Инна Юрьевна Бачинская

Бородавки святого Джона

Все действующие лица и события романа вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Смысла нет перед будущим дверь

запирать,

Смысла нет между злом и добром

выбирать.

Небо мечет вслепую игральные кости.

Все, что выпало, надо успеть проиграть.

Рубаи, Омар Хайям

ПРОЛОГ

Можно без преувеличения сказать, что рок-группа «Голоса травы» имела мировую известность. Ее знали и любили в ближнем и дальнем зарубежье, тепло встречали в Германии, Польше и Чехии. С клипа «Голосов» начиналась местная телепрограмма «Новости культуры». Они были культовыми, обожаемыми, во время поездок за ними обозом тянулись фанаты. Руководителю группы, соло-гитаристу Майклу Миллеру, талантливому музыканту, композитору и фантазеру, принадлежала ломающая каноны идея использовать флейту в классическом роке. Когда вдруг вырубался ревущий heavy-metal, а наступившая следом тишина оглушала ничуть не меньше, вдруг раздавался чистый высокий, чуть дрожащий звук мексиканской флейты. Настоящий мексиканец Рауль Рохас выступал со своей соло-импровизацией всего-навсего минуту! Бесконечную и краткую, как миг. Но за эту минуту флейта успевала перевернуть душу и сделать ее чище.

Прозвище Майклу Миллеру дали Мишка-Бегемот за его внушительные размеры. Голос у него был невелик, но владел он им мастерски. Ребята вкалывали на концертах, как черти. Только вились длинные зеленые шарфы – фирменный знак «Голосов». Майкл, терзая гитару, скакал по ходившей ходуном сцене. Ударник – в трансе, с закрытыми глазами, запрокинув голову, – работал на автопилоте. Гудела, как в преисподней, ритм-гитара…

В конце сентября вдруг резко похолодало. С белесых небес сеялся холодный по-осеннему дождь, сменивший паутинки бабьего лета. После концерта, переодевшись, возбужденные, разгоряченные, они, спасаясь от фанов, потянулись к боковой двери, где их ждал собственный автобус. Все были измотаны, но на Мишкину дачу поехали. От сауны отказались, зато выпили много, расслабляясь.

Около полудня следующего дня музыканты и гости сползлись на крытую веранду завтракать – расхристанные, с мутными взорами, желающие только одного: большой кружки холодного рассола, ледяной компресс на лоб и тишины.

– А где шеф? – спросил Сеня у подруги Майкла Алисы.

– Кемарит, – зевнула девушка.

– А ну, Витек, давай, сгоняй за Мишкой, – приказал Сеня, и ударник, как самый молодой, бывший у них на посылках, стал выползать из-за стола, опрокинув при этом кружку с кофе.

– Корова, блин! – прокомментировал Сеня.

Витек появился минуты через три. Лицо его было пепельно-серым, он разевал рот, но оттуда не вылетало ни звука.

– Ну! – рявкнул Сеня, теряя терпение.

– Э-э-э… – проблеял Витек, беспорядочно взмахивая руками…

…Майкл лежал на спине, разбросав в стороны руки с пудовыми кулачищами, синяя махровая простыня едва прикрывала громадный, как гора, волосатый живот. Глаза невидяще смотрели в потолок…

– О господи! – прошептала Алиса, опускаясь на пол.

Майкл умер еще ночью, около четырех, как установила экспертиза. Не от передозировки или с перепоя, как решила группа, а от внезапной остановки сердца. Принимая во внимание образ жизни артиста и постоянные перегрузки, ранний уход его при всей трагичности был предопределен. Месяц назад Майклу исполнилось сорок два.

Город погрузился в траур. С афишных тумб, заборов, телеграфных столбов улыбался Майкл, жизнерадостный, энергичный, рыжебородый. С экрана телевизора он делился творческими планами – телепрограмма повторяла снова и снова последнее интервью с группой.

На кладбище собралась толпа фанов, тысяч пять, не меньше. Музыканты устроили концерт прямо у могилы. Рев тяжелого рока повис над кладбищем. Вдруг музыка стихла. Секунда оглушающей тишины, и соло-импровиз Рауля Рохаса – высокий дрожащий жалобный голос флейты – взмыл к серому низкому небу. Толпа перестала сдерживаться и зарыдала в голос.

Народ до темноты провожал в последний путь своего любимца.

– Мишка, – сказал Сеня, обращаясь к цветочной горе и утирая слезы, – это был лучший концерт в твоей жизни! Спи спокойно, Мишка! Мы тебя не забудем!

Глава 1

ОСЕННИЕ СУМЕРКИ

Мелодично тренькнул сотовый телефон на тумбочке рядом с кроватью. Мужчина протянул руку, взял его на ощупь, не глядя, и, отвернувшись, не желая тревожить спящую рядом женщину, тихо сказал:

– Ну, что там? Да! – и еще раз нетерпеливо: – Да, да, успокойся! Я тебя слушаю! – Две или три минуты он молчал, потом спросил: – Ты где? – и коротко закончил, не скрывая досады: – Сейчас приеду!

Минуту-другую он лежал неподвижно, рассеянно глядя на березы за окном. Было время ранних октябрьских сумерек, наполненных мягким светом желтых листьев и белых стволов. Потом он осторожно погладил женщину по голове, запустил пальцы в густую гриву вьющихся светлых волос и слегка подергал.

– Просыпайся! – сказал он ласково. – Лопушок!

– Уже проснулась, – ответила она, слегка потягиваясь, и потерлась щекой о его ладонь.

– Я должен уйти…

– Я слышала. Иди. Уходи.

– Не сердись. Это Славик, ты же знаешь, он просто так не звонит.

– Знаю, знаю ваши мужские игры. Все вы такие крутые, супермены, ставка больше, чем жизнь. Все я о вас знаю!

– А кто еще супермен? Твой муж?

– О да, он мужик, каких мало!

– Много ты понимаешь в мужиках!

– Ты, конечно, понимаешь больше. Мой муж – нормальный мужик, правда, без полета. Но я на него не в обиде.

– Еще бы тебе на него обижаться!

Они расхохотались. Мужчина стоял у зеркала, повязывая галстук.

– Может, все-таки со мной? – спросил он, оборачиваясь.

– Нет. Я остаюсь. Ни к чему нам реклама, в городе всегда на кого-нибудь нарвешься. Полно сплетников. Так что попрощаемся здесь. И приезжай скорей! Буду ждать.

Он наклонился к ней, легко прикоснулся губами к уголку рта, она крепко обхватила его руками, притянула к себе и прошептала:

– Не отпущу никуда, никогда, ни на минуту! И никому не отдам.

– Держи крепче, а то уведут, – прошептал он в ответ. Она только расхохоталась. – Это тебе, – вдруг вспомнил он и достал какой-то небольшой предмет из кармана пиджака, с улыбкой глядя на нее. – Вот!

Она, подхватив игру, смотрела на него взглядом маленькой девочки, ожидающей чуда. Мужчина подбросил в воздух коробочку из синего бархата, и его подруга, метнувшись вперед, кошачьим движением ловко ее поймала. Нетерпеливо раскрыла, готовая взвизгнуть восторженно, но, удивившись, только приоткрыла рот. На синем бархате лежала подвеска тусклого стекла, оправленная в массивное кольцо белого металла, в петельку сверху кольца была продета изящная цепочка, концы которой уходили вверх и прятались под бархатом подставки. Вещица выглядела странно – простое кольцо напоминало не ювелирное изделие, а скорее техническую деталь, и тонкая цепочка совсем к ней не подходила.

– Ну кто же так смотрит! – Мужчина щелкнул кнопкой лампы, стоявшей на тумбочке.

– Ах! – выдохнула женщина, поворачивая коробочку в разные стороны, отчего тусклая стекляшка вспыхнула ослепительными сине-желтыми искрами.

– Нравится?

– Прелесть, прелесть! – прощебетала его подруга. – Но оправа какая-то необычная… как шайба!

– Шайба! Ты видела шайбу когда-нибудь? Это гвоздь сезона!

– Какого сезона? Местного? – не удержалась она.

– Парижского, темнота ты моя неотесанная. Вся Европа носит эти шайбы, то есть та ее часть, которая может себе это позволить. Ну, скажем, жены крупных предпринимателей и их подруги. Подруги предпринимателей, разумеется.

– А я кто же, по-твоему?

– Ты всего понемножку. И за это я тебя люблю!

– За это?

– За все!

– За все, за все?

– И за многое другое. – Он шагнул к двери.

– А поцеловать? – капризно спросила женщина. Она лежала на постели, закинув руки за голову, во всем бесстыдном великолепии своего прекрасного тела, золотистого от загара.

– Да сколько можно, – проворчал он в притворной досаде, возвращаясь и склоняясь к ней.

– Уходи! – сказала она, переворачиваясь на живот. – И забирай свой подарок. Я девушка честная, мне ваши брюлики без надобности.

– Ах ты, неблагодарная!

Мужчина нагнулся, схватил с пола узкую, красной парчи с золотом домашнюю туфлю и шлепнул ее по заду. Женщина радостно взвизгнула, усаживаясь в постели.

– Я так и знала, что этим кончится! – закричала она торжествующе. – Ты уже меня бьешь!

– Кончится совсем не этим! – Он притянул ее к себе. С трудом оторвался и сказал: – Ну, что ты со мной делаешь? Ведьмочка! – И пошел к двери. Оттуда уже добавил: – Я позвоню. И постараюсь приехать вечером. Только разберусь со Славиком. Сиди и жди! Понятно?

Она слышала, как захлопнулась входная дверь. Потянулась, все еще улыбаясь. Перевела взгляд на белеющие за окном березы, которые почти растворились в сумерках. В спальне стало совсем темно. Ночник под маленьким красным абажуром бросал вытянутый эллипс света на полированную поверхность тумбочки, отчего сумерки в углах комнаты казались гуще. После ухода ее любовника наступила удивительная тишина. Шума мотора она не услышала. В целях конспирации машина остановилась довольно далеко от дачи.

Ей послышался неясный шум на крыльце. Скрип двери? Она тихонько рассмеялась. Вернулся, дурачок! Совсем с ума сошел. Предлагает руку и сердце. А она только смеется в ответ. Сначала бывает все прекрасно, но потом… увы! Всегда одно и то же. Всегда одно и то же… к сожалению. Он – сильный мужик… во всех отношениях. Он волнует ее. Он груб, непредсказуем, иногда так сверкнет глазами, что мороз по коже. А любовник какой!

Нужно было поехать с ним, подумала она, и черт со сплетнями. Заночевали бы в гостинице. А жена у него дура. У всех у них жены дуры. Разжав кулак, она взглянула на драгоценность и небрежно бросила ее на тумбочку. Перевернулась на живот, зарылась лицом в подушку и, замерев, ждала его прикосновения. Холодок предчувствия пробежал по спине. Шаги замерли у двери спальни, и дальше ничего не последовало. Ни звука знакомого голоса, ни ожидаемого шлепка. Вдруг почувствовав неладное, женщина резко села в постели, прикрываясь простыней и всматриваясь в темную фигуру, стоявшую у порога.

– Кто вы? – вырвалось у нее. – Что вам нужно?

Он назвал ее по имени, и тогда она, узнав его, закричала в бешенстве:

– Ты?! Как ты смеешь? Ты шпионишь за мной! Ничтожество! Вон!

Она кричала что-то еще, бросая ему в лицо грубые и гадкие слова…

Не помня себя, мужчина метнулся к ней, полный злобы и ненависти. Она была смелым человеком, но сейчас почувствовала, как липкие холодные пальцы страха пробежали по плечам. Она вскочила с кровати и, путаясь в простыне, бросилась к окну. Невнятная мысль, что там люди и если закричать или выбить стекло, то они услышат, билась в голове. Мужчина схватил ее за волосы, дернул к себе. Она закричала, и тогда он зажал ей рот. Она попыталась повернуться к нему лицом, но сильные пальцы сдавили ей шею. Она впилась ногтями в руки убийцы, срывая их с горла. Ей удалось прохрипеть: «Нет! Нет, нет…»

Он давил все сильнее и сильнее, чувствуя, как она слабеет. Разжав пальцы, он подхватил падающее тело и перенес на кровать. Вспомнил, как она лежала лицом вниз, как красиво рассыпались по подушке вьющиеся пряди. Протянул руку и ласкающим движением потрогал ее волосы. Помедлил, не в силах оторвать взгляда, и прикрыл ее простыней. Щелкнул выключателем ночника.

У порога оглянулся, еще раз окинул взглядом комнату, словно проверял, все ли там в порядке. Увидел светлое пятно разметавшихся по подушке волос и едва угадываемое в темноте хрупкое тело женщины, странно вытянутое и неподвижное – ее разбросанные руки с нежными тонкими пальцами, которые он так любил целовать, глубокую бороздку вдоль спины, длинные ноги, – и серый прямоугольник окна. Постоял, словно запоминая картину, даже пробормотал что-то вроде «прости»… Потом повернулся и вышел из спальни. С тумбочки в прихожей взял ключ от входной двери.

Выйдя на крыльцо, убийца бесшумно притворил за собой дверь. Замер, прислушиваясь. Не услышав ничего подозрительного, он запер замок на два поворота ключа, неторопливо спустился по ступенькам и пошел по дорожке к калитке.

Снаружи было светло от желтых листьев, усыпавших двор. Высокие стебли поздних георгинов с темно-красными, почти черными остроконечными цветками, стояли вдоль дорожки. Тишина и тоска! Пахло мокрой землей и влажными листьями, в которых негромко шуршал нерешительный мелкий дождь. Неподвижные деревья, полумертвые цветы и кусты словно затаились, выжидая. Он поднес к глазам руки, несколько раз с силой сжал и разжал пальцы…

Все.

Глава 2

НОЧНЫЕ КОШМАРЫ. РЕМИНЕСЦЕНЦИИ

…Он бежал, спотыкаясь о корни деревьев, перебросив через плечо и придерживая одной рукой завернутое в одеяло тело, другой – отводя от лица ветки и паутину. Он тяжело дышал, его хриплое прерывистое дыхание заполняло собой весь лес. Ему казалось, что его преследуют. Сухие листья оглушительно взрывались под ногами, острые шипы кустов впивались в лицо, глаза залепляла клейкая паутина, натянутая силками пауков поперек тропы. Впрочем, какая тропа? Он давно потерял ее и бежал напрямик. Иногда он оглядывался – ему чудились шаги сзади. Но что можно увидеть в темноте?

Видимо, светила луна, прячась где-то там, в глубине белесых размытых небес, и ночь была пепельно-серой, тусклой и безнадежной, как и мертвый лес, по которому он бежал, спотыкаясь о гнилые стволы и пни, попадая ногами в бочажки с ледяной водой и муравейники, проваливаясь в глубокий, чмокающий влажно мох.

«Скорее, скорее!» – повторял он, как в горячечном бреду, дирижируя этим словом, с трудом выпутываясь из травы и стремясь упрямо вперед. Дыхание его с болью вырывалось из груди, колени подгибались. Еще немного, казалось ему, и он уронит свою страшную ношу, которая делалась все тяжелей…

«Наконец-то!» – прошептал он, увидев знакомое место, которое сейчас, ночью, выглядело еще более неприветливым и проклятым. Он опустил женщину в одеяле на слабо светящиеся листья у края бездонной ямы, рядом с грудой черной, остро пахнущей земли, и присел на склон, пережидая приступ тошноты. Вдруг, к своему ужасу, он почувствовал, что скользит вниз, прямо в разверстую пасть ямы. Он скользил все быстрее и быстреее, шаря руками в напрасной надежде зацепиться за корни деревьев и замедлить падение. Он ударился спиной о землю, на миг выхватив из окружающего мира черные стены, круто уходящие вверх – туда, где висела грязновато-серая небесная пелена. И в тот же миг тяжелое негибкое тело обрушилось на него сверху, вдавливая его в грунт. Холодные пальцы с длинными ногтями вонзились в его плоть. Он закричал, вкладывая в отчаянный свой крик всю тоску, ужас и безнадежность. Струйки земли, убыстряя движение, посыпались сверху, забивая глаза, нос, рот… Он попытался сбросить с себя мертвое тело… Одеяло слетело, и взгляд полузакрытых тусклых глаз впился в его глаза. Длинные пряди светлых живых волос змейками обвились вокруг его шеи… они стягивают все туже… туже… душат…

Он рывком сел в кровати, вырванный из ночного или, вернее, уже утреннего кошмара. Оглянулся, не сразу узнав свою спальню. С силой провел ладонями по лицу, ощутив его влажность, глубоко вдохнул, почти захлебнувшись, холодный воздух, льющийся в открытое окно, и окончательно пришел в себя. Где-то далеко выла собака, тоскливо и безнадежно. Он, пошатываясь, побрел на кухню, достал из холодильника початую бутылку водки, налил в чашку и залпом выпил…

* * *

Машина пришла ровно в восемь утра. Шофер Михась, улыбчивый мужик лет тридцати, уже ждал его, подставляя лицо скупым лучам осеннего солнца.

– Доброе утро, Андрей Николаевич, – сказал он, завидев хозяина и умело дозируя почтительные и дружеские интонации в голосе. – День-то какой, а?

– День прекрасный, – отвечал Андрей, неторопливо усаживаясь на заднее сиденье автомобиля. – В лес бы сейчас… или на дачу, – добавил он и содрогнулся.

Больше он не скажет ни слова. Таково неписаное правило, установленное между ними раз и навсегда. Было время, когда по молодости и неопытности он садился рядом с шофером, с удовольствием болтал с ним, вернее, натужно пытался, втайне гордясь своей демократичностью и умением держаться, как свой, с обслугой. Посмотрев изрядное количество фильмов, в том числе «Крестного отца», он понял, что место хозяина сзади, а не рядом с шофером.

Сколько Андрей себя помнил, он все делал, как надо. Постоянно наблюдал себя со стороны и вел внутренний диалог с неким двойником, взявшим на себя роль наставника или режиссера во время репетиции жизненных перипетий, одобряя его или одергивая. «Так, хорошо, молчи со значением, теперь прищурься, улыбнись уголком рта, – диктовал двойник-наставник. – Не спеши. Блефуй, блефуй, черт тебя подери, пусть все думают, что ты на коне». Именно благодаря этому недреманному оку внутри себя он производил впечатление человека сдержанного, бесстрастного и сильного. Молчание и сдержанность часто служат признаком силы. Но это впечатление было обманчивым. Он играл. Лицедействовал, повинуясь приказу, и не позволял проявиться своей подлинной натуре. Настоящий, он был совсем другим человеком. Слабым, неуверенным в себе. Ему часто не хватало мужества. Но у него имелась голова на плечах. И она прекрасно ему служила.

Глубоко внутри он по-прежнему оставался маленьким, неуверенным в себе мальчиком, втягивающим голову в плечи при раскатах отцовского баса. Отец хотел воспитать в нем настоящего мужчину, драчуна и хулигана. Боже мой, как же далек он был от этого образа! Спасибо судьбе. Где они, эти мальчики, драчуны и хулиганы, которыми он втайне восхищался, кому так мучительно завидовал? Кто в тюрьме, кто спился, кто исчез, затерялся на жизненных дорогах, не оставив о себе памяти. Витьку Тюленя, дворового хулигана, его детский кошмар – убили в драке.

Андрея преследовали постоянная боязнь разочаровать отца, страстное желание заслужить его одобрение и ревность к соседским мальчишкам, которые висли на отце, называя его дядей Колей, прося то починить велосипед, то показать приемы вольной борьбы, то покатать на машине. Отец сажал ребятню в служебную «Волгу», и они мчались на Донку купаться. До сих пор Андрей слышит радостный визг и хохот мальчишек и рокочущий веселый бас отца. Тот шутил, насмехался над ними, показывал приемы вольной борьбы, затаскивал на глубокое место. Андрей помнит себя отдельно от всех. Не умеющего быть с мальчишками на равных, не знающего, что сказать, где и как. Не всем дана легкость в общении.

– Хватит сидеть в лопухах! – гремел отец. – Ты мужик или старая ворона?

И обидный смех мальчишек вслед. С тех пор ненавистно ему любое панибратство, скороспелое «ты», жеребячий мужской треп в подпитой компании…

Он помнит свой ужас, когда речная вода сомкнулась над головой. Помнит, как отчаянно работал руками и ногами, сопротивляясь вязкой темной глубине. Как сидел потом в зарослях ивняка, плотно сжав посиневшие губы, дрожа от пережитого ужаса, даже как будто поскуливая. Отцовское «Слабак!» оставило его безучастным. Еще долго ему снилось, что он тонет, медленно и неотвратимо опускаясь на дно лесного озера с черной страшной водой.

Так и катилась жизнь маленького мальчика под темной звездой непонимания и неприятия самым любимым человеком на свете – родным отцом. И неизвестно, куда бы докатилась, если бы не вмешался непредвиденный случай.

Четвертое сентября… Он помнит тот день во всех деталях. Начало учебного года. Холодные ночи, утренники, оседающие инеем на зеленой еще траве, и жаркое, почти июльское солнце в полдень. Учебники, уроки, сковывающая движения школьная форма – и все это, когда живы еще воспоминания о летних забавах и свободе! Временное расписание: что-то там утрясается и бесконечно переписывается. Учителя еще не собранны и не строги. А один из них – физик Владимир Степанович – вообще в тот день отсутствовал. Заменить его было некем – поздно спохватились, и урок отменили.

Что может сравниться с радостью учеников, у которых заболел учитель? Ничто! Он летел домой, представляя себе, как много сделает, виделась ему толстая потрепанная книга, прерванная вчера на самом интересном месте, альбом с марками, которые давно пора пересмотреть и отложить двойники для обмена. Да мало ли найдется всяких неотложных дел? И родители еще на работе.

Он расстегнул рубашку, достал ключ на веревочке по моде того времени, открыл дверь и вошел в сумрачную прихожую. Бросил на пол портфель, начал расстегивать куртку и вдруг понял, что в квартире кто-то есть. Трудно сразу сказать, какой звук он услышал – шорох, вздох, сдавленный стон… Мгновенно покрывшись от страха противным липким потом, он осторожно двинулся в гостиную, потом в спальню, откуда долетал звук. В полуоткрытую дверь Андрей увидел сцену, которая поразила его, озадачила и навсегда врезалась в память. Он увидел в постели отца и Стаса, по прозвищу Лимонадный Джо, подростка из соседнего двора. Андрей не понял, что это значит, но детским разумом осознал, что это плохо и неправильно. А еще он испытал острое чувство ревности к этому мерзкому парню, гибкому, с развинченной походкой и вечной кривоватой ухмылкой.

Много позже, вспоминая свою ревность, Андрей никогда не мог сдержать улыбки, удивляясь своей детской наивности и неискушенности…

Пятясь бесшумно, он подобрал в прихожей портфель и на цыпочках вышел из квартиры. Сел на скамейку у подъезда. Застыл с раскрытым от напряжения ртом и пустыми глазами. Там его заметила тетя Нюся, мать Женьки из пятой квартиры.

– Ты чего тут расселся? – заверещала она. – С урока выгнали? Или пару схватил? Может, заболел?

Не отвечая, он встал и побрел прочь. Не из-за крикливой тети Нюси, а потому что увидел отцову «Волгу» и подумал, что тому нужно возвращаться на работу и он скоро выйдет. В голове было пусто, в желудке образовался неприятный тошнотворный холодок. Он улегся на влажную траву под яблоней-старожилом и вяло подумал, что простудится и, возможно, умрет. Ну и пусть… Теперь все равно.

Андрей уснул и очнулся уже в сумерках. Болели голова, живот, ныли все мускулы. Андрей испугался – ему показалось, что он умирает. Умирать не хотелось, хотелось жить. Он вспомнил маму, представил, как она возится на кухне и в доме пахнет чем-то вкусным.

Он встал и пошел домой – в тепло, к маме. Об отце и не вспомнил. Конечно, через какое-то время Андрей понял, что происходило в спальне и как это называется – о, великое уличное воспитание! Сейчас об этом знают все…

Отец ушел от них через полгода. Все это время они почти не общались. Андрей ни разу не обратился к отцу, ни разу не посмотрел ему в глаза. Тот, в свою очередь, перестал замечать сына. Наталья Петровна сначала нарадоваться не могла на мир и покой в семье, а потом почувствовала неладное. Она не пыталась выяснить, что произошло, но безоговорочно, не колеблясь, приняла сторону сына. Раньше она боялась мужа, боялась его грубости, резких, несправедливых, незаслуженных слов и хамства, но, твердо усвоив несложную истину – мальчику нужен отец, – была готова терпеть, смягчать и обуздывать мужнин буйный нрав, сколько возможно. А тут вдруг, как будто тронулось что-то в семейных отношениях. Сын стал другим – спокойнее и увереннее, не суетится, не плачет, не заглядывает отцу в рот. А тот не обижает сына больше. Ей показалось, он не смеет и… робеет? Не может быть, ерунда какая! Но все-таки что-то изменилось.

Их стало двое, и это была сила. Ненасильственное сопротивление режиму. И режим дрогнул. Отец ушел из дома, когда Андрей находился в школе. Ушел, не попрощавшись. Вечером мать сказала сыну, что папа теперь не будет с ними жить. И задержала руку на макушке Андрея. А он так и не сумел ответить себе на важный вопрос: видел его отец тогда или нет? Или догадался потом по каким-то тайным признакам, обладая звериным чутьем, что тайна его раскрыта? Неизвестно. И никто никогда не узнает истины. Да и неважно это теперь.

Андрей испытал тогда удивительное чувство освобождения. Дамоклов меч разоблачения и позора, висевший над ним целых полгода, исчез. Никто не будет показывать на него пальцем и, блудливо усмехаясь, объяснять, что он, Андрей, сын… этого… ну который… это самое… Но сны остались. Сны, в которых часто повторялся один и тот же сюжет. Андрей, голый, стоит за какой-то дверью и знает, что ему нужно оставить укрытие и выйти на улицу. Он умирает от ужаса, оттягивая момент появления на людях, предугадывая их дурное и жестокое любопытство, распяленные в хамской ухмылке рты, свист и улюлюканье. Страх быть обвиненным по ошибке, огульно, за неизвестно какие грехи, страх расплаты, покорная готовность, свесив голову, ответить, не протестуя, казалось, вошли в его кровь. Днем он подавлял страх, забывал о нем. Он забыл и об отце. Не хотел думать о нем и забыл. Но страх возвращался в снах. Не часто, правда, и впоследствии все реже…

Мама умерла три года назад от рака мочевого пузыря. До самого конца она держалась стойким оловянным солдатиком – ни жалоб, ни просьб, ни слез. Она лежала с белыми от боли глазами, прижав ладони к животу. А Андрей сходил с ума от бессилия и горя.

Был ли жив отец, следил ли за ними издалека – кто знает? Андрей с тех пор никогда его больше не видел. И на похоронах матери он не появился. Может, его и в живых уже нет…

Андрей, возвращаясь к «судьбоносной» сцене снова и снова, пришел к выводу, что тут не обошлось без его ангела-хранителя, который вызвал цепь событий, замкнувшуюся в спальне его родителей в четыре часа пополудни четвертого сентября. Ни раньше, ни позже. Сначала заболел учитель, потом отменили урок, так как не нашлось замены. Андрей отправился домой, а не в десяток других мест, что вполне могло случиться. А что бы с ним было, если бы не тот случай? Робкий, неуверенный в себе, закомплексованный подросток, безответно любящий отца… Кем бы он вырос?

«Все, что ни случается – к лучшему». К этому выводу он приходил всякий раз, рассматривая свое прошлое со всех сторон. И казалось ему, что есть некая рука, ведущая и подталкивающая его утлый плот в бурном житейском море. Охраняющая и спасающая…

– Как там Валерия Павловна? Как ей отдыхается?

Он вздрогнул от бодрого голоса шофера. Рука защитным движением непроизвольно дернулась к лицу.

– Отдыхает, – ответил он, и словно колючка впилась в сердце от двусмысленности ответа. – Отдыхает…

– Погода просто класс, – продолжал Михась. – Повезло ей, можно сказать.

– Да, хорошая погода, – согласился Андрей. Слова падали тяжелые, как камни.

– Море еще теплое, наверное, – приставал шофер.

«Да отвяжись ты от меня!» – хотелось крикнуть ему.

Андрей испытывал боль, почти физическую от необходимости поддерживать пустопорожний разговор. Ему казалось, что дурацкие вопросы отвлекают его от каких-то важных мыслей, что ему крайне необходимо додумать до конца и понять нечто необходимое именно сейчас, чем раньше, тем лучше…

Во взгляде шофера, который он поймал в зеркале, мелькнула настороженность, удивление, как будто…

«Прекрати истерику! – приказал он себе. – Не думай об этом сейчас. Вечером…»

– Теплое… наверное, – выдавил он из себя. Мертворожденные слова повисли в воздухе.

Михась когда-то работал в полиции, потом ушел на вольные хлеба. Но милицейская выучка осталась. Он на всех так смотрит. Как мент. Себе на уме. Не лезет, не мельтешит перед хозяином, не холуйствует, за что и ценим. А ему, Андрею, нужно быть предельно осторожным, чтобы не выдать себя ни словом, ни взглядом. До возвращения… Лерки еще три недели. Три недели отводятся ему на поиски выхода, обдумывание ситуации, принятие решения. Главное – не выдать себя ничем. Чтобы потом, когда… начнется, никто не мог припомнить ничего странного и двусмысленного ни в его поведении, ни в словах…

День был, как день – напряженный и интересный. Он забылся в суете и работал, как всегда, с удовольствием.

Глава 3

ДЕЛО

У них было свое дело – издательский дом «Арт нуво». Полиграфическая продукция широкого профиля вмещала в себя все: от справочников и словарей до рождественских почтовых открыток и плакатов. Андрей генерировал идеи, отвечал за техническую базу и финансы. Валерия – Лерка – занималась художественным воплощением его идей, а также пиаром. Она принадлежала к породе никогда не взрослеющих женщин, любопытных, смеющихся, полных светлой радости жизни и передающих свою солнечную энергию окружающим. Если она ставила себе целью выбить деньги на очередную мужнину идею, остановить ее было невозможно. Очередной инвестор (или жертва) безропотно доставал кошелек и был не против отдать и жизнь в придачу. Противостоять ее напору, куражу, нахальству – пустой номер! Она напоминала Андрею быстрый неглубокий ручей, бегущий над разноцветными камешками. Свет, тень, свет, тень, быстрая игра, неверная и изменчивая. И тонкая, как спица, синяя стремительная стрекоза в воздухе.

Когда Валерия хватала собеседника за рукав, сияла на него радостными ореховыми глазищами, улыбаясь своей особой улыбкой, приглашающей в сообщники, корчила милые гримаски ребенка, пойманного с поличным у вазы с шоколадными конфетами – кто мог устоять? Она растормошила бы и мертвого.

– Лерка, смотри, побьют тебя когда-нибудь мужики, – говорил он жене, понаблюдав за ее «охмурежем» на очередном приеме.

– А я ничего и не обещала! – смеялась Лерка, встряхивая своими чудесными волосами цвета светлого меда.

Они с ней были не просто разные, они были полярные. Полюс северный и полюс южный. Андрей – осторожный, внимательный к мелочам, не принимающий ни одного решения без обсуждения со своим адвокатом. Валерия – авантюрная и быстрая, «шельмочка», как он называл ее. «Хочу все, и немедленно» было Леркиным девизом, с которым она вприпрыжку бежала по жизни.

Иногда Андрей спрашивал себя, что привлекло ее в таком сухаре, как он? Иногда ему приходило в голову, что при ее живом изменчивом характере у нее должны быть другие мужчины… Но он гнал от себя эти мысли. Он был ей верен, и ему не приходило в голову, что она может относиться к проблеме верности иначе, чем он. Андрей часто уезжал, особенно вначале. Он звонил ей, возвращаясь в гостиницу, довольно поздно – ее часто не бывало дома. «Не помню, – отмахивалась она потом от его вопросов, – в театре или ресторане, мало ли где. Какая разница? Ты что, не веришь мне? Я тебя люблю!» Она надувала губы, как капризный ребенок, и он таял. На том дело и кончалось.

Валерия была его второй женой. Первый брак, молодой и глупый, распался через полтора года. Обжегшись, он долго оставался холостяком. И женился вторично в тридцать шесть – «взрослым», говорила мама. Лерке было тогда двадцать четыре. Двенадцать лет разницы… Она работала, вернее, числилась, инженером в управлении одного из крупных городских комбинатов. На самом же деле была «великим профсоюзным боссом», отвечая за организацию мероприятий к праздникам: демонстрации, пикники, дни рождения и смерти, выбивала финансовую помощь нуждающимся, занималась воспитанием детей работников коллектива, выясняла отношения с учителями подведомственной школы и детской комнатой полиции. А еще стояла у истоков «челночной» экономики, устраивая рейсы за товарами в близкое и дальнее зарубежье. Здесь размах, коммуникабельность и связи Валерии расцвели махровым цветом. Она моталась в Польшу, Чехию, Венгрию по несколько раз в месяц, сколачивая «комбинатские» туристические группы, включая в них и «чужих».

Однажды по просьбе подружки из торговой сети она провезла через границу какого-то типа под чужим паспортом, одолженным у бывшего одноклассника. Не безвозмездно, разумеется. В умении ловить рыбу в мутной воде первых бестолковых перестроечных лет ей не было равных. Она словно не понимала, чем это могло закончиться. Андрей пришел в ужас, услышав некоторые из ее историй. Где-то глубоко в подсознании звякнул колокольчик, предупреждающий об опасности. Воспринимай он Лерку, как взрослую женщину, он бы задумался. Но в его видении она была скорее незрелым подростком, не ведающим, что творит, и не понимающим, к чему может привести мошенничество и шутки с чужими паспортами.

Их познакомили на каком-то летнем празднике в парке, куда он попал совершенно случайно. Он помнит теплую Леркину руку, ласковые ее глаза удивительного светло-карего оттенка – как у скорлупы молодого грецкого ореха, и смутное предчувствие скорых перемен, охватившее его в тот миг. Они встретились еще раз, и еще, и на третий раз, как в сказке, он попросил ее руки. Не узнав толком своей невесты, не колеблясь, не раздумывая. Даже не переспав с ней, что окончательно определило его, как человека с устаревшими жизненными понятиями. Он был готов сделать ей предложение в первый же день, но побоялся ее испугать.

– Искра проскочила, – сказала Наталья Петровна, выслушав сбивчивый рассказ сына о встрече с замечательной девушкой и его намерении жениться. И попросила привести Лерку на смотрины.

– Шустра больно, – сделала она вывод. – Но я тебя понимаю.

Андрей видел, что девушка ей скорее понравилась, чем не понравилась. Лерка сразу с ней подружилась. Помогла накрыть на стол, рассмешила рассказами о торгующих туристах и покорила окончательно, сделав массаж шиацу затылка и шеи. Чувствовала себя, как дома. Она везде была, как у себя дома.

Он считался завидным женихом. Работал заместителем директора полиграфического комбината, неплохо зарабатывал. Жена такого человека не должна заниматься сомнительными делами. О чем он ей и сказал. Она скорчила глупую гримасу, нисколько не задетая. Как он понял потом, сворачивать свой бизнес Лерка не собиралась. Совершенно случайно Андрей узнал, сколько она «заколачивает», и был поражен – ее «навар» раз в пять превышал его зарплату.

Неизвестно, чем кончилось бы дело, но тут, к счастью, подруга Леры, Рамона Сподиевич, тоже из профсоюзных деятелей, попала в поле зрения полиции. Завели уголовное дело. Рамоне грозило до пяти лет тюрьмы за какие-то там махинации, подлог, присвоение общественных денег. Валерия испугалась. Андрей помнит ее притихшей, неохотно выходящей из дома. Она даже перестала снимать телефонную трубку, в чем ему тоже чудилось ребячество. Тогда же безропотно согласилась уволиться с работы, разумно рассчитав, что свобода дороже любых денег.

Зиму они провели вдвоем, почти ни с кем не встречаясь. Лерка стала покорная, ласковая, виноватая. Они много говорили, только сейчас узнавая друг друга: о детстве, о школе, о вкусах и пристрастиях, книгах, музыке и, конечно, политике. Его забавляла Леркина удивительная переимчивость и… нахальство, пожалуй. Услышав впервые от него о Маркесе или Маргарет Этвуд, которую он почитал выше других современных авторов, Лерка бросалась рассуждать о них с первым же встречным так, словно имена эти известны ей чуть ли не с колыбели, а не услышаны накануне.

– «Шельмочка», – думал он, любуясь женой. Чаще всего они говорили о том, как приспособиться к текущему моменту и…

– Выжить! – говорил он.

– Заработать! – возражала Лерка. – Теперь все можно, запреты сняты, законы перестали работать окончательно, и свой бизнес не открывает только дурак или ленивый.

– Законный бизнес, – говорил Андрей.

– О чем ты? – отмахивалась она. – Не бывает законного бизнеса, если нет законов! Бизнес – это деньги, деньги – это свобода, свобода – это… – Она зажмуривалась, раскидывала руки, как крылья. – Это путешествия на белом пароходе, свой дом, машина, шикарные шмотки, гости каждый день. И вообще все, все, все!

– Это уже не свобода, а анархия, – бурчал Андрей, тем не менее проникаясь ее настроением.

– Сможешь покупать свои ножики сколько влезет. Представляешь, можно махнуть в Лондон, на осенний «Сотбис». Денег полно, гребешь все, не торгуясь. А через годик-другой ты у нас уже обладатель самой богатой коллекции холодного оружия в мире.

Его смешила ее манера называть клинки «ножиками».

– В итоге наш город переименовывают в Нью-Москву, – подхватывал Андрей, обнимая Лерку и опрокидывая ее на диванные подушки, – и мы покупаем тебе шиншилловую шубу и бриллиантовую корону какого-нибудь разорившегося монарха, а также строим киностудию твоего имени и назначаем главной и единственной звездой. Хочешь?

– Хочу! – кричала Лерка, вырываясь из его рук. – Конечно, хочу! Все хочу, кроме шубы! Я не люблю шиншиллу.

Идея о собственном деле крепла и становилась на мускулистые ножки.

– Да сможем мы! – убеждала его Лерка. – С твоей головой и занудством, с моими связями…

– О связях забудь!

– Так это старые, а у нас будут новые… Спонсоры, инвесторы! – Новые слова отскакивали от Леркиных зубов, как горошины. – Заказы, клиенты…

– Я бы занялся издательским делом, – говорил Андрей, поддавшись ее настроению.

– Можно и издательским, – соглашалась она, подумав. – Все равно. Я бы скорее поставила на туризм… Ладно, ладно, молчу! – кричала она, поймав его взгляд. – Можно и издательство. Деньги я достану.

– Подожди о деньгах. Главное – решить в принципе, что мы будем делать…

– Как что? Издавать детективы. Мы по-прежнему самая читающая страна в мире, как ни странно. Ума не приложу почему.

Умерла мама… Она как-то сказала ему незадолго до смерти:

– Ты, сынок, делаешь ошибку, принимая Валерию за ребенка. Она взрослая и сильная женщина… Она всегда сделает то, что хочет, и пойдет до конца…

– Ты ее не знаешь, – пробормотал он, но слова матери запомнил.

Дело сначала шло через пень-колоду. Не хватало умения принимать решения, рассчитывать, находить верных людей и отличать их от воров и жуликов. Было страшно потерять деньги, вырученные за родительскую квартиру и машину, и чужие, взятые под проценты. Время стояло страшное – за невозврат долга убивали запросто. В счастливую минуту его осенила мысль позвать бывшего главбуха родного предприятия Ивана Михайловича Ярему, финансового гения, который на пенсии крутил бизнес, что-то вроде доставки товаров на дом или мелкого ремонта.

– Все капиталы ухнули, – пожаловался старик, «кинутый» государством. – Знал бы, купил золота да держал бы дома под половицей.

Андрей столкнулся с ним на улице, позвал перекусить в кафе. Бывший бухгалтер рассказал о семейном деле, которое приносило неплохой доход. Он сам, его сын и племянник сколотили бригаду «пыльщиков», как они называли себя, и занялись напылением дверных стекол и стаканов. Стоит копейки, а красиво – не передать. Обыкновенное оконное стекло сразу приобретает солидный дизайнерский вид.

– Но размах не тот, мелочовка, – вздохнул Ярема. – Товар для бедных. Идеи есть, деньги прямо под ногами валяются, а капитала нет. Да и свеженького хочется, надоело опылять стаканы.

Не задумываясь, он пошел за Андреем, бросив бизнес на молодежь.

– У него повадки разорителя могил, – жаловалась Лерка, невзлюбившая Ярему с первого взгляда. – Как посмотрит, аж мороз по коже!

Интеллектуальной жемчужиной издательского дома «Арт нуво» был, несомненно, Савелий Зотов – «креативный редактор», как называл его Андрей, мастер на дурацкие идеи, в которых тем не менее «что-то было».

– Где ты берешь этих уродов? – хихикала Лерка. – Твоему Савелию только в цирке выступать… вместо лошади, – намекала она на длинную унылую физиономию Савелия, действительно смахивающую на лошадиную морду.

– Молодая еще, – сурово отвечал жене Андрей, – жизни не знаешь. Другого такого, как Савелий, днем с огнем не сыскать!

Как-то раз, спустя года два, когда Андрей стал верить, что они встают на ноги, ему вдруг позвонил одноклассник Леня Резник. Прозвище у него было Тепа – из-за удивительной способности вляпываться в патовые ситуации. Однажды в Швейцарии, катаясь на лыжах, Леня сбил дорожное распятие. Начиналась метель, стекла очков залепило снегом, он почти ничего не видел, ну и налетел. Будучи уверен при этом, что сбил дорожный указатель. Был свидетель – соотечественник. С легкой руки этого человека или, вернее, из-за ядовитого его языка, до конца пребывания на лыжном курорте Леню называли «Атеистом». Тоже слава. И так всю жизнь.

Тепа пришел с шампанским и цветами, был оживлен, жизнерадостен, сыпал анекдотами и копировал по старой памяти соучеников и школьных учителей.

– А помнишь, – кричал он, – Семена Аркадьевича? Как он снимал стружку с Дяди Бена? «Подстриглись под быдло, – сипел он прокуренным басом старого учителя истории, – ничего не знаете, где ваш учебник?»

Они хохотали, вспоминая школу. Под «быдлом» имелись в виду знаменитые «Биттлз». Сейчас на голове у Лени, прямо на макушке, изрядно плешивой, разливался крупный лиловый синяк.

– Это кто ж тебя так приложил? – спросил Андрей.

– А! – махнул рукой Леня. – В крышке багажника пружина ослабла, не держится ни черта, а я все время забываю. Суну голову и отпущу… Она, сволочь, и тюкает…

А потом Тепа напился, заплакал и рассказал Андрею, что три года назад он, бросив теплое место юриста, приватизировал небольшое фармацевтическое предприятие, не без помощи двоюродного или троюродного дядюшки из Америки. Были прекрасные идеи расширить производство за счет входивших в моду диетических добавок, одноразовых шприцев, натуральной косметики. Но развернуться Лене не дали. Бизнес его привлек внимание авторитета по кличке Мамай. После двух пожаров на фабрике Леня понял, что ему кранты. За фабрику, кстати, она называется «Гиппократ», ему предлагают смехотворную сумму, которой даже на похороны не хватит… Тепа сморкался и с надеждой смотрел на бывшего одноклассника.

Бухгалтер Ярема был откомандирован на фабрику проверить счета «Гиппократа». С Мамаем договорились через старого поклонника Лерки, полковника полиции, того еще типа. Андрей старался не думать о том, что она пообещала полковнику и когда тот напомнит об этом. Он было спросил, но Лерка возмутилась:

– Как тебе не стыдно! Полкаш классный мужик. Нельзя же во всех видеть жуликов!

Возмутилась, правда, не очень, а в глазах прыгали черти. Через неделю у фабрики появился новый владелец. Тепа стал генеральным директором фармацевтической фабрики «Авиценна», а Андрею пришлось срочно осваивать курс фармацевтики. Лерку раздувало от гордости. Она подсчитывала доходы и мечтала о запуске косметического цеха и новой линии товаров для женщин под названием «Валерия». Тепа влюбился в Лерку и посвятил ей стихи. Плохие, правда.

А потом пришел кот… или как там говорится в детской книжке.

Потом пришел Дядя Бен, то самое «быдло» в прошлом, потерявшее учебник истории, ныне удачливый юрист – Андрею удалось переманить его у коллеги-предпринимателя. Звали его Вениамин Сырников.

Их было трое, не считая Савелия – один за всех, все за одного. Триумвират одноклассников плюс Савелий. Союзники. Такие разные. Спина к спине у мачты против тысячи… таких-сяких! Эх, давай, налетай!

Глава 4

РАЗДУМЬЯ

Андрей захлопнул за собой дверь квартиры, уронил на пол портфель, ослабил узел галстука. Упал на диван в гостиной, бессмысленно уставился в пространство. Даже не стал зажигать свет. Теперь, когда не нужно следить за лицом, делать над собой усилие и улыбаться, разговаривать и слушать, он почувствовал, как отяжелели и ноют мышцы лица. Бесконечный день закончился, и он остался один на один со своими мыслями. Ему никто не мешал, и он мог спокойно обдумать то, что произошло. И ответить себе на вопрос, почему он поступил так, а не иначе, и что теперь делать? Хотя, какая разница…

Андрей сидел в темной квартире так же, как сидел вчера в спальне на даче. С той разницей, что сейчас он был один, а вчера с Леркой…

…Он заскочил на дачу за бумагами, оставленными там неделю назад, когда приехал сюда, надеясь поработать в тишине и покое. С работой не получилось. Была прекрасная погода, он отправился в лес и пробродил почти до вечера.

Он отпер дверь, вошел. Внутри дома оказалось темнее, чем снаружи. Он включил свет в прихожей и на кухне. Бумаги лежали на тумбочке в прихожей – там, где он их оставил. На секунду, как короткий укол, возникло неясное и неосознанное чувство… чувство узнавания, то самое «дежавю»… папки на тумбочке… полусвет-полутень… полуоткрытая дверь в спальню… Мелькнула мысль о чем-то важном… И ускользнула. Придется посидеть ночью, подумал он, отгоняя наваждение, и сгреб папки.

И тут его словно толкнуло что-то. Торкнуло. Потом Андрей пытался вспомнить, что это было – и не смог. Шестое или седьмое чувство, внезапный страх, наитие. Нет названия. Ощутив внезапную сухость во рту, он подошел к двери спальни, толкнул ее и оторопело застыл на пороге. В неярком свете, падающем из прихожей, он увидел жену. Она лежала на широкой деревянной кровати, странно неподвижная, едва прикрытая простыней, уткнувшись лицом в подушку. Рассыпались светлые волосы, тонкая рука свесилась до пола. Ошеломленный, он смотрел и не верил своим глазам. Лерка вчера уехала в Севастополь. Михась отвез ее на вокзал, потом доложил ему, что все о’кей.

Андрей стоял в оцепенении, прислонясь к косяку, чувствуя подступающую дурноту. Закрыл глаза, помотал головой. Снова открыл. Ничего не изменилось. Лерка по-прежнему лежала т а м… слегка прикрытая простыней. Он видел глубокую нежную ложбинку позвоночника…

Он не помнил, как долго там стоял. Время остановилось. Потом подошел на негнущихся ногах, потрогал плечо. Потряс ее, удивляясь внезапной тяжести легкого Леркиного тела. Отвел вьющиеся волосы, увидел багровые пятна на шее…

Ноги не держали его, и он опустился в кресло рядом с кроватью. Первым побуждением было немедленно куда-то звонить, бежать, звать на помощь… Позвонить Михасю, спросить… О чем? О чем можно спросить водителя, ничего ему не объясняя? Андрею стало страшно при мысли, что он может сказать Михасю или кому-нибудь еще, о мертвой жене на даче. Убитой… Порыв прошел, и он остался сидеть в кресле, бессмысленно уставясь на неподвижное тело… Неподвижное тело? Труп? Лерка мертва? Абсурд! Полная жизни, неугомонная, жадная Лерка… мертвая? Неподвижная? Нет! Сейчас она вскочит, закричит: «Ага, испугался!» Бросит в него подушкой, радостно завизжит…

Андрей с силой провел ладонями по лицу.

Дом, казалось, притаился. Мелкий дождь дробно стучал в темное оконное стекло. Где-то глубоко под полом скреблась мышь. Тяжесть, почти физическая, согнула его плечи, пустота и усталость разливались внутри. Ему хотелось вытянуться на полу, уснуть и больше не просыпаться.

Сидел он так долго. Постепенно пришел в себя и подумал: что теперь? Потом, вспоминая ночное бдение в кресле, он пытался понять, что чувствовал тогда. Ошеломление? Горе? Боль? Или мучительный липкий страх при мысли, что ожидает его в ближайшем будущем?

Страх, его старый знакомец… Полиция, бесконечные допросы, обыски, подозрения, перетряхивание их с Леркой грязного белья, беседы со знакомыми и сослуживцами. Его имя в криминальной хронике. Слухи, сплетни, домыслы. Вся его жизнь опрокинется. Вся его жизнь, которую он строил по крупице, которой так гордился… Она казалась ему незыблемой, как башня, а на самом деле была замком, выстроенным на песке. Он стыдился этих мыслей, но какой смысл притворяться перед самим собой?

Лерка была здесь с любовником, не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться. С любовником. Он же убийца. О, нет! Убийца совсем другой человек. Убийца – муж-рогоносец, заставший ее после свидания в загородном любовном гнездышке.

«Не в силах совладать с яростью и ревностью, известный бизнесмен господин N. набросился на неверную жену. После короткой, но яростной борьбы бездыханное тело молодой женщины упало на пол. Убийца переступил через него и хладнокровно покинул помещение…» – напишет борзописец из «Вечернего курьера». А бессовестный репортер криминальной хроники выдаст что-нибудь разухабистое, вроде: «Мадам загуляла втайне от мужа. Муж настиг неверную и: «Умри, несчастная!»

О господи!

Свидетели, они же бывшие друзья, покажут, что жили они плохо. Накануне отъезда Лерки поскандалили и даже подрались. Он ударил ее. Экономка, как всегда, подслушивающая под дверью, продаст его с потрохами. Лерка, растерянная, со злыми беспомощными слезами, кричала страстно:

– Ненавижу! Я тебя ненавижу!

Она швырнула в него статуэткой «Женщина на скамейке» Армани, которую привезла из Италии и очень ею дорожила. Фарфоровые осколки фигурки символизировали осколки их семейной жизни. Фарфоровый реквием. Глядя на изящную головку в лиловой шляпке, откатившуюся под кофейный столик, на акварельно-нежное раскрашенное личико, Андрей внезапно понял, что это конец…

– Я уйду! – говорила Лерка, заикаясь, сдавленным от слез голосом. – Я с тобой минуты не останусь. Я… я тебя нищим оставлю. Ты же без меня… Что ты без меня? Ничтожество! Думаешь, это все ты? – Она яростно тыкала пальцем в сверкающий сервант, кожаные диваны, длинный массивный стол розового ясеня. – Ты? Вот! – Она сделала непристойный жест рукой, и Андрей снова подивился тому, какой она может быть вульгарной. – Вот что ты такое!

Он ударил ее. Первый раз в жизни ударил женщину. Лерка пронзительно закричала, а Андрей выскочил из комнаты, едва не сбив с ног экономку Элеонору, Леркиного соглядатая и шпиона, расположившуюся у замочной скважины. Элеонора обожала хозяйку. По вечерам они гоняли чаи на кухне, и жена расспрашивала экономку о покойном муже. Носорожья физиономия Элеоноры приобретала мечтательное выражение. История ее большой любви была известна Лерке во всех деталях.

– Ну и дурища! – делилась она с Андреем в постели. – Несчастный мужик, как он ее выносил!

Элеонора была в курсе всех городских сплетен. Андрей старался не смотреть на ее приторно-сладкую физиономию, у него звенело в ушах от ее сюсюкающего голоса.

Экономка, отшатнувшись, испуганно уставилась на Андрея. Схватив с вешалки куртку, он слетел вниз по лестнице. Лишь пройдя с десяток улиц, смог унять бешеный стук сердца.

Когда он вернулся домой, стояла глубокая ночь, часы только что пробили два. Он сгоряча двинулся было ночевать в гостиницу, но вспомнив, что в восемь тридцать утра у него важная встреча, повернул домой. Не встретив ни души, улегся у себя в кабинете и, как ни странно, крепко проспал до семи утра. Жену он с тех пор не видел.

Михась отчитался позже, что посадил Валерию Павловну на поезд, все чин-чинарем. Первый класс, отдельное купе. Михась?

«Нет, – подумал он. – Это не Михась».

…Элеонора станет главным свидетелем обвинения. Пришел ее звездный час, и она его не упустит. Она выжмет ситуацию, как лимон. Она вывалит их грязное белье к ногам жадно внимающей публики. Андрей словно слышал ее пронзительный голос, видел скорбно поджатые губы, шевелящиеся тараканьи усы, грубую пористую кожу носа. Видел, как она смахивает кружевным платочком несуществующие слезы.

– Он угрожал Лерочке, – скажет эта лицемерная стерва в упоении от главной роли на судилище. – Он не давал ей развода. Он бил ее!

Он ее бил! Негодующий ропот в зале. Подсудимый поднял руку на это неземное создание, которое все так любили! Он не давал ей развода! Он безумно ревновал… Вот оно!

Не все, впрочем, любили его жену. Финансист Ярема пригрозил уйти, если Валерия Павловна будет вмешиваться в его дела. «У меня один хозяин, – говорил Ярема. – На двух я работать не нанимался». Креативный редактор Савелий Зотов избегал Лерку. На него почему-то не действовало ее обаяние.

Андрей затруднился бы назвать точную дату, когда их семейная жизнь стала съезжать под уклон. Примерно года полтора назад или чуть больше. Начались разборки из-за денег. Лерка была страшная мотовка. В бухгалтерии толклись расхлябанные девицы блатного вида, работающие сдельно. Они чавкали жевательной резинкой, окидывая встречных цепкими взглядами. Реализаторы косметики, личная гвардия королевы. Имели место иски разгневанных потребителей. Косметика, несмотря на запредельную цену, была низкого качества и вызывала стойкое раздражение кожи из-за высокого содержания солей свинца. Ведущий инженер-химик по фамилии Гупало оправдывался, что предупреждал об этом, но Валерия Павловна не хотела его слушать.

Постепенно Лерка забрала бразды правления фармацевтической фабрикой в свои руки. Дядя Бен отбился от исков, они выплатили довольно большие компенсации потерпевшим. Дело даже до суда не дошло. Именно тогда юрист и посоветовал Андрею присматривать за женой.

– Ты понимаешь, старик, мы, конечно, не ангелы, – начал Венька, набычившись как человек, принявший решение и готовый стоять насмерть. – Бывает, ситуация заставляет принимать сомнительные решения. Бывает, нет выхода. Но здесь… Ты извини, старик, здесь элементарная жадность, из-за которой ставится под угрозу репутация компании. Народ стал разбираться, что к чему. Рынок насыщается товарами, и, хочешь не хочешь, нужно играть по правилам. Или, во всяком случае, не зарываться. Бизнес наш сравнительно молодой. Мы тратимся на рекламу, вкладываем до восьмидесяти процентов от прибыли в раскрутку. Мы работаем на будущее, сам знаешь. Я пытался говорить с Валерией… но она только смеется… Твоя жена – пацанка, которой нужно все сразу и желательно крупными купюрами. И этот придурок, непризнанный гений-фармацевт, тоже на нее влияет… Тебе надо бы присматривать за ней, что ли…

Андрей, слушая Веньку, испытывал двойственное чувство – раздражение от многословия юриста, мнящего себя на судебном заседании, не иначе, и растущую злость на жену.

Друзья, не торопясь, шли в бар неподалеку расслабиться после рабочего дня. Савелий Зотов, редактор, обещал подгрести попозже. «Я поговорю с Валерией», – пообещал Андрей без энтузиазма, прекрасно понимая, что задача предстоит не из легких.

К его удивлению, Лерка перенесла «воспитательный момент» довольно спокойно. Момент был выбран удачно. Жена струхнула, когда на них подали в суд. И Андрей «взял» ее тепленькой.

– Не буду, – обещала Лерка, всхлипывая. – Честное слово, больше не буду!

Андрей так обрадовался мирному урегулированию вопроса, что потерял бдительность и не смог отказать жене, когда та попросила взять на пустующее место специалиста по маркетингу ее старинную подругу Ромашку Сподиевич.

– Она что, уже на свободе? – только и спросил он, не удержавшись.

Лерка захохотала, слезы мгновенно высохли. Ей ничего не стоило раскаяться, пустить слезу, виновато потереться щекой о его руку, куснуть за ушко, примоститься, свернувшись калачиком, у него на коленях. Все ее приемы он знал наизусть и тем не менее попадался снова. Хотя что значит попадался? Он видел жену насквозь – все ее ребяческие смешные гримаски, ужимки, вранье, нахальное и какое-то неуклюжее в то же время, что свидетельствовало о ее глубинной инфантильности. Иногда он вспоминал слова матери о том, что Лерка – взрослая женщина, знающая, чего хочет, но мысленно отмахивался от них, будучи уверенным, что знает жену лучше. Он велся на ее приемы, если не с удовольствием, то, скажем, предвкушая их заранее и забавляясь. Подспудно в нем всегда присутствовало любопытство: что она еще выкинет, как выкрутится? Тогда он еще любил ее и думал, что ему невероятно с ней повезло.

А потом он нашел драгоценности. Как-то в поисках иголки – оторвалась и осталась в ладони пуговица от рукава пиджака, – он стал шарить в Леркиных шкатулках. Его внимание привлекла ярко-красная китайская шелковая сумочка на кнопочной застежке. Машинально он раскрыл сумочку и вытащил оттуда бирюзовый кулон на длинной цепочке. Вещица была очень красивая, незнакомая и, видимо, недешевая. Крупный овальный зеленоватый камень в массивной золотой оправе, усыпанной мелкими бриллиантами. Он недоуменно вертел кулон в пальцах, высекая из камушков снопы искр. Вещица не вязалась с дешевой китайской сумочкой. «Маскировка, – подумал Андрей. – «Свой» футляр привлек бы внимание. Откуда?»

Он выдвинул ящики ее туалетного столика, заглянул в разнокалиберные коробочки со всякой дребеденью и нашел много интересного. Ошеломленный, он смотрел на сверкающую груду золотых и платиновых вещичек, лежащую перед ним на полированной столешнице. Насколько он понял, это были не простые ювелирные изделия, а антикварные. Он повертел в руках платиновую брошь-перышко, усыпанную бесцветными камешками, осторожно положил ее на стол. Вытащил колье – массивное, сплетенное из золотых колосьев, перевитых тонкой ленточкой белого металла. Браслет с изумрудами…

Он вспомнил восторженный визг Лерки, когда он подарил ей на день рождения платиновое колечко с сапфиром и двумя бриллиантами. Не далее, как три недели назад. Колечко, стоимость которого не шла ни в какое сравнение со стоимостью его находок. Он вдруг вспомнил свое изумление, когда узнал, что ее «левый» заработок намного превышает его собственный. Его словно жаром обдало. Он перевел взгляд с блестящей горки на свое отражение в зеркале и испугался. На него смотрел незнакомый человек с мгновенно усохшим и посеревшим лицом, с взглядом, не предвещавшим ничего доброго.

Он просидел у туалетного столика, сторожа€ драгоценности, пока не услышал скрежет ключа в замочной скважине. Лерка влетела в квартиру, промчалась ураганом через комнаты и остановилась на пороге спальни, удивленная. Взгляд ее скользнул по лицу мужа, по столику… Впервые Андрей увидел ее растерянной. Но лишь на миг.

– Привет! – закричала она радостно. – Ты уже дома? О, ты нашел мои сокровища! – Она словно сейчас только заметила блестящие вещички. – Правда, прелесть?

Он смотрел на нее, ловя себя на безумном желании услышать достоверное объяснение из ее уст и вернуть все на круги своя.

– Это от бабушки, – сказала Лерка, усаживаясь ему на колени и целуя в щеку. – Отец отдал мне еще зимой, когда приезжал из Польши, я собиралась тебе показать, засунула в ящичек и совсем забыла.

Он не мог не восхититься ее актерским талантом. Голос жены был абсолютно естествен, она даже не покраснела. Он понял то, о чем лишь догадывался, никогда не додумывая мысль до конца. Лживость была ее второй натурой. Она лгала так же легко, как дышала, не испытывая ни малейшего при этом смущения. Ей не было стыдно. Стыдно стало ему.

А может, и правда от бабушки, подумал он вдруг, глядя в честные Леркины глаза. Отец ее занимал в свое время видный пост в торговле, был при деньгах. Возможно, скупал золотишко, а ей сказал, что от бабки. Могло так быть или нет? Могло, признал Андрей.

Лерка смеялась и тормошила его. Она надела золотое ожерелье, нацепила на руку браслет с изумрудами, продела в мочку длинную сложно устроенную серьгу.

– Только одна, представляешь? Так жалко…

Застыла, улыбаясь шаловливо, глядя на него сияющими глазами, приглашая полюбоваться…

Это был второй звоночек. Третьим звонком стала еще одна находка – пачка сигарет в Леркиной сумочке. Да, да, он опустился до того, что как-то обыскал одну из ее сумочек. Не намеренно, просто она попалась ему на глаза. Лерка не курила, так, баловалась иногда. Что привлекло его внимание? Некая странность… Запах! Он закурил сигарету, и сладковатый удушливый дымок поплыл по квартире. Андрей никогда не курил, но курили его одногруппники, и он понял, что это такое. Сигареты с травкой! Их не курят в одиночку. Для этого нужна подходящая компания.

Он положил пачку назад в сумочку и отворил окна. А когда пришла Лерка, небрежно спросил: «У тебя не найдется сигаретки?» Он долго репетировал эту фразу, стараясь, чтобы не дрогнул голос. Но не дано было ему лицедействовать. По выражению Леркиного лица он понял, что она мигом просекла обстановку. «Запросто», – сказала, доставая из сумочки сигареты и протягивая ему. Он, как дурак, закурил. А что ему еще оставалось? А Лерка, улыбаясь выжидательно, смотрела на него. Он, чертыхаясь в душе, изобразил недоумение, закашлялся, взглянул вопросительно. Она расхохоталась.

– Привет от Ромашки! Это ее подарок. Вся их тусовка балуется. Нас приглашала, пойдем?

Она легко и непринужденно навязала ему свою линию поведения, и Андрей понял, что Лерка ему не по зубам. Она змейкой выскальзывала из рук.

Он поймал себя как-то на мысли, что становится подозрительным, стал чаще звонить домой, когда задерживался, а потом спрашивал, где она пропадала. У подруги? Кто такая? Телефон? Ему самому было противно, но он ничего не мог с собой поделать. Лерка хохотала: «Ты меня ревнуешь?» – но глаза ее становились все холоднее.

А потом ему доложили, что ее видели в ресторане с Речицким. Был такой предприниматель у них в городе, в свое время подкатывавшийся к нему, Андрею, насчет продажи фабрики. К Лерке у него такой же интерес? Или другой?

Она не изменилась. Была, как всегда, смешлива, жизнерадостна, ластилась к Андрею. Но подспудно он чувствовал, что она знает! Знает, что ему известно, если не все, то многое из ее тайной жизни, что он не верит ей больше. Они напоминали кружащих по рингу боксеров, выжидающих, когда противник приоткроется и можно будет нанести удар. Причем Андрей знал, что она ударит больнее, не связанная ни малейшими понятиями морали или жалости.

Он стал проверять ее сумочки и карманы. Звонить подружкам, если не заставал ее дома. Как-то тайком пошел за ней. Ему было стыдно, но он не мог остановиться. Его желание вывести ее на чистую воду стремительно превращалось в наваждение. Она, не возмущаясь, глядя на него в упор, отвечала на вопросы. Андрею казалось, что она издевается над ним.

Постепенно они перестали разговаривать. Они не ссорились, просто перестали говорить друг с другом. Внешне все было как обычно. Но у каждого из них завязывалась какая-то своя, независимая жизнь. Он стал задерживаться на работе. Лерка приходила поздно. Кричала из прихожей: «Ты дома? А я была в театре!» Или на концерте, или в гостях у школьной учительницы, или… да где угодно! Жена, улыбаясь, смотрела на него, и он знал, что она лжет. Вопросов он больше не задавал.

Однажды Андрей не сдержался и спросил прямо, есть ли у нее любовник. Лерка смотрела на него взглядом раненого животного, со слезами на глазах, горестно приоткрыв рот. А его не покидало чувство, что он присутствует на бездарном спектакле, и главная героиня, играя надоевшую сцену в стотысячный раз, презирает публику, приходящую на это смотреть.

А потом Лерка вдруг потребовала переписать фабрику на нее. Почему? Объясняла это более чем странно. Она не чувствует себя там полной хозяйкой, люди ее не слушаются, решения принимает он, Андрей. Это было неправдой! Он не вмешивался в дела фабрики. Он, Андрей, устает, продолжала Лерка, хватит с него одного издательства. Они никуда не могут поехать вместе. Люди отдыхают на Багамах и в Мексике, а они были раз в Италии, да и то он звонил в издательство днем и ночью. Ей надоело ждать, жизнь проходит. Все это не лезло ни в какие ворота. Андрей подумал, что она собирается бросить его и готовит запасной аэродром, и еще подумал о Речицком и сказал нет. Она зарыдала, он вышел из комнаты. На миг ему показалось, что роли их меняются, и он становится хозяином положения.

Разговор возобновился накануне ее отъезда в Севастополь и закончился безобразной сценой. Впервые было произнесено слово «развод». Экономка подслушивала под дверью…

Все это Андрей вспоминал, сидя в кресле в спальне их дачного домика. А перед ним лежала на кровати Лерка, и на шее ее наливались синевой следы пальцев убийцы. Волосы ее, блестевшие в слабом свете из коридора, были еще живыми…

Позже ему казалось, что он с самого начала знал, что сделает. Спрячет труп и промолчит. Чтоб никакого шума… Главное, первые несколько дней, а потом… Он не знал, что потом. Почему-то он считал, что самое главное, это первые несколько дней! Возможно, помрачение нашло. Андрей испытывал страх, почти животный. Он знал заранее, что никто ему не поверит. Что приговор ему вынесут сразу и бесповоротно. А люди будут показывать на него пальцем…

Он тяжело поднялся с кресла, вышел на крыльцо. Ночь стояла темная, очень тихая и какая-то безнадежная. Сеялся мелкий, по-осеннему холодный дождь. Вдалеке мутно светил неподвижный уличный фонарь. Он нашел в сарае лопату и пошел в лес, прямо к глухому топкому месту, на которое нечаянно набрел неделю назад.

Он сделал еще одну ходку в глубину леса, взвалив на плечо завернутое в одеяло тело жены, скользя по мокрым листьям и глубоко проваливаясь в мягкую почву…

Уже потом, по дороге домой, он впервые подумал, что больше никогда не увидит Лерку, почувствовал резь в глазах и тупую боль в груди. Ему пришлось съехать на обочину и остановить машину. Сухие рыдания разрывали горло…

Глава 5

КТО?

…Вот и все. Зачем он это сделал? С точки зрения здравого смысла поступок его был просто дик. С точки зрения инстинкта самосохранения его, пожалуй, можно объяснить. Страх, что ему никто не поверит… Поймут – возможно. Поймут, но не поверят. Андрей вспомнил, как после трех-четырех рюмок виски в баре совсем недавно он сказал: «Я готов придушить ее…» Он, такой осторожный, сдержанный, немногословный! Дядя Бен, пряча глаза, рассказал ему, что видел Лерку с Речицким. Добавил: «Надо бы повлиять…» «Как?» – подумал он тогда.

Кому выгодно? Сколько людей хотели бы его утопить? Далеко ходить не нужно. Речицкий. «Я поступил правильно, – в который раз подумал Андрей. – Главное, выиграть время». У него три недели… до возвращения Лерки. Возвращения? Его передернуло. Через три недели она не вернется, он станет звонить в Севастополь, и женщина, присматривающая за их домом, скажет, что Валерия Павловна там не появлялась. Он вызовет Михася… Тот поклянется, что посадил Лерку на поезд. Андрей обратится в полицию, и закрутится тяжелая неповоротливая следственная машина.

Он, разумеется, окажется под подозрением. Ему придется объяснить, почему он ни разу за три недели не позвонил жене и почему его не удивило, что не позвонила она сама. Они проверят его алиби, узнают, что он ночевал на даче спустя пару дней после ее отъезда. Он не вспомнит точно даты…

«А если свяжут исчезновение Лерки с его ночевкой и станут искать вокруг дачи? – обожгла его мысль. Мгновенно покрылась испариной спина. – Не свяжут, – успокоил он себя. – С какой стати? Она уехала, есть свидетель. Михась отвез ее, посадил в поезд…»

А что было потом? Она вернулась. Сошла с поезда, возможно, на следующей станции. Допросят проводника, он должен помнить. Ее встретили и увезли… на дачу. Кто? Любовник.

Ему будут сочувствовать или смеяться в спину. Пока ее не нашли, он – муж-рогоносец. Когда найдут – убийца. Если найдут.

Можно сказать Михасю, что был вчера на даче… Он поежился, вспомнив взгляд шофера.

– Нет, – одернул он себя. – Не суетись, держись, как обычно: ни многословия, ни мрачности, ни задумчивости. Все, как обычно.

Он слонялся по пустой квартире, натыкаясь на Леркины вещи – красные шлепанцы, отороченные птичьим пухом, черный атласный халат с красными пионами, всякие мелкие кружевные вещички. Он не мог заставить себя дотронуться до них. Он открывал дверцы шкафчиков в ванной, рассматривал бесчисленные баночки, бутылочки, тюбики. Отдельную полку занимали всякие «хербалайфы», как он называл их: витамины и диетические добавки в пестрых нарядных упаковках. «St. John’s Wоrt», – прочитал он на зеленой пластиковой баночке. «Трава святого Джона». Раскрыл, высыпал на ладонь несколько зеленых капсул, задумался. Кто-то привез Лерке упаковку «травы» из Нью-Йорка, и она убеждала всех в чудодейственных ее свойствах. Тонизирует, успокаивает, спишь, как младенец! Заставляла его попробовать. Безуспешно. Он вообще не доверял лекарствам, тем более незнакомым. Он усмехнулся. Теперь в самый раз попробовать. Он проглотил две капсулы, запил водой из-под крана.

Около года назад Лерка слямзила американское название для аналога, который стала выпускать их собственная фабрика, чем страшно гордилась. Леркиной продукции Андрей тоже не доверял.

Потоптавшись на кухне, он достал коробочку кофе, налил воды в кофеварку. Передумал. Кофе не хотелось. Ему ничего не хотелось. В голове тревожно били молоточки, словно торопя и требуя что-то немедленно делать и куда-то бежать. Только вот что и куда?

Он сидел со стаканом водки перед телевизором, тупо глядя на осиротевшую рок-группу «Голоса травы», дающую концерт в память безвременно почившего месяц назад товарища и лидера Майкла Миллера. Правая рука Майкла, Сеня, говорил что-то в микрофон. Не стесняясь слез, уцепившись за микрофон, стараясь сохранять равновесие, он клялся в вечной любви к Майклу. Андрея раздражал рев музыки, он считал, что рок такой же дурман, как любая другая наркота. Он собирался уже выключить звук, оставив изображение, чтобы не быть одному, как вдруг услышал флейту. Играл человек в черном пончо и сомбреро. Лицо его было сумрачным. Густые брови сошлись на переносице, усы печально повисли. Андрей не знал, что это Рауль Рохас со своим соло-импровизом, который сейчас превосходил самого себя. Флейта плакала и жаловалась тонким переливчатым голосом, в котором Андрею почудились Леркины интонации…

Он снова просидел почти до утра, вырабатывая тактику поведения с друзьями, сослуживцами, полицией, Элеонорой, которая, пользуясь отъездом жены, уехала на неделю к родственникам. И доведя себя до полного изнеможения всякими запретами, вдруг подумал о том типе, с которым Лерка была на даче…

Кто? Самый главный вопрос – кто? Кто был с ней на даче? Конфеты, коньяк, смятые простыни… Андрей спросил себя, догадывался ли он, что у жены есть любовник? И не мог ответить на этот вопрос. Скорее, да, чем нет. Догадывался, но до конца не верил. Надеялся, что нет. Трещина пролегла между ними и с каждым днем становилась все шире. Они принимали гостей, выезжали вместе. Не сговариваясь, играли на публике роль «прекрасной пары», как их называли. Андрея не оставляло чувство, что Лерка наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Что-то происходило, что-то менялось. Последние скандалы, ее требования переписать на нее фабрику… Она стала другой. Исчезли привычная легкость, игривость кошки, трогающей лапой мышь… В ее словах звучала ненависть, такая яростная и неприкрытая, словно она сбросила с себя маску и стала наконец собой. Их последний скандал стал оглушительным финальным аккордом, после чего наступила не менее оглушительная тишина.

Кто? Речицкий?

Кому довериться, раздумывал Андрей. Креативному редактору Савелию Зотову? Нет. Савелий пуглив, как лань. Он живет в своем книжном выдуманном мире и боится мира реального.

Тепе? Это даже не смешно.

Дяде Бену? Пожалуй. Он самый сильный из всех. Прагматик. Кроме того, он юрист. Венька самый подходящий кандидат в доверенные лица. Но… А чего он, собственно, ожидает от доверенного лица, вдруг пришло Андрею в голову. Сочувствия? Совета? Нельзя рассказать человеку о том, что произошло, и попросить никому об этом не говорить. Рассказать кому-то об убийстве Лерки – значит сделать его сообщником, втянуть в грязную орбиту преступления, испачкать, поставить перед выбором: донести, пряча глаза, на друга или умолчать, соучаствуя. Помочь ему никто не может, пришел Андрей к выводу. Ему просто никто не поверит.

Андрей постелил себе в кабинете, где спал уже около года, хотя раньше во время отъездов жены возвращался в спальню. Не смог лечь в супружескую постель, где Лерка провела последнюю ночь.

Он еще долго ворочался на своем кожаном диване. Видимо, действие травы святого Джона нейтрализовалось алкоголем. Иногда проезжала машина за окном или шумел лифт – возвращались подгулявшие соседи. А в лесу тихо, подумал он вдруг. Шелестит дождь, облетают последние листья. Деревья стоят, подняв холодные ветки, как руки, к черному беззвездному небу. Он вдруг испытал непреодолимое желание немедленно поехать туда. Зажечь сильный фонарь, положить его на землю, как тогда… и стать, прислонясь спиной к кривоватой березе…

Уснул он только под утро и, засыпая, думал с тоской, что прошли сутки, а он так ничего и не решил. Мысль истончалась, превращалась в паутину и наконец исчезла…

* * *

Днем Андрей позвонил Ромашке Сподиевич, задушевной подруге жены, участнице прошлых полукриминальных Леркиных дел, и, следуя неясно намеченному в полусне плану, предложил встретиться. Ее звали Рамона, но при ее среднеславянской неброскости и белесости, имя Ромашка подходило ей много больше.

Она не удивилась. Ромашка вообще ничему не удивлялась, видимо из-за недостатка воображения. Но и не обрадовалась, что его задело. В свое время Ромашка откровенно вешалась ему на шею, не стесняясь присутствием Лерки. Он, разумеется, не ответил взаимностью, и ему казалось, что она затаила обиду. «Как тебе не стыдно, – смеялась Лерка, – знаешь, как Ромашка теперь убивается? У нее развивается комплекс неполноценности». Сначала он принял ее слова за шутку, но потом ему пришло в голову, что, возможно, бывали в их биографии моменты, когда они делили одного мужчину на двоих… В конце своей супружеской жизни он готов был поверить во что угодно.

Ромашка была такой же незрелой, как Лерка, но не столь красивой. Она одевалась в нелепые розовые и желтые одежки, какие-то детские, как казалось Андрею: распашонки, короткие юбки поверх рейтуз, подтяжки, которые она носила с майками. Ему было бы неловко появиться с ней на людях. Он старался не думать, в каком виде явится Ромашка на свидание, удивляясь своей озабоченности подобными мелочами. Он репетировал про себя вопросы, которые собирался ей задать. Вопросы о любовнике своей жены. Если он узнает, кто этот тип, тогда… Андрею было не совсем ясно, что «тогда», но он сказал себе, что решать вопросы будет по очереди и, получив ответ на один, думать над следующим.

Ромашка опоздала на двадцать минут. Приплыла, как мечта, в розовом лакированном коротком плащике и такой же шляпке с полями на своей крошечной головке микроцефала. «Мне ликер», – сказала вместо приветствия, плюхаясь на стул напротив Андрея.

– Как жизнь? – спросил он, чувствуя себя не в своей тарелке под пытливым взглядом ее непропорционально больших навыкате водянистых глаз. Ромашка из-за незаметной косинки в правом глазу всегда казалась слегка пьяной или «подкуренной».

– Как в сказке, – ответила она без улыбки, не обнаруживая ни малейшего желания изображать заинтересованность беседой. «Тебе надо, – казалось, говорил ее независимый вид, – ты и старайся!»

«Дрянь! – подумал Андрей. – Я взял тебя на работу, я твой хозяин. Неблагодарная скотина!»

Видимо, она почувствовала его настроение. Пригубила ликер, облизнулась и выдавила из себя:

– Как там Лерка? Я звонила, мобильник не отвечает. Выключилась подруга, кайф ловит. – Последняя фраза прозвучала двусмысленно. – А знаешь, я с ней ехать набивалась. Люблю Севастополь, мужики там классные, офицерики морские…

– Она оставила мобильник дома, – сказал Андрей.

Лерка действительно оставила телефон в спальне на тумбочке, видимо забыла.

– А-а-а… – протянула Ромашка. – А я звоню, звоню… Телефончик дашь?

Она со всеми была на «ты», что безмерно раздражало Андрея, но поставить ее на место он не решался – подруга жены все-таки.

– Можно, – он был готов к такой просьбе. – Завтра перезвоню, нет с собой.

– Не помнишь телефона собственного дома? Ну, мэн, ты даешь!

После «мэна» ему захотелось уйти, не прощаясь. Вместо этого он сказал небрежно:

– А что тебе помешало поехать с Леркой?

Ромашка пожала плечами, быстро взглянула на Андрея, словно сомневаясь, сказать или промолчать.

– Да так как-то… – протянула.

– Дела? – поддразнил он.

– Да нет, делов-то особых и не было…

Она снова взглянула на Андрея, криво усмехнулась, и тот понял, что не все чисто с отъездом жены. От мысли, что Ромашка в курсе Леркиных подпольных планов и знает, что та не уехала в Крым, его бросило в жар.

«Не может быть, – одернул он себя. – Зачем тогда спрашивает телефон? Издевается? Нет, Ромашка – дура, такие иезуитские штучки ей не по зубам», – решил он наконец.

– А все-таки?

– Даже не знаю, – неохотно сказала Ромашка. Решила, видимо, не продавать подругу.

– Поссорились? – настаивал Андрей.

– Нет, – бросила Ромашка. Лицо у нее стало обиженным.

– Она уехала… не одна? – вдруг догадался Андрей.

Ромашкин взгляд блеснул торжеством, она пожала плечами и промолчала. Ее молчание было достаточно красноречивым. Умница – и подругу заложила, и ни словечка лишнего не сказала.

– С кем? – спросил Андрей и по ее виду понял, что поспешил. Лицо ее стало замкнутым. Она мелкими глотками пила свой ликер, не глядя на Андрея.

«Черт! – подумал он. – Сорвалось!»

– Ромашка, – сказал он мягко и, делая усилие над собой, взял ее руку, – ты мне как родная, ты все знаешь обо мне и Лерке… Что с ней происходит? Она очень переменилась…

Это был льстящий самолюбию Ромашки крик о помощи. Она посмотрела на Андрея долгим взглядом, отвела глаза.

– Хочешь еще ликера?

Она мотнула головой – нет. В глаза Андрею не смотрела. Наступила тишина. Андрей не знал, как заставить ее сказать больше.

– Спасибо за ликер, мне пора.

Ромашка резко поднялась из-за стола, схватила сумочку и быстро пошла из зала. Андрей остался, чувствуя недовольство собой и разочарование. Ему удалось узнать лишь одно – у жены был любовник. Что и требовалось доказать.

Как они оказались на даче, что побудило его… убить, как Лерка, такая чуткая, не почувствовала опасности… Вопросы без ответов.

Вечером позвонил Тепа, напросился ночевать. Поссорился с женой.

– Ты у нас временно холостяк, – сказал он завистливо.

– Приезжай, – коротко ответил Андрей.

Тепа приехал мокрый, замерзший.

– Ну и погодка, – пробормотал, стаскивая в прихожей тяжелый плащ и бросая его на пол. – Давай вмажем, Андрюха? Жизнь моя пропащая!

– Если бы только ты знал, как меня достали эти бабы! – Тепа смотрел на Андрея быстро пьянеющими глазами. Влажные от дождя волосы печально повисли. – Во! – Он провел ребром ладони по горлу.

История Тепы оказалась проста и поучительна. Но, несмотря на простоту, такая история не могла произойти ни с кем другим – это была типично Тепина история.

Его матушка, Зоя Евгеньевна, с возрастом перестала различать лица и узнавала только своих детей – Тепу и его сестру Диану. Тепа, воспользовавшись ее недугом, стал приводить к ней разных женщин под видом своей жены Стеллы. Он заваривал чай на скорую руку, они сидели за столом минут пять, а потом удалялись в родительскую спальню, оставив старую даму наедине с большой чашкой чаю и коробкой шоколадных конфет, до которых она была большая охотница.

Сегодня вечером, когда он пришел к матушке с очередной дамой сердца, черт, как назло, принес сестрицу Диану. Зоя Евгеньевна поведала ей, что Ленечка и Стеллочка купили конфеты и что они где-то тут. Диана прочно уселась в кресло, налила себе чаю и развлекала маму разговорами, пока преступники не вышли из спальни, после чего последовала немая сцена.

– Эта стерва всегда спешит, – жаловался Тепа, отпивая виски из стакана. – Ей же семейство кормить надо каждые полчаса. А тут расселась… конфеты, чай… Видел бы ты ее улыбочку! Мерзкая, развратная улыбочка! Мы стоим, как идиоты. А она говорит, вы тут, Ленечка и Стеллочка, развлекайте мамочку дальше, а мне к семье пора! Представляешь, ей к семье пора! Подхватила сумки, и ходу. Ну, не сука?

Андрей рассмеялся. Как ни тяжело ему было, он оценил Тепину историю. Она была хороша. Как, впрочем, и все его истории.

– И сразу же Стелке позвонила. Прихожу домой, цветы купил, а она меня уже поджидает! Даже дверь не открыла, представляешь? Не подумала о том, что я сейчас развернусь и снова по бабам. Сами толкают, а потом визг!

– Диана и Стелла что, дружат? – спросил Андрей. – Большая редкость…

– Дружат? – Тепа демонически захохотал. – Они друга друга терпеть не могут! Потому сестра и позвонила. Брата не пожалела, зараза! Ты знаешь, я вполне допускаю, что эта стерва подслушивала под дверью… Ее благоверный – импо со стажем, вот она и бесится от гормонов. Втянуть маму во всю эту историю, ужас! – В голосе Тепы послышались скорые слезы – он очень любил мать. – Слава богу, мамочка не врубилась. Сидит, счастливая как ребенок, выбирает конфетку, глазки сияют… – Тепа всхлипнул.

Они засиделись допоздна, изрядно выпив для снятия стресса. Около трех Андрей постелил Тепе на диване в гостиной. Лечь в кабинете при госте он не решился и, не желая придумывать какие-то объяснения, прямиком отправился в спальню. Сел на кровать и задумался…

Мысли завертелись, как телега по наезженной колее. Кто? Зачем? «Допустим, – думал Андрей, – я убил человека. Как я представляю себе дальнейшее развитие событий? Я ушел в тень, но держу ситуацию под контролем, чтобы вмешаться в случае чего. Я не могу не держать все под контролем, потому что иначе… иначе сойду с ума от неизвестности.

А если у меня крепкие нервы и я заставил себя обо всем забыть? Стер отпечатки пальцев, оглянулся, убедился, что никого вокруг, и ушел в тень. Навсегда».

Нет, решил он, повертев образ убийцы с крепкими нервами и так и эдак. Это не случайное убийство, а преднамеренное. Значит, у него есть причина. Логическая связка «устранен человек, ergo[1] устранена причина» не всегда срабатывает. Причина могла остаться. Значит, убийца вынужден следить за развитием событий. Чтобы… что? Убить еще раз? Получается, так. Чушь получается, решил он через минуту. Кого убивать? Свидетелей убийства?

Э, стоп, сказал он себе. Зайдем с другой стороны. Старый, как мир, вопрос: кому выгодно? За что можно убить человека? Причин – раз, два и обчелся. Мало их, причин. И все стары, как мир. Любовь-ревность. Месть. Страх. Деньги. Шантаж. Лерка – чужая жена. Никогда не слышал, чтобы убивали любовниц, ревнуя их к мужу. Вот если бы убил муж…

Неприятный холодок пробежал по хребту. Андрей явственно вспомнил свое странное чувство-предвестник в прихожей… полусвет, полутьму, папки на тумбочке… Усилием воли подавил картинку.

– Дальше, – одернул он себя. – Месть? Вряд ли. Страх? Если убийца ее боялся, то не стал бы спать с ней. Хотя… неизвестно. Может, и стал бы…

Деньги? Не вижу, каким образом деньги могли стать причиной. Не думаю. Шантаж? Горячо! Зная Лерку, Андрей вполне представлял, на что она способна. Даже лежа в постели с этим типом… дразня, пугая и любя его одновременно…

Вспомнил бесценные побрякушки на ее туалетном столике. Какой дурак! Он заставил себя поверить, что это подарок отца, о котором она, болтливая, как сорока, забыла ему рассказать. Не то, что поверил – у него просто не было выхода. Ее прошлые связи… Почему прошлые? Что он знает о жизни и сегодняшних связях своей жены? Только то, что она позволяла ему знать. Вернувшись с дачи, он должен был немедленно обыскать квартиру, заглянуть во всякие укромные местечки, в ее сумочки, записные книжки, во всякие ящички и шкатулки, даже в посуду в серванте, даже в чемоданы со старой одеждой, в кладовые и найти то, что она прятала от него. А он распустил сопли…

Андрей вскочил на ноги, готовый бежать и перевернуть дом вверх дном, но вспомнив о спящем в гостиной Тепе, снова опустился на кровать.

Я его знаю, подумал он. Он здесь, рядом. Я встречаю его каждый день, мы разговариваем «за жизнь», жмем друг другу руки, возможно, пропускаем по стопарю… Он не прячется… Если бы я был убийцей, я бы крутился рядом! Я был бы настороже, зная, что ее вот-вот найдут… и тогда мне необходимо быть рядом! Он ждет, что ее обнаружат. Он считает дни. Михась проводил ее в воскресенье. Раз. В понедельник она была на даче. Два. Я ее убил… То есть он… Три. Сегодня среда. Три дня. Тишина. Почему? Ее не нашли? Ее не нашли… Убийцу охватывает недоумение, возможно, паника – что происходит?

Кто?

Он себя выдаст, думал Андрей. Нет, решил через минуту, он себя не выдаст. Убийца не дурак. Он продумал модель поведения так же, как и я. Он не попадется в ловушку, не обмолвится ни единым словом, не выдаст себя ни жестом, ни взглядом.

Это может быть кто угодно…

Утром секретарша, принеся бумаги на подпись, спросила, как там Валерия Павловна. Андрей с трудом удержался от пространных объяснений, что хорошо, погода прекрасная, можно даже купаться… море еще не остыло… Дернул плечом, мол, нормально. Ему показалось, что она взглянула на него пристально и тут же отвела взгляд. Не сходи с ума, сказал он себе. Никто ничего не знает. Пока не знает…

Глава 6

ПРОЩАНИЕ

…Он зажег свечи в старинных парадных шандалах. Поставил Вивальди, хотя понимал, что уместнее был бы «Реквием». Но он не любил «Реквием», у него мороз бежал по коже от его звуков… А прозрачный радостный Вивальди… весна, лето… Они слушали его вместе, они любили друг друга под Вивальди…

Валерия и Вивальди навсегда связаны…

Он пил коньяк и слушал музыку. Легкий сквознячок колебал длинные языки пламени. Трещали свечи, оплывал пахнущий лавандой воск, и ему казалось, что свечи плачут.

Валерия… Он не ожидал от себя такого сильного чувства! Спустя год после случайного мимолетного знакомства он встретил ее в городе, в кафе, куда заглянул на ходу. Она сидела у окна, глубоко задумавшись, рассеянно смотрела на улицу. И что-то дрогнуло в нем – она была поразительно красива! Он не сразу вспомнил ее имя… Валерия! Чудное имя. Светлые волосы, тонкие черты, печаль и тайна. Да, да, именно тайна. Человек давно уже не представлял для него ни малейшей тайны, а тут!..

Он пил кофе, любуясь, поглядывал на нее, он был уверен, что она ждет мужчину. Любовника. Ему было интересно, кто он, этот счастливчик. Но никто так и не появился. И тогда он подошел к ней…

Он влюбился как мальчишка. Он стал безумен. Он забрасывал ее подарками. Они танцевали под Вивальди при свечах, а потом он относил ее в постель… Он помнит ее смех… Она всегда смеялась. Запрокидывала голову и смеялась. Нежность, тонкость, тайна…

Не было ничего этого! Но он понял, это слишком поздно.

Ее словечки… полуприличные, просто неприличные, она была цинична, бесстрашна и бесстыдна, что составляло странный контраст с ее лицом… ликом святой. Святая блудница. Что возбуждало его безмерно.

Внешность святой и сердце торговки, вот что такое была его возлюбленная. «Куртизанка», – однажды подумал он, и еще подумал, что с такими легко…

Он читал ей стихи. Как же без стихов! Любимым полагается читать стихи.

…Никакого мне не нужно рая,

Никакая не страшна гроза —

Волосы твои перебирая,

Все глядел бы в милые глаза.

Как в источник ясный, над которым

Путник наклоняется страдой,

Видя с облаками и простором

Небо, отраженное водой…[2]

Она слушала, не сводя с него сияющего взгляда, а он думал, какое счастье, что ей это доступно, несмотря ни на что…

Она была жадной, его подруга, жила взахлеб, не обременяя себя химерами. И с ней, такой жадной, бессовестной, полной веселой злости, он казался себе молодым и дерзновенным, его обычная осторожность изменила ему.

– А твой муж? – спросил он однажды.

– Ничтожество! – ответила она жестко, и он отвел глаза.

– Выходи за меня, – сказал он как-то полушутя-полусерьезно, испытывая непонятную робость.

Она рассмеялась, что задело его.

А потом он увидел ее с другим и почувствовал такую боль, что потемнело в глазах. Ему бы бежать, поставить точку, развязаться, но было поздно, наверное.

Он становился постылым и чувствовал это: она скучала и откровенно грубила. Он стал следить за ней, устраивать сцены ревности.

Он помнит, как она кричала… Святая превратилась в фурию! Она выплевывала непристойности, а он подыхал от похоти! Он сгреб ее, они упали на ковер, он рвал с нее одежду…

– Ничтожество! – закричала она в бешенстве, и он опомнился. На полу валялись их вещи, опрокинутая китайская ваза, он увидел себя в зеркале – растрепанный, с красным лицом и трясущимися руками, и его передернуло.

Она ушла, хлопнув дверью. А он остался, жалкий, уничтоженный…

…Он следил за ней и ее любовником, он стоял под ее окнами, он ждал. Решился поговорить, воззвать к разуму, приполз на коленях, хотел сказать… он так много хотел сказать ей!

А она ударила в ответ. Она закричала: «Ты! Ничтожество! Пошел вон!»

И тогда, не помня себя, он шагнул к ней. И впервые в ее глазах появился страх, который подстегнул его…

…Третий день он пьет. С ужасом просматривает местную газету и смотрит новости. Он ждет. Третий день горят свечи в старинных шандалах и гремит музыка. Он ждет взрыва, отсчитывая минуты. Но все тихо, и это непонятно и страшно…

Он вылил остатки коньяка в стакан, выпил залпом. Поднес к глазам руки, с силой сжал и разжал пальцы. Кажется, заплакал…

Встал, пошатываясь, и побрел в спальню. Рухнул, не раздеваясь, на кровать.

А музыка все гремела. Монах Вивальди, фра рокко, рыжий брат, жизнерадостный пилигрим, продолжал звать к жизни и свету, обещая долгое бесконечное лето, счастье и любовь…

…Она уходила по белому облаку в венке из белых лилий, легкий ветерок раздувал белое платье, он видел узкую и маленькую ее ступню. Она оборачивалась, смеялась, манила за собой, взмахивала рукой с зажатым в ней хрустальным колокольчиком. Тонкий нежный звук проник ему в сердце и превратился в жалящую иглу. Почувствовав боль, он застонал и проснулся. Светились зеленоватые цифры электронных часов – три утра. Звенел, захлебываясь, мобильник. Он не сразу нащупал телефон. Женский пронзительный голос резанул по ушам. Он повторял растерянно: «Алло, алло, кто это?», а сердце сжималось от тоски, и мысль забилась скорым пульсом в затылке – нашли!

Ошиблись номером. Пронзительный голос исчез, как и не было, а он все повторял безнадежно: алло, алло, алло…

Его терзали демоны – страх и безысходность…

Глава 7

ЧУЖАЯ ЖЕНЩИНА

Работа его спасала. Андрей крутился, как белка в колесе. Включился инстинкт самосохранения, и страшное отодвинулось куда-то и уже казалось нереальным. Днем он справлялся. Мысли, страхи и безнадежность приходили ночью.

Около полудня позвонил его старинный знакомый Глеб Кучинский, один из тех немногих, с кем Андрею было действительно хорошо. С Глебом ему даже молчалось хорошо. Брат его, Борис, имел свою клинику пластической хирургии, а Глеб после трагедии с семьей – шесть лет назад его жена и шестилетний сын погибли в автомобильной катастрофе – перебрался на отцовскую дачу – в старую крестьянскую избу, купленную когда-то за бесценок по причине близости реки Донки и, следовательно, рыбалки. Схоронился в запредельной глухомани, не желая никого видеть, и зажил анахоретом. Он винил себя не только за то, что был за рулем в тот страшный день, а и за то, что выжил. Работал за копейки в бедной местной больничке, латая ножевые ранения, вправляя сломанные в пьяных драках конечности, принимая нечастые роды, и постепенно становился для местного населения кем-то вроде мирового судьи: к нему бежали с жалобами на пьющих мужей, непослушных детей и скандальных соседей. «Глеб Юрич сказали» стало приговором в последней инстанции.

Живя среди дикости, грязи, беспробудного пьянства вымирающих деревень, он, городской человек и первоклассный хирург, словно наложил на себя епитимью, отрабатывая каторжным трудом свой грех. Борис звал его в город, соблазняя местом в своей клинике, но Глеб отказывался. Он изредка появлялся на родительской квартире, заезжал проведать брата и купить одежду, книги и всякие необходимые в хозяйстве предметы.

Звонил Андрею, заходил. Лерка любила Глеба и относилась к нему покровительственно, считая, что тот не умеет жить. Она уговаривала его вернуться в город, приводя все новые и новые аргументы «за». Интересная работа, деньги, горячая вода, магазины, женщины – Лерка загибала пальцы, мешая все в кучу. «Жизнь проходит мимо!» – кричала она. С ее точки зрения, жить полноценно можно лишь при наличии ресторанов, шикарных шмоток и отдыха в дальнем зарубежье. Что, в общем, не так уж далеко от истины – жизнь-то одна! А если Глеб приходил с Борисом, они набрасывались на него вдвоем, только стружка летела. «Андрюша, – басил Глеб, – пошли отсюда, сил моих больше нет, страх, как надоели. Ишь, спелись, канальи!»

Андрей обрадовался его звонку.

– Ты где? – спросил он. – В городе?

– У себя, – отвечал Глеб. – В своих весях. Не нужен мне ваш город, скопище греха и разврата.

– Можно подумать, вокруг тебя разврата и греха меньше.

– Не меньше. Но мои грешат, как дети, не понимая, что творят, а ваши городские все порченые.

– Кто, например?

– Мой единоутробный братец. На что он расходует талант, данный ему Богом? Он убирает следы порока с физиономий раскормленных самок, гребет немыслимые бабки и тратит их на создание немыслимого комфорта, развращающего разум и тело. Мои спиваются физически, а вы у себя в городе – духовно. Погоня за золотым тельцом опасное занятие, мой друг, оно иссушает душу и превращает ее в бесплодную смоковницу. Так-то.

– Глеб, тебе только проповеди читать.

– Знаю. Это у нас семейное. Прадед мой, да будет тебе известно, был священником. Из бедных сельских священников. Из тех бессребреников, что живы духом, а не телом.

Глеб был наделен не только изрядным чувством юмора, весьма своеобразным, надо заметить, но и природным даром иронии. Они могли трепаться часами ни о чем и обо всем – о судьбах мира, политике, литературе и, разумеется, о смысле жизни. Глеб много читал, что их роднило. И много размышлял – занятие, давно канувшее в Лету. Его сарказмы не всегда доходили до слушателя, и в свою бытность в городе он слыл человеком высокомерным и неудобоваримым.

– Ты в деда?

– Нет. Он был чище и проще. Я злой. Я вчера дал в морду одному туземцу за то, что он ударил беременную жену.

– А что туземец?

– Что ж он… Он вырубился. Сегодня приходил извиняться за разборки с супругой. По-моему, он даже не помнит, что получил по морде.

– Скажи спасибо, что не помнит.

– Спасибо. Такие, брат, дела. А супруга твоя как поживает?

Тонкая острая спица воткнулась Андрею в сердце при упоминании о Лерке.

– Она в Крыму. В Севастополе, там у нас дом, если помнишь, – ответил он после короткой заминки.

– Давно?

– Дней пять, – осторожно ответил Андрей. Дурные предчувствия шевельнулись в сердце.

– А ты не мог бы подъехать ко мне?

– К тебе? – удивился Андрей. – Что-нибудь случилось?

Село, где обитал Глеб, находилось примерно в ста километрах от города по шоссе, а потом еще километров тридцать-сорок в глубь по старой выщербленной тракторами и телегами дороге.

– Ничего особенного, – отвечал Глеб. – Пока сухо, а то потом зарядят дожди, и от нас до лета не выберешься. Посидим, покалякаем, устроим себе роскошь общения перед долгими зимними сумерками. Как смотришь?

«А что, – подумал Андрей, – почему бы нет?»

Он представил себе, как они сидят на веранде Глебова дома и неспешно разговаривают. Осенний воздух пронзительно чист, свеж и холоден. Пахнет сухой травой и палыми листьями – запах, будоражащий неясные воспоминания о прошлом, о детстве… О чем-то очень далеком, лежащем на дне колодца памяти. Они пойдут бродить по берегу реки. Зайдут далеко вдоль играющей Донки. Вокруг ни души. Белое, едва теплое солнце отражается в синей речной воде…

– На выходные, – сказал он.

– Хорошо бы сейчас, – ответил Глеб.

– Сейчас? К чему такая спешка?

– Андрей, это важно. Я жду тебя сегодня. Если ты выедешь прямо сейчас, то часа через два будешь у развилки на Дымари. Там я встречу тебя, а то заблудишься к чертовой матери.

– Глеб…

– Я жду тебя через два часа, Андрей.

– Что-то случилось?

– Поговорим, когда приедешь. – И сигналы отбоя.

Андрей недоуменно уставился на телефонную трубку. Что-то случилось. Он не узнавал голос Глеба. Тон был чужим. Что-то произошло. Он положил трубку. Ему пришло в голову, что Глеб – единственный человек, которому он мог бы довериться. Неясная мысль о том, чтобы рассказать ему о Лерке, как хилый росток проклевывалась в сознании. Почему бы и нет… Он собрался позвонить Михасю, сообщить, что они едут к Глебу Юричу, но передумал. Что-то такое звучало в тоне и словах Глеба, что предполагало, что он, Андрей, приедет один. Что он должен приехать один. Тайны мадридского двора, подумал он. Так говорил отец. Фраза эта всегда раздражала Андрея банальностью и претенциозностью. А возможно, дело было в неприятии отца…

Через два с половиной часа он подъезжал к развилке на Дымари – деревеньку, превратившуюся в дачный поселок для не очень богатых людей. Земля здесь не самая плохая, при уходе можно выращивать картошку, огурцы и помидоры. Желательно, правда, иметь неработающих родственников, живущих тут с ранней весны до глубокой осени. В реке Донке водилась рыба, до леса с земляникой и грибами было рукой подать. Дымари оказались последним форпостом культуры и цивилизации. При продвижении в глубь страны пустели села, зарастали сорными травами земли, дичали, сбиваясь в стаи, собаки, помнившие лучшие времена. Все устремлялось в город, где легче прокормиться.

Потрепанный «Москвич» Глеба он увидел издали. А затем увидел и хозяина. Глеб сидел на обочине, подставив лицо неяркому и едва теплому октябрьскому солнцу. Андрей выбрался из машины, и они обнялись.

– Заскучал? – спросил Андрей, всматриваясь в Глеба.

Тот зарос рыжеватой бородой до самых глаз, как бирюк, глаза пронзительной голубизны светились на обветренном лице. Похудел, постарел, пожалуй. Что-то аскетичное проступило в лице Глеба за те несколько месяцев, что они не виделись.

– При моей жизни не заскучаешь, – отвечал он. – Рад тебя видеть. Ты как?

– Нормально. Что у тебя?

– Потихоньку. Ничего нового. Двинем, пожалуй? Сейчас сухо, благодать. Даст бог, до зимы простоит погода. До снега. Зима, говорят, будет холодная, что по теперешним временам редкость. По коням, Андрюша!

До Лесного – села, где обитал Глеб, – они добрались минут за сорок. Въехали во двор. Громадный пес, ньюфаундленд нечистых кровей, радостно лая, бросился к ним. С веранды, спрыгивая со ступеньки на ступеньку, спешили две таксы.

– Цезарь, славный пес, – басил Глеб, лаская собаку. – Умница, хороший мальчик. Поздоровайся, это Андрей. Ты помнишь его?

Цезарь метнулся к гостю, виляя хвостом, ткнулся носом ему в колено и вернулся к хозяину. Затявкали фарфоровыми голосами таксы, требуя внимания. Они задирали к Глебу гладкие длинноухие морды с большими влажными глазами брюлловских красавиц. Он потрепал обеих по спинкам.

«С ними не заскучаешь», – с завистью подумал Андрей.

– Голоден? – спросил Глеб.

– Да нет, не очень.

– Давай подзаправимся, – предложил Глеб. Фраза получилась незаконченной, что уловило чуткое ухо Андрея. Подзаправиться… перед чем?

– Ты знаешь, Андрюха, тут у нас история приключилась… – начал Глеб, когда они устроились за столом на веранде. – Трагичная, и при всей своей трагичности, нелепая. Недалеко отсюда, километрах в двадцати – крупная узловая станция, там поезда дальнего следования проходят. Я тут слегка загулял, устроил себе каникулы, уехал к деду Топарю отдышаться и рыбу половить. Устал я, Андрюха. Старею, видать. Не было меня четыре дня, на хозяйстве оставалась фельдшерица Лариса, толковая, разумная женщина. Возвращаюсь – а у нас чепэ. В понедельник привезли женщину без сознания. Обходчик подобрал в посадках у самого железнодорожного полотна и привез. Говорит, скорее всего, с поезда сбросили. Сильно разбилась. Удивительно, как вообще жива осталась.

Множественные ушибы тела, порезы, царапины, вывих правого плечевого сустава. Сколько она пролежала там, трудно сказать. Обычно в таких случаях положено вызывать полицию, но Лариса не вызвала. Все местные привыкли, что на станции всегда полно криминала и жриц любви. Вот за такую жрицу любви Лариса и приняла эту несчастную и решила, что беспокоиться нечего. Оклемается – и пусть идет себе на все четыре стороны, руки-ноги целы, слава богу.

Пришла она в себя только вчера, увидел я ее сегодня утром. Ни документов, ни одежды, только легкое платье, испачканное и рваное, вид тот еще… Лариса постригла девицу, как смогла, чтобы обработать раны на голове, неглубокие, к счастью.

– Нужен спонсор? – догадался Андрей.

– Деньги не помешали бы… Хочешь взглянуть?

– Взглянуть? Я тебе верю. Деньги подкину. И всего-то?

– Я думаю, тебе стоит взглянуть на нее, Андрюша. Пошли.

И они отправились в больницу. Глеб решительно шагал впереди, недоумевающий Андрей, слегка отстав, сзади, собаки – то впереди, то сзади, то с боков. Они обнюхивали каждый куст и столб, гонялись за курами, останавливались перекинуться брехом со знакомыми деревенскими собаками. До больницы было с километр примерно, напрямик, через луг, и, когда они вошли в пахнущий карболкой мрачноватый коридор, начинало уже темнеть. Собаки остались на крыльце.

Глеб открыл дверь в маленькую обшарпанную палату, вошел. Андрей за ним. На кровати сидела женщина. Она повернулась к ним. В жалком больничном халате, на торчащих, неровно обрезанных волосах – косынка. Тревожные темно-ореховые глаза, уставились на них. Сжался рот, побледнело от страха лицо, и, казалось, глубже проступили царапины на нем. Руки вцепились в подол халата.

– Ну, как мы себя чувствуем? – негромко произнес Глеб, подходя к женщине и кладя руку ей на плечо. Она, вскрикнув, шарахнулась от него в сторону. – Ну-ну, не бойтесь, – сказал Глеб, успокаивая ее интонацией, как успокаивают испуганное животное. – Все в порядке, все будет хорошо… просто чудесно…

Он, удерживая ее за подбородок, рассматривал царапины на лице, бормотал свои словечки и, казалось, совсем забыл об Андрее. Тот стоял, прислонившись к дверному проему, в странном состоянии невесомости и оцепенения. Его даже стало подташнивать. Женщина оказалась поразительно похожа на Лерку. Глаза, со страхом смотревшие на Глеба, были ее глазами. Тот, видимо, принял ее за Лерку. Иначе не позвал бы его сюда. Осторожный вопрос Глеба о том, где сейчас жена, его серьезность…

– Вам больно? – спрашивал Кучинский. – Где больно?

Женщина мотнула головой – нет, не больно. Она перевела взгляд на стоявшего у двери Андрея. Несколько секунд рассматривала его. Потом опустила глаза.

– Как вас зовут? – спрашивал Глеб. Она не отвечала. – Вы что-нибудь помните?

Она молча покачала головой.

– Совсем ничего? Вы ехали в поезде… куда? Вы были одна или… с кем-то? Постарайтесь вспомнить. Вы не знаете этого человека? – Он указал рукой на Андрея.

Она снова взглянула на него. В ее глазах была тревожная пустота.

Андрей стоял, чувствуя, что должен как-то прореагировать на происходящее, что-то сказать или сделать. Не полностью отдавая себе отчет в том, что собирается предпринять, чувствуя себя игроком, идущим ва-банк, он, оторвавшись, наконец, от двери, шагнул вперед. Подошел ближе, заставил себя положить руку на плечо женщины, заглянул ей в лицо и позвал полувопросительно: «Лера?» В ее взгляде промелькнуло удивление. Она внимательно смотрела на него, словно ожидая чего-то. Знака.

– Лерочка, – повторил он, – как же ты так, девочка? Не пугай меня, скажи что-нибудь.

Он сжал ее плечо. Она вскрикнула от боли, и он, испугавшись, разжал пальцы.

– Ты поосторожнее, старик, – сказал Глеб, – на ней живого места нет. Но отделалась легко, должен заметить. Кости целы. Сотрясение мозга, ушибы, порезы – ерунда. До свадьбы заживет. Идем, поговорим, – он положил руку на плечо Андрея.

У порога Андрей оглянулся. Женщина смотрела ему вслед круглыми светло-карими глазами. Бледная, испуганная, в линялом больничном халате, с косынкой, больше похожей на тряпку, на изуродованной голове, она казалась такой жалкой, что у Андрея защемило в груди. Он вспомнил Лерку, давнишнюю, какой она была на заре их отношений, похожую на неразумного ребенка, нахального и трогательного одновременно…

– Такие дела, брат, – Глеб, нахмурившись, смотрел на Андрея. – Я был не уверен. Ты свою жену знаешь лучше… Я помню ее другой.

Андрей с усилием кивнул.

– Типичный случай амнезии, – продолжал Глеб. – Я не специалист, конечно. Диссоциативная амнезия – коварная штука. Твоя жена ничего не помнит. Все понимает, обескуражена, стесняется своего состояния. Собственно, интеллектуальные функции сохранены. Но она не помнит, кто она, где и с кем живет, что с ней случилось. Я надеялся, что, увидев тебя, она вспомнит. Так бывает. Но не получилось. Сочувствую, Андрюха, но еще не вечер. Слава богу, осталась жива. Покажешь ее психиатрам… Люди, страдающие амнезией, обычно не доставляют хлопот, их не нужно запирать. Они верят в то, что им говорят. Постепенно «обрастают» новыми ассоциациями… Она сейчас новый человек, Андрюха. Она не помнит тебя, а раз так, то тебе предоставляется уникальная возможность завоевать ее еще раз.

Шутка получилась не очень веселой. Андрей понимал, что Глеб пытается ободрить его. Мозг лихорадочно работал. Еще не поздно отказаться от этой женщины. Глеб сейчас решает за него. Он, Андрей, может сказать свое слово. Может промолчать. У него нет времени взвесить все «за» и «против». Случай предлагает ему выход. Выход? Или еще больше запутывает все… Случай взял, пришло ему в голову, и случай дал…

Они стояли у окна в коридоре. Глеб говорил, утешая Андрея. Тот напряженно думал, глядя в пол.

– Я могу ее забрать? – спросил он, наконец приняв решение.

– Куда ж вы на ночь? Оставайтесь ночевать, а завтра…

– У меня завтра утром совещание, – ответил Андрей. – Придется ехать. До десяти доберемся. Дома ей будет лучше.

– Да уж… – усмехнулся Глеб. – Дома и стены помогают.

Они обнялись на прощание. Женщина безропотно села в машину Андрея. На ней была старая куртка Глеба поверх халата и клетчатый крестьянский платок, одолженный фельдшерицей Ларисой.

– Жди меня в гости, – говорил Глеб. – Заеду проведать крестницу. До свидания, Лерочка, – он наклонился, заглядывая в машину. Протянул руку. Женщина, поколебавшись, протянула в ответ свою. – Выздоравливай!

И они уехали.

Почти стемнело. Вспыхивали фары нечастых встречных машин, и Андрей украдкой взглядывал на спутницу. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях. Платок сняла. Неровно остриженные волосы торчали в разные стороны. Он почувствовал раздражение против фельдшерицы Ларисы, скорой на суд, представил себе, как она кромсает волосы женщины тупыми ножницами. Приняла ее за ночную бабочку, вынесла приговор, не подлежащий обжалованию, и изуродовала недрогнувшей рукой.

Отрывая на доли секунды глаза от дороги, он бросал быстрые взгляды на лицо спутницы, отмечая ее тонкий ровный нос, крепко сомкнутые губы, впалую щеку. Она, чувствуя его взгляд, непроизвольно выпрямлялась. Андрей подумал, что взял на себя непосильную ношу – он не сможет играть роль любящего мужа. Хорошо, что Глеб не заметил его отстраненности. Если бы это была настоящая Лера, он, Андрей, бросился бы к ней, схватил, обнял, прижал бы к себе. Он громко возмущался бы, жалел ее, спрашивал Глеба, что нужно делать, вместо того, чтобы стоять бесчувственным чурбаном у двери. А может, Глеб заметил, подумал он. Если и заметил, решил он через минуту, то отнес это за счет шока. «А что испытывает эта женщина?» – вдруг пришло ему в голову. Она ничего о себе не помнит. Ее увез из больницы человек, назвавшийся мужем. Он молчит, не обнаруживая ни малейшего намека на близость. Чужой человек, безразличный и холодный…

Андрей протянул руку, нащупал ее ладонь, преодолевая смущение. Ему нужно вести себя, как с женой, с чужой женщиной. Ему показалось, что она ответила едва заметным пожатием, но головы не повернула…

С чувством облегчения он привел ее домой. Там всегда найдется о чем говорить и чем заняться. Она застыла в прихожей, озираясь. На лице – жалкое неуверенное выражение, руки вцепились в ворот куртки.

– Давай, – он подтолкнул ее. – Сначала в душ, а потом ужинать. Полотенца в ванной, в шкафчике. – Он не мог заставить себя назвать ее по имени.

Она сделала неуверенный шаг и остановилась.

– Не помнишь? – спросил он, стараясь, чтобы голос не звучал фальшиво. – Сейчас определимся. – Он взял ее за руку, повел за собой. – Здесь – кухня, утром разберешься. Элеоноры пока нет, придется управляться тебе самой. Элеонора – наша домработница, настоящий крокодил. Вы с ней дружите. Она тебя очень любит. Меня не очень. – Он отметил свой шутливый тон, который звучал почти естественно. – Здесь – гостиная, – продолжал он. – Это мой кабинет. Здесь – спальня. Это комната Элеоноры, и еще одна спальня, на всякий случай, для подгулявших гостей.

Женщина заходила в комнаты, коротко взглядывала вокруг и переводила глаза на Андрея, словно боялась пропустить какие-то важные слова. Когда он сказал про подгулявших гостей, ему показалось, что она улыбнулась. Андрей почувствовал, как стала отпускать внутри крепко сжатая пружина. Он устал бояться, устал следить за каждым своим словом и жестом. Он устал физически после четырехчасовой дороги, был голоден, хотел спать. И впервые мелькнула бесшабашная мысль – к черту! Я тебя, урод, достану! Ты ведешь свою игру, как кукловод, дергая за нитки, на которых висят куклы: он, Андрей, Лерка, эта женщина, Глеб. Даже фельдшерица Лариса пляшет под твою дудку. И другие люди, возможно. Ты подсунул мне эту женщину… но посмотрим!

Последнее утверждение не лезло ни в какие ворота, и его не стоило понимать буквально. «Посмотрим!» – сказал он себе.

– Ванная! – объявил Андрей, распахивая дверь ванной комнаты. – Полотенца, шампуни, мыло. Халат!

Он снял с крючка на двери Леркин халат, протянул незнакомке. Она, поколебавшись, взяла. Ему на миг стало страшно – сейчас она наденет халат Лерки и станет изображать его жену. Верит ли она ему, снова подумал он. Или не верит? Хоть что-то она помнит? Вещи, одежда, кухня, посуда, запахи жилья – неужели ничего? Подсознательно она должна понимать, что здесь все чужое…

Он испытующе взглянул на незнакомку. Она, раскрыв рот, рассматривала батарею баночек и флаконов. Их взгляды скрестились в зеркале и метнулись прочь друг от друга. Андрей испугался, что выражение лица может выдать его. Так не смотрят на вновь обретенную любимую жену. Он пляшет, повинуясь руке неизвестного кукловода, а эта несчастная, потерявшая память, пляшет, повинуясь его, Андрея, руке, дергающей за нитку.

– Что приготовить на ужин? – бодро спросил он. – Разносолов не обещаю, живу скромно, по-холостяцки, – он запнулся, поймав ее взгляд. – Валерия… – произнес он, впервые назвав ее по имени, не посмев сказать «Лерка». – Валерия, мы обо все поговорим завтра, хорошо? – Она кивнула. – Могу соорудить яичницу с колбасой. Будешь?

Она снова кивнула. Ему показалось, что ей не терпится остаться одной. Она бросала на себя в зеркало быстрые взгляды украдкой, и Андрей понял, что как только он уйдет и закроет за собой дверь, она бросится рассматривать себя. Она будет рассматривать свое лицо и не узнавать его. Лицо, за которым пустота. За которым нет ни имени, ни воспоминаний, ни жизненного опыта, ни связей с другими людьми…

Глава 8

…И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

Ровно в восемь пришла машина, и Андрей поднялся из-за стола.

– Спасибо, – сказал он с облегчением, – очень вкусно.

Женщина встала рано, около семи. Он слышал из кабинета, как она пошла в ванную, затем на кухню. Зашумел кран, она набирала в чайник воду. Потом Андрей почувствовал сладкий полузабытый запах… оладий? Оладьи пекла мама, и он не ел их уже много лет. Он усмехнулся – кто теперь готовит оладьи на завтрак? Обычно Андрей ел овсянку, запивал кофе. Кофе варил сам, не доверяя Элеоноре. Вообще, он любил завтракать один. Лерка еще спит. Вскипятить воду и высыпать в миску пакет овсянки – минутное дело. И кофе – приятный утренний ритуал. Он легко двигался, словно танцевал, по большой пустой кухне. Ему нравилась эта пустота, тишина и свобода действий. Чуть-чуть молока в кашу. Кофе из турки вылить в чашку с картинкой – рыжая лисичка, подсматривающая за птичками на зеленой траве, подарок Лерки. У нее была такая же, только с черной лисичкой. Эти утренние полчаса он очень ценил. Он с удовольствием пил кофе, с удовольствием ощущал на себе свежую крахмальную рубашку, с удовольствием обдумывал планы очередного рабочего дня.

Он лежал на своем диване, не спеша вставать. Странное чувство раздвоенности охватило его. Словно было два человека. Один – он, Андрей. И другой – неизвестный ему мужчина, который похоронил жену и привез в дом чужую женщину, убедив ее в том, что она и есть его жена. Или, вернее, это был один и тот же человек. До и после. Он увяз в сдирижированных чьей-то волей странных событиях, не умея сопротивляться. Как загнанный зверь, он побежал по длинному узкому коридору, ведущему в ловушку.

…Чисто выбритый и уже одетый, он переступил порог кухни. Женщина поднялась ему навстречу из-за стола, смотрела выжидательно. На столе – гренки в плоской керамической тарелке. Из этой тарелки никогда не ели, она была украшением, стояла на вертикальной подставке в буфете. Гренки, а не оладьи. И кофе. Растворимый, в большой кружке, с молоком. Без сахара. Все было не так, как он привык, и он почувствовал внезапное острое желание смести со стола на пол блюдо с гренками и кружку, поднять голову к небу и заорать: «Ну почему, почему?» Он понимал, что это его вина, а не ее. Он обманул ее, обманом привез в свой дом. Она жертва. Но и он тоже жертва. Пауза затягивалась, и он опомнился.

– Доброе утро, – сказал, подходя к ней, и после мгновенного колебания приложился губами к ее щеке.

На него пахнуло сладкими Леркиными духами. Сегодня женщина выглядела не такой жалкой, как вчера, но выражение растерянности все еще стыло в ее глазах.

– Доброе утро, – ответила она тихо и опустилась на табуретку.

– Гренки! – воскликнул он. – Сто лет не ел гренок! Как ты додумалась… – Он осекся. Фраза прозвучала двусмысленно.

– Ты… не любишь? – спросила она тревожно.

– Люблю, – соврал он, корчась от фальши сцены, которая разворачивалась на кухне. Неужели теперь придется все время притворяться? Он не готов к этому. Он ни к чему не готов. У него не было времени подготовиться. – Мама делала гренки…

– Твоя мама…

– Моя мама умерла три года назад. Отец ушел, когда мне было двенадцать. Твой отец живет в Польше с новой женой. Твоя мама умерла восемь лет назад. Детей у нас нет. У нас даже собаки нет, – пошутил он. – Одна Элеонора.

– Почему? Собаки…

– Не знаю… ее нужно выводить в пять утра… возни много.

Он всегда хотел собаку, но Лерка была против. Она панически боялась собак. Всяких – не только больших, но и маленьких.

Гренки таяли во рту. Растворимый кофе был не так уж плох. Нужно будет осторожно, чтобы не обидеть, дать ей понять, что он сам готовит себе завтрак. Даже Элеонора не вмешивается. Смирилась, хотя и дулась дня три. Не понимаю, сказал он Лерке, чем она недовольна, ей же легче. Сферы влияния, ответила жена. Вторжение на чужую территорию. Покушение на власть. Понятно? Вот теперь понятно, рассмеялся он.

Она откусывала от гренки маленькие кусочки. Запивала кофе. Иногда взглядывала на него, словно спрашивая о чем-то.

– Валерия, там, на кофейном столике альбомы с фотографиями. Посмотри их, а вечером я расскажу тебе, кто есть кто. Хорошо?

Она кивнула. Он называл ее «Валерия» преувеличенно серьезно, словно подтрунивал. Официальное «Валерия» не вязалось с домашней обстановкой. Но назвать ее иначе он не мог. Он коснулся губами ее лба, сказал: «Не скучай», и ушел.

Когда он спускался в лифте, вдруг подумал, а что, если она вспомнит? Эта мысль поразила его. Он даже поднял руку, словно намереваясь остановить лифт и вернуться, но тут же опустил. «Будь что будет», – подумал безнадежно.

Андрей кивнул секретарше, радостно затрепетавшей в ответ старой деве, открыл дверь кабинета. Остановился на пороге, принимая решение. И сказал: «Ида Дмитриевна, вызовите мне Сырникова. Прямо сейчас». Он мог сам позвонить Веньке и попросить зайти, но ему казалось, что официальное приглашение уместнее, оно словно показывало, что ему нечего скрывать, и настраивало на серьезный разговор. События с Леркой не сегодня завтра станут достоянием самой широкой общественности, и чем дольше он, Андрей, будет пытаться умолчать о них, тем сильнее станет распаляться любопытство окружающих. Ну, так пусть знают – произошло несчастье, его жена пострадала, но, слава богу, жива и невредима. Сотрясение мозга, ушибы, психическая травма. Ей нужен покой, никаких посещений пока и никаких звонков. Ее никто не должен видеть… до тех пор, пока он не найдет убийцу. Друзьям и знакомым он так и скажет: пока нельзя. Но любимая подруга Ромашка из шкуры вон вылезет, чтобы узнать, что случилось, и удержать ее от намерения навестить Лерку будет трудно. Он чертыхнулся. Беспардонная Ромашка с ее нюхом на жареное представляла явную опасность.

Завтра, нет, еще сегодня, все узнают о Лере. Узнает о ней и убийца… Андрей с такой силой сжал в пальцах карандаш, что тот треснул и распался на две половины. Что он подумает? Решит, что сошел с ума? Что любовница воскресла? Что он не убил ее? Или поймет: он, Андрей, выдает за Лерку другую женщину? С какой целью? Где настоящая Валерия? Он испугается, подумал Андрей. Непонятное пугает. Он испугается и попытается подойти ближе…

– Вызывали, господин начальник?

Вениамин Сырников появился на пороге – атлетического сложения красавец с головой античного бога. Гермеса или Прометея.

– Садись, Веня. Нужно поговорить. – Андрей не ответил на шутку.

– Что случилось? – в глазах Веньки забилась тревога.

Вениамин Сырников, Дядя Бен для своих, несмотря на внешность киногероя, был толковым юристом, при этом педантом до занудства и всегда ожидал дурных вестей. Ничего хорошего в жизни не происходило, считал он, все идет не так, как нужно, законы нарушаются повсеместно, так как они невыполнимы в принципе. Когда все было хорошо, Сырников подозрительно мрачнел, думая, что недостаточно владеет информацией. Когда дела шли плохо, он, испытывая моральное удовлетворение, принимался за работу и выполнял ее хорошо.

Андрей вобрал в грудь воздух как перед прыжком. Он медлил, глядя на Сырникова. Венька напряженно смотрел на него. Он готовился к дурным вестям.

– С Леркой несчастье, – сказал Андрей, впиваясь взглядом в лицо друга, подмечая мельчайшие нюансы чувств.

– Что? – выдохнул Сырников. – Что случилось?

Андрею показалось, что голос Веньки как-то мгновенно осип, а лицо побледнело.

– Ты понимаешь… – сказал он и замолчал.

– Она жива? – спросил Сырников.

– Жива… Веня, ее, по-видимому, сбросили с поезда… Она разбилась, и… ничего не помнит. Она не помнит, как ее зовут, не узнает меня…

– С поезда? – В глазах юриста промелькнуло изумление. – Как с поезда?

– Никто не знает как, Веня. Никто, а она не помнит.

– Где она сейчас?

– Дома. Уже дома.

– Почему не в больнице?

– Я только вчера забрал ее оттуда. Из маленькой сельской больницы, куда ее привез путевой обходчик. При ней не было ни вещей, ни документов. Она очнулась только на второй день…

– Как вышли на тебя? – Несмотря на потрясение, вопросы Сырникова были кратки и точны.

– Случайно. Стечение обстоятельств. Мой старинный знакомый Глеб Кучинский, врач, живет в тех местах и работает в больнице. Он узнал ее и позвонил мне. К несчастью, когда Леру привезли, его там не было. Он хирург, а не психиатр, поэтому ничего о ее состоянии сказать не смог… сказал, амнезия, вызванная психической травмой. Он считает, что память вернется, но когда, неизвестно.

– У меня есть знакомый психиатр, – Сырников стал деловитым и собранным. Минутная растерянность прошла, и он был готов действовать.

– Он и правда хороший специалист?

– Лучший в городе. Пользует всю местную знать.

– Они что, все нездоровы? – не удержался Андрей.

– Напрасно иронизируешь, здоровых сейчас нет. Ты думаешь, с тобой все в порядке? Постоянные стрессы, перегрузки, страхи, конкуренты… Ты когда был на море в последний раз? Сколько раз ты собирался в Севастополь, забыл?

– То, что я не поехал в Севастополь, не свидетельствует о моем психическом расстройстве. Может, как раз наоборот. Давай про врача. Ты откуда его знаешь?

– Его все знают. Пересекались в одной компании. Ты, кстати, должен его помнить. Я вас как-то познакомил в театре. Мы еще постояли, потрепались, помнишь?

– В театре? Да я уже забыл, когда ходил в театр последний раз.

– Мы были все месте, почти два года назад, летом. Смотрели «Императрицу» с Чурсиной. Помнишь?

– Не помню. Телефон его у тебя есть? Как его зовут?

– Зовут его Отто Иванович Оглио. У него своя клиника, первоклассное оборудование, хорошие ребята работают.

– Оглио? Странное имя.

– У него эстонские корни. Хочешь, я сам позвоню? У него запись на полгода вперед.

– Позвони. Желательно немедленно.

– Сейчас найду телефон. А кроме того… – он замолчал, видимо колеблясь, – кроме того, к нему ходит Кира, уже два года. – Кира была Венькина жена, законченная психопатка, по мнению Андрея.

– Ну и?..

– Я считаю, помогает, – коротко ответил Венька. – Слушай… как она? – Он впервые спросил о Лерке.

– Не знаю, – ответил Андрей. Он поймал себя на том, что почти не играет. Он думал о незнакомке, как о жене. – Ссадины, царапины, лицо разбито… а так ничего. Но не помнит даже, как ее зовут, не говоря уже о том, что с ней случилось. Я поводил ее по квартире, показал, где что. Ванная, кухня, спальня. Полотенца, халат…

– А как… как она воспринимает… вообще все?

– Не знаю, Веня. Лицо растерянное… я больше всего боялся, что она заплачет. Но нет, держится. Трудно представить себе, что она чувствует. Вообще, странная вещь амнезия. Она помнит, как готовить еду, знает, что такое холодильник, телевизор, и совсем не помнит, кто она такая.

– Сочувствую, старик! Ты оставил ее одну, это не опасно? Вдруг она выйдет из дома и заблудится? Позвони Элеоноре, пусть приезжает.

– Она не уйдет, – ответил Андрей, – она боится, даже по квартире ходит с опаской. А Элеонора… – Он содрогнулся, подумав, только ее ему сейчас и не хватает. – Знаешь, я всегда не мог ее терпеть, эту старую корову и сплетницу. Мне бы найти хорошую сиделку… может, твой психиатр посоветует кого-нибудь. А Элеонору я уволю. Заплачу за три месяца вперед и уволю. Лерке теперь все равно, она ее не помнит.

– Может, в стационар? У Отто прекрасные условия, врачи дежурят постоянно, отдельные палаты.

– Веня, давай подождем. Пусть твой Отто сначала ее осмотрит, а потом решим, что и как. Слушай… – начал он и осекся, не зная, насколько удачна мысль, которая только что пришла ему в голову. Ему всегда требовалось время подумать.

– Что? – Сырников подался вперед.

– Слушай, возьми Элеонору на себя…

– Боишься?

– Честно? – Андрей рассмеялся. – Боюсь! Я соберу ее вещи, привезу к тебе… найду адрес. И деньги.

– Давай. А можно мне навестить Леру?

– Можно, наверное, – с сомнением сказал Андрей. – Только не сегодня. Пусть привыкнет. Сейчас нам нужен врач, а потом… конечно, приходи. Может, при виде тебя к ней вернется память.

К удивлению Андрея, врать оказалось легче, чем ему представлялось. Нам кажется, что любой человек видит нас насквозь. А меж тем люди знают о нас лишь то, что мы сами им говорим, так как все вокруг – эгоисты и заняты только собой. Ему уже стало казаться, что ничего особенного не произошло: несчастный случай, травмы, но осталась жива и поправляется. Точка. Нет ни малейшего повода для неприличного любопытства и сплетен.

Новость диким жеребцом промчалась по кабинетам. Часа через два о том, что случилось с Валерией Павловной, узнали и в цехах.

Позвонил креативный редактор Савелий Зотов. Косноязычно высказал соболезнования.

– Ты… это… Андрюша… если надо чего… у меня есть знакомый… понимает в этих делах, Федором зовут… поговорить, если надумаешь… держись, брат… жизнь, она… такая… одним словом, Алексеев его фамилия…

Андрей терпеливо слушал бессвязный лепет Савелия, которому, как редактору, цены не было, а в лекторы его не взяли бы даже в районное общество «Знание» при самой дикой нехватке кадров. Один из тех случаев, когда мыслительный процесс не связан с вербальным, и оба существуют параллельно, не пересекаясь. Федор Алексеев, это кто? Врач? Экстрасенс? Космонавт? Что он понимает и в каких делах?

Прибежал взмыленный Тепа, бросился на шею.

– Как же так! – повторял он взволнованно. – Как же так? Не надо было отпускать ее одну, я знал, я говорил… Сейчас из дома выйти опасно, а тут – не ближний свет, и мало ли кто в попутчиках!

Андрей перенес и это.

Финансовый гений принес бумаги на подпись. Молча положил тяжелую корявую руку на плечо, сжал.

Секретарша смотрела преданно и испуганно заплаканными глазами. Где-то впереди маячила Ромашка, о которой он старался не думать.

Окружающая действительность сбрасывала с себя одежки реальности и превращалась в свою полную противоположность – ирреальность. Андрей, как муха, попавшая в варенье, барахтался и погружался все глубже в ее мутные глубины, не имея ни малейшего представления о том, где дно…

* * *

Ночной клуб «Белая сова» сиял огнями. Было около одиннадцати – время, когда гости еще достаточно свежи, не упиты, с интересом наблюдают танцы вокруг шеста и способны сдерживать и контролировать свои животные инстинкты. Ядро клубной тусовки – завсегдатаи, плейбои и девочки, знающие друг друга по именам и кличкам, просаживающие деньги богатых родителей, приходящие сюда, как на работу; не особо крупного чина сильные мира сего – бизнес-люди; представители криминального полусвета – разномастные братки, обслуга и телохранители суперкрутых, заглянувшие на других посмотреть и себя показать; желтая пресса на охоте за лакомым эпизодом из жизни богачей и знаменитостей невысокого полета.

Ничем не примечательный человек в черном глухом шелковом свитере и темно-сером пиджаке протиснулся к бару, заказал виски. Бармен плеснул в стакан из четырехгранной бутылки, пододвинул соленые орешки. На миг они встретились глазами, и посетитель спросил одними губами:

– Кристина не появлялась?

– Не видел пока, – ответил бармен и повел взглядом по полутемному залу. Тут же махнул рукой так неприметно, что заметить его жест мог только тот, кому он предназначался, с кем была установлена система сигнализации на расстоянии. Своеобразная азбука Морзе.

– Кристина, – сказал бармен, кивая.

Мужчина обернулся. К стойке бара проталкивалась высокая эффектная блондинка, сильно накрашенная, в открытом белом платье и в сверкающей бижутерии. Она уселась на табуретку рядом с неприметным человеком, вытащила сигареты, выжидательно на него посмотрела. Тот поспешно полез в карман пиджака, достал зажигалку. Пламя на миг осветило трепетные ноздри крупного носа Кристины, гладко выбритые верхнюю губу и щеки, длинные ярко-красные ногти. Незнакомец скользнул взглядом по мускулистым плечам Кристины, крупным рукам, красивому тяжеловатому лицу. Кристина оказалась мужчиной, а не женщиной, что явилось для него неожиданностью.

– Ну? – произнес трансвестит, выпуская дым в лицо человеку в черном свитере.

– Такое дело… – начал тот и замолчал. Эти два слова прозвучали, как пароль.

– От кого? – произнес Кристина, глядя на него из-под тяжелых перламутрово-синих век.

– От Ромашки, – ответил он.

– Ну? – снова повторил Кристина.

Человек в черном свитере, словно в замешательстве, молча постукивал зажигалкой о стойку бара.

– Пошли! – бросил Кристина, соскользнул с табуретки и направился к выходу. Мужчина поспешил следом.

– Никакого ширялова, – деловито говорил Кристина на ходу. – Никаких пыток, укусов, порезов, баловства с огнем и сигаретами. Ясно?

Его спутник кивнул.

– Она делает все, – продолжал Кристина. – Пятьсот баксов за ночь. Половина мне сейчас, остальное ей после сеанса. Она позвонит. Давайте номер.

Клиент так и не произнес ни слова. В этом не было необходимости – Кристина обладал профессиональной хваткой сутенера со стажем и просекал обстановку на лету. Слова были не нужны. Кристина знал о всевозможных сексуальных причудах клиентов все или почти все. Ему не свойственны были слащавость и манерность других представителей клана секс-меньшинств. Кристина являлся сильным и гибким хищником, железной рукой правящим своей империей девочек и мальчиков по вызову.

Они стояли в неярко освещенном переулке на задах клуба. Философ, случившийся тут, мог бы задуматься о контрасте сверкающего огнями фасада клуба и тусклой, темной, дурно пахнущей оборотной его стороны, и в итоге о бренности жизни. Но философы в такие места не забредают. Их удел леса и поля, в крайнем случае кельи.

Человек в свитере похлопал себя по карманам, махнул рукой на припаркованную метрах в пятнадцати машину и пошел к ней. Кристина докурил, отбросил окурок в сторону и, лениво загребая ногами, поплелся следом. Клиент сел в машину и, перегнувшись, стал копаться в бардачке. Достал блокнот, вырвал страницу, записал номер телефона. Открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья, протянул Кристине листок и деньги.

– Шикарная тачка, – сказал трансвестит, усаживаясь в машину.

– И еще… – сказал полувопросительно клиент.

Кристина, пересчитывавший деньги, повернулся к хозяину машины: – Ну?

Глава 9

ЭГО

Женщина, потерявшая память, сидела в спальне на оттоманке красной кожи и внимательно рассматривала себя в зеркале. Лицо в зеркале было чужим. Так не бывает, думала она в отчаянии. Не может быть! Хоть что-то должно появиться, зацепка, мысль, проблеск, картинка. Хоть что-то! Это я… Валерия…

– Валерия, – повторила она чужое имя, прислушиваясь к звуку, ожидая озарения. – Валерия!

У нее не осталось ничего: ни детства, ни друзей, ни семьи. Ее выбросили из жизни, стерли, как ненужное слово в тексте. Она даже не знает, что произошло, кто проделал с ней все это. Она ехала в поезде в Севастополь… Севастополь? Название города казалось чужим и безликим, за ним ничего не стояло.

Муж… Андрей… Она вспомнила прикосновение его руки… голос… фальшивые интонации… Потеря памяти о себе и мире обострила ее восприятие. Психика защищалась, вынужденная полагаться лишь на инстинкты.

«Как мы жили? – подумала она. – Особой радости он не испытал, был растерян… Старался придать теплоту голосу. Старался изо всех сил…»

Она почувствовала усилие, которое он сделал над собой, взяв ее за руку, там, в машине, назвав по имени. Она вспомнила выражение его лица, когда он утром появился на кухне. Раздражение, мелькнувшее в глазах… Она сжалась – что-то не так? Он поспешил уйти из дома, хотя должен был остаться с пострадавшей женой… Разве нет? Она ощутила мгновенное его колебание… прикосновение губ к виску… он даже дышать перестал. И с облегчением выскочил из дома.

Он называет ее «Валерия»… Разве у нее нет «домашнего» уменьшительного имени… например, «Лерка»… «Лерочка»…

– Лерочка, – повторила она. – Лерочка. Я – Лера. – Ей показалось, что где-то глубоко внутри возник тонкий и слабый отголосок узнавания. Возник, на долю секунды замер и растворился без следа…

То, что она чувствовала, говорило, увы, о том, что не все в порядке в датском королевстве. И это чувство заставляло ее сжиматься от страха. Она походила на человека в кромешней тьме, ожидающего неизвестно чего – удара, нападения… Чужого шепота в ухо или дыхания было бы достаточно, чтобы она рванулась с места и убежала в ужасе без оглядки… Ее легко обмануть… Кто угодно может окликнуть ее на улице, в театре… подойти, улыбаясь во весь рот, сказать: «Привет, старуха! Ты куда пропала? Мы уже с ног сбились, обыскались!» Или: «Видели тебя в шикарной тачке с отвальным мужиком…» Или… да что угодно. Ее может побить обманутая жена прямо на улице, сумочкой. Какая-нибудь толстая тетка может потребовать вернуть долг, а неизвестный мужчина взять за локоть и прошипеть в ухо: «Думаешь, упала на дно и с концами? Нет, ты заплатишь за все!»

«Я беззащитна, я даже не знаю, что я такое, – думала она в отчаянии. – Стерва, грешница, святая, добрая или злая. Я должна верить тому, что говорят про меня. Мне навязывают чью-то жизнь, убеждая, что она моя. Мне будут говорить: это плохо, а это хорошо, будут учить с нуля, потому что я – пустая оболочка. Пустая оболочка личности… У меня нет выхода».

Пустую оболочку наполнят чужим опытом, чужими понятиями добра и зла, чужой памятью, всем тем, что личность собирает по крупицам всю жизнь начиная с детства… В итоге получится… монстр… кадавр… зомби. Мое «я» исчезло, мелькнуло белой птичкой высоко в синеве… Или это была душа?

Ждать. Ждать, пока вернется память. Душа. Затаиться и ждать. Играть. Нужно выжить. А потом… потом…

Богатый дом. Неужели я живу здесь? Дорогая мебель, дорогие безделушки, дорогая одежда. Самая современная электроника. Сверкающий бар.

Это ее дом? Ее спальня? Драгоценности? Духи?

Мой дом? Моя спальня? Мой… муж?

Она рассматривает себя в зеркале. Несчастные глаза… Придать уверенность взгляду! Синева под глазами. Убрать! Бледные щеки – подкрасить! Опущенные углы губ приподнять! Она пытается улыбнуться. Улыбка получается болезненная, и лицо становится еще несчастнее. Ранние морщинки, вокруг глаз, в уголках рта. Может, они от смеха? На фотографиях Валерия… Я! На фотографиях я смеюсь… в глазах радость… прекрасные волосы… Она проводит рукой по стриженой голове. Она не помнит, когда с ней проделали это. Тупыми ножницами, в спешке. Человек, который ее стриг, вложил в действо свои возмущение, презрение и ненависть. За что? Волосы колют ладонь. Она пропускает короткие прядки между пальцев. Они разной длины. Темнее, чем на фотографиях.

…Она рассматривает снимки из альбома. Он оставил альбом на кофейном столике в гостиной, сказал, посмотри, а я вечером объясню, кто есть кто.

Красивая. Полная радости и света. Я? Почему же он не рад? Растерян? Почему он ушел? Не ушел – убежал! Он не любит ее… меня. Почему? У него другая? Или… у меня другой?

…Она переворачивает тяжелые страницы альбома. Вот на веранде загородного дома за столом группа людей. Андрей в рубашке с расстегнутым воротом улыбается, глядя на рослого красавца с ножом, режущего мясо, рядом с красавцем – она, Валерия, касается плечом его плеча – незаметно, как бы случайно, и говорит что-то сидящей рядом женщине с маленькой гладковолосой змеиной головкой. Та слушает, взгляд исподлобья устремлен на красавца с ножом. Дальше – толстый смеющийся мужчина с торчащими светлыми патлами, с массивными локтями, прочно расставленными по обе стороны громадной тарелки со снедью, – уворачивается от кулака женщины с вьющейся рыжей гривой. Она кричит что-то, раскрыв рот, и целится немаленьким кулаком ему в плечо. Еще один мужчина – с длинной лошадиной физиономией и близко посаженными глазами. Маскирующий лысину на голове жидкими пегими прядями, искусно зачесанными справа налево. Косматые брови. Торчащие уши. Не красавец, но чувствуется, что человек основательный и надежный. Слегка выпадает из беззаботной компании.

Великолепная семерка. Друзья и единомышленники. Андрей, красавец с ножом, смеющийся толстяк и серьезный урод, маскирующий лысину. И три их женщины. Лысый, наверное, холост – чувствуется в нем некая обособленность. И свои подводные течения, мне неизвестные… Был еще один, тот, кто фотографировал. Сказал, внимание, птичка… Нет, он ничего не сказал, просто щелкнул кнопкой, остановил мгновение, не дал им подготовиться… Возможно, сосед по даче.

Валерия… Женщина переводит взгляд с фотографии на зеркало. Туда и обратно. Туда и обратно. Хороша… Лукава, ветрена, изменчива… Действительно, хороша. Неужели это я, думает она. Неужели? Почему я ничего не помню? Почему ничего не вздрагивает во мне?

– Почему? – повторяет она в отчаянии. – Почему?

Полный шкаф одежды – платья, блузки, юбки… Она вытаскивает нежную, невесомую, цвета персика блузку, прикладывает к себе, с любопытством подходит к зеркалу. Ужасно! Бледное, почти серое лицо, темные царапины на лбу, затравленный взгляд… Белый свитер… Гораздо лучше! Румяна на щеки! Теперь улыбку, слегка неровную, правый уголок рта чуть кверху. Как Валерия держит голову на фотографии? Склоненной к правому плечу. Вот так. Взгляд снизу, с лукавинкой. Словно говорит, а я что-то про тебя знаю… Знаю, но никому не скажу. И вообще ты мне нравишься… давай дружить!

Прекрасные волосы… Наверное, она… то есть я! отбрасывает… отбрасываю их назад красивым движением… вот так. Женщина делает легкий жест головой, откидывая воображаемые волосы. Жест получился сам собой, словно тело вспомнило… Вот! Тело ее помнит то, что делало десятки, сотни раз, надо довериться ему… Интуиция осталась. Ведь память не стерта, а… запрятана. Интуиция властвует над разумом и памятью. Потерянная память должна компенсироваться интуицией, как отсутствие зрения компенсируется тонким слухом у слепого. Она сейчас тоже слепая…

…Она бродила по квартире, стараясь запомнить, где что. Гостиная. Спальня. Комната домоправительницы… Элеонора, кажется. Она стояла на пороге комнаты, рассматривая кукол на пышной кровати, салфеточки, сухие букетики раскрашенного бессмертника, вазочки и шкатулочки.

Ей стало тревожно. Он не должен был бросать ее одну в… чужом доме. Этот дом чужой! Пока. Неужели он этого не понимает?

Еще одна спальня, на случай загулявших гостей, сказал… он. Пусто, безлико. Напоминает кладовку. Чемоданы один на другом в углу. Задернуты наглухо тяжелые шторы.

Кабинет. Этюд в коричневых тонах. Коричневый кожаный диван, массивный письменный стол, кожаное кресло. Багровый ковер на полу. Скромный плафон, металлическая настольная лампа с колпачком-абажуром. Мужской кабинет. На диване – сложенные простыня и одеяло, сверху – подушка. Хозяин спал здесь. Спал сегодня или… спит всегда?

Самое приятное место – кухня. Светлая мебель, большой стол посередине, пестрые коробочки и баночки. Полка с фаянсовыми ручной росписи тарелками и кружками. Окно во двор – видны верхушки деревьев, много света и солнечных зайчиков. Здесь проходят тревога и страх. Она села за стол. Налила в чашку остывший кофе. Подумала, а какой я люблю – с сахаром или без? С молоком? Голодный желудок заявил о себе слабым тянущим ощущением внутри. Она подошла к холодильнику, раскрыла дверцу. Что она любит? Пакеты и пакетики. Копченое мясо в банках, сыр, масло, маринованный перец, соки. Чувство голода было как удар под дых. Она стала поспешно вытаскивать все подряд. Хлеб? В круглой хлебнице. Черствый. Ничего, сойдет. Она отрезала краюху, намазала маслом, положила сверху сыр и мясо. Поставила чайник. Достала большую керамическую чашку из шкафчика. Сахар? Утром она не нашла его. Андрей пил без сахара. Она тоже. Она прошлась по шкафчикам в поисках сахарницы. Нашла, открыв поочередно несколько разноцветных фигурок-банок. Сахар был в фаянсовом гноме под шляпкой-крышкой. Сколько? Три ложки! И сливки.

Она ела бутерброд, запивала сладким кофе, бездумно смотрела в окно. Мысль о том, что ничего страшного не случилось, что могло быть хуже, пробивалась из глубин сознания слабым ростком. Жива, не искалечена, не брошена… Куда отвозят несчастных, потерявших память? Кто с ними возится? Кому они нужны? Беспомощные и беззащитные?

Телефонный звонок был как взрыв. Она вздрогнула и, перестав жевать, застыла, прислушиваясь. Телефон звенел и звенел, надрываясь. После двенадцатого звонка смолк. Но спустя несколько минут затрезвонил снова. Звонивший словно был уверен, что ему ответят. Женщина осторожно встала с табуретки и, стараясь двигаться бесшумно, пошла из кухни. Звонки доносились из прихожей, кабинета, гостиной. Поколебавшись, она пошла в кабинет. Телефон звонил, а она стояла, сжавшись от страха, боясь ответить. Наконец протянула руку, взяла трубку. Поднесла к уху. Там кто-то дышал. Она молчала, затаившись. И с той стороны тоже молчали. Наконец мужской голос сказал негромко, словно из немыслимого далека:

– Алло, кто это? Это ты? Не молчи, ответь! Ты?

Интонация подразумевала близкие отношения. Она положила трубку и вышла из кабинета. Через минуту звонок раздался снова. Она заткнула пальцами уши. Но настырный требовательный звук сверлил мозг…

* * *

…Андрей не торопился домой, понимая, что поступает глупо, пытаясь спрятать голову в песок, как страус. Он должен быть дома, должен быть с этой женщиной. Ей придет в голову, что он ведет себя не как муж, и она… что? Поймет? А что она может сделать? Она полностью зависит от него. Она вещь, принадлежащая ему. А он не может вести себя иначе… не умеет притворяться. Черт! Или сказать ей, что они не очень ладили? И отношения у них были… сложные? Он не способен назвать ее «Леркой». Сцепив зубы, он смог выдавить лишь «Валерия», он не отваживается заглянуть ей в глаза, чувствует себя виноватым. Андрей гнал от себя мысли о ее семье. Возможно, ее ищут. Наверняка ищут! Вероятно, она замешана… неизвестно в чем. Торговле наркотиками. Он угрюмо ухмыльнулся: Лерка тоже была замешана неизвестно в чем. А если эта женщина вспомнит, кто она? Его обдало жаром. Решение выдать ее за Лерку уже казалось ему дурацким. Да что там дурацким! Идиотским и подлым! Если бы у него было время подумать… Он сам все запутал. Нужно было вызвать полицию… тогда, на даче – и будь что будет!

Мысли, мысли, мысли…

Ромашка знает имя Леркиного любовника. Он же убийца. Но не скажет. Кто он? Женат? Холост? Почему Лерка не ушла к нему? Зачем потребовала переписать фабрику? Это любовник ее научил? Зачем он ее убил? Что он подумает, узнав, что она дома? Не поверит? Испугается? Удивится? Непонятное пугает. Он подойдет совсем близко, пытаясь разгадать загадку. Он попытается увидеться с ней. Зачем? Убедиться, что это чужая женщина? Он и так знает, что это не Лерка. Ее нет больше. Он знает…

И что дальше? Что сделает убийца? Что бы на его месте сделал он, Андрей? Мысли крутились, как заезженная пластинка, когда пробуксовывает игла. Вопросы, вопросы, вопросы… на которые нет ответов.

Он, Андрей, не может прятать ее вечно. Рано или поздно придется показать ее людям. Примчится Ромашка, притащатся Тепа со Стелкой, Дядя Бен… Допустим, допустим… Некоторые странности можно объяснить амнезией, но как объяснить тем, кто близко знает Лерку, несходство физическое? Они похожи, слов нет, но эта женщина другая. Объявить, что он ошибся и принял за жену чужого человека? Это даже не смешно.

А вдруг она притворяется, пришло ему в голову. Мысль эта обожгла его. Вдруг она все помнит и лишь симулирует потерю памяти? Зачем? А он зачем лжет? У него есть на то причина. Может, и у нее есть причина: спрятаться, исчезнуть, выиграть время. Поменять имя. Выдать себя за другого человека. С поезда просто так не сбрасывают.

Не может быть, говорит он себе минуту спустя. Прекрати истерику. Он вспомнил, как она утром заглядывала ему в лицо, пытаясь понять, нравится ее стряпня или нет, и Андрею стало стыдно. Ее неуверенные движения, несчастный вид, царапины на лице, старый заштопанный на локтях свитер Глеба, покорность. Такое не сыграешь. Впервые он подумал о ней, как о человеке, над которым совершили двойное насилие – те, кто избил ее и сбросил с поезда, и он, Андрей, навязывая ей чужое имя и себя в придачу, и жалость захлестнула его. Он поспешно поднялся, бросил секретарше, что уходит и больше не вернется – она понимающе взглянула, – и отправился домой.

Андрей нажал кнопку звонка, чувствуя себя препаршиво. В глубине квартиры тренькнуло, прошелестели быстрые легкие шаги, замерли у двери.

– Лера! – позвал он неожиданно для себя. – Открой, это я.

Щелкнул замок, дверь распахнулась. Он оторопел – Лерка стояла на пороге, глядя на него и улыбаясь.

Женщина действительно поработала над собой. Исчезла неровная тифозная стрижка, вместо нее – аккуратная мальчишеская головка и светлые вьющиеся кудряшки цвета меда. Золотистые, оттененные серо-зелеными тенями глаза, румянец на скулах. Взгляд все еще напряженный. Белый легкий короткий свитер и широкие черные брюки. Красные домашние туфли на каблучках. Ему стало страшно. Безошибочным женским чутьем она выбрала именно те вещи, которые любила Лерка…

Глава 10

ЛАВИНА

– Это Тепа, – объяснял Андрей. – Леня Резник, наш «аптекарь», генеральный директор комбината «Авиценна», мой одноклассник. Это – Стелла, его половина. Хороший человек, но слишком крикливая. Кстати, Тепа твой старый поклонник, сочинял тебе стихи. Стелла считает, что ты им вертишь, как хочешь. Говорит, будь я ревнива…

Они сидели в гостиной на диване, и Андрей, как и обещал, объяснял ей, кто изображен на фотографиях. Она сидела рядом, переводя взгляд с него на картинки в альбоме. Улыбалась его неуклюжим шуткам. Милая семейная сцена. Ему пришло в голову, что он целую вечность не сидел вот так с Леркой.

– Это – Вениамин Сырников, наш юрист, тоже мой одноклассник, мы учились в третьей школе, лучшей в городе. По кличке Дядя Бен. Красавец, вся школа по нему с ума сходила. Даже девочки постарше. И учительница русской литературы, совсем молоденькая, влюбилась в него, как первоклашка. Это его жена, Кира. Тоже красавица, на любителя, правда. В декадентско-депрессивном стиле. Ради семьи бросила карьеру балерины, о чем напоминает постоянно. Не работает. Детей нет…

Он осекся, ожидая, что она спросит, почему у них нет детей, но она спросила совсем о другом:

– Я с ней дружу? С Кирой?

– С Кирой? – Он удивился. – Не уверен. Нет, пожалуй. Скорее, со Стеллой. А это наш главный редактор Савелий Зотов. – Она улыбнулась. – Не красавец, – он тоже хмыкнул, правильно истолковав ее улыбку, – но специалист классный. Холост. Ждет свою единственную женщину.

– Почему «Дядя Бен»? – вспомнила она.

– За солидность. А может, по ассоциации с «дядей Сэмом». Он в седьмом классе пришел на вечер в галстуке-бабочке. Представляешь?

– А кто моя подруга? – спросила она после паузы. – Здесь есть ее фотография?

– А как же! Вот. Рамона Сподиевич. Ромашка.

Женщина, почувствовав неприязненный тон, коротко взглянула на него и только потом перевела взгляд на Ромашку. Наклонилась к альбому, рассматривая. Ромашка на фотографии была во всей красе: в зеленой кроличьей шубке, желтых брюках, синем берете. Светофор, а не человек. Улыбалась во весь рот, роковая женщина.

– А… какая фабрика? У нас… – спросила псевдо-Лерка, насмотревшись на Ромашку.

– У нас издательство. Фабрика – это так, пустяк. Фармацевтическая. Называется «Авиценна». Твое детище. Я туда и не лезу. Там вы на пару с Тепой заправляете. Новая линия косметики «Валерия» – в твою честь. Издательство «Арт нуво» – это мое. Вон книги стоят на полках, вот альбомы. Конечно, это далеко не вся продукция. Стенной календарь на кухне тоже наш. Недавно выпустили Библию с картинками. Нам повезло с художником. Представляешь, самоучка, пьяница, малевал иконы, перебиваясь с хлеба на воду, а душа как у ребенка. Привела его старшая сестра, бывшая монашка, попросила работу, «хоть какую, чтобы не пропасть». Пишет он в примитивной «деревенской» манере, но, что удивительно, не переступает той тонкой грани, что отделяет ерничанье профессионального «примитивиста» от наивного народного лубка. Библия разошлась сумасшедшими тиражами. Иногда Вася… мы зовем его Вася Блаженный, запивает и даже буянит, причем всегда снимает с себя крестик, а потом стыдится и прячет глаза.

Я тебе все покажу и со всеми познакомлю. Когда тебе станет лучше, устрою экскурсию. Кстати, тебе все привет передают. Тепа, Вениамин, Савелий. Рвались проведать, но я думаю, пока рано. Ромашка заявится не сегодня завтра. Готовься.

– Кто-то звонил, – сказала она тихо. – Днем. Мужчина.

– Назвался? – небрежно спросил Андрей. Слишком небрежно.

– Нет.

– Может, по ошибке?

– Звонил раз десять подряд, все спрашивал: «Это ты?»

– Ты ответила?

– Нет.

– Надо было ответить и спросить кто. Позвонит опять, спроси, ладно? Не бойся, – сказал он мягко, – все будет хорошо.

Она вдруг прижалась лицом к его плечу. Андрей замер от неожиданности. Они сидели, не шевелясь, несколько мгновений. Неловкая пауза затягивалась. Женщина выпрямилась и, не глядя на него, перевернула страницу альбома…

…Они придумали себе игру. Она спрашивала, он отвечал.

– Я люблю танцевать? – спрашивала она.

– Очень! – отвечал он.

– Я люблю мороженое?

– Любишь. И шоколад, и клубнику со сливками, и пиво.

– Пиво?

– Пиво. И шампанское.

Он никогда не задумывался о том, как много знает о Лерке всяких мелочей. Игра – просто игра вначале, словно перешла некую грань, за которой уже стала как бы не забавой, а… даже трудно сказать чем… взаимным узнаванием, странным, волнующим, с тайным глубинным смыслом…

* * *

Около одиннадцати раздался звонок телефона. Андрей сидел в кабинете, притворялся, что работает. Она ушла в спальню. Возможно, спала. Он, помедлив, поднял трубку.

– Андрей?

Он услышал голос Ромашки и чертыхнулся про себя. Вот уж некстати. Видимо, уже знает про Лерку и хочет прийти. Голос у нее был хриплый и возбужденный. Дурное предчувствие охватило Андрея.

– Рамона, ты? Что стряслось? – Вопрос прозвучал неприветливо, излишне резко – он устал притворяться. Возможно, мстил за унижение в кафе. Дрянная все-таки баба!

– Андрей… – повторила Ромашка и замолчала.

– Ну? В чем дело? Не спится?

– Андрюша, – выдавила из себя Ромашка, и он насторожился и подобрался, ожидая гадости – она никогда не называла его «Андрюшей». Даже когда вешалась на шею. – Андрюша, нам нужно поговорить…

– О чем?

– О Лерке… обо всем! Я… честное слово!

– Хорошо, завтра, – согласился он.

– Нет! – закричала она с отчаянием. – Сегодня, сейчас! Прямо сейчас! Андрюша, я дома, я буду ждать… пожалуйста, это очень важно… Ты… Ты не понимаешь! Господи, что же мне делать? – Она вдруг заплакала. Он слышал, как она всхлипывает.

Она бормотала, как в горячечном бреду, и Андрей понял, что она пьяна. Он помнил ее в подобном состоянии у них дома, что-то там они отмечали… бессмысленное лицо, белые пузыри глаз. Они тогда уложили Ромашку в спальне – принесли ее туда как бревно. Она лежала неподвижно, как уродливая кукла…

– Что с тобой? – спросил он, решая про себя, что делать. Мысль мелькнула, что, может, пьяная, она скажет больше, чем трезвая.

– Мне страшно, – сказала Ромашка так тихо, что он скорее догадался, чем услышал. – Пожалуйста, приезжай! Пожалуйста! Не бросай меня, слышишь?

– Хорошо, – сказал он. – Минут через сорок. Жди.

Она не ответила. Только раздался щелчок отбоя и короткие пронзительные сигналы вслед. Тут ему пришло в голову, что Ромашка не спросила о Лерке. А ведь не могла не знать…

Он вздрогнул, только сейчас заметив женщину, стоявшую в дверях. Она смотрела на него с тревожным любопытством. Он подавил мгновенное раздражение – ему показалось, она подслушивала. Появилась бесшумно, как привидение, уставилась желтыми глазищами. Из-под Леркиного черного халата с красными пионами выглядывали кружева длинной ночной Леркиной рубашки. Сентиментальное настроение «семейного» вечера испарилось без следа.

– Я должен уехать ненадолго, – он не смотрел ей в лицо, старательно перебирая ненужные бумажки на столе. – Не жди меня, ложись.

Она молча посторонилась, давая ему пройти. Осталась на месте, не потащилась за ним в прихожую, как он опасался. Андрей чувствовал внезапный прилив раздражения, который не мог объяснить. Против этой женщины, против Ромашки, против всего мира. Черт бы ее побрал, эту чертову Ромашку! Ему казалось, что жесткая рука сжала сердце – торчат острые костяшки пальцев, причиняя боль. Сердце замерло, повиснув в невесомости. Он остановился на лестничной площадке, пережидая боль, упираясь ладонью в стену, осторожно и мелко вбирая в себя воздух.

Оказалось, он не помнит номер дома. Пять или шесть блочных многоэтажек, в одной из них живет Ромашка. Кажется, здесь, решил он, увидев смутно знакомую искалеченную яблоню – когда-то на этом месте был колхозный сад. На незапертой двери подъезда висел кодовый замок. Он вошел в полутемное парадное. Где-то наверху горел свет, придавая голому убогому интерьеру недостоверность театральных декораций. Лифт не работал. Андрей, накаляясь, полез на шестой этаж. Квартира восемнадцать, это он помнил точно. Взглянул на часы: половина двенадцатого. Помедлил, держа руку на весу, и нажал кнопку звонка. Наждачный дребезжащий звук прокатился по квартире, и он с трудом сдержался, чтобы не хватить кулаком по двери. Затея с ночным визитом к пьяной Ромашке уже казалась ему идиотской. Побежал к ней, как пацан.

Дверь не открывали. Он позвонил еще раз. Тишина в ответ. Ну и черт с тобой, подумал он, испытывая непонятное облегчение. Пнул дверь ногой, и та, скрипнув, подалась. Не раздумывая, он толкнул ее и вошел в прихожую, где царила кромешняя тьма и пахло чужими запахами. Он шагнул вперед и споткнулся обо что-то, лежавшее на полу. Удерживая равновесие, схватился за одежду, висевшую на вешалке, обрушивая ее на пол и падая на колени сверху. Барахтаясь в темноте, он удивлялся, почему не выходит Ромашка. Шум от падения вешалки разбудил, наверное, полдома. Поднявшись, он с трудом нащупал выключатель. Прихожая озарилась красным светом – у Ромашки были самые дикие вкусы. Красный свет и фотообои – красные пляшущие матиссовские фигуры, словно горящие факелы на синем.

И тут он вдруг заметил руку! Из-под вороха одежды торчала рука с короткими скрюченными пальцами и черным лаком на ногтях… Андрей на миг замер, не веря своим глазам, потом разгреб одежду и увидел Ромашку. Выпученные белые глаза ее невидяще смотрели в потолок. Пряди белых волос на темно-красной циновке… Темные пятна на тощей шее, неестественно вытянутой… халат, раскрытый на груди… тускло блестит золотая цепочка. Ошеломленный, он стоял неподвижно, глядя на Ромашку… Преодолевая отвращение, опустился на колени, дотронулся до теплой еще шеи…

Бежать! Он резко поднялся, отшвырнул ногой какие-то шали и разноцветные тряпки, достал носовой платок неизвестно зачем… стал вытирать руки… Легкий шум заставил его повернуться к двери – и острая спица страха воткнулась в позвоночник, прошив его насквозь. На пороге, закрыв рот рукой, словно удерживая рвущийся вопль, стояла… В темноте ему показалось, что это Ромашка… или, вернее, ее двойник, стояла женщина в черной одежде, с ужасом глядя прямо ему в глаза. Платиновые пряди выбились из-под черного платка. Он не слышал, как она появилась. Несколько секунд они смотрели друг на друга, намертво сцепившись взглядами. Если она сейчас закричит, подумал Андрей… делая непроизвольное движение. Если она закричит… От его движения женщина пришла в себя, неловко повернулась и побежала вниз по лестнице. Он слышал, как становится глуше дробный топот ее ног. Наконец где-то немыслимо далеко, внизу, хлопнула дверь. Звук был, как из колодца – хлопок, усиленный эхом.

Он посмотрел на Ромашку, обвел взглядом разбросанные вещи. Прихожая выглядела так, словно по ней пронесся смерч. Как после драки, не на жизнь, а на смерть…

Прислушался. Тишина царила в доме. Поколебавшись, он притворил входную дверь, взявшись за ручку через носовой платок. Осторожно переступил через Ромашку и вошел в комнату. Минут пять у него есть… пока… свидетельница не налетит на полицейский патруль. Разум кричал ему, что нужно немедленно убираться отсюда, но любопытство пересилило.

Дешевая мебель, тесно от безделушек: кукол, медвежат, вазочек, фотографий в пестрых рамочках… Элеонора номер два, подумал он, присматриваясь. Ромашка и Лерка… Ромашка и неизвестный… Ромашка, Лерка и он, Андрей… когда же это? Еще какие-то люди…

Чашка с недопитым кофе, ликерная рюмка, почти пустая бутылка на полу у столика. Одна чашка, одна рюмка. Липкая лужица на блестящем лакированном дереве. Гостей не было. Она никого не ждала. А потом вдруг позвонила ему. Около часа назад. Сидела одна и пила… От страха… Пока он добирался, ее убили. Она открыла дверь, возможно, думала, что это он, Андрей. А может, знала того, кто пришел… Но если она боялась… а пришел тот, кого она боялась, то зачем открыла ему? А может, у него был ключ?

Андрей вдруг почувствовал бешенство – дрянь! Если бы она все рассказала ему тогда, в кафе, то эта дурацкая история была бы закончена! Подлая дрянь! Их тайные дела с Леркой… В чем они обе замешаны? С кем связались?

Ему не было жалко Ромашку. Где-то внутри сознания тлело неясное чувство удовлетворения. Грязная жизнь, грязная смерть. А Лерка? Ее ему жалко? На секунду появилась мысль, что если бы эта, новая Лерка… если бы она ничего не вспомнила… пусть остается… пока…

Андрей чувствовал себя измотанным и выпотрошенным, его ум требовал передышки и покоя, хоть ненадолго.

Андрей вышел на лестничную площадку, прислушался. Тихо. Он неторопливо побрел вниз. Выйдя из парадного, снова прислушался. Выждал минуту и пошел к машине…

Вернувшись, он запарковал ее у дома, выключил мотор, задумался. Домой идти не хотелось. Если бы можно было вернуть время назад, думал он угрюмо. Он наделал много глупостей. Одну за другой. И что в итоге? Он хотел найти убийцу, наивно и самонадеянно полагая, что тот выйдет из тени, узнав про «ожившую» Лерку, расслабится и позволит взять себя голыми руками. А убийца вместо этого, следуя намеченному плану, задушил очередную жертву. Чего и следовало ожидать. Устранил свидетеля. И по нелепому стечению обстоятельств они едва не столкнулись, как и в первый раз. Мистика! Он, Андрей, появляется на месте преступления сразу же после убийства. Совпадение? Или так было задумано умным и дальновидным человеком и исполнено им, Андреем?

Неизвестная женщина в черном видела его; в случае чего, она присягнет, что убийца – он. Кто она? Подружка Ромашки? Он никогда не видел ее раньше… Или видел? Ее лицо уже казалось ему смутно знакомым. Маленькое прозрачное личико с круглыми совиными глазами, определенно виденное раньше. Где? Если бы она не убежала, может, удалось бы поговорить с ней, что-то прояснилось бы… Она пришла к Ромашке на ночь глядя, значит, не чужая, а имела право. Без звонка. Ромашка ожидала его и вряд ли бы разрешила ей прийти, сказала бы, извини, давай завтра. Если только Рамона не собиралась свести их: женщину в черном… траур? и его, Андрея… Зачем? Остается только гадать. Если так, то эта женщина знает о нем все или почти все…

От этой мысли ему стало тошно. Ему никто не поверит. Если после убийства жены у него была хоть какая-то надежда на то, что ему поверят, то сейчас… после того, как он привел домой чужую женщину и его видели рядом с трупом Рамоны… Идиот! Трижды идиот! Не бывает подобных совпадений! Интересно, кому нужно его топить?

Нет, думал он через минуту, я сам вляпался в это дерьмо, никто не собирался меня подставлять. Я сам приехал на дачу. Сам принял идиотское решение, сам все запутал, привел в дом эту женщину. Убийца действует последовательно – сначала Валерия, потом Ромашка… а он, Андрей, все время путается у него под ногами. Убийца и мечтать не мог о таком раскладе – лох дважды появляется на месте убийства. Вот именно – лох! Это ему, а не… потерявшей память женщине нужны сеансы у психиатра, у обрусевшего эстонца… как его? При мысли о психиатре Андрей едва не застонал. Он будет возить к нему свою мнимую жену, платить бешеные деньги, спрашивать доктора, как она, есть ли надежда, и тайно молиться, чтобы лечение не увенчалось успехом.

Кто следующий, думал Андрей в отчаянии. Я бы поставил на… на незнакомку в трауре. Неспроста она шла к Ромашке в полночь. Их что-то связывает… неспроста! И траур! По кому? Андрей не мог избавиться от мыслей о женщине в трауре, она беспокоила его, предчувствие подсказывало ему, что ей грозит опасность. Ее бледное испуганное лицо стояло у него перед глазами. Она недаром пришла к Ромашке ночью! Ее гнал страх. Рамона тоже подыхала от страха. Убийца боится незнакомку, точно так, как он боялся Валерию и Ромашку, а потому… убьет! У него просто нет выхода, он убирает всех! Твердой рукой. Всех, кто… что? Господи, куда же они все вляпались?

Часы на площади глухо пробили три раза, и Андрей очнулся. Неужели три? Он поднес запястье к глазам. Действительно, три. Ни души вокруг. Тусклый уличный фонарь. Тихо и пусто. Время призраков.

…Дома было тихо. Он подумал, что тишина пустой квартиры и квартиры, где есть человек, даже не выдающий своего присутствия шелестом платья или дыханием, разные. Сейчас тишина была другой, а не такой, как позавчера, два дня тому назад, три…

Он осторожно двинулся в кабинет, приостановившись у комнаты Элеоноры. Черт! Завтра же… нет, уже сегодня… Собрать вещи, все ее пошлые статуэточки и букетики – и чтобы духу ее здесь не было! Он представил, как Элеонора, узнав о случившемся, примчится сюда, откроет дверь своим ключом… И ключ забрать! Отдать деньги, вещи и забрать ключ! Венька все сделает. Он Элеоноре не по зубам – ее недовольные гримасы и поджатые губы, взгляды раненого оленя и даже слезы не произведут на него ни малейшего впечатления. Не забыть забрать ключ!

…Где же он ее видел, эту женщину в трауре, думал Андрей, ворочаясь на холодном кожаном диване. Где?

Глава 11

АЛИСА

Алиса, полная ужаса, летела вниз по лестнице. Всхлипывая, больно натыкаясь на перила, она кружила по темной лестничной спирали. Выскочив на светлый пятачок крыльца у подъезда, не останавливаясь, понеслась через двор, слабо сознавая, куда бежит. Она неслась, подвывая от ужаса и шепча: «Как же так… Ромашечка… как же так?»

Выскочив со двора на улицу, где попадались еще немногочисленные прохожие, горели фонари и ездили машины, она остановилась посреди тротуара. Ее трясло, зубы выбивали дробь. «Пьяная, что ли?» – пробормотал кто-то, толкая ее. Она шарахнулась в сторону, доплелась до киоска, из которого неслась музыка, оперлась спиной о дребезжащую тонкую фанерную стенку. Съехала по ней и уселась на асфальт, подобрав колени и обхватив их руками. Так она сидела довольно долго, отупевшая от ужаса и растерянности.

Она устала. Ей хотелось спать. Начал накрапывать дождь. Неподалеку остановилась патрульная машина. Алиса с трудом поднялась, опираясь рукой о киоск, и побрела к остановке. Только в троллейбусе она поняла, как замерзла. Она забилась в угол и уперлась лбом в холодное стекло. От ее теплого дыхания на стекле появилось туманное пятно. Пустой троллейбус, сверкая огнями и кренясь, плыл в косых струях дождя. Уставший до чертиков водитель не объявлял остановки, и Алиса едва не проехала…

– Алиса, ты? – крикнула из спальни сестра. – Где можно шляться за полночь? Совести у тебя нет, я только уснула…

Алиса, не ответив, закрылась в своей комнате. Достала из шкафа сумку, стала поспешно швырять туда первые попавшиеся вещи, косметику, всякую дребедень. Фотографию Майкла Миллера в серебряной рамочке…

Приняв решение, она впервые за последние несколько часов совершала осмысленные действия. Закрыв сумку, погасила свет и на цыпочках пошла в прихожую. Прислушалась. Осторожно открыла дверь и так же осторожно заперла ее за собой. Вызвала лифт. Автобусы ходят до двух, она успеет на последний…

…Дождь прекратился. В природе прояснилось и похолодало. От земли невесомо поднимался нагретый дух. Смешиваясь с холодным воздухом, он превращался в легкий стелющийся понизу туманец. Высыпали далекие острые и холодные звезды. До дачи Майкла было шесть фонарей, и все они, к счастью, горели, распространяя вокруг зябкий мертвенный свет.

Оглядываясь через плечо, Алиса дрожащими руками вставила ключ в замочную скважину. Скрежещущий звук разнесся далеко в ночной тишине. Она переступила порог и захлопнула за собой дверь. Перевела дух, прижимая руку к груди, стремясь унять бешеный стук сердца. Она была наконец дома. Здесь ее не будут искать. Здесь он ее не найдет. Слабый свет фонаря с улицы едва проникал в прихожую.

Алиса протянула руку, не глядя щелкнула выключателем. Свет не зажегся. Снова перегорели пробки. Она пошла на кухню, скользя рукой по стене – там, в ящике буфета, лежали свечи. Она зажгла длинную красную свечу, накапала воском на блюдце, прилепила криво. Неверный дрожащий свет залил кухню. Алиса оглянулась, тень качнулась на стене. Она вздрогнула, зябко повела плечами. Достала из холодильника початую бутылку водки, подумав, что все осталось, как было, только Майкла нет. Налила водку в стакан. Подумав, поставила еще один стакан – для Майкла.

Водку она выпила залпом – полный стакан, – торопясь и захлебываясь. Вскользь подумала о том, что надо было привезти хотя бы хлеба… Водка обожгла гортань и взорвалась теплом внутри. Голова стала тяжелой… Алиса вытерла слезы.

– Майкл, – пожаловалась, – мне плохо без тебя. Если бы ты только знал, как мне плохо… Я не хотела… Зачем ты ушел? Зачем, Майкл? Зачем, Мишенька? Я же не хотела… я не виновата… Пожалуйста, забери меня к себе… я не хочу без тебя… Мне плохо… мне очень плохо… Я не хочу одна…

…Она сидела, жалуясь и плача, тупо глядя на красный огонек свечи. Плач ее напоминал скулеж брошенного щенка. Потом замолчала. Иногда фитиль начинал потрескивать, и пламя металось, как от сквозняка. Прошла вечность. Вдруг ей показалось, что скрипнула, отворяясь, дверь и холодный ветер пронесся по дому. Взметнулось и опало пламя свечи.

– Майкл… – позвала Алиса. – Майкл, это ты?

По кухне скользила тень – большая летучая мышь. Алиса смотрела, как она возится у плиты… звякнуло стекло… потом перед ней оказался белый листок, и чья-то рука вложила ей в руку карандаш… Она почувствовала тяжелую ладонь у себя на плече и, повинуясь приказу, старательно и криво вывела на бумаге «Майкл…» Позволила поднять себя с табуретки… удобно устроилась на полу, положив голову на открытую дверцу духового шкафа. Длинная жесткая юбка мазнула ее по лицу…

– Кристина, – пробормотала она, улыбаясь. – Кристина… как же ты меня нашел? Спасибо, Кристина…

С мягким вкрадчивым шелестом потек газ. Кристина исчезла. Порыв сквозняка задул свечу. Сладкий густой воздух заполнил легкие. Тяжелые шаги… У Майкла были тяжелые шаги…

– Майкл… – шептала Алиса, или ей только казалось, что шепчет, – ты пришел, Майкл… Я люблю тебя. Я виновата в твоей смерти… только я… Я убила тебя своими руками… Прости меня, Майкл… Прости… прости… Я люблю тебя…

* * *

Андрей проснулся с тяжелой головой. Подумал, что лучше бы ему не просыпаться вовсе. Но он лукавил. Он чувствовал странное возбуждение, ощущение, что все происходящее нереально, что это спектакль, роман, который он читает… испытывая любопытство и нетерпеливое желание узнать, что же дальше. Из кухни доносились негромкие домашние звуки, едва слышная музыка. Или пение. Его мнимая жена пела… Он усмехнулся. Лерка редко появлялась на кухне, Элеонора топала, как слон. Эта… новая Валерия двигалась легко и неслышно. Запах жареного в тостере хлеба и кофе! Прогресс налицо, подумал он, новая Валерия освоила кофеварку. Она теперь знает, что существует не только растворимый кофе. За иронией он пытался скрыть растерянность и странное волнение от предстоящей встречи.

Валерия, босая, в джинсах и голубой обтягивающей майке с блестящими буквами «Lady Diana», улыбнулась ему от плиты. Она была чуть крупнее жены, и Леркины вещи сидели на ней иначе. Он скользнул взглядом по ее груди и поспешно сказал:

– Доброе утро! Как… ты? Выглядишь прекрасно!

Прозвучало это довольно фальшиво. Она подошла совсем близко, и он с трудом удержался, чтобы не отодвинуться в панике.

– Хорошо, – сказала она коротко и, привстав на цыпочки, потерлась лбом о его щеку. Он стоял, как истукан, сжав кулаки.

Только допивая вторую чашку кофе, он пришел в себя и посмел заглянуть ей в глаза. Она улыбнулась чуть вопросительно:

– Все в порядке?

– Все отлично! – ответил он с фальшивым оптимизмом. – Все просто отлично. Сегодня у нас встреча с доктором…

Ему показалось, тень набежала на ее лицо.

– Отличный специалист… имени не помню, – она улыбнулась. – Трудное имя, не русское. К нему ходит Кира, жена Веньки, уже два года. Это лучшая рекомендация. Кира к кому попало ходить не будет…

Валерия кивнула без особой радости. В его словах радости тоже не прозвучало, хотя он старался.

– Если будут звонить, ответь, – сказал он ей уже в прихожей. – Не бойся… Все хорошо, – прибавил он уже на лестнице, неизвестно зачем и для кого. Она подставила ему лицо, и он, смущаясь, поцеловал ее в лоб, не смея коснуться губ…

– А можно, доктор придет к нам домой? – спросила она неуверенно.

Об убийстве Ромашки еще никто не знал. Ну, не пришла на работу – мало ли почему. У нее, как у близкой подруги Лерки, привилегированное положение. Да и пользы от нее, как от козла молока.

Позвонил Венька, продиктовал номер телефона Отто Ивановича Оглио.

– Оглио! – вспомнил Андрей. – Ну конечно, Оглио!

– Звони сейчас же, – сказал Венька, – его трудно застать. Как… она?

Голос его дрогнул. Андрей усмехнулся – Венька никогда не был сентиментальным. Он зануда, причем скорее бесчувственный, чем сентиментальный.

– Привыкает, – ответил Андрей коротко. – Кстати, – вспомнил он, – ты ей не звонил?

– Не звонил, – сказал Венька, не удивившись, сразу же, словно ожидал вопрос. – А… можно?

– Хуже ей не станет. Звони, конечно.

Позвонил начальник цеха, толстый как Фальстаф, матерщинник и бабник, но вполне дельный, сообщил, что упитый, как последняя свинья, химик-фармацевт Гупало валяется в своем кабинете и следить за процессом некому.

– Это к Резнику, – ответил Андрей. – Он у нас главный на фабрике. А… вообще, процесс в состоянии обойтись без Гупало?

– По инструкции не могет, – сказал начальник цеха, – а по жизни очень даже могет. Я предупреждал Валерию Павловну… и Резнику говорил… Гений-то он гений, да на хрен…

– Вот и обходитесь пока, – прервал его Андрей. – Я с ним поговорю.

Он медлил, не испытывая ни малейшего желания звонить психиатру. Вместо этого позвонил Тепе.

– Что там с Гупало? – спросил без интереса.

– Не знаю, – всполошился Тепа. – А что?

– Говорят, валяется пьяный как свинья. И не в первый раз. Что у тебя за бардак там творится? Проверь и отправь его домой. Пригрози увольнением или экономическими санкциями.

– Слушаюсь, господин старший прапорщик! – дурашливо заорал Тепа. – Прикажете исполнять?

– Исполняй, – разрешил Андрей.

– Как Лерка? – спросил Тепа с придыханием.

– Не знаю. По-прежнему. Сегодня буду говорить с врачом.

– А как она… вообще?

– Нормально. Осваивается потихоньку.

– А можно, мы со Стелкой нагрянем вечером? Стелка бьет копытом, рвется к вам.

– Не сейчас, Леня. Давай попозже. Пусть ее посмотрит сначала Венькин психоаналитик. Мы не знаем, что можно, а чего нельзя. Понимаешь, ко мне она вроде привыкает…

– Понял, не дурак, – ответил Тепа разочарованно. – Расскажешь потом про доктора. И вообще, держи нас в курсе, лады?

– Лады. Привет Стелке. Она тебя уже простила?

– За что? – Тепа уже начисто забыл историю с мамочкой. – А! Простила. Она баба отходчивая. Я сказал, все неправда, мы только чай пили, хотел мамочку развлечь. Ты же, говорю, не хочешь ходить к моей маме. Тут она и села. А Динка – стерва, никогда не прощу!

У Отто Ивановича был приятный голос, и слова он выговаривал отчетливо, не жуя и не глотая. Андрей, убежденный заранее, что Оглио ему не понравится, тем не менее не нашел к чему прицепиться. У него созрел карикатурный образ полусумасшедшего психиатра с бессвязной речью и дурацкими высказываниями. Оглио под этот образ совсем не подходил.

– Я знаю о вашей жене, – сказал врач. – Вениамин мне рассказал. Разумеется, я встречусь с ней. Чем раньше, тем лучше. Сегодня это возможно?

– Возможно, спасибо. Я хочу попросить вас… – Андрей замялся: ему не хотелось одалживаться вот так, сразу, может, Оглио не ездит к пациентам на дом. – Вы не могли бы приехать к нам домой?

– Могу. Согласен, – сказал Оглио, нисколько не удивившись. – Дома и стены помогают, да?

Его «да» оказалось таким домашним, словно они были знакомы много лет. Он как будто приглашал Андрея в заговорщики своим подкупающим «да».

– Да, – Андрей улыбнулся, подпадая под обаяние психиатра. Ему пришло в голову, что, кажется, он начинает понимать Киру.

– В четыре у меня окно, давайте адрес. Я записываю.

– Я могу заехать за вами, – предложил Андрей, хотя ничего подобного предлагать еще минуту назад не собирался.

– Спасибо, не нужно, я на колесах. У меня работа вечером, и без машины не обойтись. До встречи, Андрей Николаевич.

Андрей положил трубку. Вот и все – Рубикон он перешел. Он вязнет все глубже, и один Бог знает, чем все это закончится.

Отто Иванович приехал ровно в четыре. Небольшой, полнеющий, прекрасно одетый человек средних лет. Он взял руки Валерии в ладони, заглянул ей в глаза своими чуть выпуклыми темно-карими и произнес мягко:

– Голубушка Валерия Павловна, мы будем с вами дружить, правда?

Валерия кивнула. Андрей видел, как она волнуется.

– Меня не нужно бояться, – продолжал Оглио, усаживаясь рядом с ней на диван. – Зовут меня Отто Иванович, очень легко запомнить, да?

– Да, – ответила Валерия, улыбнувшись.

– Вот и хорошо. Мы немного поговорим о том, что с вами случилось, Валерия Павловна. Расстройства памяти довольно обычный недуг. С вами, правда, случилось нечто иное – в результате психической травмы вы все забыли. Не буду убеждать вас, что память вернется в ближайшее время. Трудно делать прогнозы, но надеяться надо. Думаю, первое время я буду приезжать сюда к вам, а потом вы и Андрей Николаевич нанесете визит в мои… так сказать, палестины. Мы обследуем вас, прокрутим на тестах, как говорит мой помощник, доктор Кочерга… Это настоящая фамилия, – Оглио усмехнулся, заметив, что Валерия улыбнулась. – Назначим медикаментозное лечение, баротерапию… Ну, да не будем забегать вперед. Всему свое время. Согласны?

Валерия опять кивнула. Она не сводила глаз с психиатра, ловя каждое его слово. У Отто Ивановича не было пронизывающего взгляда, длинных волос, черной одежды – всего того, чего мы ожидаем невольно от психиатра, который в наших глазах родственник не то дьяволу, не то фокуснику. Он был обыкновенный человек с мягкими манерами, приятным голосом, в словах его проскальзывал легкий юмор. Его выпуклые глаза смотрели с участием. Он внушал доверие.

– Самое главное, вы – дома, – говорил Оглио. – Это очень важно. Могло быть всякое. В моей практике бывали случаи… вот познакомимся поближе, я вам расскажу. Вы дома, рядом с вами любящий человек. Он вам расскажет о том, чего вы не помните. Встречайтесь с друзьями, любые положительные эмоции будут вам во благо. Я думаю, мы преодолеем ваше состояние. Вы мне верите?

– Верю, – прошептала Валерия.

От волнения она расплакалась. Стеснялась и старалась плакать бесшумно, не всхлипывая, смахивая ладонью слезы. Андрей подумал, что заплакала она впервые…

– Вот и прекрасно, – заключил Оглио. – Просто распрекрасно! Вот и умница. На этом мы закончим сегодня, – он сжал ее плечо. – Андрей Николаевич, пожалуйста, проводите меня, – он поднялся.

– Что вы думаете? – спросил Андрей в лифте.

– Не знаю, – честно ответил психиатр. – Пока не знаю. Амнезия – тяжелое психическое состояние, иногда проходят годы, прежде чем наступает улучшение. Но иногда амнезия носит кратковременный характер, и пациент вспоминает все уже через несколько часов. Когда это случилось?

– В воскресенье.

– Сегодня пятница. Шесть дней. Это много. Психика – тонкая и хрупкая ткань, дырочки трудно заштопать, – Оглио улыбнулся, протянул руку. – Рад был познакомиться, Андрей Николаевич. Нас когда-то представляли друг другу, но это было давно и… неправда. По-настоящему мы познакомились только сегодня, чему я весьма рад, несмотря на печальные обстоятельства. – Он помолчал и повторил, улыбнувшись: – Действительно, рад. Вы даже не представляете себе насколько. Потрясающе интересный случай. Я доволен, что вы обратились именно ко мне. У вас славная жена… мужественная, прекрасно держится. Наша задача – помочь ей. И еще… я хочу сказать… – Он замялся на миг. – Знаете, Андрей Николаевич, мы, разумеется, сделаем все, что в наших силах… но… помните, это еще не конец света. Вы согласны? Это не безнадежно, это не вопрос жизни и смерти. За что я и люблю свою профессию – мои пациенты… не умирают! – Он рассмеялся, заглянул в глаза Андрею, ободряюще похлопал по плечу…

Глава 12

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА, А ТАКЖЕ РАССУЖДЕНИЯ ОБ ИДЕАЛЬНОМ УБИЙСТВЕ

Слухи, один другого нелепее, поползли по заводу. Приходила полиция, задавала вопросы о Рамоне, которую якобы убили. Немолодой капитан, неприветливый и какой-то невыспавшийся, расспрашивал Андрея. Было видно, что убийство Ромашки его не очень трогает. Андрей сказал, что о личной жизни убитой ничего не знает. К счастью, до капитана не дошла информация о дружбе Валерии с Ромашкой и о происшествии с его женой. Андрей, уставший бояться, отвечал на вопросы сухо и кратко. Капитан наконец ушел, оставив на всякий случай номер телефона и сообщив, когда можно будет забрать тело на предмет захоронения. Ромашка была незначительной фигурой, у полиции есть дела и поважней. Наркотики, там, или этнические разборки.

Позвонил Венька Сырников, спросил: уже знаешь про Ромашку? Знаю, ответил Андрей.

– Ее задушили, – сообщил Венька, ему были известны подробности. – В квартире страшный беспорядок, видимо, имела место драка. Она перед смертью напилась.

Андрей молча выслушал то, что Веньке удалось выудить через знакомых в разных сферах, желая только одного, чтобы он провалился в преисподнюю вместе со своей информацией. Венька описывал детали, и Андрей невольно чувствовал подтекст – сначала Лерка, теперь Рамона… Неспроста, ох, неспроста! Но Венька так ничего прямо и не сказал – не посмел.

День был несуразный. Люди бросали работу, собирались кучками и шептались. Ромашку не любили, и вердикт общественности был – вот, мол, доигралась. Пьянки и гулянки до добра не доводят.

Андрей был уверен, что смерть Ромашки и происшествие с Леркой непременно свяжут, не могут не связать. Он просидел в кабинете до вечера, дожидаясь, пока все уйдут, и около восьми отправился в бар по соседству, где они часто сиживали вчетвером: он сам, Дядя Бен, Тепа и Савелий Зотов. Четыре мушкетера. Триумвират плюс. Ни Дяди Бена, ни Тепы в баре не оказалось. Зато был Савелий. Не один, а в компании лощеного красавчика в черном костюме и при галстуке-бабочке.

– Андрюша! – радостно закричал Савелий. – Давай к нам! Это мой друг Федор Алексеев, – гордо представил он красавчика, когда Андрей уселся рядом с ними. – Я говорил тебе, помнишь?

Они обменялись рукопожатием.

– А мы тут рассуждаем о всякой всячине… о тестах на сообразительность… Федор читает философию в педагогическом. Тесты принесли его студенты. Хочешь послушать? – Не дождавшись ответа, он спросил, радостно сияя глазами: – Что нужно делать, если видишь зеленого человечка?

Андрей ошалело уставился на простодушного Савелия – какие еще зеленые человечки? Савелий ответил ему любящим взглядом. У Андрея сжалось сердце – Зотов, такой некрасивый, уже пьяненький, с яркими пятнами румянца на щеках, жидкими косицами пегих волос, соскользнувших с блестящей лысины, безмерно одинокий, бросал ему спасательный круг. Пытался развлечь и отвлечь.

– Перейти улицу, я думаю, – пробормотал Андрей, отводя глаза от Савелия.

Наткнулся на понимающий взгляд лощеного красавчика, словно говоривший снисходительно: да, простоват наш Савелий, но человек он неплохой… Красавчик Андрею не нравился. Он чувствовал в нем существо чуждой породы. Высокомерен, ироничен, самоуверен. Что связывает этих двоих, интересно?

– Молодец, Андрюша! – обрадовался Савелий. – У тебя нестандартный образ мышления. Все остальные отвечают: обратиться к психиатру или бросить пить.

Красавчик смотрел загадочно, улыбался. Савелий затянулся сигаретой – он не курил, но сейчас закурил для кайфа – и закашлялся. Красавчик снисходительно похлопал его по спине, вынул сигарету из его пальцев, потыкал ею, гася, в пепельницу. Савелий с выражением простодушной радости на раскрасневшемся лице, растрепанный, с распущенным узлом галстука, смотрел на друзей. Он наслаждался общением.

– А вот еще один… – вспомнил он. – Как там… Вы сидите в самолете, впереди вас лошадь, сзади автомобиль. Где вы находитесь? А?

– Не знаю, – ответил Андрей.

Он чувствовал, как отпускает напряжение. У Савелия внешность клоуна и золотое сердце, как говорит его, Андрея, секретарша. А также доброта, порядочность и страстное желание быть полезным друзьям, это от одиночества и широты натуры. Он опрокинул в рот коньяк, закрыл глаза.

– Сейчас, – пробормотал. – Не подсказывай. Я сам. Карусель! – сказал Андрей через минуту. – Я нахожусь на карусели.

– Андрюша, ты гигант мысли. Как догадался? – Савелий заливался радостным смехом. – Я ни один тест не прошел, представляешь?

– Эти тесты входят в программу по философии? – Андрей посмотрел на красавчика. Вопрос прозвучал вызывающе.

– Нет, – ответил тот. – Я просто пытаюсь подтолкнуть их мыслительный процесс. Они соображают в лучшем случае, но думать пока не умеют.

– Какая разница?

– Соображать нужно в прикладных дисциплинах – математике, финансах, маркетинге. Думать – в абстрактных, вроде философии. Думать и рассуждать.

– А где нужнее творческое начало?

– Везде. Даже преступнику необходимо творческое начало.

– Преступнику?

– Федор – сыщик в прошлом, – встрял Савелий. – Говорит, богатая милицейская практика помогает ему в работе.

– В преподавании философии?

– Философ должен знать все стороны жизни, – назидательно произнес Савелий, бросаясь защищать друга. – Федор исключительно для приобретения нового жизненного опыта каждое лето на каникулах работает то дворником, то сплавщиком леса, то воспитателем в детском саду.

– В детском саду? – не поверил Андрей. – Зачем?

– Для воспитания выдержки. В малышовой группе. А кроме того, Федор считает, что креативное мышление закладывается именно в нежном возрасте. Иногда оно развивается, а иногда гибнет на корню от неумелой руки воспитателя. У него даже возник принципиальный конфликт с заведующей.

– На почве?.. – спросил Андрей, неожиданно для себя заинтересовавшись.

– Он дал задание детям раскрасить друг друга на уроке рисования и принес картинки индейцев с боевыми и ритуальными узорами на лице. То-то радости было! Да, Федор? Дети его обожали. А эта дура уволила. Такие, как она, приучают детей ходить строем. Причем родители были против его увольнения. То есть сначала были «за», а потом «против». Федор прочитал им лекцию о маленьких гениях, которых взрослые душат своими руками. Фигурально выражаясь, разумеется. Да, Федя?

Тот молчал, только улыбался. Савелия распирало от гордости. Ему страшно хотелось, чтобы Андрей и Федор понравились друг другу. Андрей рассмеялся невольно и взглянул на красавчика внимательнее.

– Савелий еще и не то обо мне расскажет, – махнул рукой Федор. – Наша беда – стандартное мышление. А потому неглупому человеку, мошеннику, скажем, извините за «преступные» примеры – милицейское прошлое сказывается, – ничего не стоит просчитать чужие мысли и поведение. В современной криминалистике принят термин «рефлексия», владение ее приемами весьма желательно для следователя. Суть рефлексии в проникновении в замыслы оппонента, предвидение его решений или побуждение принять решение, желательное вам. Так вот, большинство людей в стрессовых ситуациях действуют практически одинаково. – Он снисходительно усмехнулся. – Почему-то человек, увидевший труп и окровавленный нож рядом, хватает этот нож. Это не досужая выдумка режиссера мыльной оперы, люди действительно такое проделывают. Даже очень умные, как ни странно. Поступки большинства прогнозируемы, если вы умеете думать и анализировать. Большинства, но не всех. Вы, Андрей, я уверен, в стрессовой ситуации действуете нестандартно, и просчитать ваши действия достаточно трудно или даже невозможно.

Федор, улыбаясь, смотрел на него. Окаменевший Андрей изо всех сил старался не выдать себя мимикой или взглядом. Больше всего ему хотелось убраться подальше от этой парочки – простодушного Савелия и иезуита Федора. Почему «иезуита»? Слово всплыло из глубин сознания самостоятельно – слова Алексеева родили ассоциацию: хитрость, коварство, глубинный смысл в словах… По определению великого магистра Федора у него, Андрея, нестандартное мышление. Если бы только знал этот философ, до чего же он прав! Мышление нестандартное и принимаемые решения тоже нестандартные.

– Интересно, – выдавил он из себя наконец. – Это ваши постоянные занятия… – он запнулся, не умея выразить мысль. Голова кружилась от алкоголя и услышанного, в ушах стоял противный звон.

Федор понял.

– Как правило, – ответил он с готовностью. – Сегодня мы, например, рассуждали об идеальном убийстве. Интерес человечества к идеальному убийству можно сравнить по популярности с интересом к правилу рулетки. И то и другое из области фантастики, но порассуждать забавно.

– А разве не бывает идеального убийства? – спросил Савелий.

– А что такое «идеальное убийство»? – спросил в свою очередь Федор.

– Когда нет следов, то есть улик.

– Следы всегда есть, – назидательно сказал Федор. – Всегда. Нужно только оглянуться вокруг. Нет другого: терпения, осторожности, опыта, чтобы не принять очевидные факты за истину. Возможно, времени. Вы согласны, Андрей?

Он смотрел на него выжидающе, без улыбки, внимательными темными глазами. Со значением смотрел, как показалось Андрею.

«Прекрати истерику! – приказал он себе, сжимая кулаки, пытаясь унять нараставшие беспокойство и растерянность. – Он ничего о тебе не знает!»

– Честной компании! – раздался резкий пьяный голос у него над ухом, и он вздрогнул. Успел поймать испуганный взгляд Савелия. Обернулся – за его спиной, ернически кланяясь, стоял крутой мэн Речицкий, завсегдатай ресторанов и ночных клубов, тот самый, с кем видели Лерку.

– Здрасьте, – ответил Савелий. Федор промолчал.

– Как жена? – продолжал Речицкий. – Я слышал, у нее проблемы со здоровьем? – Он, стоял, покачиваясь, опирался на спинку стула Андрея, и тот чувствовал его жаркое дыхание у себя на затылке. – Что-нибудь серьезное? Нужна помощь? Мы завсегда-с… готовы! – Он бессмысленно хихикнул.

Андрей, слепой от ярости и стыда – ему казалось, что все знают о романе его жены с этим ничтожеством и пьяницей, не отдавая себе отчета в том, что делает, сгреб рукой ярко-красный галстук бизнесмена и резко дернул вниз. Речицкий, не ожидавший нападения, сложился, как перочинный нож, рухнул физиономией в стол и глухо вскрикнул. Савелий вскочил. Речицкий, поднявшись, утирал окровавленное лицо рукавом пиджака. К их столику уже спешили дружбаны бизнесмена. И завязалась бы драка, и отметелили бы Андрея за милую душу, но Речицкий остановил своих мановением руки.

– Все ребята, ша, – сказал он вполне осмысленно, – порядок. – И, покачиваясь, пошел от их столика, не взглянув на Андрея.

Савелий молчал подавленно. Федор разлил коньяк, пододвинул рюмки Савелию и Андрею.

– За тебя, Андрюша! – сказал Зотов.

Андрей чувствовал себя препогано. Порыв прошел, и он уже не понимал, почему слова Речицкого так его задели. Они выпили. Андрей вдруг почувствовал, как навалилась усталость, тело стало чугунным. Говорить стало не о чем. Настроение было испорчено.

– Извините меня, – сказал он покаянно. – Я не должен был…

– Мы понимаем, – поспешно сказал Савелий. – Я рассказывал Федору о твоей жене… Он говорит, в полицию надо, а я говорю, жива, и – слава богу. Тебе сейчас трудно… мы понимаем…

– Если нужна помощь, – это были первые слова Федора после драки, если случившееся можно назвать дракой. Скорее, вероломным нападением. – Я готов.

Предложение его прозвучало в унисон с предложением Речицкого.

…Они расстались на улице. Савелий навязывался проводить Андрея, но тот твердо отказался – драться он больше не собирается. Зотов натужно засмеялся. Федор протянул Андрею клочок салфетки с криво нацарапанным номером телефона.

Андрей шел по улицам вечернего города, не узнавая его. Сияли витрины многочисленных магазинчиков и кафе, проворно шныряли желтые такси, вспыхивали разноцветные огни реклам. Город поменял лицо, а он, Андрей, и не подозревал об этом. Много ли разглядишь из окна машины?

Вечер был мягкий, теплый. Наверное, последний теплый вечер перед долгими холодами. Томительно тянуло дымом далеких костров – жители пригорода готовились к зиме, жгли палые листья и картофельную ботву на огородах. Сколько же он не бродил вот так по городу, подумал Андрей. Лет десять? Пятнадцать? Вдруг ему захотелось, чтобы Валерия была рядом… новая Валерия. Они, не торопясь, шли бы по вечерним улицам, вдали от любопытных глаз, и он рассказывал бы ей… о ней… о них.

– А что, – подумал он, подходя к дому, – почему бы и нет, вот возьму и вытащу ее…

Со скамейки у подъезда навстречу ему поднялась высокая женщина в черной одежде.

– Наконец-то! – сказала она неприятным резким голосом, и Андрей, чертыхнувшись, узнал в ней Венькину жену Киру. – А то я уже заждалась. Поздно гуляете, господин издатель. Что, домой не тянет?

Ее ироническое «господин издатель» всегда безмерно его раздражало. Кира смотрела на него громадными глазами, слабо блестевшими в темноте. Помада на губах казалась черной. Она была похожа на вампира, только что искусавшего жертву и напившегося ее крови. Киру в их компании не любили. За высокомерие, претензии на аристократизм, умение больно уколоть взглядом или словом, за презрение к незатейливым дачным развлечениям. Обычно она уединялась с книгой, не желая принимать в увеселениях участия, если Венька вдруг привозил ее к Андрею на дачу.

– Какого черта она притащилась? – шипела Лерка.

– Сидела бы дома, – подхватывала Стелка. – Балерина недоделанная!

Говорить Кира могла только на одну тему: о балете и о своей в нем роли, увы, несостоявшейся – преждевременное замужество… семья… сами понимаете. Всегда в черном, всегда увешанная массивными серебряными с бирюзой побрякушками, с гладко причесанными черными волосами, тонкая, высокая и злая, Кира казалась живым и страшноватым воплощением стилизованной готики.

«Вот тебя-то мне и не хватало для полного счастья», – подумал Андрей, отступая.

– Здравствуй, Кира.

– Поговорить надо, – приступила она к делу. – Здесь неподалеку есть кафе, пойдем, посидим.

Она не ответила на приветствие, в своем обычном высокомерном хамстве навязывая ему свою волю, и Андрей снова стал заводиться.

– Устал до чертиков, говори здесь, что у тебя? – Получилось грубо.

– Как хочешь, – процедила Кира сквозь зубы. – Пошли на свет! Вот! – Она протянула ему большой конверт. Андрей взял, вопросительно взглянув на нее. – Открой! – приказала Кира.

Он осторожно открыл конверт, достал несколько черно-белых, профессионально сделанных фотографий, поднес к глазам, стараясь, чтобы на них упал свет фонаря. На первой он увидел крыльцо собственной дачи и целующуюся пару – Лерку в чем-то коротком и полупрозрачном, похожем на ночную рубашку героини голливудского боевика, и… Веньку! Она привстала на цыпочки, он, обнимая ее, почти оторвал от крыльца. Трогательная сцена прощания, видимо. На следующей – те же лица за столиком в кафе низко склонились друг к другу, почти уперевшись лбами. На третьей – на палубе пустого прогулочного катера. Он обнимает Лерку, ее голова лежит у него на плече. Больше Андрей смотреть не стал. Он остервенело запихнул фотографии обратно в конверт, сунул его во внутренний карман пиджака.

– Я хотела поговорить с твоей женой, – прошипела Кира злобно, – но сейчас это, видимо, бесполезно. Есть все-таки Бог на свете! Твоя жена испорченный до мозга костей человек, падшая женщина, для которой не существует ничего святого.

Черные губы ее выплевывали слова, брови играли, ноздри раздувались. Маленькое личико не вмещало богатой мимики и казалось резиновым. Она напоминала ведьму из мультфильма – вся гротеск и карикатура. Андрей смотрел на нее в тупом оцепенении. Он вдруг почувствовал страстное желание сомкнуть пальцы на ее жилистой шее, почувствовать замирающее биение пульса, тяжесть оседающего тела… Он представил, как отбрасывает ее от себя, еще теплую… как звякают об асфальт серебряные побрякушки… и очнулся, словно от толчка. Сглотнул слюну, глубоко вздохнул, прогоняя наваждение. Она еще что-то говорила, но он уже не слышал, летел наверх через две-три ступени, с силой захлопнув за собой входную дверь подъезда…

«Неужели… Венька? – думал он, застыв у собственной двери, оглушенный услышанным и увиденным. – Дядя Бен и Лерка?» Он вспомнил Венькино испуганное лицо, изумление, расспросы о Лерке. Его звонки… Это он звонил! Он пытался поговорить с Валерией! Но, если так… значит, ему неизвестно, что она убита. Ничего это не значит, сообразил он спустя минуту. Убийца, кем бы он ни был, озадачен появлением мнимой Валерии. Потому и звонит. Венька ли, другой ли…

«А как же Речицкий? – думал он. – Значит, не Речицкий. В тот вечер… с ней был Венька? Или… не Венька?»

– Не может быть, Сырников и убийство? Нет. Зачем Веньке убивать? Зачем? А что я вообще знаю о собственной жене? Мы жили рядом, но не вместе. Я ничего о ней не знаю! Не знаю, кто и за что мог желать ей смерти…

…Он не сразу попал ключом в замочную скважину. Дверь распахнулась прежде, чем он повернул ключ, и Валерия, всхлипывая, бросилась ему на шею. Она прижималась к нему, а он стоял, ошеломленный и напуганный ее порывом.

– Что случилось? – спросил он, ожидая дурных вестей. – Что?

Он с трудом оторвал ее от себя, чтобы посмотреть ей в лицо. Она подняла на него заплаканные несчастные глаза.

– Что? – повторил он.

Она молчала. Андрей стал трясти ее за плечи. Она по-прежнему молчала, только мотала головой, как тряпичная кукла.

– Да что с тобой? – закричал он.

И тогда она сказала, прерывисто дыша:

– Тебя не было весь день. Мне страшно одной.

И снова уткнулась лицом ему в грудь. Андрей машинально взглянул на часы – половина одиннадцатого. Он совсем забыл о ней со своими дурацкими разборками с Речицким и прогулками по пустому городу. Положение у него безвыходное, где ему помнить о ней.

– Прости меня, – сказал он. – Я дурак и негодяй. – Он даже не стал оправдываться, не знал как. Оправдания себе не находил. – День был бестолковый…

– У тебя все… хорошо? – Она тоже, видимо, ожидала дурных вестей.

– Просто отлично, – ответил он. – Единственная моя проблема – это ты.

Он взял ее за руку и повел в комнату. На диване было устроено гнездышко из подушек и пледа. Горел ночник синим зловещим огоньком. Видимо, она сидела здесь почти в темноте, ожидая его и прислушиваясь к каждому шороху извне. Андрей включил верхний свет, щелкнул по кнопке ночника. Снял плащ и повесил на стул, начисто забыв о фотографиях, полученных от Киры.

Они сидели на диване, обнявшись – как-то так получилось само собой. Валерия дышала ему в шею, и Андрею было щекотно от ее дыхания. Он вдыхал в себя незнакомый запах чужой женщины и испытывал странное волнение. Ему показалось, что их сердца бьются в одном ритме. Не отдавая себе отчета, он прижался губами к ее макушке и почувствовал, как она замерла. Андрей вспомнил, как однажды, сотни лет назад, совсем маленьким, он зажал в руке птичку – не то воробья, не то синицу. Птичка от страха закрыла глаза, замерла, и только сердце ее бешено стучало…

Валерия вдруг подняла к нему лицо, и Андрей, неожиданно для себя, поцеловал ее в губы. Она не отстранилась, только вздохнула коротко. И тогда он стал целовать ее лицо, волосы, глаза, губы, прижимая ее к себе, испытывая нежность, от которой рвалось сердце и щипало в глазах. Поднялся рывком, схватил ее на руки, отшвырнул ногой хлипкий кофейный столик…

У двери в спальню они застряли. Андрей неловко повернулся боком, Валерия вскрикнула, ударившись рукой о стену, и он, боясь уронить ее и теряя равновесие, уперся плечом в косяк двери. Секунду спустя он соскользнул вниз и уже у самого пола разжал руки и уронил ее на него. Валерия вскрикнула, он рухнул рядом, испуганный до обморока. Герой-любовник!

Ему показалось, что она плачет.

– Ты… ударилась? – Он потянул ее к себе.

Она повернула к нему смеющееся лицо.

– Ты меня… всегда роняешь… по пути в спальню? – удалось ей наконец выговорить.

Слезы текли по ее лицу. Она хохотала, закрыв лицо руками. Андрей рассмеялся от облегчения. Представил себе их обоих, сидящих на полу, со стороны и тоже захохотал. Они сидели на полу, умирая со смеху, схватившись за руки от избытка чувств, не в силах остановиться.

– Как… ты… упал! – повторяла Валерия. – Как упал!

– Ты тоже… упала… – с трудом выговорил Андрей, и Валерия взвизгнула в полнейшем восторге.

Словно по команде, они перестали смеяться и посмотрели друг на друга. Андрей сгреб ее, почти грубо, Валерия издала легкое «ах». Их поцелуи были такими же исступленными, как и смех минуту назад. Они, как двое страждущих, заблудших и грешных, приникли к источнику, и не было силы, могущей оторвать их друг от друга.

Он поднялся наконец. Протянул руку Валерии. В спальне, не выпуская ее руки, в нетерпеливом желании освободиться, рванул ворот рубашки. Валерия помогла ему стащить сорочку. Полетела на пол одежда… Ее тело жадно и безоглядно стремилось к нему навстречу. Сплетясь руками, не разнимая губ, они рухнули на постель…

Глава 13

КРИК О ПОМОЩИ

Ночью Андрей вспомнил, где видел девушку из Ромашкиной квартиры…

Валерия спала на спине, разбросав руки, едва прикрытая желтой махровой простыней. Лицо ее, бледно-голубое в утренних сумерках, было безмятежным. Ему показалось, она улыбается во сне. Он жадно рассматривал ее – нежный овал лица, тонкие плечи, тонкие руки… И вдруг вспомнил. Он вспомнил, что видел девушку в трауре по телевизору, в новостях, месяц назад. Она была невестой рок-музыканта, умершего от сердечного приступа. Журналист взахлеб рассказывал, что… как же его звали? Майкл Миллер! Конечно! Майкл Миллер умер во сне… ему было сорок два… всего ничего. Камера скользнула по дачному домику… кооператив «Радуга»… выхватила друзей музыканта… еще каких-то людей, карету «Скорой помощи»… Девушка из передачи! Ромашкина подруга, которая заглянула к ней на огонек в полночь. Видимо, дело не терпело отлагательства, и, видимо, подруга была близкая…

Андрей не мог отделаться от мысли, что ему необходимо увидеться с этой девушкой, заставить ее рассказать о Ромашке. Разум гнал прочь эту мысль, но она все больше и больше завладевала его воображением. Он объяснит ей… не все, конечно, попросит помощи… Возможно, расскажет о том, что случилось с его женой. Он представлял их встречу, убеждая себя, что это единственная возможность узнать… Другой у него просто нет. И глубоко внутри, как он ни гнал ее от себя еще с той ночи, трепетала и зрела, приобретая четкость, смутная догадка-предчувствие, что девушке этой грозит опасность. Предупредить, спасти… если еще не поздно. Если она знает о делах Ромашки, то… Сегодня же, думал он, сегодня! Сейчас! Тут ему пришла в голову еще одна мысль – эта девушка уверена, что он убийца! Андрей слегка отрезвел. Она не станет с ним разговаривать. Оставить все, как есть, решил он. Она не знает его, они вряд ли пересекутся когда-либо, его фоторобот, даже если она донесет на него, будет так же не похож на него, как все другие фотороботы не похожи на преступников. Там было темно. Она видела его один короткий миг. «Не высовывайся, тебе что, не хватает проблем? – вопил здравый смысл. – Сиди и молчи в тряпочку, ты и так сделал все, что мог. Хватит!»

Тем не менее около семи утра Андрей осторожно поднялся с постели и стал одеваться, поглядывая на спящую Валерию. На цыпочках вышел из спальни и прикрыл за собой дверь. Кофе пить не стал, схватил плащ и выскользнул из дома. Сбежал, не зная, как смотреть ей в глаза, как держаться с ней. Ситуация складывалась сюрреалистическая – он убеждал эту женщину, что она его жена, и сам, кажется, начинал в это верить. Во всяком случае, не имел ничего против.

Сознавая, что делает очередную глупость, Андрей тем не менее отправился в дачный кооператив «Радуга». Девушка в трауре не давала ему покоя. «Вряд ли она на даче, – думал он. – Вряд ли… Что ей там делать?» Но это было единственное место, связанное с ней, которое он знал. Его тянуло туда, как преступника тянет на место преступления. Нет, не так… все иначе! Как назвать человека, которого тянет на место чужого преступления? Лжепреступник? Псевдо? Чушь. Какого преступления? Ему нужно поговорить с ней. А вдруг она начнет кричать? Сбегутся люди, она покажет на него пальцем… Он, раздумывая, прижался к обочине дороги. Город закончился, за окном тянулись безнадежные туманные поля. Такой же безнадежной казалась Андрею его теперешняя жизнь. Он оказался на распутье. Он, умеющий принимать обдуманные и взвешенные решения, сейчас не знал, что делать. Он ничего не ждал от встречи с этой девушкой, он даже не был уверен, что она там, но беспокойные острые иголки впивались в мозг и гнали его вперед. Все равно ведь нужно что-то делать! Он будет осторожен, пообещал себе Андрей. Он осмотрится вокруг, возможно, поговорит с соседями. Спросит, где хозяева, не продают ли дачу. Одним словом, будет мудр и осторожен аки змий… так, кажется. Он ухмыльнулся невесело – мудрости как раз ему и недостает.

Спрашивать ничего не пришлось. Около дачного домика стояла толпа – очевидно, соседей, пара оперов, и тетка в безразмерной кофте и резиновых сапогах громогласно рассказывала, что Мишка Мельников, который музыкант, преставился месяца еще нет, а теперь, значит, и его подруга Алиска. Не сразу Андрей сообразил, что Мишка Мельников – это, по-видимому, рок-музыкант Майкл Миллер.

– Газом… еще вчера… вызвали аварийную, батюшки-светы, Алиска себя порешила! Открыла духовку – и головой туда, и записка, якобы жить не может без Мишки! Она ничего была, не то что другие хвойды, квелая, правда, а так ничего, здоровалась всегда… Жалко, совсем молоденькая… и из родных у нее одна сестра… вот ведь как бывает, любовь до чего доводит…

Ошеломленный Андрей не помнил, как дошел до машины, запаркованной через пару домов. Помнил одно – идти надо медленно, не привлекая внимания, хотя ему хотелось убраться отсюда как можно быстрее.

Он выехал за ворота дачного кооператива, свернул на проселочную дорогу, углубился в осинник. Сжал руки на руле, стремясь унять дрожь. Алиса… Ее звали Алиса. Девушка в трауре из теленовостей. Покончила жизнь самоубийством… версия для простаков! Ее убили так же, как убили Лерку и Ромашку. Хладнокровно и расчетливо. Она открыла духовой шкаф, включила газ. Не она. Убийца открыл духовку, подтащил ее… включил газ…

Он вдруг явственно увидел кухню, где это произошло. Какие-то цветные жестянки на полках, старорежимный буфет с резными гирляндами из фруктов, клетчатые занавески на окнах. На полу эта девушка… Алиса. Он с силой провел руками по лицу, прогоняя видение. Ему самому впору лечиться у Оглио…

Лерка, Ромашка, Алиса, думал он. Кто следующий? А он, Андрей, будет дышать в спину убийце, отставая от него всего лишь на полшага. Еще пара убийств, и они столкнутся. Ему казалось, что он попал в руки нечистой силы, которая, схватив за ворот, таскает его по гиблым местам, гадко хихикая. И не вырваться. Все против него.

Кто следующий?

Он порылся в карманах, извлек смятую салфетку с номером телефона вчерашнего красавчика, приятеля Савелия. Подожди, сказал Андрей себе, не спеши. Подумай. Может, ты собираешься сделать еще одну глупость, говорил внутренний голос. Наверное, угрюмо согласился он, но иначе я сойду с ума. Я не могу больше держать это в себе. Мне легче рассказать все ему, чем безликому и недоброжелательному… оперу из убойного отдела. Федор – тоже опер, но хотя бы бывший, и их разговор не превратится в протокол…

«Что же делать? – лихорадочно думал он, испытывая непреодолимое желание рассказать неглупому человеку о том, что произошло с ним. – Что? Что? А, кроме того… – прикидывал он, – можно ведь рассказать не все… Про Ромашку и Алису рассказать, а про Лерку… промолчать…»

Не мог он говорить про Лерку. Он представил себе взгляд человека, услышавшего такое, и его бросило в жар.

Меж тем небо затянулось темной пеленой и посыпался мелкий холодный дождь. Зашелестел в твердых листьях осин. От нечистой пригородной рощи, изгаженной людьми, веяло такой беспросветной тоской и жалобой, что Андрей содрогнулся. Разгладив салфетку, непослушными пальцами потыкал в кнопки телефона, втайне надеясь, что Федор не ответит. Но тот ответил.

– Помню, – сказал он, не удивившись, – как же, как же. У меня семинар сейчас, заканчивается в двенадцать. Давайте встретимся. Сможете?

Андрей гнал машину по мокрому блестящему шоссе. На работу он приехал, так и не решив, правильно ли сделал, что позвонил Федору.

Не заходя к себе в кабинет, свернул к Сырникову. Положил ладонь на ручку двери…

– Андрей! – засуетился ему навстречу бывший друг, выскакивая из-за стола. – Что у вас? Как Лера?

Лицо у него было, как у нашкодившего пса. Удивительно, как Андрей не замечал этого раньше. И в глаза своему другу Венька не смотрел. Андрей молча размахнулся и залепил ему пощечину. Тот отшатнулся, схватившись за щеку. Изумление отразилось на его медальной физиономии. Получилось как-то несерьезно. После этого должен последовать вызов на дуэль. Вместо вызова на дуэль Андрей достал из кармана плаща конверт, швырнул на стол. Фотографии разлетелись веером. Венька машинально взял верхнюю, посмотрел, багровея… И тут Андрей ударил его еще раз. Получилось не очень, так как бить пришлось через стол. Но Венька тем не менее рухнул обратно в кресло. Сидел, в ужасе глядя на Андрея, сжимая в руке фотографию с трогательной сценой прощания на крыльце…

…Андрей глубоко вздохнул и убрал руку с дверной ручки.

Он стоял перед кабинетом бывшего друга, чувствуя, как кровь стучит в висках, пережидая странный приступ – сцену с Венькой: он ударил его, содрав кожу с костяшек пальцев, швырнул ему в лицо фотографии. Картинка была настолько явственной, что Андрей сунул руку во внутренний карман пиджака, нащупывая конверт. Конверт был на месте. Он не заходил в кабинет Веньки! Он спал наяву, и ему все приснилось. Он растерянно потер ладонью лоб и пошел прочь. Ему казалось что, он сейчас потеряет сознание.

– Вам звонила жена, – встретила Андрея преданная секретарша, глядя сочувственно. Он не ответил, лишь кивнул.

Он заполз в свой кабинет, как раненое животное. Еще немного, и он начнет шарахаться от собственной тени. Помедлив, Андрей набрал номер домашнего телефона.

– Алло, – осторожно произнесла Валерия и замолчала.

– Это я, – сказал Андрей охрипшим мгновенно голосом, не зная, что еще сказать.

– Ты… ты… даже кофе не пил. – Голос у нее был обиженный. – Ты удрал от меня!

– Я спешил, – соврал Андрей неубедительно.

– Даже не разбудил…

– Извини…

– Ни за что на свете, – сказала она, и, к своему облегчению, он понял, что Валерия смеется. – Ты не забыл, что в четыре придет Оглио?

– Помню, – ответил он, хотя, разумеется, не помнил. Он чувствовал, как приходит в себя – странное состояние отступало, и ослабляла хватку жесткая рука, сжимавшая затылок.

– Ничего ты не помнишь! – Она счастливо засмеялась. – Приходи скорее. Я соскучилась!

Андрей испытал немедленное желание бросить все к чертовой матери и бежать к Валерии, прижать ее к себе, уткнуться носом в мальчишеские светлые и теплые перышки, и замереть. Слушать, как бьется в ладони ее сердце. Желание было так остро и велико, что причиняло боль.

– Девочка моя, – выдохнул он и не узнал своего голоса. – Я тоже соскучился. Я хочу к тебе. Если бы ты только знала, как я хочу к тебе!

С изумлением он почувствовал, что, кажется, плачет. Последний раз он плакал, когда ему было лет двенадцать, из-за отца, от боли и обиды. Мужчины не плачут. Слеза рождалась в муках. Скользнула по щеке и оставила холодную дорожку…

– Больше не будешь бояться? – спросила Валерия, и он поразился тому, что она сумела понять его – он действительно боялся!

– Не буду…

– И бросать меня тоже не будешь?

– Не буду, – шептал Андрей, улыбаясь глупо и радостно. – Я тебя никогда не брошу!

А в кабинете Вениамина Сырникова разыгрывалась своя драма. Дядя Бен расспрашивал Оглио о своей жене. Кира была лишь предлогом, ему хотелось узнать о Лерке.

– Ты знаешь, какой фортель она выкинула? – пожаловался он, собираясь рассказать психиатру, что Кира вышвырнула в окно его портфель с документами. – Совсем свихнулась. За что я тебе деньги плачу?

– Ты имеешь в виду фотографии? – после минуты молчания поинтересовался психиатр.

– Какие фотографии? – удивился Венька.

– Твои и жены твоего друга. Она мне их показывала. Хорошие снимки, особенно те, где вы на даче…

– Что? – вскричал Венька, вскакивая. – Эта истеричка показывала тебе фотографии? Откуда они у нее?

– Она как будто бы наняла частного сыщика, – ответил Оглио. – Деталей не знаю и вообще не хочу говорить на эту тему…

– Сыщика? Она что, совсем свихнулась? Почему же ты меня предупредил? – застонал Венька.

– Есть такое понятие, как врачебная этика, – ответил Оглио. – Тебе, как юристу, полагается это знать. А также тайна исповеди. Киру можно понять. А тебя нет. Ты увел жену у друга… ты изменяешь жене… Интересно, как ты сам оцениваешь свои поступки?

– Никак, – буркнул Сырников. – Ты что, не знаешь, как это бывает? Ты же видел Лерку… Это, может быть, последняя любовь в моей жизни. Или первая. Отто… Лера очень… переменилась?

– Переменилась, Вениамин. Твоя подруга – новый человек. И влюблена в своего мужа. Тебя она не помнит. Она, к сожалению, никого не помнит. А, может, к счастью.

– В мужа? – Сырников почувствовал себя задетым. – Она собиралась уйти от него. Он очень тяжелый человек, она так говорила… – Он осекся, не закончив фразу.

– К тебе?

– Ты же знаешь мои обстоятельства, – Сырников понизил голос. – Кира обдерет меня, как липку. Я идиот. Кстати, можешь заняться мною… на пару с Кирой. Я созрел, чтобы стать твоим пациентом. Сыщик! За мои деньги! Знаешь, она отказывала мне три раза. Я с ума сходил, она казалась мне чем-то вроде ангела… падшего… ну, понимаешь… такого, со всякими тайными пороками… Она же меня к себе близко не подпускала… Это страшно действует на воображение. Боже, какой идиот! Я сам составил брачное соглашение… отдал ей. Подарок сделал. Эта актриса повертела бумаги в руках, уронила их небрежно, говорит, мне твои деньги не нужны. Представляешь? И согласилась. Я чуть не подох от счастья. Все заберет своими загребущими ручками, все! Квартиру, дачу, дом в Крыму, две машины… Оглио, мне этого уже не вернуть!

– Вениамин, ты глуп! – В голосе психиатра прозвучало нетерпение. – Это же всего-навсего материальные ценности. А мы говорим о свободе. Свобода, Вeниамин, дорого стоит. Хороший урок тоже дорого стоит. Я почему-то уверен, что у тебя существует пара счетов где-нибудь за пределами страны, о которых Кира не знает. А, кроме того, у тебя есть голова на плечах и прекрасная профессия. И работа.

– С работой как раз и неизвестно…

– Поговори с Андреем до того, как Кира покажет ему свои картинки. Ты поступил по-свински. Но, если, как ты говоришь, у них имелись семейные проблемы, ему легче будет пережить… твое предательство. Что он за человек, кстати, твой друг и босс?

– Как тебе сказать… – Сырников задумался. – Жестковат, пожалуй, не выносит панибратства. Не умеет прощать. Упрям. Скрытен. Безусловно, честен, – перечислял он, лихорадочно прикидывая, что же теперь делать. – Не любит новых людей. Осторожен, но при этом умеет принимать неадекватные решения. Сентиментален. Обожал мать.

– Ты его давно знаешь?

– Мы росли вместе. В одном дворе. И учились в одном классе. Господи, что же мне теперь делать?

– Кто его родители? – Оглио проигнорировал последний вопрос.

– Я помню мать, обыкновенная женщина, бухгалтер, кажется. Отца, дядю Колю, тоже помню, отличный был мужик. Какая-то история с ним случилась, потом он их оставил. Андрей очень переживал, перестал ходить в школу, бросился однажды на преподавателя физкультуры – тот сделал ему замечание. Его лупили дворовые мальчишки… Что еще? Мать водила его по бабкам, тетка Нюся рассказывала, дворовая сплетница… Не помню деталей. Не могу сказать, что мы дружили. По-моему, с ним никто не дружил. Встретились снова лет пять тому назад. И тогда же я впервые увидел Лерку, – он вздохнул. – Еще удивился – они совсем разные. Он типичный интроверт, может часами молча разбирать свою коллекцию клинков, домосед, а она – как… солнечный луч. Оказалось, у него бизнес… С тех пор мы вместе.

– Ты сказал неадекватные решения. Какие?

– По бизнесу. Он умеет рисковать, хотя не игрок по натуре. Решения его… какие-то… с вывертом, на первый взгляд просто идиотские… но срабатывают. По-идиотски гениальные. Иногда мне кажется, он псих – бывает, смотрит на тебя, как будто не узнает, задумался.

– Нормальных людей, Вениамин, практически нет. И слава Богу. Творческое начало в человеке уже аномалия. Мы все отличаемся друг от друга степенью ненормальности.

– Ты серьезно?

– Почти. Умение принимать неадекватные решения говорит о нарушенном восприятии действительности. Я знаю одного замечательного художника-абстракциониста. Его цветопередача просто завораживает. Человек этот дальтоник. Цвета определяет лишь по интенсивности и, по сути, передает не столько цветное изображение, сколько… ну, скажем, температурное, или как он там их видит… У меня есть его картина. Покажу как-нибудь, а ты мне расскажешь, как ты ее воспринимаешь. А твой друг… интересный человек… весьма. – Оглио помолчал. – Да, так о чем мы? О свободе? Ты меня понял, Вениамин? Свобода самый дорогой товар на свете. Ради свободы идут на все. Возможно, еще ради любви. А ты жалеешь какие-то дома и квартиры. Отдай все, уходи налегке. Ты действительно Леру любишь?

– Не знаю, – не сразу ответил Сырников. – Тут скорее вопрос в том, любит ли она меня.

– Сейчас – нет. Она тебя просто не помнит. Ее психическое состояние заставляет искать опору, и она нашла ее в муже. Валерия беспомощна и полностью зависит от него. Без Андрея она не может существовать. Знаешь, птенец, вылупившись из яйца, принимает за мать любой движущийся объект, который первым попадется ему на глаза, и бежит за ним. Так и твоя Валерия. Андрей теперь ее мать…

– А я?

– А ты, извини, никто. Ты ей никто. Я ненавижу давать советы, Вениамин, а если все-таки даю, то это дорого стоит. Думается мне, у тебя есть свои проблемы. Вот и займись ими. Я всегда поражался людям, которые плывут по течению. Возьми ситуацию в свои руки. Твоя жена, зная твою… жадность, извини, уверена, что ты ее не бросишь. Удиви ее.

– Представляю себе…

Сырников, несмотря на мерзкое состояние души, хмыкнул. Слова психиатра о жадности задели его, но в душе он не мог с ним не согласиться. И сейчас не знал, стоит ли обидеться. Решил, что пока не стоит.

– Нет, ну ты подумай, какая стерва? – Он снова вспомнил о поступке жены. – Знаешь, почему она выбросила мой портфель? Я, как идиот, мчался вниз с десятого этажа… лифт не работал… боялся, что его уведут!

– Это меня интересует исключительно как ее лечащего врача.

– Она увидела шубу из серебристой норки и…

– Понятно, – перебил его Оглио. – Извини, Вениамин, я занят, мое время дорого. Счет за консультацию пришлю, как обычно. Не тяни с оплатой. Если будут проблемы, звони. Для друзей я всегда на месте. Будь здоров.

– За хорошие бабки, – буркнул Сырников, кладя трубку. «Ну, жучила! – подумал почти восхищенно. – Неизвестно, кто из нас жадней. Но… умный мужик – кому хочешь мозги прочистит».

Ему уже стало казаться, что все не так безысходно, как представлялось полчаса назад. Поговорить с Андреем – раз. Пусть он его ударит. Хотя нет, Андрей не способен драться. Трусоват. Начать бракоразводный процесс – два. Найти адвоката потолковее. Пусть Кирка забирает нажитое им непосильным трудом, черт с ней. Зато ему не придется видеть ее больше… ее черные тряпки и серебро… женщина-вамп! Актриса из клубной самодеятельности! И бесконечно слышать о том, как ради него она пожертвовала карьерой, а он жалеет ей на шубу… Бездарь! А он – идиот! Трижды идиот! Такого дурака свалять.

– Ладно, – утешил он себя, – еще не вечер.

Представил лицо жены, когда она узнает о его решении, и ухмыльнулся мрачно.

Глава 14

КРИСТИНА

Кристина очнулся от холода и несколько минут лежал неподвижно, приходя в себя. Вокруг было темно. Где-то капала вода. Ему казалось, тяжелые капли ударяют по затылку. Откуда-то тянуло холодным сырым воздухом. Чем-то пахло… воняло, вернее сказать. Сложная смесь ароматов гнилых продуктов, кошачьих экскрементов, влажного слежавшегося тряпья заставила сработать рвотный рефлекс. Кристина с трудом сел, преодолевая боль во всем теле. Болело все, каждый нерв, каждый мускул. Ему казалось, что с него заживо содрали кожу, и даже прикосновение воздуха обжигало. Спустя минуту его вывернуло наизнанку. Пустой желудок, содрогаясь, устремился наружу. Слезы текли из глаз, рычание вырывалось из глотки. Несчастный организм пытался освободиться от чуждой субстанции, неизвестно каким образом попавшей внутрь.

Кристина утерся рукавом и закрыл глаза, отдыхая. Он не помнил, что с ним случилось. В голове гудело, тонкий пронзительный звон стоял в ушах. Постепенно он стал различать предметы вокруг – нагромождение каких-то ящиков, груду битого кирпича, осколки стекла, вороха тряпок. Не то склад, не то подвал. Или свалка. В самом конце помещения висел в воздухе светлый длинный вертикальный столб, который, как ему казалось, слегка покачивался. Глаза Кристины слезились от напряжения. Вдруг он понял, что светлое длинное и серое – это окно, в которое заглядывает мутный рассвет. Ему было плохо, впервые в жизни ему было так плохо. Он ничего не слышал, кроме пронзительного звона в ушах и с силой бьющего в затылок молота. И боль… везде… везде…

Держась за стену, Кристина стал подниматься. Дрожащие ноги не держали его. Тогда он пополз, обдирая ладони. Чем ближе он подползал к окну, тем пронзительнее становился холод. Он провел рукой по голове, ощутил собственный гладко обритый череп. Роскошный парик исчез. Исчезла тонкая замшевая куртка и с ней стольник зеленых, ключи и разные мелочи. Но зато он различил далекий шум дороги. Значит, не оглох.

Он не помнил, как выбрался наружу. Стоял, оглядываясь, старался понять, куда его занесло. Какие-то гиблые места – пара заколоченных кирпичных домов, свалка строительного мусора, заброшенная железнодорожная колея, грязное озеро. Заросли тощего кустарника и пожухлых сорных трав, в которых возился утренний ветерок. Шум машин доносился справа, и Кристина, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться, поковылял в ту сторону.

Он вышел к дороге и направился в сторону города. Машины с ревом проносились мимо. Никому не было дела до несчастного, бредущего по шоссе.

В голове его слегка прояснилось. Он понял, где находится, и знал, куда нужно идти. Но совершенно не помнил, как попал сюда. Последним воспоминанием было то, как вчера вечером он сел в шикарную тачку того мужика… И ничего больше. Пусто. Как будто кто-то стер ластиком все, что было потом. До самого сегодняшнего утра.

Зубы Кристины выбивали дробь. Он понуро брел по обочине, стараясь выбирать места посуше. Небо вдруг потемнело, и заморосил мелкий холодный дождь. Он стекал по бритой голове Кристины за воротник рубашки, оттуда струйки текли дальше по спине. Он едва успел убраться с обочины, когда мимо него на большой скорости проскочил серебристый джип «Чероки», окатив с ног до головы грязной водой. И Кристина не выдержал. Сильный и безжалостный, еще недавно он, не задумываясь, убил бы всякого, кто посмел перейти ему дорогу, а сейчас бросился на землю и принялся молотить по ней кулаками, хрипло выкрикивая бессвязные слова. Сухие рыдания разрывали ему грудь.

Он не услышал, как рядом затормозил старый «Москвич». Из него выбралась очень немолодая женщина. Остановилась над Кристиной и сказала: «Что, плохо? Ломает?»

Кристина перестал молотить по земле окровавленными кулаками, поднял голову, уставился на женщину. Она стояла перед ним, низенькая, полная, засунув руки в карманы стеганой куртки. Пронзительно-зеленые глаза ее смотрели на Кристину, и было в них что-то, что заставило его опустить взгляд. Эта женщина явилась из другой жизни, из той, где между людьми другие отношения, и степень близости измеряется не деньгами, а совсем другой мерой. Кристина всегда презирал таких людей. Он считал, что все люди делятся на сильных и слабых. Он был сильный, значит, над моралью. Эта женщина – из слабых.

– Можете встать? – спросила она. Кристина кивнул. – Тогда в темпе, а то я опаздываю.

Кристина неловко поднялся, сел в машину, стараясь занимать как можно меньше места. В салоне было тепло. Он мельком отметил ярко-красные папки на заднем сиденье, какую-то одежду.

– Денег у меня нет, – сказала женщина. – К сожалению. Предупреждаю заранее. У вас, как я понимаю, тоже?

Кристина хмыкнул. Он вдруг почувствовал сильное желание рассказать ей о том, что его хотели убить… наверное, хотели… незнакомый мужик в черном шелковом свитере за триста зеленых.

– Меня… ограбили, – сказал он, запинаясь. – Я ничего не помню…

– Бывает, – ответила женщина. – Куда вас отвезти? Адрес помните?

Она не проявила никакого любопытства, не стала расспрашивать. Она спасла его и не собиралась лезть ему в душу и топтаться там всласть. Ей было неинтересно, и Кристина почувствовал себя задетым.

– Вы мне не верите? – спросил он.

Сильные не задают подобных вопросов, им глубоко наплевать, верят им или нет. Она вздохнула.

– Говорят, если не хочешь, чтобы тебе врали, не задавай вопросов.

– Меня действительно ограбили, – пробормотал Кристина. – Я не переношу наркоты, честное слово!

– Чаю хочешь? – спросила она. Кристина кивнул. – Сзади сумка, достань термос. И котлеты. Голодный?

– Спасибо. Только чай.

Он глотал горячий чай, морщась от боли в горле, обхватив алюминиевую крышку термоса разбитыми пальцами.

– Куда тебя везти?

Кристина назвал адрес. До самого его дома они ехали молча. У своего подъезда он вылез из «Москвича». Она сказала:

– Мне снилось, что я спасла собаку. Вытащила из воды. Вот и не верь после этого снам. Пожелай мне удачи.

– Желаю, – ответил Кристина, не зная, обижаться на собаку или нет. – В чем?

– В деньгах, – ответила женщина. – В них, проклятых. У меня таких, как ты, гавриков двести тридцать человек. И все кушать хотят! Ну, бывай!

Сожитель его был еще дома, к счастью. Услышав голос Кристины на площадке, он распахнул дверь и остолбенел, увидев истерзанного и грязного приятеля.

– Кристик! – заверещал он, бросаясь на шею другу. – Что с тобой? Где ты был? Я тут всех на уши поставил, в «Сову» звонил раз сто. Никто ничего. Думал, тебя замочили на фиг. Хоть бы позвонил! У меня крыша уже съезжать стала за эти два дня!

Кристина, молча освободившись, не отвечая, прошел мимо. Он валился с ног от слабости. Горячий душ, и в постель. Приятель потащился за ним в ванную, сгорая от любопытства. Захлопотал, доставая свежие полотенца.

– Сделай кофе, – бросил Кристина, угрюмо рассматривая в зеркале свое распухшее багровое лицо. Маска, а не лицо.

…Он стоял под горячими струями воды, чувствуя, как разливается по телу блаженное тепло.

«Два дня? Значит, не вчера, – думал он. Два дня он провалялся, подыхая, в грязном подвале и чудом выжил. – Зачем? – думал он. – Кто? Конкуренты? Решили замочить и послали мужика в шелковом свитере за триста баксов? Даже не смешно. Замочить? Может, никто и не собирался меня мочить. А что тогда? Напугать хотели? Нет. Пугают по-другому. Пугают железной трубой где-нибудь в подворотне и говорят, за что. Грабитель? Не проходит. Месть? Человек из прошлого? Были в жизни Кристины моменты, о которых ему не хотелось вспоминать. Нет. Если бы он мстил, сказал бы, за что. Да и некому уже мстить. И след его, Кристины, давно потерялся. Маньяк? Пришел в ночной клуб, спросил именно его, сказал от… стоп! Сказал, от Ромашки. Ромашка!»

От мысли о Ромашке у Кристины померкло в глазах, и он прислонился спиной к гладкой кафельной стене. Вот, значит, как. Сам виноват, вылез, засветился, дурак. Все мало… фраернулся, идиот! А ведь было чувство нехорошее… было. Когда же это… тот разговор с Ромашкой. Три, четыре дня назад? Или больше? Если это… тот… Конечно, тот. Ромашка говорила, что серьезный фраер, слов на ветер не бросает. Зачем ему лишний свидетель? Сейчас же нужно звонить Ромашке, пусть скажет, кто он. Тогда посмотрим… кто кого. Он, Кристина, не даст зарезать себя, как куренка. Судьба на его стороне. Он не подох в подвале, куда тот приволок его. Значит, кому-то нужно, чтобы он выжил. Значит, кто-то бережет его… там… где-то. Значит, их двое. Против этого, Ромашкиного… И женщина в «Москвиче», вспомнил он, которой снилась собака…

* * *

Мужчины неторопливо брели по пустому парку. Федор Алексеев отказался от кафе, предложенного Андреем. Во-первых, и у стен есть уши, сказал он, и непонятно было – пошутил или нет, а во-вторых, нужно чаще бывать на воздухе. Дождь прекратился, но в воздухе висела липкая тусклая морось. Пронзительная нота увядания вела в оркестрике пустого парка с его сочной, зеленой еще травой, черными мокрыми стволами деревьев, засыпанными желтыми листьями аллеями. Вид засыпающего парка томил душу, рождая рассеянную печаль и сожаление, что миновало лето и впереди зима. Листья влажно шуршали под ногами.

Они, не сговариваясь, свернули на боковую дорожку. Было тихо. Невыразительным фоном присутствовал далекий шум города с его людьми и автомобилями.

– Вашу жену ограбили и сбросили с поезда, – подытожил Федор рассказ Андрея. – Ее привез в сельскую больницу путевой обходчик. Там, к счастью, оказался ваш знакомый, который ее узнал. Он вызвал вас и… так далее. Удача. Потом вам позвонила подруга жены Рамона и попросила прийти. Вы пришли, но Рамона уже была убита. Вас там застала некая девушка, которую вы видели по телевизору около месяца назад, и, она, как оказалось впоследствии, в ту же ночь покончила с собой. А на самом деле ее тоже убили, несмотря на оставленную записку. То есть это вы считаете, что эту девушку, Алису, убили. Правильно?

– Правильно, – ответил Андрей, чувствуя себя неврастеником, отнимающим время у занятого человека. Тон Федора ему не нравился, как и сам Федор. Да и его история выглядела бредом.

– И вы хотите… То есть вы предполагаете, что вашу жену не ограбили, а пытались убить те же лица или лицо, которые убили… убило… остальных. Так?

– Так.

Андрей сжал кулаки, чувствуя, как подкатывает ком к горлу, до того ему не нравился Федор и его высокомерный тон – наверное, он так же разговаривает со студентами, а они его за это ненавидят. Школой пахнуло на Андрея, школой, которую он боялся и не любил… из-за отца. Даже щегольской белый плащ Федора и шикарный длинный шарф в черно-зеленую клетку вызывали у него протест.

– И вы предлагаете мне найти этого… или этих… людей? – Вопрос прозвучал настолько однозначно, что долго думать над ответом не приходилось.

– Да, – выдавил из себя Андрей.

Все его ощущения, мысли, терзания этот человек обозначил всего десятком фраз, а окончательный вопрос требовал односложного ответа. Сейчас Федор скажет ему, что… откажет, одним словом. И он, Андрей, переживет еще одно унижение… Венька, убийца, теперь этот Федор… А завтра Тепа подкинет что-нибудь… Или Савелий. Дурацкая затея, не стоило звонить.

– Хорошо, – молвил Федор. – Я согласен. Вы мне все рассказали?

– Все, – выдохнул Андрей, не веря собственным ушам.

– Я согласен, – повторил Федор, – при трех условиях. Вы ничего не предпринимаете, не поставив меня в известность, никакой самодеятельности. Раз. Вы со мной абсолютно откровенны и, если вам есть что добавить, говорите сейчас. Два. И последнее – вы же понимаете, что без огласки не обойтись? Я буду решать, что делать с… нарытой информацией. Понимаете? И когда звать на помощь профессионалов. Три. Согласны?

– Согласен, – ответил Андрей.

Идея с профессионалами пришлась ему не по душе, но куда было деваться? Он испытал вдруг облегчение, переложив часть ноши на другие плечи, и Федор уже не вызывал у него такого острого неприятия, как пять минут назад. Его словечко «нарытая» выпало из стиля и прозвучало смешно.

– Я должен осмотреть вещи вашей жены, – продолжал Федор. – Желательно, когда в доме никого не будет. Сможете увести ее? На пару часов.

– Смогу. Когда?

– Чем раньше, тем лучше. Сегодня.

– Хорошо. Сегодня в шесть. В четыре у нас встреча с доктором, всего на час. Я дам вам ключи и запишу адрес. Перед возвращением перезвоню на ваш мобильник.

– Почему доктор ходит к вам домой?

– Моя жена в тяжелом психическом состоянии, это она настояла. Она боится выходить из дома. Если Оглио скажет, что ей нужно в стационар, то ничего не поделаешь. Но он пока не настаивает.

– Оглио?

– Отто Иванович Оглио, местное светило психиатрии.

– Понятно. Мне нужны ее записные книжки. Положите их… куда-нибудь в доступное место.

– В ящик столика в прихожей.

– Компьютер?

– Ноутбук. На письменном столе в кабинете.

– Я заберу его.

– Делайте, что считаете нужным.

– У вас есть дача?

– Есть, – Андрей внутренне напрягся.

– Ключ и адрес.

– На общей связке, латунный. Адрес я вам напишу.

– Пока, я думаю, все. Я позвоню вам послезавтра. До вечера. – Федор вдруг резко свернул на боковую аллею и быстро зашагал прочь.

– До вечера, – запоздало ответил Андрей, глядя ему вслед.

Странный парень! Федор свернул еще раз и пропал из вида. Андрей, безмерно удивленный, побрел следом. До самого выхода из парка он перебирал в памяти детали их разговора и пытался убедить себя, что Федор ничего не заподозрил.

– Пока сказано достаточно, а там… посмотрим, – решил он наконец. – Посмотрим.

«Странный все-таки парень», – подумал он еще раз, уже выходя из парка, словно итоги подводил.

Андрей сидел за столом в кабинете, смотрел в окно. Из гостиной долетал смех Валерии. Иногда – неторопливый бас Оглио. Валерия больше не боялась психиатра. Похоже, сеансы психотерапии проходили в теплой дружественной обстановке. Андрей все не мог решить, правильно ли он сделал, не открывшись Федору до конца. Ведь все равно, рано или поздно, придется. Валерию нельзя вечно держать взаперти. Вряд ли удастся выдать ее за жену. Или… удастся? Они очень похожи внешне, но характер, голос, движения, жесты – все другое. Хотя все это можно тоже объяснить ее… болезнью. Все знают, что она потеряла память, ничего не помнит, очень переменилась. Она будет смотреть на людей пустыми глазами, не узнавая. Это будет главной странностью. Ничего не промелькнет на ее лице, кроме смущения – они к ней со всей душой, полные любопытства, а она ничего не помнит.

Дядя Бен, Венька… Интересно, он поймет, что это другая женщина? А он, Андрей, понял бы, что это не Лерка? Если бы своими руками не похоронил ее в лесу? У жены не было особых примет, вроде родинки на лице или на шее. Она носила длинные волосы – Валерия пострижена под мальчика. У Лерки были длинные ногти – у Валерии короче. Рост, стать – те же. Валерия чуть повыше. Если на каблуках, то незаметно. Он сам не заметил бы, если бы не помнил, что без каблуков Лерка упиралась макушкой ему в подбородок. У Валерии нет Леркиного света в глазах – но это неудивительно после того, что она пережила.

Что еще? Андрей мысленно сравнивал обеих женщин, убеждая себя, что их невозможно различить. В глубине души он понимал, что занят делом абсолютно иррациональным, и чем все кончится, невозможно предвидеть. Он сам все запутал. Одна надежда на философа-детектива или детектива-философа, который вместо всей правды получил лишь ее часть. Час пролетел, а Андрей так ни к чему и не пришел.

Оглио, прощаясь, расцеловал Валерию в обе щеки, прижал на миг к себе. Она вспыхнула и оглянулась на Андрея. Он, улыбаясь, кивнул – все, мол, в порядке, можно.

– Хочешь погулять? – спросил он у нее, когда дверь за психиатром закрылась, и они еще стояли в прихожей.

– Хочу, – ответила она сразу, и он почувствовал ее волнение.

– Холода не боишься? К вечеру обещали чуть ли не снег.

– Нет, – она мотнула головой, задумалась на мгновение и спросила: – А что мне надеть?

– Шубу, я думаю.

Не дожидаясь ответа, он достал из стенного шкафа короткую шубку из золотистой норки. Валерия неловко повернулась к нему спиной, долго не попадала руками в рукава. Подошла к зеркалу, и Андрей увидел, как радостно вспыхнули ее глаза. Она, замерев, смотрела на чужую женщину в зеркале в немыслимо красивой шубке. Провела рукой по шелковистому меху, склонила голову к одному плечу, приподняла воротник, уткнулась в него носом, как сделала бы всякая другая женщина на ее месте, даже если у нее никогда не было мехов. Эти движения, полученные в наследство от вереницы прабабок или подсмотренные в дамских журналах, хранятся где-нибудь в глубинах женского сознания, как в фамильном сундуке, чтобы при случае непринужденно и легко вынырнуть наружу.

Андрей смотрел на нее, тронутый ее радостью. Он подумал, что, возможно, у нее никогда не было красивой одежды. Эта мысль подтолкнула другие – кто же она на самом деле? Как ее зовут? Есть ли у нее семья? Муж? Дети? Он почувствовал что-то похожее на ревность при мысли, что есть другой мужчина, который имеет на нее права и, возможно, уже ищет ее. Он, Андрей, в своем эгоизме даже не подумал об этом. Он поднял глаза и встретился с ее обеспокоенным взглядом – о чем ты думаешь, казалось, спрашивала Валерия, глядя на него серьезно, чуть исподлобья.

«А вдруг она все помнит? – обожгла его мысль. – Вдруг это все притворство? Глупости! – одернул он себя. – Не сходи с ума. Ты заварил эту кашу, ты один, а не она!»

Он подошел к Валерии сзади, обнял. Она потерлась макушкой о его подбородок, как Лерка когда-то. Они стояли, рассматривая себя в зеркале. Влюбленные любят рассматривать себя в зеркале. Они посмотрели друг другу в глаза… Андрей вдруг развернул ее к себе и стал целовать. Она прижалась к нему, мягкая и теплая, в шубке, пахнущей Леркиными духами…

Часы в гостиной стали бить – шесть. Нужно уходить, спохватился Андрей. Сейчас придет Федор. Он натянул пальто. Достал Леркины замшевые туфли. Стал на колено, словно собирался делать предложение, обул Валерию и, не удержавшись, поцеловал коленки – одну и потом другую. Валерия смутилась и отступила.

Они уже выходили со двора, когда высокий мужчина в черном длинном плаще и широкополой шляпе вынырнул из-за дерева и почти наткнулся на них. Валерия вскрикнула, отшатнувшись.

– Извините, ради бога! – вскричал Федор – это был не кто иной, как он, – хватаясь за шляпу. – Я не хотел вас напугать. Андрей Николаевич, – он заглянул в лицо Андрея, – вы? Добрый вечер. Целую вечность вас не видел. – Получилось довольно фальшиво. – Это ваша жена? – продолжал детектив, энергично сметая с головы шляпу, кланяясь, хватая руку Валерии и поднося ее к губам. Валерия беспомощно оглянулась на Андрея. – Очень приятно! Очень!

– Это мой старинный знакомый, – сказал Андрей, приходя в себя. – Познакомься, Федор…

– Андреевич, – поспешил ему на помощь детектив.

– Валерия Павловна, – неуверенно произнесла она, пытаясь отнять у него руку, которую он, словно по забывчивости, все еще держал в ладони.

– Рад, весьма рад! Вы на прогулку? Прекрасный вечер!

Вечер был далеко не прекрасный, а наоборот – холодный, сырой и ветреный. Федор рассматривал Валерию в свете неяркого уличного фонаря, который помещался у него за спиной.

«Чертов сыщик», – подумал Андрей, сердясь и забавляясь одновременно.

– До свидания, Валерия Павловна, – сказал наконец Федор, отступая. – Приятно было познакомиться.

Он нахлобучил на голову свою громадную шляпу, поклонился и исчез в темном дворе их дома.

– Это кто? – спросила удивленная Валерия.

– Никто, – ответил Андрей, – кажется, живет где-то рядом.

– Странный какой-то…

– Да уж… – пробормотал Андрей, – странный.

И они пошли вдоль улицы. Вечер был на редкость неприятный, как уже упоминалось – ветреный и холодный. Как-то так получилось, что они взялись за руки.

– Пошли, посидим где-нибудь, – предложил Андрей.

Федор вышел из лифта этажом ниже. Прислушался. На лестничной площадке было тихо. Он взбежал на четырнадцатый этаж. Снова прислушался. Без труда открыл дверь и шагнул в тепло чужой квартиры. Пошарив рукой по стене, включил свет, осмотрелся. Отодвинул панельную дверь длинного стенного шкафа, заглянул на верхнюю полку, выдвинул нижние ящики, бегло просмотрел содержимое – перчатки, шарфы, вязаные шапки, свитера. Перешел в гостиную. Пролистал альбомы. Остановился на фотографиях Валерии. Вытащил две и спрятал в карман. Одну – где Валерия в кресле-качалке на веранде загородного дома, смеющаяся, в открытом пестром платье, с прекрасными волосами, рассыпанными по плечам, другую – где она с подругой, судя по описанию, Ромашкой. Женщина-светофор, Андрей правильно заметил. А Валерия красивая, подумал Федор. Безошибочно нашел кабинет, взял ноутбук и вынес в прихожую.

В спальне проверил все места, где обычно прячут деньги и ценности – под бельем в шкафу и под матрацем. На всякий случай. Ничего не нашел. Заглянул в ящики туалетного столика, открыл коробочки с украшениями, отметив их ценность.

В комнате для гостей проверил чемоданы. В нижнем среди старых вещей нащупал увесистый сверток. В свертке были доллары. Тысяч десять, если не больше. Вряд ли деньги принадлежат Андрею, подумал Федор. Он не мог представить себе, что тот устроил заначку в чемодане. У него, несомненно, есть счет в банке, а на работе сейф, где можно прятать все, что угодно. Значит, мадам? Интересно, откуда дровишки? Он положил сверток на место.

Комната экономки, кухня, кабинет, ванная. Там Федор полюбовался на многочисленные баночки с кремами и косметикой, видимо, недешевой. Открыл наугад парочку, понюхал. Вспомнил, как бабушка его говаривала: «Пахнет, как в раю». Его внимание в аптечке привлекла яркая зеленая пластиковая бутылочка – «Трава св. Джона». Интересное название, вызывающее доверие у пациента.

В стенном шкафчике лежали свежие полотенца. Под полотенцами – ничего. Федор уселся на край ванны, задумчиво созерцая косметический арсенал. Неясная мысль искала выхода… что-то такое… сейчас, сейчас…

Звонок мобильного телефона заставил его вздрогнуть и взглянуть на часы. Ого! Пора уносить ноги. Он поднялся, и мысль, не оформившись, упорхнула. Он с досадой потер лоб, уставился, нахмурившись, на баночки и флаконы, но мысль не вернулась.

Погасив свет, Федор приоткрыл входную дверь, постоял, прислушиваясь. Захлопнул дверь и побежал по лестнице вниз. Он не любил лифты, так как всегда терялся в замкнутом пространстве, и, если позволяло время, всегда шел пешком. Или бежал.

Верный друг, белый «Форд»-«эскорт», терпеливо ожидал Федора в двух кварталах от дома Андрея. Окна его покрылись инеем, вид был сиротливый. «Едем домой», – утешил Федор машину. Но сразу уехать не получилось, так как пришлось, включив мотор, «оттаивать» окна. По радио передавали джазовый концерт, и Федор неплохо провел время – минут пятнадцать в раздумьях. Он уже запустил двигатель, но тут вдруг увидел Андрея и Валерию, которые, держась за руки, неторопливо брели домой. Валерия смеялась и что-то говорила, подняв голову и заглядывая мужу в лицо. Андрей смотрел на нее так, что даже в неясном свете уличных фонарей стало ясно: между этими двумя царит полное взаимопонимание. Федор почувствовал что-то вроде зависти. Сейчас они придут домой, подумал он, пойдут на кухню чаи гонять, а его, Федора, дома никто не ждет… Хотя, какое «дома»? Впереди работы непочатый край. Действовать надо быстро. Сыщицкое чутье подсказывало ему: дело завязывается дурно пахнущее, что там впереди – одному Богу известно, но, скорее всего, ничего хорошего.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака трофеи, которые позволил себе унести из дома Андрея. Две фотографии Валерии Павловны и конверт с адресом Элеоноры Семеновны Панасюк, найденный под столом в комнате экономки. Уволенная Элеонора, оскорбленная в своих лучших чувствах, расскажет о своих хозяевах все. Жаль, нет номера телефона. Ну, ничего, нагрянем без звонка, решил он. Элеонора не обидится.

Глава 15

СЛАДКАЯ ЖЕНЩИНА ЭЛЕОНОРА

Пятнадцать лет назад Федор Алексеев закончил философский факультет столичного университета. Поступил в аспирантуру. Собирал материал на диссертацию по теме «Религиозно-философские течения Центральной Европы в эпоху реформизма», а потом вдруг пошел работать в полицию. Причиной столь необычного поступка было желание сменить обстановку, а также познать жизнь, вернее, изнанку жизни, для этого уйти в народ, как свойственно было интеллигенции позапрошлого века. Федор Алексеев интеллигент в четвертом или пятом колене. Прадед его происходил из семьи священника. После окончания духовной семинарии не принял сана, примкнул к разночинцам и стал писателем. Пописывал в либеральные журналы о ветре свободы, грядущей революции и народовластии. Дед закончил медицинский институт и, имея от роду тридцать четыре года, погиб от оспы где-то в Средней Азии, куда отправился добровольно, оставив семью. Отец, горный инженер, всю жизнь мотался по экспедициям. Наверное, охота к перемене мест была заложена в мужчинах их рода на генном уровне. Как объяснить иначе более чем странный поступок Федора Алексеева?

Три года назад Федор распрощался с городской прокуратурой и пошел преподавать философию в местный педагогический университет. Сменил военный мундир на академическую тогу, так сказать. И до сих пор не понял, правильно ли поступил. Он скучал по следственной работе. Хотя преподавать ему тоже нравилось. Вот если бы можно было работать и там и там, думал иногда Федор. Но там и там работать нельзя, как нельзя сидеть сразу на двух стульях. Или можно? Однажды Федору пришло в голову, что он мог бы сочетать занятия философией с раскрытием преступлений, частным образом, так сказать. С тех пор мысль о собственном детективном агентстве нет-нет да и приходила ему в голову. Причем в последнее время все чаще. Савелий, с которым он познакомился три года назад во время следствия по убийству известной в городе тележурналистки, горячо приветствовал идею друга и даже обещал помочь в финансовом отношении.

«Самые интересные дела вести… – думал Федор иногда во время лекции, – самые загадочные, необычные, странные, на которые махнули рукой следственные органы… именно такие… такие…» Взгляд его становился рассеянным, он замолкал на полуслове, глядя поверх голов студентов. «Ну, все, полетел», – было написано на их, полных молодого скепсиса, лицах. В такие моменты он, как никогда, оправдывал свое прозвище Кьеркегор, которым наградили его старшекурсники. Первокурсники не могли произнести это имя с ходу и называли его просто «Егор» или «Философ». Необходимо заметить, что последнее прозвище было более популярным в университете в силу простоты и демократичности.

Кличка Кьеркегор закрепилась за ним после семинара о философах-идеалистах. Федор, рассказывая о датском философе, сообщил, что тот был сентиментальным романтиком и его бросила невеста – такое часто случается с философами, в силу чего им лучше оставаться холостяками. Человек, счастливый в семейной жизни, не может быть философом, сказал Федор. Все выдающиеся философы… почти все, были холосты. «Как я», – якобы прибавил он, чем явно спровоцировал молодняк на радостное ржание.

Студенты любили Федора, он был их крови и стаи. Не зудел, не воспитывал, не угрожал лишением стипендии, не заигрывал. А чувство юмора? Сколько всего можно простить человеку за удачную шутку, сказанную вовремя! Вернее, не столько любили, сколько не опасались. Для гонимого, как заяц, студента это почти одно и то же. Хотя и любили тоже. И копировали слова и жесты, и обезьянничали, и шарфы завели в черно-зеленую клетку. Говорят, даже создали «Философский клуб», на заседаниях которого травили анекдоты про Алексеева и рассказывали всякие небылицы. А те, кто посмелее, завели даже трубку. Толпе нужен кумир. Или лидер. Или пророк. Она обожает его, но, как правило, ничего не прощает и при случае не упускает возможности вдоволь потоптаться по его хребту.

Он нажал на красную кнопку звонка, и в глубине квартиры мелодично тренькнуло. Раздались тяжелые шаги, и пронзительный голос спросил:

– Кто там?

– Капитан Алексеев из городской прокуратуры по делу Валерии Павловны Бражниковой, – официально произнес Федор.

Дверь немедленно распахнулась, и пылающая жаждой мести Элеонора, большая, раскрасневшаяся от кухонного жара, окутанная сладким ванильным облаком, предстала его взору. Она даже не попросила предъявить документы, хотя была женщиной недоверчивой и рассудительной. Она буквально втащила «капитана» за руку в прихожую и захлопнула дверь.

– Извините, – заорала она, раздувая ноздри, – я расскажу все! Но сейчас я готовлю миндальное печенье – завтра придут на чай мои девочки, мы собираемся раз в неделю у всех по очереди, теперь моя настала, очень сложный рецепт, ни на минуту нельзя оставить без присмотра, иначе сгорят, – говоря все это, она удалялась в сторону кухни. Запах печенья заставил Федора вспомнить, что в последний раз он ел еще утром. Он сглотнул слюну и поспешил за Элеонорой.

– А можно мы посидим на кухне? – спросил он. – Неофициально, так сказать. Тем более что у вас тут так вкусно пахнет.

На кухне царил идеальный порядок, несмотря на расставленные везде блюда с готовой продукцией – миндальным печеньем разной конфигурации: круглым, квадратным и ромбиками, – на столе, буфете и даже табуретке. И ряды сырых заготовок на блестящих металлических противнях. Казалось, Элеонора собирается накормить печеньем целую армию. Еще бросилось в глаза Федору обилие симпатичных котов, кошечек и котят, изображенных на календарях, картинках, оконных занавесках, а также фарфоровых банках, в которых Элеонора держала разные продукты и специи. Рыжие, тигровой масти, белые с черным, серо-голубые сиамские, они смотрели на Федора отовсюду. На буфете стояла в рамке фотография мужчины с невыразительно-строгим лицом, в белой рубашке и при галстуке.

– Муж, – сказал Элеонора, проследив его взгляд и вздохнув, как кухнечный мех. – Замечательный, редкой души человек был. Умер. Я вдова.

Она наклонилась к духовке, открыла дверцу – пахнуло густым горячим ванильным духом. Надев на руку громадную рукавицу с кошачьей мордой, она ухватила противень, вытащила наружу, оценивающе посмотрела на бледное еще печенье и решительно задвинула обратно.

– Чай? Молоко? – Предложила она любезно, выпрямляясь.

– Если можно, кофе. Покрепче, – не стал чиниться Федор.

– Кофе? На ночь? – ужаснулась Элеонора. – Вы же не уснете! И для сердца вредно.

– И прекрасно, – ответил разомлевший от тепла Федор, сдерживая зевок. – У меня работы непочатый край.

– Вы и ночью работаете? – Элеонора поправила прическу – некрупный узел на затылке, прихваченный массивным черепаховым гребнем.

– Тридцать шесть часов в сутки, – вздохнул Федор.

Элеонора захлопотала над кофейником и через несколько минут поставила перед гостем большую кружку кофе, кувшинчик сливок, сахарницу, подала серебряную ложечку и вазу с печеньем. На кружке, кувшинчике и сахарнице были изображены, разумеется, котята. Из ящика буфета Элеонора достала льняные салфетки. К удивлению Федора, на них оказались вышиты не кошки, а незабудки. Он не помнил, когда и где ему в последний раз подавали льняные, а не бумажные салфетки, и невольно почувствовал уважение к Элеоноре, даже заробел слегка из-за собственного несовершенства. Себе хозяйка налила молока в высокий стакан – из таких обычно пьют пиво.

Крупная эта женщина двигалась по маленькой кухне с удивительным проворством. Федор живо представил себе, как она пилит спутника жизни за грязное пятно от ботинок на полу прихожей, брошенный на спинку стула пиджак или рассыпанную на столе соль, и кинул сочувственный взгляд на фотографию ее спутника жизни. И еще раз поздравил себя с тем, что является убежденным холостяком, удачно избегая сетей Гименея, несмотря на многочисленные силки, капканы и красные флажки, расставленные вокруг него и в университете, где было полно незамужних барышень-студенток, аспиранток и даже профессорш, и в гостях. Жены друзей, воспринимая его статус как вызов, наперебой сватали ему очередную одинокую подружку. Не может порядочная замужняя женщина вынести вида холостяка, у нее так и чешутся руки пристроить его в дело и организовать его счастье. Один бобыль Савелий разделял взгляды Федора, и взаимопонимание у них в вопросе брака было полным.

Федор вонзил зубы в печенье, закрыл глаза и застонал в восторге.

– Фантастика, – пробормотал он. – Просто фантастика!

Элеонора покраснела, польщенная, и снова поправила прическу. Кофе оказался отвратительным. И Федор вспомнил фразу из читанного когда-то английского романа: «Господи, убереги нас пить вино в доме вдовы». Намек на то, что женщины ничего не понимают в винах и любой виноторговец их надует. Классический образец ненавязчивого английского юмора для тех, кто понимает, разумеется. «Господи, убереги нас пить кофе в доме вдовы», – подумал Федор. И еще подумал не без доли самолюбования, что нравится женщинам, особенно… дамам постарше. Его старинная приятельница Вера Максимовна, сотрудница городской библиотеки, всегда рада его приходу, непременно угощает чаем и печеньем, правда, из магазина, отказов не принимает и выкладывает с ходу все городские сплетни. Если он когда-нибудь откроет свое детективное агентство, то без Веры Максимовны ему не обойтись. И его соседка, Клавдия Семеновна, норовит подкормить – то котлеты несет, то салат, то в гости зовет. Правда, у нее дочка незамужняя, и Федор шарахается от нее, как от чумы, во избежание быть неправильно понятым.

Наконец, кофе был выпит и печенье из вазы почти съедено. И наступил момент истины…

О, она много знала, эта женщина! Оказывается, Андрей Николаевич, человек крайне неприятный, мрачный и нелюдимый, настоящее чудовище, истязал жену. Он ее ударил перед самым отъездом в Севастополь. И удрал из дома на всю ночь. Он не давал ей развод. Он – жадина, они вечно ссорились из-за денег.

– У Лерочки… был, ну, вы понимаете… друг, – Элеонора деликатно потупилась, – Андрей Николаевич боялся, что она его бросит. Она назвала его ничтожеством. Так и закричала: ничтожество! Я даже испугалась!

Федор не стал уточнять, где в это время находилась свидетельница. Скорее всего, под дверью. Слава богу, есть неравнодушные, которые время от времени подслушивают у замочной скважины, делая тайное явным в интересах следствия.

– Они никуда не ходили вместе, – продолжала Элеонора. – Лерочка всегда ходила одна и в театр, и в ресторан, или с подругами. – «В ресторан одна?» – удивился Федор. – С этой Рамоной, вечно забываю фамилию, – на лице Элеоноры появилось неодобрение. – Никогда не могла понять, что их связывает. Рамона – женщина из низов, вульгарна, ужасно одета. Моветон, одним словом. А речь! Послушали бы вы, как она говорит. Но друзей не выбирают, особенно друзей детства. – Она скорбно помолчала, разглаживая ладонью салфеточку с незабудками. – Да, и еще, – вспомнила, – с мужем, с год уже примерно, они… не спят вместе! Он – в кабинете, она – одна в спальне, представляете? – Элеонора возмущенно смотрела на капитана: иметь мужа и спать одной – это же просто в голове не укладывается!

Лерочка жаловалась, что муж – тяжелый, мрачный, подозрительный человек, проверяет ее сумочки, читает письма, подсматривает в компьютер – маленький такой, и обзванивает подруг, проверяя, где она была.

Она часто плакала, Валерия Павловна, – Элеонора приложила руки к мощной груди. – А какой души человек! Добрая, веселая, а красоточка какая! Не передать! И такое несчастье! У кого только рука поднялась! Без него не обошлось, – конспиративный шепот. – Это он ее заказал! Чтобы отомстить. И теперь она, несчастная, ничего не помнит про их прошлые отношения, вся в его власти. – Элеонора всхлипнула. – А как он со мной поступил? Кто он после этого? Такая подлость, такая подлость! Я ей сейчас не знаю, как нужна. Как мать родная, а он меня выгнал, воспользовался тем, что она ничего не помнит. – Элеонора зарыдала, закрыв лицо ладонями. – Я звонила ей, – сообщила она через минуту, справившись с собой, – но у них никто не берет трубку. Может, она с постели не встает, чахнет. Или в психушке давно, под замком.

Федор задумчиво внимал рассказу Элеоноры, рассматривая шевелящиеся черные усы на ее верхней губе. Как личность, она ему не нравилась. Знал он таких злостных сплетниц, которых хлебом не корми, а дай заглянуть в чужую кастрюлю или подержать свечку в чужой спальне. Кроме того, энтузиазм ее подогревался увольнением. Надо заметить справедливости ради, Андрей поступил с ней не наилучшим образом. Но как свидетелю, Элеоноре цены не было, и в том, что она говорила, имелась, несомненно, доля истины. Даже если совсем маленькая, то все равно есть над чем подумать. Все, что он знал уже об этой женщине, Федор мысленно поместил на чашечках весов. Справа – «за», слева – «против». «За» – миндальное печенье, обширная информация и готовность поделиться ею, а также несомненная любовь к Валерии Павловне. «Против» – черные усы, вездесущие кошки, идеальный порядок в квартире, гадкий кофе и злобная готовность утопить хозяина. Чашки весов колебались, ходили вверх-вниз.

Федор машинально протянул руку и взял печенье.

– А кто ее друг, вы не знаете? – спросил он, вклинившись в паузу. Не тот ли, который подходил к ним в баре? Речицкий, кажется?

На лице Элеоноры промелькнуло сожаление.

– Не знаю, – прошептала она виновато. – Ничего не знаю…

– Интересно, интересно, – бормотал бывший капитан, спускаясь по лестнице.

С Элеонорой они распрощались самым сердечным образом. Она упаковала ему большой кулек печенья, несмотря на вялые протесты, после чего чаша весов «за» дрогнула. Вот вам и объективность. Люди продажны в самом элементарном смысле слова, как заметил однажды другой английский автор.

– Это просто интересно… – бормотал Федор. – Ах, как все это безумно интересно!

Глава 16

СЛЕД

Только к полуночи Федор добрался до загородной резиденции своего клиента. Вообще-то ему пришлось выбирать, куда отправиться раньше. Было еще одно местечко, даже два, которые ему хотелось посетить как можно скорее. Он подбросил вверх монетку, предоставляя решение случаю. Выпал орел, но что это значило, осталось неизвестным. Федор забыл загадать. Спасибо Элеоноре с ее кофе, хоть и скверным, иначе он уснул бы за рулем. Он покосился на увесистый сверток на сиденье рядом, от которого шло тепло и одуряюще пахло ванилью. Чувство чистой и светлой радости охватило Федора при мысли, что завтра, то есть уже сегодня утром, он приготовит себе крепчайший кофе, положит три ложки сахару, нальет сливок, высыпет на тарелку печенье Элеоноры и… К его удивлению, ничего, кроме приторной сладости во рту, он не ощутил, а чувство чистой и светлой радости исчезло. От сильного запаха ванили его даже замутило слегка. «Все хорошо в меру, – философски подумал Федор. – И войти дважды в одну и ту же реку, увы, невозможно».

Он съехал с шоссе сразу за знаком «Кооператив «Дубовая роща». Машина попала в рытвину, и ее сильно тряхнуло. От мысли, что он может застрять здесь до утра, лоб Федора покрылся испариной. Но маленький «Форд»-«эскорт» двигался, как танк, рыча на подъемах.

Последний дом в ряду, на отлете. Довольно большой, он выжидающе застыл на фоне стылого леса. Незряче блестели оконные стекла. Скрипел, раскачиваясь, жестяной фонарь на улице, выхватывая клумбы с засохшими стеблями. Скользила, как живая, густая черная тень. И в качестве завершающего штриха – глубокая давящая тишина вокруг. Картина, увиденная Федором, была вполне зловещей. Любой испытал бы немедленное желание убраться отсюда как можно дальше.

Федор помедлил и повернул ключ зажигания. Мотор смолк. Детектив выбрался из теплого ванильного нутра машины, потянулся и глубоко вдохнул пахнущий мокрой землей и грибами воздух. Было холодно. Маленькие замерзшие звезды колюче посверкивали в высоком небе. Над городом вдали стояло белесо-красное марево. От тишины, разлитой в природе, звенело в ушах.

Ключ с натугой повернулся, Федор отворил дверь и нырнул в темноту. Тонкий луч фонарика заплясал по стенам. В доме не пахло жильем, здесь было сыро и холодно. Протопить бы не помешало, подумал Федор. Или хозяину наплевать? Мог бы послать кого-нибудь, штука нехитрая.

Кухня. Пусто, никаких следов недавнего присутствия человека. Ни чашек с недопитым чаем на столе, ни хлебных крошек, ни грязной посуды в раковине. Мусора в помойном ведре тоже не было. Жаль. Мусор из помойного ведра – ценный источник информации.

Спальня. Луч фонаря скользнул по неровно застеленной кровати, стоявшей посередине комнаты изголовьем к стене, ночнику и бронзовой собаке на тумбочке, наглухо задернутым гардинам на окне. Обежал комнату, снова вернулся к постели. И погас. Федор уселся в большое кресло в углу спальни, сырое и холодное, и задумался. Ему всегда лучше думалось в темноте. И под утро. Сейчас, правда, рановато еще, но не торчать же здесь до утра. Минут через двадцать, окончательно продрогнув, он поднялся. Улегся на пол и заглянул под кровать, светя себе фонариком. После чего встал, забыв отряхнуться, обошел вокруг, поднял с пола кружевную женскую одежку. Рассмотрел внимательно и положил на место. Снова улегся животом на ковер, на сей раз исследуя пространство под тумбочкой. Среди клубов пыли рассмотрел тускло блеснувшую стекляшку. Стекляшка оказалась украшением – подвеской на цепочке белого металла, довольно странной на вид. Федор, сидя на ковре, достал бумажник и аккуратно упрятал туда находку. Снова улегся, водя фонариком по углам спальни, под креслом, заглядывая в щели в полу. Но ничего больше не нашел. Тогда он поднялся и вышел. Заглянул в гостиную, еще одну спальню. Вид у всех помещений был вполне нежилой.

Осмотрев дом, Федор отправился на веранду, которую помнил по фотографиям. Большую, застекленную, с громадным столом в центре и скамьями по обе его стороны. Для большой и счастливой семьи. Федор погасил фонарик. Через пару минут, когда глаза привыкли к темноте, он различил клумбы с пожухлыми цветами в саду, какие-то кусты, деревья и метрах в пятидесяти черную сплошную стену леса. Да, подумалось ему, неприветливое, однако, местечко.

С чувством облегчения он вышел на крыльцо, запер за собой дверь. Спрятал ключ в карман. Обошел дом вокруг. Шаги его гулко раздавались в мертвой тишине. Холодное эхо подхватывало их и уносило куда-то в лес.

Дверь сарая оказалась только прикрыта, но не заперта. Довольно легкомысленно по теперешним временам. Федор осторожно переступил порог и шагнул внутрь. Луч фонарика обежал почти пустое помещение. Несколько ящиков из-под спиртного, плетеная корзина, ободранное эмалированное ведро. Лопата в углу. Федор нагнулся, рассматривая ее. Скрип двери заставил его вздрогнуть и выпрямиться. Он выключил фонарик и замер, прислушиваясь. Прошла минута, другая. Все было тихо. Федор, чувствуя липкую испарину вдоль позвоночника, осторожно двинулся к двери, обозначенной светлым пятном. Рывком распахнул ее и выскочил из сарая. Прижался к стене. Ни движения, ни звука, только печальный осенний безмолвный лес вокруг.

«Черт! – подумал Федор, с силой потерев лоб. – Мерещится черт знает что. Никого здесь нет. Я один. Еще, может, любопытная крыса, страдающая бессонницей. Все, по домам и баиньки. На сегодня хватит!»

Он заставил себя медленно выйти из калитки, хотя больше всего на свете ему хотелось припустить отсюда на всех парах. Это место ему не нравилось. Он подошел к родному «Форду», уселся за руль, с облегчением втянув в себя нежный запах ванили. Завел мотор и стал осторожно выезжать из дачного городка.

Было почти два ночи, когда Федор добрался домой. С чувством путешественника, вернувшегося после долгого отсутствия, он переступил порог своей однокомнатной квартиры. Пощелкал выключателями, подумав с благодарностью – какое все-таки благо свет. Некоторое время рассматривал идею выпить чаю или кофе с миндальным печеньем, но с сожалением отбросил ее по причине позднего времени. Даже перспектива посидеть с компьютером этой Валерии не соблазняла. Спать, спать, спать… Все остальное – завтра. Новые визиты, чужие вскрытые файлы и главное – обработка оперативной информации, – все завтра. То есть уже сегодня…

* * *

В начале девятого Андрей и Валерия подошли к дому. Почти два часа они бродили по улицам. Андрей вдруг остановился и сказал:

– Не хочу домой. Давай устроим себе праздник и закатимся куда-нибудь. Хочешь?

– Не знаю, – ответила она, глядя серьезно ему в глаза. – А куда?

Андрей лукавил. Он не мог заставить себя вернуться в квартиру. Ему казалось, что Федор все еще там. А что, если они не поняли друг друга? Или Федор увлекся? Не услышал звонка? Он представил себе немую сцену в прихожей – они заходят, а навстречу им выскакивает Федор. Картинка была настолько яркой, что Андрей замедлил шаг.

– Пошли! – сказал он, решительно направляясь обратно со двора на улицу. – По дороге решим.

Таксист на вопрос, где можно поужинать и потанцевать, задумался на миг. Скользнул по ним скорым цепким взглядом, оценивая. – Можно в «Северную пальмиру», – предложил он. – Или «Белую сову».

– Стриптиз-бар?

– И стриптиз, и поужинать можно, и вообще развлечься.

– А… поприличнее?

– Можно в «Прадо».

– А… – Андрей замялся. Ему пришло в голову, что там могут оказаться знакомые.

– Без толпы? – догадался таксист. – Можно в «Английский клуб», но там дорого. Местная аристократия гуляет. Дворяне.

– Давай лучше в «Сову», – шепнула Валерия. – Не нужно аристократии. Я не одета.

Увидев сияние огней и странноватую толпу, Андрей с облегчением подумал, что здесь он не встретит знакомых. Они вошли в роскошный красно-золотой вестибюль, отразившись в десятке высоких зеркал в резных рамах. Валерия с любопытством озиралась. Она взяла Андрея за руку, и его безмерно тронул ее жест – она, казалось, искала у него защиты в незнакомом месте.

Он сунул деньги юркому мужчине в смокинге, и тот усадил их в углу рядом со сценой. Отсюда им было видно все, что происходило там в зале. Гремела бухающая музыка, гомонили гости, медленно вращался зеркальный шар, свисающий с потолка на длинной золотой цепи, раскачивались в потоках теплого воздуха диковинные птицы на шнурах, мигали разноцветные огни. Стены были увешаны постерами и фотографиями известных рок-музыкантов с автографами, поодиночке и группами, старинными гитарами с красными бантами и пластмассовыми черными граммофонными дисками прошлого века. Сиял, как алтарь, бар. С подвесной панели над ним свисали стеклянные пузыри бокалов. Бармен в бабочке, с длинными волосами, собранными в хвост, двигался в узком пространстве, как в аквариуме, напоминая большую неторопливую рыбу.

Андрей никогда здесь не бывал. А где он бывал? Нигде, практически. Ему нравилось работать и почему-то всегда казалось, что эти «злачные» места для дешевок и сомнительных личностей. Не его это стиль, он выше этого. Его вдруг стало забирать чувство эйфории от собственной затерянности, беззаботное и забубенное. Он посмотрел на Валерию, озиравшуюся с выражением радостного удивления. Положил ладонь на ее руку, и она взглянула на него благодарно.

Орущая толпа, смех, звон бокалов, рев музыки, снующие легко официанты. Шевеление человеческой массы, пахнущей духами, алкоголем, сигаретным дымом и потом…

– Шампанского? – перекрикивая толпу, Андрей наклонился к Валерии.

Она кивнула. Глаза ее сияли, она возбужденно улыбалась. На сцене острили два клоуна. Валерия хохотала до слез, слушая незатейливые их шутки. Андрей не сводил с нее глаз, не обращая ни малейшего внимания на сцену. Клоуны ушли наконец. Причем один волок по полу другого. Тот верещал, отбиваясь. Появился молодой человек и объявил, что сегодня у них праздник, день рождения у известного всем, замечательного человека Славы Ростоцкого! «Поздравим Славу, друзья!» Зал взорвался приветственными криками. На сцену, сменив молодого человека, выскочили две девушки в костюмах зайчиков из «Playboy». Они резво заскакали по сцене, виляя хвостиками, и запели: «Happy birthday to y-o-u-u, happy birthday to y-o-u-u, dear Слава». Зал недружно и громко подхватил. Славу уже тащили к сцене. Друзья его распихивали толпу, освобождая место у подиума, отодвигали столики. Восторженно и пьяно визжали женщины.

Слава оказался мужиком лет пятидесяти, крепко сбитым, с большой круглой башкой и красной, упитой, бессмысленно-радостной физиономией. Галстук его сбился в сторону, рубаха вылезла из брюк. «Цыганочка!» – объявил он и, не дожидаясь музыки, захлопал себя по груди, ляжкам и пустился в дикий пляс, вскрикивая пронзительно что-то вроде: «Ийяххх!» Тут музыканты опомнились и понеслись следом. Слава пошел вприсядку, сверкая изрядной плешью. Рубаха расстегнулась, явив собравшимся жирный волосатый живот. Визг и хохот усилились. Слава вдруг сорвал с себя галстук, отбросил прочь. Следом за ним полетела рубаха, которой он предварительно утерся.

Освободившись от стеснявшей его одежды, Слава с новой силой забил чечетку, ловко и стремительно перебирая короткими ногами. Потом полетел по кругу, крича: «Асса!» и широко взмахивая руками. Тряслись его жирный живот, грудь, взлетали мокрые от пота волосы.

Валерия встала из-за стола, чтобы лучше видеть. Какое-то движение произошло в толпе, и ее вынесло в передние ряды. Андрей рванулся за ней, но стена сомкнулась, и ему, обеспокоенному, только и оставалось не спускать взгляда с ее светлой макушки. Она хохотала и хлопала в ладоши. Андрей видел, как крупная высокая блондинка, стоявшая рядом, наклонилась к Валерии и что-то сказала. Валерия повернулась к блондинке, перестав смеяться. Потом оглянулась. Лицо ее было растерянным. Женщина продолжала что-то говорить. Андрей, расталкивая толпу, бросился вперед.

Слава все еще танцевал лезгинку. Казалось, если он остановится, то рухнет замертво. Лицо его было уже не красным, а свекольным, угрожая апоплексическим ударом. Волосатая спина лоснилась, брюки сползли, и стал виден край зеленых в белую полосочку трусов. Оркестр не успел перестроиться и все еще отбивал цыганочку.

Андрей наконец добрался до Валерии, положил руку ей на плечо. Она стремительно повернулась к нему, прильнула, обняла обеими руками. «Что?» – спросил он одними губами. Она улыбнулась и кивнула – все, мол, хорошо. Крупная блондинка испарилась, и Андрей уже не мог понять, почему он так всполошился. Видимо, подсознательно ожидал неприятностей. Укололо воспоминание – взгляд официанта. Тот взглянул на Валерию с острым любопытством и тут же перевел взгляд на него. Посмотрел не профессионально безлико, а со смыслом, связав их вместе.

Лерка бывала здесь?

Неутомимый Слава меж тем упал на одно колено перед женщиной в красном платье, схватил ее за руку и, несмотря на протесты, потащил в круг. Оркестр заиграл плавную старую мелодию. Погасли софиты, и зал погрузился в сине-зеленый полумрак. Скользили блестками зайчики от зеркального шара. Еще несколько пар вышли в центр зала. Живчик Слава, напоминавший толстого розового младенца, казалось, уснул или потерял сознание, повиснув на партнерше, положив всклокоченную голову ей на плечо.

Андрей прижал Валерию к себе. Они топтались среди толпы под томную сентиментальную мелодию. Что-то о звездах. «Звездная пыль»? Нет… «Звезды в твоих глазах», – вспомнил Андрей. «Звезды в твоих глазах», да, верно. Сочинил кубинец Руис. «Неужели это еще помнят? И танцуют?» – подумал он, испытывая странное чувство ностальгии и сожаление, от которых сжималось сердце.

Тесно обнявшись, они медленно двигались в такт музыке, чувствуя друг друга, желая друг друга, заряженные истерическим возбуждением толпы…

– Как мы жили… раньше?

– Хорошо, – не сразу ответил Андрей.

Они лежали, обнявшись. Молча. Ее дыхание щекотало ему шею. И вдруг она спросила, как они жили раньше. Почему? О чем она думает? Жизнь ее началась около двух недель назад. Верит ли она ему, подумал Андрей. Кто она? Она не глупа. У нее правильная речь, мягкий характер. Она начисто лишена бесшабашности и смелости. Хотя это может быть связано с психической травмой. Она боится выйти на улицу одна – это также последствия случившегося. Она страшится потеряться, остаться одна, забыть снова то немногое, что узнала за две последние недели. Она робеет в толпе. Поминутно оглядывается, чтобы убедиться, что он рядом. Она не привыкла к дорогим вещам, это бросается в глаза. Кто она? Тайна ее не давала ему покоя, она придавала этой женщине странное очарование. Тайна возбуждает. Они словно наткнулись друг на друга в темноте и взялись за руки. Из-за темноты не разглядеть лиц. Ощущаешь только тепло рук.

– Давай уедем куда-нибудь, – вдруг сказала она.

Андрей вздрогнул.

– Конечно, – он прижал ее к себе. – Конечно. Куда ты хочешь?

Правильнее было бы спросить, почему ты хочешь уехать? Тебе страшно? Ты боишься? Чего? Но он никогда об этом не спросит. Он уйдет от этих вопросов, как уходит от мыслей о том, что сделал. И о том, что будет завтра. Если Федор, которого Савелий так нахваливал, найдет что-нибудь… Ему Федор показался фатоватым и гротескным в своем длинном плаще и широкополой шляпе a la Сирано, со своими культивированными странностями – как давеча в парке, когда, бросив небрежное «до свидания», он неожиданно свернул на боковую дорожку и растаял в тумане. Или, ни слова не говоря, вытащил сигарету из пальцев Савелия…

– Куда ты хочешь? – переспросил Андрей.

– Не знаю. Куда-нибудь.

– Хочешь в Грецию? Поселимся на пустом острове посреди моря. Хочешь?

– Хочу. Будем сидеть на берегу всю ночь и смотреть на звезды. Ветер будет приносить запах лаванды с гор. И ни души вокруг, да?

– Договорились. А теперь спи.

Она вздохнула. Повозилась, устраиваясь поудобнее…

Глава 17

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

С нетерпением дождавшись конца занятий, Федор Алексеев поспешил домой. Ему предстоял «взлом» ноутбука Валерии Павловны, и он мысленно потирал руки в предвкушении открытий. Так гурман предвкушает обед в культовом ресторане, где очередь нужно занимать за два-три месяца вперед. Что он собирается там найти? Он практически решил это для себя. Информацию, которая подтвердит некие его подозрения. Раз. Дневники, в которых будут упомянуты некие лица. Два. Информацию оперативного характера – об опасных связях между хозяйкой компьютера, Рамоной Сподиевич, невестой рок-музыканта Алисой, возможно, другими людьми. Три. Возможно, и убийца здесь. Мысль о том, что вскрывать чужие файлы без разрешения хозяев неприлично, не особенно обременяла его совесть. Он верил своей интуиции и знал, что услышал от Андрея далеко не всю правду.

«Humanum est mentiri», – человеку свойственно лгать, важно изрек Федор, поднимая указательный палец. Человек просто не выжил бы, если бы стал говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды. Да и не нужна она, вся правда. Да и вообще, что такое правда? У каждого она своя. Надо будет подкинуть студентам тему для дискуссии – что такое правда и насколько она нужна человечеству и также отдельно взятому индивидууму в принципе. Не путать с истиной. Не забыть. Хотя, с другой стороны, не получится ли, что он пустит козла в огород? Надо хорошенько продумать постановку вопроса. В данный момент нам необходимо докопаться до истины, а потому… все дороги ведут в Рим. Отправьте вашу химеру на прогулку подальше и принимайтесь за работу. Ад рем[3], как говорится.

Наскоро перекусив, чем Бог послал, Федор поставил перед собой чужой компьютер. Закрыл глаза, входя в образ этой женщины. Вспомнил фотографии из альбома – насмешливый взгляд, дерзкая улыбка, вызывающая, ослепительная красота.

– Я – Валерия, – начал он медитацию. – Я красива, молода, богата. Мне плевать на всех. Я всех имела в виду. Я не соблюдаю их дурацкие правила. Я играю без правил и беру, что захочу. Я – жар-птица. Фейерверк. Вызов. Радость, – бубнил Федор. – Смеюсь над всеми. Люблю, кого хочу. Использую всех. Я как… рыбка в быстром ручье. Я как птица в небе. Я, я, я!

Он с трудом разлепил веки. Потер лицо ладонями, приходя в себя. Такая женщина, как Валерия, выберет паролем собственное имя. Валерия. Лера. Валери. Лерик. Лерка. Валер. Прописными буквами. Заглавными буквами. Ну-ка… ну-ка… Увы. Ничего. Ответ: «Нет доступа. Проверьте пароль», – после каждой новой попытки.

– У меня два лица, – продолжал Федор раздраженно, снова закрывая глаза. – Одно – для публики, другое – для… для… очень узкого круга людей. Тайна черным облаком окружает меня. Я ночная птица. Два лица. Лицо – маска. Маска – лицо. Я – отражение в темных зеркалах. В темных водах… колодца, омута, пруда… Непрозрачных водах… в глубине которых смутно белеет мое лицо… и… – Федор запнулся. Фантазия его забуксовала. – Я опрокинутое изображение… – собрался он с силами. – Двойное дно… то есть изображение… быстрая рефлексия в зеркалах, неуловимая игра светотени… исчезающая вдали… бегущая по зеркалам… улыбка, как гримаса боли… Наоборот? Что наоборот? Валерия. Зеркало. Отражение! Уф!

«Валерия» в зеркале виделась, как «Яирелав». Вряд ли, уж очень неблагозвучно. «Лера» – как «Арел». Уже лучше. Проклятый компьютер в ответ снова посоветовал проверить пароль. Не воспринял он также «Ирелав», «Кирел», и так далее.

Ласкательное имя? Как называл ее… муж? Любовник? Как называл бы ее я? Лукавая улыбка, быстрый взгляд, легкое движение плечом… Не знаю. Свет. Люкс. Лайт. Солнце. Луна. Радость. Девичья фамилия?

В рассыпанных блокнотах с тысячью номеров телефонов, рецептов питательных масок, названий кинофильмов, книг, пьес, на первой страничке стояло – Валерия Рудник и адрес. Ну-ка… ну-ка… Рудник. Пустышка. «Близок локоть, да не укусишь», – говаривала мудрая бабушка Федора.

Ладно, подумал он. Я вам не хакер. Я, конечно, кое-что шарю в компах, могу потрепаться при случае с ребятишками на тему, кто прикольнее – «Google» или «Yahoo», но не хакер, увы. А реальность – не голливудский блокбастер. Это была разведка. Противник оказался сильнее, чем ему представлялось. Сейчас задействуем тяжелую артиллерию.

Он снял трубку, по памяти набрал номер экономки.

– Здравствуйте, дорогая Элеонора Семеновна! – пропел в трубку сладко. – Я хочу еще раз поблагодарить вас за изумительное миндальное печенье. Поверите, оно мне даже снится. Вы непременно должны продиктовать мне рецепт. – Поморщился – перебор. – Как дела? Как чай с подружками?

Он довольно долго слушал подробный отчет экономки о том, как дела, ерзая в кресле от нетерпения. Наконец ему удалось вклиниться в словесный поток, и он быстро сказал:

– А мне, Элеонора Семеновна, опять нужна ваша помощь. Вопрос у меня несколько необычный, так что не удивляйтесь. Я просматриваю личные вещи потерпевшей Валерии Павловны, таков порядок, знаете ли… следственная процедура… и… одним словом, вы, случайно, не знаете пароля для ее компьютера?

– Знаю, – к его изумлению, ответила Элеонора. В голосе ее сквозило смущение.

– Знаете? – поразился Федор, которому вначале идея позвонить Элеоноре казалась идиотской. – Знаете?

– Видите ли, Федор, я помню, как Лерочка купила эту игрушку. Она радовалась, словно ребенок. Сидела на кухне, хохотала, придумывала всякие смешные слова, чтобы никто не догадался… А потом говорит, Элеонора Семеновна, а что если взять имя вашего мужа? – Экономка всхлипнула.

– Вашего мужа? – изумился Федор. – А как звали вашего мужа?

– У него необычное имя, – вздохнула Элеонора.

– Какое? – осторожно спросил Федор, боясь спугнуть удачу.

– Его звали Александр Васильевич… – начала Элеонора.

– Ну и…? – Федор затаил дыхание.

– А по паспорту – Альфонс!

Федор невольно ухмыльнулся.

– Конечно, он стеснялся своего имени, поймите меня правильно, и представлялся Александром.

– Имя как имя, – покривил душой Федор. – Не вижу ничего смешного. Спасибо большое, дорогая Элеонора Семеновна, – заторопился он. – Вы мне очень помогли. Разумеется, я буду держать вас в курсе. Пока ничего. Так, мелочи всякие. Рано еще об успехах говорить. Да, да, да! Всех благ! Разумеется, вам первой! – Он положил, наконец, трубку. – Оказывается, у нас с юмором все в порядке, – пробормотал. – Не ожидал.

К счастью, Валерия Павловна не поменяла пароль. Но имя мужа Элеоноры она слегка изменила – убрала мягкий знак. Получилось «Алфонс». Тоже чувство юмора? Плюс число тринадцать. «Алфонс13». Красиво!

«Отражение в темных зеркалах… омут… маска…» – вспомнил Федор и слегка покраснел. Попробовали и еще раз убедились, что в жизни все гораздо проще, и, как правило, не лезет ни в какие ворота!

На экране высветилось с десяток голубых квадратиков с названиями файлов – «Тепа», «Космос», «Билеты», «Борода», «Мысли».

Федор начал с «Тепы», заинтересовавшись странным названием. Ему, разумеется, было невдомек, что «Тепа» – это генеральный директор фармацевтического предприятия «Авиценна» Леонид Борисович Резник. Там были стихи. Федор, вытянув правую руку вперед, стал читать вслух и с выражением:

Не обижай поэта, дева,

Не зли поэта никогда.

Страшнее праведного гнева

Ему случайная беда!

«Что за бред», – подумал он, запнувшись.

Ведь для поэта нет запретов

Любовью ль, горечью томим,

Не любишь ты, ему обиды нету,

И дай вам бог любимым быть другим!

И так далее, еще довольно много. В бодром ритме, шагом марш. Тра-та-та. Поклонник? Несерьезно. Федор просмотрел файл до конца, надеясь найти комментарии к стихам. И не ошибся. В самом конце прочел фразу хозяйки компьютера: «Ну, можно ли быть таким идиотом? Или притворяется?» Трудно с этим не согласиться.

В файле «Космос» были расписаны визиты к косметичке.

Файл «Мысли» состоял из классических цитат и комментариев к ним.

«Горести и слабость навязывают нам трусливую и хлипкую добродетель».

Вот именно! Добродетель от слабости и трусости! Я всегда это знала!! Да здравствует свобода от рыдающей совести и морали! Сильные над моралью! Ненавижу слабых. Не-на-ви-жу! За то, что путаются под ногами и ноют. Не мое. Кто-то из великих сказал. Читала в детстве и запомнила. Молодец!

«Если бы мне довелось прожить еще одну жизнь, я жил бы так же, как прожил, я не жалею о прошлом и не страшусь будущего».

Я тоже не жалею о прошлом. Мне интересно, что ждет меня в будущем. Я подыхаю от любопытства узнать, что будет дальше. И узнаю! Можете не сомневаться. Я откушу от этого самого будущего здоровенный кусок! И проглочу!

«Счастье человека состоит вовсе не в том, чтобы хорошо умереть, а в том, чтобы хорошо жить».

Правильно – хоть день, да мой! Дурацкое глубокомыслие. Ежу понятно. И вообще, смерти нет.

«Я жду от мира не больше того, что он мне уделил. Таким образом, мы с ним в расчете».

Вот именно. Спасибо. Остальное я возьму сама! Только не мешайте и не путайтесь под ногами! Все вон!

«Что ранее было пороками, теперь нравы».

Называется эволюция. Не согласна. Нет пороков новых. Все уже было. Выдумка трусов. От добродетели несет плесенью. Жизнь – драка. Драка всегда порок. Сила всегда порок. Умение брать тоже порок. Приходится кого-нибудь отталкивать от корыта. Верность? Пока тебе это выгодно. Да здравствует порок!

И так далее, в том же духе. Страниц двадцать.

– Монтень? Монтень и Валерия Павловна, диалоги, – думал озадаченный Федор. У него возникло чувство, что он заглянул в замочную скважину и увидел то, что не предназначалось для чужих глаз. – Однако, Валерия Павловна… легкомысленная, задорная птичка… Что там еще он придумал? Вот тебе и наука физиогномистика. А также рефлексия. На самом деле личность вырисовывается совсем другая – сильная, жесткая, решительная. Интересно было бы с ней поговорить… за жизнь. Да…

Комментарии оказались неожиданны, забавны и далеко не глупы. Упражнения в гибкости ума. Штрих к характеру. Валерия Павловна честно излагала свои взгляды, и были эти взгляды не из тех, которыми принято делиться публично. Придумала себе интересную игру, взяв в собеседники умного человека. Косметолог, магазины, тряпки и Монтень. Удивительно. «Алфонс» без мягкого знака тоже удивителен. Все удивительно.

Файл «Гороскоп».

Водолей. Эффектная свинья (согласна). Уравновешенная (?), она добьется успеха (не сомневаюсь!).

…Характер. Оригинальный, изобретательный, идеалистический и сердобольный (не заметила). Эксцентричный (ОК).

Водолеи… мыслят логически (скучно). Несколько своевольны (несколько?). Идут своей дорогой (да!). Обладают живостью ума. Склонны к переменам. Реформаторы всякого рода (согласна).

…Астрологи, оккультисты… Чушь! Никогда не верила.

…Любовь (ерунда!).

…Камни. Гранат и циркон (лучше бы брюлики).

И так далее.

Файл «Валерия».

«Валерия непредсказуема. Порой ее поведение зависит буквально от того, с какой ноги она встанет. Она не скроет дурного настроения, придя на работу, хотя отлично знает, что ни злость, ни резкость не красят человека. Ничего не остается, как только переждать. Плохую погоду непременно сменит хорошая. Тогда Валерия становится внимательной, даже доброй, хотя, в принципе, она предвзято относится к людям, с трудом меняет о них собственное мнение, которое чаще всего у нее негативное…»

Злость? Я никогда не злюсь. А если и злюсь, то ни одна собака об этом не догадывается. «Плохую погоду сменит хорошая». Какая пошлость! Ромашка без гороскопа даже в туалет не ходит. Дура.

Конечно, негативное. Какое еще мнение об этих уродах?

Вениамин поразительно красив и неглуп, но без полета. Скупой рыцарь. Его половина вообще кошмар. Иногда меня так и подмывает позвонить ей и рассказать…

Гупало, конечно, гений, химик от Бога, но дурак. И алкоголик. Способен на все.

А. – нудный, носится со своей порядочностью, от которой меня уже тошнит. Тоска.

Р. – хищник, палец в рот не клади. Ну, ничего. Так даже интереснее.

Элеонора. О господи! Бедный Альфонс!

Тепа. За такие стихи нужно вешать на площади за… уши!

Савелий. Дон Кихот. Единственный, в ком еще сохранились понятия о чести. Нет, но какой урод!

И так далее, до бесконечности. Игра в бисер.

Последняя запись: святой Джон… Господи, всегда одно и то же. Одно и то же. А жаль…

И не без кокетства, под занавес: неужели нет ни одного, кто бы устоял? И любая умная женщина… Нет, не любая! Я!!!

«Поразительные запасы негатива в такой молодой и красивой особе, – думал Федор, не переставая удивляться. – О Савелии хорошо сказано, за одно это можно ей все простить. Кроме «урода». Кто такой Вениамин? Что сказать его жене? Разумеется, то, что ее не обрадует. К сожалению, часто вместо имен она употребляла только инициалы. «А.» – Андрей, муж? Вполне возможно. Пока ничего существенного. Разгадывать инициалы пустая трата времени».

Святой Джон? Опять святой Джон. Дался им всем этот святой Джон с бородавками! Интересно было бы взглянуть… очень интересно…

Файл «Борода». Странное название.

Стоп, кажется, приехали! Сердце Федора екнуло. Записи зашифрованы! Латинскими буквами и разными значками в начале открытой страницы было напечатано следующее:

jlfdrb cd/ l;jyf

Yfrjytw-nj yfcnjzott ltkj!

«nj njkmrj yfxfkj/

bcnjhbxtcrfz lfnf – 13 ltrf,hz 2011.

Федор даже руки потер от удовольствия. Когда-то в детстве они тоже пользовались шифром. А кто не пользовался? Кто в детстве не сочинял всякие шифры и не пулял записками во время урока? Их шифр был простой, его можно было разгадать за полчаса, имея в руках текст и используя принцип частотности букв. Шифр Валерии Павловны вряд ли сложный. Ценность шифра в логике, позволяющей без труда запомнить его. Интересно, какую логику применила Валерия Павловна? Вопрос интересный, ведь мужская логика отлична от женской. Разгадать его будет трудней, чем если бы его сочинил мужчина.

– Вывод некорректен, – тут же поправил себя Федор. – Трудно разгадать то, что не имеет логики вообще. Даже невозможно. Для шифра в принципе неважно, кто его сочинял, была бы система. Тем более ключ у нас в руках.

«13 ltrf,hz 2011» – несомненно дата. «ltrf,hz» – название месяца. Из семи букв. В родительном падеже. Конечное «z», скорее всего, «я». Все названия месяцев в родительном падеже имеют окончание «я». Практически все. Кроме марта и августа, которые нас не интересуют, так как имеют в названии меньше семи букв. Лишь три месяца имеют в названии семь букв – февраль, октябрь и декабрь. Вот так. Федор утомленно откинулся в кресле, склонил голову, вытянул вперед руки, сдерживая воображаемые аплодисменты.

– Конечно, – думал он, наливая себе кофе на кухне, – можно выбрать медленный, но верный путь, подставляя буквы вместо знаков в слово «ltrf,hz», исходя из названий всех трех месяцев по очереди и далее работая с текстом до получения смысла. А можно решать всю задачу в целом и сразу. Что мы и попробуем сделать.

Глава 18

ПРОГУЛЬЩИКИ

– Хочешь, я останусь дома? – спросил Андрей утром.

– Прогуляешь? Хочу. А можно?

– А кто у нас босс в натуре?

– А что мы будем делать?

– Все. Сначала я приготовлю завтрак.

– Картошку с колбасой?

– Не нравится?

– Нравится, – соврала она. – То есть не очень. Давай, лучше я.

– Снова блины? Со сметаной?

– Не хочешь? Это были гренки, а не блины.

– Хочу блины, хочу картошку с колбасой, а также сыр, сардины, маринованные помидоры и вообще все, что есть в наличии. Я голодный как волк.

– Сейчас! – встрепенулась Валерия. – Сейчас я встану!

– Ладно, лежи, лентяйка. Я сам!

– Куда ты? – крикнула она ему вслед.

– Не скажу. – Через минуту Андрей снова появился на пороге, держа одну руку за спиной. – Закрой глаза!

Она послушно закрыла глаза ладонями. Он стоял и смотрел, пока она не раздвинула пальцы, подглядывая. Тогда он вынул из-за спины золотую нарядную коробку «Lindt de luxe», которую купил еще вчера по дороге домой.

– Это завтрак? – спросила Валерия, разглядывая коробку.

– Первое блюдо, потом – блины и картошка.

– Открыть? – Она смотрела на него, словно ожидая разрешения.

«Золушка», – подумал Андрей, пристально глядя на нее.

– Конечно!

– Она такая красивая, – сказала Валерия. – Жалко.

– Еще чего! – ответил он нарочито грубо.

Взял коробку у нее из рук, развязал золотую жесткую ленточку, раскрыл, убрал белую шуршащую бумагу с картинками, легкую, как облако. Валерия ахнула, восхищенная. Каждая конфетка лежала в гнездышке из золотых кружев. Восхитительный запах шоколада поднялся в воздух и повис облаком.

– Смотри, у каждой свое название, – сказала Валерия, разглядывая коробку. – Эта круглая называется «рондо», квадратная «версаль». А эта круглая «агг». – Она водила пальцем по картинкам на невесомой бумаге, потом отыскивала в коробке шоколадку с картинки. – Что такое «агг»? Яйцо!

Андрей наблюдал за ней со странным чувством умиления и сострадания. Он не узнавал себя. Видимо, неадекватные жизненные ситуации, в которые попадает человек, меняют его. Истину говорят – человек не знает себя до конца. Удивительно, но он больше не вспоминал о том, что совершил. Построил стену. Но жил тем не менее с чувством близкой развязки, ценя до слез каждую прожитую минуту.

– Господи, – повторял он про себя слова молитвы, – дай мне силу перенести утомления наступающего дня…

Эта женщина, с которой его свел случай, о которой он ничего не знал, внезапная близость между ними, жалость к ней – все это было не в его характере. Дело, ради которого он жил, перестало его интересовать. Он с легкостью бросил все на Тепу, только и сказал, присмотри за Гупало, как бы не натворил чего. Впервые в жизни ему не хотелось идти на работу. То, что он испытал вчера в «Белой сове», находясь среди людей, наблюдая нехитрые развлечения, которые всегда считал пошлыми и недостойными, танцуя с ней, оказалось странным и новым. Сколько лет он не танцевал? «Будь проще, – часто говорил ему легкомысленный Тепа. – Спустись на грешную землю!» Выяснилось, что на грешной земле совсем неплохо. Как же нужно было его ударить, чтобы он это понял…

Он узнал о себе много нового, что безмерно его удивляло. Новый, полузнакомый человек улиткой выползал из раковины, сбросив ее, как капюшон. А может, это личинка превращалась в бабочку, расправляла крылья и собиралась взлететь. Только лететь ей некуда. Он старался не думать о том, что случится с этой женщиной, о дурном любопытстве толпы, когда бомба взорвется, и о том, где она окажется в конце концов. О себе он не думал вовсе.

…Андрей едва помнил свою первую жену, хотя прожили они полтора года без малого. Незаметная девочка из параллельной группы. Он, обладая юношеским мужским шовинизмом и высокомерием, тем не менее боялся «популярных» девочек, шумных и ярких. Подсознательно ожидая признания себя лидером и понимая, что короля играет свита, он инстинктивно полагал – чем скромнее свита, тем скорее она признает его лидером. Но свита, несмотря на скромные внешние данные, оказалась упрямой и не хотела его признавать. Они, как два глупых барана, упираясь друг в друга молодыми рожками, стояли насмерть, не уступая ни пяди. Ссорились из-за всякой ерунды – кому мыть посуду или бежать за хлебом, какую программу смотреть, куда идти на лыжах – на Магистерское озеро или в Еловники, и так далее, до бесконечности. Они не разговаривали по три дня, дулись, пока природа не брала верх. Тогда они бросались друг к другу, нетерпеливо срывая одежду, добирались до постели…

Так и осталось в памяти это супружество – вечные ссоры, а в промежутке неумелый секс.

Лерка была индивидуалисткой, в лидеры не лезла. Она словно решила для себя, посмеиваясь: «Хочешь быть лидером? Да ради бога! Будь им!» До самого прозрения он мнил себя кормчим семейного корабля, снисходительно наблюдая ее мелкие грешки. Старый дурак!

…Андрей смотрел на радостное лицо Валерии – она все еще не решалась взять конфету, и жалость к ней скрутила его. А он полагал, что жалость ему незнакома…

Он поднес конфету к ее губам. Валерия осторожно взяла, глядя серьезно ему в глаза. Желание, острое, почти болезненное, окатило его жаркой волной. Он рванул Валерию к себе и впился в ее рот, чувствуя на языке сладкую горечь шоколада…

Они любили друг друга снова и снова, умирая и рождаясь заново.

За бордовыми гардинами угадывался день, но им было все равно, их пир продолжался.

Он заглядывал в ее глубокие узкие потемневшие глаза без зрачков, едва сдерживая стон нежности, касался пальцами распухших губ, гладил плечи, осторожно проводил ладонями по груди, чувствуя, как твердеют соски… целовал их… раздвигал колени нетерпеливой рукой. Валерия изгибалась, отвечая ласкам, искала его рот, приникала к нему долгим бесконечным поцелуем…

Они оторвались друг от друга далеко за полдень. Почти опустевшая коробка шоколада лежала на тумбочке.

– Я подыхаю с голоду, – сказал Андрей, вскакивая. Слово «подыхаю» было тоже новым в его лексиконе. – Вставай, лентяйка, и готовь мужу завтрак! Обед!

Он схватил ее за тонкую щиколотку, потащил с кровати. Валерия в восторге взвизгнула, расхохоталась, задрыгала ногами.

– А что тебе приготовить?

– Все! И кофе! Большую кружку!

Они сметали все подряд, как два оголодавших удава. Колбаса, сыр, хлеб, маринованные помидоры. А на закуску – яичница из шести яиц.

– Я больше не могу, – простонала наконец Валерия. – Я теперь месяц не буду есть!

Он помог ей одеться, застегнул шубку.

Они брели по улицам в неярком свете осенних ранних сумерек. Валерия остановилась у витрины бутика «Арлекино», рассматривая тощие, жеманные, неестественно изогнутые фигуры манекенов в черно-белых одеждах с повторяющимся ромбовидным узором. Нарочито удлиненные, с поднятыми кверху руками, они напоминали деревья на картине художника-сюрреалиста.

– Зайдем? – предложил Андрей, предвкушая удовольствие и новый опыт.

Небольшой торговый зал был пуст. Лишь свободно расставленные длинные вешалки с одеждой, высокие зеркала и несколько скучающих красавиц в интерьере. Андрей уселся в кресло у крошечной стойки, где предлагался кофе, взял со стола журнал, вызвавший у него чисто профессиональный интерес яркой сочной печатью и богатыми иллюстрациями. Пролистал, задержался на портретах современников в костюмах с картин старых художников, хмыкнул – чего только люди не придумают. Поднял голову, поискал глазами Валерию. Высокая девушка в чем-то убеждала ее. Валерия повернулась к нему, взглянула вопросительно, и он кивнул важно, заранее одобряя и соглашаясь. Она улыбнулась и что-то сказала обрадовавшейся девушке.

– Смотри, какая прелесть, – Валерия держала в руках коричневый свитер и смотрела на него сияющими глазами. – Еще есть табачный. Кашемир, качество просто сказка. Я не знаю, какой выбрать.

– Оба, – ответил он, любуясь ею.

– Это же страшно дорого! – Она вспыхнула.

– Девушка, – Андрей улыбнулся продавщице, – нам нужна курточка из лайки под эти свитера… и что там еще… обувь, джинсы.

– Джинсы не подойдут, – ответила девушка с серьезностью, позабавившей Андрея. – Есть просто изумительные брюки, тонкая шерсть, мелкая клетка, серая и темно-серая с оранжевой искрой, производство Италии, как раз на вашу жену. И куртка, вчера только получили, всего одна. Немножко дорого, но такого качества вы больше нигде не найдете.

– Берем, – отвечал Андрей. – Несите!

То, как Валерия гладила шелковистую лайку, стоило намного больше. Андрей подумал, что до конца жизни не забудет этого жеста. Она крутилась перед зеркалом, расстегивая и застегивая курточку прекрасного темно-коричневого цвета, смоделированную с благородной простотой, отличающей дорогие вещи.

– Вот! – Девушка снова появилась рядом. – Вечернее платье, ваш размер. И тоже всего одно. Штучный товар. От Тахари, большая редкость у нас.

Валерия растерянно взглянула на Андрея.

– Иди, примерь, – строго сказал он.

Она вышла из кабинки несколько минут спустя в шифоновом золотисто-кремовом платье на тонких бретельках. Девушка протянула ей узконосые, расшитые бисером атласные туфли в тон платью и такую же крошечную сумочку на длинной серебряной цепочке. При этом продавщица издала мелодичное мяуканье.

– Что? – удивился Андрей.

– «Миу-Миу», – повторила девушка. – Фирма-производитель.

– Скорее «Золушка», – пошутил Андрей, скрывая волнение. – Сегодня же прогуляем твое новое платье в «Белой сове». – Кстати, – он вдруг вспомнил высокую блондинку из клуба. – Чего она от тебя хотела? Та, вчерашняя?

– Не знаю! – ответила Валерия беззаботно. – Просила позвонить. Наверное, ошиблась. Странная какая-то!

Пока Валерия, взволнованная, с яркими пятнами румянца на скулах, сидя в кресле, пила бесплатный кофе – «подарок фирмы», – дожидаясь своих пакетов и коробок, Андрей, сказав: «Я сейчас», вышел из магазина. Валерия проводила его обеспокоенным взглядом. Он вернулся через двадцать минут и протянул ей длинный узкий сверток, упакованный в шелковую рисовую бумагу: «Это к платью». Она взяла сверток у него из рук. Развернула, освобождая футляр серой кожи. Подержала в руках, неловко раскрыла. Застыла, рассматривая нитку прекрасного серо-розового – цвет «пыльная роза» – жемчуга на сером бархате. Перевела взгляд на Андрея, в глазах ее стояли слезы. Девушки-продавщицы, сбившись в стайку, смотрели на них во все глаза. Все чувствовали себя участниками мыльной оперы. Андрей смутился и пожалел, что «выступил» публично. Прежний Андрей никогда бы не допустил ничего подобного. Но сделанного не вернешь. Он взял жемчуг из коробочки. Валерия наклонила голову, и он не сразу застегнул неловкими пальцами тонкий деликатный замочек белого золота на ее шее.

…Они бродили по городу до самого вечера. Молча, держась за руки. Валерия время от времени снимала перчатку, просовывала руку под шубку и дотрагивалась до жемчуга, теплого, словно живого. Когда стемнело, они забрели в парк, таинственный и пустой в это время. Было не холодно, влажная густая морось висела в воздухе. Они целовались, стоя под деревом, как школьники или студенты, которым некуда больше пойти, и вкус поцелуев вобрал в себя слабые запахи духов, меха, кожаной куртки Андрея, сырой травы и коры деревьев, а также другие, неопределенные, безнадежные запахи осени…

Поздно ночью позвонил Вениамин Сырников. Видимо, изрядно на взводе. Принял для храбрости перед серьезным разговором.

– Андрюша, я – скотина! – заявил он с места в карьер. Голос у него был слезлив и не похож на обычный самоуверенный Венькин голос.

Андрей молчал, ожидая продолжения.

– Я виноват перед тобой, – продолжал Дядя Бен. – Я должен тебе все сказать… Я тебя предал! Тебя, своего друга! Я… – Он всхлипнул.

– Я знаю, – перебил его Андрей. – Я видел фотографии.

– Ты видел их? – поразился Венька. – Кто?

– Кира.

– Дрянь! – завопил Венька. – Нет, ну ты подумай, какая дрянь! Ну, все, с меня хватит, теперь развод безо всяких! А я еще жалел ее, колебался, дурак, думал, как же она без меня, такая неприспособленная, такая тонкая… Дрянь, дрянь, дрянь! Нет, прав Оглио, свобода дороже всего! Змея! Психопатка. Ты знаешь, она лечится у Оглио. На мои деньги и меня же закладывает!

Венька, забыв, зачем позвонил, стал жаловаться на свою семейную жизнь и в конце концов довел себя до слез.

– Андрюша, – плакал он в трубку, – эта женщина подкосила меня! Ты помнишь, каким я был? Посмотри на меня… кем я стал! Хочешь, я приеду? Прямо сейчас? А хочешь, поедем к тебе на дачу? Шашлычок, красненького возьмем… Или нет, лучше коньячку… Давай, а? Савелия захватим… посидим без них, в мужской компании… От баб все зло!

– Вениамин, успокойся, – сказал Андрей, – уже два ночи, какая дача? Ты предатель, Вениамин. Сволочь! Как ты мог? – Он впал в пафос, следуя Венькиному тону, с трудом удерживаясь от смеха. Юрист всегда был «застегнут на все пуговички» – деловит, сух, самоуверен, Андрей не помнил его в подобном «размазанном» состоянии.

– Если ты не простишь меня, Андрюха… даже не знаю, что я сделаю…

– Я прощаю тебя, Вениамин, – серьезно сказал Андрей. – Ничего не надо делать. Живи дальше. Спокойной ночи.

– Правда? – не поверил Венька.

– Чистая правда. Иди, ложись, уже поздно.

– И ты меня не… я могу остаться?

– Можешь. Сначала дело, потом личная жизнь. Как юрист, ты меня вполне устраиваешь. Иди и больше не греши.

– Не буду! – завопил Венька, не чаявший такого исхода. – Никогда! Да я… теперь… никогда! Ты мне веришь, Андрюша?

– Верю, Вениамин.

– Хочешь, я приеду? И Савелия…

– Давай завтра, уже поздно.

– Ну, тогда дай мне в морду! Дай! Дашь?

– Если ты настаиваешь… Завтра.

– Эх, Андрюха, – Вениамина, как всякого прощенного грешника, распирало радостное желание немедленно начать новую жизнь и полюбить все человечество. – Эх, Андрюха, жизнь все-таки прекрасна и удивительна. Ты знаешь, у меня такие замыслы…

– Спокойной ночи.

– А… как она? – не удержался Вениамин.

– Спокойной ночи, – повторил Андрей и положил трубку.

– Не верю, – думал он. – Это не Венька. Не верю…

Глава 19

«БОРОДАВКИ СВ. ДЖОНА»

Федор Алексеев рисовался. Кидал рисовки, как выразился бы студенческий молодняк. С понтом под зонтом. Числился за ним такой грех. Хотя какой там грех? Так, грешок, вполне невинный. Кто без греха, бросьте в него камень! Все он понял с шифром, как понял бы всякий, кто, печатая на компьютере, пользуется двумя алфавитными рядами. Но легкость решения лишала его всякого удовольствия. Он принадлежал к тем интеллектуальным спортсменам, которым нравятся сильные противники, заставляющие напрягать «серые клетки». Поставив чашку с кофе на стол, он переключил клавиатуру на «английскую» раскладку, «кликнув» мышкой на крошечном синем квадратике внизу экрана с двумя буквами «En», что значило «English».

Алфавитные ряды кириллицы и латиницы на клавиатуре не совпадают. Английское «а», например, делит клавишу с русским «ф»; «h» – с «р»; «r» – с «к», и так далее. Тот, кто печатает материалы на разных языках, знает, что случается, если забыть переключиться на нужную раскладку. Слово печатается латинскими буквами, или наоборот, и в итоге получается абракадабра. Вместо «мама мыла раму» получится «vfvf vskf hfve». Именно это и проделала Валерия Павловна. Простенько и по-женски мило. Самое главное, на первый взгляд абсолютно нечитаемо. Федор и сам частенько забывал переключиться. Поэтому тексты из файла «Борода» показались ему удивительно знакомыми. Теперь осталось лишь напечатать три названия месяцев в родительном падеже – «февраля», «октября» и «декабря» – в английской раскладке и получить на экране соответственно «aevhakz», «jrnz,hz» и «ltrf,hz». Что и требовалось доказать.

«13 ltrf,hz 2011» значило «13 декабря 2011».

Таким же макаром Федор расшифровал остальные записи и в результате получил:

Бородавки св. Джона (jlfdrb cd/ l;jyf)

Наконец-то настоящее дело! (Yfrjytw-nj yfcnjzott ltkj!)

Это только начало («nj njkmrj yfxfkj/)

Историческая дата – 13 декабря 2011 (bcnjhbxtcrfz lfnf – 13 ltrf,hz 2011)

Дальше шли цифры, даты, имена, сокращения.

Ром

Крис

Ари

Св. Джон00

Тор

И против каждого имени цифры и даты. Против каждой даты – суммы в долларах. $500, $800, $1000 и так далее. Всего двадцать тысяч долларов за неполный год. Видимо, это был заработок Валерии Павловны. Вернее, ее доля.

Похоже, существовала группа людей, занятая «настоящим делом», под кодовым названием «Борода» («Бородавки св. Джона»?), которая по определенным датам, примерно раз в месяц, проделывала нечто, что оплачивалось некими суммами в долларах. Услуги какого рода оказывали эти люди и кому? Первое, что приходит в голову, связано со второй древнейшей профессией. Подпольный дом свиданий, массажный кабинет или сауна. Допустим, но зачем убивать? Кого в наше время удивишь подпольным борделем? Замешаны богатые и знаменитые? Политики? Члены парламента? Боязнь огласки? Шантаж? Сомнительно, суммы бросовые. Правда, это лишь начало…

Система работала, ставки росли. Последняя оплата за услуги произошла два месяца назад, 20 сентября. Две тысячи долларов. Спустя месяц с небольшим совершено покушение на Валерию Павловну. Затем убита ее подруга Рамона Сподиевич. Не она ли в списке под сокращением «Ром»? Затем девушка Алиса, чей жених Майкл Миллер скончался месяц назад от сердечного приступа. Возможно, есть и другие, не попавшие в наше поле зрения. Крис, Ари, Тор. И святой Джон с нулями. Он же святой Джон из файла «Гороскоп». Ох, уж этот Джон! С бородавками.

А что такое «Бородавки св. Джона»? Как они связаны с «Травой св. Джона», которую он видел у Андрея? Кто такой св. Джон? Настоящий? Иоанн-Креститель? Он же Предтеча? Или Иоанн Богослов? При чем тут его бородавки? Чем они знамениты? А «св. Джон с двумя нулями» что такое? Третий Джон? Сколько же их всего?

Наркотики?

…Было уже довольно поздно, около одиннадцати. Погода испортилась окончательно, поднялся ветер, и легкий туман сменился дождем. Голова трещала от раздумий, и мозг требовал передышки.

– Вот и хорошо, – бормотал Федор, надевая толстую стеганую куртку, обматывая шею длинным шерстяным шарфом, проверяя карманы на предмет трамвайных и театральных билетов, записок от почтальона, вытащенных из двери, расписания университетских занятий, визитных карточек – всего, что может изобличить его впоследствии. И на чем погорело синим пламенем немало рыцарей плаща и кинжала, а также обычных воришек. – Просто прекрасно… пора проветриться, снова ночная работа, на сей раз несколько… криминального характера. Именно, криминального!

Он натянул на голову черную вязаную шапочку и сунул в карман куртки тонкие кожаные перчатки. В другой карман – набор отмычек, презент от одного вора-домушника, с которым пересеклись когда-то их дорожки, и электрический фонарик. Достал кроссовки – старые, чтобы после акции сразу их выбросить, тем самым сделав невозможной идентификацию по отпечаткам подошв.

Дверь квартиры Рамоны Сподиевич была опечатана узкой полоской бумаги с блекло-лиловой печатью и закрыта на мудреный английский замок. Тем не менее это пара пустяков для специалиста. Спустя пять минут Федор осторожно переступил порог чужого жилища. Тяжелый затхлый запах непроветренного помещения ударил в нос. Федор вытащил из кармана фонарик, посветил вокруг. Постоял, рассматривая четкий меловой контур на полу прихожей. Прошел в комнату, старательно обходя белую линию. В комнате заглянул в ящики серванта, тумбочку, за диванную спинку и под диван. В ванной открыл зеркальный шкафчик, вдохнул густой дух недорогой косметики и закашлялся. Его внимание привлекла зеленая пластиковая бутылочка, в каких продают витамины. Он достал ее из шкафчика, почти не удивившись. «Трава св. Джона» было написано на бутылочке. Аромат тайны носился в воздухе вместе с запахом недорогой косметики. Снова святой Джон! Дался им этот Джон. То бородавки, то трава. Что же это за трава такая?

Вернее, смесь трав, если верить этикетке. Валериановый корень, мята, мелисса и еще несколько, неизвестных Федору. «Принимать одну-две капсулы три раза в день при нервных расстройствах, плохом настроении или перед сном». Произведено фармацевтическим предприятием «Авиценна». Разумеется, «Авиценна», больше некому. Еще один вопрос к владельцу. Федор открутил крышку, понюхал. Бутылочка была пуста, оттуда пахло тонким, чуть удушливым запахом сухих листьев и коры дерева. А… бородавки при чем?

Федор присел на край ванны и задумался. Версия уже вырисовывалась, кое-какие мысли у него появились, но все они требовали тщательной проверки. По логике событий, святой Джон встретится ему еще не раз. Может, даже сегодня ночью. Самое главное, знать места, где искать, думал Федор.

Позавчерашнее посещение дачи клиента оставило у него самые неприятные воспоминания. Но его видение преступления требовало обыска еще одного дачного дома. Дача Майкла Миллера, где, по официальной версии, покончила с собой его девушка Алиса. Федор взглянул на часы – половина первого. Самое время для визита, любопытные глазки «зимних» дачников давно спят.

…Он спрятал свой белый «Форд» в глубине двора недостроенного дома, в кустах, у самого входа в дачный поселок. Где-то далеко залаяла собака. Она бы с удовольствием прибежала проверить, что здесь происходит, но сидела на цепи. Дачный сторож, видимо, крепко спал. Андрей упомянул, что дача расположена на улице Центральной, недалеко от ворот. Федор без труда обнаружил эту улицу и, держась в тени заборов, пошел искать дом номер двадцать, рассматривая таблички в тусклом свете неравномерно разбросанных уличных фонарей.

Входная дверь была не опечатана. Повозившись минуты три с хилым замком, Федор открыл его. Оглянулся – глубокая черная осенняя ночь царила кругом. Ветер и дождь шелестели в ветвях деревьев да безнадежно мерцали в каплях воды густо-желтые огни на столбах. Он нырнул в прихожую и осторожно закрыл за собой дверь.

Третий раз он нарушает неприкосновенность частного жилища. Впрочем, не третий, а только второй. Андрей разрешил ему осмотреть свою дачу и даже дал ключ. Итак, он вторично преступил закон, заглушив негромкий голос совести. Мысль о том, что какой-нибудь полуночник, страдающий бессонницей, увидел его и уже звонит в ближайшее отделение полиции, все время крутилась в уголке сознании. Грабеж со взломом и ведение незаконного следствия без лицензии. С другой стороны, косвенно его вину облегчало то, что никакого следствия по делу о смерти Алисы не велось вообще, а поиски убийцы Рамоны Сподиевич носили вялотекущий характер, не сегодня завтра и вовсе прекратятся, и дело в тощей папке уляжется на пыльную архивную полку. Ладно, решил Федор, в конце концов если он, такой старый и опытный волк сыска, попадется, как фраер, то туда ему и дорога. Не умеешь, не берись.

Он достал из кармана фонарик. Самое удивительное, пришло ему в голову, что он чувствует себя при этом как дома, и если бы он встал на кривую дорожку, то из него получился бы неплохой преступник – хладнокровный и уверенный в себе домушник. Федор выпятил нижнюю челюсть и прищурил глаза, придавая лицу зверское выражение. Но волею судеб он оказался по другую сторону баррикад, он – благородный и честный защитник… несправедливо обиженных. А кто здесь несправедливо обиженный? Андрей? Валерия Павловна? Рамона? Алиса? Хм. Валерия Павловна – пожалуй. Рамона и Алиса на роль обиженных не годятся. Они жертвы. А он, Федор, не только защитник, но и… но и… Всякие «чистильщики», «терминаторы» и «мусорщики» назойливо лезли в голову, пока Федор оглядывался в свете фонарика, осторожно продвигаясь из тесной длинной прихожей к смутно белеющей впереди двери.

Так и не решив, как же теперь ему следует называть себя, он открыл дверь и вошел в довольно большую комнату, где сырость и затхлый дух ощущались еще сильнее, чем в прихожей. Это заставило Федора поежиться и философски подумать, что осиротевший дом приходит в упадок и погибает вслед за хозяином. Справедливости ради необходимо заметить, что этот дом, судя по виду, пришел в упадок уже довольно давно, так как хозяин появлялся здесь лишь от случая к случаю, ведя кочевую жизнь и колеся по городам и весям. Но тем не менее… тем не менее…

Громадный раздолбанный диван занимал чуть ли не полкомнаты. При желании на нем без труда уместились бы с десяток человек. На старинных бамбуковых этажерках тесно стояли окаменевшие от сырости подшивки журналов. Со стен смотрели радостные улыбающиеся физиономии «Голосов травы». «Sic transit gloria mundi»[4], – подумал Федор сентенциозно, задерживаясь фонариком на ярких плакатах, и вздохнул.

Маленькая комната с просевшим у окна полом – спальня хозяина. Широкая кровать с блестящими никелированными шариками на спинках, кое-как застеленная темно-красным пледом, громадные тапочки в черную и зеленую клетку на полу, махровый толстый халат на вытертом кресле, шкаф со скрипучей полуоткрытой дверцей.

Кухня, где покончила с собой невеста рок-музыканта. Старая плита, газовый баллон, по углам батареи бутылок с яркими этикетками. Федор представил, как Алиса уселась на пол… холодный, сырой и не особенно чистый… положила голову на откинутую дверцу духовки и вдохнула сладковатый густой и мерзкий газ, с шипением ударивший из темного нутра. А на столе лежал клочок бумаги с одним словом: «Майкл…», недопитая бутылка водки и стакан. Один.

Насколько Федор знал женщин, она должна была подложить под себя подушку…

Ему стало жутко, и Федор невольно посмотрел в сторону окна. Погасил фонарик и застыл неподвижно, прислушиваясь. Но вокруг стояла тишина.

«Черт, – подумал Федор, чувствуя испарину на лбу, – нервы расшатались. Завтра же – пробежка десять кэмэ и холодный душ, никаких ночных смен, никакого кофе литрами за полночь, никаких Интернетов, распустился, понимаешь…»

Ванная комната поражала воображение скромностью дизайна: простенькая голубая клеенчатая занавеска, закрывающая душ, рыжая от ржавчины раковина и обилие дорогих шампуней, кремов, дезодорантов и всякой всячины в том же духе. Пахло здесь, в отличие от других помещений, нежно и приятно. Федор раскрыл зеркальный шкафчик – полки, как и следовало ожидать, оказались забиты разноцветными флаконами. И среди нарядных блестящих этикеток бросалась в глаза знакомая зеленая пластиковая бутылочка с «травой святого Джона». Федор отвинтил крышку, высыпал на ладонь три длинные лиловые капсулы. Понюхал. Они пахли сыростью и грибами. Он осторожно завернул одну капсулу в обрывок туалетной бумаги, оторвав от толстого рулона, и спрятал в карман; две другие бросил назад в бутылочку и вернул ее на место. Он уже собирался уходить, как вдруг услышал слабый скрежещущий звук – похоже, кто-то пытался открыть замок входной двери. Федор погасил фонарик, на цыпочках вышел из ванной и по памяти, в кромешней тьме, двинулся к двери в прихожую.

Он стоял там, затаив дыхание, пока неизвестный возился с замком. Глаза его постепенно привыкли к темноте. Он слышал, как человек вошел в прихожую, споткнулся, зашипев от боли. Тонкий луч электрического фонарика вырвался из коридора и заплясал по комнате. Федор вжался в стену, ожидая появления незваного гостя. Но тот затих, видимо, тоже прислушивался. Даже фонарик погасил. Тишина стояла, как на кладбище. Сердце Федора колотилось от возбуждения и азарта, и мелькнула мысль, полная неясного сожаления – неужели это все? Сейчас он его скрутит, и загадка будет разгадана…

Федор пропустил момент появления незнакомца на пороге комнаты – тот, казалось, не двигался, а бесшумно летел по воздуху – и вздрогнул, увидев рядом с собой темный силуэт. Незнакомец застыл на пороге, не то почувствовав его присутствие, не то услышав некий звук, сделал шаг вперед, и тут Федор ударил его ребром ладони в основание шеи, ориентируясь на собственный рост. Человек, вместо того, чтобы свалиться, резко повернулся и нанес ответный удар. Федор отшатнулся, голова его мотнулась, как у тряпичной куклы. Он снова ударил, ничего не видя, наугад, вложив в удар всю силу, какой обладал. «Здоровый лось», – успел он подумать и тут же получил новый удар, от которого искры посыпались из глаз. Федор не остался в долгу, и драка продолжалась в кромешней тьме с переменным успехом.

Звуки яростных придушенных возгласов, глухих ударов, падения мебели наполнили темноту. «Лось» яростно отбивался. Федор, кажется, одерживал верх – он плотно зажал незнакомца левой, нанеся правой оглушительный удар в солнечное сплетение. Незнакомец обмяк, и Федор на миг утратил бдительность. Но тот, вдруг рванувшись из его рук, бросился вон, с грохотом цепляясь за всякие преграды в прихожей, вроде ящиков, вешалок и разного хлама. Сметая все на своем пути, выскочил из дома и скатился по ступенькам крыльца. Федор выскочил за ним, задержавшись на долю секунды – он упал в коридоре, споткнувшись о груду каких-то тряпок. Но незнакомца уже и след простыл. Он словно растворился в воздухе. Ночную тишину не нарушало ничего, кроме надоедливого шороха дождя в жухлой траве. Ни звука шагов, ни рева автомобильного мотора. Федор выскочил на дорогу. Не пешком же пришел… этот!

Он пробежал по улице в одну сторону, затем в другую, в надежде наткнуться на машину взломщика, но тот был, видимо, не дурак, и спрятал ее надежно. Можно, конечно, устроить засаду, рано или поздно ему придется завести мотор, и тогда… Что тогда? Все равно он, Федор, не успеет добежать. Еще неизвестно, где запаркована машина… этого типа. Может, в километре отсюда, с такого ловкача станется. Хитер, скотина, с невольным восхищением подумал Федор. Он испытывал разочарование и в то же время смутное удовлетворение от того, что игра усложняется. Он сунул руку в карман и обнаружил там что-то мягкое и шелковистое – вещь незнакомца, трофей, доставшийся ему в драке. Он вытащил трофей из кармана и с изумлением уставился на него…

Глава 20

МОМЕНТ ИСТИНЫ

Credo, quia absurdum[5].

Едва дождавшись восьми утра – звонить раньше он не решился, хотя сгорал от нетерпения, Федор предложил Андрею встретиться немедленно.

– Нашли что-нибудь? – спросил Андрей, не ожидавший от жизни ничего хорошего.

– Кое-что, – туманно ответил Федор. – В девять, на старом месте. – И, прежде чем тот успел ответить, Федор отключился.

Андрей вернулся в спальню. Валерия спала. Он смотрел на сбитые простыни и видел перед собой «любовное ложе» на даче, где Лерка встречалась с Венькой… или еще с кем-то. Там были такие же сбитые простыни. Впервые он подумал, что те двое, его жена и ее… друг, занимались тем же, чем он и Валерия. Он теперь знал, как это бывает, и в нем шевельнулось что-то вроде сочувствия к Лерке. Может, он и раньше знал, да забыл. Он невнятно подумал, что если «это» приходит, то остановить его невозможно. Любовь ли, страсть ли, разврат ли…

Он потянул легонько за край одеяла. Валерия вздохнула порывисто, но не проснулась. А он все тянул одеяло к себе, пока не стянул совсем. Сидел рядом, рассматривая ее. Плоский живот с нежной ямкой пупка, тонкие разбросанные руки ладонями кверху – открыта и беззащитна… родинка на бедре слева… круглые маленькие соски… жилка, бьющаяся в ямке у шеи… светлые волосы, как птичьи перышки… шрам на правой коленке…

Смотрел и не мог насмотреться. Как в последний раз. Чувствуя ком в горле от нежности, любви и жалости…

День был пасмурный, теплый и безветренный. Аллеи парка терялись в белесом утреннем тумане. Федор уже ждал его. Был он в длинном плаще, черном на сей раз, и в черной широкополой шляпе. «Только страусиного пера не хватает, шпаги и кобылы, – неприязненно подумал Андрей. – Шевалье д’Артаньян!» Глаза Федора прятались за большими темными очками.

Мужчины поздоровались и, не сговариваясь, побрели по мокрой дорожке в глубь парка.

– Андрей Николаевич, – начал Федор без долгих предисловий, – что такое «Бородавки святого Джона»?

– Препарат такой… вроде валерианки, – ответил не сразу Андрей, не ожидавший подобного вопроса. – Наше предприятие выпускает.

– Какая разница между «Травой святого Джона» и «Бородавками святого Джона»?

– Никакой, это одно и то же. «Трава» – официальное название, а «бородавки»… придумала жена.

– Почему вдруг «бородавки»?

– Это… смешная история. Года два назад жене привезли из Америки снотворное из трав, называлось оно по-английски «St. John’s Wort», что значит «Трава святого Джона». Жена неправильно перевела это слово, перепутав с английским «wart» – «бородавка». В итоге получились «бородавки святого Джона». Мы ее долго доставали потом этими бородавками. А… зачем это вам?

– Так, любопытное название. Я бы хотел получить образец «бородавок», если можно.

– Можно. Давайте заедем в наш фирменный магазин, только и всего. Этот препарат довольно хорошо реализуется, кстати. У жены… легкая рука. – Андрей едва не сказал «была», но вовремя прикусил язык и замолчал.

– Идет. А сейчас я хочу показать вам список сокращенных имен, возможно, возникнут какие-то ассоциации со знакомыми людьми.

– Это вы нашли в компьютере жены?

– Да. Там были материалы, записанные шифром. В результате расшифровки…

– Как вам удалось расшифровать их?

– Тайны ремесла, – сказал Федор скромно. – У вас свои, у меня свои. – Он не собирался объяснять Андрею, что это-то и шифром назвать нельзя, не желая лишать себя лавров победителя. – Узнаете кого-нибудь?

– «Ром» – видимо, «Ромашка», подруга жены, та самая…

– Я так и думал. А остальные? «Святой Джон с двумя нулями»? «Крис»? «Ари»? Ничего не напоминает?

– Нет, пожалуй, – ответил Андрей, рассматривая бумажку с именами и числами. – Ничего.

– Жаль. А даты?

– Все даты? – недоуменно спросил Андрей. – Ничего. Разве можно помнить, что было полгода и больше назад?

– Если в этот день произошло что-нибудь запоминающееся, то можно. Например, о чем говорит вам дата «тринадцатое декабря прошлого года»?

Андрей задумался.

– Ни о чем ровным счетом, – ответил наконец. – А что произошло тринадцатого декабря?

– Не знаю. Знаю только, что это начало. Точка отсчета.

– Начало чего?

Федор пристально смотрел на Андрея сквозь темные стекла, о чем тот мог только догадываться.

– Почему вы в очках? – спросил он, не удержавшись. – Туман ведь.

– Это маскировка, – ответил Федор серьезно.

– Вы думаете, вас в очках не узна€ют?

– Дело не в этом, – ответил Федор и снял очки. Сочный синяк наливался у него под правым глазом.

Андрей присвистнул.

– Кто это вас так?

– Если бы я знал… – задумчиво ответил Федор. – Если бы я только знал… ваше дело, возможно, было бы уже закончено.

– Это… он?

Андрей был поражен. Убийца являлся для него чем-то несуществующим и абстрактным. А Федор, оказывается, держал его в руках и выпустил.

– Не знаю. Может, и он. Ну, ничего, я этого святого Джона… достану. Дело чести. – Он осторожно потрогал синяк.

– А где вы с ним… пересеклись?

– В одном месте. Я бы не хотел это обсуждать, Андрей Николаевич. Пока. Как ваша жена?

– Ничего. Лучше уже. Она лечится у известного психиатра, я упоминал о нем.

– Да. Память к ней по-прежнему не вернулась? Что он говорит, ваш психиатр?

– Говорит, есть надежда. Она становится увереннее… меньше боится. Мы даже ходили в ресторан… Кстати, – вспомнил он, – какая-то женщина просила жену позвонить ей.

– Давайте по порядку, Андрей Николаевич. Как называется ресторан?

– «Белая сова», это такой…

– Знаю. Что за женщина?

– Я ее не видел. Вернее, видел только сзади. Крупная блондинка в красном платье.

– Блондинка? Интересно… Она угрожала вашей жене?

– Нет. Скорее, просила. Просила позвонить.

– Вы не пытались поговорить с ней?

– У меня мелькнула мысль, что она могла знать жену… Но она сразу же исчезла.

Несколько минут они молча брели в тумане, который в глубине парка оказался гуще, чем на окраинах. Воздух был полон зябкой влагой. Туман скрадывал их шаги, давил и заполнял пространство едва слышными собственными звуками, напоминавшими чмоканье лопающихся пузырей болотного газа, далекую капель вразнобой, приглушенный треск веток.

– У меня есть еще вопрос к вам, – произнес вдруг Федор, и Андрей вздрогнул.

– Да… – Он повернулся к нему.

– Андрей Николаевич, где ваша настоящая жена?

Федор задал свой вопрос негромко, обыденным тоном, но слова его произвели эффект разорвавшейся бомбы. Андрей, побледнев, пристально смотрел ему в лицо. В его глазах было такое изумление, что Федор поздравил себя с успехом. Попадание в десятку. Если минуту назад он еще сомневался, то теперь уверился в своих подозрениях на все сто.

– Как вы… – хрипло произнес Андрей. – Откуда вы… Как вы догадались?

– Это было нетрудно, – небрежно ответил Федор. – Помните, я рассказывал вам о рефлексии? Я просто поставил себя на место мужа… Что сделал бы я в подобной ситуации? – Как опытный оратор, он выдержал долгую паузу. – Первое: я бы не разрешил проводить сеансы терапии дома. Ей ведь не только слова нужны, нужны и другие методы лечения, тесты всякие. Не знаю, я не специалист. Второе: я бы увиделся с человеком, который ее спас, расспросил бы его, что да как. Узнал бы, что он вдовец, что его жену полгода назад зарезали грабители в двух кварталах от дома. Он пьет, у него два мальчика – шести и девяти лет, которые забыли, когда ели досыта в последний раз. Дал бы ему денег. Третье: заявил бы в полицию. Я бы не прятал ее от друзей – ей нужны положительные эмоции. Открыл бы дверь настежь и позвал всех. – Федор говорил невыразительно, но каждым словом он словно гвоздь забивал. – Что еще? – Он задумался на миг. – Да! Я был бы счастлив иметь в доме такого преданного человека, как Элеонора, а вы уволили ее. Вашу экономку это весьма задело. Из беседы с ней я узнал, что вы с женой очень плохо жили. Перед самым отъездом вы ударили ее за то, что она потребовала развода. И спите вы уже больше года в разных постелях. Это совсем не вязалось с тем, что видел я. Я видел вас обоих, Андрей Николаевич, в тот вечер, когда проводил обыск в вашем доме. Вы целовались под фонарем, как школьники. Я не хочу сказать, что супруги после стольких лет брака не целуются, отнюдь. Целуются… но не так! Муж, бьющий жену по лицу, не целует ее так, как вы целовали эту женщину. – Он помолчал. – Я держал в руке ладонь вашей… мнимой жены, – продолжил он после паузы, – и понял, что ее руки не знакомы со всей той косметикой, что я видел у вас в ванной. Я рассматривал в альбоме фотографии вашей жены. Ваша жена и эта женщина действительно очень похожи, но это разные люди. Тип другой, характер другой, кураж другой. Вот так. – Он замолчал. Потом сказал веско: – Ваше странное поведение, Андрей Николаевич, перестает быть странным только в одном случае – если предположить, что эта женщина не ваша жена. Только в этом случае вам нельзя обращаться в полицию, ни к чему встречаться с путевым обходчиком, и нужно держать ее вдали от друзей, избавиться от Элеоноры и так далее. И тогда возникает два вопроса, Андрей Николаевич. Первый! – Он снова значительно помолчал, подчеркивая важность того, что собирался сказать. – Где же на самом деле ваша жена? И второй – на что вы рассчитываете и как собираетесь выпутываться из этой ситуации? Второй – так, любопытства ради. – И добавил напоследок: – Как я понимаю, ваша жена вряд ли вернется…

– Не вернется, – произнес Андрей хрипло. – Все ваши аргументы не доказательство, мои странности вполне объяснимы… в данных обстоятельствах. Я имею в виду полицию, Элеонору, друзей… Но вы правы – эта женщина действительно не моя жена. Отдаю должное вашей проницательности.

– Что случилось с вашей женой?

– Мою жену убили… задушили.

Федор присвистнул.

– Кто?

– Я не знаю.

– Андрей Николаевич, давайте по порядку. И с самого начала.

– Пятнадцатого октября, как вам известно, моя жена уехала в Севастополь. У нас там дом. Я не поехал ее провожать, отвез Лерку на вокзал мой шофер, усадил в поезд. Накануне мы поссорились – она ни с того ни с сего потребовала отдать ей фабрику, наговорила мне гадостей, потребовала развод… Я ударил ее в первый раз в жизни… в ответ на ее слова о том, что я… Неважно. Не сдержался, о чем сожалею. Больше я ее не видел… живой. – Он замолчал, уставившись в пустоту, которая медленно затягивалась белесой пеленой тумана. Федор тоже молчал. – Шестнадцатого я заехал на дачу за бумагами, которые оставил там неделю назад – мне там хорошо работается, лес, тишина. Бумаги лежали в прихожей, я взял их и уже собирался уйти, как вдруг, сам не знаю почему, открыл дверь в спальню. Было темно. Я включил свет и увидел жену… в постели, мертвую. С синими пятнами на шее…

Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что долго сидел в кресле у кровати. Сказать, что я испугался – значит ничего не сказать. Я был уверен, что мне никто не поверит. Все решат, что я застал ее там сразу после любовного свидания и… убил. Накануне я ее ударил. Спали мы раздельно, о чем вы уже знаете. У жены был любовник… или любовники.

– Вы знаете кого-нибудь из них?

Андрей молча полез во внутренний карман плаща, вытащил желтый конверт, протянул Федору. Тот принялся разглядывать фотографии.

– Откуда они у вас? Вы наняли детектива?

– Нет, их мне передала… жена этого любовника. Его зовут Вениамин Сырников, работает у меня юрисконсультом.

Федор вспомнил дневник Валерии Павловны, где она назвала Вениамина Скупым рыцарем, и спросил:

– Что он за человек?

– Мы росли по соседству, учились в одном классе. Обыкновенный мужик. Импозантен, нравится женщинам, не особенно счастлив в браке. Суховат, рачителен, из тех, кто бережет копейку. Признаться, я был удивлен выбором жены. Я думал, это… совсем другой человек.

– Речицкий?

– Да. Оказывается, не Речицкий. Возможно, это сплетни. Не знаю.

– Сырников мог убить ее?

– Не думаю. Вениамин осторожен и трусоват. Он вчера звонил, просил прощения. Скорее, это Речицкий. У него репутация скандалиста и хулигана. Хотя… вряд ли. Речицкий ударил бы ножом, не стал бы душить… тут нужно хладнокровие и присутствие духа, как мне представляется. Месть за измену как-то больше ассоциируется с оружием… если это было убийством из мести… если Речицкий знал о сопернике…

– А Отелло?

– Да… вы правы. Не знаю. Ничего не знаю. Я представил себе допросы, суд, свидетелей… и подумал, что… – Андрей беспомощно умолк.

– Где вы ее… похоронили?

– В лесу. Я действовал, как в трансе. Самое главное для меня тогда было убрать ее с глаз долой… спрятать. Я больше ни о чем не мог думать. Мысли пришли уже потом. Я думал о том, как поймать убийцу. Я говорил себе: он ждет, что ее обнаружат. Он станет беспокоиться, он выдаст себя чем-нибудь. До приезда жены оставалось три недели, за это время что-нибудь прояснится, думал я. Я поступил, как последний дурак, сам все запутал… я понимаю… По свежим следам его можно было найти… Наваждение какое-то…

– Я не понимаю, каким образом убийца туда попал. В это время дачи стоят пустые. Случайность? Или он следил за ней? Вы заехали за бумагами, а он что там делал? Кстати, дверь была открыта?

– Нет, заперта на ключ.

– То есть у него имелся ключ от вашей дачи?

– Получается, что имелся.

– Вместо того, чтобы позвать на помощь, вы тайком убрали ее… Да убийца и мечтать не мог о таком подарке!

– Федор… вы мне верите? – В голосе Андрея прозвучали просительные нотки. Вопрос дался ему с трудом.

– Андрей Николаевич, это самая нелепая история, какую мне пришлось услышать за всю мою жизнь, – ответил Федор. – Не знаю, верю ли я вам. Если и верю, то только потому, что это слишком абсурдно, чтобы быть ложью. А эта женщина?

– Совпадение. Нелепая случайность. Все посыпалось как лавина… Мой друг, врач, принял… ее за мою жену. И я подумал… то есть подумать как раз времени у меня и не было. Я вдруг представил себе, что это выход, что ее примут за мою жену… Мне тогда казалось, я сумею забыть все, как дурной сон. Это было как опьянение… эйфория, отсрочка смертного приговора… Уже по дороге домой я глубоко раскаялся в том, что сделал. Я понял, что увязаю еще глубже. Это подлость по отношению к ней, к ее семье, которая, возможно, ищет ее…

А дома стало и того хуже. Я не мог назвать ее именем жены, не мог заставить себя дотронуться до нее… Мне стало стыдно за то, что я ее обманываю, и без того обиженную и жалкую, это было как бы насилием над ней. А потом… не знаю, как… она стала мне… не чужой. Я понимаю, что все скоро закончится. Она совсем не похожа на мою жену. Внешне – да. Но манеры, характер, голос… Я, наверное, сошел с ума, когда подумал, что могу ввести кого-то в заблуждение и выдать ее за… Валерию. Я решил, что вы… поможете мне. Вы найдете убийцу Рамоны и той, другой девушки… Скорее всего, это один и тот же человек. У жены были деньги… я не знаю откуда. Она покупала золотые украшения, я нашел их случайно. Я уверен, что есть источник этих денег… Все взаимосвязано – деньги, убийство моей жены и девушек… Так мне кажется. Моя жена была человеком невзрослым, очень легкомысленным. Если вы мне не поможете, я не выпутаюсь. – Он замолчал. Федор тоже молчал.

– Я виделся с Рамоной накануне убийства, хотел узнать, что ей известно о любовнике моей жены. Она не сказала. А потом она позвонила ночью и попросила прийти. Я приехал через сорок минут после звонка, вы знаете, я рассказывал, но ее уже убили… И там меня увидела девушка рок-музыканта. Это какое-то наваждение, я словно хожу за ним по пятам… кажется, стоит протянуть руку, и я схвачу его. Не понимаю…

Федор испытующе взглянул на Андрея и отвел глаза. Ему пришла в голову та же мысль. Убийство жены, захваченной на месте преступления. Могло быть? Еще как могло.

Убийство Рамоны, которая что-то знала… Убийство Алисы, которая видела его на месте преступления рядом с трупом Рамоны… Мотивы Андрея как на ладони, а мотивы другого – неясны. А что, если не было другого? Федор снова искоса взглянул на Андрея.

Тот, глубоко засунув руки в карманы плаща, пристально всматривался в мокрые листья на дорожке. Лицо у него было осунувшимся и несчастным.

«А ведь все сходится, – размышлял Федор. – Мотив, возможности. А у того, неизвестного, какие мотивы? Ревность? Месть? Деньги? Не исключено, что убийства трех женщин не связаны, и убийц двое. Один – неизвестный, другой… – Он снова взглянул на Андрея. – Возможно, два разных дела, два разных мотива. Один мотив – старый, как мир, ревность. Другой – опасный бизнес с чертовыми «бородавками». Кто из двоих убил Валерию Павловну? Ромашку? Невесту рок-музыканта?

– Кем бы он ни был, – решил наконец Федор, – он убьет мнимую Валерию Павловну. Причем у мужа есть явный мотив – лже-Валерия должна умереть, как его жена, иначе ему не выпутаться из сложившейся ситуации. Был, – поправил он себя. – Был мотив. Раз ему, Федору, известно о смерти настоящей Валерии Павловны, смерть этой женщины теряет смысл для Андрея. А у подлинного убийцы свой мотив – он убьет самозванку, чтобы выпутаться из первого убийства. Она находится в смертельной опасности. Знать бы только, с какой стороны…

Глава 21

ТАКТИЧЕСКИЙ ХОД, ИЛИ ОПЯТЬ НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Молодой человек в черных кожаных штанах и кожаном пиджаке остановился в дверях ночного клуба «Белая сова». Лицо его пряталось за большими темными очками. В зале стоял полумрак, и в темных очках он мало что видел. Предупредительный официант проводил его к столику справа от сцены. Федор подумал, как хорошо иметь влиятельных знакомых – один звонок от кого надо, и пожалуйста! Столик у самой сцены, откуда просматривается весь зал и входная дверь.

– Коньяк! – бросил Федор, усаживаясь.

– Какой прикажете? – склонился к нему официант.

– «Хеннесси», сто пятьдесят, минералку, лимон, соленый миндаль.

Официант растворился в воздухе, а Федор принялся изучать обстановку. Народу было сравнительно немного, некоторые столики пустовали. Зеркальный шар висел неподвижно, звучала негромкая музыка, на сцене без энтузиазма танцевала девушка в черном купальном костюме.

Официант принес заказ. Федор цедил коньяк, не спуская глаз с двери. Причем смотрел поверх очков. На сцене появилась другая девушка, в золотом платье, и запела о любви. Она помогала себе бедрами. Зеркальный шар завертелся, по стенам и потолку побежали веселые блики. Народу прибавлялось.

– Здрасьте, Федор Андреевич, – раздалось вдруг у него над ухом. Он повернулся и увидел своего студента со второго курса Леню Лаптева. – Отдыхаете? Клевое местечко!

С Леней была странная на вид девушка – маленькая, круглая, с зелеными торчащими во все стороны короткими волосиками, наряженная в рейтузы и ботфорты. На шее у нее болтался большой черный бант, что делало ее похожей на котенка.

– Привет! – беззаботно отозвался Федор, чертыхаясь про себя. Пересекаться с учеником в подобном месте он считал непедагогичным. Кроме того, ему хотелось спросить, почему Леня сегодня пропустил семинарские занятия, но он решил проявить выдержку и такт. – Часто здесь бываешь?

– Висим иногда… когда есть бабки… – Леня пожал плечами. – Я вас никогда здесь раньше не видел.

– Я впервые. Говорят, интересное местечко.

– Да уж… самое прикольное в городе. Есть еще «Северная Пальмира», но там полный отстой. В смысле цен. И паспорт требуют.

– Паспорт? Зачем?

– Без паспорта не пускают… Террористов боятся.

Федор хмыкнул. С его точки зрения, таким заведениям никакие террористы не угрожают.

– Прошу, – сказал он, заметив, что девушка-котенок заскучала, и сделал приглашающий жест.

Молодые люди уселись. Подлетел давешний официант. Склонился низко, почти коснувшись локтем плеча Федора, улыбнулся, как родным.

– Мне текилу, – пропищала девушка.

– И мне, – Леня покосился на преподавателя.

– Два безалкогольных коктейля и шоколадку, – распорядился Федор.

– А я не буду, – начала было девушка, но Леня, видимо, образумил ее под столом коленом. Она вскрикнула: – Ой! – и замолчала, глядя на Федора исподлобья.

Несколько минут они с фальшивым интересом наблюдали за танцующей девицей на сцене, сменившей певицу. Никто не знал хорошенько, о чем говорить. Потом Леня сказал:

– Это Зойкина систер… Мария. Подрабатывает… За вечер три сотки гринов запросто сшибает. Ну, не за танцы, конечно… а за стриптиз. Зойка тоже хочет, но ее не берут. Данные не те.

– Подумаешь, – сказала Зойка угрюмо, – я сама не хочу. Меня Кристина обещает устроить хоть завтра!

– Такие дурочки, как ты, нужны Кристине не для стриптиза. Сама знаешь, – сказал Леня.

– Зато там платят больше.

– Ага, со всякими уродами кувыркаться! Губы раскатала! А что ты умеешь? Тебе ж в ликбез надо! Ты что, думаешь, порнухи насмотрелась и уже все знаешь? Тут талант нужен. Творческое начало. Да и в стриптиз тебе рано. Школу заканчивай давай, а там будет видно.

Ребятишки совсем забыли о Федоре, а он с интересом прислушивался к их диалогу. Наблюдал, так сказать, в естественных условиях. Мысль о преемственности поколений уже не первый раз показалась ему надуманной и ошибочной. Старое поколение не могло научить молодняк всему тому, что он знает сегодня. Да они кого хочешь из стариков за пояс заткнут. Старую мораль они отмели полностью, понятия «можно-нельзя», «принято-не принято» для них не существует. Кодекс чести, правда, у них имеется, Федор знал это, наблюдая своих учеников, но вывернутый наизнанку. Пункт первый этого кодекса гласил: «Все взрослые – гады и враги».

«Но, с другой стороны, – думал Федор, стараясь быть справедливым, – молодые всегда были бунтовщиками. Достаточно вспомнить Сэлинджера. Все естественно, мы все были такими, – успокоил себя он. – Правда, эти уж очень сексуально озабочены».

Федор, как все романтики, верил в любовь.

«А что, если подкинуть ребяткам тему для сочинения… – пришло ему в голову, – например: «Любовь как философская категория». Нет, лучше «Любовь к женщине как философская категория». А то развезут о любви к ближнему, к человечеству, к родителям…»

– Кто такая Кристина? – спросил он, с трудом отрываясь от своих замыслов.

Ребятишки посмотрели на Федора, словно удивляясь, откуда он взялся.

– Кристина – это «он». Местный… этот… ну, типа… Через него можно снять… – Леня запнулся. – Ну, то есть познакомиться с девушкой или… парнем.

– Сутенер?

– Ну.

Официант принес коктейли. Зойка с недовольной гримаской присосалась к соломинке. Леня развернул шоколадку, отломил кусочек, протянул девушке. Она, вытянув шею, взяла шоколадку губами. Они посмотрели друг на друга. Леня грубовато потрепал ее по холке. Зойка мотнула зелеными перышками и вцепилась ему в руку острыми зубками.

Федор с трудом удержал завистливый вздох. Эх, юность! Свежесть и острота чувств, желаний, и все такое… Первая любовь. Нет, теперь надо говорить первый секс. Или все-таки любовь?

– Вот он! – вдруг сказал Леня, махнув рукой в сторону входа. – Кристина!

Федор взглянул в направлении его указующей руки и увидел крупную высокую блондинку в черном платье с блестками. Прекрасные ее волосы пышными локонами падали на обнаженные плечи. Красивое несколько грубоватое лицо было густо накрашено. Федор вдруг поспешно встал и устремился через зал к блондинке.

– Чего это он так разбежался? – удивилась Зойка, глядя ему вслед. – Невтерпеж стало?

– Федя – классный мужик, – одернул подружку Леня. – Работал в прокуратуре следаком. На него и сейчас вешают самые сложные кейсы. У него сильно развито аналитическое и креативное мышление.

– Чего? – не поняла Зойка.

– Ничего! Он же здесь на охоте, я сразу просек! Сейчас Кристину брать будет!

Молодые люди, привстав со своих мест от возбуждения, наблюдали встречу Федора и блондинки.

– Кристина? – Федор тронул блондинку за локоть.

Та (или тот?) резко повернулась и уставилась на него сузившимися глазами. Взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Поговорить надо, – сказал Федор мирно, избегая контакта взглядами, уставившись Кристине в переносицу.

– Кому надо? – Голос парня был высокомерен и вызывающ.

– Нам, Кристина. Нам обоим. И вещичку вашу заодно вернуть хочу…

– Какую вещичку? – Кристина жестом руки остановил секьюрити, опытным носом уловившего запашок скандала и уже лениво подгребавшего к ним.

– Идем, покажу, – Федор похлопал по элегантной кожаной сумке, висевшей у него через плечо. Было видно, что Кристина колеблется. – Кроме того, кое-что еще, – Федор выложил свой основной козырь. – Кристина, за тобой должок.

Тот дернулся, как от удара, повел взглядом по сторонам и отступил назад.

– Я здесь не один, – на всякий случай сообщил Федор.

– Какой должок? – Кристина облизал густо намалеванные губы.

– Пошли! – скомандовал Федор. – Иди вперед! И без глупостей. Стреляю без предупреждения. – Хотел добавить: – Первый выстрел по ногам, – но сдержался, решив, что это перебор.

Они вышли из «Совы», завернули за угол. Кристина прижался спиной к кирпичной стене. На лбу его блестели бисеринки пота. Он снова облизал губы. Даже сквозь толстый слой косметики стало видно, как он побледнел.

«Что это с ним? – подумал Федор озадаченно. – Казалось бы, крепкий мужик…»

– Слушай, – выдохнул Кристина хрипло, – любые бабки отдам! Скажи, сколько. Я ничего не знаю, трепаться не буду. Так и доложи шефу. И вообще, я сваливаю отсюда. Завтра!

Федор задумчиво смотрел на него, прикидывая, что сказать, чтобы получилось в масть. Кристина явно принимает его за человека шефа – «терминатора», не иначе, вон как слинял.

– Насчет бабок приказа не было, – осторожно сказал он, намекая, что приказ касался других вещей, более серьезных, чем деньги.

– Слушай, возьми, что есть, – Кристина принялся рыться в карманах.

Федор почти упустил момент, когда Кристина коротко размахнулся и ударил его кулаком под дых. Ему все-таки удалось отскочить, и удар пришелся по касательной.

– Ах ты, гад! – пробормотал Федор, нанося ответный удар. – Опять начинаешь?!

Они дрались самозабвенно. Издавая звериные придушенные вопли и пыхтя. Трещала одежда, сыпались искры из глаз. С Кристины слетел шикарный парик. Федор успел поддеть его ногой. Парик белой птичкой взлетел в воздух, завис ненадолго и, планируя, опустился на землю.

Из-за горы ящиков за дракой горящими глазами наблюдали Леня и Зойка.

Через пять минут все было кончено. Федор оседлал Кристину, сжимая его ребра коленями. Трансвестит размазывал по физиономии кровь из разбитого носа. Под глазом его наливался синяк. Леня в полнейшем восторге пихнул Зойку локтем.

– Убивай, сука! – прохрипел Кристина, с ненавистью глядя на Федора. – Чтоб ты сдох! Девок замочил, теперь меня?

– Квиты, – пробормотал Федор, рассматривая багровость под правым глазом Кристины. – Не собираюсь я тебя мочить, дурак. Вот, кстати, хотел отдать. – Он потянулся за сумкой, валявшейся рядом, раскрыл и достал белоснежный пышный парик. Кристина ошалело смотрел на него. – Твой? – спросил Федор. Кристина кивнул молча. – Поговорить надо, – продолжал Алексеев.

– О чем?

– Для начала о бизнесе и бородавках.

– Так ты не… – начал Кристина и замолчал. – Ты кто?

– Конкурирующая фирма.

– Так это ты на… даче? – сообразил Кристина.

– Догадливый. Поговорить хотел, а ты сразу в драку. Нервы лечить надо. Иглоукалывание, говорят, помогает.

– Станешь тут нервным. Он же меня чуть не замочил! Я коньки уже отбросил, два дня валялся в отрубе, насилу очухался. Собрался сваливать из города, но встретиться надо кое с кем, я заскочил на минутку, а тут ты… Я и подумал, что от него… Охренел весь!

Федор соскочил с Кристины, протянул ему руку и предупредил:

– Только без глупостей. – Не удержался и добавил: – Если жизни не жалко. Пошли!

– Видела? – спросил Леня, гордый за преподавателя. – Видела, как он его? У Феди черный пояс в карате!

Последнее было выдумано с ходу – уж очень хотелось! Они стояли и смотрели вслед Федору и Кристине, пока те не скрылись за поворотом. Кристина хромал. Гладко выбритая его голова напоминала кегельный шар, матово светящийся в неярких уличных фонарях. Голова странно гармонировала с женским платьем. Оба парика – вновь обретенный и тот, что был сегодня на нем, – совершенно забыв о них, Кристина нес в руке. Федор, немыслимо элегантный в черной коже, длинноногий и широкоплечий, неспешно шагал рядом. Казалось, гуляют парень и лысая девушка в длинном платье, а не люди, дравшиеся пять минут назад не на жизнь, а на смерть.

* * *

На другой день, когда Федор вошел в аудиторию, он понял, что сегодня и впредь можно обойтись без темных очков. Ибо, в каком бы виде он ни появился – на костылях, в лубке или на инвалидной коляске, – во взглядах, обращенных к нему, будет неизменно светиться восхищение. Благодаря стараниям Лени Лаптева весть о его вчерашних подвигах, изрядно приукрашенных, стала достоянием семинара, второго курса и университета в целом. Парни смотрели серьезно, демонстрируя солидарность и готовность немедленно включиться в борьбу с мировым злом, а девочки… В их лицах светилось столько любви и нежности, что Федор слегка порозовел. Он отражался в их лицах, как в зеркале – в развевающихся белых одеждах, на белом коне, с копьем наперевес. Он снял очки, в которых ничего не видел, и сказал, осторожно дотрагиваясь пальцем до синяка под глазом:

– Вот, травма… Снимал, понимаете, велосипед с антресолей и не удержал. – Интонация его при этом говорила совсем о другом. – Какая там травма… – говорила интонация. – Брал особо опасного преступника, рисковал жизнью, спасая человечество. И в результате несколько пострадал… Но это сущая ерунда по сравнению с тем, что обезврежен убийца-рецидивист… Город может спать спокойно!

Глава 22

БЕГСТВО

– Моя дача стоит в лесу, – сказал он. – Я люблю там работать. Покой, тишина вокруг. Иногда я думаю, что хотел бы жить здесь. Возможно, когда-нибудь я поселюсь тут навсегда…

…Дача была у самого леса. Простой деревянный дом. Валерия подумала, что у него должен быть другой дом. Этот слишком обычен и небогат. Вокруг было звеняще пусто и глухо. Соседская дача скрыта за деревьями. Негустые кусты вдоль дорожки – тонкие голые прутики. Усыпанные бурыми листьями дорожки. Потемневшее деревянное крыльцо. Пахнет мокрым деревом, грибами. Запахи осени, запахи увядания. Молча, печально надвинулась стена леса. Валерия поежилась от холода и непонятной тоски. В городе осень другая. Там ее нет. Городская осень – это красные и желтые листья на деревьях. А здесь… как на кладбище.

Он отпер дверь, сделал приглашающий жест. Она все медлила. В черном нутре дома таилась опасность. Она оглянулась. Тоскливый сумеречный лес вокруг. Серое сумеречное небо, темнеющее на глазах. Тишина давила и оглушала. Ей казалось, что за ней настороженно наблюдают. Где-то недалеко треснула ветка. Валерия резко обернулась на звук. Никого. Показалось? Даже птиц нет. Неприветливое место. Но работать здесь хорошо, подумала она.

Она поднялась по скрипучим ступенькам крыльца. Он уже передвигался и шумел где-то внутри дома. Она еще раз оглянулась на лес и переступила порог.

– Тут мрачновато сейчас, – раздался его голос откуда-то из глубин. – Может, кофе? Мы недолго. Сейчас найду нужные бумаги…

Она нерешительно стояла в полутемном коридоре. В доме было холодно и сыро. Пахло тлением. Он все не появлялся. Ей вдруг показалось, что он ушел, бросив ее одну.

Холодок пробежал вдоль спины. Она прислонилась плечом к стене, не сразу почувствовав ее леденящий холод.

– Самое уютное место во всем доме – кухня, – сказал он, появляясь неожиданно. – Мое любимое. Сюда, пожалуйста.

Она пошла за ним. Он включил свет, и страхи рассеялись. Кухня производила хорошее впечатление – яркие занавески на окнах, пестрые керамические горшки и тарелки, старинные широкие стулья у непокрытого стола.

– Сейчас покажу дом. Здесь много комнат, но используются только две. Кабинет и спальня. И кухня. Летом. А зимой сюда практически никто не ездит. Прощаемся до весны.

В его неожиданно охрипшем голосе звучало возбуждение. Потирая руки, он смотрел на Валерию со странным выражением. Перчаток он так и не снял, и, казалось, перестал торопиться.

– Пошли, – вдруг произнес он, хватая ее за плечо и тут же отпуская. – Я покажу вам дом!

И быстро пошел из кухни. Валерии ничего не оставалось, как последовать за ним. В доме меж тем стало еще темнее. Он распахнул дверь в комнату. Посторонился, пропуская ее вперед. Первое, что бросилось ей в глаза, это белые стволы берез в окне напротив двери. Березы… Она подошла к окну… Пустой сад сливался с лесом, неясно угадывались заросли георгинов или золотых шаров с черными высохшими кляксами цветков. Отсюда была видна длинная веранда. Веранда… горшки с остатками растений на перилах…

Мужчина неслышно подошел сзади. Она услышала его дыхание. И вдруг почувствовала такой ужас, что схватилась руками за подоконник, удерживаясь на ногах – ей показалось, она падает. Иррациональный страх мгновенно превратил ее в бессмысленный комок плоти… неспособный повиноваться сознанию. Остался инстинкт, толкнувший ее в сторону в тот самый момент, когда он протянул к ней руки…

…Он сдавил ей шею, но ее внезапное движение ослабило хватку. Она билась в его цепких сильных руках, стараясь вырваться, хваталась за подоконник, царапала ногтями стену. Задыхалась, слыша собственные хриплые стоны, чувствуя раздирающую боль в горле и груди…

* * *

Около пяти вечера раздался телефонный звонок. Федор, с трудом оторвавшись от аналитико-криминальных раздумий, взял трубку. Звонил Андрей.

– Федор! – закричал он. – Валерия пропала!

– Что значит, пропала?

– Ее нигде нет. Она не оставила записки, ничего!

– В каком состоянии квартира?

– Что вы… В каком смысле? – Андрей не понял вопроса.

– Следы беспорядка, борьбы… Посмотрите, что исчезло.

– Кажется, все в порядке. Федор, вы не могли бы приехать сюда?

– Подождите. Когда в последний раз вы разговаривали с ней?

– В два. И в три. И в четыре… Мы собирались вечером куда-нибудь… еще не решили. Я пришел домой, а ее нет. Я ничего не понимаю…

– Зачем вы звонили ей?

– Просто звонил. Без причины. Первый раз – сказать, что Отто не придет. Потом просто так… Последний раз в четыре.

– Отто?

– Психиатр, я же вам рассказывал. Отменил сеанс, что-то там у него в больнице случилось.

– Я не знал, что он Отто. Немец?

– Или эстонец, точно не знаю.

– Значит, в четыре она еще была дома? – Федор взглянул на часы. Часы показывали семь.

– Да. Понимаете, она не могла уйти… Она… все еще боялась выходить одна.

– Вы обыскали квартиру?

– Что вы имеете в виду?

– Может, она… еще там.

– Вы думаете… – Андрей не закончил фразу.

Федор услышал стук телефонной трубки о деревянную поверхность стола, шорох, шум захлопнутой двери. Он терпеливо ждал. Минут через пять в трубке послышался голос Андрея:

– Ее нет…

– Уже хорошо, – бодро отозвался Федор, соображая, что делать дальше. – Вы домой поехали сразу же после работы? Может, она звонила, а вы уже ушли? – Он понимал, что на это надежда слабая.

– Я ушел с работы около пяти. У меня была назначена встреча… Она могла позвонить на мобильник.

– С кем встреча?

– Ни с кем. Встреча не состоялась.

– Можно поподробнее?

– Если вы думаете, что это важно… С Речицким. Но он не пришел.

– Где и когда?

– В пять, кафе «Пигмалион», на набережной. Я сказал Валерии, что приду после шести, и напрасно прождал его целый час.

– В кафе?

– Сначала в кафе. Потом на улице. Не мог сидеть там, все смотрят… Все думал, что ему от меня нужно. Если бы он хотел разобраться, то послал бы кого-нибудь… или подстерег в темном углу.

Наступила пауза. Федор слышал в трубке дыхание Андрея, шорох, потрескивание.

– Федор, что мне делать? – наконец спросил тот. – Она не могла уйти, не предупредив…

– Погодите, – пробормотал Федор. – Сейчас… сейчас… соображу… не перебивайте…

Пауза затягивалась. Федор лихорадочно вспоминал… был момент прозрения… догадки… мигнул красным огоньком и пропал… вчера? Что-то связанное с Кристиной? Тот человек в шелковом свитере… Кристина не мог толком описать его наружность… только шелковый свитер за триста баксов… Юрисконсульт, любовник Валерии? Настоящей Валерии… Ее файлы в компьютере…

– О боже! – вскричал вдруг Федор, хлопнув себя ладонью по лбу. – Я идиот! Конечно! Все так просто! Они все должны были умереть… он убирает свидетелей!

– Федор… – напомнил о себе Андрей.

– Немедленно! – сказал страшным голосом Алексеев. – Немедленно ко мне!

– Вы знаете?

– Знаю! Не хочу вас пугать… но все плохо… Все очень плохо!

– Вы знаете, где она?

– Думаю, да. Не нужно ко мне. Давайте сразу на дачу. Я туда же на своей машине. Быстрее! На вашу дачу!

* * *

…Неподвижный печальный лес стоял вокруг. Темная громада дома сливалась со стеной деревьев. Они оба подъехали почти одновременно. Федор первым взлетел на крыльцо, толкнул дверь. Она была не заперта. Внутри стояла темнота. Из-под двери в спальню выбивалась тонкая полоска света. Они не увидели света снаружи – окна спальни выходили в сад. Оба, не сговариваясь, бросились туда, столкнувшись на пороге. Горел ночник. В его слабом красноватом свете зловеще выглядело человеческое тело на полу у окна, прикрытое пледом. Федор схватился за его край, потянул… Андрей подался вперед. Плед медленно сползал, открывая лежащего вниз лицом… мужчину. Вокруг его головы на белом пушистом ковре расплылось черное пятно.

– Кто это? – пробормотал ошеломленный Андрей.

– Святой Джон с нулями, – ответил Федор. – К счастью! Я думал, что… будет другая жертва. – Он коснулся шеи мужчины. – Жив.

– Почему он здесь? А где Валерия? Кто такой святой Джон?

Федор попытался перевернуть мужчину.

– Помогите! Тяжелый, однако.

– Это же… Оглио? – вскричал ошеломленный Андрей, всматриваясь в лицо раненого. – Ничего не понимаю!

– Я должен был сразу догадаться… – Федор сунул руки в карманы, отвернулся к темному окну. – Мне стыдно… Я даже вас подозревал, было дело.

– О чем догадаться?

– Что психиатр Отто Оглио и святой Джон с двумя нулями – один и тот же персонаж. Это не нули, это две буквы «о». Все лежало на поверхности… У меня возникло чувство… что он бродит где-то рядом… этот святой Джон. Я всех держал на мушке, а о психиатре как-то не подумал. – Федор замолчал. Потом сказал горько: – Меня и на пушечный выстрел нельзя подпускать к расследованию… серьезных преступлений… Мой мыслительный аппарат…

– Где Валерия? – перебил его Андрей. – Она тоже была здесь?

– Валерия? Была, я думаю. Она не Валерия, а Виктория.

– Виктория?! – Андрей решил, что Федор сошел с ума и заговаривается.

– В смысле победительница. У нее твердая рука. Снимаю шляпу.

– Вы хотите сказать… это она его?

– А кто же еще? – Федор, казалось, удивился. – Неужели непонятно? Собакой. – Он нагнулся, рассматривая в тусклом свете бронзовую собаку, лежащую на коврике. – Где она обычно стоит?

– На тумбочке. Я ничего не понимаю. Почему он здесь?

– Перед вами убийца вашей жены, Андрей Николаевич. А также Рамоны-Ромашки и Алисы. Возможно, и других. Кристину он тоже пытался убить. «Кри» – из записей вашей жены – это Кристина. Других – Ари, Тора и так далее – я не знаю. Хочу думать, что они еще живы. Но не поручусь.

– А где же… Валерия?

– Виктория? Улетела, – Федор пожал плечами. – Наша птичка улетела.

– Но… почему?

– Не знаю. Вспомнила, кто она на самом деле, и пошла домой. И найти ее, Андрей Николаевич, будет весьма затруднительно. Мы ничего о ней не знаем. Возможно, она не из нашего города, и вообще…

– Она не могла уйти! – воскликнул Андрей.

– …не попрощавшись с вами? – перебил его Федор. – После всего, что между вами произошло? О, женщины! Загадочные и непредсказуемые существа! Вы им всю душу, а они… неблагодарные!

Андрей почувствовал желание ударить Федора. Даже кулаки сжал.

– Не советую, – предупредил тот небрежно. – Я вас побью. Я моложе и сильнее. И в юности занимался карате. А вы… – он запнулся. – Вы… разберитесь со своей жизнью… она у вас одна. Вы запутали себя, эту женщину… Я бы вас не простил. Ненавижу ложь.

– Зачем ему понадобилось убивать Валерию?

– Он сделал так, чтобы все думали, что это вам нужно. И алиби у вас нет. Речицкий скажет, что никогда вам не звонил. Вы снова попали в ту же ситуацию, что и три недели назад. Все повторяется сначала. Элеонора расскажет, как плохо вы жили. И жена Сырникова покажет всем желающим фотографии. Вы убили жену из ревности, Андрей Николаевич, а также ее подругу Рамону – за то, что она много знала. Алису на вас, пожалуй, не повесят, никто вас не свяжет с ней. Но и двух достаточно. А он чист и прекраснодушен. И никто никогда не догадается, кто такой святой Джон с двумя нулями. Никто, кроме скромного преподавателя философии…

– Зачем ему убивать? – повторил Андрей.

– У него есть на то причина. Причем весомее, чем у вас – «Бородавки святого Джона». Ему есть что терять. И поэтому из двоих подозреваемых я ставлю на него. Он убирал свидетелей. У меня тоже есть свидетель, извините за каламбур. Неудавшаяся жертва. Молодой человек по имени Кристина, который открыл мне душу. Сейчас он подъедет для опознания, я звонил ему. Если не заблудится. Или не сбежит. С ним, кстати, приключилась интереснейшая история. Он встретил женщину… Это не то, что вы подумали, Андрей Николаевич. Эта женщина была, несомненно, его ангелом-спасителем. Накануне он приснился ей в образе собаки. После встречи с ней Кристина пересмотрел всю свою прошлую жизнь и понял, что жил неправильно. Теперь он подумывает о монастыре. Но это так… к слову. Я вас познакомлю. Кстати, ваш химик-фармацевт с редкой фамилией Гупало, как он? Жив еще?

– Взял отпуск. Жена принесла заявление, – пробормотал Андрей.

– Сбежал. Разумно. Весьма разумно.

Федор раздражал Андрея дурацким многословием и многозначительностью.

– Послушайте, – сказал он, – может, объясните, что происходит? Я знаю, что вел себя, как последний… дурак. – Федор одобрительно кивнул. – Но…

– Если бы не я, вам бы не выпутаться, – высокомерно заявил Алексеев.

Крыть было нечем. Философ оказался кругом прав.

– Но… я не понимаю… – снова вырвалось у Андрея.

– Сейчас объясню, – пообещал Федор. – Только позвоню бывшим коллегам, с вашего позволения.

Глава 23

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Даша Семеновна открыла дверь и заохала:

– Никочка, ты? А я уже дни считаю, и с работы звонили, спрашивали. Твоя подружка, голосливая такая, слова не вставишь! Оксанка! Я говорю ей, не волнуйся, явится вовремя, она человек надежный. А она говорит, нашего «Червяка» закрывают! Продают вроде, а нас всех на улицу! Времена-то какие настали, страшно жить!

Петр твой прибегал, интересовался, не звонила ли. Ой, а где вещи? – спохватилась Даша Семеновна. – Под дверью бросила? Неси сюда, а то украдут! Может, чайку? Что-то не видно, что ты с отдыха, похудела, побледнела. Дорога, поди, тяжелая. Сейчас, господи упаси, лучше дома сидеть!

Добрая Даша Семеновна, соскучившись одна, говорила и говорила, задавала вопросы и сама же на них отвечала. Покопавшись в ящике стола на кухне, она протянула Веронике ключ.

– Вот, в целости и сохранности. Я и цветы поливала, и Машку кормила. Разбаловала ты ее, мяса требует. Ее мясом кормить – никаких денег не хватит. А Петр твой хороший, душевный. Продукты принес и деньги не взял, не посчитался. Только мельтешит дюже. Так и вьется, аж в глазах темно. И не мухоблуд какой, приличный человек. Я его чаем угощала. Пять чашек выпил, все рассказывал всякие страсти про природу, как ее морят, и про дырки, забыла, как называются. Может, чайку? – спросила она снова в надежде, что девушка передумает.

– Давайте завтра, Даша Семеновна, – ответила та, кого старуха называла Никочкой. – Устала.

– Ну, давай. Только ничего не неси, ради бога, не трать деньги, я блинов напеку. Сразу после работы, ладно? А у меня радикулит разыгрался, не приведи господь. С кровати сползти не могла. Уже получше стало. Приходи.

…Она вошла в свою квартиру, закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене в прихожей, не зажигая свет. Закрыла глаза…

Я вернулась, думала она. Мой дом, моя крепость. Прожив короткую чужую жизнь, я вернулась домой… на круги своя.

Машка вышла из комнаты, ткнулась в ноги. Задрала голову и мяукнула беззвучно. Вероника взяла ее на руки. Круглая теплая кошачья голова ткнулась ей в лицо, послышалось оглушительное мурлыканье.

Оксана сказала, что «Червяка» закрывают, вспомнила Вероника. Значит, все-таки правда. Слухи о закрытии их магазина бродили по городу весь последний год, но они все надеялись. «Книжный червь» – самый большой книжный магазин у них в городе, гигант, открытый еще в сорок девятом. Это сколько же ему? Шестьдесят два… больше! Правда, тогда он назывался иначе. Не устоял, не пережил, бедняга, эпохи продвинутых технологий и слабого менеджмента. Жаль…

Мысли ее снова вернулись к событиям последних дней. Она раздевалась по дороге в ванную, роняя вещи на пол. Долго стояла под душем с закрытыми глазами. Обида, недоумение, стыд оттого, что ее обманули зачем-то… подло воспользовавшись ее беспомощным состоянием. Отобрали ее жизнь и подсунули взамен другую. Она вспомнила, как Андрей избегал ее вначале, как она пыталась угодить ему, готовила завтраки… Вероника застонала. Лицо горело, как будто ей надавали пощечин. Зачем он это сделал? Зачем он выдал ее за убитую жену? Оглио задал ей тот же вопрос – зачем Андрей это сделал? На что он рассчитывал?

– Подумайте, Валерия, – сказал Оглио, – вы ведь неглупый человек, зачем?

Это имело смысл лишь в одном случае – если он убил жену и собирался убить ее, Веронику, тоже. Для всех его жена умерла бы не шестнадцатого октября, а спустя месяц, находять в депрессии. И никто бы никогда не узнал, что в могиле Валерии Павловны лежит другая женщина – Вероника Сергеевна Сторожева. Для всех, кто знал Веронику, она просто исчезла бы. И никто бы не стал ее искать. Разве только Петюша. Она исчезла бы без следа. Мало ли людей исчезает каждый день? Она закрыла лицо руками и заплакала.

Даже те двое в тамбуре, что рвали сумку у нее из рук, а потом, испугавшись, столкнули ее в холодную страшную дыру под колеса, были менее виновны. Андрей убийца, они же – всего-навсего одуревшие от водки хулиганы…

Вечером прибежал Петруша-Петюша, Петр Адамович Вижук, старинный приятель Вероники. Всякий, кто сталкивался с Петром Адамовичем, испытывал сильное желание ударить его по голове тяжелым и тупым предметом уже через пять минут после знакомства. При этом глубоко его уважая. Друзья звали его Петюшей, и был он действительно замечательным человеком, бессребреником, готовым снять с себя последнюю рубашку на нужды человечества. А также лидером местной партии «зеленых», преданным делу борьбы за здоровую окружающую среду и вдобавок вегетарианцем. Жена Петюши бросила его через месяц после свадьбы, что никого не удивило. Удивительным было то, что она вообще согласилась выйти за него. С тех пор – уже около десяти лет – Петюша холост и безнадежно влюблен в Веронику, соратницу по партии.

Петюша близорук. За колесами толстых линз прячутся беспомощные, детской голубизны глаза. Негустые волосы растрепаны, движения слегка нескоординированны. Петюша искрится и пенится энергией, как и полагается лидеру партии, его распирает от идей экологического характера, рот у него не закрывается. Наперекор нелепой внешности, он хороший оратор. У него приятный тенор. Враги, правда, считают, что это фальцет.

Беда Петюши в том, что он постоянно мельтешит. Руками, туловищем, ногами. Пританцовывает, прядает головой, мечется, натыкаясь на мебель, как большая испуганная птица, и при этом не перестает говорить. За короткое время он доводит присутствующих до нервного срыва.

Петюша ворвался в прихожую, как ураган, схватил Веронику за руки, притянул к себе. При этом они стукнулись лбами.

– Верочка! – восклицал он. – Как я рад! Ты ни разу не позвонила! Как отдых? У нас намечается пикет в защиту Марьиной Рощи, в воскресенье, я счастлив, что ты вернулась! Марьина Роща, как тебе известно, последний оплот экологически чистого пространства у нас в городе! Мы не позволим олигархам строить там коттеджи! Мы поднимем народ! Мы…

– Петюша, хочешь кофе? – спросила Вероника, осторожно выбираясь из его объятий.

– Кофе? А… да, хорошо, – согласился Петюша. – Только я сам! – Он схватил ее за руку и потащил на кухню. Подтолкнул к табуретке. Приказал: – Сядь! Я сам!

Сцена приготовления кофе повторялась всякий раз, когда Петюша приходил в гости, а приходил он часто.

– Сиди! – вскрикивал Петюша. – А где кофе? – Он щурил близорукие глаза.

– На верхней полке, – отвечала Вероника, смирившись.

Петюша распахивал дверцу серванта, при этом ударял себя по лбу и начинал поиски кофе.

– Где? – снова спрашивал он через минуту. Вероника поднималась с табуретки, но Петюша, метнувшись от серванта, усаживал ее обратно, крича: – Сиди! Я сам!

После чего начинал ронять на пол всякие баночки, коробочки, ложки и чашки. Делал он это из лучших побуждений, но руки чесались приложить его как следует и вытолкать из кухни.

На сей раз Вероника сидела поникшая и печальная, и Петюша наконец обратил внимание на странную безучастность девушки.

– Верочка, что с тобой? Ты изменилась! – спросил он и некоторое время присматривался к ней. – Твои волосы? – в ужасе сообразил Петюша. – Что ты сделала со своими волосами? Ты постриглась?

Петюша был консервативен и боролся за здоровый образ жизни. «Прекрасно все, что естественно», – любил повторять он. Была б его воля, девушки перестали бы носить шорты и красить лицо.

– Твои прекрасные волосы! – трагически воскликнул Петюша, застыв посреди кухни с кофейником в руках. – Зачем? И покрасилась! Сиди! – Он заметил, что она собирается встать с табуретки. – Я сам!

Минут через десять Петюша поставил перед Вероникой чашку плохо сваренного кофе. Доставая сахарницу, он рассыпал по полу песок и принялся с хрустом давить его ботинками. Кухня выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Дверцы серванта были открыты, и Петюша поминутно стукался о них головой. Усевшись с видом победителя на другую табуретку, он проговорил:

– Сейчас я тебе хлеб с маслом… Ты осунулась.

Не обращая внимания на ее протесты, он резал хлеб и собственные пальцы, размазывал масло по столу и влезал в него локтями. Соорудив толстый бутерброд, он положил сверху листики салата и протянул Веронике. Выражение лица его говорило: «Я мужчина, я забочусь о слабых женщинах и малых детях».

– Ешь, Верочка, – повторял он, растроганно глядя на девушку. – Ешь!

Петюша был джентльменом в самом прямом смысле слова, поэтому к желанию прибить его на месте примешивалось чувство вины.

Он подробно рассказал Веронике об акции, назначенной на воскресенье. По защите Марьиной Рощи. Она слушала вполуха. Занятие, которое прежде казалось ей важным и интересным, потеряло теперь всякую прелесть и стало пресным. Мысли ее были совсем в другом месте. И больше всего на свете ей хотелось остаться одной и привести их в порядок. Петюша, не подозревая, что Вероника с нетерпением ожидает его ухода, задался целью охватить в своем рассказе все события, имевшие место со времени ее отъезда. Он говорил очень громко, а в отдельных местах даже кричал, размахивал руками и поминутно вскакивал с табурета. Сходство его с большой птицей усилилось. Глядя на Петюшу, хотелось открыть окно и выпустить его на волю. Но это оказалось еще не самое худшее. Худшее наступило, когда он заявил, что остается на ночь.

– Нет, Петюша, – сказала Вероника мягко, – пожалуйста, не сегодня. Я устала.

Петюша, открыв рот, смотрел на нее беспомощными близорукими глазами.

– Я соскучился… – обиженно пробормотал он. – Я так ждал…

– Пожалуйста, Петюша, – приговаривала Вероника, тихонько подталкивая друга к выходу. – Я падаю с ног. Мне завтра рано вставать.

Они долго прощались в тесной прихожей. Петюша снова говорил о Марьиной Роще. Размахивая руками, ударился локтем о стену. Вскрикнул от боли, лицо его страдальчески искривилось, он стал похож на маленького обиженного мальчика. У Вероники, однако, не возникло ни малейшего желания утешить и приласкать его.

Наконец она осталась одна. Села у кухонного стола, рассеянно глядя на беспорядок, учиненный Петюшей, и задумалась. События последнего месяца требовали осмысления и, возможно, каких-то действий. Нужно немедленно решить, как отнестись к ним и что делать дальше…

Глава 24

МУЖСКИЕ ПОСИДЕЛКИ. ТОЧКИ НАД «i»

В городе роились слухи и сплетни. Никто ничего толком не знал. Каждый день приносил новые подробности. Был арестован Оглио, известное в городе лицо, психиатр, член ряда зарубежных академий, автор многих книг, профессор. Оказывается, он убивал своих пациентов, пробуя на них новые экспериментальные лекарства, за эти опыты фирма-производитель «Авиценна» платила ему бешеные деньги. Потом он убил владелицу фирмы, жену известного бизнесмена, чтобы заставить ее молчать, так как лекарство оказалось опасным для жизни. Убил и закопал в лесу. Убил и других женщин, так как у него был подпольный дом свиданий, куда ходили разные вип-личности, в том числе миллионер Речицкий, мэр, высшие полицейские чины, пять членов парламента, специально приезжавшие оттянуться подальше от своих близких, и другие известные в городе лица.

Потом оказалось, что его выпустили. Или посадили под домашний арест. Или упрятали в психушку. Или… или… или…

…На похоронах Валерии Павловны, владелицы «Авиценны», присутствовало полгорода. Люди жадно рассматривали мужа, стоявшего с непокрытой головой, страшного, черного и седого, и перешептывались насчет закрытого гроба. Закрытый гроб подстегивал фантазию и рождал самые страшные предположения.

– Она изуродована, бедняжка, – говорили посвященные. – Оглио – серийный убийца, психопат и сексуальный маньяк. Он держал ее у себя на даче… Она не первая его жертва… Менты ищут с миноискателем вокруг его дома… Уже нашли несколько трупов…

– Ерунда, – отвечали другие, – Оглио прекрасный врач, а не убийца, все вздор и глупости.

– Он выкрутится, вот увидите! У него связи. Там такие дела творились, и все городское начальство принимало участие. Пашка Рыдаев и не таких отмазывал!

И так далее и тому подобное до бесконечности.

Появилась пара статей в местных газетах, на диво сдержанных. Одна почему-то распространялась о преимуществах бесплатной медицины перед платной, которая сто€ит бешеных денег, а в итоге… получаются всякие безобразия. Другая рассказывала о прекрасной женщине Валерии Павловне, столь безвременно окончившей жизненный путь. Автор статьи говорил пространно о моральной стороне дела, не упоминая ничьих имен, обобщая и намекая на высшую справедливость и высший суд. Имея, видимо, в виду, что суд человеческий часто бывает несовершенен.

Да еще некая Магда, экстрасенс и ясновидящая, сообщила одному журналисту, что вызывала дух трагически погибшей женщины, а потому является единственным человеком на свете, знающим всю правду…

* * *

Они сидели в том самом ресторанчике, где Андрей когда-то напал на ни в чем не повинного бизнесмена Речицкого. Федор Алексеев рассказывал, Савелий Зотов сосредоточенно слушал, Андрей молчал, думая о своем. На добром лице Савелия читались изумление и восхищение. Федор с благодарностью поглядывал на друга.

– Около года назад, – начал свой рассказ Федор, – точнее, тринадцатого декабря прошлого года Оглио обратился к вашей жене с предложением о сотрудничестве. Хотя не поручусь, что было именно так, а не наоборот. Суть предложения заключалась в производстве некоего препарата, аналога пресловутой «виагры». Среди его пациентов было много немолодых людей с определенными возрастными отклонениями, что вгоняло их в депрессию. Новый препарат с подпольной кличкой «Бородавки святого Джона» был слабее, чем настоящая «виагра», что делало его безопаснее. Как вам уже известно из прессы, «виагра» может привести к инсульту, инфаркту или остановке сердца. Гупало «разложил» на компоненты подлинную «виагру» и… я не специалист… Что-то добавил, всякие травяные экстракты… спро€сите у Гупало, когда понесете ему передачу. И получил «бородавки». Упаковывались они в тару с этикеткой «Трава св. Джона» под личным руководством химика. Валерия Павловна вначале делилась с психиатром, а затем решила заработать на «бородавках» самостоятельно, втянула в дело Ромашку, та – Кристину и других, кого мы пока не знаем, в качестве распространителей. Ромашка продала одну упаковку своей приятельнице Алисе, и в результате умер Майкл Миллер. Я нашел у него на даче флакон с безобидной «Травой», только капсулы внутри были лиловые, а не зеленые. Помните, я спросил, где можно купить «Траву»? – Андрей кивнул. – Купил, сравнил и увидел, что они разного цвета. Флакон один, а капсулы разные.

Кристина распространял «бородавки» среди своих клиентов, а когда двое из них умерли, решил подзаработать шантажом. Как видите, даже слабая «виагра» оказалась довольно опасной. А может, Гупало что-нибудь перепутал, сложил несочетаемые компоненты. В итоге получилась «синильная кислота». И вместо удовольствия – летальный исход. Гении тоже ошибаются. Не найдя вашей жены, Кристина обратился к Ромашке. Та бросилась к Оглио, обвинила во всем его. Оглио был неприятно удивлен. В итоге ему оставалось только одно – убрать всех, кто знал о его связи с подпольной «виагрой». От своей пациентки Киры Сырниковой ему стало известно о романе Валерии Павловны с Вениамином. Он знал, что они встречаются на ее даче. Крутился вокруг, ожидая, что рано или поздно застанет их там. И убил вашу жену. Потом наступил черед Ромашки. Потом Алисы, которая обвинила Ромашку в смерти Майкла Миллера. Ромашка хотела поговорить с вами, но не успела. Потом – Кристины, который лишь по счастливой случайности остался жив. Он, кстати, наш главный свидетель, если не сбежит.

Правда, я допускаю, что были… скажем, нюансы, о которых никто не знает и уже не узнает, но… общая картина такова.

Кстати, старик, живущий постоянно на даче по соседству с домом Майкла Миллера, как-то ночью видел крупную женщину с белыми волосами, которая заходила в его дом. А спустя несколько дней пришла снова. Во время второго визита он слышал шум драки. И подумал, что это грабители…

– А на самом деле? – спросил Савелий.

– На самом деле это были совсем другие люди, – вздохнул Федор, потрогав побледневший синяк под глазом. – Я думаю, что первой женщиной с белыми волосами был сам Оглио, переодетый в женскую одежду, что не может не вызвать определенных мыслей относительно его психического состояния. Я уверен, что он инсценировал самоубийство Алисы. Он убил бы и Гупало, но не успел. Тот сбежал, почуяв запах жареного. Оглио был удивлен, думаю, когда узнал, что ваша жена «воскресла». Он понял, что вы избавились от трупа, это, несомненно, заинтересовало его и подтолкнуло его к действиям, – Федор ухмыльнулся и коротко взглянул на Андрея. – Он понял, что это его шанс. Оглио собирался убить женщину, которую вы выдавали за свою жену, на вашей даче и подставить вас. Сначала он отменил сеанс, чтобы удержать вас подальше от дома; потом позвонил вам, назвался Речицким и назначил встречу, таким образом, лишив вас алиби. Труп опознали бы, как вашу жену, и никто никогда не догадался бы, что на самом деле это другая женщина. А вы, Андрей Николаевич, скорее всего, молчали бы – ведь вашему рассказу все равно никто не поверил бы. И никто никогда не узнал бы, что произошло с женщиной, которая исчезла из поезда три недели назад. И ее семья вздрагивала бы от каждого телефонного звонка, писала бы заявления и напрасно ожидала вестей… – В голосе Федора звучало осуждение.

– Я не понимаю, – сказал Савелий. – Как Оглио увез Валерию… то есть эту женщину, из дома?

– Я думаю, он сообщил ей, что она не Валерия. Это оказалось несложно доказать. Вот ты, Савелий, напряги свои серые клетки и ответь, с какой целью человек выдает за свою жену чужую женщину? Причем не в какой-то пустыне, где его никто не знает, а в родном городе, где на каждом шагу знакомая собака?

Савелий покосился на Андрея, пожал плечами. Он не хотел обижать друга, но ответ легко читался на его лице.

– Ты прав, Савелий, – ответил Федор. – Поступок, мягко выражаясь, глупый. Если муж не убийца. Но если он убийца, то поступок перестает быть глупым. Он становится дальновидным. Почему?

Савелий снова пожал плечами, не глядя на Андрея.

– Все дело в алиби. Представь себе, Савелий, что муж, застав жену на даче, убивает ее в припадке ревности. Это называется непреднамеренное убийство. Алиби у него нет. Более того, его шофер, допустим, знает, что он поехал на дачу. Соседи могли видеть. В ужасе от содеянного, он закапывает труп в лесу. Представляешь, Савелий – ночь, осенний лес, свежая могила… Прямо триллер какой-то. И тут счастливая судьба подкидывает ему неизвестную женщину, которую он выдает за свою жену. Проделать это можно лишь с одной целью – убить и ее, заранее обеспечив себе алиби. Ведь не может же он поверить всерьез, что эту женщину примут за его жену. Даже если они очень похожи. Значит, она рано или поздно должна исчезнуть. Для окружающих Валерия Павловна, допустим, покончит с собой в припадке депрессии. А будущий безутешный вдовец в это время будет на людях, обеспечивая себе алиби, и сможет отчитаться впоследствии за каждую прожитую минуту. Дело техники.

Кстати, самое достоверное алиби, Савелий, бывает, как правило, у преступников. Это общеизвестный факт. И если Оглио сумел доходчиво растолковать все это вашей мнимой жене… а он, я думаю, обладает даром убеждения, то меня не удивляет, что бедная женщина сама попросила его увезти ее из дома преступника. Я, конечно, могу ошибаться… – добавил Федор скромно. – Но и этого, боюсь, мы никогда не узнаем. Ей удалось спастись… она исчезла. А психиатр утверждает, что на дачу попал по приглашению самого хозяина, якобы для разговора о здоровье жены. Приглашение его, признаться, удивило, но он, тем не менее, поехал, не чуя худого. Объяснение простенькое, но за неимением лучшего сойдет. Дверь была не заперта. Он вошел, его ударили по голове тяжелым предметом, дальше – пустота.

Защищает его адвокат Паша Рыдаев, тоже светило в мире адвокатуры, с которым ваш покорный слуга неоднократно пересекался в прошлом. Благодарные пациенты, в свою очередь, тоже не сидят сложа руки, интересуются, звонят по инстанциям, собирают подписи в защиту любимого доктора и так далее. Кстати, Савелий, ты у нас энциклопедист. Ну-ка ответь, как в словаре Даля называется адвокат?

– Брехунец, – машинально ответил Савелий. («Это прямо в десятку насчет нашего Паши Рыдаева», – вставил Федор). – Как-то все это… очень сложно, Федя. Прямо, как в романе. У тебя богатая фантазия…

– Зарыть труп жены в лесу тоже сложно, – парировал Федор. – Не всякому в голову придет, особенно если он ни при чем. И поверьте, господа, моему жизненному опыту, наш Оглио, выступая на суде свидетелем обвинения, рассказал бы о странностях, замеченных у обвиняемого во время общения с ним, а также раскопал бы парочку тяжелых эпизодов из его детства. В конце концов, в биографии каждого из нас можно найти темные пятна – тот двоечником был, тот химикаты крал из школьного шкафа и взрывал на пустыре за школой, того в пионеры не принимали. И готово: оказывается, обвиняемый с детства был психически неуравновешенной личностью. Человек, господа, как вам известно, внушаемое животное. Стоит показать на кого-нибудь пальцем и сказать, что этот тип психопат, как все тут же начнут замечать за ним странности. А уж если покажет пальцем известный психиатр… Я почему-то уверен, что Оглио даже добивался бы смягчения приговора, не будучи злодеем по природе. Даже в наше жестокое время я верю в человечество и победу гуманизма во всем мире. Dixi![6] – Федор уронил голову на грудь и развел руки в стороны, словно удерживая бурные аплодисменты.

– Не понимаю… – не успокаивался Зотов. – Зачем ему подставлять Андрея?

– Это просто, мой друг Савелий, – Федор мотнул головой, отбрасывая прядь, упавшую на лоб. – Пока не найден человек на роль убийцы, Оглио не знал бы покоя. Даже если дело зависнет и в конце концов отправится в архив, нет гарантии, что к нему не вернутся снова через энное количество лет, что не вскроются новые факты, э цетера, э цетера. Самое надежное – если убийца будет изобличен и осужден. Кстати, Андрей Николаевич сам подсказал Оглио возможный сюжет, спрятав труп жены.

Наступило молчание, довольно продолжительное. Потом Федор сказал:

– Это дело войдет в анналы криминалистики, как удивительное, странное и нелепое, в котором все было не так. И когда-нибудь я напишу об этом книгу. А ты, Савелий, ее отредактируешь.

– Хорошо, – ответил Зотов тихо. У него были еще вопросы, но он решил, что задаст их Федору наедине, чтобы не травмировать Андрея. Его страшно интересовала женщина, потерявшая память. Поколебавшись, он не удержался и спросил: – А эта незнакомка… что с ней? Где она?

– Тайна, – вздохнул Федор. – Никто этого не знает. Лично я думаю, что к ней вернулась память. Возможно, в тот самый момент, когда Оглио пытался убить ее. Или когда она ударила его бронзовой собакой. Она все вспомнила и ушла домой. Я знал ее недолго, но она мне очень нравилась. Ее зовут Викторией.

– Откуда ты знаешь, как ее зовут? – изумился Савелий.

– Я так чувствую, – коротко ответил Федор.

– Если ты так чувствуешь… не мог бы ты ее найти?

– Разумеется, могу. Для меня это пара пустяков. Она живет в нашем городе. Сначала я сомневался, но сейчас уверен в этом. Так говорит мне мое внутреннее чувство.

Да, я мог бы ее найти. Но зачем, мой друг Савелий? Она вернется сама, если захочет… если только не забыла. Знаешь, как бывает – одно вспоминаешь, другое забываешь. Как говорит в одной из своих книжек доктор Оглио: «Человеческая психика – тонкая ткань, которую очень трудно заштопать». А, кроме того, кому дано понять женщину?

– А чего это мы сидим, как на похоронах? – спохватился он после продолжительного молчания. – Кто отвечает за напитки? Савелий, наливай! За что пьем?

– Чтобы все было хорошо, – предложил тот, разливая водку.

– Скучно. Давайте за любовь! – сказал Федор. Они чокнулись и выпили за любовь. – А теперь за мою будущую книгу! Господин издатель, возьметесь? Не сейчас, а позже, когда закончится следствие… и вообще.

– Подумаю, – хрипло ответил Андрей.

Весь вечер краем уха он слушал Федора, снова переживая события последнего месяца. Странное дело, он не испытывал облегчения оттого, что вся эта история закончилась. Хотя какое там закончилась… бесконечные допросы, беседы, протоколы… а сколько еще предстоит? Оглио категорически отрицает свою причастность к убийствам. Он едва знал Валерию, он никогда не встречался с Рамоной и Алисой, а кто такой Майкл… как? Мельников? и понятия не имеет. Кристина… что ж, Кристина мог и ошибиться. Слово сутенера против слова уважаемого человека, сами понимаете…

Наоборот, Андрей испытывал печаль, пустоту и смутные сожаления. Первые дни он ожидал, что… она позвонит. Сначала по привычке называя ее Валерией. Потом стал называть Викторией. Перебрав десятки имен, он остановился на этом, еще раз отдав должное проницательности Федора. Никакое другое имя не подходило ей так, как это. Он оправдывался перед ней и просил прощения. Ночью, лежа без сна, он пытался представить себе ее жизнь…

– Ее зовут Виктория, – твердил он. – Она вернется… не может не вернуться… Она никогда не поверит, что я мог… мог причинить ей зло… Никогда! – убеждал он себя.

– Забудь, – тут же возражал он, – у нее своя жизнь. Забудь… Она не простит тебе, что ты втянул ее в чужую грязь…

«Она придет…», «Она не придет». Как лепестки ромашки обрывал.

А ее все не было…

– Речицкий! – вдруг произнес Андрей, привстав с места.

Федор и Савелий оглянулись. Бизнесмен Речицкий со товарищи, громко общаясь, входил в зал.

– Андрюша, – Савелий не на шутку испугался. – Не надо, Андрюша!

– Я хотел извиниться. Мне до сих пор стыдно, что я тогда…

– Подождите, Андрей Николаевич, – перебил его Федор. – Никогда не следует торопиться.

– Почему?

– Вы правильно ему врезали.

– Как это правильно? – поразился Савелий. – За что?

– Видите ли, – начал Федор медленно, голосом фокусника, собирающегося вытащить из рукава некий предмет и томя публику. – Тогда на даче шестнадцатого октября ваша жена была не с Сырниковым, а с Речицким.

– Как же так? – проблеял Савелий. – А фотографии?

– А что изображено на фотографиях, мой друг Савелий? – спросил в свою очередь Федор.

– Как что? Мы все видели… – смутился тот.

– Ни на одной из фотографий не стоит дата шестнадцатое октября. Вещдоки, то есть снимки, свидетельствуют лишь о том, что Валерия Павловна и Вениамин Сырников встречались. Но это не значит, что в тот роковой день они встретились на даче. На самом деле тогда с ней был Речицкий.

– Так что же это получается…

Савелий был сражен наповал. Он с трудом пережил известие о предательстве Веньки Сырникова и сгоряча даже решил прекратить с ним всякие отношения, но по доброте характера не смог. Ограничился лишь укоризненным: «Веня, как ты мог?» На что Вениамин ответил: «Сам не знаю. Все Кирка. Представляешь, с кем я живу? Никогда не женись, Савелий!», – таким образом опрокинув ситуацию с ног на голову.

– То и получается. Ты прямо, как ребенок, Савелий.

– Откуда вы знаете? – наконец подал голос Андрей.

Федор достал бумажник и выудил оттуда крошечный полиэтиленовый пакетик. Опрокинул его себе на ладонь и явил присутствующим подвеску белого металла с крупным бесцветным камнем.

– Нашел на даче, – объяснил кратко. – Вещь дорогая, необычный дизайн. Найти ювелирный магазин, где ее купили, не составило труда. Куплена она известным в городе лицом, бизнесменом Речицким, утром пятнадцатого октября. Подарена в тот же день. Вернее, вечером того же дня, накануне ее смерти. Найдена мною под тумбочкой. Прочитав о Сырникове в дневнике Валерии Павловны, а также памятуя характеристику, выданную вами, Андрей Николаевич, я сразу засомневался, что сие подарено вашим юрисконсультом.

– Что она написала о Сырникове?

Андрей и сам не знал, зачем спросил. Неужели после всех событий такая мелочь имела хоть какое-нибудь значение? А вот, поди ж ты, спросил, царапало его что-то.

– Она назвала его Скупым рыцарем. О Речицком, кстати, там нет ни слова.

– Ничего не понимаю. – Вид у Савелия был несчастный. Вера в человечество, порядочность и верность оказалась подорвана в нем окончательно.

– О, женщины… – вздохнул Федор. – Поэтому мы с Савелием никогда не женимся. Правда, Савелий? – Тот промолчал. – А вы, Андрей Николаевич, – Алексеев повернулся к Андрею, – если хотите, можете вернуть подвеску Речицкому. Только не надо его бить. Драться нехорошо. Это может сказаться на вашей репутации в деловом мире. Возьмите! – он протянул подвеску Андрею. Тот только головой мотнул: «Нет!»

– Не хотите? Что же нам с ней делать? – Федор задумался. – Давайте отдадим ее следственным органам. Поздно, правда, но лучше поздно, чем никогда. А можем и не отдавать, а продать… у меня есть знакомый ювелир… пересекались когда-то… в прошлой жизни.

– Марвихер? – встрял оживший Савелий.

– Он самый. Дельный мужик. Много криминальных романов читаешь, Савелий! – не то похвалил, не то осудил его Федор.

– Редактирую. А деньги куда денем?

– На благотворительные цели отдадим. Можем закупить на полгода обеды для неимущих, например. Подумаем. Обсудим. Или все-таки следственным органам отдать? Вам, Андрей Николаевич, как главному причастному лицу принадлежит решающее слово.

Андрей только зыркнул молча и пожал плечами.

– Ты, Савелий? – не унимался Федор.

– Я – за. За благотворительность. А можно? То есть я хочу сказать, а если узнают?

– А кто им скажет? – резонно спросил Федор. – Речицкий и не вспомнит, у него и без того неприятностей хватает. Между прочим, он проходит по нашему делу, как свидетель. Ему повезло, его видела женщина, ваша соседка по даче, Андрей Николаевич. Когда он уходил, в доме еще горел свет. А спустя час, когда она вышла во двор подышать воздухом, света уже не было. В следственной работе, друзья мои, очень помогают такие вот неравнодушные обыватели, сующие нос в дела ближнего. Но это уже тайна следствия. Значит, решено единогласно? Прекрасно. Кто у нас сегодня виночерпий? Савелий, наливай!

– Знаете, Федор… – вдруг сказал Андрей и запнулся. Федор и Савелий в ожидании смотрели на него. – Мне казалось, что я схожу с ума… После смерти жены я подумал, что моя ненависть к ней… вызвала ее смерть. А потом я стал представлять, что это я ее… убил. Это было как наваждение! Я видел себя входящим в спальню, ее испуг… свою ярость, как вспышку… Я был уверен, что все меня подозревают, и с трудом удерживался, чтобы не побежать по улице. Ты меня знаешь, Савелий, я не очень открытый человек. – Савелий кивнул. – Наверное, если бы я выговорился, мне стало бы легче. Но я боялся. Боялся не только за себя, я не хотел никого в это втягивать. Да и не знаю, получилось бы. Я привык все держать в себе.

Андрей смотрел в стол и говорил торопливо, словно хотел высказаться, пока решимость не покинула его.

– А потом, после убийства Ромашки, стало еще хуже. Я опять оказался на месте убийства. Потом девушка рок-музыканта… И был момент, когда я вдруг испытал желание… убить. – Савелий шевельнулся, но промолчал. – Убить Киру. Вспышка ярости ослепила меня. Я чувствовал, как сжимаю пальцы на ее шее… Я очнулся только у своей двери, и, если бы оказалось, что Кира убита, то я бы… не знаю! Я бы решил, что это сделал я… – Андрей впервые взглянул на Алексеева, потом перевел взгляд на Савелия. – Я понимаю, что вы для меня сделали, Федор. Оглио убедил бы в моей виновности не только суд. Я и сам, наверное, поверил бы ему.

Савелий погладил плечо друга. Федор задумчиво смотрел на обоих.

– Ладно, – произнес он, – без ложной скромности могу сказать, что… Принимаю комплимент, одним словом. Жизнь продолжается, господа. Так, а что там у нас с очередным тостом? Савелий, очнись!

Кстати, – вспомнил Федор, – у вас в чемодане в гостевой комнате лежат деньги. Довольно крупная сумма. Ваши?

Андрей пожал плечами:

– Нет.

– Тогда можем добавить их к «ювелирному фонду». Голосовать будем?

Глава 25

ВОЗВРАЩЕНИЕ. РАЗМЫШЛЕНИЯ. ПАМЯТЬ

Лежа без сна долгими осенними ночами, Вероника вспоминала. В этих воспоминаниях у нее было другое имя и другая жизнь. Ей казалось, она счастлива в этой жизни. Жизнь-сон… А потом сон оказался кошмаром, прекрасная жизнь – ложью, а любовь… любовь оказалась подлостью.

Она лежала без сна, вспоминая, плача, жалуясь. Пытаясь понять, что это было, пытаясь ответить себе на вопросы, на которые ответов не знала…

Она попала в ловушку, оказалась разменной монетой в грязных и непонятных играх!

– Валерия Павловна, мои обстоятельства изменились, и я смог прийти. Я не стал звонить вашему мужу. Мы с вами побеседуем вдвоем, ладно? – Оглио улыбался и держал ее за руку. Она с тревогой смотрела ему в глаза. – Валерия Павловна, – повторил он. – Дорогая Валерия Павловна, признаться, я в затруднении. Я не знаю, должен ли говорить откровенно или… – Он замялся. – Вопрос серьезный и… серьезный. – Он усмехнулся.

Валерия напряженно смотрела на психиатра. Руки она сцепила на коленях так сильно, что побелели пальцы.

– Я хочу показать вам кое-что.

Он достал из портфеля конверт и протянул ей. Валерия взяла нерешительно, облизнула мгновенно пересохшие губы. Помедлив, раскрыла конверт и достала отуда пачку черно-белых фотографий. На фотографии она, Валерия, и незнакомый мужчина на палубе корабля. Рука мужчины лежит на ее плече. Он поразительно красив. На следующей фотографии она и красавец в постели… Валерия вдруг поняла, что видела мужчину раньше… На фотографии, где они все на даче. Он режет мясо, рядом его жена с неприятно-напряженным взглядом и лицом ведьмы. Ее бросило в жар. Она засунула фотографии назад в конверт, не досмотрев, и вопросительно взглянула на Оглио.

– Валерия Павловна, – сказал он, – на фотографиях жена Андрея Николаевича со своим любовником. – Он снова взял в свои теплые ладони ее безжизненные холодные руки. – Его настоящая жена. Потому что вы не Валерия Павловна. Вы не его жена. Вы не имеете к нему ни малейшего отношения.

Он говорил медленно, словно давая ей время осознать его слова, делая ударение на отрицании. «Не, не, ни». Не жена. Не Валерия. Ни малейшего отношения.

– Вы другая, Валерия Павловна. Извините, пока я буду называть вас именно так. Вы другая физически. У вас другой психотип. Я был знаком с настоящей Валерией, не близко, правда, и утверждаю это с полной ответственностью – вы не она. О том, что вы Бражникова, вам известно от вашего мнимого мужа. Никого из тех, кто знал Валерию, он к вам и близко не подпускает. Экономка уволена, хотя она была предана вам и весьма пригодилась бы в вашем теперешнем состоянии. Один я – но я видел Валерию лишь однажды. Возможно, дважды. Не помню уже. Но и этого достаточно, чтобы понять. Она была… бесшабашная хохотунья, мотовка, шумная, радостная, любила развлечения. А вы… разве вы такая?

Она молчала. Страх заползал ей в душу.

– Человек на фотографии – ее любовник, мой близкий друг, – продолжал психиатр. – Знаете, врач, как исповедник. Я знаю об отношениях Андрея с его женой. Я знаю, что их брак был неудачным. Они находились на грани развода. Он ударил ее, когда она сказала, что уходит от него. Андрей человек вспыльчивый, с непростым характером. Мой друг работает у него. В детстве Андрей перенес тяжелую психическую травму, которая наложила отпечаток на всю его последующую жизнь. Он боготворил мать, которая его вырастила. У него нет близких друзей. Он избегает шумных компаний. Все это, разумеется, не преступление, но объясняет многое. Валерия Павловна… не нужно ничего мне рассказывать. Просто вспомните, как он держался с вами первые дни. Я уверен, он избегал вас, не знал, что говорить и как вести себя. Подумайте и ответьте – разве так ведет себя человек, с чьей женой случилось подобное несчастье? Проделать все это он мог лишь в одном случае. И я думаю, вы догадываетесь, в каком. Только будучи уверенным, что его жена не вернется. – Оглио замолчал.

Она сидела, опустив голову. Оглио положил руку ей на плечо.

– Поверьте, я отдаю себе отчет в том, что говорю. За мою долгую практику я всякого навидался. Люди, абсолютно нормальные на вид, совершают странные поступки. В силу разных причин – страха, ненависти, искаженного восприятия действительности. Я не хочу даже думать о том, что случилось с… настоящей Валерией Павловной.

Как я уже говорил, я знал ее весьма поверхностно. Нас представили друг другу в театре года два тому назад. Она была в черном вечернем платье с открытыми плечами и спиной, красиво причесанная… Необыкновенная женщина, смелая, уверенная в себе… – Он помолчал. – Я не знаю, что с ней случилось, и, даст бог, не узнаю. Я не хочу знать. Но вы… мне небезразлична ваша судьба. Я сочувствую вам, вы пережили психическую травму. Мне больно оттого, что вашим беспомощным состоянием… воспользовались. Но самое главное – что дальше? Все когда-нибудь заканчивается. Как Бражников собирается выпутываться? Он не может выдать вас за свою жену. А раз так… Я не хочу вас пугать, но думаю, что с вами произойдет что-нибудь… непоправимое. Я не знаю, что это будет… могу только догадываться. Я врач, а не сыщик. Но чем раньше вы уясните себе грозящую опасность, тем лучше.

Я оставлю вам свою визитную карточку, там телефоны. Поверьте, мне действительно небезразлична ваша судьба. Обдумайте то, что я вам сказал. Я уверен, вы примете правильное решение. Но поторопитесь… Часы тикают. Как принято теперь говорить – счетчик включен.

Оглио поднялся с дивана. Она растерянно смотрела на него. Она сразу поверила Оглио. Его слова были созвучны ее собственным мыслям. Это не ее дом. Андрей… чужой человек… Все стало на свои места. Она не Валерия. Это не она на фотографиях. Это не ее платья – дорогие, от известных дизайнеров. У нее никогда не имелось норковой шубы и бриллиантов. Андрей… Она вспомнила вчерашний день… и ночь. Она была такая счастливая. А он? Неужели притворялся? Его возбуждала тайна…

Она закрыла лицо руками. Ей стало невыносимо стыдно. Не страшно, а стыдно. Оттого, что с ней проделали такое. Оттого, что она верила… Стыдно за свое счастье. Она оказалась один на один в темной комнате с… убийцей?

Она вспомнила их первый день. Он избегал смотреть на нее… не знал, что сказать… не смог заставить себя дотронуться до нее, обнять…

«Надо отдать ему должное, – подумала она горько, – он не умеет притворяться. Видимо, возникла крайняя необходимость… в ней».

Оглио прав – времени у нее немного. Ее нельзя прятать бесконечно…

– Отто Иванович, – она посмотрела в глаза психиатру. – Вы не могли бы увезти меня отсюда? Я не знаю, куда идти. Мне просто некуда идти…

Она все еще сидела. Боялась, что упадет, если попытается встать.

Оглио раздумывал, внимательно глядя на нее.

– Можно ко мне в клинику, – сказал он наконец. – Но вы понимаете, что вам придется обратиться в правоохранительные органы. Чем скорее, тем лучше. У меня есть там связи… крутые, на самом верху, – он усмехнулся. – Сейчас многим нужны услуги психиатра. Жизнь стремительно меняется… Становится пугающе… непонятной. Наша психика не успевает адаптироваться, и всех нас по ночам мучают… призраки. Одевайтесь, Валерия Павловна. Давненько не увозил я женщин тайком, – пошутил он, подавая ей руку.

* * *

…Она стояла перед зеркалом, внимательно себя разглядывая и не узнавая. За три короткие недели она привыкла к своей новой сути. Привыкла с трудом. А сейчас ей казалось, что та жизнь, короткая и ослепительная, и была настоящей. Та жизнь закончилась и началась новая, которая на самом деле старая. Она дома. В своем настоящем доме. Бедном. В шкафу висят ее платья… небогатые. Рыжую норковую шубку, в которой она уехала из дома Андрея, Вероника затолкала в самый дальний угол, понимая, что вряд ли когда-нибудь ее наденет. Это чужая вещь. Она принадлежала настоящей Валерии Павловне, ослепительной и смелой красавице… А она… тоже была Валерией Павловной целых три недели, но фальшивой. Андрей называл ее Валерией, а в это время его жена…

– Не думать об этом! – приказала она себе. Боль, стыд и страх. И еще… ревность? К той ослепительной и красивой. Настоящей. У которой в жизни было все.

Она всматривалась в свое лицо, и оно казалось ей чужим.

– Ты Вероника, – сказала она себе. – Слышишь, ты, неудавшаяся Валерия? Ты Вероника! Повторяй за мной: «Я Вероника». Еще раз: «Я Вероника!»

И это мой мир вокруг! В моем мире «Червяк», борьба за экологию и Петюша. Он другой, но это мой мир. Ты в том мире не выжила бы. В моем мире нет блеска. Он тусклый, мой мир.

– Неправда, – перебила она себя, – он не тусклый. Просто он другой…

* * *

– Заедем ко мне на дачу, – сказал Оглио. – Я люблю работать на даче. Вокруг лес, тишина. Жена сейчас в Париже, готовит персональную выставку. Она талантливая художница. Знаете, я горжусь ее успехами, но иногда думаю, что хотел бы иметь свою маленькую жену только для себя, – он преувеличенно-печально вздохнул. – Я не вижу ее месяцами.

У Отто Ивановича был приятный голос, и фразы свои он выстраивал с очаровательной нерусскостью, культивированной, скорее всего. В нашей стране иностранцы всегда были в цене.

…Она с трудом вспоминала, что произошло дальше. Оглио подошел сзади. Она помнит свой мгновенный страх и резкое движение в сторону, которое, возможно, спасло ей жизнь. Она билась в его цепких жестких руках, стараясь вырваться, хваталась за подоконник, царапала ногтями стену. Задыхалась, слыша собственные хриплые стоны, чувствуя раздирающую боль в горле и груди…

Пальцы ее наткнулись на что-то обжигающе-холодное и острое, и она из последних сил подняла эту вещь, неожиданно тяжелую. Подняла и ударила вслепую, ничего не видя, не представляя, куда нужно бить…

Она почувствовала, как ослабли его пальцы. Он выпустил ее из рук, тяжело заваливаясь на бок. Вероника, отступив к стене и опираясь на нее, жадно хватала воздух ртом. Оглио лежал на полу, лицом вниз. Струйка крови бежала на белый ковер, собираясь в черное озерцо. Она взглянула в окно, на не видимую уже в темноте веранду, которую она узнала… Веранда с фотографии, где сидела в одно счастливое беззаботное лето компания друзей… И цветы цвели в горшках на перилах…

Постепенно приходя в себя, дрожащими пальцами она попыталась застегнуть блузку. Не смогла. С трудом добралась до кресла, почти упала в него. Поднесла к глазам руки, с силой провела ладонями по лицу. Еще и еще раз. Ее колотил озноб. Она почувствовала, что сейчас разрыдается. «Не сметь!» – приказала себе.

Она ничего не понимала. Зачем Оглио хотел убить ее? Зачем привез ее на дачу Андрея? Какой в этом смысл? Какое отношение он имеет к ней, Веронике? Вероника! Конечно, она Вероника! Не Валерия!

Она почувствовала, как спазм перехватил горло, выдавливая сухие болезненные рыдания. Слез почему-то не было. Она кричала, сжав кулаки, стуча ими по ручкам кресла. А слез все не было. Ей казалось, она умирает. Зачем? Господи, зачем? Зачем они сделали с ней это? Почему они все хотят ее смерти?

Она уже не отделяла Андрея от Оглио. Они срослись в одно страшное, жестокое и уродливое целое.

Бежать! Скорее! Пока… еще можно убежать…

В комнате стало уже темно. Она поднялась с кресла, помедлила, пережидая внезапное головокружение. Не в силах переносить сгущавшуюся темноту, подошла к ночному столику, щелкнула кнопкой. Брызнул тусклый розовый свет и осветил скрюченного на полу Оглио, о котором она успела уже забыть. Он был мертв. Она постояла над ним, потом стянула с кресла плед…

И пошла к слабо светлеющей двери… Вон из проклятого дома.

Глава 26

РАЗВЯЗКА

Телефон звонил, не переставая. Звонили друзья, знакомые, а также совершенно незнакомые люди. Кем-то двигало досужее любопытство, другие были искренне опечалены и стремились помочь. И Оглио наконец перестал брать трубку, а потом и вовсе отключил телефон. Последние дни он жил как в угаре, изо всех сил заставляя себя держаться. Он слишком далеко зашел, и придется идти дальше. До конца.

Он встречался с адвокатом мэтром Рыдаевым, они обсуждали ситуацию, тот хлопал клиента по плечу и призывал крепиться. Его не интересовала вина Оглио, и тот подозревал, что адвокат прекрасно все знает, но отрабатывает гонорар, баснословно высокий, надо заметить. Он слышал о Пашке, как адвоката называли в узких кругах, и раньше от законченных негодяев и подонков, которых тот «вытащил и отмазал». Слушал с гадливостью честного человека, полагая подсознательно, что не подал бы ему руки. Чистоплюйство и снобизм, как оказалось. Захочешь жить, пойдешь по трупам. Теперь они с адвокатом в одной лодке.

– Никто ничего не докажет! – кричал Пашка, размахивая руками. – У них ничего нет. Ничего, кроме дневников этой сучки Валерии! Но и там никаких имен, у меня везде свои люди, никаких секретов. Вас видели вместе, это ты, брат, зря… но это ведь не криминал? Хорошая хоть баба была? Говорят, с ней и Речицкий засветился, и Гришин, и… до черта, одним словом. А эта, что выдавала себя за жену, сделала ноги, ее, конечно, ищут, но сам понимаешь! Ищи ветра в поле. Слушай меня: тебя вызвали на дачу и вырубили. Все. Отобьемся! А рогоносец пусть доказывает, что не верблюд! – Пашка оглушительно хохотал. – А сутенер? Кто этому п…дору поверит? И какое отношение к тебе может иметь подпольная «виагра», которую смолила без лицензии эта баба? Это ж вроде не по твоему профилю, а? – Он снова хохотал.

Оглио слушал пьяного адвоката, испытывая ослепляющую ярость, кулаки его сжимались. Адвокат, принимая его сдержанность за страх и неуверенность, рассказывал эпизоды из собственной богатой практики, сыпал известными в городе именами, а Отто думал: скорей бы этот ублюдок убрался. Он устал, он хотел остаться один.

А ночью приходила Валерия… Ступала невесомо по белому облаку своими тонкими маленькими ступнями, смеялась, звала. Он протягивал к ней руки, а она уворачивалась и хохотала… Примавера. Далила. Саломея. Кружилась, подняв руки…

– Я убил тебя, – говорил он.

– А я не умерла! – отвечала она. – Смерти нет, разве ты не знаешь?

– Не знаю. Где ты?

– Здесь! – Она проводила рукой вокруг себя. – Везде. Я теперь везде. Хочешь ко мне?

– Хочу! Если бы знала, как я устал…

– Приходи. Я жду…

* * *

…Она была остра на язык, забавна и любопытна. Она засыпала его вопросами, и он отвечал, забыв об осторожности. О чем горько пожалел впоследствии.

Он рассказал ей о своем препарате… средстве Макропулоса, как он называл его иронически, о кропотливой работе со старыми рецептами, знакомстве с травниками, народными целителями и даже одной ведьмой. Ничего особенного, но помогает! Валерия внимательно слушала и задавала вопросы, а он был рад стараться…

«Бородавки святого Джона» – это ее идея. «Не Макропул… или как там его, а святой Джон!» – кричала Валерия, тормоша его. Идея казалась ему нелепой и опасной, о чем он сразу же ей сказал. Эти люди должны находиться под наблюдением врача. «Глупости! – ответила она, как отрезала. – Это же трава! Ну, сделаем слабее, не бери в голову». Она была не из тех, кто сдается без боя. Она ластилась к нему, уговаривала, убеждала, что «верняк», заглядывала в глаза. В конце концов он, все еще колеблясь, согласился. Она взвизгнула в восторге, запрыгала по кровати, а он смотрел, любуясь…

* * *

…Он хотел все обсудить, шел к ней для серьезного разговора. Он следил за ней и ее любовником, ждал, когда она останется одна. Он шел воззвать к разуму, был готов простить, он приполз на коленях, хотел доказать, что все еще нужен ей…

А она ударила в ответ. Сказала, что прекрасно обойдется без него. Она смеялась ему в лицо. Он лишний, говорила она. Этого он не ожидал, это подлость, удар под дых, удар ниже пояса…

Право сильного, сказала она. Ты свое получил. Мы в расчете. И тогда, не помня себя, он шагнул к ней. И впервые в ее глазах появился страх, который подстегнул его…

Он опомнился, когда она перестала хрипеть и царапаться. Перенес ее на кровать. Поправил волосы, прикрыл простыней, постоял немного. В сумерках она казалось ему живой…

Ночные звонки были мучительны. Они выхватывали его из сна, он нащупывал телефон неверной рукой, кричал: алло, алло, алло, но на той стороне молчали. Однажды он позвал-спросил: «Валерия?..» Шорох эфира был ему ответом. И еще невесомый неслышный смешок где-то немыслимо далеко…

…На третью, кажется, ночь позвонила Рамона. Он взглянул на светящийся электронный циферблат – три утра. Время нечисти и призраков. Не полночь, как принято считать, а три утра. Самое время. Рамона… ее подруга. Невыразимо вульгарная и грубая женщина. Он затрепетал от страшного предчувствия…

– Ты… Лерка пропала, не звонит, а тут эта фигня! – кричала Рамона. Похоже, она со всеми была на «ты». – Мишка Мельников помер, и еще двое, Кристина, сука, прессует, требует бабки, а то… сам понимаешь! И Лерка, зараза, как провалилась!

Рамона была пьяна. Она еще что-то кричала, жаловалась на свою пропащую жизнь, проклинала Лерку, которой везет, но он уже не слушал. Ошеломленный, положил трубку рядом, уставился на сереющее окно. Из трубки долетал возбужденный голос, но слов он не разбирал.

Ему казалось, что хуже не бывает и падать дальше некуда. Но он ошибался. Нет предела. Все оказалось не просто плохо, все было очень плохо! Похоже, жизнь его рассыпается, как карточный домик. То, что от нее осталось. Сработал закон парных случаев, в который он никогда не верил. Что они там намешали в «Бородавки» – одному Богу известно! Некрасивая история. Его связь с Валерией станет достоянием города… Рамона знает о нем, еще эта… Кристина… Проклятые бородавки! Его имя будут трепать досужие языки… А потом ее найдут… Скверно, скверно…

Он поднялся с кровати и побрел в гостиную. Достал бутылку коньяка и стакан. Все не зажигая света, в темноте, на ощупь. Он не хотел видеть себя в зеркалах. В комнате повисли слабые утренние сумерки. Он выпил залпом, что уже становилось привычкой, уселся в кресло и стал думать. Он соображал, прикидывал, ему казалось, у него в руках разноцветный культовый кубик, и надо найти комбинацию… единственно возможную… выигрышную… или… или… не искать вовсе. Быть или не быть. Звонок Рамоны звал куда-то, и главное теперь решить – идти ли. Инстинкт самосохранения кричал: «Встань и иди! Иди, черт бы тебя побрал! Действуй!»

Его терзали демоны – страх, безысходность и любовь…

* * *

…Он никогда не соглашался с коллегой из Техасского университета Дэвидом Бассом, с которым состоял в переписке, что убийцы – нормальные люди, что убийство в природе человека, оно выгодно – человек получает то, чего иначе получить не может. Но выходило, что американский профессор прав, иначе пришлось бы признать себя сумасшедшим. Он с отвращением отметал подобную мысль. Он, безусловно, нормален. Первое убийство было спонтанным и непреднамеренным, оно из числа статистических двадцати процентов, которые совершаются нормальными обывателями, мужьями и любовниками, мстящими за измену, а остальные… Он знал, что сейчас мог бы написать книгу о психологии убийцы. Не как врач, а как убийца. Или, вернее, как врач и убийца. Уникальный опыт. Может, когда-нибудь… потом. Когда это все закончится. Он напишет… А ведь он не собирался убивать! Ромашка…

Когда он пришел к ней, она, пьяная и расхристанная, обвинила его в смерти… тех людей. Ее грубое отдутловатое лицо казалось черным в свете красного светильника. Она выплевывала оскорбления, и он, не понимая, что делает, желая только одного, чтобы она наконец заткнулась, бросился на нее… И уже сидя во дворе на скамейке, силясь унять дрожь во всем теле, он видел, как в подъезд вошел муж Валерии, а потом девушка в черном. Потом она выбежала из подъезда и бросилась через арку на улицу. Свет фонаря упал на ее лицо, и он узнал девушку. Это была невеста умершего музыканта, которую он недавно видел в новостях. Кажется, она плакала. Он пошел за ней…

Все это время он словно наблюдал себя со стороны. Их было двое – он и Некто. Исполнитель и Наблюдатель. Он чувствовал, что Наблюдатель, как ему и положено, полон любопытства, ждет развития событий и финала, он намерен досмотреть это кино до конца.

Однажды ему пришло в голову, что теперь придется уехать из города. Пашка Рыдаев отобьет его, скорее всего, дело закроют, и он на белом коне без страха и упрека в белых одеждах… слегка… самую малость испачканных кровью и грязью, въедет в… В том-то и дело, что ехать некуда, понял он. Всю оставшуюся жизнь он будет бежать и прятаться, блуждать кривыми окольными тропами, влачиться в сумерках… Всю оставшуюся жизнь он будет одинок. А на щите, где у рыцаря девиз: «За прекрасную даму», у него будет совсем другое: «Убийца прекрасной дамы». Он станет одиноким… Нет! Их будет двое – он и Наблюдатель. Снова неверно! Их будет больше! Станет заглядывать на огонек легкоступая Валерия, являться без приглашения вульгарная пьяная Ромашка, серой мышкой проскальзывать и замирать в углу подруга музыканта Алиса… И эта тоже придет, с дачи… другая Валерия, ненастоящая… так похожая на нее. Его женщины…

Наблюдатель ждет. Он сидит в глубоком кресле, покачивая ногой, перед ним стакан с коньяком… Перед ним на столике пластмассовый флакон с маленькими белыми таблетками… Он высыпает их на столик, выстраивает в цепочку, потом соединяет концы в кольцо, потом «рисует» квадрат, прямоугольник, овал…

Наблюдатель все решает задачу… они вдвоем решают задачу: почему? где система дала сбой и навязала нестандартное решение? где корень? ради чего? и что было бы, если бы…

Я ее не убил, однажды понял он. Я не мог ее убить! Она жива. Валерия жива! Она взяла себе другое имя и ушла из дома. Она все забыла и потерялась. Но она вспомнит и придет. Она обязательно придет. Она вернется. Он рассмеялся радостно и тут же вздрогнул – в дверь позвонили. Три короткие нетерпеливые трели. Валерия! Только она звонит так. Он спешит в прихожую, распахивает дверь. На лестничной площадке никого! Он сбегает вниз по лестнице, перевешивается через перила, смотрит вниз. И там никого. Пусто. Звук его поспешных шагов повторяет гулкое подъездное эхо. Он прислушивается. Неслышный вздох, неслышный смех, сквознячок коснулся лица…

– Валерия, – зовет он. – Валерия, любовь моя, тоска моя… где ты? Где ты?

…Наблюдатель сидел в глубоком кресле, покачивал ногой. Взглянул пристально, усмехнулся. Кивнул на кресло рядом. Пододвинул полный стакан. Пальцем подтолкнул маленькую белую таблетку. Одну, другую, третью…

Глава 27

АНДРЕЙ

…В один далеко не прекрасный день город тряхнуло новое ужасное известие: Оглио покончил с собой! Наглотался какой-то дряни, нашли его уже утром – дверь в квартиру оказалась открыта. Спасать психиатра было поздно…

А еще говорили, он оставил письмо прокурору…

* * *

– Как все нелепо, – произнес печально Савелий, когда друзья сидели вечером в баре «Тутси» и обсуждали последние события. – Бедный человек.

– Он убийца, Савелий, – сказал Федор. – Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Я читал его книги, отличные книги. Его очень уважали в городе.

– Может, он сошел с ума? – предположил Савелий.

Федор пожал плечами.

– Есть такая теория, что всякий убийца – психопат. Тут скорее напрашивается вопрос, что послужило подлинным мотивом убийства. Я имею в виду первое убийство, Валерии Павловны. Не исключаю… чувства, так сказать. Чувства… даже в наш прагматический век, а не только деньги. Ваша жена, Андрей, была незаурядным человеком – умным, сильным, циничным, не обремененным химерами… вроде морали и совести. История знает таких женщин – из них получались царицы, воительницы и куртизанки… извините ради бога. Она заблудилась во времени, ей бы родиться пару тысяч лет назад. Она была роковой женщиной. Цирцеей…

– Цирцеей? – спросил недоуменно Зотов. – Почему…

– А ты помнишь, Савелий, кто такая Цирцея?

– Царица с одного греческого острова… превращала мужчин в свиней…

– Именно. Роковая женщина. И трудно сказать, кто из них жертва. Но это так, мысли вслух. Не обращайте внимания. Одно могу сказать, Андрей, своим… поступком Оглио освободил вас. Я вам поверил безоговорочно… гм, почти, но я философ, человек широких и нестандартных взглядов, в отличие от следователя, который верит только фактам, и, если бы не прощальное письмо психиатра, вам еще долго пришлось бы доказывать свою непричастность к убийству жены.

Жаль, что я не был знаком с Оглио, нам было бы о чем поговорить…

…Андрей брел по вечернему городу. Он был пьян, невесом, пуст и вольноотпущен…

Почувствовав жжение в глазах, он свернул в пустой парк. Уселся на скамейку, поднял воротник пальто, сунул руки в карманы. Сырость пробирала до костей. Куранты на площади стали хрипло отбивать время. Он принялся считать удары, но сбился, и получилось тринадцать. А может, действительно тринадцать. Безвременье, час икс, время зеро.

Только сейчас он почувствовал, как устал. Подписка о невыезде, допросы, буравящие глаза следователя, любопытство толпы – все, чего он так боялся, обрушилось на него лавиной, камнепадом! Обрушилось, пригнуло плечи, поставило на колени…

…Он вспомнил, как стоял, прислонившись плечом к дереву в лесу, на том самом месте. Ему казалось, он мог найти его с закрытыми глазами. Был тусклый мглистый день поздней осени; липкая морось висела в воздухе, скрывая деревья. Горели лампы, их беспощадный белый свет бил в глаза. Копали двое… он было сунулся помочь, но следователь бросил жестко: «Стоять!» – и он послушно застыл. Скрежетали и чавкали лопаты, один из оперативников разделся, ему стало жарко, под мышками расплылись мокрые пятна. У следователя было помятое серое лицо невыспавшего человека. Он не смотрел на Андрея, но тот чувствовал каждой своей клеткой, что следак не выпускает его из поля зрения. На него никто не смотрел, но он чувствовал… чувствовал, что смотрят! Не забывают ни на минуту о его присутствии и презирают. И презрение это было не только профессиональным, а и человеческим. Эти люди уже осудили его, и что бы он ни говорил… теперь неважно. Они не верили ни одному его слову. Как там в Библии… подсчитано, взвешено и предъявлено к оплате… Они сосчитали, взвесили и предъявили к оплате, и нет такой силы на свете, которая смогла бы их переубедить. Равно как не было и той, что могла бы спасти его.

Он уже не испытывал страха, а только глухую тягучую тоску. Нет надежды. Своими глупыми поступками, бегом в никуда, он лишь продлил агонию. Он устал и хотел лишь одного – скорей бы!

Следователь расспрашивал его о любовниках жены, о женщине-двойнике, требовал назвать ее имя, но он повторял снова и снова, что ничего о ней не знает. Где она, настаивал следователь. Не знаю, отвечал Андрей. Все случайность, одна случайность и ничего, кроме случайности.

Следак совал ему протоколы, Андрей подписывал, не глядя. Тащился домой, пил водку, падал на диван и вырубался. Прибегали Тепа со Стелкой, она возилась на кухне, гремела посудой, они пили водку в гостиной, и Тепа смотрел на него несчастными глазами, бормоча: «Ну, ты… это, старик, не трухай, как-нибудь образуется… вот увидишь!»

Приходил креативный редактор Савелий Зотов с цветами. Андрей еще пошутил – принесешь, мол, на кладбище, но прикусил язык, увидев, как тот испугался и побагровел.

Дядя Бен тоже забегал, хмурил брови, расспрашивал подробно, что и как. Давал профессиональные советы, как держаться, что говорить, о чем умолчать…

Иногда Андрею хотелось заорать: подите все к черту! Ему казалось, что они лишь исполняют долг, ложно понятый и ненужный, притворяются, делают хорошую мину про плохой игре, а на самом деле… а на самом деле они уже списали его со счетов. Он понимал, что не прав, они не бросили его… но он был до предела измучен и стремительно погружался в состояние «чем хуже, тем лучше». Иногда он спрашивал себя, верят ли они ему, и не мог ответить… Савелий – да! Савелий верит, он всем верит, поверит и домушнику, которого застанет в собственной спальне.

Тепа? Наверное, верит. Все Тепины истории так же нелепы, как эта, он прекрасно знает, какие дурацкие фортели выписывает иногда кривая судьба, таща на поводке беспомощного гомо сапиенса.

Дядя Бен? Не верит. Ни единому слову. Этот никому не верит. Точка.

Он ждал, что она придет. Ждал и боялся. Надеялся без надежды. Ему нечего сказать ей, ему нечего дать ей. У него уже ничего не осталось – ни имени, ни будущего.

Однажды на улице он побежал за женщиной в рыжей шубке, схватил ее за рукав. Женщина испуганно обернулась, и он отпрянул. Это была не она. Это была чужая женщина.

Он держался из последних сил. Он был на грани срыва.

Он очнулся и задержал дыхание, когда они перестали копать и молча сгрудились вокруг ямы…

…Андрей был так погружен в свои мысли, что не заметил, как вдруг посыпал снег и началась зима. Влажные рыхлые хлопья мгновенно покрыли мокрую землю и бурые листья. Сумрачный ночной парк светлел на глазах. Он становился чист и наряден. Снег падал на лицо Андрея и таял, холодные струйки бежали за воротник. Тогда он встал со скамейки и пошел домой.

Он шагал по пустому городу, который волшебно пребражался на глазах. На плечах и голове его лежали тяжелые плюхи мокрого снега, он тряс головой, вытирал лицо шарфом и бессмысленно улыбался…

Он был пьян, невесом, пуст и вольноотпущен…

Глава 28

ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

Вероника понемногу приходила в себя после пережитых событий. Она даже перестала бояться, что ее станут искать как свидетеля, перестала вздрагивать от каждого телефонного звонка и всматриваться в лица прохожих на улице, стремясь избежать нежелательных встреч. Но, видимо, обошлись без нее. Да и как бы ее нашли, ничего о ней не зная?..

Все проходит. Стираются детали, забываются обиды. Я вижу сны в стихах, во сне идут часы, сбываются мечты, сжигаются мосты… и так далее, как сказал поэт.

Сжечь мост и идти дальше. А что еще остается?

Все проходит и уходит. И тут возникает вопрос – пусть уходит или удержать? Схватить, еще раз рассмотреть, перебрать, разложить по полочкам? Почувствовать боль и радость? Сладкую горечь и горькую сладость? Богатый выбор.

Вероника жила в каком-то странном ощущении себя чужим, посторонним, едва знакомым человеком, иначе воспринимающим окружающую действительность, даже выглядящим по-другому. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Ей хотелось спросить: «Кто ты? Валерия? Вероника?»

Да и окружающая действительность… Она со странным любопытством рассматривала тысячу раз виденные, такие привычные предметы – диван, сервант, посуду в буфете, книги, диванные подушки. Она их не узнавала. Все стало чужим. Это были вещи Вероники, которая однажды ушла из дома и не вернулась. Вместо нее пришла… пришла… кто? Кто-то.

Раздвоение личности? Доктор Оглио поставил бы диагноз, но его уже… нет. Однажды он сказал… в их долгих беседах они говорили о многих вещах, обо всем и ни о чем… Однажды он сказал, если человеку так удобнее, то почему бы и нет? Пока это не опасно для окружающих – пусть! Лишь бы вся компания – те двое, трое, которые внутри, дружили между собой.

Вероника и Валерия…

Валерия и Вероника…

…Утром надо скомандовать себе «подъем», встать, принять душ, почистить зубы… и так далее. Не забыть… не забыть…

Иногда на Веронику нападали приступы активности, и она бросалась убирать, стирать, мыть, готовить. Привлекался Петюня – забивать гвозди, переставлять мебель, выносить ненужное барахло, пылесосить. Петюша ударял себя по пальцам, цеплялся за углы, терял по дороге половину хлама, а пылесос бил его током. Петюня вскрикивал, шипел, прыгал на одной ноге и засовывал пальцы в рот.

Это была имитация жизни – бестолковая, шумная, беспорядочная, почти как настоящая. Веронике однажды пришло в голову, что отныне ее жизнь будет лишь имитацией, и никогда уж ей не понять, что есть правда, а что понарошку. Петька – правда или понарошку? Она смотрела на запутавшегося в проводах и пылесосных шлангах Петюню – на лице его застыло выражение недоумения. Все, что не касалось экологии, приводило его в недоумение. Вероника вдруг начинала смеяться – громко, истерично, до слез. Петюша смотрел беспомощно, неуверенно улыбался.

«Господи! – горячо просила Вероника. – Верни меня туда, назад… я совсем запуталась, я не знаю как жить дальше. Или помоги забыть…»

Забыть? Не дай бог! Человек – это память…

«Верочка, ты не могла бы выйти за меня замуж?» – спросил однажды Петюня, глядя на нее близорукими беспомощными глазами, и она с трудом подавила желание расхохотаться. Настроение ее качалось как маятник – от острой жалости к себе, боли, стыда, тоски – к надежде, вдруг вспыхивающей радугой. Все впереди! Если не все, то много чего. Молодая, красивая, не одна – вот Петюня есть, работа…

Работа спасала. По утрам Вероника летела в свой «Червяк» на всех парусах, хотя там дела шли не очень… «Книжный червь» был магазин-неудачник со сложной судьбой. За пять последних лет он поменял трех владельцев. Он назывался поочередно «Книготекой», «Буквоедом» и «Мегакнигой», а в незапамятные времена – «Домом книги». Последний хозяин даже объявил конкурс на лучшее название. Победил «Книжный червь», предложенный каким-то чудаком. После приевшихся вариаций на тему «книга» «червь» показался свежей струей. Разумеется, магазин сразу же окрестили «Червяком». Красочные листовки с обещаниями удивить, просветить, поразить пролетели над городом, вызвав всплеск интереса. На том дело и кончилось. Время разбрасывать камни, и время собирать… Какой дурак будет покупать книги, если все есть там! В Сети! Разве что, безлошадное старое поколение… но у него нет денег. Хозяин магазином не интересовался, для него это был всего лишь инвестиционный проект, ему все равно, во что вкладывать бабки, директор… Директор – это особая статья.

– Девочки, не сегодня завтра нас прикроют на фиг! – ужасалась Оксана Матвиенко, задушевная подружка Вероники, неформальный лидер их бабского коллектива. – Уже и так на ладан дышим… половина гномов свалила! Ленька, Сарафановна… Зайка вон мылится!

«Белоснежка и семь гномов» – так называла бойкая на язык Оксана родной коллектив. Ее близнята Ленка и Настя пяти лет от роду обожали этот мультик. Очень жизненные персонажи, говорила Оксана. Все как в жизни. Они посмеялись, но кличка прижилась. Их тогда действительно было семь, помимо директора Эмилия Ивановича, толстого и рыхлого молодого очкарика, родственника хозяина. Не то троюродного брата, не то внучатого племянника. Директора окрестили Белоснежкой. Они хохотали как ненормальные, когда Оксана объявила, что Эмилик – Белоснежка!

Что Эмилий Иванович делал в своем кабинете – одному Богу известно. Он целыми днями не появлялся на людях, коллектива боялся, пробегал бочком, часто забывал поздороваться.

– Эмилика видели? – спрашивала утром Оксана. – Как там наша Белоснежка? Жива?

– Пробегал, – хихикала Зойка. – В разных носках.

Первой улетевшей ласточкой, знаменующей похолодание, стал хакер Ленечка, компьютерный гений, которому было все равно, где работать – он жил в паутине. Когда продажа компактов упала до безобразия, отдел «музыки, кино и танцев» прикрыли, а Леню сократили.

Сарафановна… на самом деле ее звали Софья Серафимовна, бухгалтер, ушла сама. Зайка тоже вот мылится. Мылишься, Зайка? Та дергала плечом. Даже уборщица Евгения Борисовна, интеллигентная дама, и та ушла. Сказала, не могу смотреть на этот гибнущий «Титаник», у него плохая карма и аура, и не везет на начальство. Кроме того, ей не нравилось новое название – сомнительная эстетика, неблагозвучно, а ведь не дурак сказал: как корабль назовешь, так он и поплывет. Толку от Евгении Борисовны оказалось мало, но женщина она была интересная, поговорить с ней за кофе или чаем – одно удовольствие. Она проводила рабочее время в основном в отделе женской прозы. Приходила она и сейчас, по старой памяти ее пускали. Оттуда даже кресло не убирали. Мыли полы и вытирали пыль по очереди оставшиеся гномы.

Из семерых осталось четверо плюс Белоснежка, но он что есть, что его нет. Уйдет Зайка, их будет трое. Хотя теперь уйдут все…

– Я, разумеется, Умник! – говорила Оксана. – Зайка – Простачок, а ты, Ника, пожалуй, Скромник. Бухгалтерша Сарафановна значилась Ворчуном, уборщица Евгения Борисовна – Весельчаком за оптимизм, а хакер Леня – Соней за отсутствующий вид. Младший бухгалтер Милана – гном, который чихает, или Чихалка. Что-то у нее с носом не в порядке. Был, правда, еще один вариант кликухи, но совсем уж неблагозвучный – только для своих.

– Выгонят к чертовой матери, как пить дать! – кричала Оксана. – Говорят, кризис, лавочка прикрывается, народ перестал читать. А Белоснежка не чешется, зараза! Я ему подсунула классную статью о рекламе книги, всякие прибамбасы, финты, не дураки ить придумали, а он посмотрел – взгляд как у зомби, рот открыл… Он даже не понял, о чем я! Нет, девки, надо тикать отсюда. И чем дальше, тем лучше.

Подобные настроения царили у них весь последний год. Надо-то надо, а куда?

– Никуль, ты б рассказала, как провела отпуск? – спрашивала неугомонная Оксана во время перекуса в подсобке. От широты натуры и щедрости она все время придумывала коллегам новые имена и прозвища. – Перепихончик хоть закрутила?

Вероника качала головой – нет.

– Хранишь верность Петюне? Ну и дура! Твой Петюша, конечно, парень-хват, но… извини меня. В газете была фотография – он лежит на земле под бульдозером! Я чуть не подохла! Морда серьезная, руки на груди сложил… Герой!

– Он сделал мне предложение, – сказала Вероника.

– Чего? – вытаращила глаза Оксана. – И ты пойдешь?

Вероника пожала плечами.

– Ника, не вздумай! Да от одной его пионерской морды тошно делается! Господи, что за мужики пошли! Белоснежка Эмилий тоже… охренеть!

– Я, наверное, уеду, – сказала Вероника невпопад.

– Куда?

– В Италию. Подружка зовет, она там уже пять лет.

– Маразматикам сопли вытирать?

– Магазин вот-вот закроют…

Оксана оглянулась и прошептала:

– Я слышала… только никому! Вроде есть покупатель!

– Кто?

– Какая разница! Хочет ресторан открыть. Центр, все под рукой, такси под боком. Говорят, Речицкий…

– А мы?

– А что мы? Официанток всегда не хватает.

– Лучше Италия.

– Лучше-то лучше, тебе легко – раз и полетела, а у меня дармоедов целая орава! Витька опять без работы, поссорился с мастером, тот его и турнул. Теперь в депрессии. Как он меня достал! Завидую тебе, Ник!

Веронику подмывало рассказать Оксане… ту историю. Рассказать и послушать, что скажет опытная и никогда не теряющаяся в жизненных коллизиях Оксана на такой переплет и выверт судьбы.

С течением времени та история стала покрываться легкой паутинкой нереальности. Веронике казалось иногда, что это была книга, роман… Иногда она уже и не верила, что все это произошло с ней.

Оксана жаловалась на мужа, рассказывала последние городские сплетни, громко хохотала, переходила на шепот, хватала ее за рукав в самых драматичных местах, а Вероника раздумывала: сказать или нет?

– Веранда, ты где? – кричала неугомонная Оксана. – Когда свадьба?

После работы ее встречал Петюня и они чинно шли к Веронике домой. Она готовила ужин. Петюша делился планами борьбы, а она думала о своем…

* * *

…Но так ни до чего и не додумалась. Ни одного мало-мальски правдоподобного объяснения тому, что произошло, она не придумала. Были всякие фантастические сюжеты, но… уж очень фантастические. Так, потеха для недоумевающего интеллекта. Она даже не знала, где Андрей, на свободе ли. И что произошло с его женой? Оглио, оказывается, жив… то есть был жив. Она не убила его, слава богу. Его обвиняли в убийствах, арестовали… он умер, говорят, самоубийство. Еще говорят, что он убил жену бизнесмена, владельца известного издательства. Значит, не Андрей, думала она. Или они не знают правды? Но… если не он, зачем тогда выдавал ее за жену? Оглио объяснил зачем. Неужели Андрей хотел убить ее? А Оглио при чем? Почему он убивал?

Страшно и непонятно.

Она не могла спать по ночам. Тайна не давала ей покоя. Ей хотелось увидеть Андрея… заглянуть ему в глаза и спросить. Даже не спросить. Просто заглянуть в глаза. И все понять.

Наступил момент, она стала вспоминать и другое, несмотря на обиду. Как он застегивал на ней шубку. Шубку своей жены, зная, что той нет в живых. Ее передергивало от этих мыслей.

Она вспоминала его руки и ласки… Неужели можно так притворяться? Неужели он убил бы ее? Тогда почему не убил? Чего ждал?

Вопросы, вопросы, вопросы… И нет ответов.

Она тосковала, худела и мучилась. Андрей часто снился ей. Во сне они бродили по парку, утопающему в клубах тумана. Он держал ее за руку. Тепло его ладони было живым. Они останавливались под деревом. Он обнимал ее за плечи, смотрел ей в глаза, прикасался губами к ее губам… Она отвечала ему, чувствуя вкус и тепло его губ. Даже запах его кожаной куртки присутствовал в ее снах. А потом вдруг Андрей исчезал, оставив ее одну в клубах сизого непрозрачного тумана…

– Да что с тобой? – кричала Оксана. – Ты посмотри на себя? На кого ты похожа? Сглазили тебя, что ли?

Петюша вытаскивал ее на митинги «зеленых». Он выступал там, обличая и громя. Строительство в Марьиной Роще продолжалось, несмотря на пикеты. Петюню, снова лежащего на земле перед бульдозером, уже дважды арестовывали за хулиганство. Но потом выпускали. Он собирал никому не нужные подписи и забрасывал письмами, которые никто не читал, ни власть, ни газеты – местные и столичные. Никому не было дела до Марьиной Рощи. В мире творились дела и похуже.

Вероника жалела Петюшу, у которого имелись убеждения и ясная цель в жизни. Она чувствовала, как отодвигается все дальше и дальше от него. Его мельтешение и безалаберная жизнь, бесполезные митинги протеста, отказ от реальности и подвижничество ничему не помогут, но иначе он не умеет. Вот и получается, что тратит он свою жизнь бездарно и напрасно, как бабочка, бьющаяся в освещенное окно и в конце концов падающая замертво. Как Дон Кихот, бросающийся на мельницы. Иногда ей приходила в голову крамольная мысль – почему идеалисты так скучны? Но Вероника гнала эту крамольную мысль подальше. Такие, как Петюня – соль земли, надежда человечества, быстро скатывающегося в мир чистогана, злобы и ненависти.

На добровольных началах, как активист, она убирала в штаб-квартире «зеленых», полуподвальчике на Пятницкой, двадцать три. Вносила свою лепту. И все ждала чего-то. Чуда. Перемен. Неожиданного «вдруг».

Однажды на рассвете лежа без сна, что уже вошло у нее в привычку и в чем Вероника стала находить своеобразную горьковатую прелесть, чувствуя под боком теплую Машку, она вдруг трезво и отчетливо поняла – хватит! Нужно забыть. Есть понятия, через которые нельзя переступить, они навсегда останутся стеной недоверия между ними. Маленькая ложь рождает большое недоверие, сказал кто-то из великих. Вот и все, подумала Вероника. Тоска, память, ласки, нежность… все разбивается о недоверие. Оно одно останется навсегда. А тайна пусть так и останется тайной. Некрасивая это тайна. Чужая. Ненужная.

Нельзя сказать, что ей стало легче. Наступило прозрение, а с ним ушла надежда на чудо. Лети, время. Лети и лечи. Все проходит, в конце концов.

Она стала все чаще задумываться об Италии. Тем более «Червяк» закрывают…

* * *

Зима в этом году выдалась на удивление снежная. «Зеленые» встречали Новый год в лесу. Причем добрались туда пешком, для чего отправились в путь еще днем. Радостные, шумные, празднуя победу. Строительство в Марьиной Роще было приостановлено. Не из-за них, правда. Обанкротилась фирма-подрядчик, и строительство заморозили. Пока. А там видно будет.

К ночи добрались до места – поляны в почти глухом лесу, где часто собирались летом. Развели костер. Достали провизию из рюкзаков, шампанское. Нарядили елочку, стряхнув с нее снег. За три минуты до полуночи разлили шампанское в стаканы, и Петюня сказал речь, самую короткую в своей жизни.

– С Новым годом, дорогие друзья и единомышленники! Мы с вами счастливые люди, потому что живем в поразительное время, и не только живем, но и боремся. Не забывайте, что борьба – это жизнь! А жизнь – борьба! С Новым годом, дорогие мои, с новым счастьем! – орал Петюня.

– Ура! – закричали все нестройно. – Ура-а-а!

Лесное эхо подхватило их крики и разнесло по всему лесу. Лес наполнился веселыми людьми, празднующими Новый год.

Жизнь продолжалась и, кажется, имела смысл… Во всяком случае, для «зеленых».

* * *

Прошел январь. Наступил февраль и спокойно докатился до конца. Было еще довольно холодно, особенно по ночам, но днем солнце сияло так ярко, так радостно журчали ручьи вдоль дороги и дымились последние рыхлые снежные сугробы, что всем стало ясно – весна!

Заседание актива «зеленых» закончилось около одиннадцати вечера. Люди гурьбой вывалились из полуподвала, оставив за собой горы немытых чашек, конфетных фантиков и огрызков яблок. Хоть не накурили. «Зеленые» принципиально являли собой пример здорового образа жизни. Чай они пили только травяной, считая его обычным наркотиком, хоть и слабым.

Петюня, разгоряченный дискуссией, чмокнул Веронику в щечку и пообещал вернуться, чтобы проводить ее домой. После чего резво ускакал на свежий воздух. Голоса соратников гулко разносились в ночной тиши. Долго еще слышала Вероника отдельные выкрики: «акция», «сознание масс», «окружающая среда» и «воспитание». С нетерпением дождавшись ухода соратников, она заперла дверь и принялась за уборку.

Она собрала на поднос чашки, смела в полиэтиленовый мешок конфетные фантики и крошки со стола. Поставила стулья на стол, освобождая фронт работ. Принесла из подсобки ведро с водой и швабру. Открыла форточку. И тут, помигав, вдруг погас свет.

Вероника уселась на край стола и задумалась. Тихая светлая февральская ночь царила в природе. Невысоко над городом висела неправдоподобно большая луна, чуть ущербная с правого бока. Через окно вливался сладкий весенний воздух, от него кружилась голова. Захрустел ледок на подмерзшей луже под ногами припозднившегося прохожего. И снова стало тихо.

Вероника смотрела на луну и чувствовала непреодолимое желание завыть, протестуя против своей жизни, крикливых экологов, суетливого Петюни, зовущего ее замуж. Любящего, преданного и доброго, которого тем не менее хочется пристукнуть чем-нибудь тяжелым. Они поженятся в конце концов. И будут у них дети, и Петюша станет их воспитывать. И станут они всей семьей ходить на митинги за здоровый образ жизни, бороться против пьянства, курения, наркотиков и нести соответствующие транспаранты.

Вероника содрогнулась от такой картинки. Петюня не одобряет шубы из натурального меха, и она, чтобы не огорчать его, сунула подальше в шкаф рыжую норку. Хотя она и так никогда бы ее не надела. Перестала краситься. Петюня не запрещает макияж, он просто не одобряет, когда красят лицо. Хорошо все, что естественно, любит повторять он. Рядом с ним должна быть женщина, разделяющая его взгляды, подумала Вероника. И вдруг поняла окончательно, что не может быть подругой Петюши. Слишком она ничтожна и суетна. Недостойна его. Ему нужна совсем другая женщина. Жена-соратник. А раз так…

Она неторопливо слезла со стола, взялась за швабру и стала мыть пол при свете луны. Закончила, вынесла ведро в подсобку, вылила воду и выжала тряпку. После чего аккуратно расставила стулья. Все это она проделала неторопливо, с четкостью автомата. Остановилась напоследок на пороге, окинула взглядом штаб-квартиру, почти уютную при свете луны. И, не чувствуя ни сожалений, ни колебаний, ни укоров совести, закрыла дверь на ключ, спрятала его под коврик и покинула «экологический» полуподвал навсегда.

Вероника шла по весенней улице, гулкой от морозной ночной тишины, вдыхала сладкий чистый воздух и плакала. Что-то сдвинулось в ней, что-то бродило неясно, непонятные ожидания бередили душу…

…В его окнах горел свет. В кабинете приглушенный красный, в гостиной – яркий золотой – парадная люстра. Она набрала код на двери подъезда, отметив мельком, что помнит, не забыла еще. Поднялась по лестнице, достала ключ из кармана. Не сразу попала в замочную скважину, так дрожали руки. Ключ не проворачивался, она ломала ногти, но ничего не выходило. Она прижалась ухом к двери – оттуда раздавались голоса и женский смех. У Андрея были гости… или гостья. Вероника поспешно отступила. Казалось, ее ударили по лицу. Стало стыдно и больно. Вот и все.

Она постояла у двери, потом присела на верхнюю ступеньку лестницы, пытаясь собраться с мыслями. До сих пор она надеялась, что они встретятся, все объяснится, он возьмет ее за плечи и скажет…

Дура! Что он может ей сказать? Он даже не знает, как ее зовут! Для него она навсегда останется Валерией… жалким двойником той, другой! Жалким, ничтожным, насмерть перепуганным животным, потерявшимся котенком, которого он погладил и… использовал. Подло, мерзко… Стыдно! Боже, как стыдно! А сейчас она пришла сюда… зачем? Посмотреть ему в глаза? «Не ври! – приказала она себе. – Ты пришла в надежде, что он помнит… Пришла как нищенка, протягивая руку за куском хлеба…»

Дура. Трижды дура. Ненавижу!

Она пошла вниз, забыв о лифте. Задевая плечом стены, едва касаясь рукой перил. Четырнадцать этажей бездумного и бессмысленного кружения по спирали, боль в коленях, боль в сердце… как и вся ее жизнь. «Лучше бы его не было! – подумала Вероника. – Лучше бы его никогда не существовало!»

Она снова вышла в весеннюю ночь, вдохнула чистый холодный воздух. Вытерла слезы. В природе по-прежнему царила удивительная тишина. Сияла полная луна, излучая покой и ясность, которых Веронике так не хватало. Она пошла вдоль улицы, каблуки звонко цокали по мерзлому асфальту.

– Все. Все. Все – выстукивали каблуки. – Все, все, все…

Вот и все.

* * *

– Как уезжаешь? – ахнула Даша Семеновна. – Чего тебе, девонька, на месте не сидится? Работа хорошая, дружок человек приличный, хоть и метушливый, спокон веку все здесь! От добра добра не ищут, запомни! Жизнь вас не учила, не умеете ценить…

– Я вернусь, – сказала Вероника. – Возьмете Машку?

– Твердо решила?

– Да… кажется.

– Смотри, чтоб потом не плакать. А с квартирой как? Может, сдать?

– Не знаю пока.

– И то, куда спешить? Вдруг не приживешься там, не шутка за тридевять земель переть… Мы вот с места на место не бегали, и ничего, жизнь прожили, дай бог всякому. А вы места себе не согреете, а все потому, что не умеете ценить… Подруга хоть надежная?

– Надежная, давно зовет. И муж ее тоже зовет.

– Ты ж по-ихнему не умеешь!

– Научусь.

– Ну, поедь, ладно. Посмотри на людей, а то ты последнее время какая-то квелая, я же вижу, точит тебя изнутри, и Петьку вон отодвинула, а зря. Ну, да ладно, может, там кого присмотришь, итальянцы, они, говорят, народ мягкий, жалостный. А он-то знает?

– Знает, – соврала Вероника, чтобы избежать новых охов и ахов соседки. – Все будет хорошо, Даша Семеновна. Я обещаю вам писать. И звонить.

– Да когда ж ты собираешься?

Даша Семеновна вдруг расплакалась. Они сидели на кухне Вероники, пили чай. Даша Семеновна принесла плюшки, а Вероника возьми да и скажи, что уезжает. Бедная старуха была убита.

– Не плачьте, Даша Семеновна! – Вероника сама едва не заплакала. – Наш магазин закрывается, работы нет. Вот получу заграничный паспорт и…

– А как же Петр без тебя? Он же хуже дитяти малого!

– Замуж зовет… – сказала Вероника, не подумав.

Соседка ахнула.

– А ты?

– Любить надо, Даша Семеновна.

Старуха покивала печально…

Глава 29

НА КРУГИ СВОЯ…

…Андрей провожал Дядю Бена в командировку. У него не было привычки провожать своих подчиненных, но уж очень важным оказалось задание, доверенное юристу. Он летел в Германию для обсуждения технических деталей сотрудничества между «Арт нуво» и немецким издательским домом «Партнер». Что станет «новым витком… эта… в развитии… и горизонты, одним словом», как удачно выразился «креативщик» Савелий Зотов, никудышный оратор, но очень хороший редактор. Похоже, для их издательства действительно наступают новые времена…

Венька Сырников обрядился во все черное и напоминал пастора. Элегантен, красив и серьезен, а также проникнут важностью задания. Проникнут настолько, что не замечал восхищенных женских взглядов, бросаемых на него официантками и посетительницами кафе. Приятели сидели за небольшим столиком, перед каждым лежала открытая папка с документами. Утрясались последние детали. Андрей, высохший и поседевший, десятый раз говорил, на что нужно обратить внимание. Он тыкал карандашом в страницу документа и повторял, глядя на юриста, что нужно вот здесь нажать, а здесь можно уступить, а тут проявить настойчивость… И так далее. Дядя Бен делал вид, что слушает, но думал о своем. Несмотря на серьезный, даже мрачный вид, в сердце его пели фанфары. Он вдруг ляпнул невпопад, перебивая шефа:

– Знаешь, Андрей, Оглио, конечно, был маньяк, но специалист уникальный!

Андрей воззрился недоуменно, и Дядя Бен поспешил объяснить:

– Ты извини, конечно, но понимаешь… Одним словом, он дал мне хороший совет! Он подарил мне свободу! – Получилось пафосно и немного смешно. Сухарь Венька никогда не впадал в пафос. Но то старый Венька, а новый, пьяный от свободы, очень изменился. Андрей смотрел по-прежнему недоуменно. – Он сказал мне, что свобода – самое ценное, что есть у личности! Оглио понял, что теряет свободу, и… ушел. Свобода! – Венька взмахнул рукой и опрокинул кофе. Андрей отодвинул папку, спасая бумаги. – И теперь я свободен, понимаешь! А о своей супружеской жизни вспоминаю как о страшном сне!

Андрей молча кивнул.

Дяде Бену хотелось поговорить. Его распирало желание рассказывать снова и снова, как он наконец решился… и черт с ним, с этим брачным контрактом! Какое у нее стало лицо! Лицо промахнувшегося удава! Клацнул челюстями, а кролик раз – и нету!

– Оглио сказал, удиви ее! И я удивил! – Дядя Бен радостно захохотал. – Удивил! А знаешь, что он говорил про тебя?

Андрей пристально смотрел на бывшего одноклассника и молчал.

– Сказать? Он заявил, что ты негибкий, и в этом твоя проблема, ты не умеешь переключаться. Ты слишком сдержан, ты человек в себе, а так нельзя, надо уметь расслабляться и… и… не бояться быть смешным! А ты зажат, отсюда твои проблемы, даже неадекватные поступки следствие твоей негибкости, страха быть неправильно понятым! Понимаешь? Страх быть неправильно понятым! Страх раскрыться! Ты же все время обороняешься и никого не слушаешь! Эта твоя последняя афера, извини меня… я с самого начала говорил… Савелий! Он книжный человек, он не знает жизни…

– По-моему, тебе пора, – произнес Андрей.

Дядя Бен давно умчался, а Андрей все сидел со своей папкой и остывшим кофе. За стеклом неторопливо катились самолеты, похожие на громадных неуклюжих доисторических животных. Зеленела под снегом трава. Светило солнце, дымились проталины. Март. Самолет «Люфтганзы» заходил на взлетную полосу. Служитель махал клетчатым флажком. Андрею казалось, что он рассмотрел в иллюминаторе радостную физиономию Дяди Бена.

Молоденькая официантка, не спрашивая, принесла третью чашку кофе. А он все сидел. Ему не хотелось уходить. Перед ним лежала раскрытая папка с документами, но он забыл о ней. Энергетика толпы, ее движение, гул голосов и моторов, яркие витрины, даже запах – сложная смесь из ароматов кофе, кожи, металла затянула его… Взгляд Андрея рассеянно скользил по нижнему залу, где у стоек паспортного контроля вились длинные ленты очередей. Народ приезжал, уезжал, встречал и провожал. Бесконечное броуновское движение…

Он вдруг вспомнил, как она сказала: давай уедем! Далеко-далеко, на необитаемый остров, где только песок и море… Давай, ответил он…

Не получилось. Ничего не получилось.

Она так и не вернулась. Не захотела, не простила. Он бросился искать ее, но потом остановился – если она не хочет его видеть… какой смысл?

Погруженный в воспоминания, Андрей очнулся, когда кто-то ткнул в его плечо. Поднял взгляд – здоровенный амбал, улыбаясь во весь рот, смотрел на него. Знакомый? Андрей видел его впервые.

– Сесть, говорю, можно? – спросил амбал. – Я спросил, а ты вроде как неживой. Случилось чего?

Андрей кивнул. Взглянул на часы и поспешно встал.

* * *

Утром Эмилий объявил о закрытии «Червяка». И хотя они ожидали такого развития событий, известие грянуло как гром с ясного неба.

– Блин! – воскликнула темпераментная Оксана. – А мы куда? На улицу?

– Ну, почему на улицу… – забормотал Эмилий. – Новый владелец сказал, что люди могут остаться… кто хочет.

Они смотрели на директора, а он, красный, мямлил что-то и отводил взгляд. Толстая лоснящаяся физиономия вызывала раздражение.

– А вы сами-то остаетесь? – спросила Оксана.

Он молча развел руками. Что означал его жест, они не поняли. Эмилий постоял немного и пошел к себе. Они молча смотрели ему вслед. Он, чувствуя их взгляды, кренился больше обычного и загребал ногами. В лучшие времена Оксана не упустила бы случая позубоскалить, но сейчас она молчала – не было куража.

«Вот и все, – подумала Вероника. – Теперь меня здесь уже ничто не держит».

– Пошли, девки! – скомандовала Оксана. – У меня есть шампань. Сейчас отметим начало новой жизни. Зай, покличь Миланку!

Они сидели в маленькой каморке – четверо осиротевших гномов. Умник, Скромник, Простак и Чих. Настроение у всех подавленное. День-другой, и они разлетятся в разные стороны. Оксана открыла шампанское по-гусарски, пробка шарахнула в потолок. Сыпанула штукатурка. Шампанское запенилось и рвануло через край.

– За гномов! За нас! – объявила Оксана. – За будущее!

Они выпили. Зайка икнула. Они рассмеялись. Шампанское ударило в голову, и окружающая действительность уже казалась не такой мрачной.

– Ничего, девки-гномы, – утешила Оксана, – будет и на нашей улице праздник, как гласит народная мудрость. И свет в конце трубы!

Они так и покатились.

– А дверь заперли? – спросила Милана. – А то товар упрут!

– Пусть! – махнула рукой Оксана. – Книга – народное достояние! Теперь пусть Эмилька отдувается, хоть какой-то от него будет прок.

Они снова рассмеялись.

– А если честно, жалко мне нашего «Червячка»! Сеяли разумное, доброе, вечное, сеяли-сеяли, а вырос шиш. Сколько мы тут, а, Ника? Десяток годков натикал! Я сразу после техникума, ты – после библиотечного… через полгода после меня. Помнишь? – Вероника кивнула. – Если этот жлоб откроет здесь ресторан…

– И мне жалко, – сказала Зайка. Лицо у нее сморщилось – она была известная плакса.

– Эй, ты мне это брось! – прикрикнула на нее Оксана. – Не пропадем. Что там намутила народная мудрость в тему? Еще не… что?

– … не вечер!

– Именно! Еще постриптизим.

И снова они рассмеялись. Даже Зайка хихикнула. Оксана разлила остатки шампанского.

– За любовь!

Тост был несколько неожидан, и они удивленно уставились на Оксану.

– А при чем тут любовь? – спросила Милана, которая не всегда догоняла приколы Оксаны. Что с нее взять? Бухгалтер.

– Как при чем? Самое главное в жизни – это любовь! Смотри, сколько книг про нее. Целый отсек… куда они теперь?

– На распродажу!

– Ага. Я уже отобрала себе, ставить некуда, дома все щели забиты… а как подумаю, что книга… все! Амба. Теперь инет и эти… читалки с кнопочками, киндли… Ладно, не будем о грустном. На наш век хватит, а после нас – что?

– Хоть потоп! – выкрикнула Зайка.

– Молоток, правильно понимаешь. А теперь, девочки, давайте за книги! – Оксана подняла пустую бутылку, посмотрела на свет. Не глядя, сунула руку в тумбочку, достала новую. – Гулять так гулять!

И снова пластмассовая пробка громко влепила в потолок, и посыпалась мелкая белая пыль. Они захохотали.

– Бухгалтера везде нужны, – сказала Милана. Она вдруг запрокинула голову, открыла рот и стала задыхаться.

– Девки, спасайся, кто может! – закричала Оксана. – Сейчас сдует!

– А! А! А-а-а-пчхи!! – рявкнула Милана, закрывая лицо руками.

– Будь здорова! – пожелала Оксана. – Такая малая, а чихаешь, как здоровый мужик!

– У меня и мама так чихает, – сказала Милана.

– Генетика, значит. Зай, ты надумала чего?

– Пока не знаю, – ответила Зайка. – Привыкла я к вам, девочки.

– Дай руку! – сказала Оксана, хватая ее за руку. – Я тебе сейчас разложу все как на духу.

– Давай! Только я не верю, ты всегда обещаешь, и ничего.

– Не верит она! Да у меня бабушка знаменитая ведьма была! В Умани. Народ валом к ней валил. А что не сразу сбывается, так скоро только кошки родятся, поняла? Давай лапку. Вот, смотри, пальцы короткие, рука мягкая, слабая, влажная…

– У меня пальцы не короткие! – обиделась Зайка, выдергивая руку.

– Погадай мне! – вылезла Милана.

– Давай. А у тебя сухая, жесткая… характер сложный, скрытный. Линия жизни… так… будешь жить вечно.

– А любовь?

– И любовь. Будет тебе любовь… воз и маленькая тележка. Чем закончится? Этого сказать не могу… но будет. Тут у тебя, подожди-ка, дай рассмотреть! Ты… скуповатая, Миланка, всегда считаешься, кому сколько дала. А любовь – это подарок!

– Когда будет?

– Скоро. Зовут Степан.

– Степан? – удивилась Милана.

– Степан. Или… подожди! Ну да, Степан.

– Все ты врешь! Ты и в прошлом году говорила…

– На данный момент это Степан, – важно заявила Оксана. – Но, сама понимаешь… обстоятельства меняются. Как звезды встанут.

– Ты, Окся, можешь на базаре бабки зашибать, – заявила Зайка. – Хотя я лично не верю.

– А я верю, – подала голос Милана. – Мне однажды нагадали, и все исполнилось…

– Никуль, позолоти ручку! – Оксана повернулась к Веронике.

Та, улыбаясь, протянула ладонь.

– Э, да у тебя тут тоже любовь! – воскликнула неугомонная Оксана, всматриваясь в ее руку. – То-то ты смурная последнее время! Ну-ка, ну-ка… Видишь, линия от указательного пальца и сюда! Линия четкая, глубокая… Большая любовь, большая страсть… Ой, Никки! Но не все складывается, вижу обман… невольный. И перемены в судьбе… Он тебя ищет, ищет и ждет. Не веришь? Зря. У нас в роду все ведьмы!

…Андрей вошел в пустой зал магазина, прошел между стеллажей. Ни души, ни звука. Полумрак – горят только боковые бра. Полупустые стенды для компактов. Он помнил богатую фонотеку, фильмотеку, тысячи книг… Все в прошлом. Магазин шел на дно, признаки запустения уже бросались в глаза. Андрей постоял перед полками с мировой классикой, взял прекрасно изданный том Хемингуэя, пролистал…

Он научился читать в шесть лет, и мама привела его сюда… Тогда это был «Дом книги»… вечность назад. И он выбрал себе книгу, впервые самостоятельно, полный гордости, «Приключения Незнайки». Она до сих пор жива… где-то. Иногда он думал, что книжный магазин определил его судьбу…

В четыре часа у него назначена встреча с директором «Червяка», странным молодым человеком по имени Эмилий Иванович. Должен подойти Савелий Зотов, идейный вдохновитель нового предприятия. Аферы, как выразился неодобрительно Дядя Бен.

Андрей пришел раньше… ему хотелось побыть тут одному, еще раз взглянуть и оценить, хотя все уже решено. Они много спорили, кричали до хрипоты – он, Андрей, старый бухгалтер Ярема, трусоватый Дядя Бен и креативный редактор Савелий Зотов – о том, стоит ли ввязываться. Обычно сдержанный Веня Сырников кричал, что это безумие, камень на шее, афера, а они аферисты! Что это выброшенные деньги, вечные долги и в итоге банкротство. И он как юрист просто обязан их предупредить, отговорить и не позволить, а также держать и не пущать!

Савелий Зотов, ничего не понимающий в финансах, доказывал, что этот магазин, открытый в незапамятные времена в другой стране, сменивший за свой век добрый десяток хозяев и вывесок, является не просто книжной лавкой, а школой, воспитавшей поколения, храмом и светочем. Что свет, который он зажег когда-то, осветил не только их жизнь… это история города! «Не хлебом единым! – кричал Савелий, взволнованный, полный надежды, с лицом возбужденным и в красных пятнах… – Спасая его, они отдают долг… Если не они, то кто?.. Если магазин купит Речицкий, то книг здесь больше не будет, а будет ресторан, шалман с разухабистой музыкой, ночной клуб и массажные кабинеты. А их и так полно!»

Савелий чуть не плакал, Дядя Бен сердился, а он, Андрей, раздумывал, не зная, на что решиться. Идея фирменного магазина занимала его давно. Конечно, на «Червяка» он и не замахивался, ему бы что-нибудь поскромнее, но Савелий прибежал и сказал, что «Червяка» продают! Он смотрел на Андрея умоляющими глазами…

Старый хитрый Ярема молча выслушал всех, почесал в затылке и сказал весомо: «Ты, Андрей, думай сам, конечно. Но фирменный магазин нужен? Нужен. Вещь стоящая? Стоящая. Деньгами разжиться можем? Можем. Я по своим каналам поспрошаю. Попробуем списать часть долга. Риск, конечно, есть, но я бы рискнул. Надо брать, дело выгодное. Да и расширяться нам пора… хватит опылять стаканы». Никто, кроме Андрея, не понял последней фразы старика. Он хмыкнул, а Дядя Бен неодобрительно вздернул брови, но промолчал на сей раз. Все знали – у старого Яремы есть нюх.

Тепа тоже был «за». Главное – ввязаться, кричал Тепа. Да мы таких дел наворочаем! Мы с тобой, Андрюша! Тепа – это… вечный оптимист и энтузиаст.

И Андрей решился…

…Он стоял в пустом зале. Было тихо и почти темно. Пахло лаком, краской и деревом. Запах новой, только с печатного станка, книги… Он прошел через зал, останавливаясь перед полупустыми стеллажами, снимая тома, раскрывая их, пробегая глазами знакомые строчки.

…Пустой магазин, полупустые полки, полусвет-полутьма, тишина уходящего в небытие книжного мира. Книжный «Титаник»…

…Отдел фантастики! Предмет восторгов и вожделений его поколения. Стругацкие, Лем, Азимов, Брэдбери, Кларк… лучшие из лучших! Все перед ним как солдаты на плацу. Он усмехнулся, увидев «Робота-зазнайку» Генри Каттнера. Его собственная любимая книжка была зачитана до дыр…

«Нет! – думал Андрей, полный жалости. – Мы еще повоюем! Я не дам тебе утонуть!»

Он приложил ладони к корешкам, словно прислушиваясь к тому, что там, внутри. Савелий сказал – не хлебом единым! Будущие фестивали, праздники книги, литературные конкурсы уже виделись ему… для маленьких и больших…

«Обещаю, – прошептал он, – все, что смогу, честное слово!»

…Он услышал голоса и с удивлением оглянулся. Голоса доносились из-за двери, которой он не заметил. Ступая осторожно, Андрей подошел к ней. Дверь была прикрыта неплотно, и он заглянул.

Три девицы под окном пряли поздно вечерком...

В комнате за накрытым наскоро столом сидели четверо женщин, пили шампанское и говорили все разом. Шампанское? Никак, празднуют?

– За «Червячка»! – крикнула яркая сочная брюнетка, видимо организатор масс. – За лучшие годы нашей жизни!

Девицы выпили.

Маленькая толстая блондинка, которую называли Зайкой, икнула и деликатно прикрыла рот ладошкой; тощая и нескладная чихнула, взмахнув руками.

Еще одна, сидевшая вполоборота к нему…

Он прислонился плечом к косяку… глуповато улыбаясь, сжал кулаки и сунул их в карманы, стремясь унять дрожь… Стоял и смотрел, забыв обо всем на свете, не веря собственным глазам…

– Ты, Ника, не права! – кричала бойкая, водя пальцами по ладони – ее ладони. – У нас в семье все ведьмы до десятого колена! И если я тебе говорю… то за базар отвечаю конкретно! Смотри сама! Вот линия любви, вот линия встречи, вот…

Вероника подняла голову и вздрогнула, увидев Андрея…

Они смотрели друг на друга…

Вероника вдруг рассмеялась. И заплакала. Слезы катились по ее щекам, она смотрела на него сияющими глазами, плача и смеясь…

Что-то говорила бойкая, что-то пищала в ответ Зайка; тощая и нескладная все чихала, всплескивая руками, а они смотрели друг на друга…

Их было двое в замкнутом пространстве старого книжного магазина. Исчезли маленькая и толстая, тощая и нескладная, бойкая красавица… исчезли, остались где-то там… за пределом. В их мире существовали только они.

Вероника, Ника, Никки…

– Как ты меня нашел? Ты меня искал? Почему ты не приходил так долго? – спрашивала взглядом Вероника.

– Если бы ты только знала, как я искал тебя! – отвечал он взглядом. – Я видел тебя в каждой женщине! Я бродил по улицам, хватал за руки прекрасных незнакомок, заглядывал им в лица! А тебя все не было. И я понял, что ты меня никогда не простишь… но все равно надеялся. Я боялся, что ты меня ненавидишь, и все равно ждал. Я боялся, что ты не одна, что у тебя есть муж… я подыхал от ревности… Я хотел тебе рассказать и объяснить… вся эта история… это наваждение… я так боялся, что никогда тебя не увижу, что ты исчезла навсегда! Однажды я даже зашел в частное сыскное агентство, но не посмел… побоялся. Иногда мне казалось, что я тебя придумал…

– Я тоже боялась! Я думала, ты забыл…

– Нет! Ни слова, ни жеста! Я помню. Я ждал. Ты… мне снишься сейчас?

– Нет! А ты мне?

– Нет! Я – живой! – Он рассмеялся счастливо.

– Я… очень на нее похожа?

– Совсем не похожа! Ты это ты! Ты другая! Ты моя! Я люблю тебя!

…К нему уже спешил, спотыкаясь, несуразный Эмилий Иванович, что-то бормоча на ходу, оправдываясь и винясь. Андрей кивнул Веронике, отлепился от двери и пошел ему навстречу…

Примечания

1

Следовательно (лат.).

2

Георгий Иванов.

3

Ad rem (лат.) – к делу.

4

Так проходит слава мирская (лат.).

5

Верю, ибо это нелепо (лат.). Изречение, приписываемое Тертуллиану.

6

Я сказал (лат.).

Content

Инна Юрьевна Бачинская
Бородавки святого Джона

ПРОЛОГ

Глава 1 ОСЕННИЕ СУМЕРКИ

Глава 2 НОЧНЫЕ КОШМАРЫ. РЕМИНЕСЦЕНЦИИ

Глава 3 ДЕЛО

Глава 4 РАЗДУМЬЯ

Глава 5 КТО?

Глава 6 ПРОЩАНИЕ

Глава 7 ЧУЖАЯ ЖЕНЩИНА

Глава 8 …И ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?

Глава 9 ЭГО

Глава 10 ЛАВИНА

Глава 11 АЛИСА

Глава 12 НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА, А ТАКЖЕ РАССУЖДЕНИЯ ОБ ИДЕАЛЬНОМ УБИЙСТВЕ

Глава 13 КРИК О ПОМОЩИ

Глава 14 КРИСТИНА

Глава 15 СЛАДКАЯ ЖЕНЩИНА ЭЛЕОНОРА

Глава 16 СЛЕД

Глава 17 ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Глава 18 ПРОГУЛЬЩИКИ

Глава 19 «БОРОДАВКИ СВ. ДЖОНА»

Глава 20 МОМЕНТ ИСТИНЫ

Глава 21 ТАКТИЧЕСКИЙ ХОД, ИЛИ ОПЯТЬ НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

Глава 22 БЕГСТВО

Глава 23 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 24 МУЖСКИЕ ПОСИДЕЛКИ. ТОЧКИ НАД «i»

Глава 25 ВОЗВРАЩЕНИЕ. РАЗМЫШЛЕНИЯ. ПАМЯТЬ

Глава 26 РАЗВЯЗКА

Глава 27 АНДРЕЙ

Глава 28 ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

Глава 29 НА КРУГИ СВОЯ…

Примечания