безбожно срывают мероприятия по собственной охране. Зачастую единственным указанием на присутствие выдр в данном регионе и на их численность служит помет, который столь осторожные во всех других проявлениях животные оставляют на самых видных местах. Многие ученые видят в этих следах некую систему обозначений и считают, что они используются выдрами как средство коммуникации. Так, например, на тех участках Шетландских островов, которые выдры издавна облюбовали как места для охоты и питания, помет можно обнаружить крайне редко, тогда как другие отрезки берега буквально испещрены подобными знаками. По-видимому, имеет смысл продолжать исследования в этом направлении, и, может быть, вскоре биологи научатся понимать этот необычный язык. Однако доктор Круук считает, что в настоящее время еще рано делать на основе таких «визитных карточек» прямые заключения о численности поголовья или о том, как выдры используют данный участок берега.

Зато анализы «визиток» дают точную и исчерпывающую информацию о меню выдр, которое состоит преимущественно из маленьких, пятнадцатисантиметровых меньков и маслюков. Правда, Ганс Круук, которого интересует не только меню, но и техника охоты, предпочитает наблюдать выдр непосредственно во время «рыбной ловли». Для того чтобы распознать вид рыбы за те несколько мгновений, что выдра держит ее над водой, нужна немалая сноровка. Ученый и его студенты вырабатывают ее с помощью так называемых «стометровых видеотестов»: один студент в течение секунды держит рыбу приблизительно так, как это делает выдра во время еды, а другой, находясь на расстоянии в сто метров, пытается определить, что это за рыба и каковы ее размеры. Впрочем, все разновидности рыб, обитающих на Шетландских островах, все равно не запомнить: выдры буквально плавают в корме. Поэтому охота для них здесь — не труд, а нечто вроде разминки для улучшения аппетита: каждый третий раз выдра выныривает, держа в пасти новую рыбку.

И все же, несмотря на поистине райские условия жизни, выдры на островах продолжают исчезать. Почему?

«В поисках ответа на этот вопрос,— продолжает свой рассказ доктор Круук,— я оказался в морских глубинах: пришлось научиться нырять, чтобы следовать за моими подопечными в районы их рыбного промысла. Подводный мир Шетландских островов необыкновенно красив и в сравнении с наземным ландшафтом потрясающе разнообразен. Я мог часами наблюдать, как по пестрому лесу постоянно движущихся водорослей, словно маленькие молнии, скользят разноцветные рыбки. К сожалению, мне никак не удавалось отыскать какую-нибудь из тех рыбок, которых выдры, поймав, прячут среди подводных камней. Пару раз, обшаривая дно моря, я замечал метнувшуюся из-под камня тень, однако разглядеть ее, прежде чем она исчезнет среди водорослей, я никогда не успевал.

Полный крах потерпели мои надежды понаблюдать за выдрами во время охоты или трапезы под водой. Они передвигались так быстро, так ловко умели сливаться с водорослями и мгновенно пропадать из виду, что я с моим водолазным костюмом и кислородным баллоном казался себе скованным цепями слоном. Чтобы восполнить недостаток информации, я стал мастерить маленькие ловушки для рыб и бросать их вдоль побережья в море. Ловушки редко оставались пустыми; как правило, я находил в них столь любимых моими выдрами четырех- и пятиусых меньков и маслюков. Ловушки действительно помогли мне: сравнение между дневным и ночным ловом показало, что меньки активны исключительно ночью. Тогда, зная, что выдры охотятся днем, я смог установить их метод охоты: они разыскивают меньков в их убежищах».

Во время своих подводных наблюдений исследователь обратил внимание на то, что выдры охотятся всегда в одних и тех же районах. Когда одна группа животных покидает побережье и на ее место приходит другая, последняя неизменно выбирает для охоты те же участки, что и их предшественники. При этом решающим фактором для выбора является вовсе не обилие рыбы, которой, как доказывают все те же ловушки, здесь ничуть не больше, чем в соседних зонах. Дело совсем в другом: хитроумных зверьков привлекает открытая песчаная почва этих районов (нырять легче) и глубина воды. Серия замеров показала, что в шестидесяти процентах случаев уровень воды там, где ныряет выдра, не превышает трех метров. Правда, в более глубоких местах выдры могли бы захватывать больше добычи, однако они предпочитают не перенапрягаться.

Эти и подобные им детали показывают, что понятие «благоприятная для выдр окружающая среда» включает в себя значительно больше факторов, чем предполагалось ранее. При этом ученые нередко упускали из виду важнейшие. Так, до сих пор практически не затрагивался вопрос о том, как ведут себя выдры зимой и насколько пригодны для них в это время года облюбованные ими летом регионы.

На Шетландских островах зимы суровые. Сильные метели одна за другой проносятся по островам, и холодный пронизывающий ветер гонит к берегу мелкие серые волны. Кроме того, зимой выдрам приходится отказываться от своего любимого лакомства — меньков и маслюков. Но они безропотно переносят невзгоды и, забросив свои летние промысловые районы, обшаривают побережье в поисках атлантической трески, которая и зимой встречается здесь на каждом шагу.

К заботам, связанным с пропитанием, добавляются и другие: зимой выдры воспитывают потомство. В сентябре родившиеся летом детеныши начинают сопровождать матерей. В первые осенние месяцы они лишь неуклюже ковыляют к воде, а потом ждут на берегу, пока мама положит к их ногам только что пойманную рыбку. Постепенно они отваживаются выплывать в море и учатся нырять, стараясь синхронно воспроизводить материнские движения.

«Когда в январе с первыми лучами солнца я выхожу из дома,— говорит доктор Круук,— навстречу мне из моря неизменно выныривают мои старые знакомые — Дратси и два ее малыша, занятые проблемой завтрака. Члены этого семейства хорошо знают меня и почти не боятся. Однако я придерживаюсь традиционных, «партизанских» методов наблюдения: ухожу в укрытие, подкрадываюсь, подбегаю, когда зверьки ныряют, пока наконец расстояние между нами не сокращается до минимума. Дратси выныривает в двадцати метрах с маленькой треской в пасти. Секундой спустя появляются оба малыша, и тут же все трое сплетаются в блестящий клубок тел, от которого вскоре отделяется один из детенышей и пускается наутек с захваченной рыбешкой. Отплыв на некоторое расстояние, он поспешно проглатывает добычу, отвернув от матери и брата свою смешную голову с уже вполне сильными зубами. Дратси тем временем заплывает еще дальше и ныряет на десять, пятьдесят, шестьдесят секунд. Ни разу она не показывается над водой без добычи. В заключение она ловит полутораметрового пинагора и с трудом тащит его к берегу, причем ее голова полностью исчезает за огромным туловищем рыбы. К счастью для Дратси, пинагор не оказывает сопротивления, и через четверть часа от него остаются только кости, а насытившаяся мамаша с детенышами мирно спят на скале, прижавшись друг к другу».

Итак, зимой выдры охотятся иначе, чем в другое время года. Теперь им удобнее переводить своих вечно голодных детенышей на одноразовое питание. Правда, для того чтобы поймать крупную рыбу, выдрам приходится нырять куда глубже и чаще, чем летом, но это их не смущает. А тот образ жизни, который выдры ведут летом, когда на мелководье без усилий ловятся мелкие рыбешки, тем более благоприятен для них, что в это время самки выдр вынашивают и производят на свет новое потомство. Таким образом, годовой цикл выдр точно приспособлен к переменчивым природным условиям среды.

На любое изменение этих условий выдры реагируют с потрясающей чуткостью. В отличие от всех других хищников, например, находящихся с ними в отдаленном родстве барсуков, которые и хорошие и плохие для себя времена переживают на раз и навсегда выбранных и обжитых ими территориях, выдры, почувствовав малейший дискомфорт, мигом снимаются с места и колонизируют новые земли, где чувствуют себя великолепно, пока очередная помеха не заставит их снова отправиться в путь.

Итак, ученые, мечтающие о том, чтобы выдры вновь заполнили нашу планету, располагают теперь новыми сведениями. Мнение о том, что для процветания зверькам достаточно лишь пары километров чистой речной или морской воды, к счастью, наконец опровергнуто. Напротив, доказано; что создание таких, узко ограниченных, заповедников окажется губительным для выдр, так как их кочевой образ жизни неминуемо приведет их в недостаточно экологически чистые районы, и, таким образом, тяга к путешествиям, выделяющая выдр из всех других представителей животного мира, обернется для них трагедией. Обширные незагрязненные участки берега, здоровая система рек — вот минимум, необходимый для выживания этих животных.

По материалам журнала «Geo» подготовила Н.Маргулис

Звезды смеются и плачут

Над чем же смеются звезды и чему печалятся? Да над нашей глупостью смеются и над нашим безграничным легковерием плачут. В последние годы пышным цветом расцвела астрология, питаемая глубоким невежеством отечественной интеллигенции и нашей не менее невежественной в вопросах астрономии массовой прессой. Мне давно хотелось показать суть того многовекового обмана, на который сознательно из поколения в поколение идут люди, пытаясь узнать свою судьбу.

Для меня эта тема не посторонняя. Дело в том, что я, как историк и археолог, в своих исследованиях сталкивался с фактами астрологических умствований еще в эпоху Золотой Орды XIII — XIV веков и для решения ряда вопросов мне пришлось обратиться к истории астрологии и астрономии XIII— XIV веков. Однако все откладывал на потом решение высказаться по поводу сегодняшнего засилья астрологии. Полагал, что если люди позволяют себя дурачить, простите за вульгаризм, и некритически относятся к тому, что им внушают, значит, это им надо. Ну, просто необходимо. Если бы не разговор в пригородной электричке, участником которого я случайно оказался, я так и не написал бы эту заметку.

Женщина средних лет, назовем ее В.Романова, как я понял из ее рассказа, человек увлекающийся, кандидат экономических наук, преподаватель политэкономии в одном из вузов Москвы. Возвращалась она из Сергиева Посада, куда ездила на свидание со своим духовным наставником, отцом Кириллом, который каждое ее посещение, после соответствующих церковному обряду действ, отпускал один из ее грехов. По словам В. Романовой, она чувствовала себя с каждым разом все более комфортно и просветленно. На мой вопрос: «Как давно она увлеклась религией?» — женщина ответила, не конкретизируя: «Недавно». Причиной, заставившей ее обратиться к православию, послужило какое-то событие в жизни ее семьи. Из дальнейшего разговора понял, что до обращения к церкви Романова увлеченно занималась на астрологических курсах у П.Глобы и, по ее словам, уже почти была готова получить свидетельство профессионального астролога. Церковь потребовала круто порвать с астрологией и категорически настаивала на уничтожении всей «чернокнижной» и «бесовской» литературы. Ни в коем случае нельзя было продавать ее, а необходимо было безжалостно сжечь или порвать, что Романова и сделала. В процессе беседы мне стало ясно, что она действительно свободно оперирует астрологическими понятиями и терминологией, но почти совершенно не знает азов современной астрономии.

Когда я попытался объяснить ей самые общие представления, то увидел, что она о них слышит впервые. Никогда астрологические лекторы не говорили ей, что созвездия зодиака, которыми оперирует астрология, впрочем, как и другие созвездия, лишь искусственные построения, созданные фантазией человека. Это проекция на темном ночном небе звезд, находящихся на колоссальных расстояниях друг от друга и не лежащих в одной плоскости, как это кажется. Эти созвездия были созданы воображением людей в глубокой древности, когда полагали, что небо представляет собой хрустальный свод над плоской Землей, который вращается вокруг Земли так же, как Солнце, Луна, звезды и другие планеты.

Очень образно эту мировоззренческую концепцию древних выразил Низами в ХШ веке. Он писал: «Для всего, что грядет, для прощений, для грозных возмездий, мы найдем указанье в кружении горящих созвездий». Именно на «хрустальном» своде небес виделись созвездия на одной плоскости, в действительности все выглядит иначе. Рассмотрим для примера несколько зодиакальных созвездий. Основная характеристика, которая в данном случае будет нас интересовать,— это расстояние от Земли до звезд, входящих в то или иное созвездие. В астрономии расстояния измеряются в парсеках. Один парсек (пк) равен 31 тысяче миллиардов километров.

Возьмем, например, зодиакальное созвездие Водолея и посмотрим, на каком расстоянии от Земли расположены звезды, входящие в это созвездие:

звезда — Садеммелек — 333 пк

звезда — Садалсууд — 333 пк

звезда — Скат — 25,6 пк

звезда — Садахбия — 27 пк

звезда — Альбали — 25,6 пк

звезда — Анха — 58,8 пк

Как видим, в действительности никакого единого скопления звезд или созвездия здесь нет.

Примерно такая же картина и в искусственно построенных других созвездиях. Достаточно провести подобные элементарные расчеты, чтобы убедиться, что никаких реальных «созвездий» не существует. Астрономия унаследовала от астрологии эти древние представления и пользуется ими чисто утилитарно, чтобы упорядочить нахождение каждой звезды на том или ином участке неба. И не более того.

Итак, астрологи в данном случае оперируют фикцией, не существующей в действительности единицей — созвездием и даже не созвездием, а знаком созвездия, потому что реально созвездия занимают по эклиптике — видимому пути Солнца по звездному небу — неравные расстояния. Однако астрологи еще в глубокой древности разделили этот путь на отрезки в 30° и каждому такому делению присвоили определенный знак, тождественный названию созвездия. Всего определили 12 знаков зодиака. На самом же деле Солнце проходит различное число градусов в зодиакальных созвездиях в зависимости от их протяженности.

Так, по древним астрологическим представлениям и астрологической практике, которой придерживаются и сегодня, Солнце проходит каждое зодиакальное созвездие за 30 дней. В реальности длительность солнечного пути в каждом созвездии различна, что иллюстрирует таблица.

Знаки зодиака и действительное время прохождения Солнцем созвездий

Время реального прохождения созвездия Солнцем

Знак зодиака

Время, принятое в астрологической практике

Рыбы 12 марта— 18 апреля 18 февраля — 20 марта

Овен 9 апреля — 13 мая 21 марта —20 апреля

Телец 14 мая — 20 июня 21 апреля — 21 мая

Близнецы 21 июня — 20 июля 22 мая —21 июня

Рак 21 июля — 10 августа 22 июня — 22 июля

Лев 11 августа— 16 сентября  23 июля — 22 августа

Дева 17 сентября — 30 октября  23 августа — 22 сентября

Весы 31 октября — 22 ноября  23 сентября — 23 октября

Скорпион 23 ноября — 29 ноября  24 октября — 22 ноября

Змееносец 30 ноября — 16 декабря 17

Стрелец 17 декабря — 15 февраля  23 ноября — 22 декабря

Козерог 20 января — 15 февраля 23 декабря — 20 января

Водолей 16 февраля— 11 марта 21 января — 17 февраля

Нетрудно заметить, что одно из созвездий Змееносец, через которое Солнце реально проходит в течение 2 недель (с 30 ноября по 16 декабря), вообще не берется в расчет астрологами. Здесь мы вновь видим, что астрология, претендующая на научность, манипулирует с фикцией.

Представим себе, что человек родился 10 декабря, то есть под созвездием Змееносца, а ему предсказывают судьбу, уготованную человеку, родившемуся под знаком Стрельца! И сколько таких людей, чья жизнь начинается в один из дней двухнедельного периода прохождения под созвездием Змееносца! Но нет такого знака в астрологии, а значит, и судьбу им предсказывать нельзя, не прибегая к подлогу.

Есть еще одна астрономическая величина, поправку на которую не учитывают астрологи и которая, исходя из их практики, осталась неизменной с глубокой древности. Имеется в виду так называемое предварение равноденствия — прецессия (смешение Солнца по эклиптике на 50 секунд в год). Это астрономическое явление предварения точки весеннего равноденствия имеет простую природу. Воображаемая земная ось очерчивает также воображаемую фигуру — воронку — подобие детского волчка. Конец оси при этом описывает на небе окружность, которую он проходит за 26 тысяч лет. Следствием этого является тот факт, что точка весеннего равноденствия — 22 марта по современному календарю — перемещается по зодиакальному кругу, переходя последовательно из одного созвездия в другое.

Это явление было известно еще месопотамским астрологам и жрецам. В одном из гимнов, датируемом XVIII веком до н.э., говорилось: «Верховный бог Мардук украсил небесный свод великими созвездиями, определив для каждого из них две тысячи лет. Первую двойную тысячу лет поручил он стоять на страже Близнецам, на смену им должен был прийти Телец, а тем временем Овен дожидался своей очереди».

В I веке до н.э. греческий астроном Гипарх открыл это явление самостоятельно. Тогда точка весеннего равноденствия находилась в созвездии Овна. В настоящее время она передвинулась в созвездие Рыб. Поправкой на прецессию, кстати, объясняется перенос календарных дат с разницей в 13 дней, произведенный декретом Советской власти в 1918 году.

В связи с прецессией весьма любопытный розыгрыш предлагал астрологам астроном Б.Маей. Он назначил премию в 10 тысяч долларов тому из них, кто сумеет во время полного солнечного затмения 11 июля 1991 года сфотографировать... солнечную корону на фоне созвездия Рака. По астрологическим канонам Солнце в этот момент должно находиться в середине зодиакального знака Рака, хотя в действительности оно будет в созвездии Близнецов, на расстоянии 10° от границы с созвездием Рака. Ни один астролог не представил до сих пор фотографию, дающую ему право на объявленную премию.

Астрологическая практика оставалась неизменной в течение тысячелетий в построении своих расчетов на движении планет, как они наблюдались и объяснялись астрологами древности, то есть исходя из геоцентрической модели Вселенной Птолемея, а не из гелиоцентрической реалии Солнечной системы Бруно и Галилея.

На примитивном первобытном уровне находится и причинно-следственная связь зодиакального созвездия с субъектом астрологического прогноза. Прогноз строится по принципу подобия. Например, если человек родился под созвездием Льва, то характер и поведение его должны уподобляться нраву царя зверей.

Чем такое представление отличается от тех предрассудков средневекового Ирана, которые отметил Джала-ладдин Руми в XVIII веке (один из жителей Казвина просит банщика выколоть на его теле знак зодиака, под которым он родился. «Изображением льва укрась мне плоть! Чтоб сам во льва отныне превратился. Я тот, кто под созвездьем льва родился...»)?

Однако еще древние римляне высмеивали астрологические гороскопы. Сатирик Петроний писал: «Извольте видеть: вот это небеса, а на них целая дюжина богов сидит. Вот, значит, как вертятся они, двенадцать обличиев и выходит. К примеру, Баран вышел. Ладно! Кто, значит, уродился под тем бараном, у того и скотины много, и шерсти; голова крепкая, рожа бесстыжая! Не попадайся такому: забодает! Вот об эту пору школяров много родится да тех, что барашками завиты... Ну а там, значит, из небесов и Теленок выходит: народ тут все брыкливый родится, да пастухи, да разные вольнопромышленники. А когда двойни выйдут — родятся повозки парой, да быки, да двойчатки, да те еще, что «и вашим, и нашим». А под Раком я сам родился: вот и стою я крепко да цепко, и имеется у меня много и на море и на земле: рак-то ведь и туда и сюда годится... А на Льва родятся все обжоры да командиры разные, на Деву — бабье всякое, да беглые, да те, кому на цепи сидеть; а как Весы выйдут, родятся все мясники да москательщики, да хлопотуны разные, а на Скорпиона — боже упаси — родятся такие, что и отравить, и зарезать человека готовы; на Стрельца пойдут все косоглазые, на Козерога — все бедняки, у кого с горя шишки растут; на Водолея все трактирщики, да головы тыквой, ну а под Рыбами — все повара да говоруны разные. Вот и вертится небо, как жернов, и все какая-нибудь дрянь выходит: то народится человек, то помрет».

За многие тысячелетия существования астрология так отточила свое оружие — арсенал всевозможных терминов, математические выкладки, геометрические построения, гороскопы, что неискушенному человеку действительно представляется, что он имеет дело с наукой.

Необходимо сказать несколько слов о Нострадамусе, поскольку его имя и его предсказания в настоящее время часто используются в спекулятивных целях. Мишель де Нотр Дам (как бы мы его назвали на современный лад) родился в 1503 году, был медиком и «футурологом», но отнюдь не астрологом. Все его катрионы — четверостишья-пророчества никак не связаны со звездами и астрологической практикой. Его предсказания касаются современной ему эпохи — борьбы Франции (белые) и Испании (красные), религиозных войн того времени между католиками и протестантами, между христианским миром и мусульманским Османским государством. Высказанные в завуалированной форме, эти прогнозы дали последующим поколениям толкователей его откровений возможность привязывать их к тому или иному событию европейской истории от XVI до XX веков и далее.

Но стоит ли прерывать разговор на этом? Психологи, изучающие феномен увлечения астрологией, считают, что вера в гороскопы и построенные на них предсказания поддерживаются тем, что они в сущности своей верны. Английский психолог Андриан Фарнем пишет: «... верны они потому, что эти высказывания настолько общи, уклончивы и туманны, что пригодны для всех и ни для кого».

Лев Галкин, археолог

Мавританка из Морэ — чернокожая дочь Людовика XIV?

В 1695 году госпожа де Мэнтенон торжествовала победу. Благодаря на редкость удачному стечению обстоятельств бедная вдова Скаррона стала гувернанткой внебрачных детей госпожи де Монтеспан и Людовика XIV. Г-жа де Мэнтенон, скромная, незаметная — и к тому же хитрая,— сумела привлечь к себе внимание короля-солнце 2, и тот, сделав ее своей любовницей, в конце концов тайно обручился с нею! На что Сен-Симон 3 в свое время заметил: «История в это не поверит». Как бы то ни было, а Истории, хоть и с большим трудом, все же пришлось в это поверить.

Г-жа де Мэнтенон была прирожденной воспитательницей. Когда же она стала королевой in partibus, ее склонность к воспитанию переросла в подлинную страсть. Уже знакомый нам герцог Сен-Симон обвинял ее в болезненном пристрастии к управлению другими, утверждая, что «сия тяга лишала ее свободы, коей она могла наслаждаться вполне». Он упрекал ее в том, что она тратила уйму времени на попечение доброй тысячи монастырей. «Она взваливала на себя бремя никчемных, призрачных, нелегких забот, — писал он, — то и дело отправляла письма и получала ответы, составляла указания для избранных — словом, занималась всякой чепухой, которая, как правило, ни к чему не приводит, а если и приводит, то к каким-то из ряда вон выходящим последствиям, горьким оплошностям в принятии решений, просчетам в управлении ходом событий и неправильному выбору». Не очень-то любезное суждение о благородной даме, хотя, в общем-то, справедливое.

Итак, 30 сентября 1695 года г-жа Мэнтенон известила главную настоятельницу Сен-Сира — в ту пору это был пансион благородных девиц, а не военное училище, как в наши дни,— о нижеследующем:

«В ближайшее время намереваюсь постричь в монахини одну мавританку, выразившую желание, чтобы на обряде присутствовал весь Двор; я предлагала провести церемонию при закрытых дверях, но нас уведомили, что в таком случае торжественный обет будет признан недействительным — надобно-де предоставить народу возможность потешиться».

Мавританка? Какая еще мавританка?

Надо заметить, что в те времена «маврами» и «мавританками» называли людей с темным цветом кожи. Стало быть, г-жа де Мэнтенон писала о некоей юной негритянке.

О той самой, которой 15 октября 1695 года король назначил пансион в 300 ливров в качестве награды за ее «благое намерение посвятить свою жизнь служению Господу в Бенедиктинском монастыре в Морэ». Теперь нам остается узнать, кто же она такая, эта мавританка из Морэ.

По дороге из Фонтенбло в Пон-сюр-Ионн лежит маленький городишко Морэ — опоясанный древними стенами, восхитительный архитектурный ансамбль, состоящий из старинных зданий и улиц, совершенно непригодных для автомобильного движения. Со временем облик городка сильно изменился. В конце XVII века там находился Бенедиктинский монастырь, ничем не отличавшийся от сотен других, разбросанных по всему Французскому королевству. Про эту святую обитель никто никогда бы и не вспомнил, если бы в один прекрасный день среди ее обитательниц не обнаружилась чернокожая монахиня, существование которой так поражало современников.

Самым удивительным, однако, было не то, что у бенедиктинцев прижилась какая-то мавританка, а забота и внимание, которые проявляли к ней высокопоставленные особы при Дворе. Если верить Сен-Симону, г-жа де Мэнтенон, к примеру, «то и дело наведывалась к ней из Фонтенбло, и, в конце концов, к ее визитам привыкли». С мавританкой она, правда, виделась нечасто, но и не так чтоб уж очень редко. Во время таких посещений она «участливо справлялась о ее жизни, здоровье и о том, как к ней относится настоятельница». Когда принцесса Мария-Аделаида Савойская прибыла во Францию обручиться с наследником престола герцогом Бургундским, г-жа де Мэнтенон повезла ее в Морэ, чтобы та могла собственными глазами увидеть мавританку. Дофин, сын Людовика XIV, видел ее не раз, а принцы, его дети, — раз или два, «и все они относились к ней добросердечно».

В самом деле, с мавританкой обходились как ни с кем другим. «К ней относились с куда большим вниманием, нежели к любой известной, выдающейся личности, и она гордилась тем, что к ней проявляют столько заботы, равно как и тайной, что окружала ее; хотя жила она скромно, чувствовалось, что за нею стоят могущественные покровители».

Да уж, в чем не откажешь Сен-Симону, так это в умении завладевать интересом читателей. Его мастерство проявляется особенно ярко, когда он, рассказывая о мавританке, сообщает, например, что «однажды, услышав звук охотничьего рога — в лесу неподалеку охотился Монсеньор (сын Людовика XIV), — она как бы между прочим обронила: «Это мой брат охотится».

Итак, благородный герцог поставил вопрос. Но дает ли он ответ? Дает, хотя и не совсем ясный.

«Поговаривали, будто она дочь короля и королевы... писали даже, что у королевы случился выкидыш, в чем были уверены многие придворные. Но, как бы то ни было, это осталось тайной».

Откровенно говоря, Сен-Симону были неведомы основы генетики — не можно ли его осуждать за это? Сегодня любой студент-медик скажет вам, что муж и жена, если они оба белые, просто не в состоянии дать жизнь чернокожему ребенку.

Для Вольтера, столько писавшего о тайне Железной маски, тут все было ясно как божий день, если он решился написать такое: «Она была на редкость смуглая и к тому же походила на него (короля). Когда король отправил ее в монастырь, он сделал ей подарок, назначив содержание в двадцать тысяч экю. Бытовало мнение, будто она его дочь, что вызывало у нее чувство гордости, однако настоятельницы выражали по сему поводу явное недовольство. Во время очередной поездки в Фонтенбло г-жа де Мэнтенон посетила Морэйский монастырь, она призвала чернокожую монахиню к большей сдержанности и сделала все, чтобы избавить девицу от мысли, тешившей ее самолюбие.

— Сударыня, — ответила ей монахиня, — усердие, с каким такая знатная особа, как вы, пытается внушить мне, что я не дочь короля, убеждает меня как раз в обратном».

Подлинность свидетельства Вольтера трудно подвергнуть сомнению, поскольку свои сведения он почерпнул из источника, заслуживающего доверия. Однажды он сам отправился в Морэйский монастырь и лично видел мавританку. Друг Вольтера Комартен, пользовавшийся правом свободно посещать монастырь, выхлопотал такое же разрешение и для автора «Века Людовика XIV».

А вот еще одна подробность, заслуживающая внимания читателя. В пансионной грамоте, что вручил мавританке король Людовик XIV, значится ее имя. Оно было двойное и состояло из имен короля и королевы... Мавританку звали Людовика-Мария-Тереза!

Если благодаря своей мании возводить монументальные сооружения Людовик XIV был схож с египетскими фараонами, то страсть к любовным утехам роднила его с арабскими султанами. Так, Сен-Жермен, Фонтенбло и Версаль были превращены в настоящие серали. Король-солнце имел обыкновение небрежно ронять носовой платок — и всякий раз находилось с десяток дам и девиц, притом из самых знатных родов Франции, которые тотчас же устремлялись его подобрать. В любви Людовик был скорее «обжорой», нежели «гурманом». Самая откровенная женщина в Версале — княгиня Пфальцкая, невестка короля, говорила, что «Людовик XIV был галантен, однако зачастую галантность его перерастала в сущее распутство. Он любил всех без разбору: благородных дам, крестьянок, дочерей садовника, горничных, — для женщины главное было прикинуться, будто она влюблена в него». Неразборчивость в любви король начал проявлять с самого первого своего сердечного увлечения: женщина, приобщившая его к любовным усладам, была старше его лет на тридцать, к тому же у нее не было глаза.

Однако в дальнейшем, надо признать, он добился более значительных успехов: его любовницами были очаровательная Луиза де Лавальер и Атенаис де Монтеспан, восхитительная красавица, хотя, ежели судить по нынешним понятиям, и несколько полноватая — ничего не попишешь, со временем мода меняется как на женщин, так и на наряды.

К каким только уловкам не прибегали придворные дамы, чтобы «заполучить короля»! Ради этого молоденькие девицы даже были готовы на кощунство: нередко можно было видеть, как в часовне, во время мессы, они без всякого стыда поворачивались спиной к алтарю, чтобы лучше видеть короля, а точнее, чтобы королю было удобнее их разглядеть. Ну и ну! А меж тем «Величайший из королей» был всего лишь коротышка — его рост едва достигал 1 метра 62 сантиметров. Так что, поскольку он всегда стремился выглядеть статным, ему приходилось носить башмаки с подошвой толщиной 11 сантиметров и парик высокой 15 сантиметров. Однако это еще пустяки: можно быть маленьким, но красивым. Людовик XIV же перенес тяжелую операцию на челюсти, после чего в верхней полости рта осталось отверстие, и, когда он ел, пища выходила у него через нос. Хуже того: от короля всегда дурно пахло. Он знал это — и когда входил в комнату, тут же открывал окна, даже если снаружи стоял мороз. Чтобы отбить неприятный запах, г-жа де Монтеспан всегда сжимала в руке платочек, пропитанный резкими духами. Однако, невзирая ни на что, для большинства версальских дам «мгновение», проведенное в обществе короля, казалось истинно райским. Быть может, причина тому женское тщеславие?

Королева Мария-Тереза любила Людовика не меньше других женщин, которые в разное время делили с королем его ложе. Едва Мария-Тереза, по прибытии из Испании, ступила на остров Бидассоа, где ее ждал юный Людовик XIV, она влюбилась в него с первого взгляда. Она восхищалась им, ибо он показался ей красавцем, и всякий раз в восторге замирала перед ним и перед его гением. Ну а король? А король был ослеплен куда меньше. Он видел ее такой, какой она и была,— тучной, маленькой, с некрасивыми зубами, «испорченными и почерневшими». «Говорят, зубы у нее стали такими оттого, что она ела много шоколада,— объясняет княгиня Пфальцкая и прибавляет: — К тому же она в непомерных количествах употребляла чеснок». Таким образом, выходило, что один неприятный запах отбивал другой.

Король-солнце в конце концов проникся чувством супружеского долга. Всякий раз, когда он представал перед королевой, настроение ее делалось праздничным: «Стоило королю одарить ее дружеским взглядом, она ощущала себя счастливой целый день. Она радовалась, что король делит с нею брачное ложе, ибо ей, испанке по крови, любовные утехи доставляли истинное наслаждение, и ее радость не могли не замечать придворные. Она никогда не гневалась на тех, кто над нею подтрунивал за это,— она сама смеялась, подмигивала насмешникам и при этом довольно потирала свои маленькие ручки».

Их союз длился двадцать три года и принес им шестерых детей — трех сыновей и трех дочерей, однако все девочки умерли в младенчестве.

Вопрос, имеющий касательство к тайне мавританки из Морэ, подразделяется, в свою очередь, на четыре подвопроса: могло ли быть, что чернокожая монахиня являлась одновременно дочерью короля и королевы? — и на этот вопрос мы уже дали отрицательный ответ; могла ли она быть дочерью короля и любовницы-негритянки? — или же, по-иному говоря, дочерью королевы и любовника-негра? И наконец, могло ли быть так, что чернокожая монахиня, не имея никакого отношения к королевской чете, просто-напросто заблуждалась, называя дофина «своим братом»?

В Истории есть две личности, чьи любовные связи стали предметом тщательных исследований — Наполеон и Людовик XIV. Иные историки потратили всю жизнь на то, чтобы определить, сколько у них было любовниц. Так вот, что касается Людовика XIV, никому так и не удалось установить — хотя ученые досконально изучили все документы, свидетельства и мемуары того времени,— что у него хоть однажды была «цветная» любовница. Что правда, то правда, в ту пору во Франции цветные женщины были в диковину, и если б король невзначай приглядел себе одну, слухи о его увлечении в мгновение ока распространились бы по всему королевству. Тем паче если учесть, что каждый божий день король-солнце старался держаться у всех на виду. Ни один его жест или слово просто не могли быть пропущены любопытными придворными: еще бы, ведь Двор Людовика XIV слыл самым злоречивым на свете. Представляете, что было бы, если б пошла молва, будто у короля появилась чернокожая пассия?

Однако ничего подобного не было. В таком случае, как же мавританка могла быть дочерью Людовика XIV? Впрочем, такого предположения придерживались далеко не все историки. Зато многие из них, в том числе и Вольтер, вполне серьезно считали, что чернокожая монахиня была дочерью Марии-Терезы.

Здесь читатель может удивиться: как это так? У такой целомудренной женщины? У королевы, которая, как известно, буквально обожала своего супруга короля! Что верно, то верно. Однако ж при всем том не следует забывать, что эта милейшая женщина была на редкость глупа и до крайности простодушна. Вот что, к примеру, пишет о ней знакомая нам княгиня Пфальцкая: «Она была слишком скудоумна и верила всему, что ей говорили,— хорошему и плохому».

Версия, которую выдвигали такие писатели, как Вольтер и Тушар-Лафос, автор знаменитых «Хроник Бычьего глаза», а также известный историк Госселен Ленотр, сводится, за небольшой разницей, примерно к следующему: посланники одного африканского царя подарили Марии-Терезе маленького мавра десяти или двенадцати лет ростом не выше двадцати семи дюймов. Тушар-Лафос якобы даже знал его имя — Набо.

А Ленотр утверждает, что с той-то поры и вошло в моду — основоположниками которой были Пьер Миньяр и иже с ним — «рисовать негритят на всех крупных портретах». В Версальском дворце, например, висит портрет мадемуазель де Блуа и мадемуазель де Нант, внебрачных дочерей короля: как раз посередине полотно украшено изображением негритенка, непременного атрибута эпохи. Однако вскоре после того, как стала известна «постыдная история, связанная с королевой и мавром», эта мода постепенно сошла на нет.

Итак, спустя время ее величество обнаружили, что им скоро предстоит стать матерью — то же подтвердили и придворные врачи. Король радовался, ожидая появления на свет наследника. Какая опрометчивость! Негритенок вырос. Его научили говорить по-французски. Всем казалось, что «невинные забавы мавра происходили от его простодушия и живости натуры». В конце концов, как говорится, королева полюбила его всем сердцем, так крепко, что никакое целомудрие не могло уберечь ее от слабости, которую вряд ли был способен ей внушить даже самый изысканный красавец из христианского мира.

Что касается Набо, то он, вероятно, умер, причем «довольно внезапно» — сразу же после того, как публично объявили, что королева на сносях.

Бедная Мария-Тереза вот-вот должна была родить. Но король никак не мог взять в толк, отчего она так нервничает. А королева знай себе вздыхала и, словно в горьких предчувствиях, говорила:

— Я сама себя не узнаю: откуда эта дурнота, отвращение, капризы, ведь прежде ничего подобного со мной не случалось? Если б мне не нужно было сдерживаться, как того требует приличие, я бы с радостью повозилась на ковре, как мы частенько делали с моим мавритенком.

— Ах, сударыня! — недоумевал Людовик.— Ваше состояние ввергает меня в дрожь. Нельзя же все время думать о прошлом — а то, не приведи Господь, еще родите пугало, противное природе.

Король как в воду глядел! Когда младенец появился на свет, врачи увидели, что это «чернокожая девочка, черная как чернила, с головы до пят», и пришли в изумление.

Придворный медик Феликс божился Людовику XIV в том, что «достаточно было одного взгляда мавра, чтобы превратить младенца в себе подобного еще в материнской утробе». На что, по утверждению Тушар-Лафоса, Его величество заметили:

— Гм, одного взгляда! Значит, взгляд его был слишком проникновенный!

А Ленотр сообщает, что лишь много позднее «королева призналась, как однажды юный чернокожий невольник, прятавшийся где-то за шкафом, вдруг кинулся к ней с диким криком — хотел, как видно, испугать, и это ему удалось».

Таким образом, претенциозные слова мавританки из Морэ подтверждаются следующим: поскольку ее родила королева, будучи в то время замужем за Людовиком XIV, юридически она была вправе называть себя дочерью короля-солнца, хотя фактически ее отцом был мавр, выросший из несмышленого невольника-негритенка!

Но, говоря откровенно, это только легенда, и на бумагу она была переложена много позднее. Вату писал примерно в 1840 году: «Хроники Бычьего глаза» вышли в свет в 1829 году. А рассказ Г.Ленотра, опубликованный в 1898 году в журнале «Монд иллюстре», заканчивается на такой вот малоутешительной ноте: «Единственное, что не вызывает сомнений, так это подлинность портрета мавританки, хранящегося в Сент-женевьевской библиотеке, того самого, про который все говорили еще в конце прошлого века».

Подлинность портрета и вправду не подлежит сомнению, чего, однако, нельзя сказать о самой легенде.

И все же! История мавританки из Морэ, очевидно, началась с вполне достоверного события. Мы располагаем доказательством, каковым являются письменные свидетельства современников, что королева Франции действительно произвела на свет чернокожую девочку. Давайте теперь, следуя хронологическому порядку, предоставим слово свидетелям.

Итак, мадемуазель де Монпансье, или Великая мадемуазель, близкая родственница короля, писала:

«В течение трех дней кряду королеву мучили тяжелые приступы лихорадки, и она разродилась раньше срока — в восемь месяцев. После родов лихорадка не прекратилась, и королева уж приготовилась к причащению. Ее состояние ввергло придворных в горькую печаль... Под Рождество, помнится, королева уже не видела и не слышала тех, кто вполголоса переговаривался в ее покоях...

Его величество поведал и мне, какие страдания причиняла королеве болезнь, сколько народу собралось у нее перед причащением, как при виде ее священник едва не лишился чувств от горя, как при этом рассмеялись Его величество принц, а следом за ним и все остальные, какое выражение лица было у королевы... и что новорожденная как две капли воды походила на очаровательного мавритенка, которого привез с собой г-н Бофор и с которым королева никогда не расставалась; когда все смекнули, что новорожденная могла быть похожа только на него, несчастного мавра убрали прочь. Еще король сказал, что девочка ужасна, что ей не жить и чтобы я ничего не говорила королеве, ибо это могло бы свести ее в могилу... А королева поделилась со мной печалью, которая овладела ею после того, как рассмеялись придворные, когда ее уже собрались причащать».

Так в год, когда случилось это событие — установлено, что роды произошли 16 ноября 1664 года, — двоюродная сестра короля упоминает о сходстве чернокожей девочки, родившейся у королевы, с мавром.

Факт рождения чернокожей девочки подтверждает и г-жа де Моттвиль, горничная Анны Австрийской. А в 1675 году, спустя одиннадцать лет после случившегося, Бюсси-Рабютен поведал историю, на его взгляд, вполне достоверную:

«Мария-Тереза говорила с г-жой де Монтозье о фаворитке короля (мадемуазель де Лавальер), когда к ним неожиданно вошли Его величество — он подслушал их разговор. Его появление настолько поразило королеву, что она вся зарделась и, стыдливо опустив глаза, спешно удалилась. А по прошествии трех дней она родила чернокожую девочку, которая, как ей казалось, не выживет». Если верить официальным сообщениям, новорожденная действительно вскоре умерла — говоря точнее, это случилось 26 декабря 1664 года, когда ей от роду было чуть больше месяца, о чем Людовик XIV не преминул сообщить своему тестю, испанскому королю: «Вечером вчерашнего дня моя дочь умерла... Хотя мы и были готовы к несчастью, большого горя я не испытал». А в «Письмах» Ги Патена можно прочесть вот какие строки: «Нынче утром у маленькой госпожи случились судороги и она умерла, ибо ни сил, ни здоровья у нее не было». Позже про смерть «безобразного младенца» писала и княгиня Пфальцкая, хотя в 1664 году ее во Франции не было: «Все придворные видели, как она умерла». Но действительно ли все так и было? Если новорожденная и вправду оказалась чернокожей, вполне логично было объявить о том, что она умерла, а на самом деле взять и спрятать ее где-нибудь в глуши. А коли так, то лучшего места, нежели монастырь, и не сыскать...

В 1719 году княгиня Пфальцкая писала, что «народ не верил, будто девочка умерла, ибо все знали, что она находится в монастыре в Морэ, близ Фонтенбло».

Последним, более поздним, свидетельством, относящимся к этому событию, было сообщение принцессы Конти. В декабре 1756 года герцог де Люин вкратце изложил в своем дневнике беседу, которую он имел с королевой Марией Лещинской, супругой Людовика XV, где речь как раз шла о мавританке из Морэ: «Долгое время только и было разговоров, что о какой-то чернокожей монахине из монастыря в Морэ, неподалеку от Фонтенбло, которая называла себя дочерью французской королевы. Кто-то убедил ее, что она дочь королевы, однако из-за необычного цвета кожи ее упрятали в монастырь. Королева оказала мне честь и поведала, что у нее был разговор об этом с принцессой Конти, узаконенной внебрачной дочерью Людовика XIV, и принцесса Конти сказала ей, что королева Мария-Тереза действительно родила девочку, у которой было фиолетовое, даже черное, лицо — очевидно, оттого, что при появлении на свет она сильно мучилась, однако ж немного спустя новорожденная умерла».

Тридцать один год спустя, в 1695 году, г-жа де Мэнтенон намеревалась постричь в монахини одну мавританку, которой через месяц Людовик XIV назначает пансион. Эту мавританку зовут Людовикой-Марией-Терезой.

Когда она попадает в Морэйский монастырь, ее окружают всяческими заботами. Мавританку часто навещает г-жа де Мэнтенон — она требует, чтобы к ней относились с почтением, и даже представляет ее принцессе Савойской, едва та успевает обручиться с наследником престола. Мавританка же твердо убеждена, что она сама дочь королевы. Точно так же, судя по всему, считают и все морэйские монахини. Их мнение разделяет и народ, потому что, как нам уже известно, «народ не верил, будто девочка умерла, ибо все знали, что она находится в монастыре в Морэ». Да уж, как говорится, здесь есть над чем призадуматься...

Не исключено, однако, что тут было простое и вместе с тем потрясающее совпадение. Сейчас самое время привести одно любопытное объяснение, которое королева Мария Лещинская дала герцогу де Люину: «У некоего Лароша, привратника в Зоологическом саду, в ту пору служили мавр и мавританка. У мавританки родилась дочь, и отец с матерью, не будучи в состоянии воспитать ребенка, поделились своим горем с г-жой де Мэнтенон, та сжалилась над ними и обещала позаботиться об их дочери. Она снабдила ее весомыми рекомендациями и препроводила в монастырь. Так появилась легенда, которая на поверку оказалась выдумкой от начала и до конца».

Но откуда в таком случае дочь мавров, служителей Зоосада, вообразила, будто в жилах у нее течет королевская кровь? И почему ее окружали таким вниманием?

Я думаю, не следует торопиться с выводами, решительно отвергая гипотезу о том, что мавританка из Морэ так или иначе не имеет никакого отношения к королевскому роду. Мне бы очень хотелось, чтобы читатель правильно меня понял: я не говорю, что сей факт бесспорен, просто я считаю, что мы не вправе категорически отрицать его, не изучив со всех сторон. Когда же мы рассмотрим его всесторонне, мы непременно возвратимся к заключению Сен-Симона: «Как бы там ни было, а это осталось тайной».

И последнее. В 1779 году портрет мавританки еще украшал кабинет главной настоятельницы Морэйского монастыря. Позднее он пополнил коллекцию Сент-женевьевского аббатства. Ныне же полотно хранится в одноименной библиотеке. В свое время к портрету было приложено целое «дело» — переписка, касающаяся мавританки. Это дело находится в архивах Сент-женевьевской библиотеки. Однако теперь в нем ничего нет. От него осталась одна лишь обложка с надписью, которая наводит на размышления: «Бумаги, имеющие касательство к мавританке, дочери Людовика XIV».

Ален Деко, французский историк

Перевел с французского И. Алчеев

Ален Деко

Оборотни. Уайтлей Стрибер

Глава одиннадцатая

С наступлением ночи поднялся ветер, по-северному злой и обжигающе-студеный. Теплый воздух, который удерживался над городом после обеда, оттянуло к югу. На небосводе сверкали лишь несколько звездочек, да восходящая над небоскребами луна бросала вызов морю электрического огня. Этот пронизывающий до костей ветер хлынул в авеню Манхэттена, неся на своих крыльях до самого сердца города вековую свирепость Арктики. Словно темный дух полярных регионов вырвался из своих владений, чтобы вволю порезвиться на городских улицах.

Натужно ползли автобусы, хрипя как астматики и неприятно скрежеща цепями по скользким мостовым.

Из вентиляционных шахт доносилось ворчание подземки. Местами появлялись такси в поисках какого-нибудь клиента, которого холод еще не загнал в теплое помещение. Швейцары забились в свои конторки в подъездах ярко освещенных престижных домов.

Когда Бекки открыла глаза, небо уже совсем почернело. Через дверь ее комнаты доносился неясный гул от передачи последних новостей. Дик, Уилсон и Фергюсон сидели в гостиной. Она перевернулась на спину и посмотрела в окно. Ей был виден только уголок лунного полумесяца, высветившегося на чернильном фоне ночи. Она вздохнула и пошла в ванную. 19 часов 30 минут. Значит, она проспала два часа. Ей неожиданно вспомнились разрозненные фрагменты сновидений. Она умылась, причесалась и фыркнула. Были ли это кошмары или просто сон? Трудно сказать. Она посмотрелась в зеркало и сочла, что выглядит слишком бледной. Немного подкрасив губы, вымыла руки. Вернувшись в комнату, оделась: теплое нижнее белье, джинсы, фланелевая кофточка, поверх нее — плотный свитер. На углу улицы подвывал ветер, сотрясая окна, покрытые набухавшим, потрескивавшим инеем. Бекки вышла в салон.

— Добро пожаловать,— обратился к ней муж.— Ты проспала такое шоу.

— Какое еще шоу?

— Комиссар заявил, что Эванса убила банда чокнутых. Секта, исповедующая культ убийства.

Не говоря ни слова, Уилсон помахал номером «Ньюс». «Оборотни-убийцы охотятся в парке. Два человека погибли».

Бекки покачала головой и не сочла даже нужным комментировать эти известия: до того они были абсурдны. Этот комиссар был не в состоянии выявить истину, как, впрочем, и все остальные. Она поискала пачку сигарет и прикурила. Затем опустилась на диван между мужем и Уилсоном. Фергюсон, утонув в кресле-качалке, хранил молчание. Создавалось впечатление, что кожа на его скулах туго натянулась. Обострившиеся черты лица придавали ему схожесть с трупом. Сжав губы и устремив взгляд куда-то в небытие, он смотрел, ничего не видя, на экран телевизора, машинально потирая руки.

Бекки захотелось вернуть его на землю.

— Доктор Фергюсон,— сказала она,— каково ваше мнение на сей счет?

Он слегка улыбнулся и мотнул головой.

— Нам остается только одно: «поймать» нашу улику.

Он пощупал карманы, проверяя, не потерял ли свои заметки с перечнем знаков руками, описанных де Бовуа и применявшихся когда-то для общения с этими тварями. Они были на месте. Если вдруг подведет память, они окажутся весьма кстати.

— Он хочет сказать, что мы приближаемся к концу, — заметил Уилсон.

— Ну, это мы все знаем. Не желает ли кто перекусить?

Есть хотели все. Было решено заказать две пиццы у кулинара ниже по их улице. В холодильнике нашлись кока и пиво. Бекки обрадовалась этому, потому что совсем не горела желанием готовить еду на четверых. Она откинулась на спинку дивана, скрестив ноги, ощущая тяжесть примостившихся рядом мужчин.

— Все ли у нас готово? — спросила она.

— Два передатчика токи-воки и фотоаппарат «старлайт».

А разве еще что-нибудь требовалось?

— Да вроде нет. Все уже видели место?

Их план состоял в том, чтобы сменять поочередно друг друга на крыше дома. Один будет наблюдать за окрестностями со «старлайтом» наготове, а остальные ожидать его в квартире. Решение держать на крыше всего лишь одного человека было продиктовано стремлением значительно уменьшить риск быть замеченными врагами. Те, кто останется в помещении, будут поддерживать постоянный контакт по радио с дозорным наверху. Дик купил в этих целях два токи-воки в специализированном магазине электронных товаров. Модель, которую использовали биржевики. Они не захотели брать аналогичную технику в полиции, чтобы исключить возможность подслушивания. Не следовало привлекать внимания к их затее. Завтра утром все это уже не будет иметь никакого значения, так как у них на руках окажутся необходимые фото. Бекки взглянула на «старлайт», лежавший на столе в гостиной. Он был похож на мяч для игры в регби. И только объектив, словно глаз крупного зверя, забившегося в берлогу, выдавал истинное назначение этого аппарата. Пользоваться им научились все, чтобы привыкнуть к его форме и исключительно сложному устройству. Вероятность нечаянного включения была достаточно велика, да и механизм наводки был весьма деликатным. И как только солдаты умудрялись пользоваться им под огнем противника? Фотоаппарат был чрезвычайно хрупким, мог треснуть при малейшем ударе и выходил из строя, как только батарейки чуть-чуть садились.

Но когда он работал, то результаты были поразительными.

— Кто-нибудь пробовал снимать им снаружи? — спросила Бекки.

— Эта честь предоставлена тебе первой.

Она кивнула. С общего согласия было решено, что первой в наблюдение пойдет она — с 8 часов 30 минут до 10 часов 30 минут. Они договорились и о графике несения дозора в целом. Вторым шел Фергюсон. Сначала он немного заартачился, заявляя, что пойдет вниз, в проход, чтобы иметь возможность непосредственно встретиться с этими, как он их называл, «волками». Но остальные сумели переубедить его. С 1 часа 30 минут до 3 часов 30 минут была очередь Дика. Это было предполагаемое время нападения, потому что обычно именно в эти часы ночи они начинали охотиться. Дик сам настоял на том, чтобы быть третьим, заявив, что он — самый сильный из всех и, следовательно, более чем кто-либо способен противостоять противнику. Бекки не могла отрицать этого. Одному только Богу было известно, насколько измотались она и Уилсон. Что до Фергюсона, то тот был на грани нервного срыва. Дик действительно был самым крепким из них, и было естественно поручить ему дежурство в самый опасный момент.

И все же ей не хотелось, чтобы это был он. Она чувствовала, что ее влечет к мужу странным и неясным ей самой образом, не связанным с их любовью. Была в Дике какая-то уязвимость, которая вызывала в ней стремление взять его под защиту. В физическом плане он больше не притягивал ее, другое дело — сила его характера. Ведь, в конце концов, он отважился поставить на карту всю свою карьеру ради того, чтобы обеспечить лечение отца. Дик всегда был добр и отзывчив и по отношению к ней. Но в нем возникла какая-то стена, преграждавшая путь к его сердцу и не дававшая ей проникнуть в его тайные мысли. Она хотела их знать, но он упорно не подпускал ее, а возможно, отказывал в этом даже самому себе. Несмотря на нежность и теплоту, которые он принес в их интимные отношения, он так до конца ей и не раскрылся. Настоящий Дик Нефф был так же неведом ей сегодня, как и при первой их встрече. И после неоднократных безуспешных попыток сломать эту преграду она сдалась. Но в эти минуты она поняла, чего не хватало их любви, и пыталась сделать все возможное, чтобы выправить положение. Но нужно было, чтобы и Дик стремился к тому же. Ей так хотелось, чтобы он уделил ей себя в гораздо большей степени, а не ограничивался совсем малюсенькой частью своего «я», порожденной настоятельной сексуальной потребностью. Но неясная для нее по своему происхождению интуиция подсказывала Бекки, что у нее ничего не получится, возможно, из-за холодности, которую она, как правило, встречала в его взгляде, а также из-за желания, иногда охватывавшего его, когда она отчаянно искала его любви. Редкий коп изведал столько, сколько Дик. Его путь слишком часто пересекался с жизненными бедами других, чтобы в нем самом осталось желание открывать кому-либо душу, даже собственной жене. Сразу после свадьбы он приходил домой с глазами, ввалившимися от печали, не в состоянии выразить свои чувства по отношению к тем мерзостям, которые он перед этим пережил. Затем совершенно неожиданно он еле слышно начинал рассказывать о них.

В одном случае это было самоубийство 12-летней девочки, умершей у него на руках от ожогов, которые она нанесла сама себе. Она специально прислонилась к кухонной плите и, вспыхнув факелом, выбросилась из окна.

В другой раз он говорил ей о беременной женщине, которой молодые наркоманы отрезали голову. Он первым прибыл на место и был свидетелем происшедшего у нее выкидыша.

Было и немало других преступлений, обычно более или менее прямо связанных с наркотиками. Все они с годами, проведенными в бригаде, сделали из него человека, буквально одержимого одной идеей: искоренить торговцев наркотиками, которые губили чужие жизни.

Но он был вынужден столько раз идти на компромиссы, что его ненависть к преступлению преломилась в самоотрицание, в насмешку над собственной значимостью. Постепенно его сердце опустошилось: в нем осталось место только для физиологических желаний, злости и легкой пугливой грусти, которую ему не удавалось выразить.

Бекки его понимала, и ей так хотелось, чтобы они могли обсудить это совместно. Но дело оказалось безнадежным, и это отдалило ее от него. И вскоре должен был наступить момент, когда ей, оказавшейся не в силах помочь ему, придется оставить Дика.

Кроме всего прочего, была и проблема Уилсона. Человек-брюзга, без всякого шарма, но открытый душой. Он был готов ворчать, угрожать из-за пустяков, но с ним было легко общаться. И он любил ее с мужественным отчаянием. Когда она не отвергла его авансы, он был ошарашен и счастлив. Он желал ее грубо, пылко, и это желание терзало его самого до глубины души. Она знала, что он бредил ею днем и ночью.

Размышления такого рода были опасными. Ну разве сколь-нибудь серьезный человек мог даже подумать о том, чтобы променять молодость и жизненную энергию человека типа Дика Неффа на преклонный возраст и увядание какого-то там Джорджа Уилсона? И тем не менее в последнее время она все чаще и чаще задумывалась над этим.

Позвонили в дверь, и спустя несколько минут все за столом лакомились пиццей.

— Вы еще дуетесь, доктор? — спросила Бекки Фергюсона.

Она видела, насколько тот мрачен, и хотела его расшевелить.

— Я не дуюсь, а созерцаю.

— Как солдат перед решающим сражением? — поинтересовался Уилсон.— Я был точно в таком же состоянии сегодня после обеда.

— Не знаю. Никогда не участвовал в военных действиях.

Но заверяю вас, что торчать полночи на крыше — не мой удел.

— Вы предпочли бы спуститься в проход и угробить себя там?

— Мы мало знаем, на что они способны, но мне кажется, я догадался, каким образом с ними вступить в контакт. Как только они обнаружат ваше присутствие наверху, вы будете в опасности. Вы ведь спрячетесь, а они расценят это как коварство.

— Неужели они преодолеют тридцать этажей специально для того, чтобы напасть на нас?

Фергюсон пристально посмотрел на Бекки. — Это мне представляется очевидным.

— Карл, но ведь у нас будет с собой «ингрем». Вы когда-нибудь видели эту машинку за работой?

— Нет, и видеть не желаю. Я уверен, что это смертоносное оружие. Ясное дело, вы ведь только и думаете о том, чтобы либо убить, либо самим быть убитыми. А дома вокруг? Море окон. И вы все это начнете поливать вашими надзвуковыми пулями? Это невозможно.

Насупившись, он еще глубже ушел в кресло. Он был прав. Никто из них не решился бы палить во все стороны в самом центре Манхэттена. Черт побери, конечно, никто не жаждет прибегать к этому оружию там, где за каждым окном спят невинные люди. Но для них он был единственно стоящим средством обороны. «Ингрем» стрелял быстро и далеко. Винтовка тоже, но они опасались, что ее пули не в состоянии остановить оборотня. Одним выстрелом из «ингрема» можно было уложить детину на расстоянии в пять метров. Они нуждались именно в такого рода оружии, если вдруг доведется вплотную столкнуться с этими тварями.

— Насколько вероятно, что они обнаружат наше присутствие? — внезапно спросил Уилсон.

В этот момент он был настолько поглощен пиццей, что, казалось, вовсе не следил за беседой. Фергюсон задумался.

— Это зависит от тонкости их чувств. Если бы они были сильны только своим обонянием, то у нас появился бы небольшой шанс. К сожалению, у них еще развиты зрение и слух.

— Но мы можем стоять абсолютно неподвижно и не производить ни малейшего шума.

— Но дышать-то надо, а этого более чем достаточно, чтобы выдать наше присутствие.

— Тогда нам остается лишь надеяться, что мы увидим их раньше, не так ли? Обнаруживаем, делаем несколько фотоснимков — и бегом обратно в квартиру.

— При условии, что мы действительно заметим их первыми,— отозвался Фергюсон, с сомнением покачивая головой.

— Послушайте, для нас такая ситуация не в новинку. Будем исходить из того, что внутрь здания они не проникнут и взбираться по фасаду, выходящему на 86-ю улицу, не будут. Единственно возможный для них путь — по балконам, нависающим над проходом. Значит, каждому из нас достаточно держать «старлайт» сориентированным в этом на правлении, и мы обнаружим их появление. Можно быть абсолютно уверенным в том, что они придут именно с этой стороны.

Фергюсон по-прежнему сохранял загадочный вид. Выкладки Уилсона его не устраивали; во всяком случае, не настолько, чтобы изменить принятое им решение.

— Вы хоть представляете себе весь идиотизм нашего пребывания там, наверху, с аппаратом, в то время, как они лезут к нам? Я — да, и поверьте, веселенького тут мало.

— У нас будет по меньшей мере тридцать секунд, пока они доберутся, — сказала Бекки.

Фергюсон наклонился вперед и некоторое время задумчиво рассматривал всех троих.

— Опять же при условии, что мы вообще увидим, как они поднимаются.

— Проклятье! Но мы ведь только ради этого и доставали фотоаппарат! В него видно как днем. Мы их засечем без всякого сомнения.

— Чувства человека против чувств оборотней,— горько прошептал Фергюсон.— С техникой или без нее, все равно — это несравнимые вещи. Я вот что вам скажу: тот из нас, кому выпадет несчастье оказаться наверху, когда они туда взберутся, окажется в очень большой опасности. Повторяю: в очень большой опасности. И если мы не будем постоянно, каждую секунду, держать эту мысль в голове, один из нас или сразу несколько погибнут.

— Господи, и зачем нам все это? — вступил в разговор Дик.— Что за болтовню он тут развел?..

— Дик, он просто не понимает обстановки. Он же не полицейский. Когда служишь в полиции, многое видится совсем под другим углом зрения.

Возможно, Фергюсон был и прав, но, если беспрестанно мусолить такого рода мысли, к эффективному отпору не подготовишься.

— Пожалуй, но сегодня он будет выполнять функции копа. Да к тому же никогда еще ни одному полицейскому не приходилось заниматься подобной работенкой. В любом случае хоть мы трое готовы к предстоящим событиям, этот тип — явно нет.

— Должен ли я напомнить вам, что ничто не обязывает меня находиться здесь? Я и в самом деле хотел бы спуститься вниз.

Бекки поняла, что Дик сейчас потеряет контроль над собой и взорвется. Нельзя было допустить, чтобы он оскорбил Фергюсона. Все они были нужны друг другу.

— Дик прав,— быстро вмешалась она.— Не будем об этом больше спорить. Через десять минут я выхожу на дежурство, и хватит об этом.

— О" кей,— произнес после долгой паузы Дик.

Фергюсон молча теребил свои часы.

Она вышла в свою комнату и надела второй свитер. Вокруг шеи повязала плотный шарф из кашмирской шерсти, натянула поверх еще и стеганую куртку. Взяла перчатки на меху, сунула в карман мини-обогреватель на батарейках. Еще раньше она позаботилась о трех парах шерстяных носков и ботинках, которые носят после лыжных прогулок. Оставалось только прикрыть голову шерстяной шапочкой, спрятав уши, а поверх надеть еще и меховую шапку.

— Бог ты мой,— воскликнул Уилсон,— в таком снаряжении ты напоминаешь альпиниста.

— Мне же предстоит провести два с половиной часа на голом ветру.

— Знаю-знаю и молчу. Проверим токи-воки.

Ее глубоко тронуло выражение его глаз. Уилсон повернул кнопку первого, затем второго аппарата и добился, чтобы они зазвучали в унисон.

— Все в порядке,— сказал он.— Я встану у балкона. Связь будет нормальной до тех пор, пока я буду стоять у стеклянной двери, а ты будешь держаться у края крыши. Код помнишь?

— Короткий сигнал каждую пятиминутку. Два, если мне надо что-то сообщить. Три, если потребуется помощь.

Они разработали такую систему связи, чтобы свести до минимума выход в эфир и, следовательно, производимые ими шумы.

— Хорошо, но все же оповести открытым текстом, когда прибудешь на место, а также перед уходом с дежурства.

Он взглянул поверх плеча Бекки. Дик регулировал фотоаппарат, а Фергюсон смотрел на экран телевизора.

— Подойди,— нейтральным тоном сказал он.

Она приблизилась, и он крепко поцеловал ее.

— Люблю тебя, как безумный,— прошептал он.

Она улыбнулась ему, приложив к губам палец, и вернулась в гостиную. Бекки была счастлива: судя по всему, Уилсон физически полностью восстановился.

— Аппарат в порядке. И очень тебя прошу: не урони его с тридцатого этажа! Они мне голову оторвут, если я не принесу его обратно в целости и сохранности,— умоляюще заклинал ее Дик.

Она взяла технику двумя руками. Под мышку сунула термос, наполненный горячим кофе.

— Минуточку, дружочек, ты ничего не забыла?

— Если ты имеешь в виду «ингрем», то не настаивай: я его не возьму.

— Ну уж нет, возьмешь! — Он пришел в салон и вытащил пистолет из коробки, в которой его принес Уилсон.— Он прекрасно поместится у тебя под курткой, для него это будет уютное и тепленькое гнездышко. Бери.

— У меня есть 38-й калибр. «Ингрем» мне не нужен.

— Возьми эту чертову штуковину, Бекки!

У нее задрожали губы, когда она все же взяла «ингрем», но к сказанному не добавила ни слова.

Трое мужчин проводили ее до лифта. Было маловероятно, что по дороге они кого-нибудь встретят, но в этом случае в общей компании нелепый наряд Бекки остался бы незамеченным.

Кабина лифта плавно поднялась до тридцатого этажа. Все четверо вышли, по служебной лестнице поднялись до окрашенной в серый цвет двери, которая буквально сотрясалась под ударами ветра. Она выводила на террасу крыши. Бекки преодолела последний марш лестницы. Дик и Уилсон шли за ней, замыкал шествие Фергюсон.

— О"кей, друг любезный,— сказал Уилсон, открывая дверь.

Та выходила на север, и студеный вихрь тут же ворвался на лестничную клетку. Но плотно укутанная Бекки пока этой стужи почти не чувствовала. Поэтому она смело, наклонившись вперед, ступила на крышу и тут же чуть не упала. Слой снега покрылся ледяной коркой, став жестким, как камень. Она, уцепившись на мгновенье за дверную коробку, повернулась лицом к глядевшим на нее мужчинам.

— Холод собачий, — крикнула она, стараясь перекрыть вой ветра.

— До места доберешься? — во весь голос отозвался Уилсон.

— Только на четвереньках.

— Что?

— На четвереньках, говорю!

Она закрыла дверь и сразу же очутилась в темном и странном мире. Шквальные порывы шатали ее, и Бекки с трудом удерживала равновесие на скользком насте. Крыша была плоской. Ее однообразие нарушали лишь чердачный выход да кирпичная кладка, где размещался механизм подъемника лифта. Дом, где жила Бекки, был большим, и ширина его крыши достигала метров сорока. Вся она была покрыта гравием. Скованный льдом, он образовал крайне неровную и трудную для ходьбы поверхность. Бекки некоторое время стояла не двигаясь, но под ураганным напором сначала присела, а затем и вовсе встала на карачки. Хлестало так неистово, что у нее выступили слезы, которые тут же, скатываясь по щекам, замерзали. В глазах беспорядочно плясали огоньки. Она повернулась спиной к ветру, оперлась о выходную дверь и, вытащив из кармана мини-обогреватель, окунула лицо в исходящую от него теплоту. Рукоятка «ингрема» больно впилась под ребро, термос каждую секунду готов был выскользнуть из-под руки, токи-воки и фотоаппарат стесняли движения. Она осмотрела террасу. С трех сторон она подсвечивалась — значит, там были улицы. Четвертая, погруженная в темноту сторона выходила на проход. Бекки спрятала обогреватель и поползла в ту сторону со всем своим оснащением. В этой ситуации это решение оказалось наиболее эффективным. Постепенно бортик на краю крыши, который она сначала еле различала, стал приближаться. Даже в положении лежа она чувствовала, как вихрь все время норовил подхватить ее, опасно раскачивая. Холод проникал сквозь одежду и так жестко покалывал, что, казалось, обжигал кожу. Она говорила себе, что вся эта затея — безумие, которое невозможно вынести более пяти минут.

Тем не менее она понемногу подползала к бортику. Проход находился на южной стороне, так что в итоге северный ветер оказался у нее за спиной. Это было все же не самым худшим вариантом.

Наконец она дотянулась затянутыми в перчатки руками до края крыши и остановилась. Десятисантиметровый бортик, конечно, был плохонькой защитой. Она методично пересчитала все оборудование: термос, передатчик, фотоаппарат, оружие. О"кей. Теперь следовало устроиться поудобнее. Она уцепилась за бортик и подтянулась под самое его основание. Теперь она нависала над темной бездной. На переднем плане далеко внизу Бекки увидела множество строений из бутового камня, старинные дома, за ними центр Манхэттена с его мерцавшими на ветру огнями и, наконец, подвешенную над городом луну. В небе подмаргивали сигнальные светлячки пролетавших самолетов. Далеко-далеко на западе слабо мерцала последняя полоска угасшего дня. Но здесь, на крыше, полновластной хозяйкой была ночь, и двор внизу был виден лишь благодаря освещению из окон нижних этажей.

Она неловко поднесла аппарат к глазам, нашла нужную кнопку и повернула ее. Тотчас же в видеоискателе появились цифровые показатели, и она нажала на ручку наводки на фокус. В поле зрения необычно резко и в деталях обозначился проход. Она различала мусорные баки с замерзшим на поверхности их крышек снегом. У домов из песчаника по другую сторону были разбиты садики, и она ясно видела оледеневшие стебли того, что осталось от летних цветов, как и шершавые, оголенные ветви деревьев. Освещение в окнах домов сначала ослепило ее, но, привыкнув, глаз отчетливо выхватил находившихся внутри их людей, большинство из которых застыли перед телевизорами. За стеклянной дверью немногочисленная семья сидела за столом. Двое взрослых и двое ребятишек. Она хорошо различала черты их лиц.

Закрыв «старлайт», она повесила его на шею и взяла токи-воки. Бекки неуклюже включила аппарат, затем поднесла приемник к уху так, что микрофон оказался у самых губ. Это будет ее единственный выход в эфир открытым текстом, и она не хотела затягивать сеанс без нужды, поскольку эти твари затаились где-то рядом, тщательно за всем наблюдая.

— Вы меня слышите? — спокойно спросила она.

Немедленно откликнулся голос Уилсона.

— Я тебя слышу.

Она коротко доложила обстановку.

— Я на месте, аппарат работает, адский холод.

— В аду жарко.

— Не придирайся. Проверим сигналы.

Она опустила кнопку микрофона, затем нажала на нее в течение трех секунд. Внизу Уилсон проделал то же самое. Характер потрескивания в телефончике заметно изменился. Она ответила двумя сигналами. Уилсон подтвердил прием. Код на случай опасности проверять не стали. Было решено, что к нему будут прибегать только при возникновении реальной угрозы. Если работают два первых позывных, почему бы не работать и третьему?

— Все о"кей,— сказала она.

— О"кей,— повторил Уилсон.— Первый вызов будет через пять минут.

И снова тишина. Они договорились вступать в контакт каждые пять минут, чтобы проверять, не убаюкала ли ее пурга. Если она вдруг не ответит, они немедленно придут ей на помощь. Бекки представила, как они втроем сидят сейчас в квартире. Она надеялась, что все обойдется без стычек. Ведь отношения между Диком и Уилсоном не были дружественными — и это было еще самой мягкой их характеристикой. А Фергюсон был настолько на пределе, что малейшая напряженность выводила его из себя. Ветер упорно подталкивал ее к пропасти, и Бекки свободной рукой крепко ухватилась за бортик. Прижав токи-воки к уху, она положила мини-обогреватель на крышу, прямо перед собой создав крохотную зону тепла: тем самым хотя бы шея не страдала от арктического холода.

Она снова взяла фотоаппарат и внимательно, до малейшего закоулка, осмотрела проход. Ничего. Закрыв глаза, она опять окунула лицо в теплое облачко от обогревателя. Ледяной ветер простреливал насквозь, до костей; все ее тело напряглось от этого противостояния, и мысли ворочались тяжело, с трудом. Да, это будет долгая и трудная вахта.

Поступил первый контрольный сигнал, и Бекки ответила. Еще раз осмотрев двор, она опять стала отогревать лицо.

И так продолжалось целый час, после чего она отодвинулась от бортика крыши и встала на ноги. Попрыгала на месте, пока не убедилась, что ноги не замерзли. Затем изобразила бег на месте, одновременно дуя в ладоши: это приободрило, создав впечатление хоть какого-то тепла. Несколько глотков кофе — и она почувствовала себя совсем неплохо. Спотыкаясь, Бекки пересекла террасу и последовательно осмотрела каждую из трех улиц. Всюду одна и та же картина: пустынные тротуары в резком свете уличных фонарей, обвешанных ледяными сосульками. Лишь припаркованные автомашины как-то очеловечивали этот унылый городской пейзаж.

Внезапно ее внимание привлекла одна из машин. Она стояла во втором ряду и, как две капли воды, походила на полицейскую, но без опознавательных знаков. Чего это они тут болтаются? Эти парни явно за кем-то следили. Но как убедиться в этом с такой высоты? Резко хлестанул ветер, вынудив ее опять присесть на четвереньки. Она с трудом дотащилась до своего поста. Ну и пусть сидят себе и наблюдают! В сущности, они могут оказаться даже полезными в зависимости от развития событий. Мерзавцы! Это наверняка были полицейские из внутренней службы, которые вели слежку за Диком. Занятная все же получается история. Она наклонилась вперед и снова с помощью аппарата внимательно осмотрела проход между домами.

— Пересменок, малышка,— прохрипел голос Уилсона.

Она, не говоря ни слова, подала ответный сигнал и быстренько ретировалась к выходу на лестничную клетку. Ей казалось, что она провела на крыше несколько недель. Ныло все тело, за исключением пальцев на ногах, которых она вообще не чувствовала.

Они поджидали ее за металлической дверью. Теперь основательно укутался уже Фергюсон. Она передала ему оснащение и поделилась с ним опытом борьбы с ветром. Он, слушая ее, согласно кивал головой, бледный и молчаливый. Дик заменил батарейки в каждом аппарате и сунул под руку доктору термос с горячим кофе. Громко лязгнув, захлопнулась железная дверь.

Условия сразу же показались Фергюсону намного более суровыми, чем он ожидал. Он зашатался, попытался сохранить равновесие, поскользнулся и, наконец, уперся спиной в металлическую створку двери. Все это дежурство казалось ему безмерно глупым, настоящим фарсом. Вместо того чтобы прятаться здесь, они должны были бы находиться в настоящее время на улице на полном свету и делать им дружественные знаки, описанные Бовуа. Его пронзил порыв ветра, и Фергюсон почувствовал, как напряглись мышцы. Как только эти полицейские выносят такие тяготы? Он попытался продвинуться вперед, но его опять отбросило. Заслезились глаза, и влага, застывая, лишила его возможности вообще что-либо видеть. Он приподнялся и сделал несколько неуклюжих шагов. Ноги подкосились, и он тяжело завалился на бок. Этот дурацкий пистолет врезался в бок. Схватившись за пронзенный болью живот, он включил токи-воки и начал говорить. Эта вылазка на крышу — выше его сил, он настаивал на том, чтобы его отпустили вниз, в проход, и дали возможность попытаться наладить с «ними» общение.

Вернувшись в комнату, Бекки, стуча зубами, сняла с себя все напяленные ранее слои одежды, проверила, не отморозила ли пальцы, и встала под душ. Когда обжигающая струя воды стала хлестать ее по обнаженной коже, она радостно засмеялась. Тепло, благословенное тепло, повторяла она все время, пока горячая вода струилась вдоль ее тела. Эти два с половиной часа оказались очень трудными и совсем вымотали ее. Простояв под душем довольно долго, она затем обтерлась и припудрила тело. Надела джинсы и плотную кофточку: все могло случиться, и нельзя было зарекаться, что ей не придется еще раз этой ночью вернуться в холод, а поэтому не стоило потом терять драгоценного времени на переодевание.

Когда вышла в гостиную, Уилсон возился с токи-воки. Дик одевался, хотя и делал это неспешно. На мгновенье Бекки даже смешалась: сколько же времени она провела в ванной? Затем поняла, что происходит.

— Держись, дружище,— говорил в передатчик Уилсон. — Через минуту Нефф будет готов, и вы сможете спуститься.

В ответ послышалось что-то нечленораздельное. Бекки среагировала, не колеблясь ни минуты.

— Да оставьте этого лизуна там!

— С тех пор как он наверху, идет сплошной скулеж, дорогая,— шепотом пояснил Дик.

— Он так и остался у двери,— бросил Уилсон, стоя у окна в гостиной.

— Подонок! — воскликнула Бекки.— Но этот недоносок нам нужен. Мы не можем вести наблюдение всю ночь только втроем.

— Придется. Дик пробудет там час, потом я столько же. И ты еще полчаса. Затем Дик и я выйдем уже по графику. Ничего не поделаешь.

Уилсон говорил лаконично, но его голос выдавал усталость. Все они знали, что их ожидало.

— Ничего удивительного. Нельзя было ждать от нетренированного парня, что он выдержит подобное испытание.

Но я по-прежнему не тороплюсь.

— Как будто мы в лучшей физической форме! Никто из нас не является полицейским дорожной службы.

— Говори за себя, дорогуша. Я отлично себя чувствую. Уилсон и ты — вы, конечно, слабаки, но...

— О"кей. Тогда почему бы тебе не взять это дежурство целиком на себя в дополнение к предстоящему? Пять часов подряд, это тебя устроило бы?

— Ну, тебя-то это устроило бы наверняка, не так ли, дорогая? — сказал он нейтральным тоном.

Бог ты мой, это что еще за намеки? Он совершенно не мог подозревать того, что было между Уилсоном и ею. Да и было-то в сущности чуть! Бекки тем не менее предпочла не развивать эту тему.

Они снова поднялись на лифте. Фергюсон с мрачным видом ожидал их на ступеньках лестницы. Не говоря ни слова, они сняли с него аппаратуру и надели на Дика. Дверь в ад приоткрылась снова, и полицейский исчез за ней.

Спускались также молча. Вернувшись в помещение, Фергюсон собрал все свои пожитки — книгу, портмоне, ключи, которые он не хотел брать с собой на крышу.

— Эта терраса не для меня,— прошептал он.— Но я вас не бросаю в трудную минуту. Я сделаю именно то, с чего я должен был бы начать.

Он выскользнул из комнаты. Последнее впечатление, оставшееся у двух инспекторов о нем,— до смерти перепуганный, но решившийся на поступок человек, с остановившимся взглядом широко распахнутых глаз.

— Надо бы удержать его,— тихо сказал Уилсон.

— Да... пожалуй.

Но ни тот, ни другой не тронулись с места. Возможно, он погибнет на улице, а может, и нет. Был риск, и он принял решение.

— И все же следовало бы ему помешать.

— Каким образом? Он знает, на что идет. Если человек не выносит холода, он не становится от этого менее мужественным. Пора выходить на связь.

Они пошли за токи-воки.

— Белый мужчина, примерно тридцати пяти лет, только что покинул здание,— предупредил один из двух полицейских в штатском, сидевших в машине перед входом в здание.— Нет, это не Нефф.

Его напарник даже не удосужился приоткрыть хотя бы один глаз. В машине было тепло, и оба они несли дежурство по очереди в полудреме. Еще четыре часа — и придет смена. В такую погоду могло быть и хуже! Капитан Нефф, очевидно, останется дома до утра. Однако раз он забрал эту игрушку с собой, значит, был шанс, что он ею в каких-то целях воспользуется.

Оба копа в штатском не обратили никакого внимания на Фергюсона, когда тот бежал вдоль дома. Иначе они не могли бы не заметить его странных жестов и отчаянных взглядов, которые он бросал вокруг себя. Но в любом случае они бы не смогли увидеть того, что произошло с ним после того, как он завернул за угол здания.

Они выжидали, спрятавшись под машинами в самом центре прохода. С этой точки они прекрасно все слышали вокруг себя и одновременно вели наблюдение за квартирой. Хруст снега под знакомыми им шагами мгновенно распалил их ярость. Они жаждали крови.

Увидев, как они выскочили из засады, Фергюсон остановился как вкопанный. От него исходил сильный запах страха, так что расправиться с ним не составит труда. Фергюсон вытянул руки так, как было описано в старинной книге. Не спеша они начали подготовку. Он взглянул им прямо в глаза. Смертельно испуганный, он тем не менее смотрел на них как завороженный: это были свирепые, загадочные и по-своему прекрасные существа. Они двинулись к нему, затем опять остановились.

— Я могу вам помочь,— выдохнул он.

Они напали сразу втроем, четвертый остался на всякий случай сзади. Фергюсон умер. Его тело закатилось под машину. Все произошло в течение пяти секунд: один прыгнул ему на грудь, чтобы сковать действия, другой блокировал ноги, третий перегрыз горло в тот самый момент, когда Фергюсон начал падать.

Их биологический вид давно забыл, что когда-то общался с человеком. Его жестикуляция ничего не говорила им, абсолютно ничего. Они разорвали его на части. Старшой куда-то исчез, и они совершенно не знали, по какой причине. Возможно, ему было слишком стыдно занимать теперь позицию позади самого молодого из них.

Однако на самом деле отец был совсем рядом. Возраст и опыт убеждали его в исключительной серьезности создавшегося положения. Он был полон ожесточенной решимости загладить свою вину, и если понадобится, ценой жизни. Он не видел, но слышал, как они набросились на свою жертву. «Ими движет страх,— подумал он.— Они нуждаются в силе и отваге».

И он решил им помочь. Старшой уже приметил человека на крыше высотного здания, который старательно прятался, прижимаясь к стене.

Он быстро проскользнул ко входу в здание, подлез под машину и стал выжидать. Несколько минут спустя подошли двое и открыли дверь вестибюля. Он бросился вслед за ними, низко наклонив голову.

— Эй!

— Собака! Проскочила собака!

— Сейчас я ей задам... черт побери, как быстро она смылась.

В это время он уже мчался вверх по ступенькам лестницы. Он точно знал, что и почему сейчас будет делать. Он надеялся, что это была нужная ему лестница. Крики людей остались далеко позади. Может, им никакого дела до него нет?

Он знал, на какой шел риск, и отлично понимал, чем это скорее всего закончится. Но таков, считал он, его долг.

Дик Нефф громко выругался, очутившись на холоде под немилосердными ударами ветра. Ну что за бесовка, эта Бекки! Подумать только: суметь вынести это в течение двух часов! Он гордился ею. Ни разу даже не пожаловалась. Достойна восхищения, и какой урок скромности другим, черт побери! Да, неоспоримое очко в ее пользу.

Более грузный, чем Бекки, он продвигался по крыше не ползком, а на четвереньках, медленно и с большими предосторожностями. Ему совсем не нравились эти рваные порывы ветра, которые вынуждали его скользить. Свалиться с тридцатого этажа — это вам не шутка! Вдоволь будет времени, чтобы поразмышлять о жизни. Он ненавидел эти головокружительные высоты. Дика не трогал прекрасный вид, открывавшийся из окна их квартиры, поскольку он не любил забираться так высоко. Когда случались кошмары, он всегда куда-то падал, а в последнее время все чаще и чаще. Активно заработало подсознание. Он испытывал странное ощущение «повтора», когда-то уже виденного и пережитого. Как будто в прошлом он вот так же уже полз к этой пропасти, а точно такой же ветер подстегивал его, сбивая с ног. Сегодняшнее дежурство станет тестом на выдержку и мужество. Ничего удивительного в том, что Фергюсон так быстро сдался перед этой разнузданной всемогущей вакханалией стихийных сил, не говоря уж об угрозе со стороны их врагов.

Вмятина на снегу показала ему то место, где лежала Бекки. Сначала проверить технику, затем сделать обзор «старлайтом».

Ничего подозрительного.

Теперь устный контроль. Голос Уилсона был четким. Они обменялись обусловленным кодом. Затем Дик поудобнее примостился у бортика. Но в момент следующего обзора прохода в фотоаппарат он неожиданно услышал сзади приглушенный стук. Дверь? Он обернулся. Их разделяло всего четыре метра. И ЭТО дышало тяжело, как запыхался бы любой от долгого подъема по лестнице.

Дик вскочил, не выпуская аппарата из рук. И когда зверь стал надвигаться, он запустил в него «старлайтом», который, ударив его в бок, отскочил в сторону. Тварь не нападала, возможно, потому, что он стоял слишком близко к краю крыши и оба они рисковали свалиться вниз. Она быстро скользила вдоль бортика. И прыгнула в тот момент, когда он вытаскивал «ингрем». Он резко повернулся, поскользнулся и очутился над бездной, успев тем не менее ухватиться руками за кромку крыши. Однако и оборотень очутился точно в таком же положении на расстоянии не далее метра от него. Он ясно видел его морду.

Так они и висели: один — вонзив когти в лед крыши, другой — уцепившись за ее кромку руками. Ненавидящий взгляд монстра впился в Дика. Сколько же в нем свирепости! Это невозможно было представить даже при самом пылком воображении! Затем зверь огляделся, изыскивая возможность расправиться с Диком, оставшись при этом живым.

Осторожно, не глядя вниз в разверзнувшуюся под ногами пропасть, Дик отпустил одну руку, чтобы достать из кармана пальто свой 38-й калибр. Это был единственный шанс!

Тварь попыталась — но неудачно — подтянуться. Она обнажила клыки и издала глухое, мертвящее душу рычание. Она следила за его жестом и внезапно все поняла. И тогда чудовище начало скользить вдоль крыши в его сторону, сантиметр за сантиметром уменьшая разделявшее их расстояние. Дик же, повиснув на одной руке, был не в силах сдвинуться с места. Придется туго. Он всхлипнул. Стала неметь рука, на которой в буквальном смысле слова висела его судьба.

Зверь подобрался уже так близко, что на Дика пахнуло смрадным дыханием животного. Он уже видел смертоносные клыки, готовые вонзиться в него. Наконец Дику все же удалось выхватить револьвер, прицелиться и выстрелить. Нестерпимая боль пронзила его руку. Он хотел выстрелить снова. Но револьвер молчал. Он взглянул на руку — ее больше не существовало. Фонтанировала, дымясь на холоде, кровь. И тогда расширенными от ужаса глазами он увидел, как его рука с пальцами, все еще сжимавшими спуск револьвера, раскачивается в пасти оборотня. Смерть наступала неумолимо.

Когда он стал падать, то сначала испытал страх, затем невыносимую печаль, настолько всеобъемлющую, что она переросла в какую-то восторженность. Его тело ударилось об обледеневшую мостовую прохода, и он умер мгновенно. Чуть позже рядом шлепнулась и его рука.

Наверху Старшой боролся с собственной смертью. Он отхватил эту руку как раз в момент выстрела. При этом его мозг пронзила жгучая боль, один глаз закрылся. Пуля разворотила ему лоб. Его передние лапы ослабли, и он не мог подняться на бортик крыши, опасаясь упасть. Но какое это имело значение? Недалеко внизу он заметил самый верхний в этом здании балкон. Ему оставалось лишь соскользнуть на него.

Падение оглушило его. Он встряхнулся. По всей вероятности, один его глаз полностью вышел из строя. Но ему еще предстояло разделаться с другими. Он спасет свою семью, не даст раскрыть тайну существования их вида. Теперь он знал, что победит.

Он стал старательно спускаться по балконам. Было мучительно больно. Рана оказалась серьезнее, чем он думал. Наконец он добрался до нужной ему террасы. Старшой притаился, вдохнув зловонный запах двух еще оставшихся в живых человек по ту сторону стеклянной двери.

Оборотни. Уайтлей Стрибер. Продолжение

Глава двенадцатая

— Эй, Бекки, возникла проблема.— Она подошла к нему. — Дик не отвечает на вызов.

— Помехи?

— Не думаю.

Он дважды нажал на кнопку. Молчание. Он заговорил в токи-воки.

— Дик, проснись! Ты должен ответить на сигнал, иначе неясно, на месте ли ты.

Слышалось только потрескивание.

— Может быть, действительно помехи,— сказал он. — Выйду-ка я на балкон. Оттуда связь надежнее.

— Лучше поднимемся. Надень пальто.

Он повиновался. С тех пор как она взяла все в свои руки, Уилсон, кажется, обрел равновесие. Она искренне радовалась этому.

Подходя к двери на крышу, оба уже держали оружие в руках. Бекки стало так холодно, будто она уже оказалась по ту сторону, на крыше.

— Прикроешь меня,— сказала она.— Будь готов стрелять. Не будем рисковать.

Она открыла дверь, вышла и тотчас же взглянула на место, где должен был бы находиться Дик. Никого.

От безумной тревоги бешено заколотилось сердце. Но она пересилила себя, глубоко вздохнула и позвала его.

В ответ — лишь завывание ветра. И тогда совсем недалеко от себя она заметила на льду какой-то темный предмет. «Боже, ведь это фотоаппарат». Спотыкаясь и скользя, она подошла и подняла его.

Часть корпуса была смята, объектив разбит. Бекки вернулась на лестничную клетку и прикрыла дверь. Во внезапно наступившей тишине слышалось только ее учащенное дыхание. Разом вскипела кровь, ее затошнило.

— С ним что-то случилось,— сказала она.— Спускаемся.

— В проход?

— Да нет же, черт побери! Если они загрызли его, то именно там он и лежит сейчас... а они рядом, поджидая нас. Вспомни утреннюю западню! Нельзя позволять им дважды проделывать с нами один и тот же трюк.

Сейчас в ней говорил разум. Но сердце зашлось в крике: немедленно бежать и спасать мужа. Однако, если он и в самом деле там, ему уже ничем не помочь.

— Вернемся в квартиру и посмотрим на проход с террасы. А вдруг этот проклятый аппарат еще сработает.

Они возвратились в помещение. Для Бекки оно сразу предстало чем-то иным, уже не ее семейным очагом. Вроде бы ничего и не изменилось, но... пропал Дик. Если он действительно упал с крыши, то его тело должно было пролететь за этими окнами как раз в тот момент, когда они безуспешно пытались с ним связаться с помощью токи-воки. Бекки принялась нервно нажимать на все кнопки «старлайта», но в окулярах неизменно виднелось лишь белесо-перламутровое пятно.

— Все, аппарату крышка,— сказала она.— Однако пленка цела,— она протянула кассету Уилсону.

— Пять фото. Дик сделал пять снимков.

У нее слишком сдавило горло, чтобы произнести хотя бы слово. Она так и стояла, онемев, не в силах ответить. Если бы хоть «старлайт» был исправен. Тогда они по крайней мере могли бы навести его с балкона на проход и прояснить ситуацию. Бекки быстро перебрала в уме всевозможные варианты: первый — на Дика напал оборотень, и он упал с крыши; второй — ему удалось спастись, перебравшись на балкон последнего этажа... но это казалось слишком маловероятным. Ведь если он сумел бы это сделать, то уж монстр-то подавно.

Уилсон подошел и взял ее за руку.

— Они разделались с ним, бэби,— тихо произнес он.

Глаза его повлажнели, а сам он, похоже, был вне себя от ярости.

— Я хотела бы убедиться в этом.

— Ты в этом уже уверена.

— О, господи! А вдруг в этот момент он истекает кровью там, внизу?

Она понимала, что в высшей степени было невероятно, чтобы он выжил после падения с такой высоты... Но чего только не бывает на свете.

— Хорошо, Бекки, я пойду посмотрю, хотя это ничего не добавит к тому, что нам уже известно.

С этими словами он подошел к выходу на террасу балкона и отодвинул штору.

— Я только взгляну.

Он не заметил скрывавшуюся в тени почти у самых его ног темную массу. Уилсон раздвинул стеклянную дверь.

Зверь прыгнул на него прямо сквозь штору, оборвал ее. От удара инспектор опрокинулся навзничь, но тут же оправился и рванулся в соседнюю комнату. Туда же кинулась и Бекки, воспользовавшись тем, что зверь, фыркая, какое-то время выпутывался из шторы, пока не оказался в помещении.

Уилсон и Бекки влетели в комнату; она успела захлопнуть за собой дверь и повернуть ключ. На миг воцарилась тишина. Затем зверь навалился на дверь, стараясь ее выломать. Филенка затрещала, но устояла. Неожиданно бешено задергалась ручка, казалось, она вот-вот разлетится на куски. Бекки прижала кулаки ко рту.

— Ты видел? — прошептала она, отчаянно борясь с наступившей паникой. — У него снесено полчерепа. Страшная рана.

— Это Дик, должно быть, подстрелил его.

Внезапно дверь опять вздрогнула. Теперь зверь бросался на нее с разбега всем телом. Заходили дверные петли. Все больше высовывался из гнезда язычок замка.

— Стреляй! Стреляй через дверь!

— Мой револьвер в пальто... на кухне.

Она выхватила свой 38-й калибр и направила его в то место, где, как ей казалось, находилось чудовище. Сняв револьвер с предохранителя, она нажала на спуск.

Оглушительный выстрел — и в пороховой дымке от двери отлетела щепка.

— Вот тебе! — Голос Бекки дрожал.

Она уже собиралась повернуть ключ, когда Уилсон резко остановил ее.

— Ты не попала.

— Это невозможно, он был именно в этом месте.

— Посмотри!

Сквозь дыру в двери что-то виднелось... серая шерсть. Донеслось натужное и медленное дыхание.

— Я его даже не ранила.

Она снова прицелилась. Дырка в двери тут же посветлела. Тварь отодвинулась.

— Эти бестии дьявольски хитры. Видимо, он услышал наш разговор и ушел из-под выстрела. Не стоит больше стрелять — на месте его все равно не окажется, а дверь изуродуем.

Отец перемещался по помещению очень осторожно. Он сумел избежать пули буквально в самый последний момент. До сих пор жгло в том месте, где она царапнула его в морду. Он с великим трудом удержался, чтобы не взвыть от раздиравшей голову дергающей боли.

Сделав невероятное усилие, чтобы восстановить над собой контроль, он принудил себя проанализировать ситуацию. Самое важное — он здесь. Он слышал, как мужчина пошел к балкону, и еле успел спрятаться. Старик открыл... и вот что получилось.

Сейчас ему надо позвать сюда всех остальных членов семьи. Он не был уверен, что они откликнутся на его призыв, но твердо знал, что шум схватки их привлечет и заставит подняться по балконам. Раз так, то сейчас они его получат! Дав выплеснуться всей своей ненависти, он бросился крушить в гостиной все подряд. Он опрокинул торшеры и вдребезги разнес мебель, подняв неимоверный грохот. На это ушло всего несколько секунд, дольше было нельзя, чтобы не привлечь внимания соседей. Затем, остановившись, он прислушался. И различил шорох лап, глухое от напряжения ворчание; они ползли вверх по балконам.

О, как он их всех любил! Он вспомнил свое прошлое и подумал об их многообещающем будущем; и не только своей стаи, но и всего их вида.

Последние враги забаррикадировались за этой тонкой стенкой, которая не устоит под их совместным напором. Через несколько минут все их стаи на Земле освободятся от нависшей над ними угрозы. Они... но не он, так как ради этого он пожертвует своей жизнью.

Они появились все сразу, неудержимо нацеленные на победу.

Когда они увидели его, то замерли. Очень хорошо, пусть перенесут этот шок. Он знал, что его рана смертельна, поэтому выражение ужаса в их глазах его совсем не удивило. Он был счастлив подарить им свою жизнь, и пусть они это знают.

Их захлестнул шквал признательности. Но он сделал вид, что не замечает переживаний близких. В памяти всколыхнулись воспоминания, но не тот был сейчас момент, чтобы предаваться им. Впереди ждало более достойное дело.

Общаясь с сородичами с помощью привычного языка, Старшой рассказал им, как два их врага закрылись за этой дверью, которую следовало высадить; он предупредил, что они вооружены.

Не было необходимости объяснять — стая поняла это сразу — его намерение первым ворваться в комнату, чтобы принять пули на себя.

Его подруга умоляюще взглянула на него. Он напомнил ей, что все равно почти уже мертв. Своим последним ярким поступком он послужит клану, и, следовательно, им незачем оплакивать его участь.

Нефф и Уилсон, находясь в своей комнате, тревожно прислушивались. В гостиной раздались несколько коротких и отличавшихся друг от друга рычаний, затем звук ударов когтей по полу.

— Они собрались все вместе,— тяжело вздохнул Уилсон.

— Видимо, остальные члены стаи поднялись наверх.

Сколько у тебя осталось патронов?

— Пять.

— Вот так всегда.

Уилсон говорил отрывисто. Было ясно, что этого недостаточно.

— Телефон!

Бекки схватила трубку и набрала 911. Ничего.

— Они, наверное, сбили аппарат в гостиной.

— Да, не выберемся,— прошептал Уилсон.

Бекки стремительно развернулась и бросила ему в лицо:

— Нет, выберемся! Ты просто дурень. Главное — не терять надежды.

— Я реалист, Бекки.

— Говори за себя.

Она двумя руками схватила револьвер и решительно нацелила его на дверь. Даже когда он попытался обнять ее, она не сдвинулась с места.

— Не время,— отрезала она.

— Но это наверняка в последний раз.

— Заткнись и следи за дверью.

Подчиняясь Старшому, стая перегруппировалась перед дверью. Он объяснил им, как это делал раньше, план действий. Никто не решился задать вопрос. Они оказались здесь благодаря ему, и оставалось лишь подчиняться его приказам.

Они тихо подойдут к двери и разом высадят ее. Он же — в одиночку — ворвется в комнату в расчете на то, что все пули будут потрачены на него. Тогда войдут они, уничтожат врагов и сожрут его тело — надо уйти, не оставив никаких следов своего пребывания. Тогда никто не разберется, что же именно здесь произошло, и тем самым угроза их существованию исчезнет.

Он щелкнул челюстью, и все их внимание сосредоточилось на решении поставленной задачи. Каждый приготовился. Всех подмывало что-то сказать, но что! Не было способа выразить все обуревавшие их в этот момент чувства. Независимо от того, что отец утратил роль вожака, именно он основал их клан, и он же ценой своей жизни обеспечит ему дальнейшую мирную жизнь.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросила Бекки у Уилсона, вплотную подошедшего к двери.

— Они все собрались в гостиной. Можно попытаться выбраться.

— Не пройдем и двух метров. Останемся здесь и подумаем, что делать.

Бесполезный телефон валялся на полу; бесконечные частые гудки все время напоминали, что трубка в гостиной была сброшена с рычага. Бекки в ярости была готова вырвать этот дьявольский провод и выбросить его на улицу.

— Эй! Подожди.— Она подошла к окну и взглянула вниз. — А почему бы нам не выкинуть эту паршивую кровать наружу? Сразу привлечем внимание.

— Ну, конечно, бедняги откроют дверь, и их всех перегрызут. Не считая, что к тому времени и нас уже не будет в живых.

— У тебя есть ручка?

— Да, но...

— Напишем на матрасе. Давай ее сюда.

Она схватила шариковую ручку, сорвала покрывала с кровати и крупными буквами написала на чехле матраса: ПОШЛИТЕ ВООРУЖЕННЫХ ПОЛИЦЕЙСКИХ В 16 «Г». УБИЙСТВО. ОЧЕНЬ ОПАСНО. ВЫЛОМАЙТЕ ДВЕРЬ. РИСК ЗАСАДЫ.

Они раздвинули, как можно шире, створки окна. Но образовавшееся отверстие было слишком мало. Бекки попросила Уилсона постоять на страже с револьвером. Сама же, обмотав руку простыней и убедившись, что внизу никого нет, разбила кулаком стекло.

— О"кей. Теперь помоги.

Им кое-как удалось втащить матрас на подоконник и сбросить его вниз. Он падал, кружась, и шлепнулся о тротуар. Шуму, должно быть, было немало, но из-за высоты и ветра они ничего не услышали.

Снова стали царапать замок.

— Началось,— сказал бесконечно усталым голосом Уилсон.

Он в отчаянии посмотрел на Бекки.

— А ну, пододвигай комод! Быстро!

Он сделал это, пока она держала дверь на прицеле. Сразу же последовал страшной силы удар, и дверь соскочила с петель. Она лопнула посередине.

— Подпирай комод! — крикнула Бекки Уилсону, который боязливо отступал к ванной.

Тот возвратился и навалился на комод спиной. Дверь вздрогнула под новым мощным натиском.

На другой стороне улицы полицейские услышали, как матрас звонко шлепнулся о тротуар. Они посмотрели сквозь закрытые стекла машины в том направлении, откуда послышался этот звук.

— Что-то упало.

— Вроде бы да.

Короткая пауза.

— Ты не взглянешь?

— Нет. Иди ты, если ты любопытный.

— Я не любопытный.

И они снова получше устроились, дожидаясь сменщиков. Еще какой-нибудь часок, и они смогут смотаться отсюда и принять дома горячий душ. Несмотря на подогрев, они основательно промерзли в машине.

— Как ты считаешь, что сейчас делает Нефф? — спросил один из них, чтобы нарушить однообразие молчания.

— Спокойно спит в постели, как и все, у кого есть хоть капля здравого смысла в голове.

Они замолчали.

Дверь разлетелась на три части; обломки просвистели над комодом. Один из зверей рванулся вперед, пытаясь перепрыгнуть через мебель. В момент прыжка Бекки выстрелила. Пуля попала ему прямо в грудь, и монстр повалился на пол. От удара по двери Уилсон упал, но тут же попытался встать. Несмотря на рану в голову и хлеставшую струей из груди кровь, оборотень бросился на него, выставив вперед свои безобразные когти. Уилсон икнул и, выпучив глаза, истошно закричал. Бекки выстрелила еще раз. Уж теперь-то чудовище должно было быть убито, но оно все еще продолжало терзать лапами и клыками тело и шею Уилсона, который начал затихать.

Затем зверь отполз от инспектора.

В комнате раздавалось только его отрывистое дыхание. Уилсон, воспользовавшись этим, с изодранной в окровавленные клочья одеждой, немного отполз в сторону. Бекки неловко попыталась дотянуться до него, чтобы помочь... но лапа схватила ее за лодыжку. Острая боль пронзила ногу — так глубоко впились когти. Она, вскинув руки к лицу, пронзительно закричала и принялась исступленно пинать свободной ногой в морду зверя. Монстр, несмотря на град ударов, цепко удерживал ее.

Хотя все в ней требовало выстрелить еще раз, Бекки не сделала этого: надо было экономить патроны.

Когти разжались. Бекки доковыляла до металлической сетки кровати, села и снова направила оружие на дверь. Показавшиеся было в дверном проеме звери тут же скрылись. Их было четверо, и казалось, они были очень обеспокоены ее револьвером. Оставалось всего два патрона. Уилсон, стеная, лежал рядом с оборотнем и ничем ей помочь не мог. Теперь она осталась совсем одна и отчаянно старалась не лишиться чувств.

Швейцар увидел, как перед зданием остановилась полицейская машина. Из нее вышли два копа в тяжелой зимней форме с поднятыми воротниками и пошли ко входу.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Пожалуй. Тут где-то слишком расшумелись, хотя стоит глубокая ночь. Это у вас?

— Нет, все спокойно.

— На шестнадцатом этаже. Люди позвонили в участок.

Они слышали крики и треск ломаемой мебели. Кто-нибудь жаловался?

— Это очень спокойный дом. Вы уверены, что не ошиблись адресом?

Они покачали головой и пошли к лифту. Все говорило в пользу классической семейной ссоры: ареста не предвиделось. Придется немало поработать языком, а возможно, и немного руками, чтобы успокоить разбушевавшихся жильцов. Так и проводишь все время: половину тратишь на улаживание семейных дрязг, а вторую — на написание отчетов о проделанном. Настоящего дела так и не подвертывается.

— Посмотрим, что там на шестнадцатом.

Полицейский нажал на кнопку, и лифт неслышно поплыл вверх. Когда раздвижная дверь открылась, они увидели длинный, слабо освещенный коридор. Оба копа посмотрели в одну сторону, затем в другую — никого. Все было спокойно, за исключением приглушенных звуков двух-трех телевизоров. Они пошли вдоль коридора. Шум, как сообщили, исходил из квартиры 16 «Г». Они решили позвонить, чтобы выяснить, в чем дело.

Твари наблюдали за Бекки, резво высовываясь над комодом, загораживавшим им путь. Хотя она и целилась каждый раз в них, но оказалась не в состоянии успеть выстрелить: головы появлялись и мгновенно, чересчур быстро для нее, исчезали.

Внезапно они успокоились. Она была уверена, что звери в состоянии одним прыжком преодолеть препятствие и вцепиться ей в горло. Она, ковыляя, подошла к окну. Ей хотелось что-то сделать для потерявшего сознание Уилсона, но что реально она могла? Тогда она решила, что, если эти монстры попытаются напасть на нее, она выбросится в окно. Для нее в тысячу раз было предпочтительней погибнуть таким образом, чем быть разорванной их чудовищными клыками. Над комодом поднялась голова и довольно долго и внимательно вглядывалась в нее, затем исчезла. До сих пор никто из них не решался оставаться в поле ее видимости столь продолжительное время. Мускулы Бекки напряглись в ожидании. Но ничего не происходило. Они были очень осторожными. И знали, что такое револьвер.

В коридоре раздался звонок.

И в тот же миг над комодом взвилась одна из тварей с раскрытой пастью и нацеленными на горло Бекки когтями.

Обе последние пули Бекки поразили зверя на взлете, и он рухнул к ее ногам. Оборотень поднес лапы к своей окровавленной морде, и все его тело вытянулось как струна. Затем расслабилось и затихло во все шире расползавшейся вокруг него луже крови. Бекки смотрела на него со смешанным чувством ужаса и жалости. Лодыжка так болела, что наступать на нее было практически невозможно. С трудом, цепляясь за все, что попадалось под руку, она взобралась на подоконник. Ветер растрепал ее волосы, и они, упав на лицо, мешали ей видеть, что происходит в комнате. Оторвав взгляд от сцены кровавого побоища на полу, она взглянула в проем двери: на нее с ненавистью уставились три гнусные рожи. Дрожащей рукой она поднесла свой 38-й калибр и направила его в их сторону. Ее положение на подоконнике было крайне неустойчивым. Она то и дело теряла равновесие из-за порывов ветра и вот-вот могла сорваться в бездну. Но револьвер по-прежнему вызывал у тварей растерянность. Затем одна из них издала низкий странный звук, чем-то напоминавший жалобный стон. Ее глаза закрылись, мускулы морды напряглись... и она внезапно отступила. Два других зверя последовали за ней.

Постучали во входную дверь, и Бекки услышала, как чей-то молодой голос прокричал:

— Полиция, откройте!

— Нет, нет, не входите!

Постучали сильнее.

— Откройте же, полиция!

— Не входите, не входите...

Входная дверь с треском вывалилась из коробки. Копы не успели даже вскрикнуть. Бекки услышала лишь приглушенный топот лап.

Затем наступила тишина.

Она расплакалась. По-прежнему держа в руках свой 38-й калибр, она слезла с подоконника, сделала несколько шагов вперед, но дальше продвинуться не смогла. Бекки упала на сетку кровати, уронив оружие на пол. С минуты на минуту появятся оборотни и покончат с ней.

— Эй! Что тут происходит?

Подняв голову, она сквозь слезы увидела двух полицейских, смотревших на нее, с револьверами в руках поверх комода. Потрясенная Бекки села, не веря своим глазам.

— Тут... человека ранили,— как бы со стороны услышала она свой голос.

Полицейские разобрали вход в комнату. Не обращая внимания на трупы оборотней, один из них направился к Уилсону.

— Он еще дышит,— передал он своему коллеге, который уже вызывал по радио на подмогу.

— Скажите, в чем дело, миссис?

— Я сержант Нефф, инспектор Нефф. А это инспектор Уилсон.

— Хорошо, хорошо. Но это-то что такое?

— Это оборотни.

Бекки показалось, что эти слова, хотя и были произнесены ею лично, выплыли откуда-то из далекого далека. Сильные руки подхватили ее и удобно уложили на кровать. Она изо всех сил старалась сохранить ясность ума. Время спать еще не пришло.

Бекки слышала приближавшийся вой сирен; несколько минут спустя раздался шум голосов в коридоре. Потом загорелся свет, засверкали фотовспышки: это работали сотрудники криминальной бригады. Она подняла голову, чтобы посмотреть, как на носилках уносят Уилсона.

— Группа первая, резус положительный,— еле слышно бросила она им вслед.

Рядом появилось чье-то измятое лицо; человек, слегка улыбаясь, смотрел на нее.

— Привет, миссис Нефф.— Он посторонился, чтобы пропустить санитаров, положивших ее на носилки.— Не желаете ли вы сделать заявление для печати?

— А, вы тот самый журналист из «Поста», не правда ли?

— Да, я Гарнер.

Она улыбнулась и на мгновенье закрыла глаза. Они уже понесли ее к выходу, и она видела, как мерцают на ходу над ее головой лампочки в холле. Сэм Гарнер широко вышагивал рядом, все время пытаясь поднести микрофон своего магнитофона поближе к ее губам.

— Ну и дьявольская же это история, верно? — запыхавшись, выспрашивал он ее.

— Да, чертовщина какая-то,— ответила Бекки.

Репортер снова улыбнулся ей и, энергично работая локтями, пробился в лифт, где, казалось, уже все места были заняты санитарами с носилками. Бекки мучили стреляющие боли в ноге. Ее охватило неодолимое желание закрыть глаза и ни о чем больше не думать.

Но Сэм Гарнер написал-таки свой сенсационный репортаж.

Эпилог

Как только оружие стихло, их мать прыгнула: именно она должна была уничтожить врага, а затем к ней присоединятся они и сожрут своего отца.

И в этот момент произошло что-то невероятное. Револьвер заговорил снова, и их мать тоже была убита. Они замерли, глядя на ее неподвижное тело, чересчур пораженные случившимся, чтобы что-либо предпринять. Они испытывали мучительную боль... их переполняло и могучее чувство ненависти к этому монстру, убившему их родителей.

А тот сидел с оружием в руках, из которого исходил запах пороха и смерти.

Они смотрели на него в нерешительности. Затем послышался шум с той стороны входной двери. Подошли другие люди; они ровно дышали, шагая по паласу коридора. И их тоже сопровождал ненавистный острый запах револьверов. Трое молодых оборотней повернулись навстречу этой новой угрозе. В шуме криков неожиданно вывалилась дверь, и они уже изготовились одним прыжком настигнуть тех, кто появится на пороге.

Но оказалось, что это два молодых самца, одетых точно так же, как и те люди на стоянке для машин. Вся драма началась с гибели таких же вот людей. Такую ошибку дважды допускать нельзя. И они ужами проскользнули под ногами у полицейских и помчались по коридору. Тела их родителей остались там, люди увидят их... но было уже слишком поздно. Они навалились на тяжелую дверь лестничной клетки, мигом очутились во входном вестибюле.

Они тут же бросились на волю, на лету пробив стеклянные двери, не заботясь ни о порезах, ни о поднявшихся им вслед криках.

Они бежали по пустынным улицам, вдоль вереницы шикарных особняков, далее к северу пересекли кварталы в руинах, проскользнули мимо групп бездомных, сидевших, тесно прижавшись друг к другу, у небольших костров, и остановились лишь тогда, когда достигли темных, с множеством крыс берегов Гарлем Ривер. Восток уже светлел, и на этом фоне рельефно выделялись металлические опоры нью-йоркских мостов. Они остановились. В этом заброшенном уголке города, где в воздухе витал запах их клана, они были вне опасности, здесь была их территория. И только тогда они осознали свое ужасное одиночество. Они потеряли родителей, стаи больше не существовало. И что было хуже всего, в руках людей оказались два тела оборотней.

Они завыли. Их плач поднялся над берегами реки, пронесся над водами глухо урчащими льдинками и докатился до далеких высотных зданий.

Очень высоко над ними, на мосту Третьей авеню, рабочие из ремонтной бригады готовили материал к началу трудового дня. Услышав завывания, парни молча переглянулись. Один из них перевесился через перила, но ничего не заметил в царившей внизу темноте.

Затем стали поступать хриплые отзывы по мере того, как сородичи трех молодых оборотней в берлогах, сокрытых в недрах города, поднимали головы навстречу новой судьбе.

Перевел с английского Ю. Семенычев

Content

Журнал «Вокруг Света» Вокруг Света 1993 №06

О белом медведе замолвите слово...

Подземный ход в Кремль

Как выжить легкомысленной Дратси

Звезды смеются и плачут

Мавританка из Морэ — чернокожая дочь Людовика XIV?

Оборотни. Уайтлей Стрибер

Оборотни. Уайтлей Стрибер. Продолжение