Хермлин Стефан

Я знал, что каждый звук мой — звук любви…

«Я знал, что каждый звук мой — звук любви…»: К восьмидесятилетию поэта

Г.Ратгауз. Вступление

Поэт XX века — по точной формуле Павла Антокольского — «ровесник страшного столетья». Ему не суждена, как Гёте, мирная трудолюбивая старость, окруженная почетом, когда можно в тихой комнате, в зеленом Веймаре диктовать усердному писцу свои воспоминания и без суеты и спешки, с мудрой сосредоточенностью создавать вторую часть «Фауста». Жизнь Стефана Хермлина, как и многих современных поэтов, отмечена печатью трагедии.

Он родился в апреле 1915 года в Хемнице (вскоре семья переехала в Берлин) в обеспеченной семье, где любили и ценили искусство, где в семейной коллекции хранились в оригиналах рисунки Каспара Давида Фридриха, Филиппа Рунге и других великих художников Германии эпохи романтизма. Материальную обеспеченность своих детских и отроческих лет Хермлин ощущал как явную несправедливость по отношению к обездоленным и обделенным судьбой. В шестнадцать лет он (вначале не порывая с семьей) вступает в германский комсомол; после захвата власти Гитлером уходит в подполье и в типографии, где он работает, тайно печатает написанные им антифашистские листовки. В 1936 году он эмигрирует; судьба изгнанников (по крылатому выражению Брехта, «менявших страны чаще, чем башмаки») бросает его «из края в край» (Тютчев), по разным странам Европы и Азии. Отец поэта погиб в концлагере Заксенхаузен, а его брат Альфред, ставший летчиком Британских ВВС, — в воздушных боях в годы войны. Хермлин воюет в Испании на стороне республиканцев, сражается в отрядах французских партизан; попадает в руки властей Виши, которые заключают его сначала в один, потом в другой концлагерь (близ Агда и близ Гере). Однако ему — с помощью французских патриотов — удается бежать в Швейцарию, где и были напечатаны его первые стихи; сразу после краха «тысячелетнего рейха» он возвращается на родину.

Как и многие антифашисты своего поколения, Хермлин горячо уверовал в революцию как символ свободы, в путеводную звезду нового Вифлеема, за которой, подобно волхвам, должен идти и он сам, и все народы. С этим связана отличительная черта иных его стихов о революции: страстный порыв к воле у него (как и в «Двенадцати» Блока или у А. Белого, С. Есенина, в «Песнеслове» Н. Клюева) выражен образным языком ранних евангелистов. Такой «пережиток» ставил в тупик первых русских переводчиков, и эти стихи позже пришлось переводить уже заново. Оставшись верным выбору, сделанному в юности, он (и, как мы знаем, не он один!) связал свою судьбу с ГДР и долго не хотел верить тому, что было слишком очевидно. Плодом этих иллюзий явилось малоорганичное вторжение публицистики в некоторые (но далеко не во все!) его стихи первых послевоенных лет. Однако, оценивая этот выбор, нельзя забывать и о том, что немногим позже, по словам знаменитого философа Карла Ясперса, в ФРГ пришли к руководству некоторые «политики, несшие ответственность за приход к власти в 1933 году Гитлера и национал-социалистов»,[1] явно возникли «тенденции к дискредитации свободного духа», множились солдатские союзы, прославлявшие «подвиги» войск СС, нагло и безнаказанно осквернялись еврейские кладбища… Так продолжалось до начала семидесятых годов (о чем можно прочесть в романах Бёлля и Андерша), не случайно именно в эти годы тот же Ясперс и Альфред Дёблин добровольно покинули ФРГ… С середины пятидесятых годов Хермлин прозревает и начинает упорную и энергичную борьбу против бюрократических извращений, против того, чтобы, как он писал, Бодлера именовали декадентом, а жалких эпигонов — классиками реализма.

Эта борьба позднее обрела новое измерение: когда Вольф Бирман был лишен гражданства ГДР, именно Хермлин стал инициатором мощной акции протеста, в которой участвовали многие выдающиеся деятели культуры. К сожалению, нигде в исследованиях наших германистов (в том числе и в порученной мне главе о Хермлине в академической «Истории литературы ГДР», 1982 г.) не было ни малейшей возможности сказать о том, каким нападкам не раз подвергался Хермлин в выступлениях партийных деятелей и в печати ГДР, подчас принимавших характер дружной и ожесточенной травли. Вместе с тем поэт считал своим долгом (подобно Андрею Платонову или Осипу Мандельштаму, творчество которых он знал и высоко ценил) оставаться там, где оставались миллионы его соотечественников, хотя его книги в это время уже постоянно издавались и в Восточной, и в Западной Германии. Подобную же позицию занял тогда и Иоганнес Бобровский.

Как поэт Хермлин дебютировал тоненьким сборником стихов, изданным еще в Швейцарии («Мы не молчим», 1945). Зенит его поэтической славы совпадает с первым послевоенным десятилетием; впоследствии новые стихи появляются скупо. Важнейшие поэтические книги Хермлина: «22 баллады» (1947), «Стихотворения» (Восточный Берлин, 1956), «Стихотворения» (Мюнхен, 1976) и другие имели значительный литературный резонанс во всей германоязычной аудитории; его поэзия прозвучала на многих языках Европы и Азии.

Отличительная черта его поэзии — парадоксальное сочетание традиции и дерзкого эксперимента (в этом он напоминает русскому читателю Цветаеву или Заболоцкого). Как отметил Илья Эренбург в сжатом предисловии к первому из весьма немногочисленных русских изданий стихов Хермлина («Полет голубя», 1963), этот поэт бросает сознательный вызов жестокому хаосу своего времени, обращаясь к твердым каноническим стихотворным формам. «Ему казалось, что в эпоху наводнения слезами и кровью… нужны набережные из гранита». «Он писал баллады с посылками, как Вийон, терцины, как Данте, сонеты, как Шекспир».[2]

Поэзия Хермлина впитала многое из сложной образности Грифиуса и немецкого барокко, из лирики немецкого романтизма, и прежде всего из величавых од не признанного и оклеветанного современниками Фридриха Гёльдерлина (1770–1843), которому Хермлин впоследствии посвятил свою замечательную документальную драму «Скарданелли» (1970), известную и в русском переводе.

В поэзии Хермлина контрастно сочетаются два совершенно разных начала. Его знаменитые баллады, запечатлевшие мрачное время войны и фашистского господства, написаны как бы от лица многих; это — трагическая исповедь поколения. Хермлин дает глобальную картину Европы, потрясенной катаклизмами (его образцы здесь: «Пьяный корабль» Рембо и юношеские поэмы любимого им Маяковского). Эта часть его поэзии значительно лучше известна у нас, чем другой цикл стихов, в котором доминируют глубоко личные темы душевных терзаний, безысходной печали и сумрачного одиночества поэта:

Лети, улетай далече,

Скорбный вечерний лик.

Твой спутник в молчаньи поник

На месте сумрачной встречи.

Проза Хермлина, еще более, чем его стихи, известная во многих странах Европы, сохраняет нерасторжимую связь с его поэзией. Главные темы поэзии Хермлина — грозные испытания военных лет, преодоление страха и душевных колебаний, рождение твердой решимости — органически переходят и в его прозу. Один из первых и лучших рассказов, «Лейтенант Йорк фон Вартенбург», был напечатан еще в 1946 году; но лишь с шестидесятых годов проза начинает главенствовать в его работе. В ранней прозе тема самоотверженного, но явно обреченного противоборства с фашистской тиранией еще предстает в преломлении фантастических снов и видений. Очевидно родство этой прозы с миром тогда еще мало известного Франца Кафки, которому Хермлин в это время посвятил свой критический этюд («Франц Кафка», 1947). Уже не оставляя этой темы, Хермлин впоследствии тяготеет к строгому реализму, как в трагической повести о восстании в Варшавском гетто («Время общности», 1950), путь которой к русскому читателю оказался особенно мучительным и растянулся на многие десятилетия. Наконец в лирической автобиографии Хермлина «Вечерний свет» (1979), его главном прозаическом произведении, мы находим дерзкое, зачастую экспериментальное смешение реальности и фантастических видений. Эта повесть, впервые у нас напечатанная в «Иностранной литературе» (1982, № 11) и затем не раз переиздававшаяся, была переведена на многие европейские языки и вызвала множество критических отзывов во всей Германии. Здесь отчетливо выделяются два пласта. Один пласт — реальные события немецкой истории: злодейское убийство Вальтера Ратенау (1922), министра иностранных дел Веймарской республики, затем картины факельных шествий «в морозной тьме», марша штурмовых батальонов СС в центре Берлина, торжествующих только что добытую победу; жестоких боев в горах Испании… Они описаны с необыкновенной четкостью и почти античной простотой, напоминающей историков древности. Второй пласт — сны и видения поэта, своего рода отрывочный внутренний монолог; отдельные образы прожитой жизни, подчас образуя цветную мозаику, сменяются моментальными снимками душевных состояний поэта, тревогами совести, прихотливо чередуются с воображаемыми беседами с живыми или ушедшими спутниками. Всю жизнь Хермлин любил и неустанно изучал музыку (а в молодости и сам играл на скрипке), но ни в одной из его книг музыка — от кантат Баха до немецких романтиков, от Моцарта до Чайковского и новых композиторов — не играет такой исключительно важной роли, как в «Вечернем свете». Она постоянно вплетается отдельными мотивами и цитатами в художественную ткань повести. Более того, сама повесть строится по законам музыкальной композиции.

Начиная с первых своих опытов, Хермлин ощущал глубочайшую связь с наследием опальных в годы фашистской диктатуры новаторских художественных течений первой четверти XX века (и прежде всего экспрессионизма). С большой любовью он пишет о таких великих лириках начала века, как Георг Гейм, Георг Тракль, Эльза Ласкер-Шюлер. Он привлекает внимание к недооцененным или забытым явлениям немецкой классической литературы (барокко, некоторые мыслители и поэты Просвещения и «Бури и натиска», Гёльдерлин, Брентано и немецкие романтики). Составленная им «Германская хрестоматия» (1976) является плодом этих занятий. Особая и важная заслуга Хермлина — его вклад в восстановление и упрочение духовных связей Германии с другими странами Европы после 1945 года (эти связи были насильственно оборваны третьей империей). Неизменной притягательной силой обладает для Хермлина Франция, с которой связаны многие годы его молодости. Франко-германские литературные связи имеют яркую и не лишенную драматизма историю, в которую вписаны имена Лессинга и Гёте (как переводчиков Дидро), Гейне и многих других. В нашем веке творчество Генриха Манна или австрийца Рильке невозможно себе представить вне сферы воздействия французской культуры. После войны Хермлин и Кролов (осведомленности которых во французской словесности может позавидовать не один исследователь) особенно много сделали для того, чтобы немецкий читатель вновь приобщился к богатому и многоцветному культурному наследию Франции. Хермлину принадлежат превосходно написанные эссе о Франсуа Вийоне, Шатобриане, Поле Верлене. Его переводы из Поля Элюара по праву считаются классическими (их ценил Илья Эренбург, столь же хорошо знавший и самого Элюара, и его поэзию). Вклад Хермлина в приобщение немецких читателей к мировой литературе очень велик. Он перевел сонеты Шекспира и Китса, лирику великого венгерского мятежника Аттилы Йожефа (и других видных поэтов Венгрии, мало известных остальной Европе), поэмы Неруды и «блюзы» американских поэтов-негров. В немалой мере благодаря ему в Германии оценили творчество Джона Стейнбека, Мигеля Эрнандеса, Маяковского, Андрея Платонова (некоторые из этих эссе Хермлина печатались и в русском переводе).

В Германии в XX столетии по многим причинам редко устанавливался тот глубоко заинтересованный, душевный контакт между поэтом и читателем, к которому мы так привыкли в России. Один выдающийся немецкий прозаик XX века недаром сказал, что в Германии поэзия ходит в тяжелых сапогах. Даже прижизненная известность великого австро-германского поэта Рильке несоизмерима с его посмертной славой (Музиль с горечью писал еще в 1927 году, что смерть Рильке имела меньший отклик, чем премьера нового фильма). Высокое признание творчества Хермлина чаще всего ограничивалось сравнительно узким кругом тех, кому поэзия необходима как воздух. Поэзия Хермлина — трудная по форме, насыщенная сложными метафорами и ассоциациями — явно не искала легкого успеха. Хермлину никогда не приходило в голову подлаживаться к читателю, искать его расположения. Он ясно видел, что на этом пути творчество неизбежно выхолащивается, и в подобных случаях предпочитал (подобно нашему Баратынскому, утверждавшему, что будет писать и на необитаемом острове!) надолго оставаться в одиночестве.

Если никто не услышит? Даже грядущее племя,

То, для которого ты шествуешь грозной тропой,

Сердцем не дрогнув, воспой и тогда беспощадное время.

Невыразимое — вырази, тяжкую ношу — воспой

И неподвластен сомненью твой твердый ответ изначальный,

Пусть даже ныне твой голос поглотит небытие.

Ты и на это готов. Ты знаешь: когда-нибудь дальний

Явится правнук, который полюбит и слово твое.

Каждому дан свой голос. Твой — на исходе былого

В черной ночи пророчит зарю грядущих годов.

Твердо избрал ты свой путь. Но кто услыхал твое слово?

Будет ли дом для него? Нет, он еще не готов.

(Перевод Г. Ратгауза)

Твердо и неуклонно Стефан Хермлин шел своим путем, никогда и ни при каких невзгодах с него не сворачивая. Любимые Хермлином французские поэты, и прежде всего Бодлер, с ранней молодости учили его безжалостному отбору каждого слова, непогрешимости каждого выражения. О «суровых боях» за слово Хермлин говорит с впечатляющей силой и в своих стихах, которые сегодня прочтет наш читатель («Сонет», 1956). Немецкая речь в стихах Хермлина стала необычно чеканной и строгой. Сегодня, приветствуя поэта и оглядываясь на его подвижнический труд многих десятилетий, мы, его друзья, давние и новые почитатели, воздаем ему заслуженную дань уважения.

Несколько слов об отборе наших текстов. Две трети гражданских стихов Хермлина (а их у него — большинство) уже переведены, и некоторые — хотя и немногие из них — переведены с подлинным вдохновением («Париж» — Д. Самойловым, «Пепел Биркенау» — Л. Гинзбургом). Поэтому гражданскую лирику Хермлина, во многом определившую его облик, его глубоко трагический цикл «О больших городах», мы представляем лишь двумя стихотворениями. И прежде всего это знаменитая «Боль городов», которую поэт печатал в начале почти всех своих сборников, написанная строгими и грозными терцинами, — суровое напоминание о 1942 годе, когда почти вся Европа была оккупирована Гитлером. Поэт очень сдержан в своих эмоциях: скорбь о родном и опозоренном Берлине среди песчаных пустырей и сосен соседствует здесь с образами истерзанных или непокоренных столиц: Мадрида, Парижа, Варшавы, Лондона. Поэт целомудренно не называет по имени Москву (усиливая этим поэтическое воздействие), но в посвященных ей строфах передает все напряжение борьбы:

Да славится твоя борьба! Я возглашаю,

Что мощь твоя изменит мир. Я это знаю.

И посягнувших на тебя я проклинаю.

Сходным пафосом дышат и написанные в том же 1942 году строки Ахматовой: «Час мужества пробил на наших часах».

Мы верим, что грозную поэтическую силу этих строк уловят даже те читатели, которые не разделяют безусловной убежденности поэта в правоте революционного дела (высказанной в столь драматический момент войны…).

Остальные стихотворения либо вводят нас в сложный, подчас герметичный мир юношеских исканий поэта, где античный миф предстает в сюрреалистическом обличье (что существенно для истоков поэтики Хермлина), либо раскрывают картину мучительного душевного разлада и колебаний (знакомую и читателям прозы Хермлина), тех сомнений, которые всегда предшествуют у этого поэта твердой решимости до конца бороться за победу добра. Лишь очистившись в горниле этих сомнений, поэт обретает силу, чтобы ясно и твердо сказать о своем назначении: «Я знал, что каждый звук мой — звук любви».

Баллада о Королеве Большой Беде

Голоса, говорите! Я помню вас,

Голос пчел из германских долин,

Голос пустоши в звонкий июльский зной

И суровой державы равнин.

Золотые и красные города,

Я запомню ваш древний звон:

На крыле одиночества в поздний час

Ко мне доносился он.

Вы мне говорили про демонский лик

Облаков над озерной водой.

Вы вели меня в призрачный парк городской,

Залитый белой луной.

О тоске беззащитных мостов на ветру

Я узнал впервые от вас,

О безмерно далеких, дивных морях.

Почему вы молчите сейчас?

И ласточкин щебет, и сладостный страх,

И террасы дерзостный взлет —

Я тысячи этих видений знал,

Их помнил наперечет.

Речь усопших поэтов во мне жива,

Как прежде, я к ней приник.

Я тонул в этом море Большой Беды,

Но усопший не слышал мой крик.

И сегодня сияет солнечный взор

Над заливами, в небе, везде.

Вы так искушали меня, голоса,

И бросили в лютой беде.

И я чувствую, ветер стал мне чужим

И равнина пуста, холодна.

Не достигла величия юность моя

И до срока в душе седина.

Не боятся дети бессильной руки,

Не страшится ласточка зим.

В ниневийской земле, в вавилонской земле[3]

Стих был казним и гоним.

Кто не жаждет жара нетленной любви,

Никогда не сгоравшей дотла?

Но тебе по летней тропе не пройти,

Твой удел — не пожар, а зола.

Ты не один; погляди кругом:

Поэты повергнуты ниц,

В вонючей канаве их братство лежит

Под надзором мертвых глазниц.

Где та улыбка в тени листвы,

Что бессмертной казалась нам вдруг?

Размалеваны эти губы теперь,

Истерзаны множеством мук.

Своим дыханием прерывистым славь

Королеву Большую Беду,

Владычит она над страною скорбей

С кровавого трона в саду.

Ничего не осталось, кроме Беды.

Это значит: в кулак сожмем

Усталую руку. Остывший взор

Ярость зажгла огнем.

И сонаты, и мертвых поэтов слова

Сурово отринул ты,

Из прибоя памяти выходя,

Из моря ночной темноты.

Ты бесслезный, беспамятный держишь путь

Сквозь железное время — туда,

Где владычит одна над страною скорбей

Королева Большая Беда.

1942 г.

Боль городов

Боль грозных городов! Я грозно возглашаю:

Она изменит мир. Я это твердо знаю.

На голову убийц я кару призываю.

Они давно сорвали жадными руками

Листву дерев, надежный, верный кров над нами,

И наши души изнуряет злое пламя.

Дымятся кровью наши чистые фонтаны,

Дымятся кровью наши чистые фонтаны,

Поруган юный лес, осквернены поляны,

И не найти нигде веселой свиты Пана.

Теперь разбойниками стали наши дети,

Хохочут дерзко или гибнут на рассвете

В чужом краю. И челн стальной я вижу в Лете.

Теперь родили наши жены исполина,

Безглазую Войну, любя ее, как сына.

Колосья выжжены, опалена равнина.

Они и нам стократной гибелью грозили,

В темницах те, кто дерзко дал отпор их силе,

За то, что мы чело к свободе обратили.

И кости наших сыновей перемолола

Машина хищных войн. Хмельны от произвола,

Владыки пьют вино из черепов тяжелых.

За вековой стеной, в необоримом зное

Простерся древний город в мертвенном покое.

О город трупов, где поникло все живое…

О город солнечный на Тибре, о, докуда

Ты будешь ждать трубы архангельской, как чуда?

Твой мнимый Цезарь предал правду, как Иуда.

Мадрид, надежда бедняков и князь восстанья!

Отныне в рабстве ты, но не слышны рыданья.

В руинах ты, но враг страшится воздаянья.

Ночь баррикад неукротимых, ты жива

И, затаившись, смотришь гневным взором льва,

Как в час грозы, когда творил Делакруа.

Там, где всегда звучал победный клич литавр,

На Темзе слышен плач. Одеты жены в траур.

Слышны разрывы бомб. Вот-вот — и рухнет Тауэр.

Тебе и в тяжком сне все снятся месть и слава,

И звезды, как клинки, сияют величаво.

Враг, победив тебя, уже дрожит, Варшава.

Среда озер и пустырей — суровый бор.

Мой бедный город, ты поймешь ли свой позор?

В ручьях струится кровь, и видно дно озер.

Тебя я назову последней — и любимой,

Но не по имени: ты для меня незримой

Осталась и ночной мечтой неповторимой.[4]

В полночных грезах я стоял у мавзолея.

Гром площадь оглашал. Под древним оком Змея

Ты и не дрогнула, в бореньях не слабея.

Ты возникаешь, как гроза на горизонте.

Священен жребий твой для всех. Его не троньте!

Ты наступаешь вновь на необъятном фронте!

Да славится твоя борьба! Я возглашаю,

Что мощь твоя изменит мир. Я это знаю.

И посягнувших на тебя я проклинаю.

И сам я не страшусь смертельного удара.

Что значу я для вас — средь крови, среди жара?

Что значу я для вас? Я — крик, и я — фанфара!

1942 г.

Баллада о Госпоже Надежде

Суровая подруга эшафота,

Царица снов, святая нищета,

Последний вопль восставшего народа,

Последний гвоздь кровавого креста,

К тебе взывают мертвые уста.

Окутав небо предрассветным дымом,

Стучишься ты к сердцам неисцелимым,

Сестра истерзанных, предсмертный свет,

Кудель, перстом развитая незримым,

Надежда, утешенье наших бед.

Прекрасный облик в роще черных змей,

Слепая в гулких уличных набатах,

Под пыткой — стойкость, немота страстей,

Плат, остудивший смертный жар распятых,

Дозор в краю скорбей моих проклятых,

В моих знобящих снах и наяву

Я, зачумленный, я тебя зову,

Стальной фантом, рубиновый скелет,

Последний стебель в обожженном рву,

Надежда, утешенье наших бед.

Вода пустынь, хлеб горьких одиночеств,

Ключ, отворивший новые края,

Заветный сплав познаний и пророчеств,

В дыму, в петле, на острие копья

Жива любовь и ненависть моя,

Мой щит, мой герб, о странница слепая.

Приходишь ты, как весть предзаревая,

Из той страны, где был рожден рассвет,

Всегда распятая, всегда живая,

Надежда, утешенье наших бед.

Посылка

О госпожа! В пустынях изнывая,

В зеленых льдах, где плачет стужа злая,

Укрытая за толщей дней и лет,

Прими обет служения, благая

Надежда, утешенье наших бед.

1947 г.

Из цикла стихов «ПАМЯТЬ» (1945–1956)

Цвети и сияй, как злато,

Дивный вечерний лик,

Меня ослепи на миг

Поздним лучом заката.

Белый призрак твой

Я узрел под холодной луною.

Он спешил дорогой ночною,

Звездною колеей.

Слышишь ли: в забытьи

Кто-то поет… Под кленом

Полночи — плачем ли, стоном? —

Вторят мне губы твои.

Ах, я блуждаю давно

В лабиринте снов и печали.

Радости мы не узнали.

Нам это не суждено.

Коснись меня белым перстом,

Это касанье — смертельно.

Ночь растет беспредельно,

Обнимая земной окоем.

Лети, улетай далече,

Скорбный вечерний лик.

Твой спутник в молчаньи поник

На месте сумрачной встречи.

Сонет

Ведя мои суровые бои,

Чеканя стих, чтоб был он чист и молод,

Я знал, что каждый звук мой — звук любви.

Она меня вела сквозь жар и холод.

И в снежных вихрях, в час, когда расколот

Был целый мир, я знал, что никогда,

Как ни грози судьбины грубый молот,

Я не предам грядущие года.

Любовь не льстит, она — сильней всего,

Кто служит ей — не заслужил укора.

Обманутая, верит в торжество.

В мятежных строфах будущего хора

Я чую новый век и суть его:

И зов величья, и клеймо позора.

1956 г.

Примечания

1

Карл Ясперс. Куда движется ФРГ? М., 1969, с. 154.

2

Илья Эренбург. Предисловие. — В кн.: Стефан Хермлин. «Полет голубя». М., 1963, с. 6.

3

Ниневия (столица Ассирии) и Вавилон — столицы могучих деспотических держав древности, порабощавших многие народы, — здесь воплощают насилие и тиранию (с явным намеком на родину поэта). (Здесь и далее — прим. перев.)

4

Впервые поэт увидел Москву только в 1948 году.

Content

Хермлин Стефан Я знал, что каждый звук мой — звук любви…

«Я знал, что каждый звук мой — звук любви…»: К восьмидесятилетию поэта

Г.Ратгауз. Вступление

Баллада о Королеве Большой Беде

Боль городов

Баллада о Госпоже Надежде

Из цикла стихов «ПАМЯТЬ» (1945–1956)

Сонет

Примечания