Шахразада

Пещера невольницы-колдуньи

Пещера невольницы-колдуньи

Али-Баба был свободен как ветер. В этот удивительно знойный даже для их знойных мест день он, то ли на свою беду, то ли на счастье, решил прогуляться. Ноги вынесли его за городскую стену, на одну из тропок, что вела в горы. Вновь и вновь юноша мысленно возвращался к тому мигу, когда на шею возлюбленной легло ожерелье, вновь и вновь переживал он секунды расставания, вновь и вновь чувствовал, как накатывают на него, к счастью, все слабее, волны любовного безумия. И потому не сразу заметил Али, что ушел далеко в горы: не стало видно крепостной стены, умолк шум никогда не отдыхающего города. Лишь ветер шевелил ветви густого кустарника, да слышался колокольчик какой-то глупой козы, которая в поисках сочной травки забрела далеко от дома.

Но вот в тишине родился еще один звук — звук шагов. Так быстро и легко могла идти только молоденькая девушка.

Али-Баба всегда мог отличить шаги женщины от шагов мужчины или ребенка. Ибо он, Али-Баба, сын Ахмета, торговец коврами, считал себя настоящим любителем женщин и ценителем великой женской красоты.

«О Аллах милосердный, что может делать девушка в этот вечерний час так высоко в горах? Или мне это все лишь послышалось? Но нет, шаги становятся все ближе…»

Али-Баба присел за огромным кустом олеандра так, чтобы видеть тропинку, но самому оставаться совершенно незаметным.

«Да, я не ошибся. Это молоденькая девушка. Но куда же она так торопится? И почему все время поглядывает на свою раскрытую ладонь?»

Конечно, Али-Баба был не из тех, кто способен просто вернуться в город и остаться в стороне от тайны, которая сама просилась ему в руки, вернее, бежала навстречу в вечерней тиши. И поэтому он последовал за девушкой, стараясь двигаться так же тихо, как двигался бы призрак… Если, конечно, какому-нибудь призраку пришла бы вдруг охота погулять по узким каменистым тропкам.

Но красться пришлось недолго. Через сотню-другую шагов подъем закончился. И девушка, а следом за ней и Али-Баба, ступили на каменную площадку перед скалами.

— О Аллах, неужели я уже нашла? Неужели это здесь? Так близко от дома?

«Малышка, что же ты ищешь так высоко в горах?» — не мог не спросить Али-Баба. Но спросил он это совсем беззвучно, ибо чувствовал, что удивительная тайна откроется ему сама и уже совсем скоро.

Между тем девушка обошла всю площадку перед скалой и, увидев что-то у ее подножия, проговорила:

— О, вот он, знак девы-защитницы… Да пребудет с тобой, добрая моя Джамиля, милость Аллаха всесильного и всемилостивого… Теперь я буду не одна.

Девушка встала перед скалой и, поглядывая на раскрытую ладонь, медленно и торжественно произнесла:

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

«Сим-сим[1]? При чем тут печенье?»

Безмолвный ответ гор потряс Али-Бабу: без скрипа или скрежета, так, словно создана из призрачного ветра, такая огромная, казалось, нерушимая, скала сдвинулась со своего места. И раскрылся высокий узкий грот — вход в недра горы, вход в тайну.

Свиток первый

На пологом большом холме стоял невысокий худощавый человек в странной одежде. Длинный серый балахон достигал пят и висел на хилом теле, словно мешок. Рук практически не было видно. Только иногда его тонкие пальцы показывались из широких рукавов и нервно теребили грубый холст капюшона. Лицо незнакомца пряталось в густой тени, лишь холодно сверкали колючие немигающие глаза. Человек не шевелился, внимательно оглядывая бескрайние просторы пустыни, еще вчера принадлежавшие Великому Стигару.

Безжалостные солнечные лучи выжгли всю зелень, казалось, даже ту, которой еще только предстоит родиться в этих знойных местах. Земля, камни, скалы обрели неживой буро-коричневый цвет. Приятная, радующая глаз картина…

Вокруг холма расположилась сотня закованных в стальную броню воинов. Верная, преданная охрана. Любой из этих бойцов готов пожертвовать собственной жизнью ради своего могущественного господина, а им был не кто иной, как колдун Мернепта. Год назад он вернулся в родные края из небытия. Страна в упадке, терпит постоянные поражения то от нашествия полуночных варваров, то от туранцев-горцев, то от аргайцев.

Культ его бога, бога Септа, ненавистен и презираем по всей Ойкумене. Гонимы и приверженцы его. Но пришло время изменить картину и проучить зарвавшихся северян. Как это сделать, колдун прекрасно знал. Он долго готовился, и вот теперь настал его час.

Ему помогут древние демоны Мероэ и Арга! Никто уже не верит в эту старую легенду, над ним, быть может, последним, смеются даже соплеменники. На устах Мернепты появилась презрительная усмешка. Где теперь эти безмозглые неучи? Почивают в забвении.

Он, Архемон, долго искал священную книгу Ратагаа. Сведения о ней, смутные и неточные, приходилось добывать по крупицам. Он побывал в Аркании, в Вендии, в Полонии, добрался до полуночных границ страны Дайыван, не побрезговал и отвратительным пойлом, побратавшись с тамошним краснорожим шаманом. Не раз находился в шаге от гибели. Хитростью, коварством, силой и жестокостью Мернепта выпытывал ценные заклинания у колдунов, знахарей и волшебников. А после себя оставлял только трупы — соперники ему были не нужны.

Однажды в маленькой таверне где-то на полудень от либийской столицы Архемон повстречал Нрана. На первый взгляд молодой человек выглядел беззащитным, но колдун сразу почувствовал опасность, исходящую от него. Тогда он попытался убить Нрана, настоящего врага, но ничего не вышло. Вино с ядом его противник даже не пригубил. Глядя прямо в глаза Мернепты, Нран вылил содержимое чаши на пол. Тогда стигарец нанял трех разбойников.

Те затеяли в таверне драку, во время которой один из них должен был зарезать соперника колдуна. Увы, этот замысел тоже не увенчался успехом. Волшебник легко расправился с наемниками, и отъявленные головорезы оказались на каторге.

Уже уходя, Архемон заколдовал лошадь Нрана. Она понесла врага к пропасти, стигарец довольно потирал руки, но вдруг животное остановилось и стало смирным и послушным, как обычно. Волшебник сумел снять колдовские чары. Плюнув от злости в сторону соперника, Мернепта решил вернуться на родину, к щедрым некогда берегам Файюма. Если бы он знал, какую роль сыграет Нран в его судьбе, то не смирился бы с неудачей. Избавиться от опасного противника нужно было именно тогда.

Спустя луну колдун ступил на плиты древнего города. В нем обитали теперь лишь безжалостные кровожадные демоны, но чудовищ Архемон-стигарец не боялся. Он знал десятки надежных заклинаний. Колдун когда-то слышал, что здесь можно встретить последних выживших людей-леопардов. Ему нужны были их свитки, ибо именно там, он знал это, среди корявых строк, и прячется сейчас ключ к древним тайнам.

Несколько дней Мернепта бесцельно бродил среди древних развалин. Эти камни помнили многое. Наконец удача улыбнулась стигарцу. В окне полуразрушенного здания Архемон увидел неказистую сгорбленную фигуру. Не испытывая ни малейшего страха, он двинулся за незнакомцем. Существо привело его в темное ветхое подземелье. Колдуну приходилось постоянно пригибаться, чтобы не удариться головой. Мернепта совершенно потерял ощущение времени.

Шел стигарец очень долго. Неожиданно раздалось угрожающее шипение. Отступив чуть назад, Архемон прочел нужное заклинание, и помещение залил неяркий зеленоватый свет. Надежда окрылила, ибо люди-леопарды, оказывается, давно уже уступили эти земли совсем другому племени.

Прямо перед собой колдун увидел трех змеелюдей. Вместо кожи — чешуя, широко раскрытые пасти, четыре острых зуба, тонкий язык и сверкающие ненавистью желтые глаза. Они были готовы в любой момент наброситься на незваного гостя. Слабые, тщедушные тела, тонкие ручки… казалось, что одолеть их будет легко. Однако Мернепта не тешил себя иллюзиями. Сила змеелюдей совсем в другом: их древнее колдовство было непобедимым и по сей час.

Покорно согнув голову, стигарец поведал хозяевам о своих скитаниях, о той борьбе за возрождение их великого верования, которую много лет вел… Поведал, конечно, кое о чем умолчав. Переговоры затянулись.

Старейшины упорно не соглашались брать нового ученика. Но он, Мернепта, старался быть убедительным, хотя и не давить на тех, кто может уничтожить его за одно неразумное слово. Завязав Архемону глаза, они повели его в глубины подземелья. Под Файюмом оказался еще один город, тайный, но, как позже понял Мернепта, истинный. Тоннели имели в длину десятки лиг и сотни ответвлений. Что в них скрывается, колдун так и не узнал.

Стигарца привели в просторный зал и оставили в одиночестве. Сняв повязку, Мернепта невольно вскрикнул от восхищения. Вдоль стен находились стеллажи с древними книгами и свитками. Их было невозможно прочесть за всю жизнь. Подлинная сокровищница знаний!

Учителя появлялись крайне редко, приносили пищу, воду, кое-что поясняли и тотчас исчезали. Выходить из зала Архемону запрещалось, и колдун не рисковал. Он знал, что наказание будет быстрым и безжалостным. Еда была однообразной и часто невкусной. Порой мясо напоминало человечину, но глупых вопросов стигарец не задавал и всегда все съедал без остатка. Силы ему еще понадобятся…

У змеелюдей Мернепта провел больше четырех лет. Отныне с его умениями и возможностями по всей Ойкумене никто не мог сравниться. Заклинания полуночных магов теперь казались Архемону детской шалостью. Но цели своих поисков стигарец так и не достиг — он не нашел никаких упоминаний о демонах древности.

И вот однажды Мернепта заметил на полке старый помятый запыленный свиток. Он прочитал всего несколько строк, и его руки задрожали от радостного возбуждения. В тексте говорилось о могущественном волшебнике, состоящем на службе у светлоокого Митры. Подробно описывались его многочисленные подвиги и деяния. Часто он именовался спасителем человечества. Но ни разу не упоминалось имя волшебника, и Архемон знал почему.

Змеелюди боялись Ратагаа. Волшебник был их заклятым врагом. Строки так и сочились злобой. Летописец откровенно ненавидел героя своего повествования. Впрочем, чувства автора колдуна не интересовали. Он быстро пробегал строчку за строчкой. В самом конце манускрипта оказалась маленькая приписка.

В ней говорилось, что перед смертью волшебник спрятал книгу заклинаний в полуденных развалинах у самой границы с древним заповедным царством Мероэ. Большего Мернепте не требовалось. Стигарец знал, где искать. Архемон покинул прибежище змеелюдей и вновь отправился в странствие.

Путь лежал через всю Либию. По дороге колдун решил проверить полученные знания. Недалеко от Кегарлы он сжег дотла целое селение, применив очень древнее, давно забытое заклинание. Один взмах руки — и сотни ни о чем не подозревавших поселян простились с жизнью. Мернепта почувствовал себя богом. Для полноты власти ему не хватало лишь могущественных демонов в услужении.

Около года стигарец плутал по джунглям черных королевств. И наконец удача улыбнулась ему. В густых зарослях, вдали от человеческого жилья, Архемон нашел древние руины. Почерневшие от времени камни, покрытые лишайниками, обрушившиеся здания, разбитые статуи и колонны… Колдун сразу ощутил токи сильной магической энергии.

В самом центре города высился величественный храм: некогда ухоженный, с добрую сотню локтей, ныне он был лишь заросшей грудой развалин. Мернепта уверенно направился к алтарю, но вдруг наткнулся на невидимую стену. Обойти ее не удалось — Ратагаа надежно защищал свою священную книгу. Однако стигарец не собирался сдаваться. Две луны Архемон пытался разрушить волшебную преграду и в конце концов пробил брешь.

От алтаря куда-то вниз вела узкая винтовая лестница. Колдун спустился по ней в огромное хранилище. Чего здесь только не было! Доспехи и латы всех времен и народов, всевозможное оружие, ларцы с драгоценными камнями, кучи золотых монет и украшений. От вида этих сокровищ у любого человека мог помутиться рассудок, но только не у Мернепты. Он даже не взглянул на богатство. Ибо у дальней стены подземного хранилища, излучая магический свет, на пьедестале лежала древняя книга.

Схватив ее, стигарец бросился к выходу. Это было ошибкой. В тот же миг подземелье начало рушиться. Огромные глыбы падали, грозя задавить похитителя. Каким-то чудом Архемону удалось выбраться на поверхность, но и здесь творилось нечто невообразимое. Земля дрожала, трескалась, среди развалин мелькали странные тени. Стигарец споткнулся и выронил книгу. К его неописуемому удивлению, буйство стихии вокруг стало затихать. Он дотронулся пальцем до кожаной обложки, и совсем рядом рухнула огромная колонна.

Теперь все стало ясно. Вот почему змеелюди никогда не пытались завладеть книгой. Если ее брал в руки человек со злыми намерениями, то на него обрушивалась вся магическая энергия города, а стражей Ратагаа расставил здесь немало — вот и сейчас к Мернепте неторопливо приближались четверорукие воины в стальных доспехах. Звон лат звучал в ушах, как смертный приговор. Надо было бежать, спасаться. Но это означало навсегда расстаться с мечтой.

Колдун закричал от ярости и бессилия. Он уже понял, что с манускриптом ему не вырваться. Что делать? Решение было очень рискованным. Опустившись на колени, Архемон начал читать заклинания, одно древнее другого.

Вокруг него образовался защитный купол. Стражники дружно ударили по нему мечами, но пробить не смогли. Их становилось все больше и больше. Долго колдовство не продержится…

Трясущимися руками стигарец открыл книгу. В ней содержалось едва ли не все волшебство мира, десятки, сотни, тысячи заклинаний. Могущество, которому нет равного в целом мире.

Скрипя зубами от злости, Мернепта быстро перелистывал страницы. Какие знания пропадают зря! Хорошо хоть колдун в совершенстве овладел древним языком. Он легко мог читать витиеватые буквы и символы. Где-то в середине манускрипта Архемон нашел то, что искал. Демоны, древние демоны! Теперь надо запомнить текст проклятия… Сначала стигарец хотел вырвать страницы, но это было слишком опасно. Ратагаа, мудрец, мог предусмотреть и подобное посягательство, он мог подготовить еще одну ловушку. Мернепта бубнил слова и поглядывал на воинов. Они били по полусфере сильно и методично, не чувствуя усталости. Защита начала поддаваться. Еще немного — и чары рухнут.

Закрыв книгу, колдун откинул ее как можно дальше от себя. Расчет оказался верен. Стражники отвлеклись, а Архемон бросился к бреши в стене. За спиной нарастали звуки погони. Больше всего стигарец боялся, что дыра затянулась зеленью, но ему повезло. Стена осталась прежней, и Мернепта скрылся в зарослях.

Он бежал без остановки несколько лиг. Лишь когда силы окончательно иссякли, колдун рухнул в высокую траву. Тяжело дыша, стигарец поспешно записывал выученные в древнем городе заклинания. Только бы ничего не забыть! Возвращаться на развалины у Архемона не было ни малейшего желания — да и второй раз удача может не снизойти к наглецу. Не стоит искушать судьбу. Тянуть с освобождением демонов Мернепта не стал. Соорудив огромную пирамиду, он подчинил себе жителей ближайших деревень и начал готовить Септу обильное приношение. Трупов должно быть много. После завершения ритуала чудовища захотят есть. Тела людей, их кровь — самая подходящая пища для злобных тварей.

Казалось, еще чуть-чуть — и мечта осуществится. Увы, стигарец слишком рано уверовал в свою непобедимость, слишком быстро понадеялся на свою удачу. В самый ответственный момент, когда Архемон готовился к прочтению заклинаний, на вершине пирамиды появился Нран. Его удар был страшен. Лицо колдуна вспыхнуло огнем. Защититься удалось ценой огромных усилий. По щекам текла кровь. Яростно крича, Мернепта кинулся на врага. Древние знания должны смять, уничтожить наглеца! Но, к своему удивлению, стигарец увидел, что волшебник готов к поединку не хуже его самого.

Нран легко отбивал ледяные стрелы, молнии и огненные шары. Мало того, его удары становились все сильнее и сильнее. В последние дни Архемон слишком часто прибегал к магической помощи и потратил много сил. Теперь его сил едва хватило, чтобы поставить самую простую защиту. Ничего удивительного, что Нрану удалось пробить ее, просто шевельнув бровью. Мернепте ничего не оставалось, как обратиться в бегство. Но и тут стигарца поджидала неудача — волшебник Нран не давал противнику покинуть поле боя, намереваясь прикончить Архемона.

Силы колдуна таяли на глазах. И тогда он решился на последнее средство.

Заклинание забвения. Мернепта прочел о нем в древнем трактате змеелюдей. Оно применялось для наказания магов. Тело исчезало и покоилось у корней дерева Иггдрасиль десятки, если не сотни лет. Затем человек возвращался в мир, но еще долго восстанавливал свою колдовскую энергию. Другого способа спастись уже не было. Видимо, Нран древнего заклинания не знал… Его исчезновение дало Архемону столь необходимое время.

Пленников остановили примерно в пятистах локтях от колдуна. Он поднял руку, и воины бросились назад. Что сейчас произойдет, стигарцы прекрасно знали — или, вернее, отлично чувствовали, что кормление чудовищ опасно для каждого, даже для того, кто их вызывает.

Между тем пора было приступать к таинству вызова демонов. Мернепта опустился на колени, подбросил вверх пригоршню песка и громко завыл. Его тело медленно ритмично раскачивалось. В какой-то момент колдун едва заметным движением отбросил капюшон, открывая совершенно лысый череп, маленькие прижатые уши, бледную кожу, приоткрытый рот и большие немигающие глаза. Обе щеки Архемона разрезали два уродливых шрама.

Подняв руки, стигарец стал читать заклинания. Воздух задрожал, появилась неестественная сиреневая дымка. Спустя мгновение из нее вынырнули три чудовища. Рогатый демон с бычьей мордой стоял позади людей. Его глаза горели алчным огнем, из ноздрей валил сизый пар. Второе существо выглядело еще более отвратительно — червеобразное тело со множеством липких щупалец и глаз. Словно студень, оно дрожало и раскрывало гигантскую пасть с острыми маленькими зубами. Тварь находилась справа от пленников, а слева расположился еще один демон. Изогнутое чешуйчатое тело с тремя расположенными в ряд глазами и огромными жабрами. Чудовище опиралось на шесть не то лап, не то ласт с десятком присосок на каждой и вожделенно поглядывало на вопивших от ужаса людей.

Пришло долгожданное время трапезы. Существо с рогами приблизилось к пленникам, схватило крайнего мужчину, легко сломало ему позвоночник и откусило голову. Кровь брызнула на мохнатое тело. Отчаявшиеся шемиты бросились врассыпную, но шансов спастись у них не было. Огненные струи, щупальца и ледяные брызги быстро убивали бедняг. Вскоре в живых не осталось никого. Демоны жадно пожирали еще теплые тела. К колдуну приблизился сотник.

Склонив голову, он тихо произнес:

— Одного чудовища не хватает.

— Я вижу, Хотеп! — кивнул Архемон.

Мернепта закрыл глаза и вновь начал читать заклинание. Но напрасно — Лайфан так и не появился. Лицо стигарца перекосилось от презрительной усмешки. Едва слышно он проговорил:

— Ты был скор, Нран. Но один демон ничего не решает. У тебя осталось мало, совсем мало времени.

Повернувшись к телохранителю, колдун спросил:

— Вернулись ли лазутчики? Что они говорят? Где скрывается маг?

— Их слова противоречивы. — Сотник склонился в поклоне. — Толком никто ничего не знает. Но…

— Не тяни! — раздраженно приказал Архемон.

— Нрана никто не видел в течение трех дней, затем он показался и снова исчез. В его дворце находятся какие-то странные люди. По виду наемники. Это странно. Правитель города никогда не пользовался их услугами. Поговорить с ними шпиону не удалось. Охрану этой части здания ведут беззаветно преданные королю «барсы», — доложил воин.

Мернепта задумался. В действиях врага было действительно что-то подозрительное.

— Хотеп! — Колдун сверкнул глазами. — Мне нужны самые точные сведения о наемниках. Пусть шпион выведает все, что возможно, а если удастся, убьет их.

— Будет исполнено, господин, — вымолвил сотник.

Архемон встал с колен, отряхнулся, взглянул на чудовищ. Мерзкие твари уже заканчивали трапезу. Обрывки одежды, оторванные конечности, забрызганные кровью тела существ… До холма доносился тошнотворный запах мяса и внутренностей. Демоны были ненасытны и с вожделением поглядывали на ряды солдат. Пришло время отправлять их назад. Радовало то, что чудовища быстро росли. Сейчас они достигали восьми локтей в высоту, и это не предел. Когда цепи спадут окончательно, твари станут непобедимыми. Берегись, Нран!

Подняв руку, Мернепта громко воскликнул:

— Демоны! У нас появился сильный враг. Одного из ваших собратьев он снова заключил в темницу. Если не хотите еще тысячи лет пребывать в забвении, готовьтесь к встрече с ним. Убейте его!

Воздух снова задрожал, уплотнился, на землю опустилась дымка. Фигуры огромных кровожадных существ медленно растворились в колдовском тумане. Пора было подумать и о защите. Здесь, в самом сердце древней земли, он, всесильный Архемон, воздвигнет горы, которые сможет увидеть лишь посвященный в тайну. А среди гор он, маг, спрячет тропу и пещеру, о которых даже посвященные знать не будут.

Став всесильным магом, Мернепта понимал это, он все же оставался человеком — существом из плоти и крови. Существом, которому надо есть и спать, которому надо прятать тело от зла стихий и сокровища знаний от жадности глупцов… И, значит, его тайна, его укрытие должно будет позаботиться обо всем: ему, повелителю мира, должно быть сытно и уютно, он должен быть защищен от любого бедствия и при этом свободен для любого деяния!..

Архемон надел капюшон и начал неторопливо спускаться с холма. Ноги слегка подрагивали. Каждый вызов чудовищ отнимал массу сил.

Но теперь у него будет место, где он сможет эти силы восстановить. Пусть демоны пируют над телами, пусть Нран заходится бессильной злобой в покоях, пусть! У него, будущего повелителя мира, с минуты на минуту появится убежище, которому предстоит в грядущем стать самой большой тайной и самой большой сокровищницей.

Ибо он, Архемон, совсем скоро станет единственным владыкой всего мира и всех его сокровищ.

Увы, как бы ни был умен стигарец, скольких бы тайн мира ни познал, одной, самой простой, он так и не разгадал. А тайна-то была до изумления проста — не следует мечтать о власти над миром. Ибо мир стоял сотни сотен лет до тебя и простоит еще сотни сотен лет. А вот ты, как бы силен ни был, так и останешься смертным. Ты можешь жить сколь угодно долго, но не всегда…

Свиток второй

Хамил Аль-Абдаллах, бей Маскара, стоял рядом с капитаном на носу новенькой шебеки. Он широко расставил ноги, чтобы сохранить равновесие на беснующемся ветру, ерошившем его длинные черные волосы. Бросив взгляд на нависшие едва ли не над самой головой мрачные грозовые тучи, гигант скрестил руки на груди. Беспечная улыбка кривила губы.

— Судно выдержит, ваша милость, — заметил Абдул, крепко сжимая штурвал мозолистыми руками.

— Пытаешься убедить меня или себя, Абдул? — бросил Хамил, не отводя глаз от горизонта. — Придется постараться. Шторм захватил нас слишком близко от островов. Здешние воды могут оказаться предательскими.

Шебека на миг поднялась на гребне волны и тут же ухнула вниз. Абдула отбросило к левому борту. Хамил успел схватиться за штурвал и выровнять курс. Его оглушительный смех пронесся по палубе, привлекая взгляды матросов. Абдул с мрачной физиономией снова перехватил штурвал. Темное облачное воинство надвигалось на них с неправдоподобной быстротой, изливаясь дождевыми потоками. Капитан отрывисто отдавал приказы, стараясь перекричать вой ветра. Хамил в это время устремился к бизань-мачте и стал помогать матросам укладывать тяжелые промокшие паруса. Шебека снова подскочила и резко скакнула влево, так что обшивка корпуса натужно заскрипела. Абдул понимал, что необходимо как можно скорее облегчить корабль, выбросив в море ценный груз, захваченный три дня назад на румийском торговом судне. Скрепя сердце он отдал приказ, и люди поспешили в трюмы.

Темные глаза Хамила раздраженно прищурились при виде матросов, бросающих за борт бочонки драгоценного вина и тяжелые рулоны бархата. Жаль, что Лейла не увидит богатых тканей. Он уже представлял удовольствие, с которым она гладит нежный ворс, улыбаясь брату.

Его взгляд упал на кучку матросов-румийцев, которых удалось поднять на борт, когда их опустошенный когг уже опускался на дно. Сгрудившись на корме, они тряслись от страха. Жалкие глупцы! Неужели боятся, что их прикончат? Пусть он выглядит как пират, но он не убийца!

Хамил тряхнул головой, словно огромная овчарка; прозрачные брызги разлетелись во все стороны. Откинув с лица мокрые волосы, он направился к поручню, чтобы помочь молодому матросу перекинуть за борт большой бочонок с вином.

— Повелитель…

Обернувшись, Хамил увидел Рамиза, своего раба-мавра, который по обыкновению держался в тени. Рамиз сопутствовал ему столь давно, что стал почти братом. Хамил знал, что Рамиз ненавидит море и жестоко страдает от морской болезни при малейшей качке. Лицо его побледнело и осунулось, в широко раскрытых глазах стоял ужас.

— Что тебе, Рамиз? Клянусь Аллахом, лучше бы ты отсиживался в кубрике. Стоит взглянуть на тебя, и каждый посчитает, что мы уже готовы идти на корм рыбам!

— Пожалуйста, повелитель, соблаговолите пойти со мной. Срочное дело.

Хамил нахмурился, удивляясь, откуда у Рамиза взялось мужество подняться за ним на палубу, но все же решил выполнить просьбу раба. Губы Рамиза шевелились, будто в безмолвной молитве, пока он осторожно ступал по скользким доскам. Хамил нетерпеливо морщился, однако следовал за ним. Наконец раб остановился и перегнулся через поручень, пристально вглядываясь в бурлящую воду.

— Что случилось? — прокричал он Рамизу, перекрывая очередной раскат грома. Рамиз показал куда-то вниз и быстро отпрянул. Охваченный любопытством, Хамил занял его место у поручня и в этот момент услышал тонкий жалобный вопль раба:

— Прости, повелитель, но твоя гибель даст мне свободу и богатство.

Хамил быстро обернулся, и нацеленный в спину кинжал вонзился глубоко в плечо. Он размахнулся, пытаясь ударить нападавшего, но клинок снова поразил его, на этот раз в бок. Хамил разъяренно зарычал и пошатнулся.

— Грязная свинья! — крикнул он Рамизу. Тот съежился и словно усох, но второй негодяй, огромный нубиец, легко отодвинул мавра в сторону.

— Пошевеливайся! — заорал он, и оба набросились на Хамила, подняли и, несмотря на то что тот отчаянно сопротивлялся, забыв о боли, быстро перевалили через борт Бей снова бешено рванулся, стиснул толстую шею нубийца, увлекая врага за собой, и они исчезли в пенной пучине беснующегося моря.

Свиток третий

Эриния металась по коридору перед отцовской опочивальней, подобно дикой кошке. До сих пор она ничего не боялась, да и сейчас испугалась не за себя, а за здоровье любимого отца. Он всегда был очень крепким человеком, но за последние несколько дней сильно сдал. Он совсем перестал есть, и она видела, как человек, который руководил ее жизнью, постепенно превращается в свою жалкую тень.

Когда в дверях опочивальни наконец показался лекарь, у Эринии упало сердце — озабоченное выражение лица напугало девушку еще больше, если вообще такое возможно. Высокий и худой Гелест мрачно посмотрел на нее умными проницательными глазами из-под кустистых бровей. Эриния знала лекаря с рождения, он был почти членом семьи. И по выражению этих темных глаз она поняла, что новости, которые он собирается ей сообщить, не из лучших.

— Отец немедленно хочет тебя видеть, — серьезно и печально сказал лекарь. — Не показывай ему, как ты обеспокоена.

— Гелест, не скрывай ничего. Ему очень плохо?

Взгляд лекаря уперся в пол — смотреть девушке в глаза сейчас было выше его сил.

— Мне горько говорить тебе это, девочка, но жить твоему отцу осталось всего несколько дней, может быть, даже часов. — Он похлопал ее по руке. — Ты ведь знала, что такое время наступит. Ты же видела, что он слабеет с каждым днем.

Эриния без сил упала на скамью и опустила голову. До этого момента она не позволяла себе думать, как опасно болен ее отец. Безмерная, невыносимая боль — вот единственное, что чувствовала она сейчас. Девушка подняла голову и посмотрела лекарю в лицо.

— Но ведь вчера отец ненадолго очнулся. Поел супа, выпил несколько глотков вина. Разве это не доброе…

— Госпожа, не тешь себя напрасной надеждой. Ты должна понимать, что твой отец покидает этот мир и отходит в мир иной.

Глаза Эринии наполнились жгучими слезами, и она едва сумела произнести:

— И ты ничего не можешь для него сделать?

Гелест посмотрел на нее с печалью.

— Болезнь, съедающая его внутренности, захватила многие органы. У меня не хватает умения вылечить твоего отца, я только могу помочь ему уйти, не испытывая страданий. — Лекарь с сожалением покачал головой. — Он отказывается принять лекарство, которое облегчило бы его боль, пока не поговорит с тобой. А теперь ступай к отцу и постарайся его не слишком утомлять.

Не желая заставлять отца страдать без необходимости, Эриния постаралась собрать все свое мужество, чтобы достойно встретиться с неизбежностью. Когда она вошла в отцовскую опочивальню, там стояла духота: тяжелый воздух был пропитан запахами целебных трав и курящихся благовоний. Сердце девушки разрывалось при виде съежившейся на кровати исхудавшей фигуры. Глаза отца были закрыты, и Эриния осторожно опустилась на скамейку возле постели, боясь побеспокоить его, если он заснул. Склонив голову, она беззвучно воззвала к Исиде, чтобы богиня ниспослала мир ее отцу на его пути в загробную жизнь.

— Мое возлюбленное дитя! — промолвил отец, слегка касаясь ее волос. — Не печалься обо мне. Я отправляюсь дрессировать животных для богов и буду там счастлив. Смотри на мой уход так. От этого и мне, и тебе будет намного легче.

Эриния подняла голову, пальцы ее дрожали, сомкнувшись на слабой ладони умирающего.

— Ради тебя я постараюсь.

Он слабо улыбнулся дочери и сразу же отвел свой взгляд, словно какая-то тяжесть давила на него и не давала покоя.

— Мне нужно многое тебе рассказать, и боюсь, что из себялюбия я слишком долго откладывал этот разговор.

— Не нужно ничего говорить! — мягко настаивала она. — Пожалуйста, побереги силы, отец!

— Эриния, я должен тебе это рассказать, поверь мне! Выслушай меня внимательно — вся твоя дальнейшая жизнь будет зависеть от того, правильно ли ты поступишь после моего ухода.

— Я буду жить так, словно ты продолжаешь руководить каждым моим шагом и давать мне советы, — произнесла девушка сдавленным голосом.

— Нет! — Голос Фархаддина прозвучал резче, чем ему того хотелось, и он попытался приподнять голову, но без сил откинулся назад, лихорадочно хватая открытым ртом воздух.

— Пожалуйста, не тревожься обо мне, отец! — взмолилась Эриния, пытаясь сдержать слезы. — Я не хочу, чтобы ты беспокоился о моем будущем!

— Эриния! Мне не дает покоя мысль, сможешь ли ты простить меня, когда узнаешь то, что я скрывал от тебя все эти годы! В то время мне казалось правильным держать в тайне секрет твоей матери. — В отчаянии он простер к ней руки. — Но теперь…

Эриния нахмурилась.

— Не беспокойся, я знаю, что моя мать не была жительницей страны Кемет. Как-то я подслушала твой разговор с Абдаль. Ты говорил, что мама назвала меня именем своей эллинской матери. Я сама заметила, что моя кожа куда светлее, чем у вас.

— Это, конечно, правда, — неохотно признал он. — Но не об этом я собираюсь тебе рассказать. Ступай к большому сундуку в том углу и принеси мне верхнюю шкатулку, которую найдешь внутри, — она украшена обсидианом, ты не ошибешься.

Эриния выполнила просьбу отца и снова опустилась на скамейку, поглаживая пальцами шкатулку, обтянутую зеленым шелком и отделанную редким по красоте камнем.

— Раньше я не видела ее, отец.

Старик закрыл глаза, ожидая, когда пройдет приступ головокружения.

— Открой ее и достань то, что в ней лежит.

Эриния откинула крышку и задохнулась от неожиданности, извлекая на свет золотую цепочку с подвеской в форме пантеры, распластавшейся в прыжке. Никогда прежде не видела она столь большого и столь черного алмаза, как тот, что был вставлен в глаз прекрасной кошки. Эриния посмотрела на отца и спросила:

— Какая красота… Настоящая царская драгоценность… Ее пожаловал тебе великий царь Филопатр, когда назначил придворным дрессировщиком животных?

— Это не моя вещь. Раньше она принадлежала твоей матери, а теперь тебе. Надень ее на шею и никогда не снимай! Но прикрывай ее от любопытных глаз. И помни — это не царская, а колдовская вещь.

Озадаченная Эриния застегнула на шее цепь, и тяжелая кошка спряталась между грудей. Девушка встретила встревоженный взгляд отца, и внутреннее чутье подсказало ей, что он собирается сообщить что-то такое, о чем ей лучше не знать.

— Не нужно больше ничего говорить!

Фархаддин взял ее руку, но тут новый приступ боли настиг его. Задыхаясь, он подождал, пока боль немного отпустит, затем снова заговорил:

— Я позволял тебе считать меня своим отцом… И уже этим лгал тебе.

В душе Эринии нарастало беспокойство.

— Но ведь ты и есть мой отец.

После продолжительного молчания Фархаддин медленно покачал головой.

— Пусть, девочка, пусть так. Однако знай, что ты не дитя моей плоти, хотя всегда была дочерью моей души. Постарайся не судить меня слишком строго.

Потребовалось время, чтобы Эриния вновь обрела дар речи, и когда она заговорила, ее голос прозвучал чуть-чуть громче шепота:

— Разве я не твоя дочь?

— Слушай внимательно и постарайся простить меня. В тот год, когда умер мой отец, оставив владельцем огромного поместья и земель по ту сторону реки, мне было всего девятнадцать — лишь на два года больше, чем тебе сейчас.

Однажды мне потребовалось отправиться вниз по Нилу, в град великого Искендера, чтобы купить рабов для работы на полях. Ведь приближалось время сбора урожая. Мне еще никогда не приходилось бывать так далеко от дома без отца, поэтому меня особенно манили соблазны большого города.

Эриния почувствовала себя хрупким листком папируса, который слишком долго сушили на солнце. Боль терзала ее все сильнее, и она с трудом держалась, чтобы не лишиться чувств. Отец моргнул, и Эриния увидела, как в глубине его глаз блеснули слезы.

— Не нужно ничего мне рассказывать, раз это так для тебя тяжело!

Фархаддин слегка приподнял иссохшую руку, призывая девушку к молчанию.

— Народу на рынке было немного. Я купил пятерых рабов и уже собирался уходить, когда заметил съежившуюся в тени женскую фигурку. Я попросил работорговца вывести ее на свет, чтобы получше разглядеть. Когда он вывел ее вперед и сдернул с нее грязное покрывало, я увидел перед собой самую прекрасную женщину из всех, которых когда-либо встречал, и сильно испуганную. Вскоре я понял, почему работорговец не решился выставить ее вместе с другими: она ждала ребенка. Как ты понимаешь, не всякий станет покупать женщину, которой вскоре предстоит рожать, да и плату берут двойную — за рабыню и за еще не рожденного младенца. А ведь рабыни очень часто умирают при родах, что и случилось с моей прекрасной Ифигенией.

Эриния почувствовала, будто невидимая рука сжала ей сердце. Потребовалось время, чтобы она смогла перевести дух. Весь ее мир, оказывается, был выстроен на лжи. Человек, которого она любила как отца, на самом деле вовсе им не был. А мать ее была рабыней!

Глаза Фархаддина внезапно прояснились, похоже, боль немного отпустила его.

— В то самое мгновение, когда твоя мать посмотрела на меня и я заглянул в ее печальные глаза, меня поразило такое сильное чувство, что я должен был опереться о стену, чтобы устоять на ногах. Если бы работорговец догадался, что я на все готов ради Ифигении, он запросил бы неимоверную цену, и я бы ему заплатил. Я привез ее домой и сделал своей любимой женой. Она была нежна со мной, но я знал, чувствовал, что сердце ее принадлежит другому. Но меня это не волновало, потому что я любил ее и хотел, чтобы она была счастлива. Только совсем скоро мне пришлось, сжимая ее в объятиях, увидеть, как она уходит из жизни.

Он снова повернулся к Эринии:

— Но частица моей Ифигении всегда оставалась со мной, потому что у меня была ты. Ты явилась для меня драгоценнейшим даром, и я часто благодарил богов за такую дочь.

Глаза Эринии наполнились слезами, но она изо всех сил старалась удержать их.

— Если не ты мой отец, тогда кто он?

— Ифигения ничего не рассказывала мне о своей прошлой жизни, и я не настаивал. Она просила меня взять на себя заботу о тебе и оберегать тебя. Я понял только, что она из очень знатного рода, царского, или, быть может, жреческого. Но тайна ее ушла вместе с ней в могилу, и ты, скорее всего, никогда не узнаешь, кем была твоя мать. Наверное, это и к лучшему.

Господин Фархаддин кивнул в сторону подвески.

— Ты уже догадалась, что это не безделушка. Возможно, это и есть ключ к тайне твоего происхождения. Но я заклинаю тебя держать ее в секрете. Твоя мать ужасно боялась чего-то или кого-то, связанного с ее прошлым, и причина ее страха, должно быть, весьма серьезна.

Эриния была в замешательстве, ее одолевали одновременно боль и обида. Девушке казалось, что душа ее опустошена — все, что она знала, оказалось ложью.

— Отец! — воскликнула она в отчаянии, бросаясь на колени и сжимая руку больного. — Даже твоя родная дочь, одной с тобой крови, не могла бы любить тебя больше, чем я!

Он нежно коснулся ее руки.

— Обещай мне, что всегда будешь считать меня своим отцом. Обещай!

Девушка сделала попытку улыбнуться.

— Это обещание нетрудно сдержать.

По выражению лица старика и по тому, как он старательно избегал ее взгляда, Эриния поняла, что он еще не все ей рассказал.

— Я сдержал обещание, данное твоей матери, но я должен объяснить, почему не могу оставить тебе свои земли и имущество.

— Прошу тебя, не говори об этом, отец! Для меня все это не имеет значения.

— Ты должна знать, что если останешься здесь, то подвергнешь себя большой опасности. Думаю, ты догадалась, о ком я говорю.

Эриния кивнула:

— Мой двоюродный брат, Баррак. — Одно упоминание этого имени вызвало в памяти Эринии образ человека, которого она презирала и ненавидела больше чем кого-либо. — Баррак — твой племянник, твоя родная кровь. Будет справедливо, если он станет твоим наследником.

— Нет, дело совсем не в родстве, — глубоко вздохнув, сказал Фархаддин. — Ему известны обстоятельства твоего появления на свет и то, что ты на самом деле не моя дочь. Если бы я назвал тебя своей наследницей, Баррак мог бы разгласить тайну твоего происхождения и объявить тебя своей рабыней. Я больше уже не смогу защитить тебя, когда уйду в иной мир.

Эриния хорошо помнила, как ей было неприятно всякий раз, когда Баррак обращал на нее свой похотливый взор. Она содрогалась от отвращения при одной мысли о нем. Боги одарили Баррака красивым лицом и сильным телом, но злобной душой. А уж о его распутстве и надменности слухи доходили, должно быть, до самой Александрии. Когда он приезжал в поместье, Эриния старалась не оставаться с ним наедине.

— Ты думаешь, он заставит меня выйти за него замуж?

— Как бы плохо это ни было, это тебе как раз не грозит, — убежденно сказал Фархаддин. — У него уже есть жена, жена, принесшая ему немалое приданое. А я достаточно хорошо знаю Низу и уверен, что она ни за что не позволит Барраку взять вторую жену. Если глупец женится второй раз, то потеряет все, что имеет.

Страх и отчаяние охватили девушку.

— Что же мне теперь делать?

— Я принял меры, чтобы обезопасить тебя и обеспечить твое будущее, — сказал Фархаддин. — Мне следовало бы сделать это раньше, но мой племянник находился на севере с армией Филопатра. Простится ли мне, что я молил богов о том, чтобы он погиб в сражении? Если бы его не было в живых, ты прожила бы всю оставшуюся жизнь, полагая, что я твой настоящий отец. А теперь Баррак уже прослышал о моей болезни, и мой осведомитель сообщает, что вскоре он со своей свитой появится здесь. Ты должна уехать прежде, чем он прибудет.

— Я не покину тебя, отец! — сказала Эриния, упрямо вздернув подбородок. — Даже не проси меня об этом!

— Слушай меня внимательно. Ты должна отправиться к Урии в город Искендера. Он единственный, кому я могу доверить твою безопасность. Ты должна уехать до рассвета.

Урия, старый иудей, много лет был учителем Эринии, и она любила его почти так же сильно, как отца. Теперь Урия управлял делами ее отца в Александрии и других поместьях по всему Египту, прекрасной земле Кемет. Под его умелым руководством имущество Фархаддина удвоилось. Но даже радость от встречи с любимым учителем не смогла уменьшить ее страданий.

— Отец… — У девушки комок подступил к горлу, и она не смогла говорить. Она сглотнула несколько раз и прислонилась лбом к плечу старика. Наконец она подняла голову и взглянула ему в глаза. — Я не могу оставить тебя сейчас…

Голос Фархаддина внезапно обрел твердость.

— Если ты любишь меня, дочь, ты сделаешь так, как я сказал. Я отослал Урии письмо с распоряжениями — твое будущее устроено. Мой самый верный страж, Тараджин, всегда будет рядом с тобой. Не бойся, я успел подумать обо всем.

Глядя на Эринию, Фархаддин видел, как много она унаследовала от матери. У нее были те же черные волосы и хрупкая фигура, те же сияющие зеленые глаза. Черты ее лица отличались от лиц женщин страны Кемет, и это частенько доставляло Эринии неприятности: люди часто засматривались на нее, когда ей случалось выйти из дома. Она была невинна, наивна и не догадывалась, что более всего привлекает всеобщее внимание ее необычайная красота.

Девушка печально посмотрела на умирающего. Он всегда был для нее чудесным отцом — терпеливым и понимающим, никогда не повышавшим голос, даже в раздражении, когда она совершала ошибки. Он позаботился, чтобы она получила хорошее образование, и привил любовь к чтению и письму. Они оба любили животных, которых дрессировали вместе, и Эриния задумалась: что она будет делать без него? Ее редкий дар — умение приручить любую, даже самую злобную тварь — она получила из его рук. Так всегда казалось девушке.

— Я сделаю все, как ты просишь, отец! — заверила она старика. — Но знай, что мое сердце разрывается.

— Как и мое.

Собрав все свои силы, девушка поклялась про себя, что не омрачит слезами последние минуты отца, проведенные с ним вместе.

— Я поеду к Урии в Александрию, как ты хочешь. Но что делать с Нюктой и Тилем? Я не могу их бросить.

— Твои звери умрут от горя, если их разлучить с тобой. — Старик замолчал, потому что острая боль пронзила его. Спустя мгновение он добавил: — Их перевозка тоже предусмотрена.

— Я боюсь, отец! — призналась Эриния.

— Преодолей свой страх и неуверенность, доченька, оставь здесь печаль! Поверь, я делаю так, как лучше. Я знаю, что в твоей душе сокрыта удивительная сила, и она понадобится тебе, чтобы достойно встретить грядущее. Когда ступишь на землю Александрии, обязательно выполни мои поручения.

— Все что угодно, отец!

— Тебе нужно доставить в царский дворец гепарда Джабата. Неделю назад прибыл гонец от молодого царя Филопатра — он требует экзотическую кошку, а Джабат достоин того, чтобы принадлежать самому царю. Когда отведешь зверя, не бери с него платы — вручи как подарок.

— Как пожелаешь.

Старик нежно коснулся ее щеки.

— Дитя мое, я стараюсь обеспечить твое будущее. Я очень надеюсь, что царь Филопатр возьмет тебя под свое покровительство. — Он поморщился от боли. — Если Баррак начнет чинить тебе препятствия, я полагаю, что царь вспомнит о твоей щедрости и поступит как друг. — Старик поморгал, словно пытаясь вспомнить, что еще собирался сказать. — От твоего имени я послал верховному жрецу Исиды Ахмиду шкуру белого тигра. Он может стать весьма могущественным союзником и будет благосклонно относиться к тебе за этот редкий и ценный дар.

Да, и гепард, и шкура белого тигра — очень дорогие подарки. В этом Эриния была уверена.

— Я понимаю.

Фархаддин попытался улыбнуться, но боль превратила улыбку в гримасу.

— Я надеюсь, что царь пожалует тебе мой титул. Хотя этот титул еще никогда не переходил к женщине, я говорил ему о твоем таланте всякий раз, как встречался с ним. Нет такого дикого зверя, которого ты не сумела бы приручить. — Старик вздохнул и посмотрел ей в глаза. — Остерегайся тех, кто окружает молодого царя. Они коварны и способны на все.

— Ты хочешь сказать, что им не следует доверять?

— Ни в коем случае. Они могут заподозрить, что ты в родстве с царской семьей. Будь осторожна, когда будешь переступать порог дворца. Даже проходить мимо.

Они с отцом были далеки от придворных интриг Александрии, но Эриния, наслышанная о том, что происходит в столице, прекрасно понимала, что стоит за каждым новым назначением.

— Не думаю, что члены царской семьи станут обращать на меня внимание.

— Сейчас Филопатр всего лишь формальный правитель, окруженный продажными советниками, но я надеюсь, что он одолеет всех этих людей и сумеет стать царем, который нужен стране.

Старик на мгновение закрыл глаза, но тотчас же снова посмотрел на девушку.

— Мое тело подвело меня, но я не должен подвести тебя. И я надеюсь, что ты сумеешь обрести в юном царе друга.

Отец ее был мудрым человеком, и она привыкла всегда и во всем полагаться на него. Видя, что он сильно измучен и морщины на его осунувшемся лице углубились, она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Спасибо тебе за прекрасную жизнь, которую ты мне подарил.

Старик коснулся ее щеки, и девушка едва не разрыдалась, заметив слезы в его глазах.

— Прощай, дитя моего сердца! — Затем он взял ее за руку. — Никому не рассказывай того, что я открыл тебе сегодня. Если что-то из этой истории достигнет ушей недостойных людей и те сумеют раскрыть тайну твоего рождения, они попытаются использовать тебя для достижения своих грязных целей. Будь осторожна! Не доверяй никому, кроме друзей, в которых ты уверена.

— Я буду осторожна, — обещала Эриния. Отец закрыл глаза, задыхаясь. Грудь его тяжело поднималась и опускалась, старик с трудом втягивал воздух.

Спустя некоторое время вернулся Гелест и дал Фархаддину лекарство для облегчения боли.

Эриния долго еще оставалась возле постели отца, тихо сторожа его сон. Ей многое нужно было обдумать, и от безрадостных мыслей у нее разрывалось сердце. Когда миновал полдень и тени незаметно начали вползать в комнату, она поцеловала отца в щеку и потихоньку вышла. Думать о том, как теперь сложится ее жизнь, было почти невыносимо, но она должна была выстоять.

Вскоре после полудня Эриния направилась на тренировочную площадку. Она с раннего детства наблюдала за тем, как ее отец дрессирует диких животных. В первый раз, ей не было тогда и четырех лет, отец взял ее с собой в тренировочные вольеры и начал учить, как обращаться с животными. Каким далеким все это казалось теперь! Эриния отперла клетку, где содержались обезьяны, и ее любимица Сада прыгнула к ней на руки. Захлебываясь слезами, Эриния поцеловала обезьянку в голову и снова посадила в клетку. Отец всегда говорил девушке, что у нее природный дар приручать животных, и восхищался тем, как животные ее любят. Остановившись перед клеткой со львом, девушка просунула между прутьев руку и погладила жесткую гриву огромной кошки. Лев лизнул ее пальцы, и она печально улыбнулась, двигаясь дальше вдоль клеток. Она прощалась с каждым из зверей, все отчетливее понимая, что больше уже никогда их не увидит.

Прощание оказалось мучительно тяжелым. Горько было расставаться со слугами, которых знала всю свою жизнь, с животными, которых любила и обучала, но больше всего с человеком, которого всегда считала своим отцом.

С печалью покинула Эриния тренировочные вольеры и вернулась в дом. Завтра ей предстояло оставить его навсегда, и мысль об этом разрывала ей сердце.

Свиток четвертый

Родным домом для Эринии было поместье, расположенное в нескольких лигах от древнего Иерополя. Для девушки это был лучший из возможных миров. Владения ее отца простирались от плодородной долины Нила до бесплодных песков пустыни. Не в силах выносить страдания, вызванные близкой смертью отца и необходимостью срочно покинуть родной дом, Эриния сделала то, что делала всякий раз, когда у нее было тревожно на душе. Она сбежала в пустыню.

Бег всегда успокаивал ее и прояснял мысли. Сегодня она бежала быстрее и дальше, чем обычно, но щемящая боль в душе не проходила, и девушка не останавливалась. Благодаря годам занятий с животными у нее были сильные ноги и крепкое тело. Она могла бежать долго не уставая, когда другие уже падали без сил.

В раскаленном небе над ней кружил сокол. Стараясь избегать колючих зарослей, Эриния перебралась через осыпающуюся внешнюю стену того, что некогда было могущественным городом. Безжалостное время и пески стерли большую часть строений, а наступающая пустыня завершила остальное — история города позабылась с течением лет, и он постепенно рассыпался в прах, превращаясь в пустыню, на месте которой когда-то возник. Эринии всегда было немного грустно от того, что никто уже не помнит названия разрушенного города и ничего не знает о людях, живших здесь когда-то, ходивших по этим улицам, смеявшихся и любивших.

Ее страна, прекрасная Черная земля Кемет, была очень старой — такой же древней, как само время. Наверняка существовало еще немало городов, навечно похороненных в песках пустыни и всеми забытых.

За горизонтом земля встречалась с небом, и Эриния почувствовала себя ничтожной песчинкой по сравнению с ее бескрайними просторами. Девушка потому и любила пустыню, что именно здесь чувствовала себя лучше всего. Но завтра она вынуждена будет навсегда покинуть это место, проникшее в ее кровь, завладевшее ее душой.

Эриния попыталась освободиться от печали и сосредоточилась на мыслях о званиях, которых удостоился ее отец в течение своей жизни. Самым почетным был титул придворного дрессировщика животных, присвоенный ему покойным царем. Из глаз девушки непрерывно лились слезы, но они мгновенно высыхали на щеках под жарким ветром пустыни. В отдалении виднелось несколько огромных песчаных холмов. Некоторые были так же высоки, как сами великие пирамиды. Один даже закрывал собой все небо. Эриния остановилась и согнулась, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться.

Она убежала дальше, чем собиралась, — уже за следующим подъемом лежал оазис, где часто останавливались торговые караваны. Оценив расстояние, Эриния раздумывала, что лучше — вернуться домой или бежать дальше, к оазису, где она найдет прохладу и свежую воду. Пустыня с ее изменчивыми движущимися песками — опасное место. Даже тот, кто думает, будто хорошо ее знает, может затеряться в песках и безнадежно бродить по ней, пока смерть не настигнет его.

С вершины следующей дюны оазис был виден еще лучше. Широкие листья финиковых пальм колыхались на ветру, маня ее желанной тенью. Эринии пришлось перепрыгнуть через скопление камней, по-видимому, выточенных из гранита и казавшихся неуместными в этом пустынном месте. Когда она достигла оазиса, то остановилась и довольно долго медленно и глубоко дышала, потому что хорошо знала — было бы безумием напиться воды, пока не остынешь. Опустившись на колени, она поплескала водой себе в лицо, потом набрала живительной влаги в ладони и начала пить маленькими глоточками, пока не утолила жажду. Со вздохом она прислонилась к шершавому стволу пальмы, наблюдая, как ящерица прокапывает себе путь под обжигающим песком.

Эриния взглянула вверх на сокола, который давно кружил над ней, и увидела, как хищная птица, поймав воздушный поток, грациозно планирует вниз. С улыбкой она протянула к нему руку, и сокол опустился на согнутые пальцы. Эриния погладила мягкие перышки на шее птицы и поцеловала темную головку.

— Что ты за негодное создание, Тиль! Когда ты перестанешь пожирать злополучную добычу прямо перед тем, как догнать меня?

Сокол поднял свою благородную голову и сверкнул на девушку янтарным глазом, словно понял смысл ее слов. Эриния посмотрела вверх на густую листву, подобно балдахину защищавшую ее от палящих лучей солнца. Было всего лишь позднее утро, но когда солнце достигнет зенита, жара станет просто невыносимой. Взгляд ее коснулся песчаных холмов, поднимавшихся и опускавшихся, словно волны в океане. Оазис располагался на большом караванном пути. Эриния попыталась вообразить, какие чудеса можно встретить в отдаленных краях, откуда берет свое начало этот путь или куда стремится.

По пряному запаху, все еще витавшему в воздухе, и по глубоким следам, оставленным в грязи копытами верблюдов, Эриния поняла, что караван прошел здесь совсем недавно. Лучи солнечного света пробились сквозь раскачивающиеся ветви пальм, и девушка встала, потягиваясь и расправляя мышцы. Поднявшись на цыпочки, она сорвала большой финик, и хотя он еще не вполне созрел, положила его в рот. Эриния знала, что будет скучать по пустыне, и поэтому медлила, прощаясь с ней. Тиль пронзительно вскрикнули захлопал крыльями, взмывая в воздух. Эриния почувствовала приближение дикого животного — девушка не пыталась понять, как она это чувствует, ей вполне было достаточно простого осознания этого. Вот из-за низкой дюны на западе появилась черная тень — грациозная кошка шла по ее следу.

Девушка повернула голову по ветру и наблюдала, как зверь грациозно приближается к ней. Эриния приготовилась, напрягая все силы, и тут сервал прыгнул на нее, всем своим весом увлекая на землю.

— Нюкта, — воскликнула Эриния, почесывая кошку за ухом, — скорее слезай с меня, ты слишком тяжелая!

Любимица когтями могла бы разорвать ее на куски, но с Эринией вела себя очень осторожно. Кошка принялась вылизывать ей лицо, и девушке приходилось уворачиваться от шершавого языка.

— Я велела тебе слезть с меня! — сказала она, стараясь спихнуть с себя зверя.

Однако кошка продолжала прижиматься к ней, и Эриния зарылась пальцами в густой мех, почесывая шкуру. Нюкта довольно замурлыкала. Черные сервалы встречаются крайне редко. Куда чаще можно встретить светло-песочную шкуру с темными пятнами и характерными полосами на морде. Эриния еще раз оттолкнула мускулистую шею, и грозный зверь неохотно отошел, повернувшись спиной, явно обидевшись.

— Непослушная кошка, ты опять вырвалась из своей клетки? — рассердилась Эриния.

Нюкта изогнулась и, повернув голову, лениво посмотрела на хозяйку, вызвав у нее смех. Только в прошлом году жители соседней деревни представили ее отцу петицию с требованием, чтобы хищника не отпускали свободно бегать и держали взаперти. Но хотя теперь сервала сажали в клетку, оказалось, что уже слишком поздно пытаться изменить повадки огромной кошки. Нюкта отказывалась менять свои привычки, а она привыкла свободно бродить там, где пожелает.

Эриния постучала пальцем по черной голове, и зеленые глаза встретили ее взгляд.

— Ты знаешь, что поступила плохо!

Грациозная красавица спустилась к водопою и принялась лакать, а Эриния поспешно огляделась, чтобы убедиться, что вокруг нет никого, кто мог бы заявить, что зверь на свободе.

— Теперь нам нужно идти! — сказала она властным голосом, означавшим, что следует подчиниться. — Кому я сказала, сейчас же!

Нюкта едва слышно заворчала, пытаясь выразить свое возмущение, но только рассмешила Эринию. Когда кошка подошла и потерлась о ее ногу, а затем облизала ей пальцы, Эриния поняла, что прощена.

Приготовившись бежать к дому, Эриния взглянула вверх — в высоте грациозно парил Тиль. Сокол всегда ревновал ее к кошке, и сегодня он выражал свое недовольство тем, что камнем падал вниз, к Нюкте, а затем взмывал вверх, планировал в воздушных потоках и снова бросался на сервала. Как ни странно, Нюкта пугалась Тиля и отскакивала всякий раз, когда птица кидалась на нее.

Добежав до фруктового сада у полуденной стены поместья, Эриния наконец замедлила шаг, придерживая сервала за усыпанный шипами ошейник, чтобы Нюкта оставалась рядом. Когда они достигли виноградника, сборщики винограда побросали работу, в страхе уставившись на дикую кошку, поэтому Эриния задержалась лишь на миг, чтобы сорвать спелую гроздь и отправить ее в рот. В отдалении виднелось хлебное поле, колосья покачивались на ветру, и Тиль, сложив крылья, устремился туда в поисках мелкой дичи.

Это был ее мир, и Эриния понимала, что видит его в последний раз. С тяжелым сердцем она вместе с Нюктой пробежала по аллее высоких стройных кипарисов, распугав гнездившихся там птиц. По хорошо утоптанной тропинке они направились к просторному кирпичному выбеленному известкой дому. Нюкта постепенно приноровилась к ее шагу и спокойно двигалась рядом, когда они вошли в огород, наполненный ароматами шалфея и мяты. Эриния увидела, как Тиль слетел вниз и изящно скользнул в окно ее опочивальни, где для него была устроена специальная жердочка.

В отличие от работавших в поле, рабы, трудившиеся на кухне, не обратили никакого внимания на Нюкту, часто бродившую по дому. Большинство из них видели, как она выросла из беспомощного детеныша до черной красавицы. По узкому коридору Эриния вместе с Нюктой прошла к себе.

— В клетку! — сказала она командным тоном. — Нет, нет! Нечего так смотреть на меня. В клетку!

Животное медлило.

— На место!

Раздраженно помахивая хвостом, Нюкта наконец подчинилась. Склонившись, Эриния осмотрела деревянную задвижку — та оказалась вся изгрызена.

— Теперь понятно, как тебе удалось сбежать! Придется подыскать что-нибудь покрепче, чтобы удерживать тебя в клетке. Особенно теперь, когда мы отправляемся в путешествие, — вздохнула девушка.

И снова черный хвост недовольно задергался. Эриния рассмеялась и взъерошила шелковистый мех.

— Не беспокойся! Скоро я тебя выпущу, и сегодня ночью ты будешь спать у меня в ногах.

Подняв скамейку, Эриния подперла ею дверь клетки, прекрасно понимая, что, если Нюкта захочет убежать, такая слабая преграда ее не остановит.

Девушка сняла сандалии и опустилась на скамью. Она даже не успела позвать служанку, как Абдаль вошла в комнату с кувшином свежей воды.

Это была очень привлекательная высокая худощавая женщина с некрупными чертами лица, с ласковыми карими глазами. Как и Эриния, она не нуждалась в парике. На Абдаль было простое белое платье из льняного полотна, густые темные волосы небрежно заколоты сзади гребнями из слоновой кости.

— Госпожа, лекарь попросил меня сообщить тебе, что твой отец мирно спит. Он дал хозяину настой из трав, который позволит ему отойти в мир иной, не испытывая боли.

Чувство вины захлестнуло Эринию. Ей следовало бы сегодня оставаться у постели отца, вместо того чтобы бегать по пустыне.

Укоряя себя, девушка поспешила по коридору. До поздней ночи она сидела у кровати умирающего, но он ни разу не шевельнулся. Дважды приходил Гелест и давал ее отцу лекарство, чтобы он продолжал спать.

За два часа до рассвета за ней пришла Абдаль.

— Животных уже переправили на лодку. Пора уходить и нам.

Эриния наклонилась и поцеловала отца в щеку, зная, что в этой жизни она с ним больше уже никогда не увидится. Она погладила его по лбу, но он так и не пошевелился.

— Я люблю тебя, отец! — прошептала девушка и направилась к двери. Она шла, не останавливаясь и не оглядываясь назад, потому что знала: стоит ей всего раз обернуться, и у нее уже не хватит сил покинуть его.

Повозка ждала у черного хода, и Абдаль повела хозяйку туда. Поскольку их отъезд держали в тайне, никто из слуг не вышел проститься. Тараджин, стражник, которому поручили сопровождать их в Александрию, уже сидел верхом. Он увидел женщин, но продолжал внимательно оглядывать окрестности, чтобы не пропустить неожиданную опасность.

Эриния удобно расположилась на мягком сиденье, и Абдаль устроилась рядом. До пристани было совсем близко, но с каждым оборотом колес повозки Эриния чувствовала, как углубляется пропасть, отделяющая ее от прошлого. Теплые воспоминания детства проносились в ее голове, пока она покидала единственный дом, который знала в своей жизни.

Свиток пятый

Капитан Сейфуллах беспокойно расхаживал по палубе, заложив руки за спину и поминутно поглядывая в сторону пристани в ожидании пассажиров. Если они в ближайшее время не прибудут, ему не удастся отправиться в путь до наступления жары. Становилось душно, и капитану не терпелось очутиться в потоке свежего ветра, который всегда ощущался на середине Нила. Услышав голоса, он с волнением бросился приветствовать дочь Фархаддина, поднимавшуюся по сходням. Эринию сопровождали двое: стройная женщина, которая шла справа от своей подопечной, и свирепого вида телохранитель — тот держал ладонь на рукояти меча. Капитан Сейфуллах внимательно посмотрел на Эринию. Говорили, что она очень красива, но, к его разочарованию, ему не довелось самому убедиться, правда это или нет. Госпожа Эриния низко опустила голову, проходя мимо группы матросов, открыто пялившихся на нее, а ее телохранитель окинул их грозным взглядом и сделал шаг ближе к хозяйке.

Капитан Сейфуллах часто перевозил животных для царского дрессировщика и даже был дважды приглашен на ужин в дом господина Фархаддина. Однажды ему удалось издали мельком увидеть дочь хозяина, когда она гуляла по саду, но вечерние тени скрывали ее лицо.

Эриния остановилась прямо перед капитаном, застав его врасплох, и сердце его заколотилось вдвое быстрее. Никакими словами невозможно было достойно описать красоту, едва скрытую полупрозрачной вуалью. Тонкие черты, небольшой, правильной формы нос, черные, изящно очерченные брови. Чем-то неуловимым она напомнила ему статую давно умершей царицы, которую он когда-то видел.

Капитан не был сентиментальным, когда дело касалось женщин, но эта была так прекрасна, что он подумал: она способна одним лишь взглядом лишить мужчину дара речи. Волосы, падавшие на лоб, были черны как смоль. Ее восхитительные глаза были подведены краской и зелены, как молодая трава, растущая по берегам Нила. Или нет, при ближайшем рассмотрении они казались бирюзовыми, как волны Серединного моря, или, может быть, как то и другое.

«Кто из богов мог подарить ей такие зеленые глаза?» — спрашивал себя капитан.

— Добро пожаловать на корабль, госпожа! Надеюсь, нам удастся сделать твое путешествие приятным.

— Спасибо, капитан. Мои животные устроены удобно? — тихо спросила она.

Грудной голос девушки звучал так мелодично, что капитан Сейфуллах мог бы слушать, как она говорит, весь день и всю ночь. Он откашлялся, прочищая горло, и попытался сосредоточиться на ее вопросе.

— Как можно лучше, госпожа. Надеюсь, тебе все понравится на борту.

И в этот момент, когда она улыбнулась и в ее глазах заплясали веселые искорки, капитан навеки стал ее покорным рабом.

— Я уверена, что все будет прекрасно. Мой отец часто рассказывал о тебе. Ведь, как ты знаешь, ты единственный лодочник, которому он доверял перевозку наших животных.

Капитан Сейфуллах низко поклонился.

— Твой отец всегда оказывал мне честь своим доверием.

Эриния кивнула и пошла дальше, оставив после себя в воздухе легкий аромат жасмина. Капитан понял, что с этого дня запах жасмина для него всегда будет связан с ней.

Внезапно он был вырван из приятной задумчивости. Один из членов команды с восхищением уставился на девушку, не подозревая, что ее телохранитель вытащил меч. Капитан Сейфуллах улыбнулся про себя, подумав, что матрос скоро получит хороший урок, который послужит ему на пользу, а также удержит остальных членов команды от совершения подобных глупых ошибок.

— Достойная госпожа, — восхищенно сказал матрос с низким поклоном, — позволь мне отдать должное твоей неземной красоте!

Как по волшебству, меч Тараджина рассек воздух, и острие его уперлось в горло бедняги.

— Отдай должное моему клинку! — проговорил Тараджин угрожающим тоном. — Потому что он перережет тебе глотку от уха до уха, если ты не уберешься с дороги! Ну! — Телохранитель оглянулся, ловя взгляды остальных матросов. — Прислушайтесь к моему совету все, кто слышит меня сейчас! Не смейте приближаться к моей госпоже, или это будет последним деянием, которое вы совершите в своей никчемной жизни!

Двое из команды быстро отошли к поручням, а остальные поспешно удалились, вернувшись с удвоенным рвением к своим обычным обязанностям.

— Господин, у меня и в мыслях не было ничего дурного! — взмолился несчастный матрос, не имея возможности двинуться, не напоровшись на лезвие. Он лихорадочно облизнул внезапно пересохшие губы. — Я… я даже не взгляну больше на госпожу, если ты смилостивишься и отпустишь меня!

— Тогда убирайся! — сказал Тараджин, вкладывая меч в ножны и дав пинка несчастному. — Если кому-то еще хочется испробовать остроту моего меча, пусть выйдет сейчас! Хотите жить, никчемные, — оставьте мою госпожу в покое.

Капитан Сейфуллах осуждающе покачал головой:

— Пусть это послужит для всех вас уроком. Госпожа Эриния — моя высокочтимая пассажирка, и для вас будет лучше не беспокоить ее и даже не смотреть в ее сторону. Если вы нарушите мой запрет, я лично вырву у вас глаза и скормлю их крокодилам или, может быть, просто позволю доброму Тараджину отрубить вам головы.

Палуба как по волшебству мгновенно очистилась, и все занялись своими делами.

— Покажи мне место, предназначенное для моей госпожи, чтобы я мог посмотреть, как она устроится, — сказал стражник, горящим взглядом обшаривая палубу, чтобы убедиться, что его приказ понят.

Эриния благодарила богов, что Тараджин сопровождает ее в этом путешествии к новой жизни. Хотя ей было жаль молодого матроса, наказанного и опозоренного перед всей командой, ей стало легче, когда мужчины перестали на нее пялиться.

Капитан сделал ей знак следовать за собой и повел их по палубе.

— «Белый коршун» не пассажирское судно, и я не могу предоставить достойных тебя удобств, госпожа Эриния. Как видишь, я отгородил занавесками пространство вот здесь, возле переборки, так ты можешь хоть слегка уединиться. Гепард и твоя кошка вон там, всего в двух шагах о тебя, — как мне и было приказано. Твой сокол тоже здесь. — Он указал на маленькую клетку. — А твои сундуки сложены под палубой.

— Ты очень любезен, капитан Сейфуллах. Все выполнено так, как распорядился мой отец. Если бы он сам мог увидеть это, он бы остался доволен.

Капитан выглядел польщенным.

— Скажи мне, если тебе что-нибудь понадобится. Мы сейчас же отправляемся в путь.

Когда капитан ушел, Эриния нагнулась к клетке Нюкты и осмотрела задвижку, сделанную из крепкого металла, заметив вслух:

— Это должно отучить тебя от попыток улизнуть.

Девушка также проверила запор на клетке гепарда и удовлетворенно кивнула, уверившись, что он не подведет. Она просунула руку в клетку Нюкты и погладила шелковистый мех, но кошка только сердито шевельнула хвостом, угрюмо положив голову на лапы.

Глубоко вздохнув, Эриния подошла к борту и, взявшись за поручни, стала смотреть, как пристань постепенно исчезает вдали — лодка, поймав ветер, направилась к середине Нила. Хотя стояло утро, жара была едва выносима. С интересом наблюдала Эриния, как мимо проплывает флотилия барж, груженных бесценным алебастром из карьеров Хатнула. Если бы не печальные обстоятельства, девушка смотрела бы на свое путешествие как на приключение. Сейчас же будущее было полно неопределенности.

— Уйди с этой жары, — увещевала ее Абдаль. — Видишь, я приготовила тебе мягкую постель, можешь отдохнуть.

— Я просто задумалась, Абдаль, — с болью ответила Эриния. — Я не могу себе представить, куда занесет меня судьба. — Внезапный порыв прохладного ветра пошевелил ее вуаль, и она горестно опустила голову. — У меня не осталось надежды.

Абдаль только покачала головой. У нее не было слов, чтобы утешить свою госпожу.

Обратив лицо к небу, Эриния почувствовала, что жар солнца высушил ее слезы. Взгляд ее скользнул вниз, к мутным водам Нила, и она попыталась освободиться от печали, которая одолевала ее.

— Я всегда презирала Баррака за то, что он низкий человек, но теперь я ненавижу его, потому что он вынудил меня покинуть отца и родной дом.

— Не вспоминай об этом человеке. Под присмотром Урии ты будешь в безопасности, и тебе никогда больше не придется беспокоиться из-за Баррака.

Эриния почувствовала, как лодка дернулась и быстро заскользила вперед — поднятые паруса наконец наполнились ветром.

— Сейчас Баррак скорее всего уже прибыл в поместье и, если он остался верен себе, принялся осматривать владения. — Она беспомощно всплеснула руками. — Раз я ничего не могу сделать, чтобы остановить его, мне приходится оставить дом моего отца в его полное распоряжение.

— Похоже, так оно и есть, — печально согласилась Абдаль.

Эриния взглянула через палубу «Белого коршуна» на своего сокола в клетке, издававшего пронзительные крики. Девушка понимала, что он хочет на волю. Гепард привык к более просторному обиталищу, но, видимо, удобно устроился. Нюкта все еще сердилась и повернулась к Эринии спиной, надменно помахивая хвостом.

Капитан приказал гребцам спустить весла на воду, и Эриния наблюдала, как он направил судно вниз по реке. Капитан Сейфуллах был коренастым мужчиной со свирепыми чертами лица, с большим искривленным носом, видимо, сломанным несколько раз. Глаза его были почти так же черны, как его шевелюра. Длинный глубокий шрам пересекал левую сторону смуглого лица, а кожа его была такой же темной, как старый сапог. Но девушка не боялась его — отец ему доверял, и этого было довольно.

На закате капитан поставил судно на якорь прямо посреди реки. Из-за часто встречавшихся коварных отмелей и перекатов было слишком опасно плыть по Нилу в полной темноте. Эриния улеглась на мягкий, набитый душистой соломой матрас, и Абдаль, опустив легкую прозрачную ткань, предназначенную для защиты от насекомых, улеглась у ног хозяйки. Тараджин сидел, прислонившись спиной к переборке, насторожившись, держа руку на рукояти меча. Эриния всю ночь металась в постели. Мысли об отце не давали ей покоя — она скучала о нем и хотела быть рядом с ним. К утру она наконец уснула, убаюканная слабым покачиванием судна.

Свиток шестой

— Госпожа Эриния, — обратился капитан Сейфуллах к девушке. — Прошла уже неделя, как мы в пути. Надеюсь, ты довольна?

Когда он улыбался, зазубренный шрам расползался по его лицу, и если не знать этого доброго человека, можно было бы испугаться до смерти.

— Все было очень хорошо, капитан, — сказала Эриния, пытаясь придать бодрости своему голосу. — Ты сделал все возможное, чтобы мне было удобно. Я никогда не бывала так далеко от дома и не знаю, чего ожидать, когда мы прибудем в Александрию.

Капитан ласково посмотрел на нее.

— Твой отец все объяснил мне, когда договаривался о твоем переезде. — Он нахмурился. — Прости меня, госпожа Эриния, но я должен сказать, что был очень опечален, когда увидел, что твой отец теряет здоровье. Я не хотел говорить с тобой о Фархаддине, чтобы не огорчать тебя.

Слова капитана усилили боль Эринии. Не зная, что ответить, и не желая продолжать тяжелый разговор, она сказала:

— Мой отец очень тяжело болен. Спасибо, что не забываешь его, капитан.

— Однако, — промолвил он, наблюдая, как ветер раздувает льняной парус, — я обещал Фархаддину, что благополучно доставлю тебя в Александрию, и именно это я и собираюсь сделать. — Он взглянул в сторону клеток с животными. — Кошки, видимо, чувствуют себя неплохо. Хотя черный дьявол выглядит не слишком счастливым.

— Нюкта — моя любимица. Она не привыкла так долго находиться в клетке, да и на корабле никогда не бывала. Сколько еще времени нам потребуется, чтобы доплыть до Александрии, капитан?

— Все зависит от ветра. — Он почесал подбородок. — Я бы сказал, если все пойдет, как сейчас, то три дня. Не знаю, заметила ли ты, что хотя Нил течет на север, ветер дует на юг.

Эриния кивнула.

— Отец говорил мне, что Нил — настоящее чудо и посылает нам множество даров.

— Да. Так оно и есть. — Капитан взглянул на Эринию, отметив, как прекрасна ее кожа. — Должен предостеречь тебя, чтобы сегодня ты оставалась в тени. Хотя небо закрыто облаками, бог солнца Ра посылает на землю лучи, которые могут прожечь тебя до костей.

— Я учту твое предупреждение, — ответила она, так глубоко погрузившись в свои мысли, что едва ли заметила, как капитан отошел от нее, пока не услышала его распоряжения, доносившиеся с другого конца судна.

Около полудня река настолько обмелела, что Эриния могла видеть камни на дне. Матросам пришлось высадиться и на веревках тащить судно вперед. Это была рискованная работа: топкие берега кишели крокодилами. Встречались и другие опасности: в мутной воде резвились гиппопотамы, и случалось, они опрокидывали легкие суда. Вдобавок донимали комары и москиты, стоило только затихнуть ветру, относившему мошкару прочь. Когда наступил вечер, заходящее солнце окрасило небо в багряный цвет. Немного позже поднялся ветер, наполнив паруса, и «Белый коршун», покачиваясь, к всеобщей радости, двинулся вперед.

Почти стемнело, капитан направил судно на мелководье и поставил его на якорь в маленькой речной гавани. Когда наступила полная тьма, Эриния обрадовалась, что у нее есть маленький фонарик. Глядя в едва различимое лицо Абдаль, она спросила:

— Ты была против того, чтобы оставить поместье и отправиться в Александрию?

На мгновение на лице служанки отразился испуг — она не ожидала такого вопроса. Рабыня обязана делать то, что ей приказывают, и никто никогда не спрашивал ее мнения.

— Много лет назад я начала считать поместье своим родным домом. Потом, в один прекрасный день, я поняла, что мой дом всегда будет там, где находишься ты, где бы это ни было. Ты стала для меня дочерью, которой у меня никогда не было.

— Похоже, и ты, и мой отец считали себя моими родителями, но никому не известно, чья я дочь, — мрачно заметила Эриния. Заметив страдание на лице Абдаль, она с усилием выдавила улыбку. — Я счастлива, что ты со мной. Я помню твое лицо с раннего детства.

— Моим единственным желанием всегда была забота о тебе!

Эриния снова легла и закрыла глаза. Вскоре ее одолел сон, и она не просыпалась до тех пор, пока не услышала громкие голоса матросов, грузивших на борт провизию.

Капитан Сейфуллах почувствовал огромное облегчение, когда корабль наконец покинул воды Нила и вышел в море. Солнце достигло зенита, стояла страшная жара, потому что ветер стих, и парус его небольшого торгового судна бессильно обвис. Со все возрастающим беспокойством капитан тревожно поглядывал в небо. Лазурное небо отражалось в зеркально сверкающей поверхности Серединного моря, и трудно было различить, где кончается одно и начинается другое. Капитан Сейфуллах ощутил неприятную дрожь в спине и в недобром предчувствии сощурил глаза. Прошлой ночью он оказался свидетелем того, как великое множество звезд падало с небес, — конечно же, это было дурное предзнаменование — великих бедствий следовало ждать со дня на день.

Бывалый капитан наспех произнес молитву, обращаясь к богам с просьбой ниспослать сильный ветер, чтобы он наполнил паруса и помог завершить странствие. Матросы его команды стали раздражительными и вспыльчивыми — без сомнения, из-за того, что на борту находилась прекрасная молодая девушка, а им не разрешалось даже смотреть в ее сторону.

У капитана Сейфуллах была и другая причина для беспокойства. Хотя рыба, которую он вез на продажу, хранилась в бочонках с солью, она начнет портиться, если они не попадут в Александрию уже завтра. От этих горестных раздумий его отвлекла юная пассажирка, которая, перешагнув через большой моток пеньковой веревки, подошла и встала рядом с ним у поручня.

До этого Эриния больше держалась особняком, и капитан знал, что она горюет об отце, который теперь наверняка уже отошел в мир иной. Капитан не мог понять, почему она отправилась в Александрию именно сейчас, но это было не его дело.

Эриния указала в сторону появившегося в отдалении острова Фарос.

— Отец рассказывал мне об этом грандиозном маяке и объяснил, что он служит не только сигнальным огнем, показывающим путь кораблям, но и помогает предсказывать погоду. Поистине чудесный вид, не правда ли? — Поднялся ветер, и девушка наблюдала, как волны перехлестывают через дамбу, соединяющую остров с Александрией. — Нужно его увидеть, чтобы понять, какое это на самом деле великолепное и величественное сооружение.

Капитан попытался взглянуть на знакомый маяк ее глазами. Он так часто его видел, что это сооружение стало для него привычным.

— Маяк не раз помогал мне благополучно вернуться домой, — сказал он.

— Значит, ты живешь в Александрии?

— Большую часть жизни я провожу на Ниле, но когда захожу в порт, то называю своим домом этот город.

— Что ждет нас там? — спросила Эриния. — Я слышала, что на улицах неспокойно, что сторонники и противники молодого царя выясняют отношения где только могут.

— Тш-ш! — предостерег капитан. — Будь осторожна! Никогда не говори о подобных вещах — неизвестно, кто тебя услышит. Тебе могут просто перерезать горло за одно упоминание кого-либо из них в присутствии ненадежного человека.

Эриния нахмурилась, размышляя, почему капитан даже сейчас боится упоминания о царской семье.

— Я запомню это, — сдержанно заметила она, но тут же нерешительно добавила: — Капитан! Могу я попросить тебя об одолжении?

В этот момент она сбросила вуаль, и он увидел прекраснейшую женщину, которую когда-либо встречал. Длинная изящная шея, тонкие черты лица. Она поймала его взгляд, и он не смог отвести глаз. В эту минуту он готов был выполнить любое ее желание.

— Скажи, чего ты хочешь, и ты это получишь!

— Моя Нюкта — черная кошка — все сильнее беспокоится. Ее нужно выпустить из клетки. — Девушка увидела, как его лицо посуровело, и торопливо бросилась объяснять: — Нюкта совсем ручная и никому не причинит вреда. Ты видел сам, что этих кошек кормят только вареным мясом. Ни одна из них никогда не пробовала сырого мяса и совершенно не стремится найти себе живую жертву. Поэтому Нюкта ни для кого на борту не представляет опасности. — Она просительно улыбнулась капитану. — Даю тебе честное слово!

Его первым побуждением было запретить прогулку кошки, но мольба в прекрасных глазах девушки пробудила в нем игрока.

— Тебе придется держать зверя на цепи, — сказал он, прекрасно понимая, что такая хрупкая женщина не сможет удержать дикое животное, вздумай оно избавиться от пут. — Все время держи его возле себя.

— Благодарю тебя!

Капитан взглянул на матросов, готовившихся к заходу в порт.

— Оставайся там. — Он кивнул в сторону носа. — Предупреждаю: если кошка сорвется с цепи, я прикажу лучнику уложить ее на месте.

Эриния одарила капитана улыбкой, которая заставила его забыть, что он годится ей в дедушки.

— Я же дала слово.

— Ну ладно, — сказал он. — Можешь ее выпустить.

Эриния поспешила к клетке, и когда открыла дверцу, Нюкта взглянула на нее с надеждой. Она замурлыкала и принялась тереться о ногу хозяйки, пока та надевала ей на шею цепь.

— Веди себя хорошо, красавица, — сказала девушка твердым голосом. Она так увлеклась своей любимицей, что не заметила, как из-за острова показались и не снижая скорости двинулись на них десять громадных военных кораблей.

— Ромейский флот! — громко крикнул капитан Сейфуллах. — Они сомнут нас! Беритесь за весла и усерднее гребите, чтобы освободить им путь! — приказал он матросам. — Поторопитесь!

Военные корабли, казалось, появились неизвестно откуда, и Эриния с удивлением наблюдала, как головной корабль нагоняет их.

— Смотри, госпожа! — сказал капитан Сейфуллах, подходя к Эринии так, чтобы оказаться как можно дальше от сервала. — Ромеи все время воюют. Теперь они перенесли свою схватку на наши берега. Нам хватает и своих собственных войн. — Он с гневом посмотрел на ромейские корабли и рявкнул: — Ты только посмотри, как они оттесняют меня к маяку! Мы не успеем войти в порт!

Крепко прижимая к себе Нюкту, Эриния подошла к краю палубы. Она слышала доносившийся с головного корабля ромеев бой барабанов, задававший ритм гребцам. С удивлением взирала она на алое знамя с изображением золотого орла — эмблемы всесильного кесаря, претендовавшего на то, чтобы называться владыкой мира.

Военный корабль гордо рассекал воды, поднимая волну, захлестывающую небольшое торговое судно. Нюкта зашипела, и шерсть на ее шее встала дыбом, когда ромейское судно оказалось совсем близко.

Эриния увидела группу солдат, стоявших у борта и изо всех сил старавшихся привлечь ее внимание. Но она высокомерно вскинула голову — пусть хоть лопнут от крика! Только один человек, стоявший слегка в стороне, невольно привлек ее взгляд. Он был высок и широкоплеч, поверх простой белой туники на солнце сверкали бронзовые латы, снабженные массивными кожаными ремнями. Голову венчал шлем с султаном из алых перьев и алый плащ, волнами ниспадавший с его плеча. Он был так роскошно одет, что Эриния заподозрила, не сам ли великий Цезарь собственной персоной пожаловал на берега земли Кемет. Но когда воин снял шлем, девушка увидела, что он гораздо моложе закаленного в битвах проконсула Рима. Их взгляды встретились. Воин, не смущаясь, смело улыбнулся ей и отвесил глубокий поклон. Не раздумывая, она слегка склонила голову, но тут же отступила назад, когда остальные солдаты разразились приветственными возгласами.

Эриния никогда прежде не видела ромеев и не стремилась увидеть их снова. Но этот единственный человек поразил ее воображение.

Свиток седьмой

Рахман был встревожен. Все его мысли были заняты предстоящей встречей и, еще более, попытками сохранить тайну. Он едва замечал маленькие рыбацкие лодки и торговые суденышки, поспешно освобождавшие дорогу ромейскому флоту. Он сурово нахмурился, когда некоторые солдаты, стоявшие у борта, начади отпускать непристойные замечания в адрес черноволосой красавицы, державшей на цепи дикую черную кошку. Заметив молодую женщину, Рахман удивленно раскрыл глаза. На ней была белая расшитая золотом туника и широкий зеленый пояс, охватывающий талию и спускавшийся до кончиков золотых сандалий. Руки ее выше локтя были украшены золотыми браслетами, и еще один браслет обвивал ее стройную лодыжку.

— Ну и ну, вот с кем я хотел бы познакомиться! — сказал один из солдат, посылая ей воздушный поцелуй.

— Побереги силы, — улыбнувшись, сказал Рахман. — Это, друзья мои, египетская девушка очень знатного происхождения. Она не захочет вас знать.

Он заметил, что глаза ее обведены краской, но подумал, что такие глаза не нуждаются в приукрашивании. Когда корабли так сблизились, что, казалось, он мог бы протянуть руку и коснуться ее, Рахман улыбнулся девушке и низко поклонился. Она ответила на поклон, с достоинством наклонив голову, от чего ее черные волосы рассыпались по загорелым плечам.

Скрестив на груди руки, Рахман оперся плечом о планшир и устремил взгляд на незнакомку, задаваясь вопросом, кем она могла быть. Хотя она выглядела египтянкой, ее зеленые глаза говорили о другом. Ему и прежде приходилось видеть что-то похожее — у царицы, матушки нынешнего владыки Египта, были точно такие же изумрудные глаза. Возможно, эта женщина тоже эллинского происхождения.

Давний друг, офицер штаба кесаря, ткнул Рахмана под ребра.

— Если египетские женщины все похожи на эту незнакомку, я дождаться не могу, когда мы сойдем с корабля. Хотел бы я быть той кошкой, которую она держит возле себя!

— Я бы сказал, что такие, как она, — большая редкость в любом обществе, — ответил Рахман, твердо зная, что навечно сохранит в памяти образ юной красавицы.

— Быть может, это сама царица!

— Нет, трибун. Я видел царицу, она прекрасна… была в те еще недавние дни, когда ей не грозило изгнание. Но она не может сравниться красотой с этой египтянкой, — заметил Рахман, отвешивая прощальный поклон таинственной незнакомке, гордо вздернувшей свой изящный нос. — Хоть она и не царица, рискну предположить, что кто-то из ее предков стоял очень близко к трону.

— Значит, ты не знаешь, кто она такая?

— Я с ней не знаком, — тихо сказал Рахман, не отрывая взгляда от тростникового торгового судна, где стояла таинственная женщина и смотрела на него. — Но если боги окажут мне милость, мы скоро встретимся.

Капитан Сейфуллах погрозил кулаком и выругался себе под нос, увидев, как еще два ромейских корабля безжалостно надвигаются на его маленькое суденышко, вынуждая очистить им путь и снова отклониться в сторону острова Фарос. Ему самому пришлось встать за руль, когда лодку сильно качнуло и она заплясала на волнах, поднятых военными кораблями.

— Ромейские собаки, — пробормотал капитан. — Воображаете, что владеете миром и все остальные должны уступать вам дорогу.

Эриния, облокотившись о поручни, провожала взглядом головной корабль ромеев с водруженным на нем знаменем кесаря, наблюдая, как он причаливает к острову Фарос. Увидев, как один из ромеев сошел с корабля, девушка поинтересовалась:

— Зачем это соратнику кесаря вздумалось сойти на берег у маяка? Наверняка они прибыли в Египет по важному делу. Как ты думаешь, зачем им понадобилось осматривать наш маяк?

— Кто может знать, что у ромеев на уме? — проворчал капитан. Он кивнул в сторону сервала: — Посади кошку обратно в… Великий Ра! Ты только посмотри: кто-то на острове поднял белый флаг, нам сигналят! Новая задержка! Мне приказывают причалить и взять на борт пассажира.

— Разве не бывает так, что кто-то с острова сигналит проходящему кораблю? — спросила Эриния, стараясь украдкой разглядеть, кто ждет на пристани.

— Это более чем необычно. Со мной этого ни разу не случалось.

Капитан встал к рулю и скомандовал матросам приспустить паруса и подвести «Белого коршуна» к пирсу, выдающемуся далеко в море.

Когда они причалили, капитан поспешил на берег, а Эриния повела, вернее, почти потащила любимицу по палубе, чтобы запереть ее в клетку. Все ее внимание было занято этим непростым делом, поэтому она не заметила, что капитан вернулся с пассажиром. Надежно заперев дверь клетки, Эриния расслышала голос незнакомца и поспешно нырнула за сетчатую занавеску, где уже давно пряталась от нескромных взглядов Абдаль.

— Благодарю тебя за то, что задержался ради меня, капитан! Смотритель маяка сообщил мне, что у тебя грузовое судно. Поэтому я решил, что ты не будешь возражать принять меня на борт. Ведь у тебя нет пассажиров, которым это могло бы помешать.

Капитан заслонял от Эринии вновь прибывшего, так что она видела только пару обутых в сандалии мускулистых ног, по колено перевитых ремешками.

Капитан сделал пару шагов в сторону, и Эриния заметила алый султан на бронзовом шлеме ромея. Это был, без сомнения, офицер очень высокого ранга. Ей понравился его звучный низкий голос, но она ломала голову: почему ромей так свободно, без всякого акцента говорит на языке ее страны?

Капитан Сейфуллах спросил раздраженным тоном:

— Я видел, как ты сошел с военного корабля, и не мог понять, что делать ромеянину на острове Фарос. Здесь не на что смотреть, разве что подняться на самый верх маяка, чтобы получше разглядеть Александрию.

Голос гостя прозвучал как удар хлыста:

— Ты ничего не видел, капитан! — Тон его понизился и стал холодным, даже угрожающим. — Тут нечего было видеть — ты меня понял?

Осознав угрожающую ему опасность, капитан Сейфуллах поспешно отступил:

— Ты прав. Зрение у меня уже не такое хорошее, как прежде, а яркий свет солнца стократно умножается морем. Иногда просто невозможно как следует разглядеть, что происходит.

Эриния почувствовала страх в голосе капитана, и теперь, когда он отступил в сторону, она лучше могла разглядеть незнакомца, ступившего на борт «Белого коршуна». На нем были бронзовый нагрудник и алый плащ, закрепленный на обоих плечах золотыми пряжками. Эриния поняла, что это не простой солдат, а военачальник, привыкший повелевать. Это был тот самый мужчина, которого она заметила на военном корабле ромеев. Выражение его лица стало серьезным, а темные проницательные глаза в упор смотрели на капитана.

— По твоей одежде видно, что ты имеешь немалый чин. Что ромейскому военачальнику может понадобиться от меня? — спросил капитан Сейфуллах. — Куда я должен тебя отвезти? У меня на борту груз, который может испортиться, если я сегодня же не доставлю его в столицу. Я всего лишь бедный капитан. Я зарабатываю на жизнь тем, что перевожу грузы. Ты наверняка способен понять мои заботы.

— Мой милый капитан, если ты не прекратишь болтать языком, — предостерег Рахман, — то можешь легко потерять голову.

Эриния ахнула, и это привлекло внимание ромея. Он так быстро подошел к ней, что застал ее врасплох. Девушка остолбенела, когда он, взмахнув кинжалом, рассек тонкую сетчатую занавеску, за которой она стояла. Острие кинжала едва не задело ей грудь.

Время остановилось, когда взгляды их встретились. Она увидела, как его гнев сменился смущением, затем он улыбнулся и убрал кинжал в бронзовые ножны.

— Моя госпожа, я не предполагал, что это то самое судно, что прошло мимо нас в гавани. — Он низко поклонился, продолжая смотреть на нее. — Прошу прощения, если я тебя напугал.

И тут одновременно произошло несколько событий. Чувствуя, что хозяйка в опасности, Нюкта зашипела и принялась царапать клетку, стараясь выбраться и защитить ее, а Тараджин выступил вперед с обнаженным мечом, готовый к обороне.

— Тебе же будет хуже, если не отойдешь от моей госпожи! — угрожающе предупредил телохранитель. — Генерал ты или нет, но оставь мою хозяйку в покое!

Рахман, бывалый воин, выхватил меч так быстро, что застал стражника врасплох. Сильным ударом клинка Рахман выбил меч из руки Тараджина, и тот, перевернувшись в воздухе, отлетел по палубе далеко от хозяина. Острие меча Рахмана уперлось в горло Тараджину, проколов кожу до крови.

— Еще одно движение — и ты мертвец! — прошипел Рахман.

Эриния поспешно выступила вперед и гневно оттолкнула меч, встав между ромеянином и Тараджином.

— Не тронь его! Мы тебе ничего не сделали!

Рахман какое-то время смотрел в ее зеленовато-бирюзовые глаза, а затем улыбнулся, пряча меч снова в ножны.

— За смелость всегда нужно вознаграждать, а не наказывать!

И прежде чем Эриния успела почувствовать или отгадать его намерения, он приподнял ее подбородок и, склонив голову, легко коснулся своими губами ее губ… в первый момент. А затем жадно впился в ее рот поцелуем. Сначала Эриния сопротивлялась, но затем ее губы смягчились под напором его страсти.

Незнакомый трепет охватил ее, и девушка забыла о том, что на них все смотрят и что она даже не знает имени этого мужчины.

Рахман поспешно отступил назад, пытаясь понять, что же сейчас произошло между ними. Он не собирался ее целовать, но теперь ему хотелось поцеловать ее снова. Однако он сдержался и лишь пристально посмотрел на нее.

— Похоже, я получил самую большую, о нет, великую награду!

Лицо Эринии вспыхнуло румянцем, и она взяла себя в руки. Краем глаза она заметила, что Тараджин бросился вперед, и поняла, что должна быстро что-то сделать, иначе ее храбрый страж падет жертвой ромейского офицера.

— Отойди от меня прочь, ромей! — потребовала она, и, к ее удивлению, ромей выполнил ее приказание.

Рахман был ошеломлен. Он хотел снова встретиться с этой женщиной!

— Кто ты? Где я могу тебя найти?

Она нахмурилась, но не могла удержаться, чтобы не взглянуть на губы, только что доставившие ей такое удовольствие.

— Кто я и где живу, тебя не касается! — сказала она, поворачиваясь к нему спиной.

Тараджин схватил Эринию за плечи и оттеснил за спину, а Абдаль оттащила ее дальше от офицера.

— Никогда больше не приближайся к моей госпоже! — сказал стражник Рахману. — Я убью тебя, если ты сделаешь это.

Наступило долгое напряженное молчание, когда Рахман и Тараджин изучающе смотрели друг на друга. Рахман понимал, что телохранитель испытывает стыд, потому что его бросилась защищать хозяйка. Служанка сжимала руку госпожи, стараясь удержать ее позади стража.

Внезапно Рахман рассмеялся.

— Может быть, прекрасная госпожа, однажды мы встретимся при других обстоятельствах.

Затем он повернулся и широким шагом проследовал на нос судна, где и остался, глядя на видневшуюся вдали Александрию и пытаясь заставить себя думать о деле.

С сильно бьющимся сердцем смотрела Эриния на ромеянина, стоявшего впереди так спокойно и величественно, в сверкающих на солнце доспехах, с гордо поднятой головой. Абдаль увлекла девушку глубже на отгороженное пространство, и отыскавший свой меч Тараджин, сгорая от стыда, принял свою обычную позу охранника.

— Спасибо тебе, что встал на мою защиту, — ласково сказала ему Эриния, понимая, как он страдает из-за того, что ромей взял над ним верх. — Ты очень храбро поступил, бросившись между мной и этим мужчиной.

Когда Тараджин ничего не ответил, упорно избегая ее взгляда, она добавила:

— Этот человек — бывалый воин и обучен убивать, а ты — нет.

Тараджин словно застыл в своей напряженной позе с обнаженным мечом, но девушка заметила, что он опустил голову от стыда.

Тяжело вздохнув, Эриния уселась возле клетки Нюкты и принялась ласковыми словами успокаивать кошку, растревоженную происшествием. Но взгляд девушки раз за разом невольно возвращался к ромеянину, который, казалось, погрузился в свои мысли и не обращал внимания ни на кого из пассажиров «Белого коршуна».

Эриния встревожилась, увидев, что ромей отстегнул свой алый плащ и швырнул его в воду. Еще больше она удивилась, когда он снял доспехи и тоже отправил их за борт. Последним полетел в море его шлем. Теперь незнакомец был одет только в белую тунику и кожаные сандалии. Эриния поняла, что когда они прибудут в Александрию, он собирается затеряться среди ее жителей.

«Зачем ему так странно вести себя?» — размышляла девушка. В его действиях она не видела смысла. Но ведь она не знала, о чем думает ромей. Она дотронулась до своих губ, вспоминая его поцелуй. Он был всего лишь мужчина, который случайно встретился на ее пути и скоро навсегда исчезнет из ее жизни.

Даже без блестящих доспехов он не выглядел как простолюдин. В обычной одежде он казался моложе и не таким свирепым. Его черные волосы были коротко подстрижены по ромейскому обычаю. Он был высок и худощав; тело его было великолепно. В этот момент он повернулся и посмотрел в сторону Эринии, и она задумалась, может ли он разглядеть ее сквозь тонкий муслин. Наверное, мог, потому что шутливо отвесил ей поклон.

Как только судно ударилось о причал, Эриния увидела, что ромей бросил кожаный мешочек с монетами капитану. Она вздохнула с облегчением, когда он перепрыгнул через борт и действительно исчез, растворился в толпе. Ее смутило то обстоятельство, что он сделал такой крюк, только для того чтобы никто не узнал, как он добирался до столицы — на одном из кораблей ромейского флота. Девушка решила забыть о нем, понадеявшись, что больше никогда его не увидит. Команда «Белого коршуна» суетилась на борту, и это отвлекло Эринию от ее мыслей. Несколько мгновений — и паруса были спущены, а матросы стали готовиться к выгрузке товара. Капитан Сейфуллах подошел к ней.

— Прости меня, госпожа, за это происшествие. Если бы я знал, что на моем корабле собирается плыть ромей, я бы прошел мимо острова без остановки.

— Тебе не за что извиняться, капитан! Я могу только похвалить тебя. Ты сумел превратить долгое и трудное путешествие в приятную и безопасную прогулку для меня и моих слуг.

Капитан с серьезным видом поклонился.

— Госпожа Эриния, я думаю, что наши пути в один прекрасный день снова пересекутся. Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, только дай знать, и я приду. Это не пустые слова. Я навсегда останусь твоим другом.

Девушку тронула его искренность.

— Я буду всегда это помнить. — Она с беспокойством взглянула на него. — Ты предупредил людей, чтобы они соблюдали осторожность при выгрузке животных?

Капитан поклонился.

— Как и всегда, госпожа.

— Пусть боги будут благосклонны к тебе, капитан! — сказала она, повернулась и пошла по палубе.

Свиток восьмой

Белое по обычаю одеяние Урии развевалось на ветру.

— Пусть сундуки и животных грузят на повозку. Вы с Абдаль отправитесь в паланкине.

— Как приятно снова видеть тебя, мой дорогой друг, — сказала она, не торопясь покинуть его уютные объятия. Он был учителем и близким другом, он обучал ее математике, истории, эллинскому языку, от него она получила множество различных сведений об окружающем ее мире — ей всегда казалось, что знания его неисчерпаемы.

Урия внимательно посмотрел на нее:

— Как твои дела, дитя мое?

— Со мной все в порядке, если не считать той боли, что терзает меня: пришлось оставить отца, когда он больше всего во мне нуждался.

— Я знаю. Время все лечит, девочка, поверь.

Он бережно подвел ее к паланкину и проследил, чтобы она удобно устроилась. Абдаль тоже забралась внутрь и уселась рядом. Обе женщины расположились на шелковых подушках. Как только они удалились от пристани, Эриния принялась осматривать окрестности. Их путь пролегал по бедным кварталам города, где люди жили в крытых пальмовыми ветвями хижинах и носили плетенные из тростника сандалии. По мере удаления от порта им стали встречаться многочисленные мастерские каменотесов, ткачей, столяров и гончаров. Теперь Эриния получила более полное представление об Александрии и смогла наконец убедиться, какой это великолепный город — со сверкающими золотом зданиями и высеченными из камня обелисками.

Наконец процессия остановилась на длинной, окаймленной деревьями улице, по обеим сторонам которой располагались мраморные храмы. В одном месте носильщики, тащившие паланкин, внезапно остановились, и Эриния рассердилась, узнав, что они остановились, чтобы дать пройти отряду ромейских солдат. Похоже, на земле, как и на море, все должны были уступать дорогу этим наглым завоевателям. Девушка мельком заметила пурпурный плащ, проплывавший мимо, и подумала, что это может быть даже сам кесарь. Она задумалась, встретится ли еще с тем незнакомцем, что прибыл в Александрию на борту «Белого коршуна»?

Эриния скучала по тихому спокойствию поместья и, встретившись взглядом с Абдаль, поняла, что служанка думает о том же.

К тому времени, когда они достигли наконец своего нового дома, солнце уже низко спустилось к западному краю неба. Носильщики устало проплелись через сводчатые ворота и дальше по мощенной камнем дорожке, опустив паланкин перед массивной парадной дверью.

Эриния сама не знала, что ожидала увидеть, но определенно не этот милый дом, скрытый от городского шума среди садов, которые ей тут же захотелось осмотреть. Здание из белого песчаника под красной черепичной крышей оказалось гораздо просторнее, чем она могла предположить.

Когда они устроились, Эриния настояла на том, чтобы прогуляться. После долгого утомительного путешествия ее манили вечерняя прохлада и мирное спокойствие сада.

— Не ожидала, что Урия живет так богато, — заметила Эриния, пока Абдаль стряхивала листья с мраморной скамьи, чтобы они могли посидеть.

Абдаль выглядела встревоженной.

— У Урии нет даже медного обола. Он раб твоего отца, как и я.

Эриния почувствовала, что краснеет от смущения — этого она тоже не знала.

— Я… нет. Я никогда об этом не думала! — Она была потрясена. — Я всегда считала и тебя, и Урию своей семьей.

Абдаль знала, что отец, относившийся к своим рабам с необычайной добротой, ограждал ее госпожу от жестоких реальностей мира.

— И тем не менее мы остаемся рабами.

— Значит, этот дом…

— Принадлежит нашему хозяину, твоему отцу.

В словах Абдаль не звучало ни горечи, ни сожаления — для нее это была данность.

Эриния печально опустила голову.

— По правде говоря, Абдаль, я ведь тоже одна из рабынь отца.

Абдаль не могла этого отрицать.

Эриния сразу отправилась в постель, отказавшись даже от восхитительных лакомств, которыми Абдаль пыталась ее накормить. Комнаты девушки были очень удобны: полы выложены белым мрамором, таким гладким, что можно было смотреться в него, как в зеркало; застеленная льняным полотном постель своей мягкостью могла бы соперничать с облаком. Очевидно, Урия постарался отвлечь госпожу от ее горя. Пусть всего лишь уютом нового жилища.

Эриния беспокойно металась и ворочалась в постели — ей никак не удавалось заснуть. Она дотронулась до своих губ, вспоминая ощущение от прикосновения губ ромейского офицера. Вновь и вновь незнакомая слабость разливалась по всему телу при одной только мысли о нем. Его лицо постоянно стояло у нее перед глазами, и ей никак не удавалось отделаться от этих навязчивых воспоминаний. И только когда первый утренний ветерок пошевелил полог кровати, Эриния наконец погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Была уже середина утра, когда она проснулась от голоса Абдаль: та распоряжалась, чтобы для госпожи приготовили ванну и подобающую одежду. Завтракая, Эриния погрузилась в размышления о том, чем будет она заполнять долгие часы, которые ждут ее впереди. Она привыкла к активной жизни, но теперь, похоже, будет заперта в золотой клетке.

Когда девушка отдала дань медовым лепешкам с охлажденным манго и кусочком козьего сыра, Абдаль заговорила:

— Урия спрашивал, может ли он поговорить с тобой сегодня. Он ждет во внутреннем дворике.

Первое, что заметила Эриния, ступив в красивейший внутренний двор, — это яркие пятна всевозможных цветов среди зелени. Урия беспокойно расхаживал взад и вперед по дорожке, выложенной известняком. Но, как только девушка показалась в саду, поспешил навстречу.

— Спасибо тебе, госпожа Эриния, что так быстро откликнулась на мою просьбу.

Эриния настороженно встретила такое официальное обращение к ней и задалась вопросом: чем оно вызвано? После того как она закончила образование и Урию отослали в Александрию, она сильно скучала по нему и с нетерпением ждала каждой встречи с наставником. К счастью, раз в полгода Урия навещал поместье и свою ученицу.

Когда учитель подошел к ней, девушка увидела, что он заметно сдал: спина его уже не была такой прямой, как когда-то. Он был невысок ростом, и его седая борода приобрела тот же цвет, что и изрядно поредевшие волосы. Но в темных глазах учителя по-прежнему светилась нежность, когда он, улыбаясь, отвесил ей поклон.

— Пожалуйста, устраивайся поудобнее, госпожа. — Он указал ей на мраморную скамейку.

— Мои кошки не доставляют тебе хлопот, милый Урия?

— Ни капельки, госпожа! По указанию твоего отца я построил для них загон с высокой оградой. И у Тиля есть собственная просторная клетка. Кошек кормят только вареным мясом, и у них достаточно места, чтобы побродить. — Он улыбнулся. — Должен признать, что остальные обитатели дома избегают заходить в дальний конец сада, где теперь расположился загон для животных.

Эриния опасалась, что Нюкта постарается напасть на гепарда, если представится возможность.

— Ты держишь их раздельно?

Он поклонился.

— Как мне было приказано, госпожа.

Эриния впервые заметила, каким усталым он выглядит.

— Ты не присядешь рядом со мной, Урия?

— Если позволишь, госпожа, я лучше постою. Мне нужно многое тебе сказать.

— Тогда говори, но сидя, — настойчиво сказала она.

С тяжелым вздохом он опустился на скамью рядом с ней.

— У меня печальные известия.

Эриния опустила голову.

— Отец умер, да?

— Посыльный прибыл всего за час до рассвета. Твой отец не прожил и дня после того, как ты уехала.

Урия не пытался ее утешить, потому что знал, как сильно любила она Фархаддина. Но он был ошеломлен, когда она уронила голову ему на плечо. Загрубевшей рукой он отер набежавшие на глаза слезы, затем обнял девушку, ласково похлопывая по спине. Шло время, и солнце уже высоко поднялось в небе, прежде чем рыдания ее утихли и Эриния немного успокоилась.

Наконец она подняла голову и взглянула на Урию все еще полными слез глазами.

— Мне так хотелось остаться с отцом, но он отослал меня прочь. Как горько думать, что он покинул этот мир, а меня не было рядом, чтобы утешить его! Так не должно было случиться!

Старик не стесняясь вытирал слезы.

— И в самом деле, это горько для вас обоих.

Эриния взяла себя в руки, зная, что позже будет горевать в одиночестве.

— Уже пригласили мастера для мумификации?

— Мне сказали, что Баррак вернулся домой вскоре после твоего отъезда и взял все в свои руки. Посыльный уверил меня, что готовятся достойные похороны. Баррак бы и палец о палец не ударил, но он хочет завоевать расположение соседей.

Острая боль пронзила сердце девушки.

— Нужно, чтобы любящие руки готовили моего отца в последний путь, а племянник его не любит! — воскликнула она с горечью. Немного успокоившись, она спросила: — Еще есть какие-нибудь новости?

— Только это. — Старик протянул ей свиток пергамента.

Она посмотрела с интересом.

— Ты знаешь, что здесь?

— Как видишь, печать твоего отца не сломана. Это предназначалось только тебе, тебе одной. Однако у меня хранятся официальные документы, которые он поручил моим заботам. Я расскажу тебе о них, как только ты прочтешь письмо.

Эриния с трудом разбирала неровные строчки, начертанные нетвердой рукой умирающего отца. Слезы снова хлынули из ее глаз, когда она начала читать.

Дорогая дочь! Трудно было отослать тебя из дома, но ты ведь понимаешь сама, что у меня не было другого выхода. Я передал Урии официальные документы, которые на законном основании называют тебя моей дочерью. Однако это не означает, что ты можешь вернуться сюда, в поместье. Я оставляю тебе мои земли и имущество в Александрии и солидные средства, которые позволят тебе стать самой уважаемой женщиной. Обращайся за советом к Урии. Знай, что ни один отец в мире не любил свою дочь так, как я любил тебя. Не горюй о моем уходе, но благословляй время, которое мы провели вместе.

Твой счастливый и любящий отец.

Эриния почувствовала, что не может сказать и слова — комок подступил к горлу. Никакие законные документы не могли ничего изменить в ее отношении к отцу — она всегда была его дочерью, и тогда, и сейчас.

С печалью в глазах Урия дожидался, пока она возьмет себя в руки. Девушка протянула ему пергамент и подождала, пока он прочтет его.

Чуть погодя он поднял голову и кивнул:

— Этот дом и имущество оформлены на тебя по закону. Здесь же, в городе, стоит текстильная мастерская, которая приносит хороший доход.

Эриния покачала головой и попыталась сдержать слезы.

— Ты ведь знаешь, что все это не имеет для меня никакого значения.

— Будет иметь, когда ты перестанешь горевать. Однажды ты поймешь, что твой отец хорошо позаботился о твоем будущем.

— Мы оба знаем, что Баррак в любом случае будет оспаривать права на собственность, которую отец передал мне. Он захочет все забрать себе.

— Чтобы это сделать, он должен сначала обратиться с прошением к молодому царю. — Урия улыбнулся, и вокруг его губ разбежались морщинки. — Думаю, у тебя есть прекрасный подарок для царя Филопатра, который смягчит его сердце, и владыка с сочувствием отнесется к твоему положению. — Его улыбка стала шире. — Твой отец был мудрым человеком. Барраку далеко до него.

Эриния начала лучше понимать, почему отец настаивал на том, чтобы она подарила царю гепарда, и почему он отправил шкуру белого тигра верховному жрецу богини Исиды.

— Кто может знать, что у ромеев на уме? Будем надеяться, что царь Филопатр поступит так, как предполагал твой отец. Но с этим царем трудно иметь дело: никогда не знаешь, чего от него ждать, — во всяком случае, мне так говорили. Будем надеяться, что верховный жрец Исиды поможет нам удостоверить твою личность. Я уже испросил от твоего имени аудиенцию у молодого царя Филопатра. Я сообщил, что госпожа Эриния из рода Селевкид имеет для него бесценный подарок.

Девушка положила ладонь на его узловатую, перевитую синими венами руку.

— Как мне благодарить тебя, Урия?

Он поднялся, но она успела заметить, как он доволен.

— Всегда почитал честью служить благородному роду Селевкид. — Он склонил перед девушкой голову. — И мне очень приятно, что теперь я служу тебе.

— Разве ты никогда не тосковал по свободе? Я спрашиваю об этом потому, что недавно и сама начала думать о себе как о рабыне.

Старик улыбнулся.

— Твой отец никогда не давал мне почувствовать, что я раб. Он всегда относился ко мне как к дорогому другу и позволил мне распоряжаться его домом и землями. С таким хозяином, как господин Фархаддин, я прожил куда лучшую жизнь, чем ту, которая ждала бы меня в любом другом месте при любых других обстоятельствах.

— Теперь ты свободен, раз мой отец… ушел в царство мертвых.

— Нет, госпожа. Теперь я служу тебе. — Он улыбнулся, глядя на Эринию с большой любовью. — Я уверен, что ты будешь обращаться со мной не слишком жестоко. — Он взглянул ей в глаза и увидел, что она смущена. — Все так, как и должно быть.

— Если я дарую тебе свободу, ты примешь ее?

— Да, госпожа, приму.

— И тогда ты покинешь меня?

Он нахмурился, а потом рассмеялся.

— Нет, госпожа. Где еще я найду такую легкую жизнь и смогу чувствовать себя членом семьи?

Прошло всего шесть дней с тех пор, как Эриния добралась до Александрии, а из дворца уже пришло известие, что царь Филопатр требует ее к себе. В назначенный день девушку тщательно готовили к визиту, уделив ее внешнему виду особое внимание. Ее омыли в душистой воде, а затем умастили кожу ароматным лимонным маслом. В ее темные волосы вплели золотые бусины, и каждый раз, как девушка поворачивала голову, они мелодично звенели.

Эриния стояла перед зеркалом из полированной бронзы, одетая в белое шелковое платье, собранное под грудью, спускавшееся до самых щиколоток над золотыми сандалиями. Убедившись, что подвеска матери покоится ниже выреза платья и ее увидеть нельзя, Эриния подала знак Абдаль. Служанка застегнула у нее на шее золотое с бирюзой ожерелье.

— Я очень волнуюсь, — призналась Эриния. — Эта новая обувь слишком жестка и неудобна. Если бы можно было надеть мои мягкие кожаные сандалии!

— Ты идешь во дворец и должна выглядеть достойно, — возмущенно сказала Абдаль. — Ты ведь не хочешь опозорить род Селевкид?

Эриния отрицательно покачала головой и критически оглядела свое отражение.

— Я выгляжу бледной. Как ты думаешь, царь это заметит?

Абдаль улыбнулась про себя, думая о том, как прекрасна ее госпожа.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь это заметил.

Урия помог Эринии устроиться в паланкине, а сам вскарабкался на запряженную быками повозку, где рабы всего минуту назад установили клетку с гепардом. Из предосторожности, а также чтобы помешать любопытным зевакам тревожить кошку, клетку накрыли большим куском полотна. Когда они наконец достигли наружной стены дворца, стражник у ворот остановил их. Урия предъявил ему необходимые документы, скрепленные царской печатью. Осмотрев клетку с животным, стражник подал им знак — ворота раскрылись и путь был свободен.

Эринию ошеломил величественный вид: фонтаны и сады, статуи и даже дорожки — все было необыкновенным, словно появившимся из сказки. Когда они миновали вторые ворота, у девушки захватило дух от красоты увиденного. Журчание бесконечных фонтанов сливалось в божественную мелодию, а разных оттенков цветы каскадом спускались со стен и окаймляли мраморные дорожки.

У Эринии от страха на миг замерло сердце, когда она вышла из паланкина и очутилась перед широкой лестницей, ведущей в главную часть дворца. Она так волновалась, что ее слегка затошнило, и она прижала руку к животу. Урия, должно быть, понимал, что она чувствует, потому что успокаивающе похлопал ее по плечу.

— Наберись храбрости, дитя! Я, увы, не могу дальше пойти с тобой, буду ждать твоего возвращения прямо здесь. Царь уже знает, кто ты, и примет тебя радушно.

Урия когда-то объяснял девушке, что дворец выстроен в эллинском стиле — и сейчас она увидела гигантскую колоннаду, простиравшуюся ввысь до самого неба. Бесконечные анфилады гостиных, малых и больших приемных вели ее к церемониальному залу. Она в жизни не видела более прекрасного места. Еще издали она услышала нежные звуки флейт и арф, сливающиеся в восхитительную мелодию.

Трепеща от страха, Эриния поднялась по черным мраморным ступеням, надеясь, что никто не заметит, как сильно дрожат ее руки. Ей казалось, что звук ее шагов, эхом отражаясь от мраморных стен, громко разносится по коридору. Когда она наконец добралась до распахнутых дверей в главный церемониальный зал, то с удивлением увидела множество людей — они тоже были приглашены для аудиенции.

На время позабыв свой страх, Эриния принялась разглядывать высокие колонны, сплошь покрытые высеченными в золоте иероглифами. Потолки оказались так высоки, что трудно было различить все фигуры мозаичного панно. Эриния смотрела на высокие бронзовые двери, ведущие в тронный зал, разбирая написанную иероглифами фразу, провозглашавшую Филопатров избранниками богов и…

— Госпожа Эриния из рода Селевкид, о высокородная госпожа, — выкликнул человек в синем с золотом одеянии, жестом приглашая ее войти.

Чувствуя себя так, словно сотня бабочек била своими крыльями у нее в желудке, Эриния прошла вперед и, спустившись на шесть ступенек, очутилась в тронном зале, молясь про себя, чтобы не споткнуться по пути и не опозориться.

У подножия лестницы она задержалась, пока неведомо уж который по счету церемониймейстер не подал ей знак следовать за ним и не препоручил придворному писцу — старику с густыми кустистыми бровями, — и девушка почему-то не могла оторвать глаз от его испачканных чернилами пальцев.

В зале было много людей — придворных и посетителей, алчущих царской милости. Эриния заметила, что привлекает всеобщее внимание. Девушка слышала шепоток — завсегдатаи пытались понять, кто же она такая.

— Изложи причину, по которой желаешь увидеться с царем Филопатром, госпожа Эриния, — потребовал пышно одетый очень полный мужчина. По описанию Урии девушка поняла, что это, должно быть, первый министр, евнух Алкидис. На нем был длинный завитой парик, лоснившийся маслом, и роскошные, отделанные драгоценными камнями одежды, по богатству превосходившие даже те, что были на царе. Ходили слухи, будто первый министр и есть истинный правитель Египта. Нетрудно было заметить, что он любитель хорошо поесть. Выглядел он несколько нелепо — чрезмерно потел, и капли пота размывали краску вокруг глаз.

Снова припомнив наставления Урии, Эриния определила, что другой человек, стоявший на шаг позади царя, не кто иной, как Архисипп, царский наставник. Хитрые глаза учителя смотрели настороженно, когда он по-хозяйски склонялся к царю.

— Царь не говорит по-египетски, юная госпожа, — объявил Архисипп. — Ты собираешься запросить переводчика?

— Нет, господин. Я говорю по-эллински, — ответила Эриния с низким поклоном.

— Тогда изложи свое дело.

Эриния опустилась на колени и преклонила голову.

— Милосердный владыка, отец поручил преподнести тебе дар…

Она почувствовала внезапно, что стены словно надвигаются на нее, и в горле у нее пересохло.

Слева от царя она наткнулась на пару жгучих пытливых глаз и вдруг поняла, что значит испытать истинный ужас — потому что человек, стоявший рядом с Архисиппом, оказался тем самым ромейским офицером, который поднялся на борт «Белого коршуна» на острове Фарос! Тем властным мужчиной, который поцеловал ее! Но это было еще не самое страшное — во взгляде его явно читалось безмолвное послание, без сомнения, означавшее угрозу. Девушка опустила взгляд, мучаясь вопросом, каким образом он оказался рядом с царем.

Ужас смешался со смятением — ромей был одет в роскошное платье из тонкой ткани, широкое золотое ожерелье и золотые браслеты чуть выше локтей дополняли одеяние. Больше всего ее поразило, что глаза незнакомца были по египетскому обычаю подведены краской, а на голове его красовался предписанный этикетом парик высокопоставленного вельможи.

— Ты сказала, что принесла мне подарок! — капризно воскликнул Филопатр. — Что это такое? Я не вижу никакого подарка!

— О великий царь! Отец перед смертью просил меня поднести тебе в дар редкостного и удивительного зверя. Это Джабат, ручной гепард.

Царь наклонился вперед, глаза его загорелись от возбуждения, и он стал больше похож на маленького мальчика, каковым, впрочем, и являлся.

— Я хочу сейчас же его увидеть! Ты принесла его с собой?

— Да, великий царь. Он в клетке, в наружном дворе.

Царь обернулся к страже.

— Немедленно принесите клетку сюда! — Он подал знак Эринии. — Подойди ко мне и расскажи об этом удивительном звере!

Девушка сделала несколько шагов и остановилась перед возвышением.

— Гепарда забрали у матери, когда он был еще слепым, и он очень ласковый. Как тебе известно, великий царь, нет зверя, который бегал бы быстрее гепарда, так что он сможет сопровождать тебя даже во время конных прогулок или на охоте.

Глаза юного царя заблестели.

— А он опасен?

— Нет, великий царь. Если ты знал моего отца, ты должен помнить, что он никогда не посылал тебе животных, которые могли бы причинить тебе вред.

— Да, это так… Пусть все покинут меня… Все, даже ты, Архисипп. И забери все эти грамоты! Мне недосуг сегодня заниматься глупыми дрязгами. Забери! Владыка Рахман, ты можешь остаться. Я полагаюсь на твое знание животных. Всем остальным, кроме тебя и госпожи Эринии, выйти вон!

— Рад тебе служить, великий царь, — ответил Рахман, подходя ближе к царю и кладя руку на спинку изысканно украшенного трона. Он пристально смотрел на Эринию, словно вынуждая ее рассказать все, что она знает.

Гнев и смущение боролись в душе девушки. Почему этот человек так приближен к трону, если он один из людей кесаря? Эриния настолько погрузилась в свои тревожные мысли, что не заметила, как опустел зал. Она обернулась только тогда, когда массивная бронзовая дверь с громким звуком распахнулась и в помещение вошли четверо стражников, внося клетку с гепардом. Она смутно услышала, как царь приказал стражникам поставить клетку на пол и выйти.

— Скорее покажи его мне! — приказал царь Эринии прерывающимся от возбуждения голосом.

Эриния отперла клетку, сняла с крючка на ее внутренней стороне золотую цепь-поводок и пристегнула ее к украшенному драгоценными камнями ошейнику. Гепард зевнул, потянулся и потерся всем телом о ногу Эринии, как ласковая домашняя кошка.

Филопатр, радостно улыбаясь, приподнялся с сиденья.

— А он подойдет ко мне?

— Его обучили подчиняться определенным командам, великий царь. Ты должен хлопнуть один раз в ладоши и произнести: «Ко мне», — и он подойдет.

Филопатр сделал, как она сказала, и гепард двинулся к нему, а Эриния крепко держала цепь.

— Если ты хочешь, чтобы он положил голову тебе на колени, скажи твердым голосом: «Сюда».

Мальчик снова уселся на троне и сделал, что ему сказали. В тот же момент огромная кошка опустила голову царю на колени и лизнула его руку.

И снова острый приступ жалости охватил Эринию, когда она увидела, как вспыхнуло от счастья лицо одинокого мальчика. Филопарт, великий царь, от одного имени которого вздрагивали наместники провинций, был одиннаддатилетним мальчишкой. И, увы, часто вел себя как мальчишка, а не как правитель.

— Если я возьму его с собой, когда отправлюсь на верховую прогулку, он будет нападать на других людей или животных?

— Нет, великий царь. Джабат никогда не пробовал сырого мяса, поэтому не стремится к нему.

Лицо Филопатра просияло, и он зарылся пальцами в густой мех зверя.

— Это и в самом деле замечательный зверь. Можно ли доверять ему настолько, чтобы он спал у меня в комнате?

— Он никогда не причинит тебе вреда, великий царь. Я только должна дать ему определенную команду, чтобы он понял, что принадлежит тебе, и тогда он будет охранять и защищать только тебя и подчиняться твоим приказам. Но будь осторожен, — предостерегла она. — Если ты дашь ему приказ напасть на кого-то, он растерзает того насмерть.

— Скажи, скорее скажи ему, что он отныне принадлежит мне! — нетерпеливо воскликнул мальчик.

Эриния опустилась на колени и обхватила ладонями морду гепарда.

— Джабат! Это твой новый хозяин. — Она жестом подозвала царя. — Делай, как я, великий царь. Возьми его голову в ладони и дай ему почуять твой запах.

Подойдя к ступеням, Филопатр бесстрашно опустился на колени, в точности так, как сказала Эриния.

— Джабат, это твой хозяин, ты должен слушать только его слова. Он твой господин! — Она кивнула царю. — Скажи ему, что ты его хозяин.

Филопатр взял голову огромной кошки в свои ладони и улыбнулся.

— Я твой хозяин!

Кошка только моргнула.

— Ничего не вышло, — сказал Филопатр, взглянув зелеными глазами на девушку. — Он как будто не понимает меня.

— Он понял тебя, великий царь, — заверила Эриния Филопатра. — Если ты дашь ему команду, он подчинится тебе.

— Не тебе?

Эриния слегка заколебалась, прежде чем ответить.

— Он всегда будет меня помнить, но он знает, кто его хозяин.

Гепард повернул огромную голову и уставился на царя. Затем он лизнул царя в щеку и улегся у его ног.

Свиток девятый

Облегчение омыло душу Эринии. Она сдержала обещание, данное отцу. И теперь была чиста перед его памятью. Увы, ей это стоило немалых сил — да, она умела приручать зверей. Да, умница Абдаль потихоньку от отца, да и от всех остальных, учила ее магии древней Черной земли. Но одно дело — приручить зверя, а другое дело — передать власть другому. И тут уж дрессировкой не обойдешься — необходимо настоящее волшебство. Впервые Эринии пришлось прибегнуть к этому древнему заклинанию, да еще и на людях.

Неудивительно, что ноги у нее дрожали. Неудивительно, что сейчас ей хотелось только одного — оказаться в полутемной опочивальне и хоть немного прийти в себя. Увы, об этом можно было только мечтать — церемониальный зал остался позади, но до повозки путь был неблизким и пролегал через бесконечные богатые залы, не обещающие ничего хорошего.

И первым в длинном перечне опасностей был «владыка Рахман», все время неотрывно следивший за тем, как девушка передавала гепарда царю, как учила управлять зверем.

Эриния низко склонила голову, но прежде успела заметить угрозу в темных глазах Рахмана. Что-то было не так, но пока она не поймет, в чем дело, она будет молчать. В Египте было неспокойно, и одного слова против столь могущественного вельможи, как владыка Рахман, могло стать довольно, чтобы навлечь на себя смертельную опасность.

Сначала нужно обсудить это дело с Урией — уж он-то знает, что ей посоветовать. Прежде чем с поклоном удалиться, девушка еще раз заглянула в глаза Рахмана, надеясь, что ошиблась. Но взгляд его темных глаз вновь обжег ее, и она поняла, как он опасен.

Эриния поспешно отступала назад, торопясь покинуть тронный зал. Когда она стремительно шла вдоль длинного мраморного коридора, сердце ее билось так сильно, что она чувствовала, как кровь стучит в висках. Два стражника стояли возле двойной двери прямо перед ней, и она видела, как отражается солнце в черном мраморе пола. Если бы только она сумела выбраться наружу, возможно, ей удалось бы перевести дух.

— Остановись, госпожа Эриния! Мне нужно поговорить с тобой.

С ужасом узнала она голос владыки Рахмана и поняла, что он шел за ней следом. Внутренний голос предупреждал — будь осторожна. Было только два способа избежать нежелательной встречи: подойти к двум стражам у двери и попросить одного из них немедленно отвести ее к царю или быстро убежать.

Она не воспользовалась ни одним из них — просто повернулась к преследователю лицом и сказала:

— Я слушаю тебя.

Рахман слегка кивнул стражам, отдавшим ему честь, и небрежно взял Эринию за руку, но сжал ее крепко.

— Я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Эриния хотела вырвать у него свою руку и поспешить наружу, чтобы отыскать Урию, но вместо этого подняла голову и смело встретила его взгляд. Всмотревшись в его карие глаза, она заметила, что они испещрены золотистыми крапинками.

— Мне нужно… спешить, иначе мой слуга начнет обо мне беспокоиться.

Губы Рахмана тронула слабая улыбка.

— Хозяйку волнуют чувства ее слуги — опасные воззрения, если дать им укорениться и распространиться по всему Египту, — насмешливо сказал он, но выражение его лица сразу же стало серьезным. Он крепче сжал ее руку, так что ей стало больно. — Я настаиваю на том, чтобы поговорить с тобой.

Эринии не оставалось ничего иного — девушка позволила ему отвести себя назад по коридору в одну из пустующих комнат. Рахман не отпускал ее руки, пока не убедился, что никто не сможет подслушать их разговор.

— Эриния! Я заметил твое… замешательство, когда ты увидела меня сегодня возле царя.

Девушка с вызовом посмотрела на него, испытывая в этот момент скорее гнев, чем страх.

— Но я не смутилась, когда увидела тебя на корабле ромеев в одежде ромейского военачальника! — выпалила она в ответ.

Он притянул ее к себе, и девушка поняла, что ей грозит серьезная опасность.

— Ты должна забыть, что видела меня прежде, — настойчиво потребовал Рахман тихим голосом, в котором ясно слышалась угроза. — Тебе понятно?

— Мне понятно, что ты хочешь убедить царя в том, будто ты ему друг!

— Ты ступаешь на опасную почву! — предостерег он.

— А ты ступил на путь предательства!

Он слегка встряхнул ее.

— Я не предатель!

— И тем не менее хочешь заставить меня забыть, что я видела тебя в тот день на палубе «Белого коршуна».

— Боги свидетели, что я не сумел забыть тебя!

Рахман прижал ее к себе, и она ощутила твердые мышцы под одеждой. Она прикрыла глаза, когда он приподнял ей подбородок и взглянул в лицо. Затем он склонил к ней голову и прошептал:

— Ты вспоминала обо мне?

Эриния почувствовала его дыхание на своих губах, и у нее подогнулись колени, но уже не от страха. Ей хотелось очутиться в его объятиях и еще раз ощутить, как его губы соединяются с ее губами. Но этому человеку нельзя доверять: само его существование было угрозой для нее и ее жизни. Отшатнувшись, она покачала головой:

— Как бы я могла забыть тебя, если ты уверяешь, что до сегодняшнего дня никогда тебя не видела?

Хотел бы он так говорить о ней! Рахману трудно было сосредоточиться на делах, когда всеми его мыслями владела юная красавица, встретившаяся по пути в Александрию. Она была храброй и, боги свидетели, страшно упрямой, но в то же время и необыкновенно волнующей, и непредсказуемой, как экзотические дикие кошки, которых она дрессировала. Он увидел вспышку гнева в ее зеленых глазах и задумался, какой оттенок приобретут эти глаза, когда потемнеют от страсти. У нее было гибкое сильное тело, и его не оставляла в покое мысль: какая красота скрыта под ее одеждой? И все же она представляла для него угрозу — он все еще не решил, как с ней поступить. Девушка, пожалуй, может его выдать. Если она не рассказала сегодня царю все, что о нем знает, то только потому, что его присутствие в тронном зале застало ее врасплох.

Эриния все еще не могла унять дрожь. В лице Рахмана она приобрела могущественного врага — он без колебаний может лишить ее жизни, стоит ему только подумать, что она опасна. Она вспомнила его предостережение — он уже видел в ней врага.

Что же ей делать?

Она бросилась вон из дворца, но в спешке свернула не туда и наткнулась на скрытый сад, где стражник преградил ей дорогу. Девушке пришлось вернуться назад и в конце концов удалось отыскать дверь, ведущую в наружный двор, где ее ожидал Урия.

— Царь остался доволен? — спросил он, подсаживая ее в паланкин, а затем устраиваясь рядом. Пустую повозку он уже отослал домой.

Эринии потребовалось время, чтобы успокоиться.

— Кажется, царь был взволнован. Он был очень доволен.

— И все же тебя что-то беспокоит, — заметил Урия, вглядываясь в лицо воспитанницы. — Что случилось, девочка?

Она заколебалась, понимая, что носильщики паланкина смогут услышать каждое слово, которое она произнесет.

— Позже. Когда у меня будет время, чтобы все обдумать и привести в порядок мысли, я сама приду к тебе за советом.

Он согласно кивнул.

— Ты встретила еще кого-то, кроме царя?

— Да. — Она понизила голос: — Ромея.

Урия был озадачен. Он видел, что Эриния слишком обеспокоена, о нет, она страшно напугана чем-то или кем-то, и он ломал голову над тем, что же могло так ее испугать и расстроить.

Свиток десятый

— Я не расслышал, кто эта девушка… — Царь играл с золотой цепочкой. Гепард, его новая игрушка, уткнулся головой почти в сандалии властелина и делал вид, что уснул.

— Эриния из рода Селевкид. Ее отец был придворным дрессировщиком животных…

— Устрани ее! Убей! Она мой враг!

Рахмана ошеломил такой приказ, и он отрицательно покачал головой:

— Я не стану этого делать!

Кесарь гневно воззрился на него.

— Ты смеешь мне перечить?!

— Да, мой царь. И ты знаешь, что я не делаю этого без крайней необходимости! Эриния — знатная женщина благородного происхождения и не сделала ничего дурного. В сущности, она совсем дитя и лишь вчера потеряла единственного близкого человека, отца. Как египтянин я не могу допустить, чтобы ей причинили вред, пока она не представляет опасности.

Филопатр заложил руки за спину, продолжая недовольно смотреть на собеседника.

— Почему ты споришь со мной?

— Если помнишь, когда ты впервые послал за мной, я сказал тебе, что буду служить тебе и своей стране, что не сделаю ничего, если твой приказ будет противоречить интересам моей страны и моего народа… Госпожа Эриния непонятно чем разгневала тебя. Но я знаю, что твой гнев вскоре пройдет, а ее гибель будет для моей Черной земли уроном. И потому отказываюсь призвать наемного убийцу.

Было раннее утро, когда Эриния встала и по извилистой дорожке вышла в сад, вдыхая нежный аромат цветов, пышно усыпавших все вокруг. Она поспешно пересекла внутренний двор в поисках Урии. Эриния не спала почти всю ночь, размышляя, как же ей быть с Рахманом, и все еще ничего не решила. Когда она отыскала своего старого учителя, тот сидел под деревом, склонив голову над свитком пергамента. Он был так погружен в чтение, что не услышал, как она подошла.

— Что нового, Урия?

Старик поспешно вскочил на ноги и почтительно поклонился.

— К счастью, госпожа, плохих новостей нет. — Он сразу заметил темные круги под глазами, но пока решил не расспрашивать девушку, надеясь, что она расскажет все сама. — Надеюсь, ты понемногу привыкаешь к своей новой жизни.

Эриния уселась на скамью и попыталась собраться с мыслями, все еще не готовая к тому, чтобы делиться с кем-то своими опасениями, пусть этот кто-то — ее старый и мудрый учитель. Быть может, позже…

— Да, немного. Однако Нюкта без устали мечется по своей клетке, потому что она привыкла к большей свободе, которую я не могу ей предоставить здесь, в Александрии.

— Это было бы неразумно, — согласился Урия, улыбаясь, словно представил себе нечто смешное. — Если разрешить Нюкте свободно гулять по дому, все твои слуги в ужасе разбегутся.

— Трудно решить, что же с ней делать.

Урия задумчиво посмотрел на нее:

— Тебя ведь заботит вовсе не судьба кошки, верно?

Эриния подняла на него взгляд.

— Есть кое-что, что сильно тревожит меня, и я не знаю, как мне поступить.

— Ты хочешь посоветоваться со мной?

Эриния нерешительно расправила обшитое голубой каймой платье.

— Помнишь ли ты о ромеянине Рахмане, который плыл со мной на «Белом коршуне»? Я рассказывала тебе…

— Да, помню.

— Так вот, когда я покинула тронный зал, Рахман догнал меня и… и угрожал мне.

— Он знает, кто ты?

Эриния испуганно смотрела, как брови Урии сошлись на переносице, когда он нахмурился.

— Да, знает. Мое имя объявили, когда представляли царю. И имя отца…

Тревога на лице Урии усилилась.

— Это очень могущественный вельможа. Если он захочет отыскать тебя, то обязательно найдет.

— Ты ведь не думаешь, что я преувеличиваю, правда? Не думаешь, что я трушу просто потому, что попала в столицу из забытого захолустья?

— Возможно, он уже сейчас тебя ищет. — Урия еще больше помрачнел. — Быть может, существует какой-то заговор, и он знает, что ты можешь выдать его связь с ромеями. Значит, можно предположить, что скоро он найдет сюда дорогу.

— Ты считаешь, мне нужно покинуть Александрию?

— Да, и думаю, что следует отправляться в дорогу немедленно! — Он посмотрел в сторону дома, как бы соображая, с чего начать. — Нельзя терять ни минуты. Ты по неведению оказалась замешанной в какую-то грязную историю. Нам следует торопиться!

— Но куда же я могу отправиться? Где я смогу укрыться, чтобы он не смог меня найти?

Урия на мгновение закрыл глаза; когда он открыл их, то взглянул на Эринию с беспокойством.

— Я знаю место, где ты будешь в безопасности. Но оно очень далеко, и тебе следует приготовиться к долгому тяжелому путешествию через пустыню. Это будет нелегкий путь.

Урия не успел договорить, как раздался стук в парадные ворота и послышался громкий голос, требующий их открыть.

— Подожди здесь, — предостерег девушку Урия. — Спрячься в тени и не показывайся, пока я не узнаю, грозит ли тебе опасность.

Но Эриния уже не сомневалась, что это владыка Рахман нашел ее.

Кто еще мог постучаться в ее ворота, разве что Баррак?

Девушка вздрогнула, услышав звон мечей. Должно быть, верный Тараджин схватился с незваными гостями. Она бросилась к парадным воротам, опасаясь за жизнь своего стража.

Урия заступил ей дорогу и крепко схватил за руку.

— Ты должна немедленно уходить вместе со мной! — Льняные одежды старика путались у него в ногах, когда он поспешно потащил Эринию к конюшне. — На воинах, пытающихся пробиться мимо твоей охраны, царская форма с бронзовыми доспехами, и они несут с собой знамя владыки Рахмана. Торопись, торопись! Нам нельзя терять ни минуты!

Рахмана сопровождали пять его личных телохранителей, и они легко одолели Тараджина и еще двоих охранников, храбро сражавшихся, чтобы защитить свою хозяйку.

— Задержите их, если понадобится, но по возможности не причиняйте им вреда, — приказал Рахман, направляясь к дому.

Когда он собрал домашних слуг и попытался их расспросить, где хозяйка, его встретило угрюмое молчание. Одна из служанок, женщина, назвавшаяся Абдаль, не скрывая враждебности, даже осмелилась приказать им покинуть усадьбу. Люди Рахмана обыскали каждую комнату, сдвигая мебель и разбивая посуду. Сердитый окрик Рахмана остановил разрушение, и его воины смиренно расставили по местам мебель, которую перед этим перевернули.

Когда Рахман понял, что Эринии здесь нет, он снова собрал слуг и выстроил их возле стены.

— Кто из вас согласен рассказать мне за вознаграждение, где находится госпожа Эриния?

— Никто ничего тебе не скажет! — заявила Абдаль.

— Каждый, кто сообщит необходимые мне сведения, получит в награду дюжину серебряных монет. — Рахман кивнул женщине, назвавшейся Абдаль — Что скажешь? Тебе хотелось бы иметь свое собственное серебро?

— Презренная собака! Я ничего тебе не скажу, и другие тоже ничего не скажут. Тебе придется уйти ни с чем.

Рахман устремил взгляд на молоденькую кухарку, трепетавшую от страха.

— А ты? Тебе что-нибудь известно?

— Нет… господин. Последнее, что я знаю о хозяйке, — она вышла во двор.

— А как давно это было?

— Как раз перед тем, как ты пришел.

Вошел один из воинов, волоча за собой мальчишку не старше десяти лет. Он вытолкнул чумазого парнишку вперед.

— Он говорит, госпожа уехала верхом в сопровождении старика по имени Урия.

— Это правда? — спросил Рахман мальчика, дрожащего от страха.

— Да, господин.

— Ты знаешь, куда они отправились?

— Я слышал, ты обещал награду, — сказал парнишка, старательно избегая взгляда важного господина.

Рахман улыбнулся: «А вот и крыса, попавшаяся на приманку!»

— Да, если ты сообщишь мне то, что я хочу знать, я тебе хорошо заплачу.

Мальчик опустил голову, разглядывая свои ноги.

— Если я скажу, меня сурово накажут. Тараджин вырвет мне глаза и скормит их воронам.

— Я заберу тебя отсюда, если ты будешь мне помогать. — Рахман заметил облегчение на лице мальчика. — Расскажи мне все, что знаешь.

Паренек вытер чумазое лицо не менее грязной ладонью.

— Я слышал, как Урия говорил о том, что нужно присоединиться к каравану, — вот и все, что я знаю.

Рахман наклонился и посмотрел мальчику в глаза.

— Он сказал когда?

— Нет, он не говорил ничего такого… Наверное, это было раньше.

— Из города уходит множество караванов. Который из них я должен искать?

— Я не знаю, господин. — Мальчик посмотрел на Абдаль, сверлившую его убийственным взглядом, и неловко поежился. — Правда, я не знаю.

— Свяжите его и возьмите с собой, — приказал Рахман. — Если он говорит правду, то получит свободу и обещанное серебро. Если он лжет, то не доживет до следующего рассвета.

Абдаль потянулась к мальчику, который, съежившись, старался увернуться от нее.

— Ты не можешь освободить раба, принадлежащего госпоже Эринии.

— Тогда пусть хозяйка сама придет за ним, — ответил Рахман, наблюдая, как его воины уводят мальчика.

Свиток одиннадцатый

Эриния спешила вдоль покрытых глиной улиц. Посреди базара с давних пор стояли лавки, где эллины торгуют принадлежностями для письма. Именно там она должна была встретиться с Урией. Он отправился вперед, чтобы найти караван, с которым они могли бы выбраться из города. Улицы были переполнены живностью — пастухи гнали в город стада, чтобы продать на скотобойню; множество двухколесных тележек, запряженных ослами, громыхало мимо, развозя овощи и фрукты для завтрашнего базара. Толпы людей старались миновать ворота, пока их не заперли на ночь, несколько караванов ждали перед высоким арочным сводом своей очереди уйти из города.

Эриния столь поспешно покидала дом, что не смогла ничего взять с собой. Урии удалось продать лошадей и еще призанять денег у своего друга, серебряных дел мастера. Девушке купили простую одежду и черное покрывало в надежде, что ей удастся затеряться среди бедуинов.

До базара оставались считанные шаги, но тут люди стали тесниться к краю дороги, и Эриния услышала топот копыт — приближались всадники. Воины в бронзовых доспехах поверх светло-голубых туник проехали совсем рядом — люди Рахмана преследовали ее! Охваченная страхом девушка прижалась к глинобитной стене. Когда стражники, отпихивая в сторону мужчин, начали допрашивать женщин, Эриния уже не сомневалась, что они ищут ее. Медленно и осторожно она начала пробираться к дверям первой попавшейся лавки, стараясь все время оставаться в тени. Дрожащими руками девушка натянула грубое льняное покрывало так, чтобы полностью закрыть лицо, надеясь проскользнуть незаметно.

Рука опустилась ей на плечо, и она мгновенно повернулась кругом, но с облегчением вздохнула, увидев, что это Урия.

— Теперь нам нужно вывести тебя из города.

Она печально покачала головой.

— С твоей стороны неразумно отправляться вместе со мной. Прости, что втянула тебя в эту историю. Наверное, тебе лучше вернуться домой, а если спросят, сказать, что не знаешь, куда я исчезла.

— Я не покину тебя, Эриния! — серьезно сказал старик. — Но мы не должны показывать, что путешествуем вместе. Я договорился, что ты поедешь с гаремом одного моего старого друга. Под защитой знамени шейха Мир-ад-Дина ты будешь в безопасности. — Урия взял девушку за руку. — Скорее опусти голову, чтобы никто не смог увидеть твое лицо!

Она кивком указала на стражников.

— Мне кажется, нам не удастся пройти мимо них незаметно.

Урия подтолкнул ее вперед, нырнув за конюшню и направляясь прочь от торговых рядов.

— Наш караван уже обыскали и не думаю, что будут обыскивать снова.

Они услышали, как приближается еще группа всадников, и Урия втолкнул Эринию в дверь лавки кожевника, как раз вовремя, так как они едва не попали под копыта лошади Рахмана. Старик вывел Эринию через заднюю дверь и повел к каравану, с которым они собирались отправиться в путь. Вскоре Эринию усадили на верблюда вместе с двумя другими женщинами. Они были надежно укрыты в паланкине из тонкого льняного полотна, но почти прозрачная занавеска позволяла им видеть все вокруг, оставаясь скрытыми от любопытных глаз. Эриния почти сразу поняла, что не понимает языка, на котором разговаривают ее соседки. Они захихикали и предложили ей сушеные фрукты, которые она взяла, но не потому что была голодна, а просто не желая их обидеть.

Эриния съежилась и откинулась назад, когда увидела, что Рахман снова проехал рядом. Она ощутила неприятную тошноту — похоже, он ни перед чем не остановится, чтобы найти ее.

Рахман задержал отправку трех караванов до тех пор, пока его люди их не обыщут в поисках госпожи Эринии. Ему сказали, что два каравана уже ушли. Уверенный в том, что девушка, скорее всего, находится в одном из них, он отправил людей на ее поиски. Один из стражников доложил ему, что торговка одеждой с рынка рассказала о знатной красавице, которая купила себе скромное платье ткачихи и, переодевшись, оставила ей свой роскошный наряд.

Рахман схватил белое шелковое платье, которое хозяйка лавки передала его стражнику. Он нисколько не сомневался, что наряд принадлежал Эринии. Прижав тонкий шелк к щеке, он ощутил слабый запах жасмина, все еще сохранявшийся в ткани.

Злясь на себя, Рахман сунул платье в кожаную седельную сумку. Эта решительная девчонка очень ошибается, если подумала, что сможет скрыться от него, сбежав в пустыню. Он и там будет ее искать. Там он ее найдет!

Однако позднее утро следующего дня Рахману не принесло никаких новостей о девушке.

Сидя на коне, он мрачно молчал, устремив взгляд в пространство перед собой. В груди его бушевали противоречивые чувства, которым он не находил оправдания. Он должен непременно найти ее — должен приобрести над ней власть! Она стала для него наваждением. Ни одна женщина не задерживалась в его памяти дольше, чем на несколько дней. Но образ этой девушки постоянно преследовал его с того самого мига, как только он ее увидел — стоящей на палубе «Белого коршуна» рядом с редкостным сервалом, очень крупным и высоким для своего рода.

Нужно было дать коню отдохнуть, и Рахман неохотно спешился, подав знак воинам последовать его примеру. Если благородной Эринии нет впереди — значит, она осталась позади. Так или иначе, он найдет ее.

Он обязан это сделать.

Солнце скрылось за дальними дюнами, по земле ползли ночные тени. Поднялся легкий вечерний ветерок, но он не принес облегчения — зной не отступал. Большую часть дня караван двигался по каменистой пустыне, и не было ни тени, ни воды.

Поначалу Эринию раздражал непрерывный звон крошечных колокольчиков, украшавших сбрую верблюда, и тошнило от постоянного покачивания при движении животного. Постепенно девушка привыкла к этому навязчивому звуку и даже стала находить его успокаивающим. Она, к своему удовольствию, обнаружила, что если покачиваться в такт с шагами верблюда, движение уже не кажется таким утомительным. Эринии не нравилось, что две ее спутницы слишком сильно надушены, но они были добры к ней, и девушка испытывала благодарность за то, что ей разрешили путешествовать вместе с ними.

Эриния безмерно устала и дождаться не могла, когда же они доберутся… Хоть куда-нибудь.

Чем дальше они углублялись в пустыню, удаляясь от Александрии, тем в большей безопасности она себя чувствовала. Наверняка Рахман удовлетворится тем, что она покинула город, и не станет преследовать ее среди песков.

Эринии очень хотелось поговорить с Урией и узнать, что он собирается делать. Но она скрывалась среди женщин гарема, и ни одному мужчине не дозволялось к ним приблизиться. Бывший учитель предупреждал ее, что если они случайно встретятся, она должна отнестись к нему как к незнакомцу — Урия опасался, что Рахман может последовать за ним. Эриния слушала болтовню и хихиканье спутниц, пока у нее не заболела голова. «Как могло случиться, — подумала она, — что ни одна из них не говорит на языке великого царя?»

Только после наступления сумерек предводитель каравана подал сигнал остановиться на ночлег. Один из погонщиков похлопал верблюда, на котором сидела Эриния, по коленям, и тот опустился на песок, при этом девушку сильно качнуло вперед. Двум ее спутницам помогли спуститься на землю евнухи, они помогали и Эринии первые два дня. Она не обратила внимания на человека, предложившего ей руку, полагая, что это кто-то из свиты шейха.

Но девушка встревожилась, когда эта рука слишком долго не отпускала ее, и она выдернула ладонь, сердито взглянув в карие глаза, смотревшие на нее с подозрением.

— Госпожа, я наблюдаю за тобой с тех самых пор, как вчера присоединился к каравану. Почему так случилось, что ты значительно моложе остальных женщин в гареме шейха Мир-ад-Дина, да и ведешь себя так, словно вовсе не из его семьи? — спросил человек, пытаясь заглянуть ей под покрывало.

В тот же момент Эриния заподозрила, что перед ней человек Рахмана, и ее охватил страх. Собрав все свое мужество, она гневно взглянула на него.

— Имей в виду, что меня охраняют, и мой покровитель скор на расправу. Если ты дорожишь своей жизнью, убирайся отсюда как можно скорее и не смей больше ко мне приближаться!

Мужчина отступил, улыбаясь так, словно знал нечто такое, о чем она не имела понятия.

— Тысяча извинений, госпожа! Я всего лишь задал тебе вопрос, быть может, неучтивый…

Незнакомец низко поклонился.

Не в силах сдержать дрожь, девушка наблюдала, как он скрылся в тени. Женщины из гарема собрались вместе, но она в страхе отошла в сторону.

Урия! Ей нужно немедленно отыскать Урию.

Почти не сознавая, что делает, Эриния быстро пошла прочь от лагеря, а затем бросилась бежать и бежала до тех пор, пока не упала на колени, с трудом переводя дух.

Внезапно появился Урия и без сил опустился на песок рядом с ней. Он тоже запыхался и дышал тяжело.

— Я увидел, как ты побежала. Что-то случилось?

— Он нашел меня, Урия! Один из людей Рахмана здесь, и он знает, кто я.

Урия протянул Эринии бурдюк с водой и смотрел, как она пьет.

— Ты в этом уверена?

— Да. Нам нужно уходить как можно быстрее. Этот человек сказал, что наблюдал за мной с того момента, как прибыл вчера. Возможно, он уже отправил сообщение своему хозяину.

Урия быстро обернулся и посмотрел в сторону стоянки.

— Нам не следует действовать столь поспешно, — предостерег он. — Возможно, ты просто слишком подозрительна.

— Нет! — Но тут Эриния заколебалась, подумав, что он, может быть, прав. — Хотя, быть может, я поторопилась.

В этот момент громкий крик пронзил тишину ночи. Эриния вскочила на ноги и, посмотрев в сторону стоянки, увидела, как всадники в длинных ниспадающих одеждах ворвались в круг у колодца.

Эриния с болью в сердце смотрела, как Урия торопливо идет к стоянке — она опасалась за жизнь своего учителя. При свете лагерных костров было видно, как несколько бедуинов спешились и заговорили с предводителем каравана. Один из них привлек внимание девушки, потому что был выше остальных и одет во все черное, а его спутники большей частью одевались в белое.

Эриния услышала гневные голоса и с ужасом увидела, как несколько человек обходят шатры, словно разыскивая кого-то. Природное чувство самосохранения подсказало Эринии, что это не простые бедуины. Она поняла, что эти люди ищут ее.

Девушка посмотрела в сторону высокой песчаной дюны, смутно видневшейся в отдалении, прикидывая, сможет ли перебраться на другую ее сторону, прежде чем кочевники явятся сюда. Звон скрещенных мечей подтолкнул ее. Девушка побежала, хотя сыпучий песок забивался в сандалии и мешал двигаться. Было так темно, что она едва могла разглядеть ладонь, поднесенную к лицу, но ей все же удалось достичь дюны, и она начала карабкаться вверх. Песок осыпался под ее ногами, и девушка то и дело соскальзывала вниз по склону. Но она не сдавалась и снова взбиралась вверх.

Эринии почти удалось добраться до вершины дюны, когда она услышала топот скачущего коня и, оглянувшись, увидела, что бедуин в черном мчится прямо на нее.

«У него что, глаза как у кошки?» — подумала она. Как он смог заметить ее в темноте? Она поскользнулась и упала, покатившись по склону вниз.

Смертельный ужас охватил девушку, когда всадник настиг ее и спрыгнул с коня раньше, чем она успела подняться на ноги. Понимая, что бежать уже бесполезно, Эриния медленно встала и застыла в ожидании.

Стояла такая тьма, что она видела бедуина лишь как смутный силуэт. Не говоря ни слова, он подошел и подхватил ее на руки. Эриния поняла, что вырываться бесполезно. От этого мужчины ей не удалось бы сбежать.

Она стала его пленницей. И страх развязал ей язык:

— Если тебе нужны деньги, я дам их тебе. Если ты отпустишь меня на свободу, я вознагражу тебя золотом.

Мужчина ничего не ответил. Сильными пальцами он приподнял лицо девушки вверх, и она отшатнулась. Когда он быстро понес ее к коню, она обхватила его за плечи, чтобы удержаться, и ощутила под пальцами твердые узлы мускулов. От такого силача ей ни за что не вырваться, и Эриния решила попробовать освободиться хитростью.

Она попыталась вспомнить, что она слышала о бедуинах — это жители пустыни, кочевой народ, и некоторые племена владеют несметными богатствами. Возможно, предложенное ею золото ничего не значит для этого человека. А может быть, он думает, что получит больше, если продаст ее на невольничьем рынке. Или, что еще хуже, он захочет взять ее в свой гарем!

— Господин! — воскликнула Эриния в отчаянии, не зная, понимает ли он по-египетски. — Я должна предостеречь тебя. Меня разыскивает очень могущественный человек. Если он найдет меня, ты разделишь мою судьбу, и это будет, скорее всего, смерть!

Все так же молча мужчина донес ее до ожидавшего его коня. Не выпуская ее из рук, он без всякой натуги опустился в седло. Прежде чем девушка успела запротестовать, он завернул ее в свой черный плащ и пустил коня шагом вниз по дюне, а затем перешел на галоп, когда они помчались по пустыне.

Эриния умирала от ужаса. Она вытянула шею, пытаясь отыскать взглядом Урию. Захвативший ее кочевник отдал какой-то приказ, и хотя девушка не поняла слов, она ощутила холодную дрожь, распространившуюся по телу и подавляющую ее сопротивление. В этот момент она уже не знала, что хуже — оказаться пленницей Рахмана или этого дикаря, вождя бедуинов.

После часа непрерывной скачки Эриния страшно устала, и голова ее бессильно опустилась на плечо похитителя. Не видно было ни луны, ни звезд, чтобы указывать им путь, но всадник, по-видимому, хорошо знал дорогу. К ним присоединились и его спутники, те, что осматривали караван. Теперь их привычные к пустыне лошади мчались сквозь пески, как по гладкой дороге, без малейших затруднений преодолевая лигу за лигой.

Эриния ощутила на лице дыхание мужчины и с усилием снова выпрямилась, отодвинувшись от него. Вскоре, однако, она опять обессилела и привалилась к его телу.

Девушка почувствовала, как его рука крепче прижала ее к груди, и он прошептал, опалив дыханием ее ухо:

— Спи, зеленоглазка! Тебе это не помешает.

Как она могла заснуть, уносясь на лошади в ночь с мужчиной, который, возможно, собирался причинить ей зло? С той минуты, как Эриния покинула дом отца, жизнь ее превратилась в бесконечное бегство. Она устала все время бежать и скрываться, сначала от Бар-рака, затем от Рахмана. И вот теперь она пленница этого сына пустыни. Мало надежды, что Урии удастся когда-нибудь отыскать ее. Судьба ее находилась в руках богов, и до сих пор они не проявляли к ней особого милосердия.

Спать? Ну уж нет!

Эриния слишком устала, чтобы соображать, и была слишком напугана, чтобы думать о том, что ее ждет там, куда стремятся ее похитители. У нее отяжелели веки, а голова бессильно опустилась на плечо увозившего ее в неизвестность всадника. Больше ее не волновало, что она ощущает щекой его дыхание, а его руки крепко сжимают ее. Глаза ее закрылись, и она провалилась в сон.

Свиток двенадцатый

И снова они помчались сквозь ночную пустыню в неизвестность, к цели, которую Эриния даже не могла вообразить. Вскоре она снова заснула, а когда короткое время спустя проснулась, то резко отпрянула от своего похитителя, и бедуин ослабил хватку. Новый приступ страха охватил ее, и девушка начала вырываться и извиваться, пытаясь соскользнуть с бегущей лошади. Но всадник грубо схватил ее за руки и крепко держал до тех пор, пока она не прекратила сопротивление.

— Больше так не делай — ты только покалечишься, — сказал он ей. — Я гораздо сильнее тебя. Бесполезно со мной бороться.

Конечно же, он был прав. Эриния почувствовала его силу и решительность. Даже если бы ей удалось сбежать, он бы догнал ее.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросила она.

— Не то, чего ты так боишься. — Он весело рассмеялся. — По правде говоря, я бы предпочел, чтобы ты находилась где-нибудь в другом месте, а не рядом со мной.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

Взошла луна, и слабый ее свет заливал холмы и дюны. Эриния обернулась, чтобы взглянуть на своего похитителя. Нижняя часть лица у него быта закрыта, и все, что ей удалось увидеть, — это блеск его темных проницательных глаз. В словах ее послышался страх:

— Что тебе от меня нужно?

— Женщина, я не намерен причинить тебе вред. — Голос его прозвучал приглушенно, но она почувствовала, что он раздражен. — Утешайся тем, что ты под моей защитой.

Бедуин обхватил ее рукой, и Эриния почувствовала, что он вздохнул. Какое-то непонятное первобытное чувство внезапно охватило девушку, и это напугало ее сильнее, чем любая угроза, которую он мог бы произнести.

— Пожалуйста, отпусти меня! — взмолилась она.

— Нет, даже не мечтай, и больше ни слова об этом!

Эриния замолчала. Мысли ее путались. Что нужно от нее этому человеку? Наконец она решилась это выяснить.

— Это Рахман нанял тебя, чтобы меня похитить, или это сделал Баррак?

Девушка почувствовала, как бедуин напрягся.

— Я не знаю человека по имени Баррак. В моих деяниях есть смысл, ведомый только мне.

— Тогда чего же ты хочешь от меня?

Он помолчал некоторое время. Но слова, которые он произнес через миг, слова, дышавшие странным чувством, не пролили ни капли света на ее будущее:

— Чего я хочу от тебя и что я могу получить от тебя — это совершенно разные вещи.

Надежды нет — бедуин изъяснялся загадками, которые Эриния не могла разгадать.

Ее беспокойство усилилось. Эриния попыталась расслабиться в его руках, пока лошадь продолжала мчаться через ночь.

Когда первые лучи солнца окрасили небо на востоке золотыми полосками, они достигли лагеря — около двадцати шатров сгрудились под большими финиковыми пальмами. Ее похититель проскакал прямо в центр лагеря и остановился перед пышным шатром из тисненой кожи.

Снова повернувшись к Эринии, бедуин взял ее за руку и потянул к шатру.

— Нет! — закричала Эриния, пытаясь вырваться. Но он просто подхватил ее на руки и понес. — Прошу тебя, отпусти!

Он посмотрел на нее, и в тот миг, когда их глаза встретились, ее сердце бешено забилось — черный страх заполонил его. Нижняя часть лица незнакомца была закрыта, и она могла видеть только темные глаза, в которых не было милосердия. Эриния поняла, что его бесполезно умолять.

— Кто бы ты ни был и каковы бы ни были причины, заставившие тебя меня похитить, вряд ли я что-нибудь значу для тебя. Дай мне лошадь, и я сама найду дорогу домой.

— Считай, что твой дом здесь, — решительно заявил мужчина, входя в шатер. — Я не могу позволить тебе уйти.

Эриния вновь стала вырываться, и мужчина неожиданно поставил ее на ноги — девушке показалось, что он бы ее с удовольствием бросил. Его слова совсем ее озадачили. Дрожа от страха, она смотрела, как он прошел по мягкому ковру и, подойдя к дальней стене, отодвинул ковровую завесу и скрылся за ней. Эриния осталась одна. Она задумалась о том, что ее ждет, стараясь побороть страх перед непонятными намерениями этого мужчины.

В дальней части шатра, оставшись один, Рахман сбросил черное одеяние и туже затянул пояс туники, чувствуя, как дрожат его руки. Как она могла не узнать его? Он нарочно изменил голос, но она все равно должна была его узнать!

Рахман закрыл глаза, пытаясь понять, почему он всегда так горячо реагирует на присутствие Эринии? Находясь рядом с ней, касаясь ее, он понял, что испытывает к ней необъяснимо глубокие чувства. Когда ее не было рядом, все его мысли были заняты только ею.

Теперь девушка была в его власти, но он не осмеливался, повинуясь порыву, схватить ее в объятия и признаться в том, как она нужна ему. Нетрудно было видеть, что она боится его как бедуина и, конечно же, презирает как Рахмана. Если она поймет, как он сильно желает ее, она будет еще больше его бояться.

Ночная скачка по пустыне стала для него настоящей пыткой. Ощущение прижавшегося к нему нежного тела всколыхнуло что-то глубокое в душе — ему хотелось стать ее защитником, а не мучителем.

Долгое время Эриния стояла молча, не зная, что ей теперь делать. Нечего было и думать о побеге — она слышала, как люди переговаривались совсем рядом с шатром, ей бы не удалось проскользнуть мимо них. А если бы и удалось, куда ей идти?

Горько вздохнув, девушка опустилась на мягкую скамейку, не спуская тревожных глаз с ковровой завесы, за которой скрылся ее похититель. Она опасалась, что он в любой момент может появиться снова.

Стараясь успокоиться и вернуть самообладание, девушка оглядела внутреннее убранство шатра. Несколько светильников отбрасывали теплый свет на великолепные стены из тисненой кожи. Под ногами расстилался красный шелковый ковер со сложным рисунком из белого и черного. Он так плотно прилегал к стенам, что, видимо, был изготовлен специально для этого шатра. Вход обрамляли шелковые ковровые шторы, украшенные цветными шнурами с кисточками, как и ковер с противоположной стороны, отделявший дальнюю часть шатра, куда скрылся незнакомец.

Эринию так поразили богатство и роскошь внутреннего убранства, что она на мгновение забыла о своих страхах. Ей приходилось бывать во многих шатрах, но ни один из них не мог бы сравниться с этим размерами и великолепием. Несколько кушеток, накрытых белыми козьими шкурами, стояли вокруг. Эриния подошла к небольшому отгороженному пространству и, отодвинув тонкую сетчатую завесу, обнаружила обширное ложе. Поспешно выпустив занавеску из рук, она попятилась. Сжавшееся от страха сердце лихорадочно забилось, и Эриния без сил опустилась на скамью. Ее внимание привлек стол из черного дерева, заваленный свитками, по всей видимости, картами и документами. Кто он, ее похититель? Простой бедуин? Или кто-то еще?

Эриния сидела сгорбившись, подперев подбородок ладонью. Жизнь обрушила на нее больше испытаний, чем она могла вынести. Сейчас, наверное, Урия не находит себе места от беспокойства… Что будет с Абдаль, когда та узнает, что случилось? Сможет ли она хоть когда-нибудь снова увидеться с ними? Эриния вспомнила Нюкту и Тиля, представила себе, как они тоскуют, — особенно кошка, с которой они всегда были неразлучны.

Эриния снова услышала голоса возле шатра, но не поняла ни слова из сказанного. Она была напугана и одинока и еще не видела лица мужчины, державшего в руках ее судьбу.

Отец учил ее быть сильной и самой заботиться о себе, но сейчас она ощущала полную беспомощность и сердилась на себя за то, что поддалась неведомым страхам.

Возле выхода из шатра раздались шаги. Девушка постаралась собраться и взять себя в руки, чтобы с достоинством встретить любого, кто бы ни вошел. К ее удивлению и огромному облегчению, вошли четыре молодые женщины: одна несла большую медную ванну, а остальные держали в руках глиняные кувшины с водой.

Эриния почувствовала себя совершенно одинокой во враждебном мире. Вошла еще одна женщина, принесшая несколько красивых платьев, и, сложив их на одну из кушеток, вышла. Эринии было жарко, она чувствовала, что все тело ее в песке, и она с нетерпением взглянула на медную ванну, над которой клубился пар. Две женщины помогли ей раздеться, и она охотно погрузилась в горячую воду, от которой шел приятный аромат. Купаясь, девушка взглянула украдкой в сторону ковра, закрывавшего вход во внутреннее помещение, опасаясь, что ее похититель может войти во время купания.

Эта мысль заставила ее поскорее закончить мытье и сполоснуть голову, смывая слабо пахнущий бальзам с волос. Эриния быстро вылезла из ванны, не спуская глаз с ковра, и наскоро оделась. Она отказалась от тонкого платья, которое протянула ей одна из женщин. Собственное платье, пусть и несвежее, пусть сшитое их грубого полотна, казалось ей сейчас куда уютнее.

Служанки посмотрели на нее с огорчением, поэтому девушка попыталась объясниться, не зная, поймут ли они ее:

— Я предпочитаю носить собственное платье. Мне не нужно ничего чужого.

Наконец женщины ушли, но вскоре одна из них вернулась с подносом, уставленным едой. Финики выглядели совсем свежими, а кусок овечьего сыра истекал подсоленной сывороткой, но девушка не желала принимать пищу от врага. Устоять против фруктового сока было особенно трудно, и она отвернулась, чтобы не соблазниться.

Свежее утро сменил знойный день. Никто не беспокоил Эринию, и она немного расслабилась в надежде, что ее похититель забыл о ней. Из дальней комнаты шатра не доносилось ни звука, и девушка решила, что там есть второй выход и ее похититель ушел.

Позже, к вечеру, к ней зашла еще одна женщина. Она была старше остальных и заботливо оглядела Эринию, поставив поднос с едой на низенький столик.

Взгляд темноглазой женщины бесстрастно скользнул по лицу девушки, словно ее вовсе не беспокоило, поест пленница или нет.

— Если ты понимаешь меня, передай своему хозяину, что я не стану есть его пищу.

— Шейх Эль-Абдаллах мне не хозяин, — надменно заявила женщина и покинула шатер.

Эринию не удивило, что черный гигант, похитивший ее, оказался шейхом. С самого начала в нем чувствовалась привычка повелевать и уверенность в том, что любое его приказание будет исполнено.

Неизвестность по-прежнему не давала ей покоя — зачем он привез ее в свой стан и почему отказывается освободить.

Ужин принесла все та же немолодая женщина, и живот Эринии свело судорогой, когда она тоскливо взглянула на аппетитное, сдобренное специями мясо и кусок сыра. Девушка старалась не думать о лепешках, политых медом. Но она гордо выпрямилась, полная решимости не есть ничего.

— Я не притронусь к этой пище. Унеси ее.

Женщина пожала плечами и забрала поднос, покинув шатер, прежде чем Эриния успела ее о чем-нибудь спросить. Девушка опустила голову, совершенно подавленная. Она находилась во власти шейха — одинокая, беспомощная. Но она все еще была в состоянии распоряжаться собой, могла выбрать неповиновение или подчинение. А потому решила, что отказ от еды был хоть и маленькой, но победой.

Свиток, о да, тринадцатый

Два дня провела Эриния в тревожном ожидании — когда же появится шейх бедуинов? — но его неожиданное появление застало ее врасплох. Ковер отодвинулся, и девушка, затаив дыхание, смотрела, как мужчина медленно приближается к ней. Он был высок и по-прежнему одет во все черное — нижняя часть лица снова была закрыта, видны были только его глаза. Его пронизывающий взгляд заставил Эринию опустить взор и смотреть вниз, на его пыльные черные сапоги. Очевидно, он только что вернулся из поездки в пустыню. После продолжительного неловкого молчания девушка подняла наконец голову и обнаружила, что мужчина все так же смотрит на нее.

Его молчание больше чем что-либо выбивало ее из колеи. Настороженно наблюдала Эриния, как он снял агал[2], удерживавший на месте его головной платок. Потрясенная до глубины души, не веря своим глазам, девушка увидела перед собой того, которого меньше всего хотела бы снова встретить.

Он низко ей поклонился:

— Госпожа Эриния.

Девушку удивило, что это оказался Рахман. По правде говоря, теперь, когда Эриния наконец узнала своего похитителя, она стала бояться его еще больше, чем когда этот человек был для нее незнакомым шейхом бедуинов.

— Надеюсь, тебе здесь удобно, — сказал Рахман, окидывая ее внимательным взглядом.

— Ты предатель и обманщик, — ответила девушка.

— Обманщик, может быть, но предателем не был никогда. Я не предавал свою страну.

— Ты предаешь царя и обманываешь всех, кто доверяет тебе. Римляне думают, что ты один из них; царь верит, что ты ему друг; ты обманул и меня, заставив поверить, что ты шейх. — Храбрость ее росла по мере того, как усиливался ее гнев. — Как ты посмел взять меня в плен? — Девушка отступила в сторону отгороженного пространства, пальцы вцепились в тонкую сетку завесы. — Ты не имел права похищать меня!

Мужчина серьезно посмотрел на нее.

— К сожалению, это было необходимо. Я не мог допустить, чтобы хоть один человек знал, что я прибыл в Александрию на военном корабле ромейского флота.

— Почему?

— Потому что шейху Аль-Абдаллаху неведомо, кто правит полуночной Александрией. Ему все равно, кто мечтает захватить трон Верхнего Царства, ибо род его столь древен, что ни ромей, ни эллины не годятся ему даже в дети. Более того, шейху этому есть что скрывать и есть от кого скрываться в самих царских покоях…

— Скрываться? Но ты же прячешь свое лицо здесь! А в царских покоях ты ходил с открытым лицом и назывался подлинным именем…

— Нет, глупышка, лица моего, настоящего лица, никто не знает. Ибо то, что ты видишь, это лицо шейха-невидимки, который властвует над Нижним Царством и давно уже держит в страхе своих врагов. Своих подлинных врагов.

— Тогда, увы, мне не понять, отчего я должна была хранить твою тайну?..

— Мои враги достаточно могущественны, чтобы сосредоточиться на одной войне. И мне вовсе не нужно вести еще одно невидимое сражение и что-то и кому-то рассказывать и объяснять там, в царских покоях…

Рахман замолчал, и Эриния поняла, что более никаких объяснений не последует.

— Как долго ты собираешься держать меня в плену? — спросила девушка.

— Я всего лишь задержу тебя на некоторое время.

— Имей в виду, я обязательно убегу, если представится случай. И если мне удастся добраться до царя, я предупрежу его, что ты ему не друг.

Рахман рассматривал ее из-под полуопущенных ресниц.

— Не советую тебе высовывать нос из шатра. Если ты попытаешься сделать это, тебя схватят мои стражники. — Он глубоко вздохнул. — Но если даже тебе удастся каким-то образом ускользнуть от них, тебе некуда будет идти. Сейчас я здесь только потому, что пришла весточка, будто ты отказываешься от еды.

Эриния вызывающе вздернула подбородок.

— Я решила не принимать от тебя пищу, благородный Рахман.

Он двинулся к ней, и она так крепко вцепилась в сетчатую занавеску, словно от этого зависела ее жизнь.

Рахман жалел, что она боится его. Но ничего не мог с этим поделать, пока она оставалась его пленницей.

— Только скажи, какую еду ты предпочитаешь, и тебе ее доставят.

— Я хочу только одного — вернуться домой.

Он приподнял черную бровь и слабо улыбнулся.

— На сегодняшний день считай это место своим домом.

Их взгляды встретились. Рахман стоял так близко, что девушка ощущала тепло его тела. Его темные глаза, глубокие и чувственные, действовали на нее гипнотически. Он был более чем красив и, вероятно, знал это. Почему-то в одежде бедуина он выглядел гораздо моложе, чем в форме высокопоставленного ромейского офицера или в наряде знатного египетского вельможи, стоявшего возле царя. Но как бы он ни переодевался, его всегда окружал ореол могущества и власти. Ей нужно было сказать что-нибудь, чтобы снять напряженность, возникшую между ними.

— Как тебе удалось одурачить этих людей, которые считают тебя шейхом бедуинов, и заставить царя поверить, что ты египетский вельможа?

Рахман глубоко вздохнул.

— Ну что ж, это я могу тебе рассказать. Моя мать родом из племени бедуинов, и я унаследовал титул от ее отца, моего деда; поэтому я и есть шейх бедуинов — шейх Эль-Абдаллах. Мой отец был беем из древнего рода — я унаследовал этот титул после того, как он умер. Есть y меня и еще одно имя, но сейчас я бы предпочел о нем не вспоминать. — Он снял верхнее платье бедуина и, бросив его на одну из кушеток, остался в одной лишь белой тунике до колен, украшенной синей каймой. — Так что я нисколько не притворялся, ибо я и слуга царя, и воин ромейской алы, и владыка прекрасного племени…

Эринии трудно было сосредоточиться на его словах, когда Рахман стоял так близко к ней. Он держался с подлинно царственным величием. И еще одно — девушка помнила ощущение его губ на своих губах, и одна эта мысль вызывала смутное томление в груди. Но он был ее врагом, похитителем, она не должна была испытывать к нему нежных чувств!

— Убирайся! Я буду есть, что хочу и когда хочу. Ты напрасно тратишь свое время!

В гневе мужчина подошел к выходу и, отогнув ковровую завесу, заговорил с кем-то. Эриния не видела, кто это был, но он передал Рахману поднос с едой, который тот поставил на низенький столик, после чего обернулся к ней:

— Ты надумала бросить мне вызов, отказываясь от пищи?

— Сейчас ты ограничиваешь мою свободу почти во всем. Но я, в свою очередь, все еще в состоянии отказаться от твоего гостеприимства.

— Ты можешь отказаться от всего, я знаю… Но я, скажу по чести, и не собирался угощать тебя. День утомил меня, и я мечтаю просто отдохнуть, быть может, полакомиться лепешками, подумать о том, что несут сегодняшние вести…

— Значит, я могу уйти?

— Уйти? Можешь… Пустыня в сумерках необыкновенно хороша… И необыкновенно жестока.

Это была чистая правда — уйти в ночь она могла. Но далеко бы не ушла — еще до рассвета гиены или змеи с удовольствием укоротили бы ее век. Эриния поджала губы: она во что бы то ни стало должна освободиться. Нет, он должен ее освободить… И немедленно. Вот только зачем он заговорил о новостях?

— Новости?

Он похлопал по кушетке рядом с собой, приглашая ее сесть.

— Вот медовые лепешки, съешь хоть одну, а я расскажу тебе, что происходит вокруг.

Эриния осторожно присела на кушетку возле него.

— Я понимаю, чего ты добиваешься.

Рахман улыбнулся.

— В самом деле?

Его взгляд скользнул по ее черным волосам, ниспадавшим на плечи блестящим шелковым потоком. А ее зеленые глаза — как они бередили ему душу! Он мог бы смотреть в них весь день напролет, не отводя взгляда. Он ощущал ее крепкое гибкое тело, когда они мчались через пустыню. Она возбуждала в нем чувства, которых он предпочел бы не знать. Но в этот момент Рахман мог думать только о том, как прижаться ртом к этим дрожащим губам и не отпускать их до тех пор, пока Эриния полностью не подчинится его желаниям. Она считала себя его пленницей, но на самом деле это он почти превратился в ее раба.

Рахман не мог позволить себе быть порабощенным женщиной — он во что бы то ни стало должен покорить ее, подчинить своей воле!

— Хоть маленький кусочек, — просительно сказал он, отломив немного медовой лепешки и протянув ей.

С покорным вздохом Эриния наклонилась вперед и откусила немножко. Словно молния пробежала по ее телу, когда губы коснулись его пальцев. Она ненавидела этого человека, который увез ее в пустыню и сделал своей пленницей. Но одновременно ее влекло к нему, как ни к одному мужчине прежде.

— Ну вот, — сказала она, отряхивая крошки со рта. — Надеюсь, теперь ты доволен.

Он улыбнулся, думая про себя, что был бы действительно счастлив, если бы мог слизать эти крошки с ее губ языком. Вместо этого он откусил от лепешки сам.

— Очень вкусно!

— Ты говорил, что расскажешь мне новости, — напомнила Эриния.

Рахман протянул ей кусок сыра и с трудом удержался от улыбки, когда она взяла его и медленно принялась откусывать по кусочку, не отводя от него сердитых глаз.

Свиток четырнадцатый

Прошло три дня, и за это время Эриния ни разу не видела Рахмана. Иногда она слышала голоса, доносившиеся из соседней комнатки, и предполагала, что он там занимается делами племени, но Рахман со своими разговаривал на языке бедуинов, и девушка ничего не понимала.

Эриния сидела на кушетке, беспокойно барабаня пальцами по подушке. Она просто сойдет с ума, если ей и дальше придется выносить это затворничество. Ее одиночество нарушали только молодые женщины, приносившие ей пищу и готовившие ванну, но они никогда не разговаривали с ней.

Эриния с тоской поглядывала на ковер, закрывавший вход. Она чувствовала себя пленницей в клетке, задыхаясь в душной тесноте шатра, ей не хватало простора и возможности двигаться. Она все была готова отдать, лишь бы выйти на воздух и подставить лицо живительным лучам солнца! Она с удовольствием пробежалась бы по пустыне, как делала всегда до того, как покинула родной дом. Девушка скучала по шалостям Нюкты и Тиля и задавалась вопросом: кто ухаживает за ними, в особенности за своенравной кошкой? Конечно же, ее верная Абдаль.

Услышав слабый шум, Эриния подняла глаза и увидела, что ковер откинут и к ней шагает Рахман. Она больше уже не боялась его, но с каждым днем, проведенным взаперти, гнев и обида на него возрастали.

Он улыбнулся:

— Ты умеешь ездить верхом, госпожа Эриния?

Обида была тотчас же забыта, а в груди затеплилась надежда.

— Конечно!

Девушка затаила дыхание, не осмеливаясь вздохнуть. Может, настал наконец тот день, когда он отвезет ее назад в Александрию?

Рахман видел, как нерешительность и сомнения отразились на ее лице.

— Ты согласишься отправиться со мной на прогулку верхом?

Эриния была разочарована тем, что он не собирается везти ее домой, — но всего лишь на мгновение. По крайней мере, она вырвется наконец за пределы шатра.

— Да, с удовольствием! — Она вскочила на ноги. — Когда мы выходим?

Он рассмеялся, увидев, как она обрадовалась.

— Как только ты оденешься поудобнее. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли все, что нужно. Буду ждать тебя у выхода.

Одежда, которую ей принесли, показалась Эринии странной и непривычной: зеленая туника чуть ниже колен и пара желтых сапог из козьей кожи, доходящих до бедра. На покрывало она взглянула с отвращением и решила не надевать его. Переодевшись, она осталась довольна — платье бедуинки, хотя и закрывало ее полностью, совсем не стесняло и обеспечивало полную свободу движений.

Когда Эриния вышла из шатра, Рахман ждал ее верхом на черном жеребце, нетерпеливо пританцовывавшем на месте, и держал в поводу прекрасного белого коня для нее. Оглядев Эринию с головы до ног, он одобрительно произнес:

— Из тебя получилась настоящая жительница пустыни. Может быть, когда-нибудь ты согласишься назваться моей подданной? Стать одной из женщин-бедуинок?

— Я готова сделать почти все, лишь бы вырваться из заточения на открытый воздух.

Рахман слез с коня и, обхватив тонкую талию Эринии, подсадил девушку в мягкое кожаное седло. По тому, как она держалась на лошади, он понял, что она опытная наездница.

— Ты увидишь, что скачка здесь — совсем другое дело, — предостерег он, садясь на коня. — Мои лошади привычны к пустыне, и песок им не мешает.

— Отец тоже держал очень хороших лошадей, и я знаю, что такое скачка в пустыне, — рассмеявшись ответила Эриния. Знала она и многое иное о пустыне, но говорить об этом не стала бы ни с кем, разве что с Абдаль.

«Как жаль, что она не успела мне передать умение беседовать на расстоянии… Говорят, что для этого требуется очень много сил, а моя добрая Абдаль все еще считала меня совсем слабой девчушкой…»

Огромная радость охватила Эринию, когда она пустила белого коня вскачь. Однако ей пришлось признать, что Рахман ей ни в чем не уступает — он держался с ней вровень.

— Давай! — воскликнул он, подгоняя своего жеребца. — Посмотрим, какая ты на самом деле наездница!

Когда они мчались прочь от лагеря, Рахман не мог удержаться, чтобы не залюбоваться Эринией. Никогда он не видел ее более прекрасной, чем теперь, с развевающимися по ветру длинными черными волосами и щеками, пылающими от возбуждения. Слыша ее смех, он чувствовал, будто крепкая рука сжимает его сердце. Взгляд его скользнул к ее груди, отчетливо вырисовывающейся под платьем, которое зацепилось за седло и туго обтягивало плечи девушки. Ее черные, как вороново крыло, волосы, безо всяких украшений, свободно рассыпались по плечам, как он часто представлял в своих мечтах. В первые несколько минут их стремительной скачки Рахман не мог вымолвить ни слова — у него перехватило дыхание.

Низко пригнувшись к шее коня, Эриния улыбалась, стремительно уносясь в пески вместе с Рахманом. Встречный ветер ласкал ее щеки, когда она, сжимая коленями бока коня, старалась ускорить его бег.

— Ты превосходно управляешь конем, совсем как настоящий житель пустыни, — наконец произнес Рахман, когда они замедлили ход, чтобы дать лошадям отдохнуть. — Из всех женщин, которых я знаю, пожалуй, одна лишь моя сестра могла бы угнаться за тобой. Наполовину бедуинка, она любит иногда прокатиться верхом без седла.

Эринии, помимо ее желания, были приятны эти слова.

— Отец посадил меня на лошадь, когда мне было всего три года. У нас есть… у нас было много разных животных в поместье, каких только можно вообразить. Он настаивал, чтобы я занималась со всеми. Но больше всего я люблю лошадей и больших кошек.

— В тот день, когда я впервые увидел тебя, ты стояла на палубе рядом с необыкновенным зверем — непроницаемо черным, но не пантерой… Мне никогда не забыть это зрелище.

— Нюкта — моя собственная кошка. Она из породы сервалов, но родилась абсолютно черной и погибла бы еще совсем малышкой, если бы отец не забрал ее в дом.

— Она опасна?

— Нет, пока я не прикажу ей нападать. — Девушка взглянула на Рахмана с лукавой улыбкой. — Если бы я приказала ей разорвать тебя на куски, она бы подчинилась без колебаний.

— Ты могла бы натравить ее на меня?

— Нет, — призналась Эриния. — Отец учил меня, что ни одного из наших животных нельзя использовать, чтобы причинить вред человеку. — Она беззаботно рассмеялась. — Так что, шейх Эль-Абдаллах, ты можешь не опасаться Нюкты.

— Я знаю, что ты скучаешь по отцу, — сказал он.

Эриния подняла на него взгляд, и он увидел, как глаза ее потухли.

— Я все еще оплакиваю его смерть.

В этот момент Рахман возненавидел себя, потому что своими словами невольно добавил ей боли. Он также осознал, что его намерения похитить девушку и привезти в свой стан вовсе не так уж чисты и продиктованы совсем не соображениями безопасности. Он страстно желал ее — это было ясно как день. Она будоражила его чувства, восхищала своей смелостью и не только. Рахман с трудом сдерживал желание стащить ее с коня и крепко прижать к своей груди.

— Госпожа Эриния, прошу принять мои глубочайшие соболезнования. Тебе нелегко было потерять отца.

— Тяжелее всего, — призналась она, встретив его сочувственный взгляд, — понимать, что уже никогда не услышать мне снова родной голос отца и не воспользоваться его мудрыми советами. — Спазм стиснул ей горло, и потребовалось время, чтобы она снова смогла заговорить. — Трудно сознавать, что нет больше у меня ни одного близкого человека, который заботился бы обо мне и о котором я бы могла заботиться.

Рахману вдруг стало невыносимо смотреть в выразительные зеленые глаза Эринии, потому что в них он видел страдание и боль, а ее боль непостижимым образом становилась и его болью.

«Как это могло случиться?» — спрашивал он себя. Он сильно переменился благодаря ей и теперь был обескуражен, не зная, как ему с ней поступить. У девушки были все основания возненавидеть его, но, как ни странно, этого не произошло. Сможет ли она когда-нибудь простить его за то, как он с ней обошелся?

Он обнаружил, что нуждается в ее уважении, но не думал, что этого уважения можно легко добиться. А любви? Каково это — почувствовать себя мужчиной, которого она любит? Эта мысль ошеломила его, но это было действительно так. Он хотел любить ее и знать, что она тоже любит его. Но не поздно ли было ему надеяться на это?

Какое-то время они скакали молча. Тени на песке стали гораздо длиннее, когда Рахман объявил остановку и протянул Эринии бурдюк с водой.

Напившись воды, девушка отерла рот тыльной стороной ладони и вернула бурдюк ему.

— Ты знаешь почти все о моей жизни, расскажи немного о своей.

Он подал ей знак спешиться, и они повели коней в поводу.

— Когда я рос, я жил в лучшем из двух миров. Мне жилось хорошо, и я получил блестящее образование под руководством отца. Когда он умер, меня отправили к отцу моей матери. Я должен был принять власть над племенем и…

Эриния не заметила странной паузы в словах Рахмана.

— Когда же смерть призвала твоего отца?

— Когда мне исполнилось двенадцать. По мне, он был лучшим из людей. Я был в отчаянии, когда он умер.

Эриния опустила взгляд на свои сапоги. Затем глубоко вздохнула, ощутив резкий горячий запах пустыни.

— А где твоя мать? Что с ней?

Рахман улыбнулся, словно обрадовался вопросу.

— Она жива. Она воспитывает мою младшую сестру — ведь я могу им дать только защиту.

Яркое солнце било в лицо, и Эриния заслонила глаза ладонью.

— У тебя есть родные, — напомнила она ему. — Тебе повезло.

Прошло несколько мгновений, и Рахман снова заговорил:

— Меня обучали лучшие наездники Египта, еще меня учили бросать кинжал с большого расстояния и поражать цель. Я многому научился у бедуинов и горд тем, что во мне течет их кровь. Если бы ты знала их так же, как я, ты бы их тоже полюбила. Думаю, что именно благодаря им, моим людям, моей земле, я и стал тем, кем стал…

И снова Рахман не закончил мысли. И снова Эриния не обратила на это внимания.

— При других обстоятельствах — возможно и полюбила бы. Сейчас я вижу в них только твоих сторожевых псов.

Рахман взглянул вдаль, на солнце, опускающееся к горизонту.

— Нам пора возвращаться.

Эриния согласно кивнула. Ей не хотелось возвращаться к своему одинокому существованию, но разве у нее был выбор?

Свиток пятнадцатый

Когда они возвратились на стоянку, Рахман спросил:

— Хочешь завтра снова покататься верхом?

Девушка кивнула:

— Я хочу этого больше всего на свете.

Рахман не мог не заметить румянца на ее щеках и радостного блеска в глазах.

— По рукам! Завтра нам придется выехать пораньше — я хочу показать тебе кое-что очень далеко отсюда.

Эриния думала, что из-за волнений дня не сумеет заснуть, но лишь голова ее коснулась подушки, она сразу же провалилась в глубокий сон. Проснулась девушка только тогда, когда первые лучи восходящего солнца проникли в шатер.

Когда Эриния вышла из шатра, Рахман уже ждал ее. Он направился к ней в сиянии ярких лучей поднимавшегося за его спиной солнца, и девушке подумалось, что это сам бог Солнца, Амон-Ра, предстал перед ней.

— Я собираюсь показать тебе один далекий уголок. Ты не боишься ночевать в пустыне?

Это предложение оказалось полной неожиданностью, но Эриния охотно согласилась — все что угодно, только не пыльная тишина шатра!

— Самые приятные мои воспоминания относятся к тем временам, когда мы с отцом отправлялись в пустыню. — На лице ее появилось задумчивое выражение. — Слуги давали нам с собой такую же еду, какую мы обычно ели дома, но в пустыне она казалась куда вкуснее.

Рахман помог ей сесть в седло, и его руки задержались на ее талии.

— Сегодня я буду твоим слугой, потому что мы отправляемся в это путешествие одни. — Он вопросительно приподнял одну бровь. — Если только ты, конечно, не пожелаешь взять с собой слуг.

Эриния обрадовалась тому, что они с ним будут одни, но постаралась, чтобы это не отразилось на ее лице.

— Я вовсе не какая-то избалованная наследница и не нуждаюсь в том, чтобы меня обслуживали.

— Тогда не будем мешкать! До того места, которое я собираюсь тебе показать, почти целый день пути.

Вскоре они оставили стан далеко позади и галопом мчались по пустыне. В полдень они остановились, наскоро перекусили, дали отдохнуть лошадям и снова отправились в путь.

Эринии нравилось чувствовать, как ветер развевает ее волосы. Ее белый конь без задержки поднялся по склону песчаной дюны. Она посмотрела на Рахмана и засмеялась.

— Наперегонки до следующей дюны? Не боишься? — спросила она, бросая ему вызов.

Кивнув, он позволил коню Эринии вырваться вперед, прежде чем пустил своего жеребца вслед. Девушка смеялась, низко пригнувшись в седле. Видя, что Рахман настигает ее, она принялась подгонять свою лошадь. Но как она ни старалась, ей не удалось обогнать его — черный жеребец все время держался впереди. Рахман слез с коня и ждал ее, пока она взбиралась на вершину дюны.

Спрыгнув с коня, Эриния скрестила руки на груди и сердито посмотрела на Рахмана.

— Ты нарочно дал мне более слабую лошадь! Ты знал, что я не смогу выиграть!

Рахман опустил взгляд к ее упрямо стиснутым губам.

— А ты ждала, что я дам тебе лошадь, которая способна обогнать мою? — Он тронул выбившуюся прядь ее непокорных волос и заправил ее ей за ухо. — Нет, Эриния, я не так глуп. Если бы ты обнаружила, что можешь перегнать меня, ты бы сбежала в тот же миг. — Он посмотрел на нее с вызовом. — Разве я не прав?

Эриния опустила голову:

— Ты мудро поступил, что не стал меня недооценивать. Я испытывала тебя. Если бы мне удалось победить, ты прав, я бы ускакала.

Он прищурил глаза.

— Но ты проиграла, верно?

Они вызывающе смотрели друг на друга. Наконец Эриния сказала:

— Ты думаешь, что знаешь меня, но это не так.

Губы его изогнулись в усмешке.

— Даже если бы я прожил две жизни, я и тогда не смог бы понять тебя — ты слишком загадочна.

Эриния опустилась на песок и снизу вверх посмотрела на него.

— А ты думаешь, ты совсем прост? Ты, имеющий так много обличий! Я уверена, что знаю их далеко не все. Наверняка ты и сам не помнишь, кем должен быть сегодня.

Рахман, подтягивая подпругу своего коня, громко рассмеялся:

— Это совсем не так сложно, как тебе кажется.

Эриния с тоской посмотрела вдаль — пустыня напомнила ей о доме.

— Скажи мне, куда ты меня везешь?

— Это испортит сюрприз. — Он протянул руку и помог ей подняться на ноги. — Нам пора ехать.

— Я могла бы перегнать тебя бегом, — сказала она, когда он посадил ее на коня.

Он погладил гриву ее коня, и Эриния следила взглядом за его длинными гибкими пальцами.

— Это снова вызов?

— Назови это как хочешь. — Она гордо встряхнула волосами. — Поверь, твое царское достоинство не пострадает, даже если я обгоню тебя. Я привыкла бегать с большими кошками.

Рахман вскочил на коня и повернул животное кругом.

— Договорились. Тогда попробуем сегодня…

— Как хочешь, — с удовлетворением сказала Эриния, почти уверенная, что теперь он попался. Вероятно, он не в той физической форме, что она, — ведь он, скорее всего, привык к верховой езде. Она чуть улыбнулась в предвкушении, что ей, возможно, хоть в чем-то удастся превзойти Рахмана.

Хотя бы чуть-чуть.

Некоторое время они молча скакали рядом, но вдруг Рахман остановился.

— Скоро мы покинем пустыню. Если хочешь состязаться в беге, здесь самое подходящее место.

Слезая с коня, Эриния едва могла сдержать возбуждение.

— Можешь выбрать начало и конец дистанции.

Сложив на землю тюк с припасами, лук и стрелы, Рахман огляделся.

— Ну что ж, будет лучше, если мы поднимемся на вершину вон той низкой дюны и пробежим до соседней.

— Это слишком близко. Лучше до второй отсюда, самой высокой.

— Договорились.

Эриния наблюдала, как он разделся до короткой туники, и отметила, какие мускулистые у него ноги. На мгновение она подумала, что недооценила Рахмана. Конечно же, он в отличной форме — ведь он бывалый воин и привык носить массивные доспехи и орудовать тяжелым мечом.

О чем она только думала?!

Но нет! Она не допустит, чтобы он победил! Теперь это состязание стало не просто соревнованием в беге, это была своего рода борьба за свободу.

Они поднялись на вершину низкой дюны, и Рахман прикрыл ладонью глаза от солнца.

— Фору?

Эриния отрицательно тряхнула головой.

— Я не нуждаюсь в поблажках, но могу предложить тебе то же самое.

— Тогда начнем вместе.

— Ты должен обещать мне кое-что, прежде чем мы начнем: не пытайся поддаваться мне из-за того, что я женщина. — Она похлопала его по руке. — Дай мне честное слово.

— Даю слово. — Рахман наклонился и зачерпнул пригоршню песка. — Когда последняя песчинка утечет сквозь пальцы, это и будет сигнал к началу.

Девушка кивнула, внимательно наблюдая, как сыплется песок.

С последней крупинкой они оба ринулись с холма и какое-то время держались рядом. Но потом Эриния, как это уже бывало, ощутила прилив сил и буквально взлетела на вершину первой дюны. Это изумительное ощущение появлялось всегда, когда она сбрасывала с себя лик обычного человека и превращалась в колдунью. Без передышки она бросилась вниз и начала отрываться от Рахмана. В эту минуту она поняла, что победит.

С гордой улыбкой девушка стремительно мчалась вперед, все увеличивая разрыв между ними.

Рахман и в самом деле не ожидал, что Эриния окажется достойной соперницей: в конце концов, она была женщиной и привыкла к более спокойной жизни, чем он. Но когда они бежали рядом, он осознал, что девушка начинает обгонять его. Решив не отставать, он бежал изо всех сил, но она все больше вырывалась вперед. Смотреть, как она бежит, было для него наслаждением — она двигалась грациозно, с легкостью преодолевая все препятствия, встречавшиеся на пути. Когда расстояние между ними увеличилось, Рахман понял, что не сможет догнать ее, как бы ни старался. Эриния взбежала на вершину последней дюны и остановилась, дожидаясь его с торжествующей улыбкой.

Тяжело дыша, он свалился на песок у ее ног и засмеялся.

— Если бы я не видел этого собственными глазами, я никогда бы не поверил… Ты выиграла, и я с удовольствием поздравляю тебя с победой.

— Приятно видеть человека, мужчину, способного снисходительно отнестись к поражению. — Эриния опустилась на песок рядом с ним. — Ты ведь бежал изо всех сил, разве нет?

Он повернул голову и посмотрел на нее.

— Больше чем изо всех сил. Может, научишь меня, как ты это делаешь?

Эриния легла на спину и подняла взгляд в голубое небо.

— Это очень просто — нужно бегать каждый день. Я бежала не так быстро, как обычно, — из-за того что ты меня похитил, не могла тренироваться, как раньше.

Рахман встал и помог ей подняться на ноги.

— Я еще не встречал никого, кто мог бы сравниться с тобой в беге.

— Я тоже. — Она произнесла это, не желая похвалиться, просто как данность.

— Это была еще одна проверка, сможешь ли ты убежать?

Эриния рассмеялась:

— Нет, хотя мне бы очень хотелось. Я не такая уж дурочка — даже если бы мне удалось убежать от тебя, от твоего коня мне не уйти.

Вскоре после полудня они достигли границы пустыни. Поначалу им попадались отдельные островки зелени на растрескавшейся земле, где могли выжить только самые устойчивые растения. Когда же они спустились с крутого холма, копыта коней утонули в густой траве.

Эриния оглядела простиравшуюся перед ними долину и была ошеломлена ее красотой. Она соскользнула с коня и принялась разглядывать обширные возделанные пространства, занятые виноградниками, а ниже, насколько мог охватить взор, фруктовыми садами.

Девушка обернулась к Рахману:

— Это самая прекрасная земля из всех, которые мне доводилось видеть. Наверняка она принадлежит какому-нибудь знатному семейству.

— Она принадлежит моей семье, — ответил он, с гордостью оглядывая окрестности. — Но я привез тебя сюда не затем, чтобы показать ее.

К ее удивлению, он снял седла и упряжь с обеих лошадей и бросил все это на землю. Затем он скинул лук и колчан со стрелами со своего плеча и отвязал полотняный мешок, в котором были упакованы припасы. Заметив удивленный взгляд Эринии, он объяснил:

— Цель нашего путешествия расположена там, куда лошадям слишком трудно пробраться.

— И ты просто оставишь их здесь? Разве они не убегут?

Рахман взгромоздил тюк с припасами на спину и шлепнул своего коня по крупу. Тот галопом помчался прочь, и белый жеребец поскакал следом.

— Кони отлично обучены и прекрасно знают, где их накормят, напоят и почистят. Когда они мне понадобятся, стоит мне только свистнуть — и они найдут меня.

Рахман направился в сторону заката, и Эриния последовала за ним. На крутых участках пути ее спутник помогал ей взбираться вверх. Они перешли узкий ручей, и тут он остановился и указал на небольшой холм:

— Моя тайна спрятана сразу за этой рощицей тамарисковых деревьев. Надеюсь, тебе понравится.

Солнце медленно опускалось, и все крутом окрасилось нежным золотистым светом. Эриния, затаив дыхание, смотрела на открывшееся впереди зрелище и не могла поверить своим глазам. Прямо перед ней из расщелины крутого скалистого утеса била сверкающая струя водопада и, искрясь брызгами на солнце, исчезала в мерцающих водах небольшого водоема. Эриния боялась пошевельнуться, опасаясь, что это просто мираж, который исчезнет, стоит ей только двинуться.

— Что это? — спросила она Рахмана, встретившись с ним взглядом. — Откуда здесь, у края пустыни, могло появиться такое чудо?

Он помог Эринии взобраться на скалу, чувствуя себя счастливым, ибо ему удалось доставить ей радость, и смотрел, как она уселась на краю.

— Когда я был совсем малышом, — сказал он, спустив тюк на землю, — я тоже задавал себе все время этот вопрос. Поэтому я забрался по скале к водопаду и обнаружил, что он берет начало от потока, вытекающего из горы. В округе не было другого выхода для воды, кроме того, что я нашел… Должно быть, его питает подземная речка. — Он поставил ногу на камень и оперся рукой о колено. — Конечно, водопад не всегда столь прекрасен и полноводен. В засушливые годы он вообще пропадает.

Чувствуя внезапно охватившую ее безудержную радость, Эриния протянула руки к небесам. Если бы ей пришлось выбирать лучший момент из своей жизни, она бы выбрала этот — здесь, в этой чудесной долине, рядом с этим мужчиной.

Она обернулась к Рахману и увидела, что он с нежностью смотрит на нее.

Некоторое время они слушали звук журчащей воды, ниспадающей в каменную чашу внизу.

— Мне бы хотелось искупаться в пруду, — мечтательно сказала девушка. — Но солнце уже заходит и унесет тепло с собой.

— Тогда ты сможешь поплавать завтра.

— Но, — возразила Эриния, смущенно нахмурившись, — где же мы проведем ночь?

— Сразу за водопадом есть небольшая лужайка, покрытая густой травой. В детстве я провел там много ночей. А иногда, уже совсем взрослым, я приходил сюда, когда меня что-нибудь сильно беспокоило.

Повинуясь неясному порыву души, она протянула руку.

— Покажи мне ее!

Сжав ее ладонь, Рахман помог девушке спуститься со скалы. Возле водопада Эриния на минуту остановилась и, набрав в ладони воды, сделала несколько глотков.

— Какая холодная!

— Она всегда такая.

Рахман почувствовал, что сердце его переполнено: чем больше времени он проводил с Эринией, тем сильнее его влекло к ней. Как только он мог дышать до того, как она вошла в его жизнь? Он постоянно задавал себе этот вопрос. Его существование протекало без особых событий, бесцветное и бессмысленное, если не считать его долга перед своей страной и теми, кто оставил его в столь низком положении. Теперь, когда он узнал Эринию, жизнь без нее превратилась в муку.

В один прекрасный день, когда он сможет уладить свои дела, о которых сейчас боится даже вспоминать, ему, возможно, удастся убедить ее, что он увез ее в пустыню только затем, чтобы спасти ее жизнь. Но не теперь.

Когда они спустились вниз, Эриния помчалась к лужайке.

— Вот где я построила бы дом, если бы эта земля принадлежала мне! — Взглянув на Рахмана, она улыбнулась. — Меня удивляет, что ты до сих пор не сделал этого.

— Думаю, что до сих пор мне тоже не хотелось селиться здесь. Ты единственная, кому я показал этот уголок.

Эриния опустилась на траву.

— Если бы это была моя земля, я тоже придержала бы ее только для себя. Должно быть, боги обитают в этой долине.

Рахман вздохнул. Девушка словно пропустила мимо ушей его слова, что только с ней, единственной, он решился разделить этот приют. Она и в самом деле так простодушна или намеренно предпочла не понять его?

— Хочешь есть? — спросил он, открывая мешок и выкладывая припасы на льняное полотно.

Девушка придвинулась к нему ближе, поджав под себя ноги, и утвердительно кивнула.

— Чем ты собираешься кормить меня сегодня?

Рахман ощутил легкий аромат ее волос и с трудом мог сосредоточиться на том, что делает.

— Вяленое мясо, сыр, — сказал он, перечисляя запасы, — медовый пирог и хлеб.

— Ужасно хочу есть, — сказала Эриния, отламывая кусок сыра и отправляя его в рот. Улыбаясь, она отломила еще кусок и протянула ему. Рахман склонил темноволосую голову и взял губами сыр, глядя ей в глаза. Даже в наступающей темноте он видел, как блестят ее зеленые глаза.

Эриния взглянула на небо. Поистине это была необыкновенная ночь. Горели звезды, сверкала луна, и рядом с ней сидел Рахман. Ей захотелось никогда не покидать этого места.

— Эриния, ты где-то далеко от меня, — сказал он, заметив, что она не отрываясь смотрит в пространство.

Девушка снова обратила внимание на еду.

— Ты сказал, у тебя есть медовый пирог?

Рахман утвердительно кивнул:

— Да.

Эриния встала, и душа его не смогла не отметить стройность фигуры, нежные выпуклости грудей, шелк темных волос.

— Оказывается, я не так уж голодна. Ты позволишь мне окунуть ноги в пруд?

Он снова кивнул, но на этот раз потому, что у него перехватило дыхание и он не мог вымолвить ни слова, словно жизнь его повисла на волоске. Он наблюдал, как девушка подошла к воде, села и сняла сапоги. Он продолжал смотреть на нее, когда она вошла в воду. Закрыв глаза, он лег спиной на траву, спрашивая себя: зачем он привез ее сюда? Он ведь знал, что это будет для него пыткой, и, возможно, для нее тоже, хотя на самом деле он не мог разгадать, что она чувствует.

Свиток шестнадцатый

Эриния сделала несколько шагов по траве, наконец решилась и коснулась ногами действительно очень холодной воды.

«Очень странное место, — думала девушка, — должно быть, некто зачем-то создал и этот водопадик, и эту равнину для себя, для того чтобы спастись здесь от врагов или, быть может, отлежаться после каких-то магических упражнений, которые отнимают целый океан сил… Быть может, — прикидывала она, — в скале есть расщелина… А в глубине найдется пещера… Надо будет запомнить дорогу, чтобы вернуться сюда в одиночку. Такая пещера может стать отличным убежищем для одинокой маленькой невольницы. Если вдруг ей, невольнице, повезет выбраться из-под присмотра и придет в голову мысль немного поколдовать…»

Рахман лежал, закрыв глаза. Наконец послышались легкие шаги Эринии. Он не раскрыл глаз, когда она опустилась на траву рядом с ним.

— Почему ты привез меня сюда? — тихо спросила девушка.

— Я только что спрашивал себя об этом. Может быть, потому что подумал, что тебе понравится свобода, которую ты сможешь почувствовать здесь.

— Я замерзла.

Рахман вскочил на ноги и схватил мешок. Вытащив мягкое шерстяное одеяло, он накинул его ей на плечи.

— Это поможет тебе согреться, пока я устрою тебе постель.

— Ты позаботился обо всем, — сказала Эриния, дрожа. — Мне не следовало совать ноги в воду.

Взяв одну из ее изящных ступней в руки, он принялся энергично растирать ее, затем проделал то же с другой. Потом, не говоря ни слова, он отошел и разложил две толстых кошмы.

Эриния свернулась на одной из них, укутав ноги в шерстяное одеяло.

— Здесь водятся дикие звери? — сонно спросила она.

— Время от времени попадаются львы. Есть еще шакалы и, конечно же, змеи. Но не бойся. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Я не боюсь. — Она повернула к нему голову и увидела, что он опустился на свою постель. — Ты забыл, что я приручаю диких животных?

— Нет, я не забыл.

Эриния зевнула и закрыла глаза, почти мгновенно погрузившись в глубокий сон. Но Рахман долго еще не мог заснуть. Он наблюдал, как ночные тени играют на самом прекрасном лице, которое он когда-либо видел. Но не только красота девушки притягивала его — его завораживал ее неукротимый дух. Она настолько вошла в его жизнь, что он не хотел и дня прожить без нее.

Он ближе придвинул к себе лук и колчан и принялся наблюдать за тем, как поднимаются и опускаются ее маленькие груди с каждым спокойным вздохом, пока наконец и сам не заснул.

Рахман открыл глаза и сразу же зажмурился под бившими в лицо яркими лучами солнца. Он быстро взглянул в сторону Эринии, ожидая, что она все еще спит, но обнаружил, что постель аккуратно свернута, а девушки нигде не видно. Рахман вскочил на ноги и стал озираться по сторонам, испугавшись, что Эриния не оставила намерения бежать.

Но, услышав мелодичный смех и плеск воды, он успокоился, поняв, что она все-таки решила окунуться. Он поспешил туда и очень удивился, увидев, что она плавает на спине. Большинство женщин не умели плавать, но она, похоже, прекрасно владела этим искусством. Девушка махнула ему рукой и повернулась, чтобы плыть к берегу.

— Ты так крепко спал, что я не стала тебя будить.

— У меня острый слух. Я должен был тебя услышать.

Эриния улыбнулась, ухватившись руками за скалистый край берега, и положила подбородок на ладони.

— Но я умею двигаться бесшумно, как большие кошки. Ни один человек меня не услышит, если я этого не хочу.

Волосы струились по ее плечам, как сверкающий оникс, и под мокрой льняной туникой ясно обрисовывались нежные округлости грудей.

— Похоже, что так. Я мог бы использовать тебя как лазутчика, чтобы тайно проникать во вражеский лагерь и незаметно покидать его.

Эриния укоризненно посмотрела на него:

— Сначала нужно договориться, кого именно считать врагом.

Рахман оставил без внимания ее колкость и вошел в воду.

— Все еще холодная.

Девушка рассмеялась и стала брызгать в него водой.

— Большой и сильный воин — что значит прохладная вода для такого неистового бойца?

Рахман нырнул в глубину и потянул девушку за собой. Эриния оттолкнулась ногой и выскользнула из его рук, весело смеясь, пока добиралась до края пруда.

— Я даже умею плавать рядом с рыбой, которая крупнее тебя.

Рахман отбросил назад волосы, облепившие лицо.

— Есть что-нибудь, чего ты не умеешь делать? — Он поплыл к ней, но остановился, прежде чем их тела соприкоснулись. — В чем бы еще мы могли посостязаться, где у меня оставался бы хоть малейший шанс на победу?

— Ты наверняка стреляешь лучше, чем я. Хотя отец поручил обучать меня своему лучшему лучнику. Ты ведь пару раз сталкивался с Тараджином?

Он внимательно рассматривал ее, и Эриния порадовалась, что предусмотрительно сняла подвеску своей матери, иначе она была бы видна сквозь влажную ткань. И наверняка Рахман стал бы приставать с расспросами. Он медленно придвинулся ближе, и девушка застыла, ощутив прикосновение его тела. Глаза ее расширились, и он опустил ресницы.

— Я хочу обнять тебя, — сказал он глухим голосом.

Не колеблясь, она теснее прижалась к нему и обвила руками его плечи. Солнце отражалось в воде, птицы щебетали в листве деревьев, и их тела слились в тесном объятии. Затем он завладел ее ртом, и девушка застонала от желания.

Рахман оторвался от ее губ.

— Я и не думал, что такое может случиться. — Он прижался к ней щекой. — Или думал? Я уже не знаю.

Эриния отвела влажную прядь волос с его лица.

— Почему это происходит, когда мы вместе? — Она отодвинулась от него. — Или это случается каждый раз, когда ты с женщиной? Может ли хоть одна женщина устоять перед тобой?

Он попытался сдержать смех.

— Раньше такие встречались, попадаются и теперь. — Внезапно он стал серьезным. — Но я никогда не хотел ни одну женщину так, как хочу тебя. — Он убрал ее волосы с шеи и запечатлел там горячий поцелуй. — Полагаю, ты знаешь, о чем я говорю.

Эриния положила голову ему на плечо, а он крепко обвил руками ее тонкую талию.

— Мы с тобой враги, — тихо сказала она, напоминая себе о разделяющей их пропасти. — Этого ты не можешь отрицать.

Ладонь его осторожно передвинулась к ее груди, и она задохнулась от новизны ощущений — словно горячий мед растекался по ее жилам.

— Нет, не враги, милая зеленоглазка! Я уверен, что боги специально создали тебя для меня.

Эриния подняла к нему лицо, приоткрыв губы:

— Если бы это было так!

Все преграды рухнули! Рахман притянул ее к себе, прислонив спиной к каменному краю водоема, и прижался к ней бедрами. Его твердая плоть коснулась ее, и девушка обмякла в его руках. Он дотронулся губами до ее уха… Эриния вздрогнула.

— Пожалуйста, перестань меня мучить, — взмолилась она.

Эриния откинула назад голову, и он принялся целовать ее шею.

— Только слово, Эриния, и я…

Она подняла голову, и какое-то время они пристально смотрели в глаза друг другу. Видя, какая страсть пылает в ее взгляде, Рахман пытался угадать, о чем она думает. Когда она оттолкнула его, упершись руками в грудь, он сразу же отпустил ее и молча наблюдал, как она ловко выбралась из воды.

— Меня тревожат чувства, которые ты во мне возбуждаешь, — сказала она, оставаясь к нему спиной. — Понять не могу, почему именно ты пробуждаешь во мне эту острую жажду. Боги иногда проявляют необыкновенную жестокость.

— Эриния! Ты не можешь отрицать — нас необыкновенно влечет друг к другу. Ни ты, ни я не в состоянии объяснить, почему это происходит. Если мы отдадимся друг другу, это будет прекраснее всего, что ты только можешь себе вообразить.

Девушка резко повернулась к нему, ее черные волосы вихрем прокатились по плечам.

— Ты уже испытывал это с другой женщиной?

— Нет, Эриния. Такого я не чувствовал никогда. Я говорю тебе чистую правду. Я хочу стать ближе к тебе — желание так велико, что путает меня самого.

Девушка заставила себя отвернуться.

— Мы с тобой связаны слишком многими узами. Я не хочу сковать еще одну цепь.

Рахман вылез из пруда, и она повернулась, чтобы видеть его. Это был самый прекрасный мужчина из всех, которых она когда-либо встречала. С великолепным телом и чарующими глазами, пылающими страстью. Он сказал, что хочет быть с ней близок. Она чувствовала то же самое — желание полностью ему отдаться. Рахман подошел и остановился в паре шагов от нее.

— Может быть, еще не пришло наше время, Эриния. Но я надеюсь, что однажды все преграды между нами исчезнут.

Девушка опустила голову.

— Пока я не встретила тебя, жизнь моя была совсем простой. Все было спокойно. Я жила тихо и мирно.

— А я словно и не жил, пока не встретил тебя, — сказал он, наклонившись, чтобы скатать кошму и уложить ее в мешок. — Думаю, нам пора собираться.

Эриния, не обращая внимания на то, что на ней мокрая туника, села на поваленное бревно и натянула сапоги. Она с трудом сдерживала слезы, стоявшие в глазах и грозившие вот-вот вырваться наружу.

Они оба молчали, упаковывая остатки скарба. Рахман предложил ей кусок сыра и несколько ягод инжира, которые она съела, понимая, что нужно поддерживать силы.

К тому моменту как Эриния вслед за Рахманом двинулась вверх по холму, их по-прежнему разделяла пропасть. Девушка остановилась и оглянулась, чтобы еще раз увидеть водопад, почти жалея, что не отдалась Рахману. Но было уже поздно что-то менять.

Когда они подошли к тому месту, где оставили седла, как и предсказывал Рахман, на его резкий свист оба коня сразу же примчались к ним с холма.

Долгий путь в стан прошел в молчании. Рахман замкнулся в своей печали и был уверен, что Эриния тоже несчастна.

Свиток семнадцатый

Возвращение, как это ни удивительно, было скорым — уже после полудня показался стан бедуинов. Не сказав более девушке ни слова, Рахман исчез.

Эриния пыталась разобраться в своих чувствах, пыталась получить от себя самой честный ответ, но не смогла. Этот высокий знакомый незнакомец и нравился ей чрезвычайно, и в то же время чрезвычайно путал — она видела в нем одновременно и врага, и друга. И что поделать со своими раздвоившимися чувствами, не знала.

Однако теперь, девушка это почувствовала, в стане что-то изменилось — изменилось по отношению к ней. Суровая Зайра иногда позволяла себе улыбнуться, встречные были приветливы, хотя и не говорили ни слова.

И конь, прекрасный белый конь, на котором она отправилась к водопаду вместе с Рахманом, теперь был привязан прямо у ее шатра.

— Ну что, красавчик, поедем еще раз? Ты не сбросишь меня на первом же повороте?

Конь, чуть склонив голову, ответил ей едва слышным ржанием. Тогда Эриния прижалась лбом к его белоснежному лбу, как не раз проделывала с обожаемыми ею кошками, и попыталась «рассказать» одними мыслями, как прекрасен он, ее белый скакун.

По шкуре жеребца пробежала дрожь, и он дважды ударил передней ногой оземь — Эриния видела, что так иногда показывают свое согласие лошади в бродячем цирке.

— Ну вот, теперь мы стали друзьями…

И это были не пустые слова — девушка чувствовала пусть не мысли, но желания прекрасного животного, чувствовала, как незримая, но прочная связь теперь соединяет их.

«Не верь тем, кто говорит, что животное не имеет души, дочка… — Перед мысленным взором Эринии встал отец в тот день, когда он принес ей черного слепого котенка сервала. — Животные чувствуют, понимают и отвечают человеку. Они открыты для любви и никогда не подведут того, кого считают своим другом. Для этого нужна лишь самая малость — искренне их любить и почитать во всем равными себе…»

Да, теперь, спустя много лет, Эриния знала, что это именно так. Этой малости хватало, чтобы учить зверей разным «фокусам», которые так радовали богатых покупателей. Но со своими зверями, черной Нюктой и ревнивым Тилем, Эриния по-настоящему дружила, чувствуя, что они действительно во всем равны ей.

— Где ты, моя черная кошка… — длинно вздохнула девушка. Увы, ответа не было, только теплилась надежда, что Абдаль присмотрит за «дочкиными куклами», как она иногда называла любимцев Эринии.

Белоснежный красавец только ждал команды. И вот уже показалась впереди та зеленая равнина, вот пришлось спешиться и подняться на тот холм, вот зашумел водопадик.

Но сейчас не он, и сам по себе подлинное чудо, интересовал девушку. Она искала ответ на свой вопрос — искала и нашла. Девушке на миг показалось, что не только она искала пещеру, но и пещера, как ни странно это звучит, искала ее. Ибо девушка прошла всего на несколько шагов дальше, чем в первый раз, — и вот перед ней уже вилась каменная тропинка.

— Должно быть, я что-то в прошлый раз проглядела, — задумчиво проговорила Эриния, удивляясь тому, как могла не заметить этой исхоженной тропки.

Странно, но девушка совершенно не боялась — да и чего ей было бояться здесь, где лишь звери могли быть ее спутниками? Такой она была с детства: никто из животных не пугал ее, ни лев, ни крокодил, ни настоящий бич долины великого Нила — кровожадный гиппопотам. А вот люди… Да, люди ее путали. Хотя Абдаль как-то сказала, что надо относиться к людям так, как и к зверям, — только двуногим. Увы, это не помогло — звери казались Эринии и чище в помыслах, и честнее.

Узкий коридор в скалах, куда привела тропа, настойчиво звал девушку за собой. И она ступила под каменные своды. Эринии показалось, что скалы вокруг удовлетворенно вздохнули… Должно быть, то ожил ветерок где-то в вышине.

С удивлением девушка заметила, что коридор освещен — значит, это был не каменный свод, а расщелина в горах, подобная той, из которой вытекал и водопадик. С каждым шагом становилось все темнее.

— Но как же я разгляжу что-то в этом мраке?

— Разгляжу… Мраке…

«Какое странное эхо… — Чувства подсказывали девушке, что опасаться ей нечего. Более того, какой-то частью своего «я» она ощущала, что пришла в место, открытое немногим и определенно ожидавшее именно ее, пленницу чьих-то непонятных замыслов. — Надо попробовать заговорить с ним…»

О, любому человеку показалось бы это нелепым и смешным — заговорить с эхом. Но Эринию не зря называли колдуньей… Разумеется, сведущие люди. Она, умевшая разговаривать со зверями и приучавшая их, всегда чувствовала присутствие незримого «я»… Даже в старых каменоломнях могла указать, где покоятся кости рабов и кто из духов охраняет их.

Здесь же, девушка готова была в этом поклясться, обитает не просто дух, здесь обитает добрый и очень одинокий дух.

— Похоже, следовало бы поискать у стены кресало… Или факел…

— Кресало… — услышала Эриния ответ, — у стены…

Девушка улыбнулась — да, она не ошибалась, каменные своды живы. А обитатель их… Да, ему действительно охота поболтать.

Шаг, еще шаг в полной темноте. Вот носок зацепился за что-то твердое, вроде каменного порога. Девушка присела и провела рукой вдоль длинной полочки. Знакомая каменная твердость под пальцами подсказала, что кресало она нашла. Вскоре нашелся и трут, а от него девушка смогла зажечь и факел, который чья-то заботливая рука оставила, быть может, несколько дней назад, а быть может, несколько столетий.

— Приветствую тебя, хранитель сих мест! — проговорила девушка и подняла пламя повыше.

— Приветствую тебя… — ответил горный дух, до времени не решаясь отказаться от роли глупого эха.

Эриния усмехнулась и покачала головой. Но открывшееся ей зрелище было столь необыкновенным, что более ни о чем девушка не думала. Изумление и удивление заполонили ее душу.

Пляшущий свет факела бросал на стены странные пятна — и вскоре узкий коридор вдруг превратился в неохватное пространство. Свет растворился во тьме огромного зала… Девушка поискала глазами, куда бы пристроить факел, и увидела всего в одном локте от себя светильник…

— Какое предусмотрительное эхо… Или тут все же бывают люди, раз уж и кресало, и факел…

— Тут… не бывают люди… — вновь ответило эхо.

Только сейчас Эриния заметила, что голос эха был скорее мужским, чем женским — хотя какой может быть голос у эха, в самом-то деле? Девушка пожала плечами и начала обходить зал, зажигая светильники, которые заботливая рука расставила вдоль стен.

— О боги! Да тут настоящая сокровищница!.. Здесь можно прожить всю жизнь и ни разу не пожелать увидеть солнечный свет… Шелка… Жемчуга… Духи… Ковры… Хорасанские, багдадские, хорезмские… Сукно… Хлопок Самарканда… Меха… Сотни шкурок… Кальяны…

«Глупышка, — с нежностью думал горный дух. — Тут воистину можно жить до скончания дней. Более того, здесь, под моей защитой, тебе и о времени вспоминать не надо — под этими каменными сводами ты будешь жить вечно…»

Девушка все шла вдоль стен, восхищаясь и удивляясь. И это удивление было столь светло, что даже горный дух поразился.

«Должно быть, люди изменились за эти долгие века… Сколь сильно не походит эта прекрасная зеленоглазая девушка на того черного духом и разумом колдуна! Сколь разительно отличается в каждый миг своей жизни! Должно быть, я более чем разумно поступил, позволив ей увидеть сокровища! Ну что ж, красавица, клянусь твоей радостью, я смогу тебя удивить еще сотню сотен раз!»

— О боги, это сласти? Целое блюдо… А что тут? Ого, плов… И почти не остывший… А это? Изюм… Халва… Шербет… Пряности…

Только сейчас Эриния почувствовала, что невероятно голодна. Но ей хватило мудрости, чтобы не набрасываться на все сразу, а попробовать понемножку… Да и куда торопиться, ведь загадка разгадана лишь наполовину. Да, она нашла пещеру (или это пещера нашла ее?), но кто открыл ей, Эринии, вход? Кто согрел ароматный плов? Кто положил кресало? И кто разговаривает с ней, притворяясь глупым эхом?

— Я не притворяюсь, милая красавица… — Теперь в голосе невидимки зазвучала легкая обида. — Я просто боюсь тебя испугать.

Эриния усмехнулась. «Похоже, этот горный дух надо будет укрощать, приручать… Дрессировать. Быть может так, как я начинала с Нюктой…»

— О нет, маленькая колдунья, укрощать меня не надо. Я горный дух, а не глупый кот, чтобы повязать мне на шею бантик и учить разным фокусам.

— Да будет так, — кивнула Эриния. — Ты, быть может, и горный дух, и укрощать тебя не надо. Но я-то обычная девушка, а вовсе не старуха-колдунья.

— Не старуха, да… Но колдунья, конечно. Хотя твое колдовство светлое, доброе. Иначе тебе бы не удалось приручить ни одно животное.

Эриния готова была возразить, но тут вспомнила, что и отец ее, царский дрессировщик, не раз удивлялся тому, как легко она превращает диких зверей в совершенно ручных — даже змеи, которые, как считалось, не приручаются совсем, в ее руках становились просто домашними игрушками.

— Я думала, что просто умею что-то такое… чего не умеет мой отец. Может быть, терпения у меня больше, чем у мужчины.

— И это тоже, девочка. В определенном смысле любая женщина — колдунья. Но ты колдунья подлинная, истинная дочь своей матери.

— Что ты знаешь о моей маме, дух? — Девушка вскинула голову и посмотрела вверх. Отчего-то ей казалось, что горный дух должен обитать именно под потолком огромной пещеры. — Отец говорил мне, что она была рабыней, что умерла вскоре после моего рождения… Выходит, он лгал?

— Конечно нет. Отец говорил тебе то, что знал, то, что видел своими глазами. Твоя мать действительно была рабыней, она действительно покинула сей мир вскоре после твоего рождения. Но не умерла, а лишь перенеслась в другой мир. Ибо она принадлежала к очень древней семье могущественных волшебников, хотя могущество их не распространялось на ваш мир. Здесь она была просто обычной женщиной. К сожалению, она ушла от тебя слишком рано, передав тебе умения, но не научив ими пользоваться. Вспомни, чему тебя учила твоя служанка… Она была подругой твоей матушки и смогла дать тебе только азы удивительного мастерства. Теперь лишь от тебя самой зависит, сумеешь ли ты ими воспользоваться, сумеешь ли эти волшебные умения превратить в собственное оружие.

— Оружие? Да зачем мне оружие? Кого я должна убить…

— Ну почему ты сразу подумала об этом? Почему человечки, узнав, что у них есть оружие, в первую очередь ищут жертву?! Разве тебе нет нужды защищаться? Защитить саму себя или твоего Рахмана?

— Защитить? Моего пленителя?

— Защитить — ибо он нуждается в защите, ведь тот, кого ты знаешь как Рахмана, предводителя бедуинов, на самом деле бей Маскары. Его пытались убить, дабы власть перешла в руки его брата. Вот теперь ему и приходится прятаться в песках, выжидая того мига, когда восторжествует справедливость…

Дух еще говорил, но перед глазами Эринии одна за другой сменялись картины, которые она по незнанию истолковывала более чем превратно.

— Так вот почему он так настаивал на тайне… Вот почему не желал, чтобы кто-то здесь, на берегах Нила, знал, что он воевал на стороне ромеев!

— Да, твоего Рахмана подобрал после покушения ромейский корвус. Разума ромеев хватило, чтобы дать защиту великому бею и скрыть его имя. Император приблизил его к себе — всегда полезнее иметь в союзниках изгнанного монарха, тем более, что нынешний бей Маскары совершенно никчемный правитель, изрядно мешающий всесильному кесарю.

Голова Эринии пошла кругом — все в ее мире перевернулось: мать оказалась волшебницей, а враг — гонимым правителем.

— Не пугайся, красавица… Твой мир как был с тобой, так и останется. Только теперь ты будешь чувствовать его чуть лучше — ведь у тебя есть тайна, что делает тебя немного сильнее.

Девушка промолчала — она все еще привыкала к новым знаниям. «Ну что ж, пусть Рахман — гонимый правитель, пусть ему втайне покровительствует сам Цезарь… Но почему он похитил меня, почему не рассказал все как есть…»

Ответов на эти вопросы, конечно, не было. Или дух решил ей пока все карты не раскрывать.

— Скажи мне, невидимый дух, а что ты знаешь о маме? Могу ли я как-то послать ей весточку? Могу ли услышать ее?

— Увы, прекрасная гостья, мне сие неведомо. Думаю, что ты должна попытаться научиться этому сама. Так, как тебя учила твоя… Абдаль, да. Ведь все, заложенное в любом из людей, даже не волшебников, развить можно лишь усердным упражнением. Думаю, что и магические умения таковы — если не будешь повторять их день и ночь, останешься неумелым невеждой, будь ты хоть первый маг по рождению!

Слова мудрого духа напомнили Эринии слова ее мудрой Абдаль.

— Должно быть, ты прав, невидимка…

Девушка с удовольствием вонзила зубы в сладкую и теплую лепешку, обильно посыпанную кунжутным семенем. Мысли ее приняли более спокойное течение, и тут она сообразила, что у всех в этом мире должно быть имя. Ибо имя есть сила. Но вот имени горного духа, который ее приютил и раскрыл глаза на столь важные для нее тайны, она не знает.

— Но как же зовут тебя, мой невидимый друг?

— Увы, мне сие неведомо. Колдун, который в бесконечно далекие времена воздвиг эти горы и призвал меня охранять тайну, имени мне не дал, лишь командовал, называя безмозглым духом. Когда же его не стало, я сторожил эту тайну, ожидая другого колдуна. Или колдуньи… Но был все тем же безымянным духом.

— Это скверно… Ведь имя есть сила. Но как же мне тебя звать?

Глаза девушки упали на остаток лепешки.

— Сезам! Я буду звать тебя Сезамом, мудрым Сим-симом!

Эринии показалось, что в пещере стало чуть светлее — должно быть, так умел улыбаться горный дух.

— Да будет так, маленькая колдунья. Отныне я Сезам-Сим-сим, хранитель сокровищ и тайн!

Девушка улыбнулась в ответ. Да, она знала, что имя есть сила. Но не ведала, что сила имени может обратить доброго духа в злого, стоит лишь сие имя выбрать неправильно. К счастью своему, Эринии удалось наречь невидимого хранителя, не потревожив его колдовских склонностей. И дух, бывший по своей природе духом добрым, хранителем и защитником, лишь приобрел новые добрые черты. Ибо как сезам, сладкий кунжут, есть древняя пряность, поддерживающая женскую силу, так и название его есть энергия этой охранительной силы.

— Должно быть, мне пора отправляться обратно. — Эриния встала с кушетки. — Обратная дорога займет много времени, а мне бы не хотелось вызывать у Рахмана лишние подозрения.

— Ну что ж, добрая колдунья, собирайся. Ты была здесь сегодня в первый, но, надеюсь, далеко не в последний раз. Я выдам тебе еще одну тайну — для того чтобы оказаться здесь, тебе нужно лишь пожелать этого. В тот же миг, где бы ты ни была, ты перенесешься сюда, встанешь у черной скалы-двери. И тебе останется лишь позвать меня, произнеся имя, данное сегодня. Более того, чтобы вернуться обратно, тебе нужно будет этого лишь пожелать. Ты мгновенно перенесешься туда, откуда начала свой путь.

— Так просто?

— Нет, красавица, это совсем не просто. Но той, которая нарекла меня, мудро будет подарить еще одно умение. Более того, сегодня я смогу перенести тебя не только через пространство, но и через время, — ты вернешься в тот миг, когда вышла из шатра, — вскоре появится Рахман-бей, и тебе не следует в это мгновение быть где-то в горах.

— Благодарю тебя, добрый Сим-сим!

— Ступай, красавица! И не забывай о том, что теперь у тебя есть своя маленькая тайна и пещера, где тебя всегда ждут сладкие лепешки и возможность поколдовать…

Шаги девушки стихли, и вскоре Сим-сим почувствовал, что она оказалась опять там, откуда утром сегодня почти сбежала, — у входа в шатер. Более того, она вернулась в утро, хотя знания, обретенные здесь, за толстыми каменными стенами, остались при ней. И новые умения тоже.

— Да, — проговорил задумчиво Сезам. — Сегодняшний день, как и было некогда предсказано, стал переломным для меня. И отныне моя пещера будет служить защитой маленькой колдунье с магической кошкой на шее. А когда она найдет себе лучший из миров, я останусь один. Но ненадолго — ибо ее добрая магия изменит и мое предназначение. Ибо горы стоят вечно, и от сего дня пещера будет вечно служить защитой и утешительницей слабым женщинам. Когда-нибудь неподалеку вырастет город, и тогда гостей у меня станет куда больше.

Свиток восемнадцатый

В прохладе шатра прошло полдня. Эриния с наслаждением вспоминала странствия по пещере, беседу с бесплотным духом. Она с удивлением, хоть и знала, что это будет так, вернулась в утро и весь день упражнялась в своих новых умениях. А кошка, амулет матери, нагреваясь или остывая, подсказывала ей, когда она что-то делала неправильно.

Должно быть, поэтому, поглощенная своими новыми успехами, она не обратила никакого внимания на то, что Рахмана нет в стане, да и сам стан наполовину пуст.

Тишина царила до полудня, и лишь когда Рахман в сопровождении нескольких десятков всадников вернулся к своему народу, Эриния вместе со всеми выскочила на шум и едва не столкнулась с ним.

— Хорошо, что ты вышла сама. Я подумал… Не согласишься ли ты поужинать со мной сегодня вечером? — Рахман произнес это небрежно, а сам внимательно следил за выражением глаз девушки. — Я был бы очень рад, если бы ты согласилась.

Она задумалась лишь на миг и ответила:

— Да, с удовольствием.

Рахман смотрел, как Эриния грациозно идет к шатру, и жалел, что не может изменить прошлое. Если бы ему представился еще один шанс, он обошелся бы с ней совершенно по-другому. Он мог бы не отпускать ее, когда они были у водопада, но ему хотелось, чтобы она отдалась ему не по принуждению.

Когда девушка скрылась в шатре, он повел лошадей прочь. Невинность Эринии стояла между ними, как остро заточенный меч. Она, вероятно, была бы поражена, если бы узнала, как трудно ему было отпустить ее, когда они были в пруду. Она буквально разрывала его тело изнутри.

Сегодня вечером он должен добиться ее! Он должен сделать так, чтобы ее мнение о нем изменилось, — если, конечно, сумеет. Ни одна женщина прежде не казалась ему столь неприступной и неуловимой. Но Эриния была не похожа на других женщин и постоянно ставила его в тупик. В прошлом Рахман никогда не задумывался о духовной любви между мужчиной и женщиной, но последнее время, похоже, он не мог думать ни о чем другом.

Ее тело реагировало на него, но он понимал, что если не завоюет ее разум, ему никогда не овладеть ее сердцем. Рахману Эриния нужна была не на вечер, не на день — он хотел провести рядом с ней всю оставшуюся жизнь.

Сидя рядом с Рахманом на белой кушетке, Эриния ощущала неловкость. После того сближения, что произошло между ними, девушка не знала, как ей вести себя.

Рахман относился к ней почтительно, угощая со своей тарелки, что египтяне делали очень редко. Эриния опустила ресницы и откусила кусочек инжирины, выдержанной в меду. Она ощущала присутствие Рахмана каждой клеточкой своего существа и не осмеливалась поднять на него глаз из опасения, что он поймет, какие ее обуревают чувства.

Девушка остановила взгляд на его длинных тонких пальцах, когда он взял с блюда финик, и проследила за его рукой до самых губ, что было большой ошибкой. У него был красиво очерченный чувственный рот, и она тут же вспомнила, что ощутила в тот миг, когда он прижимался к ее губам.

Рахмана обрадовало, что Эриния надела платье, которое выбрала для нее его тетушка. Когда он увидел Эринию на борту корабля, а потом в царском дворце, она была одета скорее по-египетски. Презрев обычаи и моды, которые ввели в Александрии воцарившиеся эллины. То светло-зеленое, цвета нефрита, платье, которое было сейчас на девушке, мягкими складками облегая ее фигуру, как принято у женщин его прекрасного племени, подчеркивало ее изящные формы, и у Рахмана жар разгорелся в крови.

— Ты сегодня необыкновенно прекрасна.

Эриния покраснела.

— Это не я, — сдержанно сказала она и погладила ладонью легкую ткань. — Это платье очень красиво.

— Не будем продолжать эту тему, а то я наговорю глупостей, как слишком часто бывает, когда я с тобой.

— Как это?

Рахман положил в рот финик и снисходительно посмотрел на нее.

— Я мог бы ответить, что даже если бы ты намотала на себя папирус, ты все равно была бы прекрасна. Так что это не платье, а ты красива, Эриния.

Довольный смех сорвался с губ девушки.

— Ты прав, ты действительно сказал глупость.

— Ты разве не знаешь, как ты прекрасна?

— Не знаю, — чистосердечно сказала она. — Отец часто говорил, что моя мать была красавица и что я очень на нее похожа.

— Я в этом не сомневаюсь.

Девушка грустно посмотрела на него.

— То, что мой отец считал меня красивой, вовсе не делает меня такой. Он очень любил мою мать и считал ее красавицей, и такими же глазами смотрел на меня.

Рахман опустил взгляд, устояв перед желанием созерцать холмики ее грудей.

— Ты слишком быстро соображаешь. Мне трудно удерживать нить разговора, беседуя с тобой.

Девушка согласно кивнула.

— Я сама это замечаю за собой. Ты хочешь сказать мне комплимент, а я начинаю его анализировать и все порчу. Сама не знаю, почему я так делаю.

— Потому что у тебя не по возрасту зрелый ум и ты во всем хочешь разобраться.

— Еще один комплимент?

— Еще одна правда. Сделай мне одолжение, — сказал Рахман, откинувшись на кушетке и вытянув вдоль спинки руку, так что едва не коснулся плеча девушки, — расскажи мне дальше, каково это — расти среди диких животных. Должно быть, это довольно рискованно.

Эриния немного расслабилась, потому что детство было безопасной темой, по крайней мере до тех пор, пока он не расспрашивал ее о матери.

— Я не могу вспомнить ни одного дня своей жизни дома, когда я не была счастлива. — Девушка смотрела мимо Рахмана, сосредоточившись на прикрывавшей вход ковровой завесе, которая колебалась под внезапными порывами ветра. — Не считая того времени, конечно, когда заболел мой отец. Было невыносимо трудно видеть, как он становится все слабее, а его боли с каждым днем все усиливаются.

Рахман заметил, что в глазах ее сверкнули слезы, и у него сжалось сердце. Требовалось срочно перевести разговор на более безопасную почву.

— Расскажи, как ты приручала животных. Наверняка у тебя есть о чем вспомнить.

Эриния радостно улыбнулась ему, и сердце Рахмана учащенно забилось. Эта хрупкая девочка, казалось, может и вознести ввысь и бросить на самое дно его желаний.

— Ты знаешь, Нюкта — моя любимица. Как и белый тигр, она из числа самых редких животных, которых нам случалось дрессировать. — Девушка засмеялась и прикрыла рукой рот. — С глупой кошкой постоянно случались неприятности, потому что ей разрешали свободно ходить по дому. Она была еще слепым котенком, когда отец впервые принес ее мне, поэтому домашние слуги привыкли, что она бродит по дому. Ночью она спала у меня в ногах, а днем ходила за мной по пятам, словно тень.

— Ты говорила, что она ласковая?

Эриния откусила кусочек дыни, и он показался ей восхитительным.

— Очень ласковая. Хотя я не знаю, что произойдет, если она подумает, что я в опасности. — Девушка взглянула Рахману в глаза. — Она не привыкла к разлуке со мной и, быть может, пропадет без меня.

Рахман неловко поежился, понимая, что это еще одна боль, которую он причинил Эринии.

— У тебя есть еще сокол…

— Тиль — прирожденный охотник. У него очень независимый характер. Он ревнует меня к Нюкте и все время пристает к бедной кошке. — Эриния улыбнулась, словно вспомнив что-то. — Можешь не поверить, но она его немного побаивается.

— Отчего же?

— Потому что Тиль главенствует в этой паре. Он сверху бросается на бедную Нюкту и заставляет ее съеживаться. Конечно, она могла бы ранить или даже убить сокола одним ударом лапы, но ей это не приходит в голову.

— Слабый может быть могущественным. Все сводится к храбрости, разве не так?

Эриния согласно кивнула.

— Отец говорил, что птица так ведет себя из любви ко мне и что уважение к Тилю удерживает кошку от ответных действий. — Девушка покачала головой. — Тиль замечательный, очень умный сокол.

Рахман смотрел, как в свете фонаря мерцают и переливаются ее волосы. Но требовалось как-то дать ей понять, что и предмет разговора ему более чем занимателен.

— Замечательно!

— Мой отец тоже так думал.

— Я когда-то встречал господина Фархаддина, когда был моложе, но не разговаривал с ним. Он пользовался большим уважением у царских особ.

Эриния теребила зеленую тесьму, обрамлявшую подол ее платья.

— Все любили его — он был честным и добрым человеком. Если бы ты только знал, как он был добр ко мне, ты бы понял… — Она внезапно замолкла. — Он был выдающимся человеком.

Рахман налил в чашу вина и протянул ей.

— Ты и сама необыкновенная.

Глядя в глубину его темных глаз, Эриния чувствовала, как ее влечет к нему.

— Еще одна лесть… Должно быть, сегодня ночь восхвалений. Ни один человек, кроме тебя и моего отца, не находил во мне ничего примечательного.

Рахман смотрел, как она поднесла чашу к губам и отпила глоток. Не в силах сдержаться, он взял у нее чашу и поставил на стол. Обхватив рукой ее талию, он медленно привлек ее к себе.

— Я хочу снова держать тебя в объятиях. Не понимаю, что ты со мной сделала.

Эриния не успела ответить, как он приподнял ее голову за подбородок и прошептал:

— Я испытываю невыносимые муки, не в состоянии думать ни о чем другом, кроме тебя, с тех пор как мы вместе купались в пруду.

Рахман склонился к ней, и Эриния широко раскрыла глаза. Но при первом же легком прикосновении его губ к ее губам глаза ее закрылись. Их учащенное дыхание смешалось. Девушка услышала, как он застонал, когда притянул ее к себе на колени и полностью завладел ее губами.

Эриния совсем потеряла способность думать. Она хотела бы никогда не расставаться с Рахманом — ни в этой жизни, ни в следующей. Медленно и робко, словно украдкой, она подняла руки и обвила ими его широкие плечи.

Не прерывая поцелуя, Рахман поднял ее на руки, и Эриния не воспротивилась, хотя поняла, что он понес ее на ложе. Он осторожно положил ее среди мягких подушек и опустился на постель рядом с ней, сжимая ее в объятиях. Хотя Рахман, по-видимому, сдерживал себя, Эриния без колебаний прижалась к нему всем телом и задохнулась от удовольствия, ощутив его отвердевшую плоть между своих бедер. Рахман упивался сладостью ее губ, словно это был сладчайший нектар. Кожа ее была нежнее шелка, от волос исходил аромат экзотических трав. Теперь он хотел овладеть ею полностью.

— Подари мне себя, — прошептал он, целуя ложбинку между ее грудей.

Эриния задрожала от желания, когда его ладонь ласково накрыла ее груди, плавно передвигаясь от одной к другой. Она испытывала внутри непонятное томление, неуемную жажду, предвкушение, и когда он прервал поцелуй, почувствовала себя обманутой.

— Будь моей, Эриния! Стань со мной одним целым!

Эриния почувствовала, как он остановился, когда его пальцы наткнулись на подвеску, которую она забыла снять.

Все волшебное очарование момента мгновенно улетучилось, и Эриния в ужасе застыла. Предостережение отца внезапно всплыло в памяти. Она допустила неосторожность. Рахман уже поднял подвеску и поднес ее к свету. Огромный черный алмаз засверкал, подобно колдовскому пламени.

Рахман нахмурился:

— Что это такое?

В панике Эриния вырвала украшение из его пальцев и сунула снова под платье.

— Это всего лишь безделушка, принадлежавшая моей матери.

— Нет, это не безделушка, — сказал он, пристально глядя на нее. — Если мои глаза не врут мне, это царское украшение.

Эриния попыталась придумать что-нибудь, что удовлетворило бы его любопытство, — сказать ему правду она не могла.

— Мой отец был придворным дрессировщиком животных, — напомнила она ему. — Он получал много прекрасных подарков от царя.

«Что соответствует истине, — подумала она. — До некоторой степени». Конечно, отец никогда не получал такого драгоценного подарка, как эта подвеска. Эриния опустила глаза, чтобы Рахман не смог прочесть в них обман.

— Я не сомневаюсь, что твой отец получал много подарков, — сказал он с недоверием. — Но царскую кошку, думаю, вряд ли.

Она явно что-то скрывала! И незнакомое ему до сих пор чувство ревности охватило Рахмана.

— Какой-то мужчина царского рода сделал тебе этот подарок?

— Я же сказала, это украшение принадлежало моей матери.

По глазам было видно, что она говорит правду, но все же она обманывала его, хотя каким образом, Рахман не мог постичь. Он привлек ее к себе и коснулся губами пульсирующей жилки у шеи.

— Милая, милая Эриния, доверься мне…

Эриния не услышала шагов, предупреждавших, что кто-то вошел в шатер, но Рахман услышал. Он быстро выскользнул из-за сетчатой занавески и плотно задернул ее, чтобы спрятать девушку.

— У тебя должны быть очень серьезные причины, чтобы без спроса явиться сюда! — сказал он гневно.

Эриния услышала голос другого мужчины:

— В городе появились люди, которые ищут бея Хамила, повелитель. Твоим людям удалось завлечь их в старые конюшни, но долго ли они смогут удержать их там… Тебе нужно торопиться.

Сетчатая занавеска отдернулась, и Рахман с грустью в темных глазах протянул Эринии руку.

— Долг прежде любви, моя красавица.

— Мне не следовало… — начала она.

Рахман прижал ее к себе так крепко, что девушка не могла вздохнуть.

— Конечно, следовало. Мы оба теперь знаем, что созданы друг для друга. Не отвергай того, что предопределено богами.

Эриния заглянула ему в глаза.

— Что происходит между нами?

Он поцеловал по очереди ее глаза и затем посмотрел на нее.

— Ты так молода и совсем не пресыщена.

— У меня нет никакого опыта в… любви.

Рахман крепко прижал ее к себе, сожалея, что должен уезжать, когда она чувствует себя так неуверенно.

— У меня тоже. — Он прижался щекой к ее щеке. — Увы, нам придется на какое-то время отложить этот разговор. — Он тяжело вздохнул.

— Пожалуйста, скажи мне, есть ли у тебя жена или жены, — может быть, целый гарем?

Рахман сжал ладонями ее лицо и прижался к нему лбом.

— У меня нет ни жены, ни гарема, только ты. Мне очень не хочется оставлять тебя сейчас. Мы так много не успели еще сказать друг другу. Я хотел бы рассказать тебе о себе, и мне хотелось бы все узнать о тебе. Когда я уеду, — сказал он, взяв ее руку и поднося ее к своим губам, — спи здесь, в моей постели. Позволь мне думать, что ты здесь и ждешь меня. — Он вопросительно взглянул на нее. — Ты будешь ждать меня?

Девушка коснулась его щеки, и он повернул голову так, чтобы губами прикоснуться к ее пальцам.

— Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Рахман улыбнулся ей вымученной улыбкой и повернулся к выходу. Его одежда вихрем взметнулась вокруг него, когда он выходил из шатра, исчезая в ночи.

Эриния произнесла короткую молитву богам, чтобы хранили его во время пути. И еще она молилась о том, чтобы он скорее вернулся. Она все еще трепетала внутри, страстно желая ощутить прикосновение его рук к своему телу.

Как сможет она существовать вдали от него?

Эриния скользнула за занавеску и бросилась на его кровать. Слезы струились по ее щекам, но она сама не знала, из-за чего плачет. Она дотронулась до губ, все еще хранивших воспоминание о его поцелуе. Она любит Рахмана и будет ждать его хоть до конца своих дней.

С сожалением он оглянулся на шатер. Трудно было расставаться с ней сейчас, когда они только-только начали понимать друг друга, но долг — прежде всего.

Рахман поспешил в шатер тетушки.

— Поручаю тебе заботиться об Эринии до моего возвращения. Я не знаю, когда это случится. Но когда бы я ни вернулся, я хочу сразу отпраздновать нашу свадьбу.

— Ты, бей, властелин Маскары, собираешься жениться на дочери дрессировщика животных?

Рахман улыбнулся:

— На ней и только на ней.

— Она тебя околдовала.

Он не отрицал этого, да и не хотел отрицать:

— По правде говоря, так и есть. Я стал ее рабом в тот момент, как впервые увидел.

Тетушка, о чудо, просияла:

— Наконец-то женщина соблазнила моего племянника, наконец он хочет жениться! Моя сестра, твоя мать, будет очень довольна — она уже перестала надеяться, что ты когда-нибудь найдешь себе жену и подаришь ей внуков.

— Позаботься о моей любимой и не допусти, чтобы с ней случилась беда.

Зарма внимательно посмотрела на племянника.

— С ней ничего плохого не случится, клянусь. Она уже согласилась выйти за тебя замуж?

— Я ее еще не спрашивал, но надеюсь, что согласится.

Тетушка слегка коснулась губами щеки племянника.

Эриния вначале пыталась бороться с чувством любви к Рахману, но, однажды уступив ему, полностью сдалась. Она спала в его постели с тех пор, как он уехал. Рахман попросил ее ждать его, и она ждала. Девушка напрягала свою память, пытаясь представить, что он лежит рядом с ней, здесь, где она коротала каждую ночь.

Никто никогда не говорил ей, что любовь может быть такой всепоглощающей. Все в ее жизни изменилось из-за этой любви. Она больше уже не считала себя пленницей Рахмана, скорее женщиной, которая ждет его возвращения. С тех пор как она поняла, что любит его, все окружающее стало казаться прекраснее — еда, которую она вкушала, воздух, которым дышала.

Труднее всего давалось ожидание. Она хотела быть рядом с Рахманом до конца своей жизни. Глубокая тоска терзала ее, как прожорливый зверь. Рахман любил ее, она была в этом уверена — вот что помогало ей выносить разлуку.

Только возможность спрятаться ненадолго в пещере у водопадика, возможность поболтать с незримым Сезамом позволяла ей хоть как-то развеяться, отвлечься от страсти, ставшей подлинным наваждением.

Эриния представляла себя в его крепких объятиях. Он прогонит все мрачные мысли из ее головы и навсегда избавит ее от одиночества. Она будет принадлежать ему и никогда больше не почувствует себя одинокой и беспомощной, какой ощущала себя с момента смерти отца.

Эриния закрыла глаза и улыбнулась. Рахман обладал огромной силой и в то же время был способен на нежность. Она хотела бы стать для него всем — его возлюбленной, его женой, той, что проведет рядом с ним всю эту жизнь и последует за ним в загробное царство.

Стараясь отвлечься от мыслей о Рахмане, она решила, что следует как можно лучше закрыть от посторонних взоров ее пещеру — ее тайну.

— Но ведь об этих местах знают единицы… Зачем же тебе это, о хозяйка? — решился спросить у нее Сезам.

— Затем, мой невидимый друг, что раньше или позже здесь появится еще какой-то любопытный… Мне бы совсем не хотелось, чтобы тайна моего сердца стала для кого-то просто стоянкой, унылым каменным бивуаком. Так ты согласен?

— Конечно, о хитрейшая из пленниц…

— Тогда скажи, сможешь ли ты сдвигать вот эту узкую и высокую скалу так, чтобы не шевельнулся более ни один даже самый крохотный камешек?

— Да, моя повелительница. Я бы смог сдвигать и сами горы…

— Нет, этого мне совсем не хочется. Спасибо тебе, добрый горный дух. Значит, отныне ты будешь впускать меня, когда я буду появляться здесь, у порога?

— Да будет так…

— Нет, это было бы слишком просто. Я должна встать вот здесь, у склона, и сказать: «Сезам, по велению сердца, откройся!» И только тогда ты будешь впускать меня.

— Слушаю и повинуюсь, моя осторожная госпожа!

Эриния рассмеялась. Впервые с тех пор, как Рахман покинул ее.

Свиток девятнадцатый

Рахман вернулся лишь к середине ночи. Несмотря на поздний час, слуги встретили его и увели его лошадь, чтобы почистить и покормить.

По дороге домой у него было много времени, чтобы все обдумать. Теперь он был уверен — Эриния всегда вела себя с ним честно и открыто. Она была так простодушна, что скорее всего совсем не умела лгать. Слухи давно уже будоражили его разум, но, похоже, то были просто слухи. Возможно, кто-то хочет завладеть наследством Эринии и поэтому пытается опорочить ее честь.

Быстрым бесшумным шагом Рахман вошел в шатер. Он надеялся найти девушку спящей в его постели и не был разочарован. Когда он тихонько отодвинул сетчатую завесу, света единственного фонаря оказалось достаточно, чтобы он смог разглядеть ее лицо. Дыхание девушки было глубоким и ровным; она спокойно спала.

Мерцающий свет вспыхивал на ее гладких плечах и отражался в темных волосах. Страсть пронзила Рахмана, словно острый нож, — он слишком долго тосковал по ее телу.

Но он задернул занавеску и закрыл глаза.

Что, если Эриния все же солгала ему? Если бы только он мог знать наверняка!

Мысли его путались, не зная, на чем остановиться. То ему хотелось ударить Эринию, то зацеловать ее до бесчувствия. Была ли она предательницей или заложницей, соблазнительницей или невинной? Он не найдет покоя, пока не услышит правду из ее собственных уст.

Стараясь не шуметь, Рахман сбросил грязную одежду и смыл песок со своего тела, прежде чем облачиться в чистое платье. Снова он стоял возле ее постели, и сердце бешено колотилось у него в груди. Никогда прежде он не позволял своим желаниям возобладать над строгой приверженностью долгу. Но на этот раз в своем шатре мужчина Рахман сражался с беем Рахманом, подданным кесаря и властелином в изгнании. Для него больше не имело значения, была ли Эриния честна или лгала. Его волновало только одно: если он сомкнет объятия, отдастся ли она ему? Или вновь отстранится, даже не скрывая своего отвращения?

Рахман осторожно опустился на ложе и почувствовал, как Эриния пошевелилась.

— Не бойся, это всего лишь я.

Он ощутил, что она прикоснулась ладонью к его руке и сразу же села в постели. Рахман был ошеломлен, когда девушка, тесно прижавшись к нему, положила голову ему на плечо. Страсть переполняла его, и требовалось совсем немного, чтобы она вспыхнула всепоглощающим пламенем, которое он не сумел бы контролировать.

Эриния поцеловала его в плечо:

— Я боялась, что ты не вернешься.

— Я же сказал, что вернусь. Я всегда буду выполнять обещания, данные тебе, пусть даже ценой своей жизни.

Эриния прижалась губами к его щеке, положив ладонь ему на грудь, и Рахман задрожал от желания.

— Ты понимаешь, что делаешь со мной? — спросил он охрипшим от страсти голосом.

— Я знаю, что ты для меня опасен. Я знаю, что ты тверд, словно камень, и если я отдамся тебе, ты можешь растерзать мое сердце. — Эриния встала на колени и крепко прижалась к нему всем телом. — И даже зная все это, я готова пойти на риск, — прошептала она. — Я просто ничего не могу с собой поделать.

Рахман почти потерял контроль. Он намеревался сохранить голову ясной и расспросить Эринию об ее прошлом, но был не в состоянии побороть желание, которое буквально сжигало его изнутри. Он посмотрел на ее манящие губы и прекратил сопротивление. Для него уже не имело значения, была ли она той, которой назвалась, или обманывала его с самого начала.

Он знал только, что она предложила ему себя, и он был намерен обладать ею.

Огромная радость из-за того, что Рахман вернулся, переполняла Эринию. Ощущение счастья, которого она никогда до сих пор не испытывала, заставило ее потерять голову. Она не задумывалась о том, правильно ли ведет себя, достойна ли называться теперь приличной девушкой… Ей хотелось прикасаться к своему любимому, прижиматься к нему всем телом, чувствовать его рядом, чтобы убедиться, что он действительно здесь.

— Я скучала о тебе, — стыдливо призналась она.

Дыхание его со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы, когда он уложил ее на спину и крепко обнял, возвышаясь над ней.

— Я тоже очень скучал, — сознался он. — Ты наверняка понимаешь, как нужна мне.

Она быстро коснулась губами его губ и заглянула в его прекрасные глаза.

— Я понимаю.

Рахман покрывал страстными поцелуями ее лицо, а его опытные ладони искусно ласкали ее тело, заставляя стонать от наслаждения. Обхватив руками ее стройные бедра, он притянул девушку к себе.

— Я хочу тебя больше, чем желал когда-либо что бы то ни было в своей жизни.

— Я знаю, — прошептала она, целуя его в губы. — Я чувствую то же самое.

Он задохнулся от удовольствия, когда она слегка прихватила зубами его губу. Рахман был уверен, что она никогда прежде не была с мужчиной, и все же ей удавалось благодаря природному женскому чутью доводить его до безумия. Он завладел ее губами, и Эриния изогнулась навстречу ему, страстно отвечая на поцелуй. В голове его мелькнула было мысль о ее притворстве, но тут же пропала, вытесненная ощущением ее трепещущих губ, прильнувших к его губам.

Он уже не владел своими руками; они по своей воле странствовали по ее телу, крепче прижимая ее к нему. Когда Рахман отстранился, чтобы перевести дух, ее ладони скользнули вверх по его рукам, сжимая крепкие мускулы.

Эринии казалось, что она умрет, если он немедленно не сделает что-то, чтобы облегчить нарастающее внутри нее жаркое томление. Она задвигала бедрами, чтобы теснее прильнуть к нему, и задохнулась, когда он, потянув вверх подол ее платья, нежно погладил ее, побуждая приподнять бедра с постели. Даже понимая, что ведет себя непристойно, Эриния не могла заставить себя остановиться. Она изнывала от желания, охватившего ее.

— Прошу тебя! — взмолилась она.

Его не пришлось просить дважды. Рахман и сам уже не мог выносить эту муку. Он осторожно приблизился и остановился.

— Ты уверена? — хрипло спросил он.

Эриния приподняла бедра, принимая его в свое пылающее лоно.

— Я уверена, — удалось ей произнести. Но она полностью потеряла дар речи, когда он медленно двинулся дальше, вонзаясь в ее тело, и задохнулась, изгибаясь, когда он проник глубже.

— Милая зеленоглазка, ты похитила мое сердце, — пробормотал Рахман, слегка скользнув назад и снова стремительно двинувшись вперед. Он коснулся губами ее уха. — Я понял, что ты создана только для меня, в тот самый момент, как впервые увидел.

Эриния обхватила ладонями его лицо и прильнула к его губам. Двигаясь внутри нее, Рахман испытывал наслаждение, которого не мог даже вообразить. Его животворное семя уже выплеснулось в нее, а он все еще хотел большего. Удивленный тем, что плоть его по-прежнему тверда, он снова овладел Эринией, потом еще раз и еще, пока они оба не повалились в полном изнеможении.

Он провел пальцами по ее щеке.

— С этой ночи ты моя на всю жизнь.

— Думаю, мы оба это знаем.

Эриния тесно прижалась к нему. Тело ее все еще трепетало от его ласк. У нее было такое чувство, будто каждая частичка ее тела принадлежит ему.

И на какое-то время забыла Эриния о своей пещере, открывшей ей столько тайн. Забыла и о горном духе, которому сама дала имя… Но забыла не навсегда…

Свиток двадцатый

Многоголосый базар остался позади. Белые стены и белые заборы-дувалы сияли в свете полуденного солнца. Казалось, что ничто живое не в силах выдержать изнурительного зноя. Только об одном мечтал путник — встретить водоноса. Или, быть может, добраться до прохладной тени и испить освежающего зеленого чая.

«О да, конечно чая… Зеленого чая и непременно с мятой…»

И, словно по волшебству, прямо перед путником выросли стены харчевни — ароматный дымок готовящегося мяса яснее ясного подсказывал, что хочется уже не только пить, но и основательно подкрепиться.

«Да будет так!» — подумал странник и вошел в распахнутую настежь дверь. Полумрак после ослепительно белых улиц показался непроглядной чернотой. Но вскоре глаза привыкли, и путник разглядел и длинный стол с деревянными лавками, и горящий очаг, на котором кипел под неплотно прикрытой крышкой котел. Оглушительный запах кофе позволил, пусть и на миг, забыть и об усталости, и о том, что цель путешествия еще так далека.

Жара заставила прятаться, казалось, всех: и жителей соседних улиц, и иноземцев. Вот так из сетований на невыносимое пекло и родился общий разговор. Достойные мужчины обменивались вполголоса короткими фразами, полностью соглашаясь со своими уважаемыми собеседниками. Склонялись в поклонах чалмы самых разных оттенков зеленого и черного, синего и винно-красного.

— Увы, мой добрый сосед, — говорил зеленщик Хасан, которого зной прогнал с базара. — Я не помню столь страшной жары с той поры, когда наш город едва не выжег страшный дракон, что прилетал из-за гор…

— О да, Хасан, я помню те страшные дни… Тогда твоя жена родила первенца…

— Нет, второго. Сына… Мы назвали его так же, как звали нашего царя, да продлит Аллах милосердный его годы без счета, Рахманом…

— Увы, сосед, только твой Рахман остался у тебя в лавке… А вот царский сын…

— А что случилось с царским сыном? — подал голос путник, которого беседа соседей с каждым мигом занимала все больше.

— О добрый странник. Много необыкновенных слов говорилось о втором царском сыне в те дни, когда он был совсем мальчишкой… Еще более странная слава шествовала за ним в те годы, что провел он в блистательной Кордове — городе несравненной мудрости и удивительных, особенно для человека молодого, соблазнов. И лишь долгое странствие во славу магараджи Райпура прославило нашего мудрого Рахмана, воздав наконец ему те почести, которых он вполне заслуживал.

— О да, не каждому в этом мире воздается по заслугам его…

— Воистину, это так, путник, это так. Полагаю, тебе, иноземцу, сие ведомо лучше, чем многим иным.

— Ты прав, почтеннейший.

— Что же привело в наш городок тебя, о мудрый и немногословный житель полуночи?

Северянин улыбнулся — от льдисто-серых глаз к вискам разбежались многочисленные морщинки, выдавая его немалый возраст.

— Сказки, почтеннейший… Вот уж не один десяток лет охочусь я по всему миру за сказками и преданиями, притчами и баснями… Быть может, некогда добрый бог смилостивится надо мной, позволив написать об этом книгу или даже несколько книг. А пока я лишь смиренный собиратель историй о джиннах и сокровищах, тайнах и магах, о прекрасных царевнах и злых мачехах…

Теперь уже улыбнулся зеленщик.

— Значит, уважаемый, ты наконец обрел то, что так долго искал. Ибо во-он там, видишь, в дальнем углу, наблюдает, как стынет чай, самый мудрый из мудрецов и самый болтливый из мудрецов башмачник Маруф. Пусть не смущает тебя его скромный чин — за советом к нему обращаются царедворцы и маги, жители полудня и полуночи. Никто, клянусь своей новой чалмой, не сможет рассказать больше историй, чем он. Думаю, тебе придется поселиться на постоялом дворе почтенного Ахмеда, ибо беседы с Маруфом займут у тебя не одну дюжину дней. А сколько времени тебе понадобится, чтобы записать все, Маруфом рассказанное, я представить себе не могу…

— Благодарю тебя, уважаемый! — Северянин низко поклонился и встал.

Всего несколько шагов понадобилось ему, чтобы опуститься на подушки рядом с низким столом, на котором сиротливо остывал чай башмачника.

— Правду ли говорят, о почтенный Маруф-башмачник, что ты знаешь всех в этом прекрасном городе?

— Это правда, путник. Как правда то, что прибыл ты сюда из далеких полуночных земель, как правда то, что твои башмаки истерты о скалы вокруг нашего города, а чалма… Столь необыкновенной чалмы не видел наш великий город, должно быть, со дня своего основания…

— О да, мудрый башмачник. — Путник улыбнулся в ответ. — Я действительно прибыл сюда из земель полуночных, я и в самом деле исходил все горы вокруг этого прекрасного города, а чалма моя… Ох, Маруф, чалма моя видела столько, что, думаю, ей мог бы позавидовать и ты сам.

Башмачник мерно кивал, задумчиво поглаживая ладонью узкую бороду. Появление этого светловолосого и светлоглазого странника сулило городу новые беспокойства, а самому Маруфу — долгие часы размышлений о происшедшем, а потом, куда позже, — о тщете и суете всего земного.

— Но почему ты, путник, спросил меня? — Старик с подозрением взглянул на собеседника из-под седых бровей.

— Даже до наших далеких краев дошла удивительнейшая история о горах, в которых прячутся пещеры, полные сокровищ, тайн и коварных дьяволов… Вот я и пришел, чтобы своими глазами все это увидеть… И, быть может, найти пару-тройку золотых монет…

Маруф с удивлением поднял глаза на странника — ведь тот всего несколько минут назад говорил зеленщику Хасану о том, что собирает сказки. Но, должно быть, не следовало указывать этому жителю полуночи на столь откровенную ложь — кто знает, зачем он лгал Хасану и отчего сказал правду ему, Маруфу. Хотя, быть может, все было наоборот — Хасан услышал правдивые слова, а он, Маруф, — не совсем.

— Мой мальчик. — Старик негромко рассмеялся. — Не одну сотню лет ходят легенды о коварных пещерах и горных дьяволах, не одну сотню лет появляются в горах юнцы вроде тебя, чтобы найти «пару-тройку золотых монет»… И, о всемилостивый и милосердный Аллах, не одну сотню лет идет по нашему базару молва, что очередной юный искатель сокровищ разбился об острые камни, какими усеяно дно узких и глубоких пропастей…

— Но это обыкновенный риск, мудрый башмачник. Чего не отдашь за десяток-другой золотых монет?..

— О юноша, боюсь, что к концу нашей беседы это будут уже два-три сундука…

— Ну что ж, это тоже неплохая добыча… Для одинокого и небогатого путника.

Башмачник замолчал. Молчал и путник. Быть может, он не хотел тревожить собеседника понапрасну. Но, быть может, придумывал новый, более язвительный вопрос.

Первым не выдержал Маруф:

— Но почему же ты, юный странник, спросил меня о том, знаю ли я всех в нашем воистину великом городе, да хранит всемилостивый и милосердный Аллах его денно и нощно?

— Потому, — ответил юноша, — что я хочу познакомиться с почтенным Али-Бабой, удивительная история которого долетела и до наших полуночных мест. Никто, как сказали мне у входа на ваш великий базар, никто лучше тебя не знает этой истории… Или они ошибались?

— О нет, мальчик, — голос башмачника стал теплее, никто, о как правы мои соседи, никто лучше меня не знает этой удивительной истории. И никто лучше меня тебе ее не расскажет. А после ты уж решишь, стоит ли тебе вновь возвращаться в горы за парой-тройкой золотых монет. Или, быть может, лучше познакомиться с достойным Али-Бабой и узнать, к чему могут привести глупые прогулки по тайным горным тропам. Слушай же… Было это так…

Свиток двадцать первый

Али-Баба был свободен как ветер. И потому решил прогуляться. Ноги вынесли его за городскую стену, на одну из тропок, что вела в горы. Вновь и вновь юноша мысленно возвращался к тому мигу, когда на шею возлюбленной легло ожерелье, вновь и вновь переживал он секунды расставания, вновь и вновь чувствовал, как накатывают на него, к счастью, все слабее, волны любовного безумия. И потому не сразу заметил Али, что ушел в горы так далеко, что не стало видно крепостной стены, умолк шум никогда не отдыхающего города. Лишь ветер шевелил ветви густого кустарника, да слышался колокольчик какой-то глупой козы, которая в поисках сочной травки забрела далеко от дома.

Но вот в тишине родился еще один звук — звук шагов. Так быстро и легко могла идти только молоденькая девушка.

Али-Баба всегда мог отличить шаги женщины от шагов мужчины или ребенка. Ибо Али-Баба считал себя настоящим любителем женщин и ценителем великой женской красоты.

«О Аллах милосердный, что может делать девушка в этот вечерний час так высоко в горах? Или мне это все лишь послышалось? Но нет, шаги становятся все ближе…»

Али-Баба присел за огромным кустом олеандра так, чтобы видеть тропинку, но самому оставаться совершенно незаметным.

«О да, я не ошибся. Это молоденькая девушка. Но куда же она так торопится? И почему все время поглядывает на свою раскрытую ладонь?»

Али-Баба был не из тех, кто способен был просто вернуться в город и остаться в стороне от тайны, которая сама просилась ему в руки. И поэтому он последовал за девушкой, стараясь двигаться так же тихо, как двигался бы призрак… Если, конечно, какому-нибудь призраку пришла бы вдруг охота погулять по узким каменистым тропкам.

Но красться пришлось недолго. Через сотню-другую шагов подъем закончился. И девушка, а следом за ней и Али-Баба, ступили на каменную площадку перед скалами.

— О Аллах, неужели я уже нашла? Неужели это здесь?

«Малышка, что же ты ищешь так высоко в горах?» — не мог не спросить Али-Баба. Но спросил он это совсем бесшумно, ибо чувствовал, что ему вот-вот откроется какая-то удивительная тайна.

Между тем девушка обошла всю площадку перед скалой и, увидев что-то у ее подножия, проговорила;

— О, вот он, знак девы-защитницы… Да пребудет с тобой, добрая моя Джамиля, милость Аллаха всесильного и всемилостивого… Теперь я буду не одна.

Девушка встала перед скалой и, поглядывая то вниз, на камень, то на раскрытую ладонь, медленно и торжественно произнесла:

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

«Сим-сим? При чем тут лепешки?»

Но ответ гор потряс Али-Бабу. Бесшумно отодвинулась такая огромная, казалось, нерушимая, скала. И раскрылся высокий узкий грот — вход в недра горы, вход в тайну.

Тень грота поглотила и неведомую красавицу, и ее тайну. Али-Баба, быть может, и попытался бы последовать за ней, но ноги его совершенно не держали — юноше показалось, что он и сам превратился в камень, подобный окружавшим его древним скалам.

«Ну и чудеса в горах, я вам скажу… Аллах милосердный, но что это за камень, что это за дверь? И почему, о небеса, красивая, небедная (о, я знаю, о чем говорю), решительная девушка так стремилась сюда? Должно быть, те узоры из хны, которые я заметил у нее на руках, были планом… Но, значит, кто-то должен был нарисовать его…»

О Аллах милосердный, сколь сильно в людях любопытство! Вот уже и забыл Али-Баба, что он мучается от безответной любви, что его возлюбленная прогнала его и исчезла. Да и печаль из сердца юноши испарилась, как роса на заре.

Пока Али раздумывал о чудесах, дверь столь же бесшумно закрылась. Вновь на площадке у скал стало пустынно, лишь едва заметный вечерний ветерок играл с травинками, каким-то чудом выросшими в этом каменном царстве.

— Я должен, обязательно должен узнать, что это за скала. Но кто ответит на мои вопросы? Ведь дверь-то не сдвинуть руками, не открыть ключом. Быть может, стоит произнести ту странную фразу, которую произнесла девушка? Как она сказала? Сим-сим?..

Но скала оставалась недвижима.

(Говоря по чести, Али-Баба не был уверен, что все произнес правильно, однако обиделся и на скалу, и на собственную глупость — ведь он невольно понизил голос, пытаясь не рассердить глупый камень). И как всегда, когда его желание не исполнилось, юноша захотел найти виноватого.

— Должно быть, надо быть девушкой, чтобы эта упрямая горная дверь послушалась… Или приказать ей строго-престрого… Но…

Конечно, колебания Али-Бабы можно понять — не каждый день мир приоткрывает перед тобой завесу тайны. Да еще какой! Почему в горах есть скалы-двери, которые слушаются лишь приказаний женщины? Почему богатые горожанки так стремятся попасть сюда? (В том, что эта девушка не одна, Али-Баба был уверен. Ведь кто-то же должен был нарисовать на ее руке план и подсказать правильные слова!) Почему об этом неизвестно ему, Али-Бабе, предприимчивому торговцу и еще более предприимчивому любителю женщин?

— Но если я узнал краешек тайны, значит, пора разведать ее всю! Плохо лишь, что солнце уже почти зашло. Если я не спущусь в город прямо сейчас, значит, мне придется сидеть и караулить эту волшебную стену до рассвета.

Али-Баба начал уже оглядываться в поисках более уютного убежища, когда увидел, что через сине-сиреневые сумерки начинают пробираться тоненькие фигурки женщин. Вот одна из них прошла буквально в двух локтях от прячущегося юноши. Вот прошествовала другая.

Али-Бабе стало страшно. Черные фигуры двигались молча, под их башмачками не шевелился ни один камень…

«А если мне это все лишь мерещится? Если это лишь призраки, которые должны изгнать меня с гор?»

Страх обуял душу Али-Бабы. О нет, он был вовсе не труслив, но слишком много испытаний выпало за последние дни на его долю. Увы, даже сильные духом могут испугаться вереницы черных призраков, даже спокойные и разумные теряются перед новой тайной. Вот так потерялся и Али-Баба. Ему и хотелось последовать за черными фигурами, и страшило то, что это может его привести лишь к бездне безумия. Ему и хотелось узнать тайну скалы-двери, и было страшно приближаться к ней. Быть может, тот, кто неверно произнесет слова заклинания, будет жестоко наказан…

— О Аллах, я схожу с ума… Быть может, все это мне лишь привиделось, как пригрезились несуществующие голоса? Скоро я начну беседовать с призраками и пить с ними полуночный эфир, словно сладкий шербет…

Звук собственного голоса вернул Али-Бабу в реальный мир. Страхи взяли верх над любопытством, и Али-Баба стал ждать того мига, когда последняя из черных фигур исчезнет за поворотом уже теряющейся в сумерках тропинки.

Чернота ночи гнала его прочь, и одному Аллаху известно, каким чудом юноше удалось невредимым спуститься в город. Возле почти невидимых в темноте домов горели фонари, ночная стража с колотушками уже вышла на улицы. Да, сейчас не пойдешь к известному своей болтливостью Маруфу-башмачнику, чтобы расспросить его о чудесах… Увы, придется ждать нового дня.

Но как часто мы замечаем, что во сне решается задача, над которой ломал голову весь день, что ночью приходит озарение, и утром чудесные строки легко и быстро ложатся на лист, словно весь вечер не бился над ними. Вот такое же чудо произошло и с Али-Бабой.

Именно сон даровал его влюбленной душе покой и дал разуму возможность взвесить все на точных весах истины. Долгий покой без сновидений основательно освежил юношу и вернул ему практичность и здравый смысл, всегда присущие торговцу Али-Бабе. Вот поэтому, пробудившись в час рассвета, юноша готов был к любым сюрпризам нового дня.

О, его любовь не пропала в единый миг! Просто она уснула, ожидая того часа, когда сможет вновь наполнить светом радости душу Али. Да, Али-Бабе по-прежнему было тяжело думать о прекрасной ханым, с которой он расстался. Да, по-прежнему одно имя вызывало в душе юноши боль. Но, к счастью, эту боль можно было терпеть — так может болеть ладонь, если вогнать в нее занозу. Но теперь можно было жить — ибо безумие покинуло душу Али, вновь сделав его разумным и предприимчивым торговцем.

Вставало солнце, заливая пока еще нежным теплом все вокруг. Юношу позвал вниз запах свежих лепешек, вот появилась матушка с огромным подносом, полным фруктов.

— О Аллах, мальчик мой, когда ты пришел вчера? Я так волновалась о тебе!

Али-Баба наклонился, подставив лоб для поцелуя, а потом взял руку матери в свои ладони и нежно прикоснулся к ней губами:

— Прости меня, добрая моя матушка! В последние дни я был невнимателен к тебе, так груб… Но теперь все будет иначе — я вновь стану заботливым сыном, и тебе более не придется волноваться обо мне.

Вмиг были забыты все слова упреков. Лишь в глазах матери Али-Баба заметил слезы. Но мгновение — и все прошло.

— Садись же есть скорее, глупый мальчик! Солнце уже высоко, впереди тебя ждет долгий день! Поешь и отправляйся в свою лавку, приказчики, должно быть, уже давно на месте.

— Ты права, добрая моя госпожа! Меня ждут дела и заботы, но без твоих лепешек день мой будет печальным и пустым…

— Мой малыш… — Матушка покачала головой, и вновь Али-Баба увидел в ее глазах слезинки. — Ты уже совсем взрослый… Такой красивый, умный… Не пора ли тебе жениться, Али?

При этих словах матери боль холодной рукой сжала душу Али-Бабы. Но он сдержался и, слегка улыбнувшись, ответил:

— Жениться? И уйти из этого дома? Кто же тогда будет кормить меня самыми вкусными лепешками в мире? Кто будет беспокоиться обо мне и не спать ночами? Кто, любимая моя матушка?

Женщина пожала плечами:

— Жена, мой мальчик. Жена будет печь тебе лепешки, устраивать скандалы, дарить любовь и заботу…

— О нет, мне забота чужого человека не нужна! Только твои упреки я в силах терпеть часами, только они доставляют мне ни с чем не сравнимое счастье быть отчитанным любящей матерью…

— Болтун… Мальчишка… Да, я была неправа, пытаясь найти тебе жену… Никакая девушка не выдержит такого болтуна, как ты…

— Ой, моя добрая матушка!.. — Тяжелый вздох вырвался у Али-Бабы. — Ты даже не представляешь, как ты права…

Но это был лишь миг слабости. Уже в следующее мгновение Али-Баба вскочил, набросил на плечи черный кафтан и выскочил на улицу. Его ждали покупатели, лавка, приказчики… Жизнь, полная забот и радостей. А прекрасную и страстную ханым, которая исчезла из его жизни, как облако утреннего тумана, этот новый, враз повзрослевший Али-Баба постарался не вспоминать.

И ему это почти удалось. День действительно оказался полным забот. Покупатели, словно почувствовав, как необходимо юноше забыться, целый день не покидали его лавки. Ковры разлетались, как горячие пирожки. Даже минуты не было у Али-Бабы и его приказчиков, чтобы присесть и отдохнуть. И лишь когда покинули базар последние его посетители, Али смог слегка прийти в себя.

Долгий день излечил его влюбленную душу. Долгий, полный забот день и вчерашняя загадка… Появление прекрасной девы и таинственная скала в горах убеждали его, что жизнь не просто не заканчивается, но, скорее всего, только лишь начинается.

За Али закрылись тяжелые кованые ворота рынка. Теперь до восхода следующего дня единственными его посетителями и хозяевами оставались лишь метельщики и водоносы. А торговцы спешно расходились по домам, стремясь к пусть призрачному, но покою до следующего рассвета.

Свиток двадцать второй

Зульфия предавалась своему горю. И потому не слышала, как распахнулась калитка, как по каменным плитам двора простучали каблучки башмачков. И лишь когда рядом послышался голос любимой подруги Фериде, она поняла, что теперь в комнате не одна.

— О Аллах милосердный, Зульфия, что случилось? Почему ты плачешь? Тебя обидел Джафар? Он что, тебя ударил?

Фериде была доброй и чистой сердцем. А потому Зульфия не обращала внимания на ее болтливость и необыкновенную, даже сказочную любовь к сплетням.

— О нет, моя любимая подружка… — сквозь слезы смогла улыбнуться Зульфия. — Это я его ударила.

— Ты? — Фериде открыла рот от изумления.

— Я, представь себе. Я ударила своего мужа. Два раза. С удовольствием.

— О Аллах милосердный! Ты, чудо спокойствия и кротости!.. Целых два раза.

— Да, моя добрая… я ударила его.

— Ну, значит, ты наконец увидела своего никчемного Джафара в его истинном свете.

— О да. Этот презренный начал на меня кричать, упрекая меня в том, что я все делаю не так. Не так подаю ему его любимую еду… Не так красива…

— Я не верю своим ушам, Зульфия.

— Я тоже, увы, не верила своим ушам. Все пыталась понять, что с ним произошло. Но он проговорился…

— Проговорился? — Изумление Фериде было столь велико, что она не перебивала девушку, не тормошила ее. Она просто слушала и пыталась поверить тому, о чем рассказывала подруга.

— Он, сам того не желая, выкрикнул, что у него есть «она»…

— О Аллах, как глупы все же эти мужчины! «Она»… А кто она?

— Знаешь, красавица, мне как-то было неинтересно, кто… Она — это значит, та, что красивее, умнее, добрее, щедрее… быть может, даже моложе. Но к ней мой неумный муж ушел таким же, каким был в тот миг, когда впервые появился на пороге моего дома. Бедным, словно одинокая мышь в пустом амбаре…

— О Аллах… Ты обобрала его до нитки…

— Я? Ты меня с кем-то путаешь, подружка… Я никого не обирала. Я лишь оставила себе то, что принадлежит мне. То, что мне дарил отец до свадьбы, то, что он мне подарил в день свадьбы. И то, что мои добрые родители дарили мне все эти три года, пока Джафар думал, что он оборотистый и решительный купец.

Фериде не верила своим ушам. Более того, она с трудом могла поверить и своим глазам. Ибо всего мгновение назад Зульфия горевала, а из ее слез можно было собрать озеро. Но как только она стала рассказывать о том, как ей удалось наказать мужа, слезы сразу пропали. Воистину, глуп тот мужчина, который пытается обмануть женщину. Ибо возмездие за предательство бывает беспощадным и длится без срока.

— Какая ты умная, добрая моя Зульфия…

И тут слезы вновь полились из глаз ее подруги.

— Умная, о да… Только несчастная, одинокая и брошенная… Ведь теперь на меня не посмотрит ни один мужчина!.. Если даже такое ничтожество, как Джафар, бросил меня… О я несчастнейшая из жен!

— Аллах милосердный! — пробормотала Фериде. — Что же тогда говорить мне…

Но Зульфия не слышала подругу, вновь самозабвенно умываясь слезами.

— Подружка, милая моя подружка! — Фериде начала трясти Зульфию за плечо. — Не стоит рыдать об этом червяке. Он не стоит ни одной твоей слезинки!

Но Зульфия ее, казалось, не слышала. И тогда Фериде поняла, что следует предпринять более решительные меры. Она вошла в опочивальню Зульфии и взяла со столика зеркальце, которое той подарил на свадьбу отец. Мастера из города Мурано дали всем богатым женщинам удивительную возможность: видеть себя не в спокойных водах пруда или ручья, а в застывшей воде стеклянного зеркала. Сколько стоила такая безделушка, Фериде представить не могла, но знала, что отец Зульфии отдал за эти удивительные куски стекла всю прибыль от поместья за год.

Но такой дар стоил и большего… Ведь сейчас достаточно было подсунуть Зульфие этот крошечный стеклянный предмет, как рыдания сразу же прекратились. Девушка увидела и свой красный нос, и сузившиеся покрасневшие глаза, и… Увидела, во что ее превратило предательство никчемного человечишки.

— О Аллах милосердный, что это со мной?

— Это, моя дорогая подружка, наделали твои глупые слезы. Ты тоскуешь по этому несчастному предателю, а должна думать о себе…

Да, собственное уродливое отражение показалось Зульфие отличным лекарством от отчаяния и боли. «О презренный, ты не заслуживаешь ни одной слезинки… Но что же делать мне теперь?..»

— Что же делать мне, моя добрая подружка?

— Во-первых, вытереть слезы. Вот так… А потом выпить со мной сладкого шербета, съесть лепешку и послушать умную подружку, которая бежала к тебе с очень-очень важной историей. Но, Аллах милосердный, я даже представить себе не могла, насколько эта история окажется тебе нужна.

Под болтовню Фериде Зульфия успела вытереть столик, вытащить из печи румяные лепешки и налить в узкогорлый кумган[3] ароматного апельсинового шербета.

— Ой, какие краси-и-вые… — пропела Фериде, увидев стопку лепешек. — Вот скажи мне, Зульфия, как же так получается, что твои лепешки самые сладкие, самые румяные, самые нежные…

— Глупенькая, я тебе уже сотню раз рассказывала, что я их пеку и пою. Главное, чтобы было хорошее настроение, когда готовишь…

Голос Зульфии дрогнул. О да, утром у нее было такое замечательное настроение, что ей могли бы позавидовать самые сладкоголосые птицы. А теперь? Сможет ли она хоть когда-нибудь вновь запеть от счастья?

— Я помню, добрая моя подружка. Ты рассказывала мне об этом.

Фериде захотелось прикусить язык. Она ведь просто пыталась перевести разговор на какую-нибудь приятную, спокойную тему. А вышло… А вышло, увы, то, что вышло. Ну, значит, рана ее подружки глубже, чем ей, Фериде, показалось.

Но надо было продолжать. И тогда девушка решила, что сначала надо рассказать то, с чем она торопилась к Зульфие. Быть может, это и будет лекарство от душевной хвори ее доброй подружки.

— Ну так вот… — Фериде откусила огромный кусок волшебно-нежной лепешки и принялась рассказывать, одновременно пережевывая ароматное лакомство и запивая его вкуснейшим шербетом. — Ты помнишь, я тебе недавно рассказывала про подружку моей старшей сестры, Джамилю… Ну ту, которая вышла замуж после того, как к ней посватался старый богатый иноземец… Вспомни, она еще хотела сначала повеситься, а потом выйти замуж за него…

Зульфия усмехнулась. Иногда она понимала свою матушку, которая называла Фериде тупой болтушкой. Но только иногда…

— …Ну да, эту самую. Ну так вот. Иноземец этот узнал, что она сначала хотела повеситься. И поэтому прислал ей тысячу локтей прекрасного шелка и сотню шкурок толстых полуночных лисиц…

— Да, на таком длинном шелковом шнуре веселее вешаться… И падать на сотню шкурок куда приятнее…

Фериде надула губки, но решила не обижаться — кто знает, может быть, после таких злых шуток Зульфия станет добрее и спокойнее.

— Ну, я уж не знаю, так ли рассудила эта самая Джамиля, но только она раздумала вешаться, а за иноземца все-таки пошла. Так вот, ей рассказала ее давняя подруга… О ней я, по-моему, тебе тоже рассказывала. Ну, вспомни, Зульфия… Ну, подруга, которая ростом с мамлюка и которой боялись все мальчишки на улице.

— Быть может, и рассказывала. Так что Джамиля?

— Не, не Джамиля, а эта ее подруга, Алмас ее зовут… Дурацкое имя, верно? Ну так вот, Алмас вышла замуж за Фархада, главного стражника во дворце наместника. И вот ей, Алмас, эту историю рассказала сестра мужа. Она очень похожа на тебя — такая же красавица, черноокая и черноволосая… Тоненькая-тоненькая… И тоже вкусно-вкусно готовит…

— Погоди, подружка, я сбилась… Значит, Джамиля вышла замуж за старика-иноземца. Так?

— О Аллах, конечно так.

— А при чем тут Алмас?

— Да историю же эту рассказала Джамиле Алмас. А ей рассказала младшая сестра ее муженька. Ну, которая похожа на тебя и совсем не похожа на брата…

— О Аллах милосердный… И что же рассказала эта похожая на меня девушка?

— Ее зовут Суфия. Так вот, Суфия была замужем тоже за иноземцем, хотя и молодым, вернее, не таким старым, как Джамиля…

— Я сейчас побью тебя, болтливая девчонка!

— Ну что ты, подружка? Ладно, не сердись, лучше слушай. Муж Суфии, не старый еще иноземец, говорят, ее баловал как только мог. А она не как ты, она бедная была, и потому каждому подарку радовалась, как дурочка, и старалась своему еще не старому мужу угодить… Все желания его исполняла, все прихоти, даже самые глупые, помнила… А он, подлый шакал, вдруг стал долго пропадать в своих лавках, а потом и вовсе ушел от Суфии к какой-то дрянной чинийке.

— О Аллах всесильный!..

— Ну так вот… После того, как муж ушел, Суфия отправилась в горы, чтобы от горя броситься со скалы…

— Бедная девочка… Какая же боль ее терзала, если она готова была решиться на такой отчаянный шаг!

— Да, она очень страдала… Ну так вот, все думали, что Суфия бросилась со скалы. Но на следующий день она вернулась, очень веселая, словно только что на свет народилась. Говорит, что больше не печалится о своем еще не старом иноземце, а постарается достойно жить дальше.

— О, как я ей завидую! Как же ей это удалось?

— Ну так я об этом и хочу тебе рассказать. Суфия, так поведала Алмас Джамиле, долго-долго бродила в горах, все выбирала скалу покруче… Ну вот, а потом она видит, стоит скала высокая, но как будто не из этих мест, а совсем другая, словно выкрашенная темно-серой краской. Суфия и подошла посмотреть, что же это за чудо такое. А потом замечает у самого подножия скалы знак, ну ты знаешь, знак девы-хранительницы, и еще слова какие-то написаны.

— Погоди! Что за знак девы-хранительницы?

— Что ты, Зульфия, ты же сама такими знаками разрисовала вход в свою опочивальню.

— Я просто нарисовала две ладони, сложенные ковшиком… Мне это всегда нравилось…

— Ну вот, а Суфия[4], а она и в самом деле страсть какая умная, она и говорит, знак девы-хранительницы.

— А что за слова нашла там это твоя умница Суфия?

— А вот такие… На камне было написано: «Сим-сим! По велению сердца, откройся!»

— О Аллах милосердный! И что дальше?

— А дальше она прочитала вслух эти слова, а скала возьми да и отодвинься в сторону. А за ней проход, а за проходом пещера… Ну вот, Суфия и вошла…

— И эта безумица не побоялась войти внутрь?

— А чего ж ей бояться, если она шла в горы за смертью? Наверное, она решила, что смерть в пещере не хуже падения со скалы…

Зульфия зябко передернула плечами. Она, конечно, страдала и печалилась после подлого предательства мужа. Но, видно, любила этого ничтожного не так сильно, как неведомая ей Суфия. И потому ни единого мига не думала о смерти. Более того, она, пусть это и недостойно правоверной, всеми силами желала смерти своему предателю-мужу и подлой змее, своей сопернице.

— Но что же там такого было в этой пещере, что она вернулась на следующий день, как ты сказала, «веселая, словно только что на свет народилась»?

— Ой, — Фериде вдруг потупилась, — этого я не знаю. Она только сказала Алмас, чтобы та никому никогда не рассказывала этой страшной истории… Ну вот, а Алмас по секрету рассказала вчера вечером это Джамиле. Рассказала шепотом, а еще она взяла с Джамили клятву, что та будет молчать об этом, как немая…

— Ага, а немая Джамиля рассказала тебе… И что, тоже взяла клятву?

— Ну конечно, Зульфия! Ты же понимаешь, какая это страшная тайна!

— Аллах милосердный, конечно, понимаю. Жаль только, что умная Суфия не сказала, что же там… в пещере… такое, после чего хочется жить дальше…

— Не-а, не рассказала. А только умная Суфия теперь спокойная, не хочет бросаться со скалы и говорит, что больше всего жалеет о потерянных с таким презренным мужем годах.

— О, я ее понимаю… Как бы мне хотелось тоже попасть в горы… Посмотреть на эту пещеру… Быть может, я бы тоже смогла стать веселой и сильной…

— О Аллах, но я же для этого и пришла! Джамиля мне на руке нарисовала план, как к этой пещере пройти. Говорит, что только женщина в самый печальный день своей жизни может найти туда дорогу. Ну вот… Я решила, что расскажу тебе просто так, на всякий случай, А ты, как мне кажется, готова бежать туда прямо сейчас…

— Наверное, еще не готова. А ты покажешь мне этот план, добрая моя подружка?

— Ну конечно! Вот смотри.

Фериде раскрыла руку и начала пальцем водить по почти черным линиям, нанесенным хной.

— Вот смотри, вот тут городские ворота. Ну знаешь, те, которые ближе всего к базару… Вот тут ручей Надежды… Вот тут начинаются пастбища. А вот отсюда, от распадка, начинается тропинка. Она поднимается вверх круто-круто. И еще, примерно на полпути к пещере будет целая роща олеандров. Вот, а от рощи путь станет чуть легче. Ну а сама пещера скрывается за серой-пресерой скалой, вот тут… А в самом низу скалы, по левую руку, знак девы-охранительницы. Вот только слова для двери тебе придется запомнить. Потому что умная Суфия их стерла, когда поняла, что нашла. Ну что, запомнила?

Зульфия несколько минут рассматривала черные линии на ладони подруги, а потом решительно кивнула головой:

— Запомнила, Фериде!

— Ну, тогда я побежала. Матушка, наверное, уже заждалась меня… А хочешь, я больше никому об этом не расскажу?

Зульфия пожала плечами:

— Рассказывай хоть всем встречным, Фериде! Мне то что за печаль?

Фериде робко улыбнулась. Было видно, что после этих слов Зульфии ей уже совсем неинтересно стало рассказывать кому бы то ни было об этой «страшной» тайне, которая почему-то совсем не испугала ее подружку.

Хлопнула калитка. И только тогда Зульфия встала с подушек. Она вошла в дом, прикидывая, какие из ее башмачков выдержат долгий путь по горным тропинкам.

Свиток двадцать третий

Закончился торговый день. Едва тяжкие кованые ворота рынка закрылись за юношей, вспомнил Али-Баба о чудесах, которым стал вчера свидетелем. Вспомнил он, увы, и о собственной трусости. Однако теперь от страха его отделяли целые сутки обыденной жизни — а значит, надо было бы найти и оправдание себе. И заодно уж и объяснение увиденным чудесам.

Али-Баба бежал к Маруфу-башмачнику, человеку, который, как говорила всезнающая молва, может развеять все его сомнения и ответить на все вопросы. Где же, спросите вы, можно найти всезнающего и всеведающего мудреца после того, как отшумел базар и на засыпающий город опустились сумерки? Конечно, в чайхане!

Чайхана… Это место известно тем, что именно здесь появлялись и раскрывались все тайны мира. Именно здесь, не прилагая к этому никаких стараний, можно было узнать самые свежие новости, особенно о тех, кто вовсе не хотел, чтобы эти новости стали известны хоть одной живой душе… О, чайхана всегда была местом примечательным, а чайханщик Сулейман — почти таким же собирателем слухов и сплетен, как достойнейший башмачник Маруф.

«Быть может, если Маруфа еще нет, Сулейман сможет мне поведать о горных чудесах?» — подумал Али-Баба, входя в полутемную чайную. Но здесь его ждало разочарование. Ибо чайханщик Сулейман не мог ответить ни на один вопрос юноши — он торговался с пекарем и был столь занят этим, что даже чайник ароматного чая с мятой Али-Бабе принес мальчишка-помощник.

Решив, что сегодняшний день не располагает к расспросам, Али налил первую пиалу чая и приготовился слушать. О Аллах, воистину чайхана — место преинтереснейшее. Ибо в этот вечерний час только здесь можно было узнать обо всем на свете. Городские сплетни соседствовали с рассказами о далекой стране Ал-Лат, наказанной самим Аллахом милосердным за грехи ее царя, Омара. Двое купцов вполголоса убеждали третьего отправиться вместе с ними в страну Пунт, которая теперь, благодаря решимости халифа Гаруна аль-Рашида, стала почти такой же близкой, как княжество Райпур. Узкоглазые путешественники из восточных стран шепотом обсуждали выгоды от торговли со своими здешними собратьями, ведь те, глупцы, за кричаще-яркие ткани, на которые не польстится ни одна женщина из прекрасной и просвещенной страны, готовы были отдать суммы поистине неслыханные…

Сулейман-чайханщик ответить на вопросы юноши не мог. Но пока Али-Баба осматривался, пока тщательно делал вид, что пришел сюда просто так, не по делу, появился в полутемной чайхане и башмачник Маруф — человек, которого все уважали за его поистине безбрежные знания и которого сторонились именно из-за этих знаний. Ибо Маруф не просто знал много — он с удовольствием своими знаниями делился, причем иногда даже вынуждая слушателя.

Лучшим же способом заполучить в собеседники болтуна Маруфа был весьма простой: прикинуться, что тебе не интересны его, Маруфа, слова, что ты занят своими мыслями и не замечаешь ничего вокруг. Али-Баба так и поступил — он откинул голову назад, опершись чалмой на деревянное ограждение за своей спиной, и даже прикрыл глаза, дабы изобразить еще большую задумчивость.

— Почему в этот прекрасный, словно сон, вечерний час ты так печален, молодой торговец Али-Баба?

— Здравствуй и ты, почтенный Маруф-башмачник! О нет, я не печален, я просто задумчив…

— О, это достойно и уважаемо — думать при посторонних. Это занятие, скажу больше, делает честь даже тогда, когда ты пребываешь в одиночестве… Думать — полезно, ибо возвышает душу и упражняет разум!

О да, в этом и был весь Маруф. Он не мог ответить просто, не умел говорить понятно, но знал все, всегда и обо всем. И если Аллах милосердный давал терпение, чтобы выслушать башмачника, не перебивая, то собеседник всегда был вознагражден ответом на свой вопрос (и еще на множество чужих, не заданных или заданных столь давно, что помнил об этом один лишь Маруф).

— Позволь просить тебя, достойный Маруф, разделить со мной этот ароматный чай, — почтительно поклонился Али-Баба.

— Благодарю тебя, юный торговец коврами! — Башмачник чуть склонил чалму и с удовольствием опустился на гору полосатых подушек рядом с Али-Бабой.

Первая пиала обжигающего чая была выпита в молчании — ибо так велел обычай, да и болтать, прихлебывая горячий чай, не совсем удобно. Ко второй пиале обычай требовал уже меньшего внимания, и потому можно было задать вопрос в надежде получить ответ.

— Так о чем мы будем беседовать в этот прекрасный вечер, уважаемый Али-Баба? — первым нарушил молчание башмачник.

— О Аллах, Маруф, я еще не знаю, как задать вопрос, а ты уже готов дать ответ на него…

— Это так, юный торговец. Ибо я столь давно живу на свете и столь наблюдателен от природы, что всегда вижу, когда человека интересуют мои умозаключения…

— Ты, как всегда, прав, любезный Маруф. Но у меня целых два вопроса. С какого же мне начать?

— Полагаю, с того, что больше занимает твой разум, чем твои чувства.

— Но почему так?

— А потому, мой юный друг, что ответы на те вопросы, что занимают наш разум, заставляют нас действовать. А ответы на то, что беспокоит нашу душу, заставляют нас лишь печалиться или тосковать, не созидая ничего в этом мире. А потому давай начнем с того, что движет сейчас твоим пытливым умом.

— Да будет так, умнейший из башмачников!

Маруф спрятал улыбку удовольствия в усах, чуть тронутых сединой. Ибо был башмачник отнюдь не стар. Более того, иные сказали бы, что для мудреца и советчика он непозволительно молод. Ибо ровно за три дня до этой беседы разменял он пятый десяток, что, с этим согласится любой настоящий мудрец, вовсе не возраст для великих и неторопливых размышлений.

— Скажи мне, о знаток всего на свете, не слыхал ли ты о чудесах, что случаются в наших горах? Быть может, какие-то разбойники некогда закопали здесь клад… Или неведомые пираты решили, что хранить награбленное лучше как можно дальше от моря? Что скажешь ты на это, мудрейший Маруф?

— О, любезный Али-Баба, мне есть что рассказать тебе об этом. Ибо никто лучше меня, Маруфа-башмачника, не знает здешних гор. Да и как кому-то еще знать их, если они не видят, чем отличается пыль на сапогах горожанина от пыли на башмаках пастуха, вынужденного денно и нощно присматривать за неугомонными и пустоголовыми овцами, которые, о Аллах великий, столь хороши в плове…

Маруф на миг остановился, чтобы понять, услышал ли юный Али-Баба замечательно прозрачный намек. И набрал воздуха в грудь, чтобы продолжить рассказ, увидев, что Али-Баба намек понял правильно.

— Итак, мой юный Али-Баба, тебя занимают наши горы…

— Не столько горы, сколько слухи о сокровищах.

— Ах, не перебивай размышления, мальчишка… Вот твой чай. Пей и слушай мудрых!

Али-Баба молча поклонился, надеясь, что рассказ Маруфа не затянется до ночной стражи.

— А горы наши, о, да будет мне поддержкой Аллах великий и милосердный, могут заинтересовать и сотню пытливых умов. И каждый их них будет вознагражден, приникнув к груди матери-природы и узнав множество великих истин. Нам же сейчас, думаю, не стоит задерживаться ни на истории появления первых поселений в наших горах, ни на том, когда у подножия их вырос наш прекрасный город, и даже ни на том, когда по городу впервые поползли слухи о сокровищах. Ибо не может существовать человек без тайн, а потому если вокруг не простирается голая, видимая на сотни фарсахов пустыня, то человек сразу склонен населить неведомые районы сотнями разбойников, которые (да разве может быть иначе!) прячут в глубоких пещерах несметные сокровища.

Голова у Али-Бабы пошла кругом. Он честно пытался уследить за ходом мысли Маруфа, но сбился на полдороге и теперь просто обрадовался паузе. Но, увы, не успел вставить ни словечка, как Маруф отпил глоток чая и продолжил:

— Но будем честны, даже если на сотни фарсахов вокруг простираются голые степи, тогда воображение людское прячет пещеры с сокровищами под землю… О, конечно, эти пещеры сооружают джинны или ифриты. Но в наших горах все не так страшно и таинственно. Ибо все, что известно о наших горах и наших сокровищах, это чистая правда… Хотя, быть может, есть здесь и крохи вымысла… Но большей частью, я клянусь в этом своей бородой, это истина от первого до последнего слова.

Али-Баба с сомнением посмотрел на реденькую бороденку Маруфа, не скрывавшую линий подбородка.

— Итак, мой друг, продолжим наши рассуждения. И начнем их с того, о чем рассказывал мне дед моего деда, а мой дед поведал мне как чистую и печальную правду…

Али-Баба вздохнул и сделал помощнику чайханщика знак. Судя по всему, к тому мигу, когда мудрый Маруф доберется до окончания рассказа, понадобится не один только плов. Хотя сейчас словоохотливость мудреца вполне довольствовалась чаем и обилием сластей.

— Так вот, о торговец. Рассказывал мой дед, что некогда в горах жил пастух, которого звали Касым. Был он до изумления ленив и потому безнадежно беден. Пас он овец на склонах гор и довольствовался лепешкой с сыром на обед и темной пещерой вместо дома. Его отец, увы, так тоже бывает, после того как умерла мать Касыма, женился во второй раз, а потому был у Касыма младший брат, которого звали, вот уж удивительная игра природы, как тебя, — Али-Бабой. Али-Баба рос сыном почтительным, а потому унаследовал от отца дело и достаток.

«О Аллах милосердный, помоги мне понять, когда же найдется ответ на мой простой вопрос», — почти с тоской подумал Али-Баба. И тут же укорил сам себя. Ведь он по собственной воле вызвал этот поток мудрых речей. И теперь нет смысла пытаться с помощью Аллаха всесильного, повелителя всех правоверных, заставить Маруфа говорить короче.

— Никогда не завидовал глупый Касым умному Али-Бабе. Более того, он жалел своего младшего брата, считая, что нет большей свободы, чем свобода бедности, а деньги, уважение, усердный труд и достаток лишь сковывают человека, делая его рабом вещей. Быть может, так и было, ибо к тридцати годам младший, Али-Баба, уже стал седым, а спина его согнулась под грузом ответственности. Старший же брат его, которому к этому времени уже исполнилось сорок, выглядел младшим, — ибо был строен, черноволос и легок на ногу. И вот пришел он как-то к своему младшему брату, который выглядел, как старший, и говорит: «Ты, должно быть, тяжко болен, брат мой. Ибо стал сгорбленным и седоволосым. А усталость и тоска никогда не покидают твоих глаз…» Младший брат, который выглядел, как старший, отвечал старшему брату, который выглядел, как младший: «О да, брат мой, я устал и болен, и более всего на свете хочу отдыха, свободы от забот и хоть одной ночи крепкого спокойного сна!»

«О Аллах, я запутался в этих братьях… Но почему Маруф начал рассказывать мне эту старую историю?»

— …А тогда Касым, старший, предложил Али-Бабе, младшему, на одну только неделю поменяться местами. «Ты, мой младший брат, поживешь неделю в моей пещере, будешь пасти овец и любоваться красотами гор. А я на одну неделю стану торговцем, буду спать на подушках и вкушать сладкие финики». Али-Баба, о чудо, согласился, ибо и в самом деле постоянная ответственность давила его плечи тяжким грузом. Так они и сделали. Али-Баба перенес в пещеру пару шелковых подушек, кальян и зажил пастухом. Касым же вышел на базар и стал торговать, о еще одно удивительное совпадение, как и ты, — коврами… Когда прошла первая неделя, Касым, которому так понравилось ремесло купца, предложил Али-Бабе остаться пастухом еще на одну неделю. Его брат, который за эти дни отоспался и налюбовался на красоты гор, согласился, ибо прямой стан и крепкий сон вернулись к нему, а беспокойство за дело своего отца и деда он переложил на сильные плечи своего старшего брата, который уже и выглядел как старший брат, тогда как младший брат, пастух Али-Баба, стал выглядеть младшим братом.

Очередной глоток чая позволил Маруфу продолжить повесть о братьях. Али-Баба уже смутно понимал, о чем ведет речь башмачник, но старался своим видом не выдать этого.

— Вот так, поменявшись, прожили братья год. Касым оказался предприимчивым купцом и приумножил наследство отца и деда. Али же стал прекрасным пастухом и сочинил не одну сотню изумительных стихов о горах и их красотах. Когда же год истек, Касым решил, что ему более не хочется быть торговцем, а Али-Баба понял, что ему надоело быть пастухом. Они вновь поменялись домами. И попытались жить, как прежде… Но все равно ноги Касыма утром несли его с гор в город, на базар, а Али-Баба, против воли, просыпаясь на рассвете, торопился в горы, чтобы собрать стадо. И поняли братья, что какая-то злая воля не дает им вернуться к прежней жизни. Они отправились в далекую страну у восточных морей, дабы узнать, как же им излечиться от этого наваждения. А богатство, заработанное дедом, приумноженное отцом и ими самими, спрятали в пещере, где жил пастух.

«О счастье, наконец Маруф добрался до конца истории!..»

— Так, значит, добрейший башмачник, в наших горах есть пещера с сокровищами?

— Не перебивай же меня, глупый мальчишка! Это еще не вся история, хотя и поучительный конец ее уже близок. Но его ты услышишь только после того, как я отведаю этого ароматного плова. А потом, если Аллах вернет мне силы, я отвечу и на второй твой вопрос…

«Если я найду в себе силы, чтобы его задать и выслушать еще одно безумное бесконечное повествование».

Свиток двадцать четвертый

О плов, великий плов, волшебный плов, — вершина поварского искусства! Ты даришь одним радость и веселье, другим — достоинство и степенность, а третьим — наслаждение необыкновенными оттенками вкусов и ароматов.

Таким был и плов, который этим необыкновенным вечером отведали Али-Баба и Маруф-башмачник. Словно по волшебству, исчезло из души юного Али раздражение велеречивостью собеседника, освободив место радости обладания новыми знаниями. Теперь юноша уже без страха вглядывался в ближайшее будущее. Да, это лишь половина легенды, но, быть может, вторая половина раскроет Али тайну странной двери в скалах.

Маруф-башмачник, насытившись, и в самом деле обрел новые силы. И, о счастье, крепкая память позволила ему продолжить поучительнейшую историю двух братьев с того самого места, на котором он остановился до трапезы.

— Итак, юный торговец, мы оставили братьев наших в тот самый миг, когда они спрятали все свое добро в пещере, где некогда жил пастух, а сами отправились в далекие восходные страны, чтобы там узнать, как им вернуться к привычной жизни. Годы шли, в городе о братьях стали забывать. (Надобно тебе знать, юный Али-Баба, что в те дни город наш был куда меньше и все его жители знали друг друга в лицо.) В доме Али-Бабы, твоего тезки, поселился другой купец, которого звали, вот уж воистину чудо из чудес, тоже Касымом. Этот Касым был богат и жаден, считал даже медные фельсы, а жену свою заставлял каждый день пересчитывать горшки на печи, листья на деревьях и окна в собственном доме. Неудивительно, что этого Касыма сразу невзлюбили все соседи. Да и как же, о Аллах великий, любить такого глупого скрягу, который, вместо того чтобы наслаждаться радостью обладания прекрасной женщиной, каждое утро с пристрастием допрашивает, сколько же теперь окон в доме, листьев на деревьях и горшков на печи? Я скажу тебе по секрету, мой Али, что и сама жена уже не рада была тому, что вышла замуж за такого глупого, пусть и богатого мужчину. Говорят, что она искала в городе гадалку, чтобы узнать, как быстро станет вдовой, но, узнав, что это ее муж станет вдовцом, горько расплакалась и решила отомстить ему сама, оставив к тому же гадалку в дураках. Смелая женщина направилась в горы, чтобы нарвать травы, отвар которой дарует сон. Того, кто отведает лишь пять капель отвара, ждет спокойная ночь от заката до рассвета. Тому, кто выпьет десять капель отвара, предстоит проспать долгих пять ночей и дней. А уж тому, кто выпьет пиалу этого отвара, достанется сон вечный.

— О Аллах, не хотел бы я встретиться с этой коварной и жестокой женщиной.

— Ну почему же, добрый Али-Баба? Ведь она затаила зло против одного только мужа. А жаждущие взгляды других мужчин радовали ее так же, как радуют они любую женщину. Но мы отвлеклись… Итак, коварная Фатима, а именно таково было имя этой женщины, отправилась в горы, чтобы найти сонную траву. И каково же было ее везение — траву эту, что обычно прячется в самых недоступных местах, она нашла на ровной площадке у высокой скалы всего в часе ходьбы от города. Коварная Фатима столь этому обрадовалась, что решила поискать и иные травы, раз уж судьба подарила ей такое везение. Счастье не отвернулось от женщины, и она набрала множество разных трав. Там были и такие, без которых седло барашка будет не вкуснее пресной мамалыги, и такие, без которых плов будет лишь пустым воспоминанием об изысканном лакомстве, и такие, которые украсят любой шербет неземным ароматом.

— О, какая хозяйственная женщина — все нашла! И сонное зелье нашла! Ведь эту траву она тоже нашла?

— Не перебивай рассказ, юный невежда! Или ты более не найдешь ответов на свои вопросы!

— Прости меня, мудрый Маруф! Но уж очень мне понравилось хозяйственное коварство этой Фатимы…

— О да, она, говорят, превосходно содержала дом. И при этом была изумительно, необыкновенно коварной. Ибо там же, на площадке перед скалой, нашла она и ключ к пещере, где, как оказалось, и спрятали все нажитое братья, отправившиеся на далекий Восход. Нашла ключ и сумела в эту пещеру войти. И вот там придумалось Фатиме необыкновенное, неслыханное, головокружительное коварство. Она решила не убивать своего мужа, а сделать так, чтобы он вдруг оказался беден, как самые худые нетопыри в самых далеких скалах…

— О Аллах, что же…

Но Али-Баба осекся под сердитым взглядом Маруфа.

— Итак, каждый вечер коварная Фатима капала пять капель сонного зелья в шербет своего мужа. И, дождавшись мига, когда он крепко засыпал, уносила в тайную пещеру что-то из утвари или тканей, украшений или свитков. Проснувшись, муж с пристрастием допрашивал ее о горшках на плите, листьях на деревьях и окнах в доме. Но забывал о тканях и пряностях, ожерельях и сластях. Так продолжалось один год, один месяц и один день. И вот настало утро, когда муж, проснувшись утром, не нашел во дворе хлопочущей жены. Были пусты амбары и кладовые, шкатулки и сундуки, блюда и кувшины. Но, о Аллах, на месте остались все горшки на печи, все листья на деревьях и все окна в доме. Только глупый и жадный Касым стал в одночасье беднее даже самого старого нетопыря. Вот так отомстила Фатима своему мужу. Говорят, что она исчезла в этот день и более никто и никогда не видел ее. Кто знает, умерла ли она в своей тайной сокровищнице или отправилась странствовать, вышла замуж в далекой стране или нашла племя, где жили лишь женщины… Известно лишь, что пещеру эту никто более найти не может, ибо забылись приметы, по которым можно разыскать тропинку, что привела бы прямо ко входу. Более того, говорят, даже если бы случайный путник нашел пещеру, если бы он вошел в нее, то выйти бы уже не смог. Ибо коварный горный дьявол охраняет ее денно и нощно, не давая войти под каменные своды.

И тут Маруф умолк. Али-Баба несколько мгновений молчал, пытаясь понять, надо ли звать поварят с новой порцией плова или можно осмелиться задать вопрос. Молчание затягивалось. Похоже было, что поток слов башмачника временно иссяк.

— Так, значит, в наших горах, если я тебя правильно понял, о мудрейший Маруф, действительно есть пещеры, полные несметных сокровищ?

— Ты понял меня правильно, дорогой Али-Баба. И в наших горах действительно есть пещеры, вернее, пещера, полная неисчислимых сокровищ. Ибо так говорит народная мудрость. А она никогда не ошибается.

«Хотя может и, о Аллах, как сильно, приукрасить истину». Но этих слов Маруф не произнес. Ибо это было лишь его умозаключение. А оно, как уже знал мудрый башмачник, тоже может быть не совсем правдиво.

— Благодарю тебя, — поклонился Али-Баба своему собеседнику. — Сегодняшний день воистину будет для меня самым сладким из моих дней, ибо я беседовал с самим Маруфом, источником мудрости и бесценным знатоком всего, что только можно знать.

— Благодарю тебя, почтительный юноша! Твои слова проливают бальзам на мою старую душу и дают мне силы прожить новый день! Но ты хотел задать и еще один вопрос. Я слушаю тебя.

— Хотел, мудрый друг. Но теперь, прикоснувшись к одной древней легенде, хочу обдумать все, что узнал за сегодняшний день. И уже тогда, осмыслив все новое, я приду к тебе с вопросом — ибо молодость, как ты знаешь, пытлива и ее любопытство бесконечно.

— Да будет так, почтительный юноша!

И Маруф с интересом вновь взглянул на блюдо плова. Пусть он уже остыл, но аромат был столь силен, что башмачник готов был продолжить трапезу.

Али-Баба же воспользовался этим, чтобы покинуть чайхану. Золотой, который он передал Сулейману-чайханщику, оказался вполне достаточной платой. И теперь, с чистой совестью и головой, полной самых безумных мыслей, Али-Баба искал место, где он мог бы спокойно обдумать все рассказанное Маруфом.

Найдя приют у старого корявого карагача во дворе собственного дома, юноша еще раз вспомнил слова башмачника, а потом попытался прикинуть, как далеко от города лежит пещера загадочного Сим-сима. И по всему выходило, что это та самая пещера, в которой жил пастух Касым, а потом Али-Баба-пастух. Та самая пещера, которую нашла коварная Фатима и в которой спрятала свои несметные богатства.

— О Аллах милосердный, — пробормотал Али-Баба, все больше утверждаясь в этом. — Но если уж моя судьба не в любви, не в доме, полном детишек и счастья, то, быть может, мне повезет и я обрету несметное богатство? Если молва правдива и сокровища сторожит всего лишь горный дьявол, то я уж точно смогу стать их обладателем. Ибо горный дьявол мне не страшен — моя душа так пуста и одинока, что не понадобится уже никогда и никому. А что еще может порадовать горного дьявола, как не душа смертного?

Свиток двадцать пятый

Миновала еще одна ночь. Ночь, когда Али-Баба спал, как младенец, ибо печаль покинула его душу. Более того, вместе с ним утром проснулась и необыкновенная, солнечная надежда. Такая, какой бывает радость от простого прихода нового дня, если ты еще совсем мал и любящая матушка уже приготовила тебе твои любимые лакомства.

Али-Баба зашел к себе в лавку и попытался стать одним из сотен торговцев, что каждый день расхваливали свои необыкновенные и такие нужные товары. Но нетерпение гнало его прочь от привычных дел. И потому он, оставив лавку в распоряжение приказчиков, поспешил уйти из города.

Вот осталась позади городская стена, вот поднялись вокруг поросшие лесом горы. Али-Баба словно боролся сам с собой. Ему безумно хотелось проникнуть в тайну пещеры, но он опасался, что это окажется не так просто. «О Аллах, — думал он, — но ведь в горах может встретиться и более страшное существо, чем горный дьявол…» Честно говоря, Али немного трусил.

И как ни опасался неведомых тайн Али-Баба, но все же шел прочь от города. Вот уже под ногами знакомая тропинка. Она по-прежнему поднималась вверх, вот вошла в рощу олеандров, вот подъем стал чуть менее крутым. И вот наконец показалась впереди та темно-серая, ни на что не похожая скала.

Не стоит говорить, что Али-Баба не шел по тропинке, а крался, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. А потому неудивительно, что легкие шаги, раздавшиеся позади, едва не стоили жизни Али-Бабе. О, когда впервые юноша попал сюда, он был и куда смелее, и куда глупее. А теперь, раз уж появилась возможность стать если не счастливым, то хотя бы богатым, следовало опасаться каждого кустика — а вдруг за ним таится кто-то, кто тоже мечтает завладеть бесчисленными сокровищами пропавших братьев и коварной Фатимы…

Некто, в отличие от Али-Бабы, поднимался по тропинке уверенно, так, словно шел здесь уже не в первый раз. И опять юноша притаился в кустах, и опять увидел, что легкая женская фигурка, словно играючи, преодолела крутой склон и выбралась на ровную площадку у серой скалы.

Наконец зазвучал и голос незнакомки. И тут Али-Баба замер. Ибо еще никогда не слышал такого нежного и сладкого голоса. Быть может, с ним сыграло злую шутку расставание с коварной возлюбленной. А быть может, душа его освободилась от оков губительной страсти и теперь готова была полюбить вновь.

Но как бы то ни было, голос незнакомки поразил Али-Бабу.

— Так, вот та самая скала… Ага, а вот это они назвали знаком девы-охранительницы.

Таинственная женщина, с головы до ног укутанная в покрывало из темно-синего шелка, говорила в полный голос. Она называла приметы, ведомые каким-то Джамиле и Суфие, должно быть, проверяя не столько их, сколько свою память. Поэтому Али-Баба смог, не прилагая никаких стараний, узнать о знаке у подножия скалы, об олеандровой роще, которая, как оказалось, лежит точно на полпути к пещере, и даже о башмачнике, который расхваливал новые башмачки вовсе не зря. И наконец прозвучали слова, которые Али-Баба вслед за Маруфом, болтливым мудрецом, назвал ключом к сокровищу.

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

И вновь бесшумно отодвинулась скала от входа, и вновь в черноте растворилась женская фигурка.

— О Аллах, — проговорил Али-Баба, выползая из-под куста. — Как странно… Выходит, Маруф говорил мне чистую правду… Пещера есть, и она совсем близко. Права, как я вижу, оказалась и молва, которая утверждала, что пещеру охраняет горный дьявол. Вот только почему он прикидывается женщиной?

С трудом отдирая колючки чертополоха от своего почти нового шерстяного кафтана, Али-Баба вновь проговорил:

— Но почему же, о Аллах всесильный, он прикидывается женщиной?..

Вот пропала последняя колючка, а голову пытливого юноши озарила удивительно простая по своей гениальности мысль:

— А прикидывается он женщиной для того, чтобы заманивать в свое логово других женщин. Ведь, думаю, для горного дьявола тела их слаще мужских, а души нежнее и приятнее.

И после этого кто-то еще будет утверждать, что мужчины умнее женщин!..

Придя к столь мудрому заключению, Али-Баба воспрянул духом. Ибо если дьяволу желанны лишь женщины, то мужчина может чувствовать себя совершенно спокойно.

— И значит, дорога к несметным сокровищам открыта! Осталось лишь дождаться ночи, чтобы под ее покровом обрести желанное богатство… Когда зайдет солнце, я буду здесь с десятком мулов и сотней мешков. А утро, о Аллах всесильный, больше не увидит Али-Бабу-торговца. Зато насладится зрелищем Али-богача, уважаемого Али, достойнейшего Али. И тогда ты, глупая, капризная и жадная ханым, еще не раз пожалеешь о том дне, когда изгнала меня из своей жизни.

Почти неслышно повторяя: «Сим-сим, по велению сердца, откройся!», Али-Баба начал осторожно спускаться вниз. Поняв, что заветный ключ он запомнил накрепко, юноша проговорил:

— Но кто бы ни была та женщина с необыкновенным голосом, она оказалась права: запоминать приметы куда легче, когда их называешь вслух.

И, последовав мудрому примеру незнакомки (а вот это оказалось куда большим чудом!), Али-Баба начал громко описывать приметы. Вот наконец и ручей, вот показалась и городская стена. Каждый раз дорога давалась Али-Бабе все легче.

— Но, быть может, мне не следует искать десяток мулов и нагружать их сотней мешков, полных сокровищ? Ведь если я теперь смогу пройти по этой тропинке даже с завязанными глазами, то смогу провести мулов и два, и три раза. Думаю, что если кто-то увидит, как увожу в поводу десяток мулов, он заподозрит меня в делах черных. Ведь никто же не поверит, что я ухожу в горы, чтобы собрать камней для своего двора… Или чтобы нарвать охапки трав для своего ложа… О да, мешок камней — это разумно, или две охапки душистых горных трав. Но две, а не двадцать…

И забыл в этот миг Али-Баба, что не следует загадывать наперед. Ибо Аллах милосердный всегда сурово учит того, кто загадывает, еще ничего не совершив. А тем более неразумно было прикидывать Али-Бабе, как бы половчее украсть из-под самого носа горного дьявола его несметные сокровища…

— Итак, решено. Я возьму с собой всего двух… нет, четырех мулов… Скажу матушке, что нам понадобятся и камни для двора, и трава для ложа. Выйду из дома в тот час, когда садится солнце. Дорогу я теперь знаю так хорошо, что смогу найти ее даже в полной темноте ночи… Ну, а утром предстану перед базаром человеком состоятельным и уважаемым. И тогда путь спросят меня: «Как же ты, достойный Али-Баба, смог так волшебно обогатиться за одну только ночь?» О, я найду достойный ответ. Более того, я придумаю легенду столь прекрасную, что даже сам Маруф-башмачник замолчит навсегда, поняв, что звезда его мудрости закатилась, а звезда моего разума взошла на небосклоне нашего великого города!..

О, сколь многого можно достичь в одних лишь мечтаниях! Уважение базара, несметное богатство, спокойная и беззаботная жизнь… Все это Али-Баба видел перед своим мысленным взором столь ясно, словно сокровище уже лежало у его ног. Но не ведал юный Али, что судьба приготовила ему участь куда интереснее той, к которой он так стремился. И к которой делал сейчас свой первый шаг.

Итак, Али-Баба купался в своем воображаемом сокровище. Он не знал (да и откуда ему было знать), что за скалой сейчас беседуют те, кто навсегда изменит его, торговца роскошными коврами, одинокую жизнь. И что произойдет это более чем скоро.

Свиток двадцать шестой

О да, Маруф и в самом деле оказался прав. Ибо башмачки, к которым сначала Зульфия отнеслась так недоверчиво, выдержали испытание горными тропинками просто замечательно. Девушка призналась себе, что прогулка по горам не напугала ее, не оказалась тяжелой, как можно было бы ожидать. Эта прогулка успокоила Зульфию, подарила ей желанную передышку. Ведь в горах, Аллах всемогущий, оказалось так красиво, так тихо… Ноги сами несли девушку вверх, а она любовалась видами, что открывались то слева от нее, то справа.

Вот мелькнула в траве изумрудная ящерка, вот над горами расправил крылья орел, вот распахнула свои объятия роща олеандров…

— О Аллах милосердный и всемилостивый! Как же тут хорошо! Надо будет сто тысяч раз поблагодарить болтушку Фериде. Одна только эта прогулка оказалась куда радостнее, чем жизнь с презренным мужем… Но как же я была слепа, не видя, что он охладел ко мне, не чувствуя, что более он не наслаждается ни моими объятиями, ни самим моим присутствием!

Девушка перепрыгнула с камня на камень. Горный воздух кружил голову, дарил необыкновенное чувство свободы и уверенности в себе. Мысли Зульфии приняли совсем другое направление.

— Как же я была глупа, когда начала плакать о нем! Нет и не может мне быть прощения за то, что терпела его придирки все эти годы. Я позволила себе забыть, кто мой отец… Более того, я разрешила забыть об этом тому презренному, который три долгих года назывался моим мужем. Воистину, когда Аллах всесильный хочет наказать человека, он лишает его разума!

Гнев полыхал в груди Зульфии. О нет, она более не плакала, она возжаждала мести. И не для того, чтобы вернуть себе ничтожного человечишку, который посмел предать ее, а лишь для того, чтобы примерно наказать…

— Да, Джамиля не соврала, эта олеандровая роща великолепна! Прекрасна…

Поляна манила отдохнуть хоть несколько мгновений, присесть и полюбоваться красотами. Но Зульфия вовсе не устала. Наоборот, она чувствовала необыкновенный прилив сил. Словно с каждым шагом, который отдалял ее от дома, она обретала большую свободу, оставляя за спиной печаль и обиды…

Тропинка сама ложилась под ноги. Вот подъем стал менее крутым, а потом и вовсе прекратился. Теперь у ног Зульфии была ровная площадка, а прямо перед ней высилась темно-серая скала.

— О Аллах милосердный! Наверное, болтушка Фериде все-таки что-то напутала. Или напутала ее подружка Джамиля… Или подружка Джамили. Не может такая громадина быть дверью, пусть даже и дверью в пещеру! Ведь она же вросла в землю уже, должно быть, тысячелетия назад…

Зульфия начала обходить площадку перед скалой, чтобы убедиться в своей правоте. Но убедилась она в правоте рассказа своей подружки — ибо по левую руку, внизу, почти у самой травы, она и в самом деле увидела знак девы-охранительницы. Две сложенные ладони словно собирали вместе солнечный свет, который щедро лился на скалы. Значит, и все остальное в болтовне Фериде было правдой…

— Ну что ж, тогда проверим! О Аллах милосердный, помоги мне!

Али-Баба и тот трусился от страха, хотя был мужчиной, и не самым тщедушным слабаком. Что же тогда говорить о женщине!.. Но Зульфия собрала всю свою волю и твердым голосом произнесла:

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

И серая скала, такая надежная, такая вросшая в землю, бесшумно скользнула в сторону, послушно открывая путь в пещеру… О нет, Зульфия самой пещеры еще не видела. Но она смело шагнула в открывшийся черный провал и почувствовала за спиной ток воздуха — послушная «дверь» закрылась так же бесшумно, как и распахнулась при словах заклинания-ключа.

— О Аллах милосердный! — прошептала Зульфия и с удивлением добавила: — Но здесь вовсе не темно…

Девушка подняла голову и увидела, что коридор, по которому она шла, был на самом деле расщелиной — ясное небо голубело, наливаясь светом солнца. Упрямые кусты цеплялись за скалы, закрывая от любопытных глаз узкую дорожку между двумя прижимающимися друг к другу скалами и создавая прозрачно-зеленую завесу.

— Воистину, дела твои, о повелитель всех правоверных, столь же необыкновенны, сколь и недоступны пониманию простого смертного! Сколько же еще чудес хранит этот удивительный Сим-сим…

Зульфия по привычке проговорила последние слова вслух. И эхо, или, быть может, невидимый страж этих мест, повторило вслед за ней: «Сим-сим…»

— Но почему же все-таки «Сим-сим»? Почему не арбуз? Почему не изюм? Почему Сим-сим?..

Сейчас эхо промолчало. Настроение Зульфии с каждым шагом становилось все лучше. И потому, не услышав никакого ответа от эха, она рассмеялась и пробормотала:

— Эхо пожало плечами…

Горный дух, по меркам духов и привидений совсем юный и неопытный, который колдуньей Эринией давным-давно был поставлен, дабы охранять эту расщелину от посторонних глаз, улыбнулся.

«Как все же смелы эти женщины! Ведь ни одна из них даже не вздрогнула, когда я стал повторять ее слова… Воистину, женщины суть удивительное племя: отважное, решительное…»

Расщелина перешла в узкий и высокий коридор, пробитый крошечным ручейком в толще гор за бесчисленные тысячелетия. Но и коридор не был темен, как того опасалась Зульфия (ибо больше всего на свете она боялась темноты). Масляные светильники горели в нишах, освещая путь в глубине горы.

— Да здесь уютнее, чем у некоторых моих подружек дома! — пробормотала Зульфия.

Не успела она произнести последние слова, как пространство перед ней распахнулось. Щедро освещенная факелами, пещера раскинулась во всей своей красе. О, она была необыкновенно велика, но не пугала, а, наоборот, согревала, утешала…

Пол пещеры устилали ковры, у стен громоздились сундуки, ящики, корзины. Но во всем чувствовалась женская, хозяйская рука, которая навела порядок, сделала уютными утолки пещеры, расставила кувшины и блюда, разложила свитки и безделушки… Словом, так умеют устраиваться лишь женщины, в считанные минуты превращая пространство вокруг себя в уютное обжитое гнездышко.

— Я не удивлюсь, — уже совсем тихо, едва слышно, произнесла Зульфия, — узнав, что эта пещера обитаема. Здесь можно спрятаться от мира на долгие годы…

— И долгие годы лелеять в себе жажду мести?

Сильный и решительный женский голос прервал размышления Зульфии. Она подняла глаза от роскошных ковров и увидела прямо перед собой необыкновенную красавицу.

(Заметим, что Зульфия считала себя очень привлекательной… Даже куда более привлекательной, чем большинство женщин. И потому было превеликим чудом, что она смогла назвать другую женщину красавицей, ни капли не кривя душой.)

Неизвестная женщина была прекрасно сложена, невысока, грациозна. А черты ее лица выдавали решительный, почти мужской характер. Но при этом Зульфия чувствовала себя так, словно на минуту бросила взгляд в свое любимое драгоценное зеркало. О да, незнакомка была чем-то похожа на нее.

«О Аллах милосердный… Да она больше похожа на меня, чем моя родная сестра!»

Будто прочитав мысли Зульфии, незнакомая женщина улыбнулась и заметила:

— Да, сестра, мы похожи. Так бывают похожи между собой слезинки, пролитые из-за глупой или несчастной любви…

Зульфия ответила прямым взглядом на взгляд хозяйки пещеры. А потом, набравшись смелости, ответила:

— О да, незнакомая красавица. Аллах видит твою правоту!

— Ее видишь и ты! Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного и милосердного на долгие годы! Здравствуй, сестра!

Незнакомая красавица поклонилась. Зульфия ответила ей:

— И да пребудет с тобой счастье, прекраснейшая!

— Я Суфия, — рассмеялась девушка. — А как зовут тебя?

— Я Зульфия, дочь Камаля, кади. А ты та Суфия, которая нашла ключ от этих мест?

— Да, я именно та Суфия.

— Говорили, что у тебя был нестарый иноземец муж, который ушел к разлучнице-чинийке…

Зульфия должна была немедленно, сейчас же получить ответ. Ибо от него зависело многое, почти все. Ведь если эта сильная, грациозная, словно дикая кошка, девушка и есть та самая брошенная Суфия, которая искала смерти от отчаяния, то тогда и для нее, Зульфии, тоже открыт путь к новой жизни — сильной и свободной.

Но Суфия лишь рассмеялась в ответ и повторила:

— Не старый еще иноземец… О Аллах, как удивительно гладко можно назвать этого ничтожного и презренного шакала…

— Так говорят…

Суфия кивнула. Несколько мгновений длилось молчание, а потом хозяйка пещеры (так подумала о ней Зульфия), склонив голову набок и бросив взгляд на перепуганное лицо девушки, проговорила:

— Я могу спорить на кувшин, полный золотых динаров, что тебя бросил возлюбленный… Нет, на два кувшина…

— И ты, конечно, выиграешь спор. Ведь счастливые, спокойные, радующиеся любви женщины не знают о тайне этих мест.

— Они слишком заняты ублажением никчемных существ, которые по какой-то злой ошибке природы считают себя мужчинами. Хотя, на мой взгляд, эти несчастные существа более разумно было бы назвать глупыми и жадными детьми.

— И это очень похоже на истину…

Голос Зульфии был печален. Ибо в этих жестоких словах она расслышала, как глубоки душевные раны прекрасной Суфии. Должно быть, лицо ее выразило живейшее сочувствие, ибо Суфия, холодновато усмехнувшись, проговорила:

— О нет. Не жалей меня, добрая Зульфия, дочь кади. Да, некогда мне пришлось несладко. Да, мне было очень больно. Но боль вскоре прошла, а вот желание отомстить — нет.

Эти слова хозяйки пещеры вновь изменили настроение Зульфии.

— О моя сестра!.. — Она залилась слезами. Она опять чувствовала себя одинокой и брошенной, потерянной и преданной…

— Ну что ты, красавица… Не плачь… Разве тот презренный, о ком ты проливаешь потоки слез, заслуживает этого?

Сквозь рыдания Зульфия смогла проговорить:

— О нет, я плачу не о том, что он ушел. Я плачу, ибо я теперь осталась совсем одна. И нет у меня больше защиты, нет друга, нет опоры в жизни…

Глаза Суфии вдруг стали холодными, как сталь клинка:

— А разве раньше у тебя был друг? Был защитник? Раньше была опора в жизни?

Зульфия попыталась вспомнить свою счастливую, как ей казалось, семейную жизнь, и вдруг поняла, что это именно она была опорой для своего глупого и тщеславного мужа. Она опекала его, внушала ему уверенность в успехе любой сделки. Она упрашивала отца о снисхождении, если муж вместо прибыли получал лишь убытки. И, о Аллах, какой стыд, она всегда находила мужу оправдание…

— О как ты права, сестра… — потерянно кивнула Зульфия. — Муж мой давно уже не опора мне, не защитник, не друг…

— Так почему же ты, глупая женщина, избавившись от такой тяжкой ноши, рыдаешь, как в день похорон? Разве не должна ты петь от счастья, став свободной? Разве не можешь ты порадоваться тому, что теперь это сомнительное счастье принадлежит другой? И что ей придется наслаждаться им, быть может, до конца своих дней?

Каждое слово больно ранило Зульфию. Ранило, но и исцеляло. Ибо Суфия оказалась стократно права. И в тот миг, когда девушка осознала эту правоту, она ощутила себя словно заново родившейся, почти счастливой и почти свободной…

— Знай же, сестра моя, впереди у тебя еще много слез, еще долго ты будешь забывать тиранию этого презренного. Но раньше или позже светлое спокойствие придет к тебе вместе с холодным желанием мести. И вот тогда ты будешь к нему готова.

О нет, не прекрасная женщина сейчас стояла перед Зульфией. Суровая дева-воительница, как в древних сказаниях, выпрямилась во весь свой небольшой рост. Глаза Суфии холодно сияли, а пальцы рук сжимали узкий кинжал струящейся змеевидной формы, который висел на поясе. Сейчас девушка была почти страшна в своей решимости.

«О Аллах, что же будет, когда она утолит свою жажду мести? Что будет с этим несчастным?»

Но миг суровой красоты миновал. Лицо Суфии смягчилось, глаза вновь окатили Зульфию теплым светом.

— Пойдем, сестра. Нас ждет шербет и сласти. Вскоре придут наши подруги, и мы сможем поговорить о тебе и том несчастном глупце, который осмелился тебя обидеть.

— Наши подруги, сестра моя? — переспросила Зульфия после того, как пригубила пиалу. Почему-то именно эти слова озадачили девушку.

— Ну конечно, красавица. Увы, не одни мы с тобой оказались легковерными дурочками, которые только и могут, что сдувать пылинки со своих обожаемых супругов, ничего не требуя взамен… Таких дурочек много. И, о Аллах, при одной мысли о том, что сегодня нас стало еще больше, у меня болит душа. Это значит, что на землю нашего несчастного города прольется еще не одно озеро слез…

— Но сколько же их, наших с тобой сестер по несчастью?

— Ты, красавица, стала тридцать девятой…

— О Аллах милосердный!

— Увы, это так… Это значит, что тридцать девять подлых мужчин предпочли преданности страсть, глубокому и сильному чувству — низменное удовлетворение одной лишь похоти.

— Тридцать девять… Но ведь есть еще и такие несчастные, которые не знают о твоем приюте одиноких душ…

— О нашем приюте, сестра… — поправила Зульфию хозяйка пещеры. — Ибо каждая из нас может утешиться лишь в присутствии других.

— Я позволю заметить, сестра, что не только утешиться, но и найти в себе силы сдержаться и не устроить новую истерику.

— Да, ты права. Но давай мы вернемся к твоей истории. Ибо я знаю, что первый шаг к излечению сердечной боли начинается в тот миг, когда ты находишь в себе силы не страдать молча, а рассказать вслух все как было.

— Ну что ж, добрая Суфия. Да будет так. Я расскажу тебе все, не скрывая, хотя не думаю, что ты услышишь что-то совсем-совсем новое…

Суфия улыбнулась.

— Не думай сейчас об этом, дорогая. Итак, вы поженились три года назад…

Зульфия кивнула, мысленно обратившись к тем дням, когда впервые увидела у своего забора высокую фигуру юноши.

— О нет, это началось куда раньше. Тогда мой муж, о нет, даже еще не жених, служил приказчиком у давнего друга моего отца, достойного и уважаемого купца по имени Маслама…

— А мужа твоего, прости за то, что перебиваю, сестра, как его звали?

— Этого презренного звали Джафаром, хотя ему впору было бы другое имя — Самир[5]. Ибо лучше всего этот шакал умел болтать.

— А сейчас? Уже не умеет болтать?

— Знаешь, сестричка, мне казалось, что он в последнее время разучился делать почти все, что должен был бы делать мужчина…

— Ну-у, прекрати. Недостойно настоящей женщины унижать убогого дурачка. Но ты начала рассказ…

— Да, я отвлеклась…

Суфия лишь улыбнулась, прекрасно понимая чувства своей заплаканной собеседницы. Ее тоже не покидало чувство, что она смотрит в зеркало, настолько эта незнакомая девушка была на нее похожа. Но умница Суфия решила, что над этой странностью она подумает чуть позже.

— Джафар стал приходить к нам в дом с мелкими поручениями от своего хозяина, уважаемого Масламы. Этот достойный человек много доброго сделал для моего отца, и потому его посланники были в нашем доме желанными гостями. Джафар-болтун стал задерживаться все дольше, рассказывая отцу о том, как устроено дело Масламы, как управляется… И почему-то каждый раз получалось, что без него, молодого приказчика, не может сдвинуться ни один караван, не может отплыть от пристани ни один корабль…

Суфия кивнула в знак того, что она внимательно слушает свою новую сестру.

— …Отец мой, кади, не очень сведущ в торговом деле, а потому слова Джафара убеждали его в том, что собеседник — юноша учтивый, оборотистый, разумный… Думаю, что Джафар уже тогда решил, что надо пробиваться из бедности к достатку, найдя себе богатую невесту, добиваясь благоволения будущего тестя. Через год почти ежевечерних бесед этот говорливый юноша превратился в члена семьи, во всяком случае, отец его уже тогда называл «сынок». Он вкушал вместе с нами, он вел долгие беседы с отцом, он не раз добивался разрешения сопровождать матушку и меня в торговые ряды.

— Хитрый лис… Расчетливый…

— О да, он хитер. И если бы обдумывал последствия своих поступков, мог бы стать и в самом деле отличным купцом. Ибо, о Аллах, это чистая правда, достойный Маслама, его тогдашний хозяин и наставник, был слишком осторожен, порой не решаясь на самый незначительный риск.

— Так значит, он тебя завоевал? Завоевал твое сердце?

Зульфия усмехнулась в ответ. Сейчас, рассказывая свою нехитрую историю, она и в самом деле не могла понять, как же Джафару, недалекому, не очень умному и безмерно болтливому, удалось взять в плен ее душу.

— Думаю, он просто заговорил меня до беспамятства. Это было в ясный осенний денек. Матушка с самого утра начала восхвалять его, рассказывая мне, как мудро вчера посоветовал ей Джафар не покупать дорогого шелка, а купить дешевого, но куда более яркого хлопка на занавеси для беседки в саду. И таким соловьем разливалась матушка, так закатывала глаза, так призывала в свидетели самого Аллаха всемилостивого, что я невольно подумала о том, что Джафар и в самом деле мудр и экономен. После дневной молитвы отец заметил, что благодаря советам Джафара теперь может куда увереннее чувствовать себя среди людей торговых, может понимать их даже тогда, когда они принимаются лопотать на своем полупонятном непосвященным языке.

— Ого, да это уже была осада…

— Должно быть, да… А потом и старший брат заметил, сколь нужны в его деле советы мудреца Джафара. Хотя какой прок будущему толкователю Сунн от советов приказчика? Я невольно начала думать об этом самом Джафаре… А когда село солнце, он появился на пороге моего дома в новом с иголочки кафтане, синей, как вечер, чалме и с почтением стал просить моей руки.

— Прости, подружка, мой вопрос. Но он хоть был красив?

— О да, высок, строен, силен. Усы черные-пречерные, а подбородок бритый — знаешь, по новой моде, которую нам привезли франки.

— Да, я понимаю, почему ты в него влюбилась…

— Думаю, сестра, что он уговорил всех вокруг — в него были влюблены все: и матушка, и отец, и брат…

— И потому отец легко отдал тебя ему в жены, не поинтересовавшись, что этот юноша может предложить своей жене.

— О, здесь в полной мере проявилась хитрость Джафара. Я с первых дней своей жизни знала, что получу богатое приданое. А после того как Джафар уговорил отца, что он оборотистый и рисковый торговец, родители еще купили нам в подарок дом… О Аллах, отец говорил: «Чтобы твой муж, после того как разбогатеет, никогда не попрекнул тебя скудным приданым». Ибо мой добрый батюшка был свято уверен, что пройдет год, ну, может быть, два, и оборот нового дела Джафара сравняется с оборотом его учителя, почтенного Масламы.

— Вот так ты и стала женой болтуна?

— О да… Первое время, когда мой муж только стал самостоятельным торговцем и опирался на имя моего отца в делах, он был сказочно щедр и столь же сказочно нежен. Я чувствовала себя самой любимой, единственной и прекрасной женщиной в мире. Но как же, скажи мне, может женщина отблагодарить за это мужчину?

— Думаю, красавица, что ты услаждала его и днем, и ночью… Запоминала все его прихоти, исполняла самые крохотные, самые незначительные пожелания… Думаю, ты и под калиткой стояла в часы заката, ожидая того мига, когда послышатся в конце улицы шаги «самого лучшего на свете»…

— О да, Суфия, ты воистину мудра. Именно так я и поступала! И радовалась тому, что у меня такой муж, такой дом, такая счастливая и спокойная жизнь… О-о-о, далеко не сразу я поняла, что мой муж плохой купец, ибо неудачных сделок у него было куда больше, чем удачных. Но я всегда находила ему оправдание, пыталась лаской, любовью дать ему силы, чтобы эти неудачи забыть…

— О Аллах, я словно слышу себя саму…

— Увы, моя сестра… Но что же еще во власти женщины, как не ласка, понимание, сочувствие?

— Да, это так… Но, увы, мало кто из мужчин это ценит. Собственно, мужчины это ценят, а те, кто лишь называет себя таковыми потому, что носит чалму и молится в мечети, не ценят вообще ничего. Ну, быть может, кроме собственной глупости. Но мы снова отвлеклись от твоего рассказа. И я, и сестры вокруг. Мы хотим знать, что же произошло у тебя в жизни такого, что ты едва не залила слезами всю округу.

Услышав эти слова, Зульфия осмотрелась. О да, они с Суфией давно уже были не одни. Но воспоминания заслонили весь мир, и потому девушка не заметила, что в огромной пещере появились еще женщины. И вновь удивилась Зульфия. Но теперь уже не тому, что все эти женщины появились бесшумно, а тому, как сильно они похожи друг на друга… Удивилась, но пока более не думала об этом. Она чувствовала, что ей необходимо выговориться и не пыталась сдержаться. А удивление, восхищение или испуг можно будет оставить на потом.

И Зульфия продолжила свой рассказ. Теперь она повествовала о том самом утре, когда вдруг появилась в речах мужа «она», любимая женщина. Не скрывала Зульфия, что это известие повергло ее в такие глубины отчаяния, о которых она и помыслить ранее не могла. А когда она упомянула, что Джафар ушел от нее нищим, среди девушек раздались смешки. Невольно улыбнулась и сама Зульфия.

— О да, мои добрые сестры, — произнесла она и почувствовала удивительную радость от того, что есть с кем поделиться своей болью и своими мыслями, — этим я хоть слегка, но смогла отомстить презренному, быть может, самую малость наказать его за ту боль, которую он причинил мне…

— О подружка, — произнесла девушка, которая присела у стены рядом с Суфией, — должно быть, ты наказала и ту дочь шакала, проклятую разлучницу. Должно быть, не скоро твой Джафар сможет делать ей щедрые подарки…

Свиток двадцать седьмой

День лишь начал уходить. Но в красках неба появились уже первые лиловые блики, подсказывая, что закат куда ближе, чем можно было надеяться.

Одна за другой девушки покидали приют спокойствия. Суфия, как всегда, уходила последней. Она погасила светильники, оставив у входа в коридор трут и кресало. Остановившись перед скалой, Суфия проговорила:

— Сим-сим, повелитель, прощай!

И мудрая заколдованная дверь (во всяком случае, так думала Суфия) открылась, выпуская девушку из каменных объятий. Тропинка знакомо вела вниз.

Али-Баба привязал мулов в олеандровой роще. До заката еще оставалось время, и следовало убедиться в том, что никто не сможет воспрепятствовать ему. «О Аллах, творец сущего, повелитель правоверных, помоги мне! Дай мне спокойно войти в пещеру. И клянусь, что моя садака[6] будет необыкновенно, сказочно щедра!»

Али-Баба притаился за камнем почти у серой скалы. Вокруг было столь тихо, что ему самому стало смешно — от кого он таится здесь, где даже птицы, казалось, не летают… Разве что от ящерки в высокой траве… Но этой изумрудной малышке не было дела до какого-то двуногого чудака, который не может достойно выпрямиться.

Али-Баба хотел уже подойти к скале, но тут она отодвинулась и на площадку ступила одна девушка, за ней вышла другая… Юноша понял, что поступил более чем мудро, решив дождаться захода солнца.

Одна за другой мимо него скользили в опускающейся тьме девичьи фигурки. Их было столь много, что Али решил посчитать, скольким людям может дать приют сказочный Сим-сим, но сбился на втором десятке. Подсчет лишь убедил его в том, что это та самая пещера. Пещера, о которой говорил Маруф, пещера сокровищ, пещера, которая сделает его сказочно богатым в один лишь миг…

«Надо бы перевести мулов поближе к скалам… Иначе я буду тратить на переноску сокровищ слишком много времени…»

Али-Баба решительно ступил на тропинку, но в этот миг услышал за спиной шаги — еще одна женщина, закутанная в покрывало по самые брови, спускалась вниз. Али-Баба поспешно юркнул за надежный камень.

«Да будет так… Ночь длинная… Я перенесу все сокровища сюда, на площадку у входа… А потом приведу мулов…»

О жадность, сколь глупой и непредусмотрительной ты можешь быть…

На горы упал вечер. Лиловые сумерки становились все гуще. И вот наконец высоко в небе зажглись звезды. Насмешница луна взошла в своем царственном блеске, окатив и тропинку, и скалу, и самого Али-Бабу серебряным светом.

Смело подойдя к скале, черной, словно уголь при свете звезд, Али-Баба проговорил:

— Сим-сим, по велению сердца, откройся!

И волшебная дверь бесшумно скользнула в сторону. Открылся черный провал, и Али-Баба с замирающим сердцем сделал несколько шагов в темноту. Ток воздуха подсказал ему, что дверь стала на место. Юноша чувствовал себя во тьме словно букашка… И потому торопливо черкнул кресалом, чтобы зажечь заранее приготовленный факел. О да, Али-Баба оказался очень предусмотрительным грабителем, И мешки, и факел, и даже сапожки из тонкой кожи, чтобы не мерзли ноги холодной горной ночью…

В тиши коридора шаги были просто оглушительны. И еще какой-то звук, похожий на голос эха, раздавался вокруг. От всего этого душа у Али-Бабы замирала. О, как хотел он сейчас броситься обратно! Убежать прочь от этих холодных каменных стен и навсегда забыть о таком необыкновенном и страшном чуде… Но жадность пересилила трусость. Она гнала его вперед словами: «Четыре мула, нагруженных мешками… Мешки с сокровищами, которые сделают тебя независимым, богатым, свободным, уважаемым… По два мешка… а быть может, и по три… Ведь тюки с тканями легкие… Четыре груженных золотом мула…»

Пляшущий свет факела бросал на стены странные пятна — словно горные духи плясали вокруг Али-Бабы… Руки юноши тряслись все сильнее. И лишь голос жадности, твердивший о четырех груженых мулах, удерживал его от немедленного бегства…

Вот узкий коридор вдруг превратился в неохватное пространство. Свет факела растворился во тьме огромного зала… Али-Баба повертел головой в поисках места, куда бы пристроить факел, и увидел всего в одном локте от себя светильник…

— Глупец… Трусливый глупец… Здесь же еще час назад были люди. Более того, здесь были женщины, и они не боялись ровным счетом ничего. Отчего же ты, мужчина, дрожишь, словно лист на ветру?

Звук собственного голоса придал Али-Бабе сил, и он уже смелее начал обходить зал, зажигая светильники, которые заботливая рука расставила вдоль стен.

— О Аллах милосердный! Да здесь хватит сокровищ на всю мою жизнь… Что это? Ага, шелка… Шаровары… Кальян… Сласти? Целое блюдо… А что тут? Ого, плов… И почти не остывший… А это? Жемчуга… Духи…

Голова Али-Бабы кружилась. Он уже не думал о том, что это все надо перетащить ко входу и как можно скорее уносить отсюда ноги. Теперь он пытался осмотреть залы и закутки пещеры — каждый сундук и мешок, каждую шкатулку и кувшин…

— О Аллах, ковры… Хорасанские, багдадские, хорезмские… Изюм… Халва… Шербет… Да тут можно прожить жизнь, не выходя на свет солнца… Сукно… Хлопок Самарканда… Меха… Сотни шкурок… Рис… Пряности…

Али-Баба сунул нос в шкатулку и… отчаянно зачихал. Горький перец слегка отрезвил юношу, но разума полностью ему не вернул.

— Но зачем мне, о небо, торопиться? Здесь есть еда… Есть питье… Есть даже кальян… Ночь впереди столь длинна, что я успею и вкусить яств, и отдохнуть… И подумать о том, с чего мне начать…

Горный дух, охранявший расщелину и вечером перебиравшийся в пещеру, только головой качал, удивляясь такой необыкновенной наглости… «Жаль, что я не успел его напугать, — подумал дух. — Он бы бежал со всех ног, не успев увидеть и крохи сокровищ… Но я же могу сделать иначе… Юноша труслив и жаден… Тогда будет так…»

Посмеиваясь своему решению, горный дух умостился прямо над головой Али-Бабы. Тот вкушал плов с золотого блюда, запивая его шербетом из золоченой чаши, которая в свете факелов играла драгоценными камнями необыкновенной, редкой красоты. Али-Баба, должно быть, еще не понял, что за чудо он держит в руках. Но юноша и не пытался теперь это понять. Плов был столь вкусен, а голод, навеянный трусостью, столь велик, что он более и не стремился хорошенько осмотреться.

Но вот трусость насытилась, и Али-Баба, довольный, откинулся на подушки.

— Четыре мула по два сундука… А потом еще по два мешка… Эту пещеру за одну ночь мне не очистить… Сначала я возьму вот это и вон то…

Али-Баба пытался показать пальцем на сундуки, где увидел бесценные самоцветы… Но руки плохо его слушались, а глаза стали закрываться. Он еще успел пробормотать: «А потом еще вон те меха…» — и сладко заснул.

Горный дух был доволен. Юноша спал… И будет спать до тех пор, пока его не разбудят хозяйки пещеры. Уж об этом он, дух, позаботился на славу.

И пусть тогда смелые женщины решат, что делать с вором, который забрался в их пристанище, но от великого ума объелся и уснул.

«О-о-о, — подумал горный дух, — я не завидую этому дурачку… Его ждет интереснейшее пробуждение…»

— И-и-эх, — закричала прекрасная женщина. Черты ее исказились, и она за один лишь миг превратилась в павлина, который кричал громко и отчаянно, временами срываясь на визг.

«О Аллах, повелитель правоверных, но павлины же не визжат… Более того, они и не кричат, подобно джиннам или ифритам…»

От этой мысли в голове Али-Бабы прояснилось и он открыл глаза.

— О Аллах всесильный, да пребудет твоя милость надо мной во веки веков… Это был всего лишь сон… — Трудно передать облегчение, которое снизошло на душу юноши от одного лишь осознания этой истины.

Он попытался утереть испарину со лба и понял, что не может пошевелиться…

— Что со мной? — спросил он у незнакомого потолка в незнакомых покоях. — Я болен? Почему я не могу пошевелиться? Меня околдовали злые духи? Или это тоже сон?..

Многоголосый женский смех стал ему ответом. И тогда Али-Баба наконец повернул голову. Три, нет, четыре прекрасных женщины с открытыми лицами, без хиджабов стояли вокруг его ложа.

— Кто вы, женщины? И что делаете здесь, в моих покоях?

В голове Али-Бабы еще царил сумбур, вызванный странным сном и вчерашней бессонной ночью. (Если бы Али-Баба жил ближе к холодным странам и не был приверженцем Аллаха всемилостивого и всесильного, он бы сказал, что вчера вечером слишком много внимания уделил веселой браге…) И сейчас сумбур говорил голосом юноши. Ибо разум еще прятался от страшного, воистину ведьмина визга приснившейся красавицы.

— В твоих покоях? Наглец… Вы слышали, сестры?

Прекрасные девушки вновь рассмеялись. Каждая нота этого смеха смывала сонную одурь, которая еще пряталась в мыслях Али-Бабы. И вот настал миг, когда он пришел в себя. Но лишь мысленно. Ибо до сих пор не мог двинуть ни ногой, ни рукой.

— Смотрите, сестры, это же просто мальчишка-вор. Никакой не горный дьявол… Только молоденькому дурачку могло прийти в голову попировать в покоях, которые он собирался ограбить…

— Ограбить, женщина? Почему ты решила, что я грабитель?

— Юноша, неужели ты глупее, чем мне показалось сначала? Неужели ты не сам придумал отправиться в пещеру сокровищ, а тебе кто-то приказал это сделать? Тогда жаль…

— О сестра, что ты такое говоришь? Чего тебе жаль?

— Ну подумай сама, Зульфия… Ведь если бы этот юноша сам решился нас ограбить, он должен был бы предусмотреть тысячу разных разностей. И судя по тому, что мы нашли у двери мешки, а в стенных опорах — новые факелы, до кое-чего он все же додумался. Но если же его послал кто-то другой, более умный, более хитрый или просто более ленивый, то наш нечаянный гость и пленник велик лишь лихостью и глупостью… А это очень обидно.

Девушка задумалась над словами подруги. А Али-Баба вновь попытался пошевелить плечами. И понял, что он связан по рукам и ногам. Но добрые хозяйки, связав юношу, все же уложили его на мягкое ложе под шелковым балдахином.

— Развяжите меня, добрые девушки, — негромко попросил он.

— О нет, незнакомец, — заговорила самая решительная из девушек. — Мы не развяжем тебя. Что, если ты горный дьявол? Что, если ты только и ждешь мига, чтобы убить всех нас?

— О нет, я вовсе не горный дух… Я просто несчастный Али-Баба, которого бросила возлюбленная… И который скитался по горным тропам, пока не набрел на уютное пристанище…

— О Аллах! Вы слышали, сестры? Несчастный, которого бросила возлюбленная… Несчастный, который с факелами и мешками бродил по горным тропам… Несчастный, который привязал в роще четырех мулов…

Али-Баба потерянно молчал. О да, эта грациозная, словно кошка, девушка, была необыкновенно, сказочно красива. И столь же необыкновенно, сказочно умна и наблюдательна.

— Но, прекраснейшая, подумай, взвесь, — почти взмолился Али-Баба. — Если бы я был горным дьяволом, разве дал бы я себя связать? Да я бы в единый миг стал невидимым… Только для того, чтобы творить свои черные дела и никому не попасться на глаза…

«Ну, не такие уж и черные дела, — с некоторой обидой подумал горный дух, который невидимым парил над головами хозяек пещеры. — Но, Иблис-покровитель, юноша прав… Связать себя я бы точно не дал…»

Девушка нахмурилась. Что-то в словах этого смешного юноши было чистой правдой. Но и мешки у входа, мулы в роще, кресало и факелы тоже были правдой. Значит, он просто вор… Но это уже не так страшно. Хотя и необыкновенно противно, ибо одно осознание того, что их приют осквернен, делало присутствие этого юноши просто ужасным.

— Ну что ж, юный глупец… Раз ты не горный дух, а просто воришка-неудачник, то мы тебя, конечно, развяжем… Но из пещеры никогда не выпустим… Ибо ты не сможешь тогда выдать нашей тайны…

«О Аллах, да я бы и рад остаться здесь на какое-то время… Хотя богатство, почет, уважение — вещи, радующие каждого настоящего мужчину. Но пусть будет так… А попозже я придумаю, как отсюда сбежать».

«О нет, юный глупец, — подумал горный дух, которому все мысли Али-Бабы были видны, как яркая рыбка в стремительной горной речке. — Я не дам тебе сбежать отсюда… И не надейся…»

— Да будет так, добрые хозяйки сокровищ! Я согласен остаться здесь навсегда!

— Да будет так, сестры! Развяжите его! — проговорила самая старшая из девушек. Но про себя подумала: «Какой странный вор…»

— О нет, прекрасная хозяйка этих стен, — сказал Али-Баба, словно услышав эти мысли. — Я вовсе не вор. Я…

— Да-да, мы уже слышали тебя, глупенький воришка… ты несчастный юноша, которого бросила возлюбленная и который ушел бродить в горы… Должно быть, для того, чтобы броситься с высокой скалы…

— О нет, красавица, — проговорил Али-Баба, садясь на ложе и потирая затекшие руки. — Я шел сюда именно за богатством. Ибо я знал, что где-то в горах есть пещера, полная сокровищ. И что охраняет ее горный дьявол. А увидев, что какая-то женщина поднимается в горы, просто пошел за ней следом и услышал заклинание… Ну я и решил, что это именно та пещера. А женщина, которая входила туда, это вовсе не женщина, а лишь прикидывающийся красавицей этот самый горный дьявол…

— Как же бывают неразумны мужчины… — проговорила одна из девушек.

А другая, та самая, решительная и необыкновенно красивая, перебив ее, спросила:

— Так значит, в городе известно о пещере сокровищ?

— О да, прекраснейшая…

— Зови меня Суфия, мальчик.

— О да, прекрасная Суфия. Мне о ней рассказал Маруф-башмачник, знаток всех тайн в наших горах и в половине окрестного мира.

— Но ведь Маруф мог и приврать…

— О да, мог, но я же видел сам, как уходит в сторону заколдованная скала… А таких совпадений не бывает…

— Умный мальчик… А повел себя, как глупец…

— Увы, красавица, ты права. Я действительно глупец. Ибо столь невежлив, что до сих пор не назвался, до сих пор не воздал должное вашей красоте и вашей доброте… Ибо вы оставили меня в живых, а за одно это моя душа преисполнилась великой благодарности.

— Учтивые слова, юноша. Так кто же ты?

Говорила та самая красавица, которая представилась Суфией. Остальные трое молчали, лишь девушка в черной накидке опустилась на подушки у столика с фруктами.

— Зовусь я Али-Бабой, торговец коврами. Моя лавка на базаре первая в ряду ковровщиков и портных…

— Те самые белые шелковые ковры, о которых говорит весь город?..

— Да, прекрасная, этими коврами торгую лишь я…

— Но тогда я знаю тебя, юноша… Ведь не так давно я приходила вместе с мужем именно в твою лавку выбирать ковер в гостевую комнату…

Это произнесла та самая девушка в черной накидке. Но на словах «с моим мужем» голос ее почему-то звучал так печально.

— Но ответь мне, почему же ты, достойный торговец, внезапно столь резко сменил свое ремесло и стал искать сокровищ?..

— От отчаяния и тоски, добрая Суфия. Ибо я сказал правду… Моя несравненная возлюбленная изгнала меня из своей жизни…

Однако юноша не стал говорить, что почему-то теперь его это не ранит. Что, более того, он даже рад этому. Ибо совсем другие вопросы стали мучить его теперь, когда он увидел перед собой мудрые глаза красавицы.

Свиток двадцать восьмой

— Но скажи мне, достойная Суфия, почему же вы, красавицы, оставили сокровище лежать здесь, а не взяли себе? Ведь тогда вы были бы богаты, свободны…

— Глупенький мальчик… Это же просто меха и ткани, камни и золото… Все это не способно согреть наши души, вернуть тепло и радость жизни, утерянные после расставания с нашими любимыми…

— Прости меня, умнейшая, но я чего-то не понимаю в твоих словах… Разве богатство не даст вам свободы?

— Да на что нам свобода, юный Али-Баба, если не с кем даже обсудить ее прелести и достоинства?! На что нам свобода? Чтобы сидеть дома и считать пролетающих мимо мух?

Али-Баба молчал — он не знал ответа на такой вопрос. Более того, он подозревал, что ответ вовсе не нужен.

— Зачем нам богатство, мальчик, если некому показаться в новых серьгах или перстнях? Зачем нам драгоценные ткани? Чтобы путать домашних духов шелестом шелков? Ведь сказано же в Священной книге, что приверженцам Аллаха всесильного, Творца всего сущего, пристало выставлять красоту свою лишь перед своими домашними… Но если дом пуст, если населяют его лишь духи и пауки, то зачем, скажи, юноша, нам блеск и пестрота одеяний?

Али-Баба молчал. Ибо в глазах Суфии блестели слезы, а слова ее отдавали необыкновенной горечью потерь… И была мудрая Суфия необыкновенно, сказочно хороша. Так хороша, что образ возлюбленной, еле различимый в сиянии подлинной красы, и вовсе померк перед мысленным взором Али-Бабы. И на смену ему пришел иной облик — женщины сильной и умной, женщины, которая может найти себя и сама, не прибегая к помощи мужчины.

Однако отвечать все же следовало. И потому Али-Баба отогнал образ этой прекрасной новой возлюбленной и учтиво склонил голову:

— Прости, мудрая красавица, я никогда не задумывался о таком… И извиняет меня лишь одно — я не знал о ваших потерях. Но, быть может, ты расскажешь мне о них… И тогда еще кусочек ляжет в мозаику… Быть может, тогда нам и откроется истина?..

Похоже, слова Али-Бабы охладили пыл Суфии. Она присела рядом с подругой на полосатые подушки и проговорила:

— Прости и ты меня, достойный юноша… Ты прав, а я оказалась неправа, ибо привыкла, что двери нашего приюта открыты лишь тем, кто посвящен в нашу общую тайну… Но да будет так. Я расскажу тебе все, что мне известно. А сестры мои поправят меня, если я ошибусь…

— Сестры, прекраснейшая?

— О да, юноша… Мы все сестры по несчастью.

— Но ведь вы так похожи, словно вас объединяет не общая беда, а общая кровь…

— И это тоже одна из загадок, которые не дают мне покоя. Но об этом чуть позже. А сейчас слушай меня, Али-Баба.

Юноша опустился на ковер у ног Суфии. Ее подруги расположились вокруг. И если бы любой посторонний увидел эту необыкновенную картину, он бы поразился изысканной красоте девушек и их столь же удивительной кротости и молчаливости. Изумился бы он и тому, как робко ведет себя здесь мужчина — не царящий, а скромно внимающий словам женщины.

— Знай же, Али-Баба, что нас всех объединила одна беда — некогда нас бросили мужчины, наши любимые, возлюбленные или мужья. Те, с кем мы готовы были прожить всю жизнь, те, ради которых вставало солнце нашего счастья, ради которых мы готовы были неустанно трудиться весь день…

«О как бы я хотел, чтобы она сказала вот так обо мне…» — подумал Али-Баба.

— Когда это несчастье произошло со мной, я была столь близка к отчаянию, что возжаждала смерти, что, увы, претит любому человеческому существу. Но дни мои стали черны, а печаль, что легла на сердце, так велика, что мир перестал радовать меня. От этой боли я сбежала в горы, дабы найти высокую скалу и броситься вниз, в единый миг и навсегда избавившись от тоски и одиночества. Но Аллах милосердный и всемилостивый привел меня к этой серой скале и показал мне знак тайны и слова-ключи… Я вошла в пещеру, и удивление мое было столь велико, что печаль утраты стала уменьшаться. Разум мой воспрял, и я вместо смерти возжаждала мести…

«Быть может, если бы вместо той коварной я повстречал бы тебя, о умнейшая, я никогда не бродил бы в печали… Ибо назвать такую женщину своей — это куда большее счастье, чем даже сотня мешков, полных золотом…»

О как быстро иногда приходит к человеку прозрение!.. Но как же медленно умирает печаль…

И Али-Баба решил, что все силы, сколько бы их ни было у него, он отдаст этой девушке. Отдаст, дабы назвать ее своей — если можно, то женой, если нельзя, то хотя бы любимой. И пусть для этого придется разгадать добрую сотню загадок — он готов это сделать, если сие необходимо прекрасной Суфие.

Суфия же продолжала:

— Осознание того, что моя жизнь воистину бесценный дар, чтобы расставаться с ней только из-за утраты презренного червя, было столь острым, что я пожелала поделиться этим с подругой по несчастью. О да, я знала, что мужчины часто неверны, что они ищут любовниц и бросают некогда любимых… Но, Аллах всесильный, я и представить себе не могла, что в одном лишь нашем городе найдется почти четыре десятка брошенных, преданных женщин… И что им, так же как и мне не так давно, понадобится участие и утешение… Понадобится куда больше, чем мертвое золото или холодные камни…

— О Аллах милосердный… Четыре десятка…

— Да, юный Али-Баба, вот только вчера к нам присоединилась красавица Зульфия. Она стала тридцать девятой женщиной, которую бросил муж. Уже одно это само по себе не может не путать…

— Я согласен с тобой, о Суфия. Но мне кажется, что город наш столь велик, что твои сестры — это еще не все осиротевшие и преданные любимые.

— Быть может, и так… Но беспокоит меня еще и то, что мы все так необыкновенно похожи…

— Да, прекраснейшая, меня это тоже озадачило. Но, быть может, дело здесь в том, что у ваших мужей просто были похожие вкусы?

— Должно быть, так оно и было. Но тогда я предполагаю, что и разлучницы эти были похожи на нас…

Мысль, пришедшая в голову Али-Бабы, была столь страшна, что он не мог промолчать:

— Или это была одна и та же женщина…

— О Аллах, да, или одна и та же… Но как быть с еще одной загадкой? Тех, о ком говорили наши презренные мужчины, зовут по-разному?

— Так вам известны и имена ваших соперниц?

— Более того, добрый Али-Баба, мой глупый муж даже возмечтал, чтобы мы с ней стали подругами! Он готов был привести ее к моему порогу прямо в день расставания…

— Увы, мудрая Суфия, мужчины (а я знаю, о чем говорю, ибо я говорю и о себе) иногда склонны вкладывать в головы других собственные мысли, а в сердца других — собственные желания…

— Особенно желания глупые…

— Но как же зовут ваших соперниц? Прости мне этот вопрос, я понимаю, что вновь тревожу рану, о которой вы хотели бы забыть…

— И имена эти тоже меня тревожат… Ибо ту, к которой сбежал мой муж, звали Лю Ли, презренную, которую предпочел муж Зульфии, — Лейла, змею, которая приворожила мужа Асии, — Лайли…

— А мою коварную возлюбленную звали Лайлой…

— О да. И эти совпадения не могут не навести меня на мысль, что это все — суть части имени одной женщины. Столь же коварной, сколь и жадной.

Голова Али-Бабы закружилась. Ему стало дурно от одной лишь мысли, что его прекрасная, отдававшаяся ему с такой страстью и пылом, могла дарить всю себя и еще кому-то… И, о Аллах, не просто кому-то, а многим… десяткам мужчин…

Должно быть, юноша побледнел, ибо Суфия внезапно прекратила свои размышления вслух и потрясла Али-Бабу за плечо.

— Что с тобой, юноша?

— Я вспомнил свою коварную Лайлу… И чувство гадливости от одной мысли о том, что она могла быть мне неверна, едва не убило меня…

Суфия лишь сочувственно кивнула.

Все происходящее и ей самой казалось и странным, и непонятным, и одновременно отвратительным, не присущим природе человеческой. Девушки, сидевшие рядом, все так же молчали. Казалось, что само их присутствие здесь и сейчас врачует их душевные раны куда лучше сотни лекарей.

Почти так же — исцеленным, избавившимся от наваждения своей больной любви, — почувствовал себя и Али-Баба. Да, загадка его капризной Лайлы вновь стояла перед ним. Но теперь он уже не мечтал о том миге, когда она возвратится к нему… Не мечтал о том, что вновь обнимет ее тонкий стан, насладится запахом ее волос, лаской рук, негой тела… Более того, стоило лишь Али-Бабе подумать об этом, как отвращение едва не убило его… Он внезапно услышал запах сточных канав, смрад старого мяса, которым торговцы на базаре кормили бродячих псов. Большого душевного усилия стоило юноше вновь стать прежним, прийти в себя и попробовать мыслить здраво.

— Так, прекраснейшая, ты говоришь, что возжаждала мести? Кому же ты хотела мстить?

— Сначала я хотела отомстить своему глупому мужу, который богатству и преданности предпочел страсть и жадность… — Суфия говорила медленно, вновь и вновь обдумывая свои желания. — Но чем больше я думала об этом, тем меньше мне хотелось трогать его хоть пальцем — ибо сама мысль о нем мне была отвратительна так же, как прикосновение к мертвечине…

— Так, значит, теперь ты хочешь отомстить этой коварной соблазнительнице с десятками имен?

— О да, теперь я больше хочу этого. Ибо чувствую, что мое желание вобрало в себя желания всех моих сестер по несчастью.

— Ты позволишь мне помочь тебе в этом? Я чувствую, что был знаком с этой коварной… Чувствую, что знаю ее…

— Ну что ж, теперь настала твоя очередь рассказывать о боли, которую тебе причинило расставание…

И Али-Баба, не скрывая ни слов, ни даже мыслей, поведал все, что пришлось ему пережить за последние дни. Рассказал он и о том, что открыл ему Маруф-башмачник.

Суфия выслушала юношу не перебивая. Али-Баба уже давно замолчал. Молчали и окружившие их девушки. Должно быть, именно это тягостное молчание и вывело красавицу из задумчивости.

— Знаете, сестры, — проговорила она, — и ты, мой названый брат, я чувствую себя так, будто мозаика рассыпалась у моих ног и ждет того мига, когда я соберу верную картину…

— О добрая Суфия, — ответил Али-Баба, — я чувствую то же самое. Словно за решением загадки надо лишь протянуть руку…

— Должно быть, Али-Баба, нам все-таки понадобится помощь кого-то более сведущего, чем мы сами…

— Должно быть так, сестра моя. Ты позволишь мне расспросить об этом болтливого мудреца Маруфа?

— Более того, я настоятельно попрошу тебя об этом… А сама я пойду к старой Хатидже и попробую загадать ей нашу загадку…

— Но, сестра, — испуганно проговорила Зульфия, — она же настоящая ведьма… Об этом знает весь базар…

— И что с того? Кому, как не ведьме, впору разгадать загадку, с которой не справляется человеческий разум?

Зульфия лишь кивнула, порадовавшись в душе, что не ей придется беседовать с этой страшной старухой.

Садилось солнце. И лишь оно одно было свидетелем того, как из волшебной пещеры сначала вышел высокий юноша, а следом за ним — стройные девушки, торопливо закрывающие лица головными платками.

Они шли за разгадками.

Свиток двадцать девятый

Поиски Маруфа-башмачника увенчались успехом довольно скоро. Уже во второй харчевне Али-Баба увидел знакомую чалму, которая столь же знакомо возвышалась над огромным блюдом с пловом.

«О благодарю тебя, Аллах всесильный! Насытившись, Маруф становится не таким болтливым… И потому можно надеяться, что его рассказ будет пусть и не кратким, но не таким занудным и длинным…»

— Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного, о мудрый башмачник!

— Здравствуй, почтительный юноша! Присядь, отведай чаю, плова… Что привело тебя в эту далекую от базара харчевню в столь поздний час?

— Благодарю, мудрый Маруф. Не скрою — я искал тебя. Мне очень нужно узнать…

— Садись и слушай… Отдыхай… Не торопись. Меня ты уже нашел, а значит, вскоре найдешь и ответ на свой новый вопрос. Но плов, великий плов, не терпит торопливости. А потому вот пиала, вот идет мальчик с полным чайником… Не торопись…

И Али-Баба, вздохнув, принялся за плов. Был он, конечно, неплох. Но не так нежен, как плов его матушки и, что уж греха таить, много хуже того плова, что испробовал он ночью в пещере с сокровищами. «Интересно, — подумал Али-Баба, проглотив кусочек мяса, — кто стряпал тот плов? Если это была прекрасная Суфия, то о лучшей женщине нельзя и мечтать. Трижды глупец тот презренный иноземец, который предпочел ей жадную разлучницу…»

Наконец приличия были соблюдены — плов съеден, чай выпит, и можно было приступить к беседе.

— Позволь мне, о Маруф, вновь потревожить тебя вопросом.

— Я жду его, мальчик. Что беспокоит тебя теперь? Какая новая беда свалилась на твои плечи?

— Аллах всесильный уберег меня, Маруф, от бед. Не дает мне покоя твой рассказ о пещере с сокровищами. Боюсь я начать ее поиски, но как только решаю, что мне не следует этого делать, некая сила меня толкает на тропинки, что ведут в горы…

— Глупенький Али-Баба… Думаю я, что поздновато ты решил искать сокровища. Более того, я убежден, что их уже нашли… Ибо дошло до базара, что в наших краях появилась банда разбойников.

— О Аллах всесильный…

— Да, мой мальчик… Но самое ужасное не в том, что их число велико, а в том, что это не благородные разбойники-мужчины, а ужасные и кровожадные разбойницы-женщины. Должно быть, это все дочери неверных, иноземки, ибо представить женщину правоверную, богобоязненную, которая разбойничает в горах, обирая караваны и одиноких путников, я не могу при всем своем всезнании…

«О чем это он? Неужели несчастных обманутых женщин, что прячутся от злого глаза и боли подальше в горах, стали принимать за банду разбойниц?! О как несправедлива молва человеческая, как злы языки, как завистливы взгляды!..» Но Али-Баба не выдал своих мыслей, лишь кивнул в знак того, что внимательно слушает рассказ болтливого башмачника. Тот же продолжал, вновь и вновь прикладываясь к плову. Али-Бабе даже показалось, что именно блюдо с пловом стало для него источником знаний о необыкновенных страшных разбойницах.

— Но почему же, почтеннейший, мне поздно искать пещеру с сокровищами?

— Да потому, глупец, что эти кровожадные разбойницы ее уже нашли. Они разведали там все ходы и выходы, а теперь лишь пополняют сокровищницу. Горе тому, кто осмелится препятствовать им в их черном деле… Горе и тому, кто попытается украсть у них присвоенные ими драгоценности и меха, камни и шелка…

«О как же ты глуп, источник всех сплетен…»

— Слушай же мудрость, мальчик, мудрость, которая моими устами уговаривает тебя никогда, слышишь, юный Али-Баба, никогда не подниматься в горы… Должно быть, пройдет еще не один долгий год, прежде чем разбойницы насытятся и перестанут останавливать караваны и грабить путников-одиночек…

— Как, должно быть, страшны эти разбойницы…

— Говорят, что они неустрашимы и кровожадны… Говорят еще, что их охраняет от стрел и бережет от ран тот самый горный дьявол, который некогда стерег сами сокровища… Чем-то, говорят, они смогли его подкупить…

— Но откуда же узнали о том, что им помогает горный дьявол?

— Его видели люди, наблюдательность которых поразительна, а честность не вызывает ни малейшего сомнения у любого из посетителей базара…

«О Аллах, оказывается, у нас на базаре есть и такие достойные люди… Жаль только, что они никому не известны…»

— Видели, говоришь? Значит, ты его можешь описать… Хотя как опишешь горного дьявола… Он же невидим и бесплотен…

— А вот тут ты и ошибаешься, мальчик… Ибо как бы ни были низменны его цели, но оставаться бесплотным и защищать от ран он не может. Для того чтобы защищать и уберегать, горный дьявол принимает облик человека — молодого мужчины… И именно это и вызвало у людей наблюдательных подозрения в том, что юноша этот не может быть человеком. Ибо как же правоверному, приверженцу Аллаха всесильного, помогать ничтожным разбойницам? Этого и представить себе нельзя…

— Но, быть может, это был просто дровосек? Или какой-то юноша шел за горными травами для мягкого ложа? Или искал камни для своего двора?

— Глупец… за ним следили от самого города… Этот неизвестный юноша появился неизвестно откуда, прошел по тропинкам, никуда не сворачивая, и исчез у скалы… Но люди видели, что в тот миг, когда он возносился в горы, в олеандровой роще появились четыре мула, тяжело нагруженные мешками… А в тот миг, когда юноша исчез у скал, исчезли и мулы…

— Но как же выглядел этот удивительный юноша, владелец невидимых мулов?

— Он высок, строен, хорошо сложен… Видно, что жизнь его не избаловала, но и не терзала несчастьями и бедствиями. У него чистая кожа, черная узкая борода, ясный взгляд… Говорят, он столь прекрасен, что просто не может быть человеком…

— Как странно… Ты описываешь привлекательного мужчину, молодого и уверенного в себе. Так ведь и меня можно было бы назвать горным дьяволом…

— Поверь, глупый Али-Баба, в тот миг, когда ты его увидишь, ты поймешь, что перед тобой порождение ночи, дитя самого Иблиса Проклятого.

— Так, значит, сокровище уже найдено, — проговорил Али-Баба, понимая, что ничего нового он не узнает, что Маруф-башмачник повторяет лишь чьи-то досужие домыслы…

«Да, пора уносить отсюда ноги… Но, Аллах милосердный, за что же Суфию и ее сестер злые языки сделали разбойницами? И за что окрестили меня горным дьяволом — их покровителем и защитником? Хотя я вовсе не прочь защитить умницу Суфию от злых духов… И защищать столько, сколько мне позволит мой разум и Аллах всемилостивый…»

Почувствовав, что пауза затягивается, Маруф поднял голову и взглянул в лицо Али-Бабы.

— Но я так и не услышал твоего второго вопроса, мальчик… Те сокровища, что беспокоили тебя ранее, тревожат и сейчас…

— Но зато теперь я знаю, что нелепо было бы идти в горы. Ведь я могу попасть в руки жестоких разбойниц. И потому у меня уже нет желания и задавать тебе иные вопросы. Хотя, думаю, наступит завтра, проснется моя глупость, и я вновь предстану перед тобой в поисках ответов.

— И я буду рад дать тебе эти ответы, добрый и почтительный юноша… Как рад буду тому, что ты сможешь заплатить за ужин…

«За любые сплетни надо платить, старый хитрец, — усмехнулся Али-Баба, отдавая плату трактирщику. — Но теперь надо найти Суфию и рассказать им все, что я сейчас узнал.»

Али-Баба вышел в теплую ночь и только в этот миг осознал, что не ведает о прекрасной хозяйке сокровищ ничего. И, значит, все сплетни должны будут дождаться утра.

«И я тоже должен буду дождаться утра… Хотя бы для того, чтобы увидеть удивительнейшую из женщин…»

Свиток тридцатый

Суфия мечтала найти ответ на свой вопрос — вернее, на целую вереницу вопросов: и почему они, ее сестры по несчастью, так похожи на нее, и почему их так много, и почему, Аллах всесильный и всевидящий, их всех бросили одновременно — какое-то злое поветрие, быть может, неизлечимая болезнь напала на всех мужчин города (и еще одна мысль беспокоила Суфию, должно быть, пока об этом не подозревающую, — не поразит ли сей странный недуг юного Али-Бабу…).

Хатидже, незрячая колдунья, которая знала, казалось, все на свете, слушала девушку и размеренно кивала. Глаза ее были прикрыты, но было ясно, что она вовсе не дремлет, что напряженно вслушивается в неторопливый рассказ Суфии, улавливая не только явный, но и скрытый смысл ее слов. Поведала Суфия о том, как нашла пещеру, как суровые каменные стены помогли ей, раскрыли глаза на величие и чудеса мира, и о том, как обрадовалась она, узнав, что горы готовы подарить ей еще тысячу и тысячу удивительных приключений. Закончив собственную историю, Суфия начала рассказывать о своих подругах, которых постигла похожая печальная участь. Колдунья девушку не перебивала, боясь неловким вопросом потревожить ее смирившийся дух.

И вот пришел черед рассказывать о появлении Али-Бабы:

— Сначала, и это неудивительно, мы приняли юношу за горного дьявола, о котором говорил, казалось, весь город. Но когда связали его, поняли, что это самый обыкновенный человек. Да к тому же объевшийся лакомств так, что крепкий сон смежил его веки…

Впервые за все время рассказа Хатидже рассмеялась.

— Глупенькие девчонки… Конечно, это был не простой сон… Разве не знаешь ты, что пещеру, которая сейчас стала твоей тайной, и в самом деле охраняет горный дух? Наверняка это его проделки… Ибо дух этот хоть и одно из порождений Иблиса Проклятого, но справедливое и, в сущности, доброе существо.

— Но как же порождение самого Иблиса Проклятого, о мудрейшая, может быть добрым и справедливым?

— Поверь, доченька, может… Ибо он очень-очень давно поселился в горах, вернее, его поселила могущественная волшебница. Она, бедняжка, была к тому же пленницей, но превратила свой плен в свое счастье…

— Волшебница? Была пленницей? Да разве так бывает?

— Бывает, малышка, бывает… Но не о ней сейчас речь. Итак, вы связали юношу, который забрался к вам в сокровищницу…

— Да, и он поведал нам более чем странную историю о том, как его изгнала возлюбленная лишь потому, что он не угодил ей, подарив удивительное ожерелье не из тех камней, которые она любила. Говорил он и о том, что она, эта неблагодарная, похожа на любую из нас… Или что мы в чем-то похожи на нее. И это чистая правда, мы все, сестры по несчастью, действительно похожи друг на друга внешне, а характеры и голоса у нас все же разные.

— Как, думаю, разнится и отношение всех вас к своей беде.

— Да, мудрая хозяйка, как и отношение к нашей беде.

— К беде ли… — Хатидже на миг задумалась, но потом решительно продолжила: — Знай же, девочка, что ваша беда имеет имя: Умм-Аль-Лейл. И имя это принадлежит джиннии, демонице… Она проклятие для женщин и сладкая приманка для мужчин. Вот это настоящее порождение Иблиса Проклятого, его дитя и дитя его зла — мужчин она лишает способности подарить женщине ребенка. Между любовниками она сеет взаимную неприязнь, делая невозможным их счастливое соединение в священном браке. Между супругами она пробуждает раздор и разрушает семьи. Она питается силой человеческой, привязанностью и страстью.

— Ох-х, достойная Хатидже… Значит, эта коварная действительно существует. И это она увлекла наших мужчин… Но как же нам их вернуть? Как лишить ее колдовской силы?

Колдунья задумалась. Пленка, что закрывала пеленой оба ее глаза, на миг стала почти черной, и это было так страшно, что Суфия содрогнулась. Но вот Хатидже усмехнулась, погладила девушку по руке, и наваждение исчезло.

— Скажи мне, смелая Суфия, но скажи честно… Зачем вам возвращать этих презренных? Зачем вам вновь пытаться жить с изменниками?

Суфия честно попыталась ответить на этот вопрос. Сначала ей хотелось сказать, что она любит своего мужа. Но, поразмыслив несколько мгновений, она поняла, что не любит. И более того, она не уважает, презирает его. Потом подумала, что для нее и для многих ее сестер мужья были опорой в жизни… Но и это, по здравом размышлении, тоже оказалось неправдой. Ибо после того как сестры оставались одни, они не впадали в крайнюю нищету, не оказывались на улице… Глупые мужчины оставляли женам все, лишь бы соединиться с коварной соблазнительницей.

И чем больше думала обо всем этом Суфия, тем более удивлялась сама себе. Ибо ответ на вопрос колдуньи был очень странным — девушке вовсе не хотелось жить с изменником, не хотелось вновь потакать его прихотям, запоминая малейшую из них, не хотелось угождать в ожидании увидеть милостивый кивок, который только из крайней глупости можно принять за проявление благодарности. Не хотелось вновь становиться рабыней своего мужа. Ей хотелось спокойно стоять на собственных ногах и выбирать друзей и врагов лишь по собственному вкусу.

— Вот об этом я и говорила, красавица. Из тех твоих сестер, кто испытал на собственной шкуре боль и горечь предательства, думаю, не найдется ни одной, которая согласится вновь добровольно впрягаться в это ярмо. Но если захотят, то начать надо не с возвращения этих недалеких, неумных мужчин, а с того, чтобы лишить силы саму Умм-аль-Лэйл.

— Но как это сделать?

— Очень просто, дочь моя… Ты и сама знаешь ответ… Надо просто перестать рыдать и причитать, предаваться отчаянию и унынию. Ведь коварная демоница питается страстями человеческими, ей сладки отчаяние, печаль, боль… А твои сестры дарят их ей в невероятном изобилии…

— Так значит, надо перестать убиваться? Забыть старую любовь, отвергнутую и поруганную?

— Ну конечно, умница… Забыть старую. И найти новую, чистую и искреннюю. Не замутненную предательством и ложью.

— О Аллах, я не верю, что победить эту страшную джиннию так просто!

— О нет, девочка, это совсем не просто… Она будет раз за разом обманывать тебя, возвращать предателей, соблазнять прошлым… И удержаться, не прельститься рассказами того, кого некогда называла единственным и любимым, будет, о Аллах, как сложно. Но это, поверь, единственный путь. И тебе предстоит пройти его до конца…

Суфия поклонилась колдунье и встала.

— Как мне отблагодарить тебя за совет и помощь, добрейшая?..

— Ах, девочка, с тех пор как эти недостойные финикийцы изобрели деньги, благодарность всегда измеряется звонкой монетой…

Суфия улыбнулась и положила на ладонь колдуньи пригоршню золотых монет. Быть может, это была и слишком щедрая плата, — но кто в силах оценить знания? Тем более те знания, которые подарят новый день и новую надежду?

Прошла ночь. Вставшее солнце застало Али-Бабу затягивающим кушак поверх самого любимого из кафтанов. Некогда Лайла назвала черный кафтан уродливым, и юноша перестал носить его, потакая маленьким капризам любимой.

Но сейчас, надевая свое любимое, уютное и привычное платье, Али-Баба чувствовал, как становится самим собой. Что, перестав выряжаться в яркие одежды, словно павлин, он перестает быть рабом чужих желаний и вкусов.

Звонко пели птицы, приветствуя новый день. Но юноше казалось, что приветствуют они обновленного Али-Бабу, который наконец стал самим собой — мужчиной, защитником, почтительным сыном.

Одно лишь печалило юношу, окрашивая в черные краски его мысли. Он вновь и вновь вспоминал, что его назвали оборотнем, горным дьяволом, оберегающим покой разбойниц. О да, он вовсе не прочь охранять покой этих несчастных девушек. Особенно одной из них. Но неприятно все же, что тебя называют порождением Иблиса, противника рода человеческого. И пусть так его называет лишь молва… Но что может быть злее шепота сплетен и прилипчивее мнения базара?

Знакомая тропинка все быстрее приводила Али-Бабу к заветной серой скале, таинственному Сим-симу. И только сейчас, в это чудесное утро, удивился Али-Баба тому, почему же именно Сим-сим, душистый сезам, сладкий кунжут должен открывать серую каменную дверь в тайну.

«О Аллах, думаю, что сейчас мне уже не у кого спросить об этом… Должно быть, пески далеких стран замели следы братьев Али-Бабы и Касыма, должно быть, в каком-то далеком гареме уже забыли Фатиму, которая оставила с носом глупого и жадного мужа, тоже по странной случайности Касыма…

Должно быть, задолго до братьев и хитрой Фатимы кто-то из великих колдунов соорудил для себя уютное гнездышко и наложил на скалу, которая его запирала, такое необыкновенное заклятие. Быть может, любил этот колдун сладкие булочки с кунжутом или пирожки, жаренные на ароматном масле, или лепешки, щедро посыпанные кунжутными семенами…»

Размышляя так, юноша поднялся к скале. И решил, что, когда закончатся все беды умницы Суфии и ее сестер, он, Али-Баба, должен будет непременно узнать, кто же был этот волшебник и почему скалу зовут именно Сим-симом, сладким сезамом…

Послушно открывшись, серая скала пропустила юношу в коридоры.

— О Аллах, — проговорил Али-Баба, — а я думал, что буду первым, кто войдет сюда сегодня.

— Ты хотел опередить меня, воришка? — Сегодня в голосе Суфии не было ни подозрения, ни опаски. Лишь нежность и улыбку услышал Али-Баба в этих словах.

— Да охранит тебя Аллах всесильный на долгие годы, о прекраснейшая!

— И да пребудет с тобой его милость, Али-Баба!

Суфия чувствовала, что юноша пришел с каким-то важным рассказом, но не знала, как же расспросить его об этом. Похожие чувства испытывал и Али-Баба. Он должен был узнать, увенчался ли успехом ее вчерашний поход к колдунье, но почему-то робел перед красавицей и медлил с вопросом.

«Быть может, вчерашний вечер дался ей тяжело… Быть может, то, что она узнала, повергло ее в печаль… О Аллах, но как же спросить?»

«О всесильный, подскажи, как разузнать у него, что ему поведал болтливый голос базара, Маруф-башмачник? Как спросить его об этом? А что, если он ничего не узнал?»

Они оба боялись начать разговор первыми. И потому, конечно, спросили одновременно:

— Удачным ли был твой вечер?

Услышав свой вопрос из уст другого, Али-Баба и Суфия рассмеялись. И этот смех волшебным образом развеял все сомнения. Теперь они чувствовали себя самыми близкими друг другу людьми. Словно брат и сестра в этот утренний час собрались в дальнем углу двора, чтобы пошептаться подальше от ушей взрослых.

Суфия закончила свой рассказ и взглянула на Али-Бабу. Лицо его казалось озадаченным, и еще девушка разглядела будто бы облегчение.

— А что узнал ты у голоса базара, мудрейшего из башмачников, Маруфа?

Али-Баба усмехнулся и покачал головой.

— Увы, я не узнал ничего разумного, мне не открылась ни одна тайна… Весь базар говорит лишь о том, что в горах появилась банда разбойников, вернее, разбойниц. Что они нашли пещеру с сокровищами прошлых эпох, прибрали ее к рукам, а теперь посильно пополняют ее, грабя путников на дорогах.

— Разбойниц, говоришь…

Губы Суфии тронула улыбка.

«Но чему ты так светло улыбаешься, прекраснейшая? Разве ты рада тому, что злая молва только что назвала тебя разбойником?»

— Более того, — продолжил Али-Баба, — базар говорит, что этим разбойницам столь сильно везет, ибо им покровительствует сам горный дьявол, что некогда берег покой сокровищ, которому приглянулись новые хозяйки пещеры… Говорят, что дьявол этот миру предстает стройным высоким юношей с узкой черной бородкой. А узнали его по тому, как он сначала привязал в олеандровой роще четырех мулов, а потом отвязал их, и они растаяли в воздухе…

И Суфия расхохоталась. Смех ее был настолько заразителен, что через минуту и Али-Баба оглушил громовым хохотом тихого горного духа, прислушивающегося к беседе из темного угла пещеры.

— Так во-от кто нам покровительствует, — отсмеявшись, проговорила Суфия. — Оберегает покой… Али-Баба, но до чего же мудра молва! Они и тебя вплели в эти глупые сплетни… Теперь ты стал одним из нас! И никуда теперь не денешься от сорока кровожадных разбойниц!

— Но, прекрасная, — тихо и с огромным чувством произнес Али-Баба. — Я и не собираюсь куда-то от вас бежать. А одну прекрасную, сильную и веселую разбойницу я готов охранять от всех страхов и бед до конца своих дней…

Лицо Али-Бабы было очень серьезно. А в глазах пылало неподдельное, истинное желание, настоящее чувство. Суфия окунулась в этот огонь с такой радостью, что удивилась себе сама. О, сейчас она чувствовала, что этот чистый сердцем юноша пленен не ее богатством, не ее лицом, не ее телом, а ее духом. И это ощущение оказалось столь удивительным, столь необыкновенным, что на глазах девушки показались слезы…

— О мой прекрасный!

— Звезда моя! Свет жизни, душа ее! — Али-Баба готов был пасть перед девушкой на колени. Но решился вновь задать ей вопрос, который все еще мучил его:

— А ты, умнейшая, лучшая из женщин, ты хочешь вернуть себе своего мужа? Ведь ты, должно быть, еще любишь его?

В глазах Суфии блеснули слезы.

— Нет, мой Али… Я не люблю его, я презираю его бессилие… Я почти ненавижу его. И хочу, чтобы он не возвращался ко мне никогда… Чтобы даже имя его истерлось из памяти, как истираются тонкие кожаные подошвы на каменных горных тропах…

И теперь Али смог заключить девушку в свои объятия. Он давно уже понял, что женщины прекраснее, желаннее, лучше, чем Суфия, никогда ему не найти. Почувствовал, что рядом с ней сможет прожить все дни и ночи своей жизни… Не просто прожить, а с наслаждением пить каждый день, как пьют драгоценную влагу источника в жаркий летний день… Пить все до капли, наслаждаясь запахом, вкусом, свежестью… И желать, чтобы это продолжалось всегда…

Никогда еще Суфия так не радовалась мужским объятиям! Никогда еще не чувствовала, что рядом истинно близкий ей человек. Что ей более не нужно защищаться или защищать, уговаривать или усмирять, успокаивать или ободрять. Что можно просто расслабить спину, закрыть глаза и раствориться в объятиях любимого…

«Любимого? — переспросила у себя Суфия. И с наслаждением мысленно проговорила: — Да, любимого, лучшего на свете…» И тихие слезы радости побежали по ее щекам.

Али-Баба задохнулся, безуспешно пытаясь взять себя в руки. Но желание неумолимо сжимало свои оковы, кровь превратилась в жидкое пламя.

Али-Баба с силой стиснул Суфию в объятиях. Он хотел стереть эти блестящие соленые ручейки. Хотел укрыть ее от всех бед. Защитить. Согреть своим телом и губами.

Что-то неразборчиво пробормотав, он властно смял ее губы испепеляющим первым поцелуем.

Искра проскочила между ними, искра, мгновенно воспламенившая их обоих, как воспламеняется бочонок с порохом. Облегчение, ярость, желание — все вложил Али-Баба в этот поцелуй. Сколько бессонных часов он провел вдали от нее, без нее! И вот теперь подавляемые страсть и вожделение вырвались наружу.

Он почувствовал, как Суфия пытается высвободиться, едва их губы соприкоснулись, и это робкое движение вызвало в нем свирепую потребность покорять и властвовать. В ответ он лишь крепче стиснул руки и забыл обо всем, пока не услышал тихий умоляющий стон, пробившийся сквозь слепой туман горящей страсти, — стон, вонзившийся в его сердце.

Али-Баба поднял голову и глубоко вздохнул, пытаясь победить предательский жар, сжигавший тело. Лучше ему умереть, чем видеть, как она плачет!

— Не плачь, — сдавленно пробормотал он. — Не нужно, Суфия. Теперь мы вместе, и потому сможем преодолеть все!

Что-то болезненно сжалось в его груди, то, чему не было названия, но что заставило его бережно коснуться ее мокрой щеки. Суфия поспешно отвернула голову.

Жалость и нежность, необыкновенная, всепоглощающая нежность переполняли его сердце. Он снова притянул ее к себе, на этот раз осторожно, стремясь исцелить своей мощью. Суфия бессильно прислонилась к нему и тихо всхлипнула, уткнувшись лицом ему в плечо.

Последние преграды рушились на глазах. Она была такой мягкой и трепещущей, ее слезы насквозь промочили его рубаху и, кажется, проникли в душу. Он не хотел отпускать ее. И осознал, что ничего не жаждет сильнее, чем держать ее в объятиях, прикасаться, защищать, оберегать и упиваться ее близостью.

— Звезда моей жизни, счастье и радость души, — прошептал он, и, услышав незнакомые нотки в хриплом голосе Али-Бабы, Суфия сдержала рыдание. Руки, гладившие ее по спине, проводившие по изгибу бедер, вселяли странное спокойствие.

Чуть отодвинувшись, она взглянула в глаза юноши, и слезы мгновенно высохли при виде нежности и участия, запечатленных в его чертах. Забыв обо всем, Али-Баба взял в ладони ее влажное лицо, чуть коснулся губами ее губ и, нагнувшись, взял ее на руки и молча опустил на ложе.

Наблюдая за дрожащей в ознобе Суфией, Али-Баба неожиданно заколебался. Его плоть, набухшая и пульсирующая, требовала удовлетворения, желание, настойчивое и острое, пронизывало тело, но при виде этой беззащитной и в то же время гордой женщины он невольно замер. Она обхватила себя руками, пытаясь отгородиться от него. От своего искушения, от его любви, от его желания.

Али-Баба понял, что сама она не сделает к нему ни шага. Он же горел желанием помочь, поддержать и… и другим желанием, куда более низменным. Все же выбор за Суфией.

— Хочешь, чтобы я покинул тебя? — едва слышно вымолвил он.

В комнате повисла напряженная тишина.

— Нет, — шепнула Суфия.

Расплавленное серебро его глаз гипнотизировало ее. Али-Баба погладил девушку по щеке. Он больше не может стоять рядом и не касаться ее. Больше не может ждать. Он хотел ее, хотел насладиться ее объятиями, погрузиться в ее влажную тугую плоть, упиться головокружительным ароматом.

Али-Баба вынул костяные шпильки, скреплявшие тяжелую массу волос, и, зарывшись пальцами в густые пряди, прильнул к ее губам. Странно, что простой поцелуй имеет силу пробудить в человеке неутолимую жажду, волчий голод…

Ее дрожь отозвалась эхом в его теле, по коже пробежали крохотные волны озноба. И это ненадолго вернуло Али-Бабу к реальности.

— Ты мерзнешь, моя греза… — пробормотал он.

С невероятной нежностью Али-Баба коснулся тела любимой. Ступни и пальцы Суфии и впрямь были ледяными. Он осторожно начал их растирать. Суфия едва слышно застонала. Немного согрев ее, Али-Баба осторожно снял с нее кафтан, сорочку и шаровары. Кожа Суфии блестела, как слоновая кость, спелые, налитые груди просились в его ладони, горошины сосков сморщились и затвердели.

Неистовая потребность в этой женщине снова вонзилась в него острыми хищными когтями. Только Суфия способна заставить его жить дальше. Только ее вкусом он хочет упиваться.

— Не бойся, моя звезда, — хрипло проговорил он, помогая ей устроиться поудобнее.

Суфия безмолвно наблюдала за ним, зная, что сейчас произойдет неизбежное. Али-Баба снова причинит ей боль. Не физическую, разумеется. Он никогда не был бы груб с ней. Но он ранит ее душу. Так же, как ранил раньше тот, другой…

Она вся сжалась, когда он шагнул к ложу, хотя не могла оторвать глаз от обнаженной фигуры юноши. Мускулистый и высокий, он двигался легко и неслышно. Под его кожей перекатывались прекрасные мышцы. Из поросли волос внизу живота поднималось его налившееся силой мужское естество, и Суфия судорожно перевела дух.

Как же она боролась со своим грешным, безмерным желанием! Боролась и проиграла.

— Суфия… — нерешительно выдохнул Али-Баба.

Неужели ей чудится страсть в его голосе? Безумное желание? Стремление любить и дарить любовь?

Хватит ли у нее сил отказать ему? Победить себя?

Да и зачем? Ведь ей так отчаянно нужны его губы, руки, сильное тело, без них она просто не сможет жить. Эти мысли, должно быть, так ясно отражались в озерах ее выразительных глаз, что Али-Баба все понял без слов и, скользнув на шелк простыней, прижался к ней всем телом.

— Я хочу любить тебя, — пробормотал он, зарываясь лицом в гриву ее спутанных волос.

Его рот припал к ее шее, как к священному источнику, и Суфия конвульсивно выгнулась: острые напряженные соски уперлись в его грудь. Ее стыдливость исчезла при одном его прикосновении, только с губ сорвался тихий гортанный звук. Но тут Али-Баба чуть нагнул голову и обвел языком темно-розовую кожу вокруг соска. Когда он сомкнул губы на крошечном бугорке и вобрал его в рот, Суфия что-то несвязно пробормотала.

Что, Аллах всесильный, что он с ней делает? Почему сердце замирает в груди, стоит ему лишь приблизиться к ней?

Ее чувствительность обострилась настолько, что она уже не была способна ни о чем думать. Все мысли разом улетучились.

Но Али-Баба, похоже, держал себя в руках. Его чувственная атака была неспешной и хорошо продуманной. Он бесконечно долго ласкал ее, гладя спину, живот, плечи, пока наконец его рука не оказалась у нее между бедер.

Сладостная пытка длилась, казалось, целую вечность. Голова Суфии лихорадочно металась по подушке. Его пальцы оказались способны разжечь в ней опасный, всепожирающий огонь, заставить умирать от наслаждения. Он творил настоящую магию своими руками и губами, и она словно таяла, растекалась, плавилась…

Еще несколько тревожных ударов сердца, и Али-Баба приподнялся над ней. Его возбужденная плоть трепетала у ее лона.

— Взгляни на меня, моя звезда. Хочу видеть твое лицо, когда соединюсь с тобой.

Она распахнула глаза, и в этот же миг неумолимое копье пронзило ее едва ли не насквозь. Да, она жаждала его сокровенных ласк, жаждала принять в себя, вобрать и поглотить. Откуда-то издалека до нее доносился его шепот: чувственные, бесстыдные, откровенные слова…

Наслаждение росло и становилось почти невыносимым, пока не окутало их обоих головокружительным покрывалом. Суфия пронзительно вскрикнула. Ее лоно сомкнулось вокруг его все еще возбужденной плоти, он уткнул ее лицо в свое мокрое от пота плечо, заглушив крики страсти. Каждая легкая судорога Суфии отзывалась в теле Али-Бабы.

Наконец Али-Баба ворвался в нее в последний раз, и тогда огненные струи разлились по нему в бешеном, неистовом, яростном наслаждении. Задыхаясь, почти теряя сознание, он словно взорвался, извергая в нее хмельной напиток любви.

Когда все кончилось, Али-Баба долго прижимал к себе Суфию, овевая своим разгоряченным дыханием ее тело. Он был потрясен таким новым, таким сильным чувством обладания, завладевшим им, и потребностью снова и снова брать ее, не ощущая пресыщения.

Он поднял голову. Суфия лежала обессиленная и трепещущая. Ее глаза потемнели от пережитой страсти. Роскошные черные волосы обрамляли бледное прекрасное лицо.

Али-Баба пошевелился, пытаясь откатиться в сторону.

— Не оставляй меня, — умоляюще прошептала она, хватая его за плечо.

— О нет, звезда моя! Я не оставлю тебя никогда! — прошептал Али-Баба.

И даже горный дух, благовоспитанно покинувший возлюбленных в этот миг, поверил в силу чувства Али-Бабы — да, он не оставит ту, что стала ему ближе всех в этом мире.

Знал Сезам-Сим-сим, горный дух, и то, что вскоре вновь останется один. До тех пор, пока вновь не понадобится приютить души, мятущиеся в поисках своей второй половины.

Свиток тридцать первый

«Это призрак… — подумала Марисса, замерев от изумления. — Шейх, властелин пустыни!» Пристально вглядываясь в фигуру всадника на гнедом жеребце, скачущего через дюны в ее сторону, она нетерпеливо откинула назад волосы цвета начищенной меди. Но через секунду ветер снова спутал мягкие пряди. Стоя на вершине песчаного холма, она чувствовала, как нарастает сила ветра. Он трепал рубашку и брюки, нападал на девушку, как изголодавшийся зверь, настигший наконец свою жертву.

Когда, проиграв битву с дорогой, машина заглохла посреди пустыни, Марисса решила подняться на соседний холм, осмотреться и прикинуть, далеко ли до столицы, сверкающего легендами Андалана. Быть может, ей удастся добраться пешком… Теперь она не была уверена, что это решение было таким уж правильным; здесь, среди бескрайней пустыни, она чувствовала себя потерянной и уязвимой. Зрелище, представшее ее глазам, не утешало: золотые песчаные дюны тянулись на мили вокруг, и только у самого горизонта редкие вспышки зарниц освещали далекие скалы. По рассказам Юсефа, за этими скалами находился Андалан.

Приятель подробно описывал место, где лежит город, рассказывал, как расположены древние ворота, по обычаю открывающиеся на рассвете и закрывающиеся на закате, как лучше подъехать… Но теперь, когда разыгралась буря, она с трудом могла себе представить даже то, как ей повезет справиться с бураном. В неистовстве ветер поднимал и вихрем закручивал песок, и тогда в песчаном мареве движущиеся верхушки барханов превращались в призраки мчащихся дервишей.

Порывы все усиливались, песок вился вокруг ее ног, и Марисса подумала, что, наверное, лучше вернуться к машине под ее, хоть и слабую, но все-таки защиту. И, прежде чем спуститься вниз, в последний раз бросила взгляд на всадника на гнедом жеребце. Девушка поймала себя на странном ощущении: несмотря на отчаянное положение, в котором она оказалась, незнакомец целиком захватил ее воображение.

Всадник в ниспадающем мягкими складками белом бурнусе выглядел весьма эффектно. «Настоящий дух пустыни», — снова промелькнуло у нее в голове. Он напомнил ей героев старинных сказок, но не тех, которые знали все, а тех, что изредка рассказывала старуха Кара в таборе.

Он приближался со стороны скал и, вероятно, был уроженцем Андалана, хотя внешне больше походил на обитателя пустыни — бедуина. Однако когда всадник приблизился настолько, что она могла хорошо рассмотреть его, она поняла, что ошиблась. Волосы загадочного юноши были не темными, как ожидала Марисса, а светло-русыми, к тому же еще и сильно выгоревшими на солнце. По его одежде и манере ездить верхом можно было уверенно сказать, что это не местный житель. Девушка даже подумала, что так мог бы выглядеть ее брат Морис, если бы вдруг превратился в блондина.

«Ну, кто бы он ни был, — подумала Марисса, — мне нечего рассчитывать на его помощь. Скорее всего, этот красавчик свернет на дорогу, ведущую в деревню Юсефа». Мариссе вдруг пришло в голову, что незнакомец может чем-то угрожать ей. Может, будет лучше, если она не попадет в поле его зрения?! Похоже, ей лучше рассчитывать только на саму себя. Жизнь научила ее выбираться почти без потерь из трудных ситуаций — наверняка она и сейчас сумеет найти выход.

Осторожно ступая, Марисса спустилась с холма. Казалось, что порывы ветра вот-вот поднимут ее в воздух, словно одну из миллиона песчинок. Песок колол ее щеки, и она опустила веки, чтобы песчаная пыль не засыпала ей глаза.

— Во имя Аллаха, что вы здесь делаете? — вдруг услышала она резкий голос.

Открыв глаза, она увидела, как этот таинственный всадник ловко соскакивает с лошади всего в нескольких шагах от нее. Ветер завывал с такой силой, что заглушил топот копыт его коня.

Да, конечно, он не был уроженцем этой страны и, уж конечно, не был шейхом, властителем пустыни. А манера растягивать слова была и вовсе непривычной — так, должно быть, говаривали на континенте.

— А что, по-вашему, я здесь делаю? — раздраженно спросила она, стараясь перекричать гул ветра. — Я слышала, что нет ничего полезнее для кожи, чем песчаная буря. Вот я и решила проверить, так ли это.

Она почувствовала, что голос ее дрожит, и это только усилило ее досаду.

— Пытаюсь понять, как выбраться отсюда, пока еще не поздно.

Он сделал шаг к ней:

— Вряд ли вам повезет. Через несколько минут ветер усилится и поднимется самая настоящая буря, а вы еле двигаетесь. Должно быть, надеетесь, что впереди целая вечность!

Он крепко схватил ее за локоть:

— Пошли, надо срочно найти укрытие.

— Я как раз это и собиралась сделать, — объясняла она в то время, как он быстро тащил ее к груде камней. — Я решила вернуться к машине, чтобы спрятаться в ней от бури.

— Машина-то всего в десятке шагов, но вам это не поможет, — перебил он. — Если вы собьетесь с дороги, задохнетесь через десять минут.

Она постаралась скрыть свой страх за беззаботным смехом.

— Глупости, я прекрасно ориентируюсь даже в песках.

— Мне нравится ваша уверенность.

Он толкнул ее в укрытие за камнями, которые были едва заметны в песке.

— Оставайтесь здесь, пока я займусь Принцем.

И незнакомец повел лошадь к другой груде камней неподалеку. Марисса опустилась на песок и внезапно почувствовала, как острый страх накрыл ее жаркой волной. «Нельзя поддаваться панике, — уговаривала она себя, — скоро буря прекратится, я доберусь до машины и уеду отсюда».

Сквозь пелену песка, окутавшую ее, проступило белое пятно, и рассерженный донельзя незнакомец возник перед ней:

— Кажется, место подходящее. Но ветер усиливается, и нас может засыпать песком в любую минуту.

Она посмотрела на него с испугом:

— Неужели будет еще хуже?

«Куда уж хуже, — добавила девушка про себя, — кажется, что мир проваливается в тартарары».

Она сделала глубокий вздох и произнесла как можно беззаботнее:

— Может быть, все не так уж и плохо: с одной стороны нас защищают холмы, а с другой — камни.

— Не обманывайте себя, — проговорил он, натягивая на голову сползший капюшон бурнуса. — Бури, подобные этой, могут мгновенно переместить целые дюны и полностью изменить пейзаж. Через час на том месте, где мы сидим, может появиться высоченный песчаный холм.

— Это вы так успокаиваете меня, да? Странный способ! — с иронией произнесла Марисса.

— Мы выживем, — проговорил он уверенно, — ложитесь!

— Что? — изумилась она.

— Ложитесь. Я прикрою вас своим телом, а бурнус будет защитой нам обоим. Не самая надежная защита, но мы должны использовать все, что можем.

— Но я не…

Он не стал дожидаться, когда она закончит фразу. В следующую секунду Марисса уже лежала на спине, а незнакомец стоял над ней на коленях. Он распахнул полы бурнуса, под ним на незнакомце оказалась мягкая белая рубашка, заправленная в вытертые джинсы. «Действительно, не шейх, не владыка пустыни», — успела подумать она и тут же испытала легкий шок, ощутив тяжесть и тепло его тела. Ей было трудно дышать, так как пришлось уткнуться лицом в его рубашку, от которой исходил слабый свежий травяной аромат, смешанный с резким мускусным мужским запахом.

— Не думаю, что это действительно необходимо, — проговорила девушка едва слышно.

Он немного приподнялся, чтобы посмотреть ей в лицо. «Боже мой, — пронеслось в голове у Мариссы, — да он и вправду красавчик!» Что незнакомец хорош собой, девушка заметила сразу, но только сейчас поняла, что никогда прежде не встречала более красивого мужчину.

Черты его лица поражали совершенством, а кожа сияла золотом загара. Мягкий изгиб чувственных губ и глаза удивительно чистого синего цвета довершали его облик. Раньше девушка считала, что в глубине таких глаз всегда таится холод, а сейчас она поняла, что они могут быть теплыми, как дыхание весны. «Теплые, понимающие и мудрые», — подумала Марисса, но тут же ей пришло в голову, что «мудрые» не очень-то подходящее определение для глаз молодого решительного мужчины, которому явно нет и тридцати. Однако в глазах незнакомца было нечто неповторимое и завораживающее.

— Это необходимо, поверьте мне, — проговорил мужчина.

— Что? — девушка в смущении поспешно отвела взгляд от его прекрасных глаз и чувственного рта. — Не думаю, что вы сможете удержаться в такой неудобной позе. Может быть, вы все-таки дадите мне возможность встать? Уверяю вас, со мной все будет в порядке.

— Не сопротивляйтесь, — улыбнулся он, глядя на нее сверху вниз. И эта улыбка озарила его лицо такой нежной и участливой теплотой, что Марисса почувствовала в груди жаркую истому. — Успокойся, Цветок Пустыни. Я знаю, какая ты сильная и отважная. Ты не утратишь ни капли своей силы, позволив мне оберегать тебя всего несколько минут. Я только хочу сохранить твои прелестные лепестки.

Завывания ветра стали похожи на стенания потерянной души. Казалось, что слой песка, покрывающий их, становится все толще, и Марисса ощутила, как дрожь от пронзившего ее страха пробежала по ее телу.

— Это все очень поэтично, — еле слышно произнесла она. — Не помню, чтобы когда-нибудь прежде меня сравнивали с цветком, да еще в такой момент, когда мы оба на волосок от смерти.

Мелкие морщинки появились в уголках его глаз, когда, усмехаясь, он наклонился к ней:

— Но ты очень похожа на Цветок Пустыни. Я подумал об этом, увидев тебя на вершине холма. Ветер трепал твои роскошные медные волосы и надувал одежду, словно хотел оторвать от земли. Ты напомнила мне маленькую хризантему, хотя в тебе, конечно же, есть и сила, и твердость. Да, ты действительно Цветок Пустыни.

Он посмотрел на ее лицо, становившееся все более напряженным:

— Ты боишься? Я думал, ты шутишь, а теперь чувствую, ты вся дрожишь.

— Похоже, я боюсь. Просто я никогда прежде не попадала в песчаную бурю и не знаю, что нас ждет.

Она предприняла отчаянное усилие, чтобы справиться с дрожью, выдававшей ее страх, но с досадой поняла, что не в состоянии этого сделать.

— Только дайте мне минуту, и я буду…

— Я дам тебе времени столько, сколько тебе нужно, Цветок Пустыни, — мягко перебил он ее. — Тебе не нужно стыдиться страха. Все мы чего-нибудь боимся. Я до смерти испугался, когда увидел, как ветер пытается сбросить тебя с вершины холма. Мне показалось, что у тебя не хватит сил устоять, но был слишком далеко. Подумал даже, что может не хватить времени, чтобы добраться до тебя.

Он подоткнул полы бурнуса и укрыл ее им, как одеялом. Его щека оказалась прижатой к ее лицу. Широкий капюшон, закрывавший его голову, теперь укутывал и ее, и она вдруг ощутила себя в полной безопасности.

— Ты не умрешь еще долго-долго, Цветок Пустыни, а сейчас ничего не бойся — я с тобой, я буду держать тебя в объятиях, пока не утихнет буря.

Его голос бархатным покрывалом обволакивал ее. И Марисса замерла, загипнотизированная интимными интонациями, теплом прикосновений и чувственным запахом его тела.

— Мы переживем это вместе. Забудь о ветре, песках, буре. Думай только о том, что мы здесь, мы вместе, чтобы помочь друг другу.

Она оказалась не в состоянии думать о чем-нибудь, все это было похоже на прекрасный сон. Они лежали в объятиях друг друга так, как если бы прежде делали это сотни раз, а его слова, едва слышные, усиливали это ощущение близости. Близости? Через ткань, которая разделяла их тела, она почувствовала мягкий толчок. Это было чувственное желание, и именно она вызвала его. Этот незнакомец словно занимался с ней любовью, и это было настоящим безумием.

— Это наваждение, — произнесла изумленно девушка, пытаясь отстраниться. Однако это движение только прижало ее к его горячему телу, казавшемуся ей таким прекрасным. И она решила, что лучше лежать спокойно и не сопротивляться. — Вы сошли с ума, не хочу слышать подобные вещи.

— Разве ты слышишь угрозу в моих словах? — спросил он нежно и осторожно поцеловал ее в висок. — Если я не могу так рассеять твои страхи, попробую по-другому. Поговори со мной сама. Как тебя зовут?

Его слова с трудом прорвались сквозь путаницу чувств, охвативших ее.

— Марисса-цыганка, и я уже не боюсь.

Он усмехнулся, и она почувствовала на своем лице его теплое дыхание.

— Ну конечно, не боишься. А что ты делаешь посреди пустыни, прекрасная Марисса?

— Я спешила в Андалан, но у меня сломалась машина. Последние несколько дней я провела в гостях в маленькой деревне в пятидесяти лигах отсюда.

— У кого же ты гостила? — В его голосе зазвучали жесткие нотки.

— У Юсефа Ибрагима и его семьи.

И хотя он не мог видеть выражения ее лица, он уловил сожаление, прозвучавшее в ее голосе:

— Последние несколько недель мы с Юсефом были своего рода супружеской парой. И я подумала, что было бы неплохо отвезти его домой и вернуть семье.

— Он твой любовник? — Резкие нотки отчетливо звучали в его голосе, и это удивило ее.

— Боже мой, конечно нет. Я однажды дала ему почувствовать свое расположение, а у Юсефа какие-то старомодные понятия… Кроме того, ему пришла в голову дурацкая мысль, что кто-то должен заботиться обо мне и что никто лучше его с этой ролью не справится. Я надеялась, что дом заставит его забыть обо мне. Но все пошло не так, вот почему я и отправилась в Андалан среди ночи и совсем одна.

— Понимаю, — произнес незнакомец. Он говорил серьезно, но в его словах она услышала скрытую насмешку и мгновенно вышла из себя.

— Похоже, он так и не понял… Не понял, что ты независима, что опека только рассердит тебя. Интересно, что же ввело его в заблуждение? Не хочешь сказать мне, а, Цветок Пустыни?

— Марисса, — напомнила она сурово. Девушка уже решила, что ничего не станет ему объяснять ни сейчас, ни когда-нибудь потом. — Это не имеет значения. Мы даже не знакомы друг с другом, и вам до моих поклонников не должно быть никакого дела.

— И тем не менее мне интересно, — сказал он. — Я даже заинтригован. Ты очаровала меня с первого взгляда, более того, думаю, что не устану восхищаться… твоим строптивым нравом и твоей мягкой красой. Если не хочешь вспоминать о вас с Юсефом, может, расскажешь, что ты здесь делаешь? Поешь? Пляшешь у таборного костра?

Марисса хмыкнула — ну отчего все сразу же вспоминают таборные костры, стоит только упомянуть, что в тебе течет цыганская кровь?

— Я просто путешествую. Год в университете выдался тяжелым. А Юсеф позвал меня погостить у них дома. Я подумала, что увидеть самые богатые пески в мире — неплохой отдых, вот и согласилась. Кто ж мог знать, что мне придется сбежать от его ухаживаний, да еще так поспешно?

— Да, — едва заметно кивнул он, — такого не предугадаешь.

Он чуть склонил голову, чтобы заглянуть в ее огромные глаза. Лицо Мариссы нельзя было назвать красивым, но в изгибе ее губ проглядывало что-то чувственное, взгляд ее распахнутых глаз проникал в самое сердце. Да, такую не спрятать в тишине женской половины дома. Этого неведомого Юсефа можно понять. Можно понять и ее — слишком гордую и самостоятельную.

— Знаешь, меня удивляют твои глаза. Был бы счастлив, поверь, если бы ты улыбалась мне вот как сейчас — улыбалась и ночью, и днем.

— Не желаю слушать подобные глупости, — возмущенно произнесла Марисса.

— Прости, — сказал он, но в голосе его не чувствовалось раскаяния. — Ты говорила, что учишься?

— Да, через год буду дипломированным переводчиком. Обожаю новые места.

— Цветок Пустыни… — произнес он задумчиво. — Даже у цветов бывают корни. У нас есть время, расскажи мне про свою семью. Где ты родилась?

— Когда умерла старуха Кара, которая воспитывала меня с младенчества, меня отдали в сиротский приют, — беспечно ответила Марисса. — И все места, где я бываю, становятся для меня родными. Какой из меня Цветок Пустыни, ведь я цыганка, а у цыган нет корней. Но мне нравится моя жизнь, и я не хочу другой.

— Тебе не занимать уверенности. Никто с тобой не спорит. Оставайся такой, какая ты есть.

Он легко, чтобы не испугать ее, прикоснулся щекой к ее щеке.

— Но ведь естественно, что каждый цветок с течением дней превращается в прекрасный плод. Я бы хотел знать, как сложится твоя жизнь, Цветок Пустыни.

— Вы совершенно невероятный человек, — сказала она удивленно. — Вы так странно говорите. Вы всегда такой?

— Большую часть времени, — тихо ответил он. — Я только недавно понял, что жизнь коротка, и нельзя тратить драгоценное, отпущенное нам судьбой время на болтовню о пустяках. Теперь я даже и не пытаюсь играть словами.

— Но это не так просто, — проговорила Марисса. — Слова созданы для того, чтобы скрывать свои помыслы, а абсолютная искренность делает человека очень уязвимым.

— Но она же делает человека открытым для правды и любви, — сказал незнакомец. — И для того чтобы получше узнать таких цыганок, как Марисса-цыганка.

— Получше узнать?

— Надеюсь, если я буду откровенен с тобой, то и ты ответишь мне тем же. Мне хотелось бы дать тебе несколько полезных советов. Я могу рассчитывать на твое внимание?

В эту минуту она верила, что с этим необычным человеком возможно все что угодно. Его голос был сладок, как мед, а то, что он говорил, причудливо соединяло волшебную сказку и реальность.

— Полагаю, ничего не изменится, даже если я скажу «нет». Ведь то, что мы совершенно незнакомы, не имеет для вас значения?

— Почему же? Я всегда знал, чего хочу, и мое желание осуществилось, когда я поднял голову и увидел тебя, Цветок Пустыни, стоящую на вершине холма. Да, мое желание исполнилось.

Девушка слегка пошевелилась, и он догадался, в чем была причина ее беспокойства.

— Хорошо, я перестану, — сказал он, довольно усмехаясь. — Я знаю, ты к этому еще не готова. Но согласись, что наша болтовня отвлекла тебя, держу пари, ты и о буре уже почти забыла.

Марисса с удивлением обнаружила, что так оно и есть — она почти забыла о буре, бушевавшей над ними, ее больше волновало то, что происходило в их маленьком укрытии. Но тут девушка расслышала, что ветер стал завывать куда громче и неистовей, и ее страх, было покинувший ее, вернулся снова.

— Да, становится хуже. — Он словно читал ее мысли. — Полагаю, буря достигнет наибольшей силы через несколько минут.

Он опустил руку в карман, достал чистый носовой платок и накрыл им нижнюю часть ее лица. Марисса почувствовала запах диких трав с легкой примесью лимона.

— Песок может проникнуть в наше укрытие. Нужно поберечь рот и нос.

— А как же вы? — спросила она с невольным участием.

— У меня есть защита, — сказал он, с удовольствием зарываясь лицом в короткие кудри на ее виске. — Нежный букет шелковых хризантем, полагаю, это «Кэнзо».

Это и в самом деле были духи «Кэнзо». То, что он угадал запах, удивило Мариссу. Странно, что дикарь настолько осведомлен.

«А почему бы и нет? — подумала она. — Этот необыкновенный мужчина должен разбираться в духах — клянусь, существуют женщины, которые дарят ему свое внимание».

Эта здравая мысль почему-то повергла ее в уныние.

— Что так огорчило милую красавицу? — спросил он с легкой досадой. — Ты не даешь мне возможности отвлечь тебя.

— Но я не… — начала она.

— Подожди, я придумал кое-что… Это наверняка поможет, — перебил он, засмеявшись. — Я всегда знал, что деяния лучше слов. Надеюсь, теперь твоя голова будет занята совсем другим.

Он медленно опустился вниз и, тесно прижавшись, удобно устроился в колыбели ее бедер, и это получилось так естественно, как будто он вернулся к себе домой.

— Я уже говорил тебе, что стараюсь быть совершенно искренним всегда, когда это необходимо.

Она прерывисто вдохнула, так как не могла не почувствовать силу его желания.

— Да как вы смеете?! — задохнулась она от возмущения и растерянности.

— Неужели я тебе совсем не нравлюсь, Марисса? Я не кажусь тебе сексуальным? Это странно, обычно женщины чувствуют это сразу.

Он тихонько сжал губами мочку ее уха, и эта неожиданная легкая ласка заставила ее затрепетать.

— Знаешь, девочка, ты очень привлекательна. Не хочу тебя обманывать, но если бы мы находились на коралловом рифе в Индийском океане во время шторма, то и тогда я испытывал бы те же чувства.

— Будет лучше, если вы опять вернетесь к разговорам о цветах, — проговорила Марисса едва слышно.

— Слишком поздно, — усмехнулся он. — То, что ждет нас впереди, кажется мне более занимательным. Любовь моя, я не собираюсь тебя ни к чему принуждать. Но я хочу тебя, и будет лучше, если ты ответишь мне взаимностью. Поверь, я тебя не разочарую.

— Разве у меня есть выбор? Похоже, ничего другого мне не остается.

— Хорошая мысль, — нежно прошептал он ей в самое ухо. — А теперь попытайся представить все приятные мелочи, которые я бы хотел проделать с тобой. А если твоей фантазии не хватит, я помогу тебе — раскрою кое-какие секреты.

«Господи, он сведет меня с ума, прежде чем нас засыплет этим чертовым песком!» — в панике подумала Марисса. Ни о чем другом она и думать не могла. Она чувствовала только тепло его тела, запах полыни, мускуса и каких-то пряностей, исходящий от него, и слышала только его нежный чувственный шепот. То, как он говорил, растягивая слова, было завораживающе порочно и восхитительно в одно и то же время. Никогда прежде ничьи слова не вызывали в ней такого трепета. Марисса уговаривала себя, что все его страстные речи объясняются очень просто — этот белокурый шейх намерен любым способом развеять ее страхи. Уж лучше она будет лежать тихо, и пусть он продолжает рассказывать ей свои сказки, пусть звуки его еле слышного голоса сладко обволакивают ее. Ей казалось, что в этом нет ничего опасного. Для девушки, которая, как говорили, больше похожа на сорванца-мальчишку, чем на обворожительную красавицу, это была приятная возможность почувствовать себя настоящей принцессой. Марисса немного успокоилась. В глубине души она была уверена, что этот загадочный человек не таит в себе угрозы и не сделает ничего такого, что противоречило бы ее собственным желаниям. Но его возбуждение предупреждало Мариссу, что может быть и другое объяснение.

Она ощущала тепло, исходившее от него, и чувствовала влагу на его виске. Марисса не могла разобраться, чем это вызвано: коварством бури или соблазнами картин, которые он рисовал, но дыхание ее участилось. Вслушиваясь во все более смелые подробности, девушка даже повеселела и решила, что он действительно прекрасно сочиняет.

Он вдруг рассмеялся:

— А тебе это понравилось. Обещаю, что мы обязательно все это попробуем проверить на практике, хотя перед этим придется немного потренироваться.

И он еще крепче обнял ее.

— Если тебе это нравится, то я готов тебе открыть кое-что еще. Это я приберег как самое последнее и эффективное средство.

И снова его прерывистый страстный шепот заставил ее покраснеть от стыда.

Некоторые вещи, о которых он говорил, были настолько необычными, что Марисса только смеялась, зато другие — настолько возбуждающими, что ее охватывал доселе неведомый ей разгорающийся огонь желания. И все это вместе так сильно захватило ее воображение, что она удивилась, когда незнакомец неожиданно умолк. Она нетерпеливо ждала продолжения и вдруг обнаружила, что тело его напряглось и словно застыло в неподвижности. Незнакомец весь превратился в слух. Марисса старалась понять, что он хочет услышать, когда вдруг поняла, что вой ветра смолк.

— Буря миновала, — сказал он и поднял голову. — Мы можем подниматься. Ты разочарована? Я дошел только до трети наставления для молодых супругов. А о японских трактатах пока даже не вспомнил. Ну ладно, может быть, в следующий раз нам повезет больше. — Он вопросительно поднял брови: — А может быть, ты предпочла бы не прерывать наших занятий?

— Нет, я полагаю, что ты и так слишком далеко зашел, — поспешно ответила она. И повторила про себя: «Слишком далеко для меня». — Мне кажется, лучше нам выбраться из укрытия и посмотреть, смогу ли я найти свою машину среди песка.

— Ну что ж, раз ты настаиваешь… — Он огляделся. — Закрой глаза. Над нами, похоже, два локтя песка, и, когда я встану, все это может обрушиться на тебя.

После этих слов он с усилием поднялся. Марисса едва успела последовать его совету, как на нее потекли потоки песка. Несмотря на носовой платок, все еще закрывавший ее нос и рот, Марисса начала чихать и кашлять. Оглядевшись, она с ужасом представила, что было бы, если бы ее не защищало сильное тело незнакомца. Она и не предполагала, как близки они были к смерти в те минуты, когда он так легкомысленно развлекал ее. Внезапно от пронзившего ее страха ноги перестали держать ее и она рухнула на песок.

— Мы потеряем черт знает сколько времени, прокладывая дорогу через все эти песчаные завалы, пока найдем твою машину. Где ты ее оставила?

— В полумиле отсюда, но стоит ли вообще идти туда?! Я же говорила, джип сломался. — Она вопросительно подняла брови. — Хотя, если можно по-быстрому его починить…

— Ну, об этом можно было бы даже не вспоминать, — покачал он головой. — Я абсолютно не разбираюсь в машинах и не смог бы даже поменять свечи зажигания. Я только подумал, что, может быть, ты хочешь забрать что-нибудь ценное из машины, прежде чем я увезу тебя в Андалан.

— Ничего по-настоящему ценного у меня нет… Быть может, только одна вещь, которую я действительно хотела бы взять с собой, — моя гитара.

— «Старая подруга»? — понимающе спросил он.

Марисса кивнула.

— «Старая подруга». — Она наконец поднялась на ноги. Ее низкие ботинки были полны песка. — Может быть, я спущусь и возьму ее, пока ты сходишь за лошадью? Твой скакун, должно быть, слишком резв. Хорошо, если он не ускакал, оставив нас здесь, а то нам придется добираться на своих двоих.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

— Я приказал ему лежать, — с уверенностью ответил он. — Мы со стариной Принцем понимаем друг друга. Он все еще там. Но ты иди в любом случае. Я должен снять попону, которую накинул ему на голову, и немного успокоить его, прежде чем поведу через пески.

Он скрылся за камнями, и вскоре до нее донеслось призывное ржание.

Осторожно пробираясь через барханы, Марисса с удивлением качала головой. Она подумала, что человек, который оставил лошадь в одиночку пережидать такую чудовищную бурю, не сомневаясь, что она никуда не денется, должен быть очень уверен в себе. Вспоминая только что пережитое, девушка еще раз убедилась — так оно и есть. Он уверен в себе и всем, что его окружает.

Открытый джип был похож на игрушечную машинку, которую маленький хозяин наполнил до краев песком и бросил, увлекшись другими игрушками в песочнице. В паре шагов от него лежала груда сумок и огромный рюкзак, а рядом на коленях стояла Марисса-цыганка, прижимая к груди разбитую гитару, словно это был раненый ребенок. Она была так поглощена своей бедой, что не видела и не слышала ничего кругом.

— Марисса. — Он произнес только ее имя, но в его голосе было столько нежности… Похоже, он понимал все, что она сейчас чувствовала. Девушка подняла глаза и увидела его с поводьями в руках, рядом переступал его красавец скакун. Ответный взгляд белокурого шейха был полон тепла и сочувствия.

— По правде говоря, это не очень ценная вещь. — Она почувствовала, как непрошеные слезы текут по щекам. Она дотронулась до одной из трещин на поверхности гитары. — Но я всегда возила ее с собой, а теперь она разбита.

Марисса взглянула на него невидящими глазами.

— Я купила ее давным-давно. Мне было тогда пятнадцать лет, и я работала в кафе рядом с заправкой. Я никогда ничего так не хотела в своей жизни, как эту гитару, которую увидела в витрине магазина. — Она сделала глубокий вздох и помотала головой, как будто бы отгоняла пугающее видение. — Глупо, да? Она и сейчас для меня так же много значит, как тогда.

Он опустился на колени рядом с ней. В глазах она разглядела ту же нежность, как тогда, когда он держал ее в своих объятиях.

— Совсем не глупо. У каждого из нас бывают мечты, которым суждено сбыться. Но и после этого они остаются с нами… Вот так, кариссима…

— Кариссима, — как эхо повторила девушка, чувствуя, как печаль ее тает, а боль утихает. Она чувствовала, как с каждой минутой тепло его глаз наполняет ее силой, любовью и спокойствием.

Марисса ощутила, что справилась с собой, затем бережно упаковала гитару в чехол. Она думала о том, что этот незнакомец, спасший ее от гнева песков, обретает над ней все большую власть. Девушка почувствовала, что ей хочется убежать от этого человека, от необъяснимой близости, которая против ее воли возникла между ними, от тех, прежде незнакомых, чувств, которые он пробуждал в ней.

— Какая же это была сильная буря, если все вещи выбросило из машины и разбросало в разные стороны. — Она не смотрела на него, пока поднималась на ноги и шла к машине, чтобы положить гитару на заднее сиденье. — Теперь я готова ехать. Мы ведь не можем захватить с собой весь скарб, поэтому придется подождать, пока мой джип отбуксируют в Андалан.

Она улыбнулась.

— Боюсь, тебе не повезло, — ответил он, собирая и складывая в машину рюкзаки. — Но у нас в Айлате есть небольшой автопарк и механик. Никаких проблем с починкой и транспортировкой, думаю, не будет.

«Айлат, — повторила про себя девушка. — Значит, и место, где живет шейх, тоже необычное. У него, наверное, и гарем есть. Я должна об этом помнить». Она повернулась и быстрым шагом пошла к красавцу жеребцу.

— Разумеется, я возмещу вам все убытки, как бы это ни было дорого. У вас и так уже достаточно из-за меня неприятностей.

Он не спеша догнал ее, на его лице светилась улыбка.

— Никаких неприятностей, Цветок Пустыни. Ты не поверишь, должно быть, но я с удовольствием тебе помогу.

Марисса повернулась к нему лицом и нахмурила брови.

— Послушайте, я не нуждаюсь в такой рыцарской галантности, — нетерпеливо проговорила она. — Я знаю, что вы просто развлекали меня, чтобы я не испугалась бури. Можно больше не продолжать.

— Какая же ты умница, — проговорил он тихо, обнимая ее за талию и легко сажая в седло. — Но на этот раз ты ничего не поняла. Я был как никогда серьезен.

— Вы не могли говорить всерьез, — растерянно повторяла она, пока он усаживался у нее за спиной. — Это настоящее безумие, мы совершенно чужие друг другу люди. — Она рассеянно провела руками по волосам. — Господи, да я не знаю вашего имени, не знаю, где вы живете…

Он дернул за поводья и пустил коня рысью.

— Я живу в Айлате, столице Андалана, в четырех лигах отсюда, — спокойно ответил он, обнимая ее за талию, чтобы она не упала. — И зовут меня шейх Селим.

— Так, выходит, вы должны знать эти места, как свой дом?..

— Это так, красавица, — это и есть мой дом.

Глаза девушки сузились.

— Но тогда, о властитель, скажите мне, что это за скалы вон там, на полудень?

— Скалы? Здесь нет никаких скал. — Шейх пожал плечами, но не обернулся.

— Вон там, обернись, глупый шейх. — Пальчик девушки чуть подрагивал.

Селим в который уж раз пожал плечами, но все же решил обернуться. Он знал, знал эти места воистину как свою курительную! Здесь не могло быть никаких скал, ибо пустыня тянулась на полудень до заповедных границ с царством Мероэ, о котором эта упрямая красавица, конечно, знать тоже не могла.

Там, куда неотрывно смотрела юная цыганка, и в самом деле высились скалы. Подножия их утопали в песках, а контуры колыхались — нагретый воздух превращал скальные твердыни в неясное марево, почти мираж.

— Аллах всесильный, — изумленно прошептал Селим, — здесь не может быть никаких гор, никаких скал… Здесь лишь пески, пески до…

— Однако вот они, скалы, — со смешком ответила Марисса. — И, выходит, ты, незнакомец, вовсе не так хорошо знаешь эти места.

Селим не пытался возражать — вряд ли он вообще слышал, что говорила девушка. Он видел перед собой то, чего не могло быть, и пытался понять, мираж перед ним или настоящие горы…

Тропинка, едва заметная даже для следопытов, теперь петляла среди камней. Вон она стала подниматься выше, потом еще выше, потом пески остались позади. Теперь цокот копыт был отлично слышен… Должно быть, этот звук и привел в себя Селима.

— Клянусь, здесь не может быть никаких гор!

— Но это и на мираж не похоже!

— Да, на мираж это более чем не похоже…

— Смотри, а вон там, впереди, видишь скалу? Она совсем черная…

— Да, она больше похожа на дыру, чем на гору. — Голос Селима задрожал. — «Черная скала, словно дыра, вела его через сказку в самое сердце страха…»

— Что это?

— Так, Цветок, начинается давняя-предавняя сказка о пещере, полной сокровищ…

— Пещера Али-Бабы… — фыркнула Марисса.

— Воистину так, пещера Али-Бабы.

— Пещера, полная сокровищ… Совсем неплохо было бы найти в нее вход…

Глаза девушки горели нешуточным азартом.

— Эх ты, глупая девчонка, — укоризненно покачал головой шейх. — Вместе с сокровищами мы можем найти и нешуточные бедствия… Если, конечно, сказка правдива во всех своих подробностях…

— Должно быть, ты сказочно богат. А вот мне дюжина-другая отборных алмазов не повредит…

Шейх ухмыльнулся:

— Пусть я и не беден, но, думаю, дюжина-другая алмазов не может повредить никому. Даже самому богатому из богачей мира. Говорили, красавица, что именно там, в пещере Али-Бабы, прячутся и все беды мира…

— Шкатулка Пандоры, — усмехнулась девушка. — Но ведь она опустела, когда эта умница полезла в нее своими жадными руками.

— У нас говорят: «ларец Хамиды», — ответил Селим. — А еще говорят, что он все время пополняется, ведь мир горазд на изобретение всяких дрянных штук.

Девушка лишь кивнула в ответ, но не успела сказать ни слова. Скакун шейха остановился — и остановился именно у той самой непроницаемой черной скалы. Которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не такой и черной, скорее, темно-темно-серой. В лучах солнца поблескивали тяжким металлическим отсветом прожилки из неведомого полупрозрачного камня.

— Смотри, шейх, вон там, внизу!

Она соскользнула с лошади и присела у подножия скалы. Желтая, писанная старой охрой вязь казалась просто еще одной каменной жилкой, стекающей по скале. Но Селим легко причитал слова, которые заставили его вздрогнуть.

— Ты знаешь, что здесь написано? — Голос девушки прозвучал настоящим громом.

— Знаю…

— Так прочти!

— Думаю, мой Цветочек, нам следует немедленно убираться отсюда!

— Убираться?! — воскликнула девушка. — Мне кажется, что ты трусишь, гордый шейх. Что мы с тобой поменялись местами, и это я стала уверенным мужчиной, а ты превратился в перепуганную бурей девчонку.

— Может быть… Должно быть, я трушу…

— Но отчего? Что тут написано такого? Отчего ты стал похож на трусливого зайца?

— Тут написано: «Сезам, по велению сердца, откройся!»

Не успел Селим договорить, как скала с едва слышным шорохом сдвинулась. Открылся высокий узкий коридор, зовущий куда-то в глубины.

— Мамочка… — прошептала Марисса. Только сейчас она поняла, что сказка превратилась в быль, и быль отчего-то страшноватую.

Селиму тоже было не по себе — он отлично помнил сказку, которую не раз слышал от своей кормилицы. Судя по всему, сказка эта была чем-то очень дорога достойной Айше, ибо она могла ее рассказывать вновь и вновь. И рассказывала бы, если бы давно уже выросший Селим не останавливал ее самым непочтительным образом.

— Клянусь бородой пророка, сейчас из-за скалы появятся разбойники… — прошептал он.

— Зачем?

Голос девушки дрожал — и неудивительно. Конечно, мир шел вперед семимильными шагами, но представить, что странный набор слов сможет заставить двигаться скалу, она не могла.

— Что «зачем»?

— Зачем разбойники появятся?

Селим остановился и с удивлением обернулся на спутницу.

— Потому что так говорит старая-старая сказка. Я могу с тобой поспорить, девочка, что ты об этой сказке только что услышала…

— Конечно. — Марисса независимо пожала плечами. — Конечно, только что. Ну откуда дикарка-цыганка может знать сказки какого-то затерянного в песках народца?..

Селим покачал головой, но ничего не сказал. Не время было сейчас, на пороге тайны, быть может, невероятно древней, рассказывать недалекой и неучтивой девчонке об истории его великого народа и его, этого народа, прекрасных сказках. Быть может, потом…

— Народца?! — загрохотал голос в каменном коридоре. — Никчемная букашка смеет называть сказками забытого народца подлинные события, кои произошли всего несколько мгновений тому?

Шейх застыл. Позади, он почувствовал это, дрожь пробежала по спине невоспитанной девчонки, посмевшей разгневать самого духа гор. «Аллах всесильный, — Селим вынужден был поправить сам себя. — Какого духа гор? Откуда здесь горы? Какой дух?.. Мир движут вперед атом и сталь, а я вспоминаю сказки, о которых забыли уже и самые древние из стариков!..»

— Самые древние из стариков… Ты рассмешил меня, мальчик…

— Кто это говорит? Чем ты рассмешил его, шейх?

Селим молчал. Должно быть, следовало попытаться заговорить с этим громкоголосым невидимкой, но страх, тот самый коварный липкий страх, которого шейх Селим не испытывал уже, должно быть, добрый десяток лет, заставлял его молча идти вперед, считая шаги и настороженно оглядываясь по сторонам.

Коридор оказался разломом — вверху виднелись облака, со скал свешивались плети омелы…

Место выглядело более чем странно — Селиму стало казаться, что он шагает не по песку, укрывающему тропу вдоль скального разлома, а по мягкой ковровой дорожке, углубляясь не в горы, а в древнюю сказку… Отчего-то звука шагов не было слышно вовсе, но пение птиц раздавалось все громче, а аромат цветущих трав доносился все отчетливее.

— Еще шаг, и мы выйдем в розарий, — прошептала сзади Марисса. — Клянусь, я слышу аромат любимого сорта директрисы сиротского дома…

— Я бы сказал, что впереди нас ждет цветущая весной степь…

— И вы оба правы, мои невежественные гости. — Тот самый голос, который всего миг назад звенел негодованием, становился все тише и ближе. Так мог бы разговаривать человек, поспешающий навстречу.

Селим оглянулся. Он ожидал увидеть страх на лице девушки, быть может, недоумение. Но с удивлением разглядел почти детский восторг и даже нетерпение — Марисса, похоже, готова была увидеть самую необычную из сказок в своей жизни.

— Твои гости?

— О да, мой юный друг! Мои гости!

— Но, если ты ждешь нас в гости и собираешься накрыть стол, полный яств, назови свое имя! Мы же должны знать, чей хлеб преломляем!

— Это справедливо, шейх. — Теперь голос звучал совсем рядом. Не было в нем больше ни гулкого негодования, ни пугающего грохота. — Зови меня Сезамом.

— Сезамом? Так ты всего лишь сладкий пирожок?

Казалось, сами стены разразились оглушительным хохотом.

— Нет, маленький невежественный человечек! Я тот, кто рожден великой магией, кто сопровождал в пути великую волшебницу, и тот, кто стал хранителем ее тайны! Я Сим-сим, горный дух!

В грохоте голоса утонули все иные звуки. Медленно сдвинулся еще один громадный камень, и незваные гости ступили в сверкающую сотнями светильников обширную пещеру.

Свиток тридцать второй

— Аллах всесильный! — Шейх не мог найти слов. И от восхищения, и от изумления, и еще, пожалуй, от едва теплившегося страха.

— Нет, мой друг, не Аллах, а всего лишь я, горный дух…

Селим ухмыльнулся.

— О да, конечно, ты… Ты собрал здесь все тайны мира…

— И все его сказки, и все сокровища… — В голосе духа теперь звучала усмешка. — Тебе же, о шейх и хранитель, лучше многих известно, что вокруг этих заповедных гор, открытых лишь избранным, давно уже расстилается сухой и нелюбопытный мир. И миру сему нет никакого дела до сказок, которыми некогда питался разум любого из малышей, как нет дела и до легенд или мифов. Если, конечно, в них не рассказано подробнейшим образом, как посреди шумного города найти огромный клад.

— Увы. — Селим кивнул. — Сие мне ведомо. Скажу тебе по секрету, даже когда такой миф вспоминается, его тут же дружно нарекают старым и лживым… И потому не пытаются ни найти клад, ни даже рассказать о нем тому, у кого есть желание клад этот откопать.

— Неверие…

— Говорят, мой невидимый хозяин, что человечество взрослеет и называет глупыми давние сказки…

Селиму показалось, что невидимый его собеседник пожал плечами. Марисса, не пытаясь прислушаться к беседе, робко шла вдоль одной из стен. Она не решалась коснуться многоцветных ковров, что висели на деревянных колышках, лишь подносила к ним руку; не решалась взять ни кувшина, ни чаши, которые в изобилии стояли на золотых с яркой эмалью подносах; боялась даже понюхать фрукты, коими полны были тяжелые блюда.

— Клянусь, это пещера Али-Бабы… — наконец прошептала она.

Смех неведомого хозяина стал ей ответом.

— Нет, моя прекрасная, но робкая гостья. Пещера эта, ты права, некогда служила приютом и Али-Бабе, как служит она сейчас приютом вам.

— Так я не ошиблась? — отчего-то испуганно спросила Марисса.

Но вместо невидимого хозяина ей ответил Селим:

— Не ошиблась. Должно быть, мы угодили в самое сердце старого мифа… И теперь боимся признать это. Клянусь, кинжалов, подобных вот этому, — он благоговейно взял в руки нож-крис, сверкнувший злым алмазным отблеском, — не встретишь уже нигде. Нигде, кроме заповедной пещеры, полной сокровищ, кои оставили здесь многие сотни лет назад кровожадные разбойники.

И вновь раздался смех — так раскатисто хохотать мог бы человек, с удовольствием слушающий лепет трехлетнего малыша и радующийся не только словам, но и смыслу, который малыш пытается в свои слова вложить.

— Нет, мой незваный, но долгожданный гость! Никто из кровожадных людишек никогда не касался этих безделушек. Никто не приносил их сюда, как мало кто может вынести их отсюда.

— Никто не может вынести? — недоверчиво спросил Селим.

— Никто. — Должно быть, невидимый горный дух кивнул. — Без моего, разумеется, разрешения.

— С твоего разрешения… Выходит, если с тобой договориться, можно забрать и вот этот ларец, полный сказочно прекрасных украшений, и вот тот сундук, в котором я вижу изумительные ткани…

— Да, мой гость, если со мной договориться, все это можно будет вынести. Ведь как-то же попали в мир и бесценные алмазы, теперь украшающие скипетры и державы великих правителей. Как-то же появились среди людей и неповторимо прекрасные картины…

— Так «Одинокая звезда»?..

— Да, и «Одинокая звезда», изумительный и синий, и «Великий Могол», и кроваво-красный рубин Цезаря, и неповторимый Куллинан… Все они когда-то квартировали здесь. Как теперь еще ждут своего часа многие иные.

— Но говорят, что Куллинан нашли на самом полудне Африки, что раб поплатился жизнью за свою находку…

— Говорят, — должно быть, вновь кивнул горный дух. — Но мало ли что говорят. Все это не более чем легенды.

Марисса не принимала участия в беседе. Она все ходила вдоль стен, все заглядывала в дальние коридоры, все присматривалась к сокровищам. И наконец решилась. Робко опустила руку на горку персиков, нерешительно взяла один из них и зачем-то понюхала.

— Он спелый, красавица. И ждал того, кто решится вкусить плодов земли…

— Он должен был давно уже сгнить, — пробормотала прагматичная Марисса.

— Нет, моя недоверчивая гостья. Он не может сгнить, ибо не принадлежит миру, давшему тебе жизнь. А потому он будет столь же прекрасен и спел и через сотню лет по вашим часам. Ибо время в моей пещере течет иначе…

Марисса откусила ломтик и с наслаждением закрыла глаза — да, именно таким и должен быть настоящий персик, из какой бы далекой сказки он ни появился.

Селим же расслышал второй смысл слов и переспросил:

— Выходит, что мы сейчас не в том мире, где родились?

— Отчего же? И в том мире… и в этом. Моим гостям я дарю возможность увидеть многое, побывать не только в прошлом, но и в грядущем, полакомиться сластями, о которых забыли, и теми, которые придумают лишь через добрую сотню лет.

— Но это все лишь услада тела… А как же дух? То, что отличает человека от зверя?

— И это есть у меня, о любопытный шейх. Для тех, конечно, кому этого хочется. Кто помнит, что он также и духовное существо. Что ему дано не только обширное чрево, но и жадный до знаний разум.

— Однако таких совсем немного…

— О да, более чем мало. Однако они есть — ведь и ты задал мне сей вопрос.

— Странное местечко, — проговорила Марисса, вернувшись к Селиму. Она опустилась на гору ярких подушек и с удовольствием взяла второй персик. — Мне кажется, что здесь есть все: все тайны мира, все его сказки и все удовольствия… А время, похоже, течет мимо этих скал…

Селим кивнул и опустился на низкую кушетку, укрытую толстыми мехами. Сидеть было невероятно уютно и удобно.

— Странное место, ты права. И загадочное…

— Я была бы не прочь услышать какую-нибудь из здешних сказок, честное слово.

— А почему ты не хватаешь пригоршнями украшения из вот этого сундука? — Крышка ближайшего к девушке ларца распахнулась, явив взору сотни и тысячи серег, перстней и диадем. — Или из вот этого? — Распахнулась крышка соседнего.

— А! — Марисса отмахнулась от вопроса. — Я терпеть не могу все эти блестящие побрякушки. Скажу по секрету, иногда оружие, или удобные башмаки, или прекрасная песня мне куда милее, чем все золото мира, пусть на него и можно купить спокойную жизнь до конца своих дней. Купить и сдохнуть от скуки…

— Какие странные у меня сегодня гости, — проговорил невидимый дух. — Должно быть, времена и в самом деле изменились. И Али-Баба, о котором вспомнил ты, шейх, отчего-то не бросился на золото, предпочтя сокровищам любовь мудрой Суфии, отчего-то и Эриния, некогда нашедшая здесь приют, с удовольствием копошилась в книгах…

— Мир меняется все время, мудрый невидимка, — ответил ему Селим. — Иногда человеку дано понять, что сокровища не есть цель, а есть лишь средство для достижения цели. Хотя это, увы, дано понять далеко не всем и далеко не всегда.

Горный дух хмыкнул. Селим подумал, что некогда, должно быть, это был человек мудрый и наблюдательный, неторопливый в решениях и жадный до новых знаний… Быть может, мудрец, любящий не только процесс постижения истины, но и жизнь во всех ее проявлениях.

— Не будет ли любезен уважаемый хозяин сего удивительного места поведать нам о себе?

Горный дух откровенно расхохотался.

— Отчего ты, мой почтительный гость, заговорил столь витиевато?

— Не знаю, о Сим-сим. Должно быть, место навеяло подобные мысли — витиеватые и неторопливые.

— Конечно, я расскажу вам… Если хотите, считайте это сказкой. Если нет…

— Думаю, уважаемый, мы сочтем это не сказкой, а странной, непривычной нашему разуму былью.

— Да будет так. Знайте же, жил на свете многие тысячи лет назад в каком-то из миров колдун, именуемый Мернепта…

Свиток последний

Умолк тихий голос Сим-сима, усердного Сезама, хранителя пещеры и ее сокровенных тайн.

— Удивительно, — проговорила Марисса, — никогда еще сказка мне не казалась такой правдивой, такой… похожей на обычную жизнь.

— Не думаю, мой Цветок, что это была сказка. Должно быть, некогда и не очень умный колдун, и эта сильная духом девушка, и тот любитель женщин жили на самом деле. Быть может, они в каком-то смысле живы и посейчас.

— Не сомневайся, юный шейх. Они живы и посейчас — живы уже хотя бы потому, что мы о них вспоминаем.

Селиму стало не очень уютно после этих слов невидимого духа — ему даже показалось, что тень черного балахона мелькнула в дальнем углу пещеры. Услышал он и тихий девичий смех, и сочный баритон молодого Али-Бабы, вот только слов было не разобрать.

— Не бойся, мой гость. Они живы, но для тебя безвредны. Для тебя они все — не более чем отражение в бурных водах времени.

— Признаюсь, что опасаюсь я не того, что все те, о ком ты говорил, живы и посейчас. Мне страшновато, ибо и мы с Мариссой тоже, думаю, останемся здесь, пусть лишь твоими воспоминаниями. И боюсь, жизнь наша после этого непонятным образом изменится.

— Конечно, мудрый юноша. Непременно изменится, обязательно.

— Вот видишь…

— Но опасаться этого не следует. Ведь даже если бы я не показался вам с девчонкой, не показал бы входа в тайну, жизнь бы ваша все равно изменилась бы. Она меняется и вслед за нашими желаниями, и вне зависимости от наших поступков. Судьба любого в этом мире и за его пределами более похожа не на ручеек, один из многих в могучей реке жизни, но на калейдоскоп, причудливо меняющийся каждый миг просто потому, что какой-то шутник, иногда и ты сам, не в ту сторону повернул эту загадочную игрушку.

— М-да…

Холодок пробежал по спине шейха — он уже свыкся с мыслью, что пыльная буря подарила ему вход в сказку, свыкся и с самой этой сказкой. Но Селиму неприятна была мысль о том, что хранитель этой сказки столь безжалостно разрушит его, наследника и будущего властелина, веру в собственные силы и собственную судьбу.

— Услышь меня, юный Селим. Услышь и пойми, что не сегодня изменилась твоя судьба, и не я, открывший тебе на это глаза, изменю ее. Ты сам волен распоряжаться своей жизнью.

— Волен?..

— Конечно, ибо ты сам всегда поворачиваешь калейдоскоп, заставляя цветные осколки твоего мира поворачиваться каждый раз новыми гранями. Кто знает, что есть большая сказка — моя гостеприимная беседа или твоя обычная жизнь, жизнь наследника маленького царства…

— Ты хочешь сказать, о мудрый невидимка, что…

— Да, юноша, я хочу, чтобы ты знал — жизнь каждого под этим небом может быть куда удивительнее любой сказки. И что сейчас лишь началась ваша сказка — твоя и этой прекрасной цыганки…

Примечания

1

Сим-сим (сезам, кунжут) — масличное растение в жарких странах, разводимое для добывания масла. Из жмыхов кунжута приготовляется халва. В качестве пряности используются семена кунжута, они имеют сладковатый ореховый аромат.

2

Агал — свернутый в виде обруча шнур, удерживающий на голове жителя пустыни платок или покрывало.

3

Кумган (тюрк.) — узкогорлый сосуд, кувшин с носиком, ручкой и крышкой.

4

Суфия, София — (греч.) «мудрость».

5

Самир (араб.) — компаньон в вечернем разговоре.

6

Садака — в исламе добровольная милостыня (в отличие от закята — обязательных налогов), которую мусульманин выплачивает по собственному усмотрению и желанию.

Content

Шахразада
Пещера невольницы-колдуньи

Пещера невольницы-колдуньи

Свиток первый

Свиток второй

Свиток третий

Свиток четвертый

Свиток пятый

Свиток шестой

Свиток седьмой

Свиток восьмой

Свиток девятый

Свиток десятый

Свиток одиннадцатый

Свиток двенадцатый

Свиток, о да, тринадцатый

Свиток четырнадцатый

Свиток пятнадцатый

Свиток шестнадцатый

Свиток семнадцатый

Свиток восемнадцатый

Свиток девятнадцатый

Свиток двадцатый

Свиток двадцать первый

Свиток двадцать второй

Свиток двадцать третий

Свиток двадцать четвертый

Свиток двадцать пятый

Свиток двадцать шестой

Свиток двадцать седьмой

Свиток двадцать восьмой

Свиток двадцать девятый

Свиток тридцатый

Свиток тридцать первый

Свиток тридцать второй

Свиток последний

Примечания