Немцова Божена

Хороший человек

Перевод с чешского и примечания А.И. Серобабина.

Иллюстрации О.Л. Бионтовской.

Издательство «Детская литература», Ленинград, 1984 г.

Двадцать лет назад, когда железных дорог в Чехии еще не было, на Венском шоссе чаще чем теперь можно было видеть тяжело груженные обозы, которые возили в императорскую резиденцию[1] то, что производилось в крае, а оттуда возвращались с другими нужными товарами. В те времена регулярно каждый месяц от Находа до Вены и обратно ездил папаша Гаек, которого знали по всей этой дороге, а в трактирах рады были видеть куда больше, чем пана в карете, потому что Гаек давал хорошо заработать. Обоз его состоял из одной тяжелой повозки с грузом, в которую впрягалось шесть сильных жеребцов, и двух повозок поменьше, запряженных парой или двумя парами коней. С двумя последними возами всегда шли двое его батраков, а сам Гаек правил первым. Буйные кони были его гордостью. И только один он мог справиться с ними.

В Вене все, кто имел дело с Гаеком, звали его «великий чешский возница», что относилось и к обозу, и к нему лично. Гаек был высок и могуч, что вполне соответствовало его занятию. Высокий лоб и широкий подбородок с глубокой ямкой указывали на его решительный характер, а в ясных синих глазах сквозили доброта и сердечность. Когда он смеялся, обнажались два ряда крепких белых зубов, плотных, как стена. Темно-каштановые волосы его были подстрижены, как говорится, «под горшок». На голову он надевал широкополую фетровую шляпу, за шнурок которой в пути засовывал все бумажки о дорожных поборах. На шее под отложным воротником рубахи он носил черный шелковый платок с длинными концами. Синяя жилетка со свинцовыми пуговками, такая же куртка, вышитая спереди, тяжелые сапоги выше колен, кожаные штаны, вокруг пояса толстый ремень — вот и все его одеяние. Зимой он надевал в дорогу белый тулуп, летом — синюю полотняную блузу с белой вышивкой на рукавах и на воротнике.

Когда он в таком виде, с кнутом в могучей руке неторопливо, вразвалку шагал рядом с возом, люди оборачивались вслед ему и говорили: «Ну и великан этот Гаек! И до чего же хорошо дело у него поставлено! Возы, как игрушки, кони — искры летят из-под копыт, а груза хоть отбавляй!» А кто-нибудь пояснял: «Ему везет, потому что он хороший человек», — это когда речь заходила о счастье, которое ему сопутствовало в извозе.

Брал Гаек груз самый разный и отовсюду — провиант, мануфактуру, вино, краски — все, что подворачивалось. Привозил он также госпожам безделушки и заказы на них выполнял охотно и исправно. И попутные пассажиры, которым не по карману был дилижанс, с удовольствием ездили с Гаеком, потому что он заботливо к ним относился. Ни одна поездка у Гаека не обходилась без того, чтобы он не вез каких-нибудь маленьких мальчиков и девушек, которых родители посылали в Вену поступать в учение или в услужение. Это были дети беднейших жителей из окрестностей Находа, Нового Места, Добрушки, Опочна и севернее из деревень в кладзких[2] горах, обычно мальчики от десяти до тринадцати лет и девушки от пятнадцати до двадцати. Почти никто из них в жизни не удалялся от родного дома на расстояние больше двух часов ходу, мало кто из них умел читать, не говоря уже о том, чтобы писать. И этих маленьких, неопытных ребят родители посылали в Вену, дав им на дорогу благословение, каравай хлеба, несколько крейцеров[3] и наказ полагаться на господа бога и на хороших людей. Себя же утешали так: «Если другие туда добрались, доберутся и наши, а коль уж другие не пропали, то и наши тоже не пропадут!»

Родители, которые больше беспокоились о детях, не пожалев нескольких грошей, дожидались, когда в Вену отправится кто-нибудь из знакомых возниц, доверяли ему ребенка и просили показать в Вене, где нужно искать мастера или место. Только не часто встречались милосердные и бескорыстные люди вроде папаши Гаека. Встретив на дороге несчастного маленького странника, брал на воз, кормил всю дорогу, а в Вене еще и место подыскивал — так делал его отец. Иржик видел это, когда еще молодым ездил с ним в Вену, куда отец обычно возил полотно.

У отца была всегда одна повозка, запряженная двумя парами лошадей. Но когда случалось догонять по дороге бедных путников, а особенно детей, шагавших в Вену поступать в учение или на службу, он говорил сыну:

— Иржик, иди-ка пробери[4] местечко на возу. Довезем их, там еще успеют набегаться! — и довозил обычно до самой Вены.

Хотя отец подсчитывал все деньги, потраченные в пути, но эти расходы были не в счет.

— Сделал доброе дело и никогда не считай — оно в другом месте учтено! — говорил он. Иржик навсегда запомнил отцовские слова.

В течение года старый Гаек ездил в Вену не регулярно, а лишь в тех случаях, когда набирался груз полотна, в остальное же время занимался хозяйством.

Иржику несколько лет пришлось учиться в школе, а потом он еще ходил к пану патеру на дополнительные уроки. Когда научился считать, писать и читать по-чешски, отец отослал его в Броумов в обмен на тамошнего мальчика, который осваивал у них чешский язык, а Иржик в свою очередь должен был научиться в Броумове немецкому. Там он ходил в школу и за два года, благодаря своим способностям, научился читать и писать по-немецки и разговаривать на тамошнем немецком наречии. В тот год умер его младший брат, и он остался в семье единственным сыном.

Отец приехал за Иржиком, ему посоветовали послать мальчика учиться дальше, потому что у него была хорошая голова.

— Э, хорошая голова каждому сгодится, а не только господам, — ответил на это отец, — хорошая голова нигде не пропадет. Если парень хочет, пусть учится, только лучше стать хорошим хозяином или возницей, чем плохим студентом. Пусть сам выбирает!

И Иржик вернулся с отцом домой. Он присматривался к хозяйству, иногда, пока отец был жив, ездил с ним в Вену. После смерти отца мать хотела отдать все имущество Иржику и вместе с несовершеннолетней дочкой перейти на его иждивение, чтобы он мог жениться. Но несмотря на свои двадцать пять лет, он и слышать не хотел о женитьбе. Он оставил хозяйство матери, а сам обзавелся гужевой упряжкой и стал регулярно, каждый месяц, ездить в Вену. Понятно, что поначалу он перевозил немного, ездил всего с одним возом, но порядочность, знание языка и умение писать, услужливость и доброта очень скоро создали ему хорошую репутацию, у него завелось много знакомых, так что через два-три года Гаек уже мог ездить с двумя возами, а в тяжелый впрягать две пары жеребцов. Кони стоили дорого, но он их все равно купил.

— Ну что ж, сэкономлю на пристяжных, — говорил он, — пусть еще дороже стоят, зато я радуюсь, когда вижу, как мои кони легко вышагивают перед возом, словно он негруженый. Не люблю смотреть, как животные надрываются и тянут из последних сил, а я должен их все время кнутом подгонять.

Кнут он носил лишь для острастки да по привычке, как отличительный знак своей профессии.

Был у него также белый молодой пес, пинчер, которого он однажды на дороге спас от смерти и привез домой. Пес стал сопровождать его во всех поездках, превратился в бдительного сторожа обоза, а Гаек без него не мог куска съесть, так он любил пса.

Прошло три года после смерти отца, и снова мать принялась настаивать, чтобы Иржик женился, третий десяток, мол, уже, давно пора.

— Так ведь мне, матушка, некогда даже посвататься к девушке, — смеялся он в ответ.

Мать, однако, не оставляла его в покое и каждый раз, когда он приезжал домой, расхваливала то одну, то другую девушку, приглашала их домой к дочери в надежде, что, может, какая-нибудь и тронет его сердце, но ни одна из них ему не нравилась. Он хвалил их, умел с ними ласково поговорить, лучше любого деревенского парня. Когда случалось собраться музыкантам, а Иржик как раз был дома в это время, он с удовольствием с девчатами танцевал, но ни одна из них не была ему мила настолько, чтобы он мог подумать: «Эту бы я взял в жены!», хотя многие были бы не прочь выйти за него замуж.

«Как же, Иржи Гаек, он привезет себе невесту из Вены со шлейфом и в шляпе», — язвили девчата. А парни вторили им, мол, у него наверняка есть какая-нибудь венка, только он помалкивает.

— Кто знает, по каким горам бегает та, что мне достанется, — бывало смеялся он.

Мать верила ему, хотя, конечно же, это ее тревожило. Все его сверстники были уже женаты, а сын, пригожий собою, при хорошем деле так и состарится неженатым, это никак не укладывалось у нее в голове и казалось нарушением обычного порядка.

*****

В начале мая, прекрасным утром, едва начало светать и трижды пропел петух, в одной из хат деревни Есеницы бесшумно открылась задняя дверка, и в ней показалась молоденькая девушка с узелком за спиной. Тихонько переступив порог, она обернулась, неслышно опустила защелку двери, несколько раз глянула на маленький садик, потом, словно тень, проскользнула вдоль стены к окошку горницы. Наклонив ухо, прислушалась, но всюду было тихо. Прижала к губам стиснутые руки и, воздев глаза к небу, на котором еще кое-где мерцали звездочки, немного постояла недвижно, затем быстро поднесла руку к окну, словно благословляя его, повернулась и вышла из садика во двор. Из будки к ней выскочил пес, но не залаял, а стал тереться об ее ноги. Она погладила его по голове, откинула щеколду хлева, где лежала Лыска, которую она много раз пасла, и тоже ее погладила по лбу, по бедру, потом, плача, заперла хлев, еще раз оглядела все вокруг и повернулась к низкой каменной ограде. Пес пошел за нею, но она вполголоса велела ему идти в будку. Пес послушался, а она перелезла через ограду и очутилась на дороге, которая задами вдоль деревни вела в поле.

Не оглядываясь больше, девушка заспешила по тропинке к предпоследнему дому. Обогнув его, вошла во дворик и тихонько постучала в ставню. Минуту спустя ставня распахнулась и в окне показалось лицо, испещренное морщинами, обрамленное черным платком. Увидев стоящую под окном девушку, хозяйка быстро закрыла окно, и в сенях тут же скрипнула дверь. Девушка откинула защелку, вошла, закрыла за собой дверь, и обе женщины прошли в комнату.

— Пошли вам бог здоровья, тетя, я отправляюсь в путь! — поздоровалась девушка, переступая порог.

— Храни тебя господь, девочка... все-таки уходишь? — жалобно воскликнула старуха.

— Ухожу, тетя, — решительно ответила девушка, садясь на лавку возле большой зеленой печки.

В горнице было темно, потому что старуха всегда держала ставни закрытыми. Она молча вынула из-за печки коробочку с трутом, высекла искру и добыла огонь, зажгла смолистую лучину, вставила ее в светец, который свисал со средней балки, а потом, стиснув руки, опустилась на лавку подле девушки, которая тем временем сняла свою ношу.

— Значит, все-таки уходишь? — со слезами в голосе снова спросила старуха.

— Ухожу, тетя, ухожу... нельзя мне иначе, — сказала девушка печально, взяв обе старухины руки в свои.

— А разве иного выхода нет? Разве, Мадла, у тебя к этому человеку ни капли любви нет, чтобы себя пересилить? Может, привыкнешь?

— Если вы меня любите, тетя, то не говорите мне о нем, — перебила ее девушка. — У меня мороз идет по коже, как только подумаю о том, что могла бы стать его женой. Лучше уж сразу в реку броситься.

— Ну, ну, что ты такое говоришь, ведь я ничего тебе не сказала. Видишь ли, родители думают, что ты была бы хорошо обеспечена, он богач, мельник, ты стала бы хозяйкой и до самой смерти нужды бы не знала. То, что он тебя любит, видно, раз хочет жениться на тебе, на бедной девушке.

— Неужели, тетя, и вы тоже хотите меня осрамить так же, как отец с матерью? — огорчилась девушка. — И вы тоже хотите отдать меня на позор этому уроду, калеке, злому скряге, который за зернышко готов человека убить? Да я бы не пошла за него, даже если бы он по горло в золоте сидел, а у меня была бы единственная юбка.

— Успокойся, девочка, принуждать тебя не стану, ты ведь хорошо знаешь, что из-за этого я с твоей матерью даже поссорилась. Будь жив брат, твой покойный отец, все было бы иначе. Что не идет от сердца, то и к сердцу нейдет... ну да оставим этот разговор... Знаешь, девочка, памятуя четвертую заповедь «Чти отца своего и мать свою», ты должна бы ее послушаться.

— Ах, тетя, потому-то я каждый день за нее и молюсь, а сердце щемит от жалости, как подумаю о матери. Хотела бы за все добром отплатить, но уступить им не могу, пусть потом будет как угодно — плохо ли, хорошо ли. Когда этот мерзкий человек пришел свататься — да вы знаете, тут на днях, — отчим грозил выгнать меня из дому и еще невесть что со мной сделать, если я за мельника не выйду. Ничего я на это не сказала, словно окаменела. А когда этот урод взял меня за руку, я даже отскочила — будто смерть ко мне прикоснулась. Мать меня уговаривала, а я ничего не видела и не слышала, в голове туман, в тот день я чуть с ума не сошла. После того как сваты ушли, отчим снова было взялся за меня, да мать ему помешала, а я сбежала из дому. Сама не знаю, как получилось, но очутилась я на дороге к лесному роднику. Пошла дальше, перед иконой девы Марии упала и стала горячо молиться, просить ее, чтобы она внушила, что делать.

Молюсь я и вдруг отчетливо слышу: «Уходи!» — и звучит это со всех сторон — от родника, от дерева, с лужайки — «уходи, уходи!». А когда я взглянула на иконку, показалось мне, будто и дева Мария тоже кивнула — «уходи!».

Я была свободна. Сняла с себя все эти красные ленты, которые на меня нацепили, и повесила их на иконку, потом прочитала благодарственную молитву, умыла в роднике заплаканные глаза и с легким сердцем пошла прямо к вам.

— И сказала мне, что хочешь уйти в Вену, а я тебя отговаривала.

— Но в конце концов вы все же сказали: «Ну что ж, иди себе с богом, а с родителями я все улажу».

— Сделала я это из любви к тебе, Мадла... Я ведь уже две ночи не сплю, все думаю, каково мне тут будет без тебя и что ты, девочка моя золотая, будешь делать в этом Содоме[5], как устроишься, ты же еще такая молодая... Кажется, в жатву тебе семнадцать было, да?

— Да, тетя. Но ведь туда идут и помладше меня, ведь вам известно, сколько молодежи за год уходит. Кто знает, может, и наш Вавржинек тоже там... Всякий раз, когда я о нем вспоминаю, сердце болит. Вот кому достается!.. Ах, если бы мне там его найти!

— А как же ты, голубушка, объясняться-то будешь, ведь там, сказывают, все по-немецки говорят?

— Этому я живо научусь, немного слов от жены учителя я уже нахваталась. Ах, тетя, как мне вас отблагодарить за все доброе, что вы для меня сделали! Если бы не вы, не попала бы я в дом к учителю, не научилась бы чему-то еще, кроме того, что мы обычно у себя делаем, и теперь бы мне не сладко пришлось в услужении. А так я никакой работы не боюсь и рада, что даже письмо могу сама написать. Как получите от меня весточку, пусть вам ее пан учитель прочтет.

— Чему человек научится, то не пропадет! В молодые годы я служила в Градце у хороших господ и научилась многому, что мне потом пригодилось.

Говоря все это, тетка надела сборчатую зеленую полушерстяную юбку и коричневую шубу с длинными складками, исконный наряд есеницких женщин.

— Видишь, — сказала она, — мы, старшие, остались верны нашей одежде, а вы, молодые, уже другую приняли. Что ж, она вам тоже к лицу, только я хочу сказать, Мадла, что не надо отрекаться от нее. Говорят, правда, «носи то, что нравится», только эта поговорка не для нас, а для господ.

С этими словами тетка ушла в соседнюю комнату.

Мадла встала с лавки, открыла ставни и прислушалась. Всюду было тихо, начинало светать. Она снова закрыла окно и ставни, вынула лучину из светца[6] и, начиная от широкой кровати с синими в цветочках подушками, стала направлять свет поочередно на все вокруг — на майоликовые[7] тарелки, костяные ложки и разную утварь, что стояла на полках, на картинки и на шкафчик в углу, куда тетя прятала букварь, когда Мадла была еще маленькая и после смерти отца ходила к ней, и на карниз большой печки, где для нее всегда стояло что-нибудь вкусное в горшочке, на все это она светила, а у прялки немного постояла в задумчивости. Потом повернулась к окну, сорвала веточку розмарина, по листику мяты и пеларгонии, засунула их за корсаж, а когда вставляла лучину обратно в светец, стало видно, что прекрасное лицо ее залито слезами. Тут из соседней комнаты вошла тетка, неся один узелок под мышкой и второй в руке. Положила их на стол, взяла с лавки узелок Мадлы и стала все заново укладывать.

— Этот платок надень на голову, чтобы тебе щеки не очень жгло... жакетку сверни и сунь под мышку, утром бывает прохладно... а там небось холода. Слыхала я, будто в какой-то стране даже лета не бывает, не там ли это?

— Нет, не там, тетя.

— Ну, все равно, жакетку не прячь в узел... а это вот я испекла тебе на дорогу хлеба, чтобы ты не сразу забыла вкус домашнего... А это... помнишь ту утку, что всегда удирала со двора?.. Я сказала: «Забей ее, Бетка, а то сбежит совсем, зажарим Мадле в дорогу». Тут вот немного пирогов... Тоже пригодятся... когда ты еще доберешься... ведь это же край света... А здесь иерусалимский бальзам[8], годится на все раны... это вот мазь... погоди, куда же я ее сунула... ах, и не знаю даже... ага, тут она (тетка не видела ее из-за слез, которые пыталась скрыть).

— Ах, тетя, золотая моя! — Мадла хотела отказаться от мази.

— Оставь ее... такой мази в целом свете не сыщешь, ее делают только в новоместском монастыре... ты же знаешь, скольких слепых ею вылечили... Может статься, и у тебя глаза заболят, кто тебе там поможет?.. А тут... чтобы не сказали, будто мы тебя как нищенку отправили... я тебе немного одежки припасла. Чтобы ты была чисто одета и не покупала бы полотна, а то зачем же я лен пряду? Будешь выбирать у кого служить, смотри не на жалованье, а чтобы господа хорошие были. А это вот две нитки бус, сказывают, это гранаты, муж покойничек... дай бог ему счастья на небе... принес мне, когда из странствий вернулся... я их уже никогда на себя не надену, тебе они лучше пойдут, — добавила она, завязывая трясущимися руками узелки в платок.

Мадла стояла около стола как зачарованная и вдруг, рыдая, бросилась тетке на шею. Так они стояли какое-то время, обняв друг друга, и плакали, но тут тихонько приоткрылась дверь и появилась Бетка.

— Хозяйка, уже день наступил, жаворонок с загуменного поля улетел, пора! — сказала она и снова ушла.

— Ах, тетя, до чего же вы добрая... если хотите, я останусь.

— Нет, нет, Мадла, ты иди с богом, я не хочу видеть, как тебя хоронят. Бетка уже знает, что ей делать, куда идти, она проводит тебя немного и понесет узел... ты там еще натаскаешься тяжестей вдоволь. В город не ходи, там тебя знают, а Бетка доведет тебя в Яромерж[9] к самому трактиру, где останавливается Гаек, он меня однажды вез до Градца, хороший человек, не молодой уже. Бетка порасспрашивала о нем в городе, по пути она может тебе рассказать, какой это хороший человек, тут ты будешь под надежной защитой. А теперь, девонька, трогайся в путь с богом и вот... постой, спрячь хорошенько... Куда ты! За пазуху!.. Из кармана могут высыпаться... Тут несколько рейнских монет... по дороге сосчитаешь... а эти несколько четвертаков положи в карман... Помолчи-ка... стало быть, я знаю, что делаю. Кому же еще я их отдам?

— Передайте привет матери, и пусть она меня простит, как вы... и зовите иногда к себе Марженку, она хорошая, — попросила Мадла, одеваясь.

— Я все сделаю... а ты не забудь сообщить, как добралась и как там все. Если бедняжку Вавржинека отыщешь, будь ему матерью. Он был упрямый... И передай от меня привет Гаеку.

— А он знает вас?

— Как не знать, я ведь ехала с ним до Градца, везла туда пряжу да не помнила, куда с нею идти, так он послал со мною своего парнишку, славного такого, подростка уже, тот и привел меня на место. Скажи ему только, что Неедла из Есениц шлет ему привет. Ну, так... мы ничего не забыли?.. Подумай. Хоть какой-нибудь складной ножик взяла? Вот, бери мой, он тебе понадобится, как соль... и соль... надо же, чуть не забыли... Ну, кажется, все?.. Думай!.. Бетка, возьми-ка это!

Бетка положила узел в заплечную корзину, будто идет она в город за чем-то, и стала у двери. Тетка и Мадла оставались еще в горнице.

— Ну а четки-то у тебя есть? — снова спросила тетка, чтобы продлить прощание.

— У меня молитвенник.

— Да что там молитвенник, ты должна иметь четки, вот тебе мои, я молюсь перед сном, — и из кармана, откуда она перед тем вынула складной нож, достала четки, поцеловала их и протянула Мадле.

— А что же вам останется... господи... вы все мне отдаете.

— Бери... я могу ведь достать те, что ношу в костел, — и, положив руку Мадле на плечо, другую опустила в глиняную кропильницу, стоявшую у двери, и трижды перекрестила племянницу.

— Пусть хранит тебя в пути господь бог от всякого зла, чтобы ты вернулась такой же, как уходишь.

С этим благословением старуха проводила за порог племянницу, которую любила, как родную дочь, подождала, пока не захлопнулась за нею калитка. Затем вернулась в горницу, погасила лучину, открыла ставни и, опустившись коленями на скамеечку у окна, сложила руки и начала молиться.

Постепенно стало слышно пение уже не одного, а многих жаворонков, утренняя заря разлилась по небу так, что золотые лучи солнца осветили темные вершины кладзких гор. Деревня ожила, но Мадла с Беткой были уже далеко от нее.

Наверно, в десятый раз Бетка вскакивала с лавки перед трактиром в предместье Яромержа, думая, что едет папаша Гаек. Они сидели тут час, а он все не ехал.

— Я вся, как на иголках, Бетушка, может, мы его прозевали?

— Как это прозевали, мы ведь сидим у самой дороги, да тут и мышь незаметно не проскочит. Вы только не бойтесь, Мадла, здесь нас никто не знает и искать не будут.

— Кто знает, теперь уже нашим стало известно, что я ушла, могут и послать за мною.

— И пусть. Хозяйка скажет вашим родителям, что отослала вас в Рыхнов к тетке, чтобы вы все эти страхи позабыли. И только через несколько дней сообщит матери, куда вы отправились... Пускай там ищут.

— А ты не проговоришься, Бетушка, если тебя мельник...

— Да я лучше себе язык отрежу, — перебила ее Бетка, — чем скажу что-нибудь про вас этому злодею. Не знаете вы Бетку!.. Пусть вынюхивает, я заведу его на крышу и скину оттуда как козла, ничего он не узнает... Я ведь сказала нашей хозяйке: «Если вы заставите девку выйти за этого плешивого антихриста, она до свадьбы не доживет». Золотая моя Мадла, я старая... я всего лишь прислуга и то не пошла бы за него, а как же вам этого хотеть, такой красавице! Жаль было бы отдать вас за такого мерзкого брюзгу... один его нос чего стоит — как шпиль у башни, а глаза, как у василиска, того и гляди порчу напустит. И хоть бы что-нибудь в нем хорошего было, а то ведь — прости, господи, — черт пакостный. Умрет, так в аду на нем пахать будут.

— Ну что ты, Бетушка, не говори так... я... хоть и могла бы его бранить... зла ему не желаю, только бы он меня в покое оставил.

— Что ж, вы добрая, да ведь не все такие, вот познаете свет, тогда увидите. Пусть на вашу долю выпадет не много испытаний да чтобы попали вы к порядочным, добрым людям, которые бы относились к вам, как к родной... Ну, надо еще разок взглянуть, не едет ли, — спохватилась Бетка и ушла за угол трактира, хотя и с лавки дорога была хорошо видна. — Ну, кто-то едет... воз, как дом... это будет он!

— Хоть бы уж господь бог его принес! — вздохнула Мадла, все время опасавшаяся, что ее станут искать и найдут тут.

— Ну наконец-то, папаша, два воза, один пароконный, второй с одним конем... сам большой... все сходится точь-в-точь, это не кто иной, как папаша Гаек, все так, как мне его описали в Малой Скаличке.

— Ах, Бетушка, теперь, когда он здесь, мне так хочется вернуться! Сердце мое разрывается. Ты пойдешь домой, а я останусь тут одна, как липа в поле. Бог знает, увижусь ли я с вами еще когда-нибудь.

— Ах ты горемыка, слышала бы это тетка, от тоски бы вся иссохла. Что это еще за выдумки, как можно говорить, что вы не вернетесь?.. Гора с горой не сходится, а человек с человеком... разве не знаете?.. Даст бог, опять увидимся в добром здравии и я еще на вашей свадьбе станцую.

— Ну да ты всегда веселая, а каково мне, не знаешь, — ответила Мадла, и глаза ее наполнились слезами.

— Что ж, речи говорят, хлеб едят, вода течет, а человека иногда разные заботы волнуют, только, девонька, что смеетесь вы, что плачете — все одно, поэтому будьте всегда веселой и помните, что царство божье всюду.

Тем временем возы подъехали к трактиру, где слуга уже ждал с сеном, потому что издавна тут Гаек либо до полудня, либо после обеда давал коням корм. Трактирщик, еще издали сняв шляпу, тоже вышел, чтобы поздороваться с Гаеком. Стали говорить про груз, трактирщик хвалил лошадей Гаека, а Гаек говорил о других лошадях, как это бывает среди людей подобных профессий. У каждого сословия свои нравы.

— Иди, Бетушка, скажи ему обо мне, — попросила Мадла, — ты смелее меня.

— Может, сперва с его батраком поговорить, что и как, не хотите?

— Зачем? Ведь батрак тут не распоряжается, ты иди, Бетушка, передай ему привет от тетки.

— Да вы сами идите, Мадла... вам ведь нечего стесняться, он такой же человек, как и мы. Ваше слово ему будет приятнее, идите же, а кроме того, я с ним тоже поговорю.

— Похоже, Гаек, эти женщины хотели бы ехать с вами, они ждут вас тут с раннего утра. Поговорите с ними... а я пока приготовлю завтрак, — с этими словами трактирщик скрылся за дверью, оставив Гаека снаружи, а к дверям в это время подошла Мадла с Беткой.

— Вижу я, — начал Гаек первым, — вы хотите, чтобы я вас немного подвез?

— Я-то нет, папаша, — ответила Бетка, — это вот наша Мадла хочет в Вену, а я только провожаю ее.

— Вы, барышня, одна едете в Вену? Наверное, к знакомым? — с некоторым удивлением спросил Гаек, не спуская глаз с ее чуть зардевшегося лица.

— У меня там ни души. Думаю поискать работу, — тихо ответила Мадла.

— Работу!.. Разве у вас нет ни родителей, ни друзей, что приходится идти служить? — продолжал расспрашивать Гаек.

— Родители у нее есть, мать — родная, а отец умер, когда ей было девять лет. Это случилось восемь лет назад, на святого Георгия. Мать снова вышла замуж, так что у нее есть отчим. И тетка... Мадла, ты что должна передать папаше?

— Бетушка, милая, наверное, тетя ошиблась, ведь с той поры, что она пряжу в Градец возила и, как она сказала, папаша ее вез, прошло много лет. Она еще говорила, что у папаши был сын подросток, который ей в Градце дорогу показывал.

— Теперь я понял, о ком речь, — засмеялся Гаек, — это она про моего отца говорит, а подростком был я. С тех пор, надо сказать, много воды утекло. Мой отец умер, и теперь этим делом занимаюсь я, отца люди называли «папаша», а теперь так называют меня по привычке... хотя никакой я не папаша.

— Ну, это все равно. Так вот, папаша, тетя эта тоже вас просит, чтобы вы девочку взяли c собой... все к вам с удовольствием обращаются.

— И я тоже всегда готов услужить, так что и эту девушку охотно возьму с собой, а если смогу ей чем-то помочь, буду очень доволен. Только вот что, барышня, послушайте моего совета: если можете остаться дома — останьтесь, если не можете, тогда служите здесь за небольшую плату и не стремитесь в Вену, там служба тяжкая... Заработок в Вене может вам дорого обойтись... многие за это даже жизнью заплатили. Мне вас жаль!

— Я вам верю, папаша, — ответила Мадла, и в глазах ее заблестели слезы, — я с радостью бы осталась дома, но это невозможно... мне надо ехать. Поэтому я и хочу служить далеко от дома, где меня не знают.

— Ну, коль это так, я с удовольствием возьму вас с собой. Подождите тут еще немного, я сейчас вернусь. К передним коням не подходите, они не всегда добрые и никого, кроме меня, не слушаются.

Он повернулся и вошел в трактир.

«Что заставляет ее уехать... почему она так торопится в Вену?» — эти вопросы бередили ему душу  пока он разговаривал с трактирщиком.

— Бетушка, не говори тете про то, что он мне сказал... ты же знаешь, она станет переживать, а там, может, будет совсем не так. Ведь не я первая и не я последняя туда иду... А если мне будет плохо, поищу другое место.

— Конечно... не обращайте на это внимания. Разве мужчины знают, что такое женская работа? Всюду что-нибудь да найдется... Делаю, что могу. И все. Хороший он, однако, человек, этот Гаек, раз вам так посоветовал.

— Кажется, да. Ты говорила, что он пожилой, да ведь он же молодой.

— Ну, а как же могло быть иначе, если мы сына за отца приняли. Да он не такой уж и молодой. А высокий какой! Видно, бог утратил меру, когда ему рост отпускал. Стояли вы оба рядом, так тебя и не видно было.

— Разве я такая маленькая?

— Ты-то в самый раз, как надо, а он — великан.

Так беседовали они, и Мадла еще давала Бетке разные поручения, пока из трактира не вышел Гаек.

— Якуб, эта барышня поедет с нами, найди-ка место. Спрячем там ее узелок, — крикнул он батраку, взял с лавки узелок Мадлы и отнес его на воз.

— Я на спине несла и то тяжело было, а он поднял одной рукой, как будто там ничего нет, — удивилась Бетка.

Якуб тотчас же взобрался на меньший воз, Гаек наблюдал, чтобы все было сделано как надо, и сам принес со своего воза большую попону.

— Это чтобы вам хорошо было сидеть, барышня, — сказал он, укладывая попону на сено, где между ящиками Якуб приготовил для нее место.

«Можно было бы, конечно, и на большой воз ее посадить», — подумал Гаек, но ничего не сказал, потому что попутчиков всегда брал на малый воз.

— Что вы, папаша, мне и на твердом хорошо будет, не беспокойтесь, — сказала Мадла.

— Вот погодите, барышня, когда второй день будем ехать, вы уже этого не скажете, а у нас впереди долгая дорога, — ответил Гаек с усмешкой.

Кони были запряжены, Гаек пригласил Мадлу садиться. Но Бетка, не желая прощаться на людях перед трактиром, предложила Мадле идти пешком, сказав, что проводит ее за город.

Гаек щелкнул кнутом, маленький пинчер залаял, стал прыгать вокруг лошадей, забегал вперед, возы тронулись. Гаек попрощался с трактирщиком и двинулся в путь. Бетка проводила Мадлу за Яромерж. Шли молча, сердца их сжимались от грусти, и лишь когда вышли за Яромерж и Мадла в последний раз оглянулась на родные места, обе дали волю слезам.

— Дай же вам бог счастья и не забывайте о нас, — всхлипнула Бетка, видя, как их догоняют возы, и сказала, что дальше она идти не может. Она откинула платок с лица Мадлы и мозолистой ладонью погладила ее щечку — красивую, цветущую.

— Дайте знать о себе, я с радостью сбегаю в Малую Скаличку к папашиному приезду.

— Обязательно дам знать, разве я могу вас забыть! Передайте привет маме... тетке, Марьянке... Барушке Нивелтовой... всем остальным, и пусть бог не оставит вас.

Они еще раз подали друг другу руки и, расставшись, пошли — одна к родному дому, вторая на далекую чужбину.

Пчелка любит кружить над красивым цветком, а человек любуется красотой. Поэтому неудивительно, что по дороге многие оборачивались на Мадлу, а в трактирах спрашивали Гаека, куда и откуда он эту красивую девушку везет. И удивительно ли, что сам Гаек с большим удовольствием глядел на нее, чем на лошадей?

Мадла была хороша как маков цвет. Глаза черные, жгучие, брови будто кто-то нарисовал. На щеках ямочки, маленький подбородок, словно бутон розы. Рот небольшой, чуть припухлые губы, алые и свежие, как малина. Над высоким лбом копна светло-каштановых волос, стянутых в узел, такой тяжелый, что едва держался. Короткий носик не был красив, но ведь иногда одному не нравится то, что другому кажется красивым, а именно этот носик подходил к ее лицу, как никакой иной.

Хотя Мадла, по словам Бетки, рядом с Гаеком казалась маленькой, была она довольно высока и стройна, как сосна. Ножки ровные, как струнки, а плечи восковые. Когда с кем-нибудь заходила о ней речь, Бетка говорила: «У нашей Мадлы тело будто из масла!»

Мадла была даже не столь красива, как мила. И при этом проста, невинна, очень добросердечна. Подвижная, способная всему быстро научиться, среди молодежи всегда была веселая, любила петь, а парням нравилось с нею танцевать, потому что в танце она порхала легко как перышко.

Не один есеницкий парень тосковал по ней, но она до сих пор ни в кого из них не влюбилась, и, если бы родители выдавали ее за другого, хорошего человека, а не за такого злого и мерзкого, может быть, она и послушалась бы их, привыкла бы к нему и до самой смерти прожила бы в деревне, не чувствуя себя ни несчастной, ни счастливой, как живут обычно вместе сотни жен и мужей.

По пути до Градца Гаек подобрал еще двух мальчиков, которых родители послали в Вену на учение. Им было лет по двенадцать. У одного были отец с матерью и несколько братьев и сестер, у другого только мать, вдова, еще с двумя детьми, как об этом позже узнал Гаек. Ребят послали вместе, чтобы им было веселей. Одежда на них была добротная, так же как и обувь, которую они, однако, связали и несли через плечо, как им велели родители, чтобы не порвать. Кроме этого, каждый нес за спиною узелок с караваем хлеба и рубашкой.

Увидев их на дороге, Гаек сразу понял, что это за ребята.

— Кто такие? — спросил он, поравнявшись с ними.

— Идем в Вену на ученье, — ответили мальчики.

— Откуда?

— Из Залонёва.

— Как вас зовут?

— Меня Гонзик Стрнад, а этот вот — Франтик Стеглик[10],—сообщил тот, что был постарше.

— Хорошие пташки, — улыбнулся Гаек, и ребята тоже засмеялись над тем, что у них так получилось с фамилиями.

— А много ли у вас денег, ребята? — продолжал расспрашивать их Гаек.

— У меня двадцатник, — сказал старший.

— А мне мама дала двенадцать грошей, потому что больше не было. Зато у нас есть хлеб.

— До Вены его вам не хватит, милые птенчики, даже если бы вы его мало клевали, а что будете есть там?

— Отец сказал, что на дорогу хлеба нам хватит и как доберемся, сразу же надо подыскать место, а потом мастер даст нам все, что будет нужно, — сказал тот, что побольше.

— Вот, вот, это если бы вы могли добраться туда за день или за два, да чтобы мастера, как только вы придете, стояли бы и ждали вас — тогда конечно. Да что с вами об этом говорить! Хотите подвезу?

— Ах, папаша, мы были бы этому рады, мы уже просили одного возницу, только он не захотел взять нас бесплатно.

— Ну, если вы притомились, полезайте на воз, вон на тот, меньший... да не подходите близко к жеребцам, они манерам не обучены, лягнут и оглянуться не успеешь.

Все были довольны, но больше остальных ребята. Они тут же взобрались на воз, сняли свои котомки и поблагодарили доброго папашу.

— А хорошо ли вам теперь будет сидеть, панна Мадленка? — спросил Гаек, когда мальчики уселись. — Вы можете пересесть на первый воз, на мое место, я все равно больше иду, чем сижу.

И хотя Гаек на свой воз никогда попутчиков не брал, для Мадлены он делал исключение. Он был огорчен, когда на его предложение она ответила:

— Ох, не беспокойтесь обо мне, папаша, они мое место не заняли. Вы хорошо сделали, что взяли этих бедняг! У меня тоже есть брат примерно такого же возраста, как эти ребята, только бог весть, где он!

— Как же это вы не знаете, где он?

— Когда брат перестал ходить в школу, отец отдал его учиться сапожному ремеслу в Градец. И кто знает, то ли ему действительно было плохо, то ли ремесло разонравилось, только через три месяца он бросил его, сбежал, и с той поры мы о нем ничего не слыхали.

— А вы не искали его?

— Отец и крестный из-за него ездили в Градец, только одному богу известно, кто из них сказал правду. Отец ругал его, говорил, что он всегда был негодяем и что заботиться о нем больше не будет, крестный же сказал, что парнишку так истязали, что он бросил все и сбежал в Вену. Ах, если бы господь послал мне такую радость, чтобы я в Вене его нашла!.. Он мне родной брат... а сестра не родная... Ее отец мне и брату отчим, — вздохнула Мадлена.

— Милая барышня, Вена город большой, и там часто бывает трудно отыскать постоянного жителя, а не то что ученика. Но если он там, случай, может, и сведет вас с ним. На свете удивительные вещи происходят.

— Конечно же, еще недавно я тоже не предполагала, что буду шагать по этой дороге.

— И если я не ошибаюсь, то вы из-за отчима ушли из дому? — стал выспрашивать Гаек. Он никогда не был чересчур любопытным, а тут вдруг его заинтересовало, почему Мадла ушла из дому.

— Из-за отчима и еще кое из-за кого, ответила Мадла слегка зардевшись. Гаек наблюдал за ней и хорошо видел это, у него на языке висел уже новый вопрос, но жеребцы отвлекли его. Они стали задирать друг друга, а так как кусаться им мешали намордники, то кони толкали друг друга головами и ржали на всю округу. Мимо проезжали другие лошади, так что Гаеку приходилось очень внимательно следить, чтобы они не подрались.

Разговор, таким образом, прервался, что Гаека огорчило, и кони, возможно, впервые, почувствовали на себе удар кнутом.

Мадла и не думала, что время в пути пролетит так быстро. Дни стояли прекрасные, дорога гладкая, и глазам ее все время представали новые, интересные для нее картины. Она никогда в жизни не была дальше Нового Места, Добрушки и Опочна. Яромерж она особо не разглядывала, поскольку глаза ее при прощании были обращены только на родные края.

Градец ей понравился, а за Градцем она любовалась полями, ухоженными, как сады, множеством овощей, которые выращивают главным образом около Куклен и Плотиште, а Гаек показывал ей Лохеницы, откуда развозят лук во все концы прославившиеся этим лохенячки. Когда приехали в Хрудимский край, Гаек рассказал о том, как богато там живут крестьяне, о коневодстве, о том, что в большом возу последняя лошадь и пристяжная из этих краев. Они повстречали немало крестьян на отменных повозках с красивыми упряжками, ехавших с базара в Хрудиме.

— Гляньте-ка, тут и девушки носят такие корсажи со шнуровкой, как наши есеницкие старухи. У нас же над ними смеются и говорят, что они корсаж не снимают, а расшнуровывают, как ботинок.

— Пусть смеются, а костюмы своего края все-таки сохранить надо, — сказал Гаек.

— Надо, папаша, да новые костюмы уже укоренились прочно. Матери приучают детей сызмальства носить их, потому что, мол, полушерстяная ткань становится все дороже и дороже, фартуки из ситца тоже, мол, уже не делают, а жакетки обходятся дешевле, чем длинные шубы. Так что от старых времен у нас не осталось ничего, кроме этих накидок с красным цветком сзади. Их мы вышиваем сами.

— Но ведь вы не думаете о том, что ваш новый костюм долго не проносится, хотя он и красивый, — сказал Гаек.

— На это не обращают внимания, мы теперь привыкли и думаем, что в шерстяных чулках летом нам не выдержать, в башмаках станем спотыкаться, а если зимой в костел без платка пойти, то горло простудим. Вот что делает привычка.

— Зато мужчины ваши остались верны длинным зеленым сюртукам с фалдами сзади. Есеницких музыкантов можно узнать издалека. Я несколько раз танцевал под их музыку, они здорово играют, — сказал Гаек.

— У нас каждый мужчина, каждый мальчишка музыкант. Во время праздников они ходят по четыре или же по шесть человек, всю округу обходят и много денег зарабатывают.

— Говорят, один из ваших земляков очень способный был, даже в Русскую землю попал. Вы, барышня, про это ничего не слыхали?

— Как же не слыхала, у нас про это каждый знает, а лучше всех пан старый учитель и потом еще один старик — ему уже сто лет, — они это хорошо помнят, я не раз слышала, как они рассказывали.

— А мне вы не хотели бы рассказать?

— Отчего же нет, только я не сумею рассказать так, как пан учитель.

— Рассказывайте как хотите, нам все равно понравится, — сказал Гаек.

— Музыкантом этим был некий Йозеф Павел, который, как говорят, еще маленьким мальчиком, когда пас коров, прекрасно играл и научился этому сам. Однажды вместе с другими играл он в Опочне перед паном князем, Павел ему так понравился, что князь велел учить его музыке на княжеские деньги. В это время вспыхнула война с Пруссией (семилетняя) и прусское войско вошло в Чехию. Тогда же, не знаю, как это получилось, Павел попал в плен, и пруссаки заточили его в броумовский монастырь[11]. Говорят, парень он был отчаянный, убежал он из монастыря и в одной рубашке пробрался через горы в Опочно, там его укрыли в замке. Потом пан князь послал его в Прагу в такую школу, где он научился понимать все инструменты. Говорят, он был очень способный. Школа эта якобы была известна далеко, и императрица земли Русской, говорят, звали ее так попросту, Катерина, тоже о ней слышала и захотела такую же школу иметь. Она написала в Прагу, чтобы оттуда послали такого маэстро, который бы такую школу создал, и пан князь опочненский сказал, чтобы послали Павла. И Павла послали. Говорят, что жил он там очень хорошо, много денег заработал, стал важным паном и женился на пани из дворянского рода. Жили они якобы в одном огромном красивом городе, который называется Москва.

Спустя много лет, когда была война с Бонапартом, через наш край проходили также и русские. Говорят, в Скалицу явились два молодых русских офицера и все спрашивали, где находится Яшена. Никто не мог их понять, потом уже они пошли к пану бургомистру (звали его Йозефи), и тот догадался, что они спрашивают про Есеницы и что это сыновья Йозефа Павла. Они расспрашивали о друзьях отца, и пан бургомистр написал им название нашей деревни. Тогда еще был жив Иржи Павел, брат Йозефа. Пан бургомистр написал им также и его имя. Они были бы рады заглянуть в Есеницы, но войска двигались дальше, и молодые люди не могли тут задержаться. Однако пан бургомистр рассказал про это Иржи Павлу и посоветовал ему написать брату, но тот не хотел.

Через много времени ему пришло письмо из Русской земли от брата. Он писал, что те двое его сыновей были убиты в битве под Парижем, но еще до того как погибли, они написали, что были в Скалице и про все, что сказал им бургомистр. Писал он еще брату о том, что пошлет ему несколько тысяч золотых, чтобы он разделил их между детьми, а чтобы деньги он получил наверняка, пошлет их почтой. Иржи жил неплохо, но поскольку у него было много детей, деньги эти пригодились бы ему. Ждал он ждал, деньги не приходили, пошел он справиться, но от него отмахнулись, ничего, мол, не знаем, и так было каждый раз, пока ему это не надоело. Писать брату он не хотел, все равно, мол, письмо не дойдет, так с тех пор больше никто ничего о Йозефе не слышал, а денег Иржи так и не получил. Но всегда говорил, что брат их ему наверняка послал, только кто-то деньги присвоил. Никто его в этом не разубеждал. Впрочем, от нас вышло много музыкантов, только нет среди них ни таких искусных, ни таких счастливых, как Павел, — закончила свой рассказ Мадла.

— Для счастья правил нет, — добавил Гаек.

Так, беседуя о том о сем, в разговорах коротали путь. У Йиглавы Мадла опять увидела новые костюмы, Стрнада же и Стеглика привела в восторг йиглавская площадь.

А за Йиглавой уже пошла Моравия, и тут тоже было чему удивляться. То красивому городу, то живописной деревне, то полю, по-иному вспаханному, опять же разным костюмам, о которых лучше всего судила Мадла. Она всякий раз удивлялась, когда видела какую-нибудь часть костюма такую же, как в Чехии. Но больше всего Мадлу радовало то, что всюду, куда бы ни приехали, она могла разговаривать с людьми.

— Хотя по-чешски они говорят плохо, понять их все же можно, — сказала она, впервые услышав моравскую речь. Гаек объяснил ей, что говорят они не по-чешски, а по-моравски, но это почти одно и то же, и что чехи и мораване одного рода. Странствуя, Гаек приобрел знания о разных вещах, о которых обычные возчики, всю жизнь шагающие рядом со своими возами и не думающие ни о чем, кроме своего груза, лошадей и повозки, даже понятия не имели. Гаек же в дороге охотно вступал в разговоры с попутчиками, спрашивал про то, про другое, в трактирах охотно беседовал с посетителями из местных жителей, если были какие-нибудь газеты, он их читал. Он знал всю местность вдоль дороги из Чехии в Вену и кто ее населяет. В речи его не было грубости и суровости, разговаривал он всегда вежливо, что свидетельствовало о его природном уме и добром сердце.

О Мадлене он всю дорогу заботился, как о сестре. Если она шла пешком, он шел о бок с нею, если она садилась на воз, шагал рядом с возом. Тогда жеребцы могли идти, как им нравилось.

В первый день Мадлена не хотела заходить в трактир, говорила, что еды у нее хватает.

— Ну ладно, но когда вы все свое съедите, будем есть вместе.

Мадлена поела на возу, а мальчиков Гаек повел в трактир, как это обычно делал. В обед Мадлена угостила Гаека из своих запасов и мальчикам дала поесть. Накормила также Якуба и пинчера, так что еды у нее осталось мало. На следующий день она ела с Гаеком, чему он был очень рад, хотя и не подавал виду. Вечером, когда Мадла собиралась договариваться о ночлеге, всякий раз оказывалось, что с хозяйкой уже все улажено, потому что в трактирах Гаеку всегда с удовольствием готовы были услужить. Когда же Мадлена пыталась возражать, он говорил:

— Я взялся заботиться о вас, а потому хочу беречь вас как зеницу ока. И не думайте, будто я это делаю только для вас, женщинам всегда должно быть удобнее... с ними надо обращаться иначе, чем с мужиками, — смеялся он.

Так с каждым днем они все больше узнавали друг друга, и Мадла в душе благодарила господа бога за то, что встретила Гаека. Она верила ему, как брату.

Гаек даже сам не знал почему, но ему было неприятно, что Мадла называет его папашей. Он никогда раньше об этом не задумывался, так называл его и Якуб, и все остальные, так уж вообще было принято... ребята называли его «папашенька»... но каждый раз, когда Мадла говорила ему «папаша», он хмурился и щелкал кнутом.

Мадла же думала: «Почему он называет меня «барышня», словно я городская?» Она решила, что будет тоже называть его красиво, по-городскому — папочка. При первом же удобном случае она так его и назвала.

Гаек нахмурился, несколько раз крутанул кнутом в воздухе и сказал:

— Я еще не папаша и не папочка. Меня зовут Иржи Гаек, так что выберите для себя одно из двух — имя или фамилию, что вам больше нравится, а папашей, пожалуйста, больше не зовите меня.

— Я вас тоже хотела просить, чтобы и вы меня не называли барышней, так обращаются к городским девицам, а я деревенская.

— Вам это идет, хотя вы и деревенская, но коль вы против, тогда я буду звать вас по имени, если вам это понравится, — сказал обрадованный Гаек, — а вы как меня звать будете?

— Наверное, нехорошо получится, если я вас стану звать просто Гаек, — в растерянности засомневалась Мадлена.

— Зовите меня хоть Иржи, хоть Гаек, кому какое до этого дело. Мы ведь земляки, — добавил он.

Так и пошло у них, и никто на это даже внимания не обратил. Гаек же был этому рад, как будто бы он долго плыл и наконец на берег выбрался. Никогда еще дорога не казалась ему такой короткой, вроде бы только что еще в Чехии были, а оказывается, они уже едут четвертый день и подъезжают к Вене.

День был прекрасный, нагретый солнцем воздух знойно струился. Ребята перебегали из одной придорожной канавы в другую, гонялись вокруг воза с пинчером — детям и собакам надо побегать. Наконец утомившись, они забрались на воз, и Якуб тоже подсел к ним. Мадлена шла по тропинке в тени цветущих деревьев, без платка и без жакетки. Щеки у нее горели. Гаек шагал рядом с лошадьми, утирая пот с загорелого лица. Иногда он впадал в задумчивость, словно не в силах удержаться, поглядывал на Мадлену. Пинчер бежал рядом с нею, а Мадлена принялась рвать маргаритки, рассыпавшиеся в траве, словно звездочки по небу. Она собирала букетик.

— Гаек, дождь будет, пинчер ест траву! — вдруг крикнула она.

— Вон там примета понадежней, — показал Гаек на черную тучу в небе.

— Пусть себе идет, только бы гром не гремел, я грозы боюсь, — простодушно призналась Мадла.

— Для кого это вы нарвали букетик? — спросил Гаек, показывая на маргаритки.

— Ну, хотя бы для вас, если вы любите цветы... но ведь на шляпе вместо цветов вы носите бумажки.

— Это потому, что мне цветов никто не дарит, — ответил Гаек.

— И наверное, еще потому, что не от каждого хотите их получить? — спросила она лукаво, складывая букетик.

— Не от каждого... это верно... но если их подарили бы вы... мне они были бы приятны, — сказал Гаек и, вытащив все подорожные бумажки, подал Мадле шляпу. Мадла с улыбкой прикрепила букетик к шнурку шляпы.

— Пусть не увядает, — сказал Гаек, надевая шляпу.

— А увянет, будет новый.

— Я был бы этому рад, потому что, если бы вы захотели сдержать слово, вам пришлось бы со мной возвращаться, — ответил Гаек, и в глазах его можно было прочесть, как он был бы этому рад.

Мадла не проронила ни слова. Тут начало накрапывать и солнышко скрылось за тучами.

— Садитесь на воз, а то промокнете, — предложил Гаек, хотя с большим удовольствием шел бы с нею рядом.

— Ничего, это майский дождик... я подрасту. А то я маленькая, — улыбнулась Мадла и протянула обе руки к дождю, а лицо запрокинула, подставив его влаге.

— Разве вы маленькая?.. Кто это вам сказал? —спросил Гаек, разглядывая стройную фигурку девушки.

— Наша Бетка мне про это говорила, — откликнулась Мадла.

— Или обманывала, или она слепая, — сказал Гаек, отворачиваясь к лошадям.

Дождь пошел сильнее, Мадла хотела забраться на воз, но там растянулись мальчики и уснули. Якуб тоже дремал.

— Садитесь на большой воз, Мадленка, — предложил Гаек, видя, что ей некуда сесть.

— Я ваших коней боюсь.

— Когда я рядом, вам нечего бояться, — сказав это, Гаек подхватил Мадлу на руки, словно ребенка, и усадил на воз. Мадла покраснела, как калина. Гаек молча сел подле нее, а сердце у него билось, словно колокол, какое-то время он не мог слова вымолвить. Мадла тоже молчала.

Они проезжали плодородной равниной. Повсюду зеленели поля, попадались свежие луга, дома в окружении цветущих садов, иногда в поле виднелась дикая яблонька, сплошь усыпанная белыми, как молоко, цветами. Вдали на горизонте показались очертания синих гор. С одного края темного облака пробивались жаркие солнечные лучи, и в их свете капли дождя, падающие из черной тучи, превращались в миллионы переливающихся алмазных звездочек.

На возу у Гаека было устроено удобное сиденье, а брезент откидывался назад, чтобы видеть дорогу. Оттуда оба, Мадла и Гаек, долго смотрели на окрестности, потом Гаек правой рукой (в левой он держал вожжи) коснулся руки Мадлы и произнес сдавленным голосом:

— Мадленка, когда солнце станет клониться к западу, мы будем в Вене... и расстанемся.

— Господи, уже в Вене! — испугалась Мадла.

— Никогда еще дорога эта не казалась мне такой короткой и никогда еще с таким удовольствием... и с таким сожалением я никого не вез в Вену, как вас, Мадленка.

— Понимаю вас, Гаек, — вздохнула Мадла, — вы добрый человек. Вам хочется, чтобы мне было хорошо, и боитесь, как бы я не попала в плохие руки. Но я верю в господа бога и в то, что не пропаду.

— О том, чтобы вам не было плохо, кое-кто позаботится. Но ведь это не все, Мадленка. Лучше бы вам никогда не знать этот плохой мир. Я привез туда немало земляков и землячек... и многих из них оплакал... Вернитесь, Мадленка!.. — Голос его был таким проникновенным, а в лице сквозило столько искренней доброты, что Мадлена невольно прижала к сердцу его сильную руку.

— Не могу, Гаек, не могу! — покачала она головой, и глаза ее наполнились слезами.

— Мадленка, почему вы не можете? Разве я не достоин вашего доверия?

— Достойны, Гаек, достойны. Ну, так знайте, коль уж такое дело: родители навязывали мне жениха, от которого я бегу, как от огня! — ответила Мадлена и затем тихим голосом рассказала о злом и мерзком женихе, о том, как он в нее влюбился и поклялся заполучить ее во что бы то ни стало.

— Вот видите, дорогой Гаек, отчего я должна была бежать как можно дальше, ах, только и в Вене не буду я спокойна, как бы он не разыскал меня тут. Он способен убить меня, он очень мстительный.

— Даст бог, этого не случится! — сказал Гаек, когда Мадленка закончила свой рассказ, и глубоко вздохнул. — И мне лучше видеть вас в гробу, чем в его объятиях. Я не осуждаю вас за то, что вы не хотите возвращаться домой, пока что-нибудь не изменится у вас или там. Считайте меня своим братом или земляком, как хотите, только доверяйте мне во всем и ни у кого не просите помощи, кроме меня. Обещаете мне это, Мадленка?

— Я доверяю вам, как своему брату, никогда не забуду вашей доброты, а если вдруг мне понадобится помощь, приду только к вам, — ответила Мадлена, подавая ему руку и заливаясь слезами. Гаек пожал ее, соскочил с воза, а когда они проехали еще немного, Мадлена вдруг увидела перед собой невиданное множество крыш и над ними вздымающуюся ввысь черную башню, на шпиле которой отражались лучи заходящего солнца.

— Вена! — воскликнул Гаек, показывая кнутом в ту сторону.

— Куда же я, несчастная девка, денусь! — горько вздохнула Мадла и бессильно уронила руки на колени.

*****

В комнате привратника коммерческого дома на Леопольдовском предместье Вены в кожаном кресле сидела высокая, толстая пани в чистом домашнем платье и белом чепце, завязанном под подбородком. Это была жена привратника, пани Кати, как именовали ее обычно венские знакомые, или, как звала ее старая Анча и остальные чехи,— пани Катержина. Хотя на лбу и щеках уже появились морщины, волосы ее были черны словно уголь.

Когда она молчала, то казалась хмурой, но стоило ей заговорить, как серые глаза прояснялись и лицо становилось неожиданно приятным. Черная жакетка была переброшена через спинку кресла, а полные круглые руки опирались на подлокотники. По рукам было видно, что поработать им довелось немало. Отблески огня, пылавшего в очаге на кухне, падали на женщину через открытую дверь и окрашивали в пурпурный цвет старомодную дубовую мебель, расставленную в комнате. У очага освещенная ярким пламенем хлопотала над огнем старая служанка Анча, устанавливая на него кастрюли. За ее спиной на стене сияла медная и оловянная посуда. При малейшем шуме Анча настораживалась и поглядывала на дверь.

— Что ж это ребенок не идет, — произнесла она нетерпеливо, — не случилось ли чего?

— Да брось ты, все время дрожишь над мальчишкой. Никак не можешь привыкнуть к тому, что он уже не ребенок. Представляешь, он уже бьет молотом по наковальне, — успокаивала ее пани Катержина.

— Это ничего не значит, пани Катержина, для меня Яноушек навсегда останется ребенком.

— Пусть остается, только не балуй его и не делай для него все, что прочтешь в его глазах, а то испортишь парня.

— Как же я могу не делать, когда он приходит и просит: «Анча, старая моя Анча, сделай это для меня». Боже, да у меня сердце дрожит от радости, что это дитя так меня любит. Не делай для него! Да ведь нет у меня другой радости на этом свете, кроме моего Яноушека!

— А я для тебя уже ничто? — поддразнила ее пани Катержина, с теплотой глядя на старую прислугу.

— Это вы-то ничто, пани Катержина? Вы для меня ничто? Ах, свет ты мой... это вы-то, которая приходила ко мне, когда я тяжело заболела, когда меня одолевала оспа, вы, которая утешала меня, заботилась обо мне в ту пору и по сей день, вы для меня ничто? Да за кого же вы меня принимаете? Бог ты мой, ведь Яноушек ваша кровь, оттого я так его люблю! — и старая Анча разрыдалась.

— Перестань реветь, старая чудачка, ты что, шуток не понимаешь? Или ты думаешь, я не знаю твое доброе сердце?.. Только к чему эти постоянные причитания о маленькой услуге, за которую ты со мной давно уже рассчиталась? Мы из одних мест, я тоже была в услужении, знаю, что такое трудности и как дорого доброе слово, когда человек одинок.

— Еще бы вы не знали, что такое трудности! Если бы вы этого не знали, то не заботились бы о девчатах, что Гаек привозит сюда служить.

— То, что делаю для них я, это малая толика по сравнению с тем, что для них делает Гаек, и, если бы раньше мне не приходилось стирать для других... как ты знаешь... у меня не оказалось бы столько знакомых и мне трудно было бы исполнить просьбы Гаека.

— Лихо тогда было. А вы в это время взяли меня к себе после болезни, я еще ничего не могла делать, вы же целые ночи работали и меня кормили.

— Замолчи, болтунья, — прервала ее пани Катержина, но если бы Анча стояла на несколько шагов ближе к ней, она заметила бы, как по щекам хозяйки текли слезы.

— Да молчу я, молчу уже... а помните, когда вы меня к себе взяли, на другой день пришел пан Михал, принес вам материю на свадебное платье и вы не хотели ее брать, потому что она, мол, очень уж господская, а потом все-таки венчались в платье из нее... А я в это время готовила вам завтрак и молилась за вас. Вы были ладная невеста, пани Катержина. Хотя пан Михал и немец, это правда, но человек он хороший, за вас душу готов отдать.

— Ты права, Михал действительно сама доброта. Начали мы жить очень тяжело, но господь бог помог нам.

— Когда двое стараются и между ними согласие, бог им всегда благоволит, тем более доброму человеку. У вас почти ничего не было, когда пан Михал служил в трактире «У барашка»... а вы у господ стирали, и все же такое доброе дело сделали для отца Гаека. Сын ведь об этом тоже помнит!

— О боже мой, это сделал бы каждый, кто его знал. Михал был с ним знаком, а когда Гаек заболел в трактире «У барашка», Михал привел его к нам, благо это было недалеко. Я ухаживала за ним, а Михал заботился о его лошадях и взял все его имущество под охрану. Мы боялись, что Гаек умрет. Но через неделю ему стало лучше. Он стократ отплатил нам за это. Сама знаешь, редко молодой Гаек приезжает просто с приветом от матери.

— Но он всегда говорит: это хозяйке за ее заботы о детях.

— О мой боже, заботы! Заслугой я считала бы это в том случае, если бы могла устроить каждую из девчат на хорошее место и моими стараниями она осталась бы добропорядочной, но ходить за ними по пятам я не могу.

— Легче укараулить мешок блох, чем такую девицу, если она решит плутовать, — заметила старая Анча. — А здесь, в этом Содоме, свет ты мой, как только красивая девушка покажется на улице, так вокруг нее сразу начинают ходить, аки львы рыкающи, как бы это ее проглотить! Такой сутолоки, как тут, на краю света не сыщешь!

— То же самое, пожалуй, и в любом другом большом городе. Сама понимаешь: больше огня — больше дыма, больше людей — больше грехов. Ты сегодня Ленку не видела? Она уже несколько дней не появлялась, а ведь она всегда забегает хоть на минутку, когда идет мимо.

— Ленку видела не далее как вчера. Она сказала мне, что у нее все хорошо. В этой девушке есть какая-то девическая чистота, но мне кажется, что ей нравится, когда эти, с усиками, обращают на нее внимание. А вот Аничка, та совсем другая, та мчится по улице, будто за нею кто-то гонится, и ни на кого не оглянется. Тихая, стыдливая. Мне это в ней нравится. Ленка же так и шныряет глазами.

— Ну, надо будет с обеими поговорить, жаль, если они перестанут меня слушаться.

— И еще сегодня интересовались у меня те двое, что в учениках у сапожника, когда, мол, приедет папаша. Я спрашиваю: что вам от него надо? Сперва не хотели секрет выдавать, потом все же сказали, что он обещал привезти им по новой рубашке, если они будут себя хорошо вести. Бедняги выглядели оборванцами. Как только Гаек приедет, они тут же к нему примчатся.

— Он человек добрый. Никто за всю свою жизнь столько для ребятишек не сделал, сколько Гаек. По дороге кормит их, здесь всегда каждому мастера найдет, присматривает за ними, а тем, кто хорошо себя ведет, всякое добро делает.

Тут в прихожей послышались шаги.

— Это мой Яноушек! — сказала Анча, и лицо ее просияло от радости. Пани Катержина встала и зажгла приготовленную на столе лампу. Распахнулась боковая дверь, и в комнату вбежал мальчик-подросток, сынок пани Катержины и воспитанник старой Анчи, живой, смуглый, темноволосый, в кожаном фартуке и весь черный от копоти.

— Здравствуйте, матушка, я вам кого-то привел! — крикнул он весело. «Кого же?» — хотела спросить пани Катержина, но в дверях уже показалась Мадла, а следом за нею Гаек.

— Мы про волка, а волк за гумном! — улыбнулась пани Катержина, подавая Гаеку руку. — Добро пожаловать в Вену. Мы как раз только что о вас вспоминали. Яноуш, подай стулья!

— Не надо, Яноушек, идите умойтесь, а то вы такой черный, словно вами печную трубу прочищали.

Яноуш бросился в кухню, Анча подала стулья.

— Как вам жилось все это время, Анча? — спросил Гаек, усаживаясь.

— Понемножку, как было богу угодно. Я, милый папаша, теперь уже, как пар над кастрюлей,

— О, это не так уж и плохо! — заметил Гаек, но Анча, пожав плечами, метнула взгляд на Мадлу и вышла на кухню.

— А кого ж это вы нам привезли? — спросила пани Катержина, усевшись и внимательно разглядывая Мадлу, которая была смущена всем тем, что видела и слышала.

— Вы же знаете, мамаша, кого я вам привожу.

— Тоже служить? Это ваша родственница?

— По Адаму, мы брат и сестра, а так всего лишь земляки, — отшутился Гаек, — а поскольку, пани Катержина, никто лучше вас не умеет делать землякам добро, я всегда обращаюсь только к вам с просьбой быть матерью моим землячкам.

— Я-то что, захотят ли они быть моими дочерьми, — улыбнулась пани Катержина.

— Без этого нельзя. Не будь вас, я не мог бы такую заботу взять на себя. Слишком уж это дорогой товар, чтобы, приехав сюда, я мог высыпать его на улицу и бросить как попало, бери, кто хочет, меня бы совесть заела.

— Не хочу вас хвалить, Гаек, но откровенно говоря, побольше было бы таких честных и любящих ближнего своего людей, как вы, — сказала пани Катержина, положив свою полную руку на плечо Гаеку.

— То, что они есть, вы сама тому доказательство, мамаша, — ответил ей на это Гаек.

— Ну, не хочу я больше об этом говорить, знаю, что вы не любите, когда кто-то вас хвалит. Однако есть и такие, которым нравится, когда о них трубят по всему свету... А вы раздевайтесь, барышня, или вы хотите еще куда-нибудь зайти, может, у вас тут есть знакомые?

— Никого, матушка! — ответила Мадленка.

— Ну, тогда, значит, останетесь у нас, как и другие оставались, мы с Гаеком договорились об этом раз и навсегда, для таких случаев есть еще одна комната... Извините меня, люди добрые, я выйду, скажу только пару слов. — Пани Катержина встала и вышла из комнаты. Когда она шла, тучное тело ее колыхалось.

Едва она отвернулась, Гаек обратил свой взор на Мадлену, а рука его коснулась ее рук, сложенных на коленях.

— Мадленка, — обратился он к ней тихим взволнованным голосом, — соберитесь с духом, вы видите, пани Катержина женщина приветливая, она будет вам, как сестра, вы можете во всем быть с нею откровенной. Поверьте, я не привел бы вас сюда, если бы не знал, что тут живут добрые люди.

— Ах, Гаек, мне кажется, будто весь мир на меня валится и вот-вот задушит, — с тоскою вздохнула Мадла, прижимая его руку к своей груди.

С какой радостью прижал бы он ее к сердцу и унес отсюда далеко за пределы Вены, где так неохотно оставлял ее. Но он молчал. Молчал, чтобы не выдать чувства, целиком охватившего его душу.

— Гаек, ведь вы придете завтра? — стыдливо спросила девушка и подняла на него глаза с мольбой во взгляде и росинками слез.

— Приду, Мадленка, даже если умирать буду, — прошептал Гаек. Тут открылась дверь, и в комнату ввалился пан Михал, толстый мужчина с полным, веселым лицом.

— Здравствуй, брат! — по-немецки поздоровался он с Гаеком, приветливо похлопав его по плечу, но тут взгляд его упал на Мадлену. Щелкнув пальцами, он воскликнул:

— Господи, какая хорошенькая девушка!

— Дорогой мой немец, это чешка, с нею надо говорить по-чешски, — сказал Гаек, видя, что такое приветствие привело Мадлу в замешательство.

— А-а, по-чешски... я не умею, — пожал плечами Михал.

— Стыдись, пятнадцать лет пани Катержина учит тебя чешскому языку, а ты так ничему и не научился, — поддразнивал его Гаек.

— Знаешь... у вас какое-то дьявольское произношение, чтобы научиться говорить, нужно специальный язык заказывать.

— Вы только поглядите на него! — вступила в разговор пани Катержина, вошедшая в комнату и слышавшая последние слова мужа. — Ты мог бы на чешском язык сломать, а я разве не могла свой язык сломать на немецком? И не стыдно вам заставлять нас, женщин, ради вас учить немецкий, а вы ради нас учить чешский не хотите? Не будь мы такими дурочками, вы бы тоже научились.

— Мы господа... а вы должны все делать по-нашему, — сказал Михал, стуча себя в грудь.

— Вы господа, но правит тот, кто умнее, — улыбнулась пани Катержина, показав при этом на свою голову. Потом, положив руку на плечо мужа, добавила: — Милый Михалек, скажи спасибо мне, что мы понимаем друг друга... если бы я не умела говорить одинаково хорошо по-чешски и по-немецки, разговаривали бы мы с тобой, как глухой со слепым.

— И все равно мы бы поняли друг друга, Каченка! — засмеялся Михал. Потом, повернувшись к Гаеку, спросил, как зовут девушку. А когда Гаек сказал, что зовут ее Мадленка, он никак не мог понять, пока пани Катержина не объяснила ему — это все равно что Лени.

— А, ну тогда совсем другое дело. Радуйтесь, что вас зовут не Кача. Все Качи злые.

— Но уж если она окажется доброй, то добрее не бывает, — сказал Гаек, — а тебе попалась как раз такая.

— Что поделаешь, придется оставить ее себе, — пожал плечами Михал. Но пани Катержина его уже не слушала, ушла на кухню, а оттуда пришла Анча, застелила стол, вскоре накрытый к ужину, при этом женщинам помогал Яноушек, отмытый и чистый, как стеклышко.

Мадленка предложила свои услуги, но пани Катержина удержала ее, сказав:

— Вы еще успеете послужить, садитесь-ка лучше за стол рядом со своим земляком.

— Коль уж мамаша так рассудила, то садитесь, — сказал Гаек, подавая ей стул.

Издавна было заведено, что каждый раз, приезжая в Вену, Гаек один вечер проводил с Михалом. Для этого не нужно было приглашения. Мать Гаека в каждую поездку сына посылала мамаше масло, сыр и прочие яства, что для Вены считалось дорогим подарком, дороже, чем все остальное. Пан Михал ставил хорошее вино, пани Катержина готовила одно-два любимых кушанья Гаека, а потом целый месяц все ждали, когда опять настанет такой вечер. Анча всегда садилась за стол вместе со всеми по деревенскому обычаю, согласно которому хозяин и его работники ели из одной миски.

В тот вечер, как и всегда, ничего изысканного на столе не было, только яичница, тушеная говядина, масло, нарезанный сыр и вино, но все очень вкусное.

— Я вас уговаривать не буду, пусть каждый ест что хочет и сколько хочет, — сказала пани Катержина, усаживаясь на свой мягкий стул, когда все уже стояло на столе.

— Ну, вот так-то лучше, — сказал Гаек. Все с аппетитом принялись за еду, кроме Мадлены, у которой сердце словно клещами сжало. Кусок не шел ей в горло. Анча же украдкой подкладывала самые лакомые кусочки из своей тарелки Яноушеку, словно ее желудок хорошую еду не смел принимать.

— Ну, Мадленка, берите маслице! — предлагала мамаша. — Ароматное, вкусное! Это мать Гаека посылает мне такие «жирные приветы», как он выражается.

— Я знаю, что вам оно тут кстати, а у нас этого хватает. Мне самому, когда я домой возвращаюсь, вкуснее всего кажется домашний хлеб со свежим маслом, — сказал Гаек.

— А если бы еще тебе все это любимая жена приготовила? — улыбнулся Михал.

Гаек готов был вспыхнуть и радовался, что Мадла не понимает по-немецки.

Мадла действительно не обратила внимания на сказанное и, отрезав себе масла, сказала:

— У нас в деревне жиры экономят. Все масло идет в город Плес.

— И у нас в горах, — сказал Гаек, — живут тоже очень скудно и нередко отрывают от себя то, что хотят продать. Масло, яйца чаще всего носят в ближайшие города, а потом все это скупают пражские торговцы маслом. Бедные едят только суп, сухую картошку да иногда что-нибудь мучное. Даже хозяева могли бы при тех же расходах питаться лучше. Они просто иначе не умеют. Наши женщины готовят так, как наши прабабки готовили, а о том, чтобы сварить повкуснее, и говорить нечего. Одни и те же кушанья переходят из поколения в поколение и еще долго, наверное, будут переходить.

— Свет ты мой! У нас в деревне было так же. Мясо только на рождество, на пасху и в троицу, да и то не у каждого, а лишь у зажиточных. Бедные радовались, если лепешка была чуть белее. Коровок, извините, те, что побогаче, имели две-три, бедная семья кормилась одной, да еще приходилось сколько-то масла в год продать. Свет ты мой! Хлебнули мы нужды досыта, и все-таки хотела бы я там еще разок побывать. А знаете ли вы, пани Катержина, что прошло уже больше двадцати лет, как я оттуда уехала?

— Годы утекают, как вода. Я тоже в Вене уже двадцать лет, в первый день думала, что через неделю надо возвращаться, если не хочу здесь умереть от тоски. Но человек ко всему привыкает, — ответила пани Катержина.

— А вы, Анча, откуда? — поинтересовался Гаек.

— Я оттуда же, откуда и пани Катержина — из Елинкова за Прахатицеми. Я Едличкова... но мы друг друга не знали, пока случайно не встретились здесь в одном доме, где я служила, и не разговорились. Нас свело провидение божье, потому что вскоре я заболела и тут пани Катержина...

— Налей-ка, Анча, вина Гаеку, — прервала ее пани Катержина и, чтобы Анча не могла продолжать свой рассказ, стала говорить сама: — Словно во сне вспоминаю я ту деревню, горы и леса вокруг, как все там было удивительно зелено, когда мы ходили за земляникой, все там носили фамилию Едлички. Потом мои родители умерли, домик достался брату, он женился, а я взяла узелок на спину и пошла служить в Будейовице, оттуда со своей хозяйкой приехала в Вену, с той поры живу здесь, повидала всякого — и плохого, и хорошего. В те далекие годы иногда мне еще снилась и деревня, и зеленые леса, такие красивые во сне, что утром я не знала, куда деваться от тоски.

— Я тоже долго не могла привыкнуть, хуже всего мне было от здешнего обычая носить воду в бадейке на голове.

— Это всем дается нелегко, пока не привыкнут. Я бы вам советовала, Мадленка, прежде чем по воду пойти, поучиться этому дома. На голову кладется мягкое кольцо, вроде венка, и на него ставится бадейка, тогда она стоит ровно и голове не больно. Сперва научитесь носить пустую бадейку и только потом наполненную, вначале походите с нею дома по кухне, пока не привыкнете уверенно держать голову и тело. Завтра я вам покажу, как это делается.

— Спасибо. А нельзя мне носить воду в бидонах? Я к ним привыкла, нести их легко, и воды за один раз принесла бы больше, — робко спросила Мадла.

— Девонька моя, понятно, что вы бы за один раз больше воды принесли, но всюду свои обычаи, и под них у хозяев посуда приспособлена. Например, в Праге воду носят в больших бадьях на спине. В такую бадью помещается фунтов[12] шестьдесят, поднимешь ее на третий или на четвертый этаж, и ноги дрожат, как осиновый лист, еле дух переводишь. А то, что в бадье больше воды принесешь, это верно.

— А лучше всего ведра, в которых у нас везде воду носят, в ведрах легче всего носить, — высказалась Анча.

— В ведрах? — удивились Гаек и Мадла.

— В ведро входит столько же воды, сколько и в бидон. Оно круглое, как бадейка, а наверху железное полукольцо, за которое ведро цепляют к коромыслу.

— Всюду свои обычаи, и если хочешь жить с людьми по-доброму, волей-неволей приходится к ним подлаживаться, — сказал Гаек.

В разговорах прошел ужин, и Анча стала собирать со стола. Но Михал снова налил вина, выпили за здоровье и «кому за что хочется». Мадла отказывалась, но пришлось выпить из уважения. Вино ее развеселило. Заговорили о разном, о делах Михала и Гаека, о знакомых, о том, кто как живет, о самих себе.

Наконец Гаек завел речь о мальчиках, которых оставил в трактире под присмотром Якуба, и спросил Михала, не знает ли он мастера, который бы их взял.

— Это может быть любой ремесленник, не обязательно сапожник, — добавил он, — лишь бы человек был порядочный и добросердечный.

— Дружище, милый, — сказал Михал, — если бы эти ребята могли платить, я бы нашел для каждого из них по десять мастеров, из расчета же год бесплатной работы за год ученья мальчишку охотно возьмет только тот, кто собирается превратить его в домашнего раба. А если появится мастер, у которого ученикам живется хорошо, слух о нем тотчас же разнесется по всей Вене и молодежь повалит только к нему.

— Отец, — вступил в разговор Яноуш, — на Охотничьей улице есть столяр, Крчек его фамилия, ему нужен ученик, сегодня он в кузнице говорил об этом нашему мастеру.

— Ах, Кершек, — сказал Михал, с трудом произнеся фамилию, — в самом деле, он хороший человек, но строгий. Если он возьмет ребят, они могут сказать тебе спасибо.

— Я уже несколько раз обращал внимание на его вывеску и подумал, что он, должно быть, хороший человек, если свою уважаемую фамилию написал по-чешски, не то что многие, которые пишут ее на немецкий манер так, что сам господь бог не прочтет, — сказал Гаек.

— Ну и у вас, дружище, фамилии, язык можно сломать.

— Только такой неуклюжий, как у тебя, — рассмеялся Гаек. Они часто поддразнивали друг друга, но никогда не ссорились.

— А сегодня уже два ученика сапожника вас спрашивали, — сказала пани Катержина, — по-моему, они из Пржикопа.

— Знаю, знаю, я им кое-что обещал. Бедняги ходят почти голые. Когда я их в прошлом году привез, это были здоровые ребята, а теперь какие-то хилые, несчастные, жалко на них смотреть, — сказал Гаек. — Если бы родители увидели, что тут дети испытывают, то не посылали бы их сюда, уповая на бога. Сердце слезами обливается, когда видишь, какие тяжести они таскают по городу, сколько по дому работают, какие им приходится выносить мучения и побои. Если мастер милосердный, то жена, дети или подмастерья злые. На ученике ездят все кто может, все на него валят, каждому он должен угодить. Учение ремеслу на последнем месте. Заболеет ученик, его отправят в больницу, и никто о нем больше не вспомнит. Если поправится — хорошо, если умрет — как камень в воду канет. Правда, некоторые мальчишки ведут себя ужасно и неудивительно, коль у них такая школа жизни.

Хуже всего то, что растут они, как дикие звери: ни к чему не стремятся, ничего не хотят знать, каждый предоставлен самому себе. Кому какое дело, что получится из такого ребенка? Если он станет вором, его накажут. Если станет хорошим человеком, ему же лучше. Сколько раз я думал об этом, однако что толку, мне этого не переделать. Помочь могу лишь некоторым, да и то в пустяках, но это капля в море.

— Если бы каждый думал так, как вы, это помогло бы, милый Гаек, но нам этот мир не перевернуть, — сказала пани Катержина. — С девчатами происходит то же самое. Сколько же их тут за год становится испорченными, тех, что пришли сюда добрыми, невинными! Приходят как слепые, попадают в руки посредников, которые продают их куда угодно. Никто о них честно не позаботится, никто не укажет им на пропасть, в которую так легко скатиться. Хозяева относятся к челяди бессердечно, считают прислугу не помощником, человеком равным себе, а рабом, которому сам бог велел служить. Говорят, кто не служил, тот горя не изведал, и это правда. Пока прислуга работает до упаду, ей рады, а как только силы покинут ее, она уже помеха в доме, хоть и прожила в нем весь свой век. Ругают прислугу за то, что она плохая. Что ж, отчасти это правда, а кто в этом виноват? По большим часам и маленькие ставят. Да не пугайтесь вы, Мадленка, сказала пани Катержина, увидев в ее глазах слезы, — нет правила без исключения, тут хватает и хороших хозяев, и хороших слуг. Я тоже служила и у плохих, и у хороших хозяев, всякого повидала, но, слава богу, прошла через все с чистой совестью. Когда у меня накопилось немного золотых, я подумала, что кусок хлеба на воле все же лучше, чем жаркое в услужении. Сняла я жилье у хороших людей и стала стирать чужое белье. Скоро обо мне уже знали и охотно отдавали пани Кати белье в стирку. Может быть, позже я и вернулась бы домой, да познакомилась тут с этим немцем, и он изменил мои намерения. Однажды он сказал: «Понимаешь, Кати, ты добрая женщина, такая, какую я хотел в жены. Ты уже не молода, я тоже не молод, но я тебя люблю, и мужик я хороший, стало быть, мы подходим друг другу. Я не богат, но тебя прокормлю». И мы поженились, ни тот, ни другой об этом не пожалел... правда, Михал?

Михал улыбнулся, подал жене мозолистую руку и, подняв стакан, произнес растроганно:

— За твое здоровье, жена!

Гаек тоже поднял стакан и пил молча, но не за здоровье пани Катержины, хотя и очень любил ее.

На башне храма святого Стефана пробило одиннадцать, когда Мадленка готовилась ко сну в маленькой чисто прибранной комнатке, куда ее отвела пани Катержина. Наполовину раздевшись, она подошла к окну, чтобы, как это она часто делала дома, помолиться. Отодвинула занавеску... но тут за окном не было цветущего сада, не светил в окно месяц, не было видно ни клочка звездного неба. Черная высокая стена загораживала окно. Она быстро отпустила занавеску и встала на колени перед маленькой иконкой девы Марии, висевшей на стене. Помолившись, погасила свет, легла, смежила веки, но сон пока не пришел, чтобы принять ее в свои объятья, перед ее взором еще стоял мир со всеми его картинами, от которых она никак не могла освободиться. Вот веселые подружки тянут ее играть и работать, вот благословляют ее старые руки, вот она идет по чужим краям рядом с человеком добрым и приятным... даже очень приятным!.. Она видит себя идущей в толпе, где никто с нею не поздоровался, среди высоких домов, которые готовы обрушиться на нее, видела себя в кругу хороших людей, а что потом? Сон затуманил то, что будет потом, утешив ее обещанием из милых уст: «Завтра, Мадленка, мы еще увидимся!»

*****

К водоему у фонтана на площади святого Стефана по утрам и под вечер собирались девчата, приходившие по воду. Там они вершили суд. Там переворашивали все, что происходило в том или ином доме, перемывали кости любой хозяйке, там семейные тайны становились всеобщим достоянием и между прочим говорилось о любовниках, о новых платьях, о военных парадах, о танцевальном зале Элизиум и о прогулках в парке Пратр.

Однажды под вечер там, как обычно, стояли кучкой несколько девчат. Кто-то из них поставил наполненные бадейки на край водоема, у кого-то они были пусты либо наполнялись. А тем временем шел общий разговор.

Рослая девица держала речь:

— Я тебе все время говорю — не молчи! Как-то я тоже служила у такой хозяйки, которая за грош готова была удавиться, а служанка у нее питалась святым духом. Ну, я ей разъяснила, что почем. Я ей прямо сказала — если она не станет кормить, буду воровать или уйду.

— Ну и стала она тебя лучше кормить? — спросила ее та, у которой была такая же хозяйка.

— Что ты, голубушка, с жадины ничего не возьмешь ни просьбой, ни угрозой. Ушла я от нее.

— Наша старуха, — заговорила одна из девушек, — не жадная, только любит устраивать приемы гостей, а средств на это у нее нет, зато нам потом приходится по нескольку дней поститься.

Все засмеялись.

— У нашей тоже сплошь визиты, каждый божий день, едва положит после обеда ложку, бежит как ужаленная, только бы не опоздать, а дома пусть хоть все рухнет.

— Ну, вас-то это не очень волнует, — улыбнулась другая.

— Сама знаешь, когда кошки нет дома, у мышей праздник. Вчера старик поднял страшный крик, он против ее хождений, говорит, что она его по миру пустит. Там, в этих визитах, играют в какой-то мист[13], и наша проиграла пятерку.

— Так ей и надо. Если бы эту пятерку пришлось отдать нищему, она бы удавилась.

— А когда не играют, так сплетничают, — сказала третья.

— Облить помоями прислугу им, что рогалик в кофе смочить, — поддержала ее соседка.

— В глаза сладко улыбаются друг другу, кланяются чуть не до земли, а отвернутся и не могут вспомнить, кого как зовут, — сказала смуглая Жофка, передразнивая дамочек.

— Вчера наша заявила о твоей хозяйке, Реза, что она особа легкого поведения, — вступила в разговор еще одна.

— А что, твоя хозяйка взвешивала поведение моей? — отрубила Реза. — Пусть твоя святоша-пани помолчит, воробьи на всех крышах чирикают, что она бочка, грехами набитая.

— Не злись на меня, я ведь за что купила, за то и продаю, — оправдывалась та.

— А ты не покупай товар в дешевой лавке, поняла?.. От всего, что несут уста твоей хозяйки, смердит чертом, и даже если всю ее с ног до головы кадилом обмахать, она все равно костелом пахнуть не будет. Передай ей это, если хочешь. Какая ни есть моя хозяйка, а ко мне она относится хорошо и пачкать ее я не дам!

— Тебе-то что, Реза, тебе хорошо, я хотела бы на твоем месте быть, — отозвался еще кто-то, — тебе часто подарки делают, а нам мало чего перепадает, знай только таскай детей, как ишак.

— А зачем ты шла туда, где дети? — спросила служанка с очень некрасивым лицом. — Хуже нет службы. Я тоже служила при детях, ни днем ни ночью покоя не знала, куда ни пойдешь, они за тобою хвостом, поговоришь с кем-нибудь, эти оболтусы придут домой и тут же все расскажут. Но я их несколько раз отлупила как следует да не очень с ними цацкалась. Как-то с нами пошел мой ухажер. Хозяйка узнала про это и заявила, что я порчу детей. Ну, я ей и сказала: «Раз я их порчу, так гуляйте с ними сами!» — и ушла от нее.

— А я их обижать не могу, если бы я детей не любила, то, конечно же, тут бы не служила, — сказала первая. — В воскресенье я собиралась с Тоником пойти в летнее кафе к Шперлу, вдруг заболел ребенок, и я пойти не смогла, расстроилась сильно, а наследующий день ребенок умер, и я не пожалела, что осталась дома. Такой был хорошенький, бедняжка! Хозяйка подарила мне на платье и пообещала, что отпустит меня в воскресенье гулять с Тоником... Ну, мне пора домой. Прощайте, девчата!

— Добрая дурочка, — сказали про нее девушки.

— И счастливая. Ее Тоник за неделю много зарабатывает, хорошо одевается и человек порядочный.

— Эка невидаль, тоже мне счастье — сапожник! — ухмыльнулся кто-то из них.

— Все же лучше, чем солдат или такой, как твой студент, у которого за душой ни гроша, а тебя он, однако, стыдится, — отозвалась Реза. — Да я бы не хотела, чтобы такое мне даже к туфле прилипло, тоже мне любовник, для которого я только вечером хороша, а днем, если встретит меня с бадейкой на голове, отворачивается в сторону как от черта.

Все засмеялись.

— Ну, ты каждого отбреешь. Говори что угодно, а мне студент милее, чем какой-нибудь подмастерье или глупый кузнец, — ответила подруга студента и быстро подняла бадейку на голову.

— А я за ум твоего милого и геллера не дам. Когда-нибудь ты будешь рада выйти замуж за поденщика, не то что за ремесленника, гордая дура, — рассердилась Реза на ту, что назвала кузнеца, ее возлюбленного, глупым.

Подошли еще две девушки — одна, молоденькая, со свежим личиком, несла кувшин, вторая, постарше, шла с бадейкой.

— Который уже раз, Доротка, ты сегодня идешь по воду? — спросила Реза у старшей.

— Одному богу известно. Ты только посмотри на мои руки, все растрескались, на люди стыдно показаться. Я больше не выдержу этого, калекой стану, а потом придется еще на чердаке спать.

— А почти всюду так, — отозвались другие.

— Пока человек здоров, все нипочем, а когда руки заболят, хватите горя. А все проклятая чистота! Я знаю, будь этот дом весь наш, хозяйка бы каждый день скребла его от флюгера до самого низа. Мы только что печную трубу не скребли. Хозяйка целый день ходит с веником, а я за нею с тряпкой и водой. Да хорошо, если бы скребли просто с водой, а то ведь со щелочью да с известью. А в остальном лучшей хозяйки не сыскать.

— Это ж надо иметь железные руки, чтобы такое выдержать!

— Ничего не поделаешь, везде что-нибудь да не так. У хозяйки рядом с нами за год двенадцатая прислуга. Дьявол ее знает, что у нее за фантазия в голове, ей кажется, будто все ее обворовывают. Каждую она через месяц выгоняет, а жалованья не платит.

— Ну, я бы с ней поговорила, — сказала Реза, — я бы ее как миленькую стащила в полицию: а ну-ка, докажи, а не докажешь... она бы помнила меня, не будь я достойна имени своего. Это же не служба, а позорище!

— Конечно, если каждый у нее вор. Сама прислугой была, должна знать, как больно выслушивать такие обвинения!

— Небось сама воровала. Кто в этом мешке побывал, тот и других там ищет. Ну что, Лорка, говорят, у твоей барышни красивый и богатый жених — спросила Реза у той, хорошенькой, что недавно подошла.

— Он, конечно, красивый, может, даже и богатый, но все равно на нашей барышне не женится, — ответила та.

— Это верно, там красота и не ночевала. Будешь служить у нее?

— Буду. Жених мне тоже советовал. Вчера, когда спускался вниз, я ему светила, а он сказал, что хотел бы, чтобы его невестой была я.

— Ничего себе, хорошенькое выйдет супружество! — засмеялась Реза, а остальные усмехнулись. — Дура будет твоя барышня, если возьмет тебя. Лора!

— Вы что обо мне думаете?

— Что нам о тебе думать? Думаем, что ты хорошенькая... а твоя будущая хозяйка чучело огородное, хотя и знатного рода. А у этого твоего будущего хозяина есть глаза, так же как и у меня, он будет думать то же самое, — отрубила Реза.

— Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— Ну, хотя бы о твоей юбке, о том, какая она у тебя красивая. Сколько за нее отдала?

— Два золотых. И еще платье купила за десятку. Сшито по последней моде. Нужно еще купить шляпу и новый широкий пояс.

— Черт возьми, здорово ты одеваешься, с каких доходов? — спросила с лукавой улыбкой Реза

— Не было бы доходов, не было бы всего этого. Я люблю хорошо одеваться, ведь это единственная моя радость! — сказала Лора и, набрав воды, ушла.

— Погоди, девочка, полиняет твоя шкурка, много мы видели таких, а теперь они остались на бобах.

В это время неподалеку от них проходил ученик сапожника, нес в руке пару ботинок, размахивал ими и напевал хорошо известную всем и любимую в то время песенку «Мусорщик». Был он чумазый, большие пальцы ног, или, как их в шутку называли, «хозяева дома», «выглядывали из окон» — торчали из туфель, локти лоснились. Из грубого фартука можно было сало топить, а холщовые штаны доходили только до щиколоток. Волосы на голове торчали, как иголки у ежа, лицом был похож на бесенка. Подойдя к девушкам, он остановился и вдруг, наклонив голову, как баран, который хочет боднуть, разбежался и — бух! — врезался в компанию девчат так, что те бросились врассыпную.

— Чего тебя черти мучают, замарашка! Убирайся отсюда! — закричала на него Реза, но и ей пришлось отступить, потому что он, как шило, проникал между ними — одну боднул головой, другую задел локтем, третью стукнул ботинком, а когда все отскочили от водоема, он уставился на каменную мостовую, словно искал там что-то, и вдруг как завопит:

— Люди! Люди добрые, все кто есть, идите сюда, посмотрите, что творится!

В Вене дважды звать не надо. Прохожие начали останавливаться, спрашивая друг у друга, что случилось. Тут ученик воскликнул:

— Кухарки здесь дырку простояли!

— Ах ты шельма безбожная, чумазая дубина неотесанная, ну, погоди, паршивец! — закричали служанки, норовя схватить его за патлы, но прежде чем это им удалось, мальчишки и след простыл! Выскользнул у них прямо из рук, как ртуть. Многие вокруг смеялись, а некоторые досадовали, что ученик сапожника их так одурачил. Служанки забрали свои бадьи и разошлись по домам, чтобы не привлекать к себе внимание. Но по дороге ругали мальчишку последними словами.

В толпе, сбежавшейся к водоему, стояла молоденькая миловидная девушка, на которую многие обратили внимание. Она была среднего, пожалуй, даже выше среднего роста с пропорциональными, очень красивыми округлыми формами, словно изваянными из мрамора. Кожа очень смуглого лица была бархатистой, а щечки — просто как персики. Губы пухлые, алые, чуть выдающийся подбородок, а лоб белый, словно лепесток лилии. Но прекраснее всего были глаза, синие, как васильки, немного хищный носик и черные волосы с отливом каленой стали. Они были зачесаны со лба за уши и на затылке скручены в тяжелый узел. Голову покрывал кружевной платочек, а одета она была в темное платье и черный бархатный жакет. Выражение лица говорило о живом уме, было видно, что она довольна жизнью. Вслед за ней чуть погодя подошла другая девушка и остановилась рядом. Эта была чуть меньше ростом, но тоже очень молоденькая. Светлые, отливающие золотом волосы, заплетенные в толстую косу, были уложены вокруг головы и сзади закреплены гребнем. Шея нежная, белая как у лебедя, очаровательные синие мечтательные глаза. Лицо чистое, прелестное, с почти детским выражением. Она напоминала богородицу с картинки. Одежда на ней была тоже простая, но чистая. Остановившись рядом с первой, она коснулась ее плеча. Та оглянулась, обе улыбнулись, поздоровались, повернулись и вместе пошли дальше,

— Так им и надо, сплетницам, пусть делом занимаются, — сказала светловолосая, имея в виду служанок.

— Я когда иду по воду и вижу у водоема это судилище, поворачиваю обратно.

— И я с ними не дружу, хоть они и землячки. Тут достается и живым, и мертвым, а я никого не люблю обижать. Куда идешь, Ленка?

— Ходила за покупками, иду домой. А ты куда, Анинка?

— Зашла ненадолго к матушке, а теперь домой.

— Проводи меня, если можешь, мы с тобой так давно не виделись.

— Пройдемся немного, мне нужно быть дома в семь.

Взявшись под руку, девушки через площадь направились к Охотничьей улице. Прохожие часто оглядывались на них, особенно мужчины, некоторые не могли от них глаз оторвать. Девушки разговаривали и не обращали ни на кого внимания, пока какой-то разодетый шалопай нахально не уставился прямо Ленке в лицо.

— Фу, бесстыдник! — гневно воскликнула девушка, отворачиваясь.— У нас ни один парень себе такого не позволит, а здешнее племя не знает стыда!

— Особенно когда видят простую девчонку, думают, что могут позволять себе все что угодно, — добавила Анинка.

— Понимаешь, Анинка, прислугу за людей не считают, будь они даже лучше и порядочнее всех, и это меня больше всего огорчает. Поэтому, как только скоплю немного денег, уйду из прислуг.

— И что ты станешь делать, когда о тебе позаботиться некому так же, как и обо мне?

— Помнишь, что нам матушка рассказывала о том, как она стиркой кормилась и как ей хорошо жилось?

— Не у каждого на это хватит смелости, ты бы не выдержала того, что она, слаба для такой работы.

— Да я и не думаю становиться прачкой. Я умею шить, стану портнихой и буду свободна. К нам на дом приходит портниха, тоже молодая, она говорила мне, что неплохо живет.

— Ты об этом матушке сказала?

— Не говорила и пока подожду, скажу когда-нибудь, а то она рассердится за то, что я бросаю службу, хотя живется мне неплохо, только в этом доме не по себе как-то.

— А почему?

— Когда-нибудь расскажу тебе об этом. А ты довольна своим местом? — спросила Ленка.

— Довольна. У меня есть каморка рядом с кухней, и зимой в ней довольно тепло. С работой я справляюсь играючи, а старики у меня добрые. После завтрака хозяин кормит пса и птиц, хозяйка поливает цветы, потом они читают газеты, а около полудня идут вдвоем прогуляться. Вернувшись с прогулки, обедают, после обеда поспят каждый в своем кресле, потом приходит старый пан капитан, ежедневный наш гость, они играют в карты или рассказывают что-нибудь до самого вечера. Вскоре после ужина ложатся спать. И так изо дня в день. Сейчас мои хозяева ждут сына, он у них военный. Хозяйка, как только вспомнит о нем, плачет от радости и все время про него со мною говорит. Судя по портрету, он должен быть красивым.

— Ну, ты смотри у меня, Анинка, не влюбись в него, — пошутила Ленка.

— Будь он мне ровня, я бы сказала, что он мне в самом деле нравится, но он хозяин, поэтому нравиться мне он не должен.

— Кто может приказать, чтобы не нравился тот, кто нравится! Будь он из господ или нищий, сердце не спрашивает о богатстве и не обращает внимания на нищету, — сказала Ленка.

— Ого, ты говоришь так, словно сама уже это испытала!

— Как знать, может, и испытала. Давай-ка лучше поговорим о чем-нибудь другом. Я ведь еще не спросила тебя, нет ли каких вестей из дому?

— Тетка обо мне не заботится, а, кроме нее, у меня никого нет, ты же знаешь.

— Мне Гаек тоже редко весточки привозит. Брату не до меня, а отец старый, да и писать не умеет. И все же я не упускаю случая забежать к Гаеку, когда его вижу, мне кажется, будто я дома побывала.

— Я тоже бываю рада, когда его вижу. Нам ведь есть за что его любить, — сказала Анинка.

— То, что он для нас сделал, и один из ста не сделает. Мы же с тобой видим, каково тем, кто приходит сюда как слепой, не зная, куда обратиться, что делать. Тут только и начинаешь понимать, какое это счастье, когда рядом оказываются такие добрые люди, как Гаек и пани Кати.

— Недаром Кристина, посредница, что живет на нашей улице, жутко зла на пани Кати за то, что та отбивает у нее заработок. Кристина через нашу кухарку уже не раз передавала, чтобы я зашла к ней, она, мол, с удовольствием кое-что для меня сделает.

— Ну, и ты была у нее? — спросила Анинка.

— Глаза б мои на эту ведьму не смотрели. Я передала ей: то, что она хотела для меня сделать, пусть оставит себе за труды. Ничего хорошего я от нее не жду.

— У нас там тоже есть такая же баба-яга. Поймала меня однажды и говорит, что знает место на сто золотых, пусть, мол, я возьму расчет, а она с меня за это место много не спросит. Но я ее быстро отшила, сказала, что от добра добра не ищут. Об этом я даже матушке не сказала.

— Я тоже. Гаек, правда, говорит, делитесь с пани Кати всем, будьте с нею откровенны. Но ведь не всем же можно делиться. Если бы я ей об этом рассказала, она, возможно, пошла бы к яге, а та бы потом мне отомстила, лучше уж я помолчу... А как тебе, Анинка, нравится Мадла?

— Мне нравится. Есть в ней что-то такое, за что ее нельзя не любить, и, похоже, она добрая. Жаль, что я живу далеко, в предместье, а то бы иногда могли вечером встречаться. От тебя, Ленка, она тут близко.

— Я рада этому. Кроме тебя, у меня не было подруг, а Мадла мне сразу понравилась. Наверное, бедняжка, будет скучать по дому. Я как раз была у матушки, когда Гаек прощался. Мадла плакала, и у него в глазах слезы стояли, когда он ей руку подавал. Мне кажется, что Мадла пришлась Гаеку по сердцу больше всех нас, которых он сюда привез.

— Мало ли что тебе кажется, кто знает, может, она ему родственница, — высказала предположение Анинка.

— Как же, родственница! Родство их в том, что его мать и ее мама две разные женщины, — засмеялась Ленка.

— Конечно, Гаек очень хороший человек, а в городском костюме был бы даже красивым, в теперешней же своей одежде он выглядит грубым. Я думаю, Мадла бы ему не подошла. Что ты на это скажешь?

— Скажу я тебе, Анинка, то, что Гаек не только хороший, добрый, но и красивый даже в одежде возницы. Когда я ехала с ним, он так мне понравился, что если бы сказал: «Ленка, выходи за меня замуж», я бы сразу сказала «да», не раздумывая, подхожу ли я ему. Если они полюбят друг друга, то не станут об этом думать. А если Мадла станет смотреть на него твоими глазами, тогда, конечно же, другие ей понравятся больше.

— Да ведь я уважаю его как лучшего друга, — оправдывалась Анинка,— но выйти замуж за него я бы не хотела.

— Теперь я уже на это смотрю тоже по-иному. За год многое меняется. Видишь и слышишь всякое, попадаешь в разные обстоятельства, а то, что Гаек мне очень нравился, этого я не скрою.

Разговаривая об этом, девушки дошли до Охотничьей улицы, и здесь им пришлось расстаться.

— Заходи к матушке, когда пойдешь гулять, пройдемся куда-нибудь и пани Кати с собой пригласим, — предложила Ленка.

— Мы об этом еще договоримся. Прощай. Передай привет Мадле!

И, подав друг другу руки, девушки разошлись. Одна вошла в ближайший дом, другая поспешила на венское предместье, потому что уже смеркалось.

*****

На Охотничьей улице неподалеку от дома, где у богатого торговца служила Ленка, в семье состоятельного чиновника служила Мадла. Туда ее рекомендовала и привела пани Катержина, уверенная, что ей там будет хорошо. Она знала хозяйку как женщину весьма приятную в обхождении и в речах, а потому считала, что вряд ли девушка может попасть в лучшие руки, хозяйка наверняка будет обращаться с нею ласково. Каждый день обе женщины виделись в храме, и потому честная Катержина думала, что набожный человек должен быть добрым. Несмотря на весь свой опыт, на этот раз она все же ошиблась.

Пани Катержина сама показала Мадле, как и что нужно делать, попросила хозяйку набраться немного терпения вначале, а на будущее она ручается за Мадлу во всех отношениях.

— Ну, дитя мое, надеюсь, вы будете довольны мною, а я вами, — сказала хозяйка очень приветливо.

Катержина знала, что Мадла очень постарается, чтобы угодить хозяйке, и потому вполне удовлетворенная оставила там Мадлу. Однако вскоре Мадла узнала, что не все то золото, что блестит, и не все свято, что кажется святым. Под внешней благовоспитанностью, ласковостью и чувствительностью часто кроются невероятная грубость, жестокость и душевная пустота. Такой оказалась хозяйка, у которой Мадла служила.

В обществе перед незнакомыми людьми не было дамы более отзывчивой и доброй, дома же она была совсем другой.

Мадла сразу почувствовала разочарование. Обычная прислуга была бы довольна, потому что еды вполне хватало, работы не так уж много, платили прилично, но чувствительная Мадла предпочла бы больше работать, меньше есть и служить у ласковой, доброй хозяйки. А эта хозяйка ни доброй, ни ласковой не была. В первый же день Мадла услышала столько ругательств и проклятий, что волосы у нее дыбом встали. За всю свою жизнь дома в деревне она такого не слыхала. Даже деревенский пастух так не ругал отбившуюся от стада скотину, как ругалась эта госпожа. Вторая прислуга над хозяйкой, разумеется за ее спиной, смеялась, Мадле же стало страшно. Но она молчала. Привыкшая дома за работою напевать, первое время она несколько раз затягивала свою любимую «Ах, нету тут, нету...», отчасти чтобы на сердце легче стало, отчасти чтобы работалось веселей. Как-то ее услышал хозяин и сказал хозяйке:

— У нас еще не было такой веселой, красивой и порядочной прислуги, цени ее!

Бедняга, лучше бы он этого не говорил, супруга тут припомнила ему все! С той поры жить Мадле стало еще хуже. Когда она однажды нечаянно запела снова, прибежала хозяйкина дочка передать, чтобы Мадла не скулила, мама, мол, этого не любит. Мадленка вспыхнула, слезы выступили у нее на глазах, и она умолкла, как жаворонок, врасплох застигнутый морозом. А ведь пела она такие прекрасные песни, и голос у нее звенел словно колокольчик... Ах, Гаек бы слушал ее целый день!

Хозяйка все держала под замком и выдавала продукты в обрез, даже хлеб, что Мадлу удивило больше всего. Уходя куда-нибудь, хозяйка запирала все шкафы, а ключ от комнаты брала с собой. И Мадла всегда вспоминала, как у них вся деревня уходила в поле, заперев дома со всем добром на одну только щеколду, и никогда ничего не пропадало! Недоверие очень угнетало ее и особенно придирки — того мало, этого мало, сдачи не хватает. Разумеется, Мадла отстаивала себя, потому что это больно задевало ее, однако хозяйка гнула свое. Однажды, когда она в очередной раз терзала Мадлу, а та защищалась, хозяйка насмешливо заявила:

— Тебе ли бояться, ты же чешка, а перед чехом каждый гвоздь старается поглубже спрятаться.

— А некоторые стараются его вытащить, — обрезала ее вторая прислуга, тоже чешка, которую, хоть и была она грубой и вульгарной, сказанное задело. Хозяйка взвилась, словно ее шершень ужалил, и, повернувшись к прислуге, дала ей пощечину.

— Ах, ты меня бить, ты... ну, погоди, я тебе покажу чешку! — закричала прислуга, голосистая, крупная баба, и, схватив хозяйку, хотела ей отплатить тем же, но Мадла бросилась между ними и не дала ударить. Хозяйка кипела от злости не в состоянии вымолвить ни слова.

— Счастье твое, змея, что Мадла тебя выручила, а то бы я отучила обзывать воровкой, чтобы ты в другой раз никого не трогала и радовалась, что у тебя честная чешка служит.

Не притрагиваясь больше к работе, собрала свою одежду, показала хозяйке, что не взяла ничего из ее вещей, связала все в узел и, закинув его за спину, сказала:

— Мне за месяц полагается плата, но я ничего от тебя не хочу, отдай на молебен, чтобы господь бог отпустил грехи, на твоей совести их много!

Хозяйка кричала, что подаст на нее в суд, что она не смеет шагу отсюда сделать, но прислуга оттолкнула ее, попрощалась с Мадлой и, сказав напоследок, что она лучше пойдет кирпичи делать, чем у такой змеи служить, вышла за дверь.

От всего этого хозяйка расхворалась, но о причине болезни мужу не сообщила, так как он был человек справедливый и наверняка сказал бы, что так ей и надо. Хозяйка, в сущности, должна была благодарить Мадлу за то, что спасла ее от выволочки да еще ухаживала за нею, пока та болела, но хозяйка не считала нужным благодарить прислугу за что бы то ни было или проявлять по отношению к ней тактичность. Она считала это унизительным для себя. Даже детям позволялось разговаривать с Мадлой только о необходимом. Мать постоянно твердила им, что разговаривать с прислугой неприлично, что, кроме грубых слов, они от нее ничему не научатся.

В доме все было на немецкий лад, только вторая прислуга была чешкой да хозяйка немного говорила по-чешски. Пани Катержина думала, что таким образом Мадла быстрее научится говорить по-немецки, и надеялась, что хозяйка ей в этом поможет, но та лишь вначале объяснялась по-чешски, чтобы Мадла ясно поняла, чего от нее хотят. Как только Мадла немножко стала понимать по-немецки, хозяйка ей по-чешски слова не сказала, а если бывало девушка засомневается, так ли она поняла, хозяйка тут же ей говорила:

— Уж и этого запомнить не можешь, тупая чешская башка!

Вот такую школу проходила Мадла.

Иногда она подумывала, а не поступить ли как та служанка — собрать вещи и уйти. У нее иссякало всякое терпение. Чувство собственного достоинства и оскорбленная национальная гордость, о которых она не задумывалась дома, толкали ее на это.

Обычно, когда она вечером ложилась спать, ее одолевали раздумья. «Боже, — спрашивала она, — почему хозяйка ругает чешек так, словно их не мать родила, будто им не светит солнце, а бог не отец им? Почему она бранит нас, словно мы хуже других?» Так изливала она богу свою душу, но ее неискушенное сердце, искреннее по отношению к каждому, понятия не имело о вражде, которая губит народы.

Пани Катержина обо всем этом ничего не знала. Мадла рассказывать ей стеснялась, чтобы пани Катержина, не зная правды, не свалила вину на нее. Когда речь заходила о Мадле, хозяйка всегда говорила о ней так, будто за каждое слово платила золотом. Мадла боялась, как бы ее не сочли неженкой, а не справиться с трудностями считала стыдным. Ленке и Анинке тоже не жаловалась. Анинка была довольна своим местом, и Мадла думала, что та ей не поверит, а у Ленки всегда было столько разговоров о себе, что пока та рассказывала, Мадла забывала о своих огорчениях и, таким образом, поделиться ей было не с кем. Гаек? Гаек был единственным, кому бы она все рассказала, но он далеко, и приезд его зависел от того, когда наберется достаточно груза.

Первое время Мадла не хотела расставаться со своим костюмом, хотя бы уже потому, что ее об этом просил Гаек, но на улице люди смотрели на нее так, что каждый раз ей приходилось краснеть. Бедняжка думала, что либо у нее лицо в саже, либо в одежде что-нибудь не в порядке, пока старая Анча не объяснила ей:

— На вас смотрят так потому, что вы румяная и хороша собой, здешние девчата белые, как творог, да и костюм ваш очень вам к лицу.

Пани Катержина, когда Мадла сказала ей об этом, посоветовала костюм понемножку менять и носить его чуть по-городскому, тогда она не будет так бросаться в глаза. Но Мадла послушалась ее не до конца — заказала себе жакет, как у Анинки, да юбку удлинила. А прическу оставила ту же. И хотя ей так тоже шло, она предпочла бы ходить в своем деревенском костюме. Однако на улице на нее продолжали оборачиваться.

По пути на рынок Мадла всегда заходила в храм помолиться и всякий раз очень удивлялась тому, что люди прямо с корзинками и со всем чем угодно идут в храм, как через проходной двор.

Ближе всех от нее был храм святого Яна Непомука, покровителя чехов. Впервые она пошла туда как раз в день святого Яна. Ей вспомнилось, как дома в канун праздника пели у статуи святого под липами, как девушки украшали ее цветами. В Вене же в этот день праздника не ощущалось, словно были будни. Это показалось ей странным. В храм она отправилась с пани Катержиной и с Анчей. Там было полно народу.

Когда священник вышел из алтаря, к органу сел один из мужчин, бывших на хорах, — старый седовласый пан, заиграл знакомую мелодию святоянской песни, и по храму прокатилось ликующее: «Святой Ян, покровитель земли чешской!»

Выйдя из храма, Мадла и ее спутницы увидели, как несколько человек окружили старого пана и благодарили его.

— Это чех, учитель музыки. Он каждый год приходит сюда, чтобы сыграть песнь во славу нашего покровителя, — пояснила Мадле пани Катержина.

Никогда больше ни в одном из окрестных храмов Мадле не довелось услышать ни песни, ни молитвы, ни проповеди по-чешски.

Мадла очень страдала оттого, что ей ничего не удавалось узнать о брате. Расспрашивал о нем Гаек, разыскивали его пани Катержина, Михал, Анча, Яноушек, справлялись, где только могли, но никаких следов мальчика не обнаруживалось. И Стрнад со Стегликом, которых Гаек отдал в ученики мастеру Крчеку, а тот взялся обучить их столярному делу, расспрашивали о мальчиках по имени Вавржинек. Нашлось несколько Вавржинеков, или, как их переиначили в Вене, Лоренцов, но ни один из них не был Вавржинек Залесский из Есениц. Мадла стала думать, что его уже нет в живых, оплакивала его и каждый вечер, перебирая четки, которые ей дала тетка, молилась за упокой бедного Вавржинека.

Спальней Мадле служила крохотная каморка при кухне, куда сквозь маленькое окошко попадало немного света, но так мало, что даже в самый полдень в ней было темно. Там стояла не очень мягкая постель, возле нее стульчик и небольшой столик. За кроватью на вешалке висели платья Мадлы, а под вешалкой стоял ее сундук.

На столик Мадла ставила цветы в стаканчике. Она любила цветы, как любят их в деревне все девушки, выращивая их даже зимою в горшках. В Вене Мадла тоже покупала себе цветы, но они через несколько дней гибли в ее каморке, а держать их в кухне ей не разрешалось. Поэтому она через день покупала свежий букетик у маленькой девочки, которая всегда продавала цветы в пассаже[14] неподалеку от площади. Говорила она на языке, похожем на чешский, была очень бледная и худая. Однажды Мадла стала ее расспрашивать и узнала, что родители ее словаки, у них много детей, нищета страшная и живут они все вместе в небольшом подвале.

Мадле стало жаль несчастную семью, и на другой день, захватив с собой кое-что из одежды и немного денег из тех, что приберегла для Вавржинека, она отдала их девочке. На третий день, когда Мадла снова пришла за цветами, у девочки были уже отложены для нее самые красивые и она ни за что не хотела брать денег. С тех пор Мадла частенько приносила девочке что-либо в подарок или какую-нибудь еду, а у той для нее всегда был приготовлен красивый букет, на который даже хозяйка смотрела с завистью.

Мадла могла себе это позволить, она не следила за модой, которая начинала захватывать и служанок, не носила шляп, дорогих платьев, шалей, украшений и тому подобных вещей, за которые не одна из девушек расплачивалась не только всем заработком, но и честью; Мадла одевалась просто, а поэтому жалованья ей хватало, она даже могла немного отложить или доставить себе какое-нибудь удовольствие, что и делала по доброте сердечной, не думая еще копить на старость.

Как ни мала и ни темна была комнатка Мадлы, все же для нее это был самый любимый уголок в целом доме. Когда все ложились спать и работа была закончена, забрав коптилку, она шла в свою каморку. Иногда что-нибудь делала для себя, напевая вполголоса, обычно, наполовину раздевшись, садилась на постель, ставила ноги на скамеечку и, подперев ладонью голову, по очереди устремляла взгляд то на ароматный букет, то на пламя коптилки, а то закрывала глаза, чтобы яснее видеть картины, которые всплывали в ее памяти. Глядя на цветы, она всегда вспоминала садик у себя дома, веселых подружек, зеленые луга, видела, как подружки косят траву, сгребают сено, слышала их веселое пение. Она видела, как с наступлением вечера тетка усаживалась под окном, себя, поливавшую клумбы с цветами. Видела, как вдоль забора идут люди: вот крестная, вот дядя, вот кто-то из батраков, здороваются с нею и останавливаются, чтобы перекинуться словечком. Видела, как возвращается с поля молодежь, слышала, как звенят колокольчики коров, идущих впереди стада, — все это оживление и шум, которые поднимаются вечером в деревне, возникали у нее перед глазами и звучали в ушах. Но как только она вспомнила о страшилище, выгнавшем ее из дому, вся задрожала и, закрыв глаза, быстро перенеслась к образу более приятному, к образу, который долго радовал ее душу. Уста ее не произнесли ни слова, но сладостная улыбка на полуоткрытых губах и страстный тоскующий взгляд выдавали, кого Мадла мысленно себе представляла. Но вдруг на лицо ее набежала тень, из груди вырвался вздох, а губы тихо прошептали:

— Он из богатых, а я бедная, нет, нет, этого не может быть! Это просто сочувствие, он добрый, он ведь и Ленку, и Анинку тоже любит. Ах, какая же я наивная!

И каждый раз глаза ее становились печальными и наполнялись слезами. Наивная Мадла!

*****

Гаек неохотно уезжал из Вены, и, будь его воля, он вернулся бы с дороги, ведущей на Табор. Но он должен был ехать дальше. И дорога казалась ему не той, что была, и трава не так зеленела, и солнце светило не так, как в тот раз, когда Мадла шагала рядом с ним. Раньше он, бывало, в пути напевает, посвистывает, с Якубом поговорит, с псом поиграет, с удовольствием обойдет лошадей, а тут — ничего! Идет рядом с возом задумчивый, лицо мрачное, как туча, из которой вот-вот хлынет дождь. Раньше, бывало, войдет в трактир — весь трактир полон им: с хозяином поговорит, к хозяйке зайдет, чтобы сказать ей то, что она хочет слышать, все были рады его видеть. Хотя он остался таким же приветливым и вежливым с каждым, все же многие спрашивали у Якуба, не случилось ли у них в Вене какого-нибудь несчастья, из-за которого папаша вернулся таким расстроенным. Но Якуб всегда отвечал, что ничего не знает, что папаша, мол, всегда в одинаковом настроении.

Лукавил Якуб. Он-то лучше других знал, что папаша не тот, каким был, но подумал: а мне-то что до этого. Несмотря на всю преданность Гаеку. Люди считали Якуба простаком, но парень был вовсе не глуп, хоть на лбу у него это не было написано. Всякие мысли стали одолевать его, когда он заметил, что в Вену папаша ехал веселый, а возвращается задумчивый, хотя казалось, что Якуб не замечает ничего, кроме четырех колес у воза. Он все прекрасно замечал, но до поры до времени помалкивал.

Якуб хорошо видел, как письмецо Мадлы, которое она послала домой тетке, Гаек спрятал за пазуху, а все остальные бумажки — в пояс. Видел, как в пути он не раз вынимал письмецо, смотрел на него и снова прятал. «А ведь правда, — думал Якуб, — что от любви люди глупеют, вот и «папаша» увяз в ней по самые уши. Не пожелал бы я ему, однако, чтобы его барышня отделалась от него так, как моя от меня».

— Эй, пристяжная, прими влево! — крикнул он на лошадь, щелкая кнутом, так как навстречу им ехал воз. Гаек тоже тотчас же повернул жеребцов, потому что они любили лягать чужих коней даже на дороге.

— Жаль, что из Вены мы не возим молодежь, в дороге веселей, когда ребята рядом бегают. Как-то там пойдут дела у наших птенчиков?

— Мастер у них хороший, если будут его слушаться, из них могут выйти стоящие люди, — ответил на это Гаек.

— Что ж, иногда ребята вырастают хорошими, а то, что им пришлось испытать, идет им на пользу. Может, из тех двух птенцов тоже что-нибудь путное выйдет. Пожалуй, хуже будет панне Мадленке, пока она привыкнет...

Гаек стал гладить жеребца по крупу и не сказал в ответ на это ни словечка. Якуб, словно бы не замечая, продолжал:

— Правда, они, эти девки, как ива, где угодно приживаются, особенно им нравится Вена. Зрелищ всяких полно, а мужчины там зубы заговаривать девушкам умеют, особенно хорошеньким. Ох, и шельмы же эти девушки! — добавил Якуб, щелкнув кнутом.

— О том, какие они шельмы, ты, наверное, знаешь меньше, чем я, — улыбнулся Гаек.

— Ну, папаша, не пожелал бы я вам знать об этом столько, сколько я знаю, — ответил Якуб.

— А что, разве какая-нибудь тебя обманула? Ты мне об этом никогда даже слова не сказал!

— Так ведь хвастаться мне нечем, лучше помолчать, а то еще люди смеяться надо мной будут. От вас же, папаша, мне скрывать нечего. Когда я еще с Подгайским ездил в Прагу, познакомился я там с девушкой, которая так мне понравилась, что я жить без нее не мог. Была она из наших краев и служила в доме, где мы в Праге останавливались. Все говорили, что она красивая, а для меня красивее ее не было на целом свете. Хотя сам я не красив, а рядом с нею казался даже уродливым, она все же говорила, что я ей симпатичен, и сначала меня действительно полюбила. Ей нравилось наряжаться, нравилось, что на нее засматриваются, хотя мне это было не по душе. Я относился к ее прихотям спокойно, утешая себя тем, что увезу ее из Праги и все само собой прекратится. Поэтому я старался, чтобы мы скорее поженились. Только не доехал я до этого, папаша, поломал оглобли и свалился в грязь! Девушка встретила другого, покрасивее меня. Одевался по-господски, умел хорошо морочить голову, а ей это нравилось. Грубого же возницу она отвергла. Увидев, что она меня обманула, бросил я поводья и плюнул на все. Не хочу сказать, будто мне это было безразлично, до сих пор у меня душу гложет.

— Она вышла замуж? — спросил Гаек, сочувственно поглядев на Якуба.

— Как говорится, на полколеса, — ответил Якуб с горечью и щелкнул кнутом.

— И ты больше ничего о ней не знаешь?

— Ничего. Домой возвращаться неохота, а в Праге не был с тех пор, как работаю у вас. Да если бы и случилось там быть, не хочу ни слышать о ней, ни видеть ее.

Якуб смолк. Гаек тоже молчал. Рассказ Якуба неприятно задел его. Он задумался о себе и о Мадле. Она представилась ему такой красивой, милой, хорошей, он же рядом с нею выглядел неуклюжим, нелепым, некрасивым. Она молодая, только-только расцвела, а он старый холостяк. Раньше он смеялся, когда мать его так называла, желая поскорее женить, теперь же ощутил свинцовую тяжесть ее слов. После таких раздумий ему показалось, что не может его любить такая девушка, как Мадла. Конечно же он был убежден, что если бы она стала его женой, то своей горячей любовью он бы вознаградил ее за все. «Но какой толк в том, что я готов жизнь за нее отдать, ей от этого мало радости», — рассуждал он про себя. Впрочем, где-то в сокровенном уголке сердца раздавался голос, заставлявший вспоминать то любящий взгляд, то задушевное словечко и ответное пожатие руки, задумываться над разными маленькими доказательствами растущей взаимной симпатии, над этими драгоценными камушками, из которых любящие возводят свой храм любви. Гаек хотел бы поверить этому голосу, но опасался себя обнадеживать. Так же как Мадла объясняла его симпатию к ней сочувствием, так и ее задушевность Гаек объяснял ее одиночеством, и тем самым оба, глупые, обманывали себя. Однако Гаек, особенно после того, как Якуб поведал ему о своем крушении, твердо решил не открываться Мадле, пока не убедится, что она осталась прежней, и только после этого хотел спросить ее, действительно ли она его любит. «А если она не станет моей женой, то другой мне не надо» — этим каждый раз заканчивались его раздумья.

Когда под вечер третьего дня пути Гаек подъезжал к Малой Скаличке, сидевшая под деревом у дороги женщина встала и быстро направилась к нему. Это была старая Бетка.

— Благослови вас бог, папаша, я с полудня жду тут, наконец-то дождалась. Как там Мадла, везете ли вы нам весточку от нее? — спросила она, схватив Гаека за руку.

— Везу вам письмецо и всем привет, — сказал Гаек, сунул руку за борт жилетки, но ничего оттуда не вынул и сказал:

— Если можете, пройдемте немного вместе, я расскажу вам о Мадленке то, о чем она не могла написать. А потом отдам вам письмецо.

— Ах, свет ты мой, как же я не пойду с вами, да ведь я дождаться не могу, когда услышу, как там нашей девочке живется, — ответила обрадованная Бетка.

Гаек вкратце рассказал Бетке, как они добрались до Вены, о пани Катержине и вообще все, что нужно было знать тетке. То, что касалось его самого, он опустил. Бетка не пропускала ни одного слова и все время задавала вопросы. Рассказав самое главное, Гаек спросил, знают ли родители, где Мадла, и как они к этому относятся.

— Э-э-э, вся деревня уже знает, что Мадла в Вене, только никому не известно, у кого она служит, даже мы этого не знали, да и теперь не скажем. Мать на нее не сердится, а отчим и видеть ее не хочет, он держит сторону мельника, этого безбожника. Тетка опасается за нее, потому как мельник сказал, что Мадлу и в Вене отыщет, он должен на ней жениться, пошел даже слух, будто он решил продать мельницу. Вы, папаша, скажите ей, чтобы она остерегалась. Только тетка надолго ее там не оставит. Вам-то, папаша, я могу сказать, что ее с радостью возьмет Томеш, сын старосты, они знают, что тетка ей все свое добро отпишет, стало быть Томеш выгодно женится, думает староста. Да и тетка была бы этому рада. Томеш порядочный парень, хорошо воспитанный и старательный. Он на год старше Мадленки.

— А Мадленка любит его? — торопливо спросил Гаек.

— Говоря по совести, этого я не знаю, кто же может человеку в душу заглянуть? Вроде бы Мадлена никого себе не выбрала. Только чего не было, может случиться, когда она домой вернется, — рассудила Бетка и потом еще долго рассказывала, как все по Мадле скучают, как тетка, проснувшись утром и ложась спать вечером, всякий раз вспоминает Мадлу, и под конец спросила про Вавржинека. Услышав, что о нем никто ничего не знает, пожалела его.

Когда добрались до Малой Скалички, Гаек отдал Бетке письмецо, сказав, чтобы сразу же подготовили ответ, потому что дома он долго задерживаться не будет. Поблагодарив его, Бетка ушла, а он, полон новых тревожных мыслей, поехал дальше.

Старая мать Гаека очень любила своего сына, и, когда он приезжал домой, там всегда устраивался пир. К нему заходили соседи, а он в свою очередь приходил к ним потолковать, летом под деревьями возле трактира, а зимою собирались в трактире. Даже старики охотно слушали его. В течение года только он и привозил новости в деревню. На этот раз его с нетерпением ждали сестра и молодой Заруба. От слова Гаека зависело их счастье.

— Подождите еще немного, сперва я сама с Иржиком поговорю, — сказала мать в то утро, когда Иржи приехал. Хотя Гаек и виду не подал, как он угнетен и страдает, мать, однако, заметила его озабоченность. На ее расспросы сын ответил, что ничего не случилось. Тогда старуха решила схитрить и выпытать все у Якуба. Но, как это и раньше бывало, ничего у нее не вышло.

— Ну и мужик этот Куба, — говорила она дочери, — я к нему обращаюсь, а он молчит как дуб, слова из него не вытянешь.

Зная, что у Гаека полно забот, связанных с делами, а также большие расходы, она в этом увидела причину его плохого настроения. Целый день мать не заводила с ним разговор. После ужина, когда из горницы ушли батраки и сестра, Гаек остался. Мать сновала по комнате, а он, держа черенок ножа между пальцами, постукивал лезвием по столу, думая о Мадлене, представляя себе, как сидит она тут хозяйкой рядом с ним. В это время мать подсела к столу и отобрала у него нож со словами:

— Слышать этого не могу. Разве ты не знаешь, что так можно беду в дом накликать? Покойный отец никогда так не делал.

— Я забыл, матушка, что вы этого не любите, — улыбнулся Гаек, не упрекая мать за суеверие, чего другому бы не простил.

— Ну, ну, я ведь ничего не говорю. Но лежит у меня забота на сердце, и я хочу, чтобы ты меня выслушал, — чуть погодя сказала мать.

— Говорите, матушка, рад буду послушать вас, — откликнулся Гаек, не ожидая ничего, кроме уговоров жениться. Но на этот раз он ошибся.

— Вчера был тут старый Заруба, — начала мать, — и завел речь о женитьбе Маркиты и Енеша. Я ему ничего не обещала, сказала, что, когда приедешь, спрошу тебя, как ты на это посмотришь. Ну, так что ты скажешь?

— Но ведь Маркита еще ребенок! — удивился Гаек.

— Это тебе так кажется, ведь Марките было десять лет, когда отец умер, с той поры пошел уже седьмой год, так что ей будет семнадцать. Енешу двадцать четыре, разница хорошая. Есть такая поговорка: «Сына жени когда хочешь, а дочь отдай замуж когда можешь». Зарубы люди хорошие. Енеш у них единственный сын, лучшего Марките и не пожелаешь.

— Если и Маркита того же хочет, я ничего против не имею, Зарубы хорошая семья.

— Ты же знаешь, Иржик, я бы не заставляла ее, если бы она сама не хотела, но они друг в друге души не чают. Коль и ты согласен, стало быть, можно и сосватать их, пока ты тут будешь, а после жатвы — свадьба. Ах, Иржик, как бы я хотела и тебя женатым видеть! Я уже стара, долго ли еще протяну? Что станет с твоим хозяйством, когда Маркита уйдет? Ты не обратил внимания на Верунку, сестру Енеша? Девчонка красивая, хорошая, одного возраста с нашей Маркитой.

— Ну, я с моим возрастом ей не гожусь, матушка, по вашим же расчетам, ведь я на семь лет старше Енека. Между нами была бы слишком большая разница! — улыбнулся Гаек лукаво.

— Несколько лет больше, несколько лет меньше — это незаметно, если люди любят друг друга, ведь недаром есть поговорка о том, что лучшая разница лет, когда «мальчик на лугу, а девочка в колыбели». Послушай, Иржик, моего совета, женись на Верунке, и ты хорошо сделаешь, и мне будет спокойнее.

— Я знаю, матушка, — сказал Гаек, беря мать за руку, — вы хотите, чтобы я женился ради себя, а не только ради вас. Поэтому прошу вас, не уговаривайте меня больше, чтобы я женился на той или на этой. Верунка красивая, хорошая, но жениться на ней я не хочу. Я уже, матушка, выбрал себе по сердцу... если не добьюсь ее, то на другой не женюсь!

— Иржик, сын мой, да уж не вен...

— Не бойтесь, матушка, — прервал ее Иржик, — она не венка и не городская. Она из нашего сословия, красивая и такая же добрая, как вы, матушка.

— Так почему же ты не приведешь ее, коль думаешь, что будешь с нею счастлив?

— Да потому, что сперва я должен узнать, любит ли она меня.

— Как же она может тебя не любить? — удивилась мать.

Гаек на это только улыбнулся, а так как в это время вошла Маркита, шепнул матери, чтобы та его не выдавала.

Он не мог понять почему — то ли от того, что Маркита уже стала невестой, то ли потому, что раньше обращал на сестру мало внимания, — но она показалась ему намного взрослее и красивее, чем раньше. Он посадил ее рядом с собой на скамью, а мать поведала дочке, о чем с Иржиком договорились. Маркита зарделась, как калина, и слезы брызнули у нее из глаз... слезы, которые взор не туманят. На другой день в доме Гаеков состоялся сговор и было решено, что сразу после жатвы будет свадьба.

*****

Воскресенье выдалось великолепным. У Мадленки целые полдня были свободны, она ждала этого всю неделю, потому что договорилась с пани Катержиной и Михалом выбраться за город. Ленка тоже должна была пойти с ними, Анинки же не было в Вене. За короткое время у девчат вообще произошли кое-какие перемены. Анинка стала печальной, и никто не знал почему. Ленка уже не служила, а жила в семье одной знакомой пани Катержины, зарабатывая на жизнь шитьем белого белья. Сперва пани Катержина и слышать не хотела, чтобы Ленка бросила службу, но, видя ее железное упрямство и опасаясь, как бы она не обратилась еще к кому-нибудь и не попала бы в плохие руки, нашла ей место и заботилась о заказах. Но пани Катержина не знала о том, что Ленку любит молодой человек, сын богатого фабриканта, и что она его тоже любит и из-за него ушла из служанок. Она видела в Ленке лишь упрямую, гордую натуру и нежелание слушаться. Мадла обо всем знала, но выдавать Ленку не хотела. И только сама не раз уговаривала ее не связывать свою судьбу с господским сыном, чтобы потом не быть несчастной.

— Даже если бы я знала, что буду с ним несчастной, все равно не оставлю его, — говорила Ленка, — я ведь не боюсь, что он меня обманет. Он сказал мне, что если родители не позволят ему на мне жениться, он уйдет из дому, найдет себе где-нибудь работу, а на мне все равно женится. Работать я тоже умею, почему бы нам не пожениться?

И всякий раз Мадле приходилось умолкать. Ведь по собственному опыту она знала, что бесполезно отговаривать кого-нибудь от того, что ему мило, хотя и наполовину гнило.

Пани Катержина, узнав через Анчу, что место у Мадленки не такое уж хорошее, как она предполагала, очень расстроилась, но стала уважать Мадлу еще больше за то, что девушка ей об этом ни словечком не обмолвилась.

Закончив свою работу и переодевшись в простое, но красивое платье, которое сшила для Вены, Мадла отправилась к пани Катержине. Та была уже готова, оставалось надеть чепец. Пан Михал, сняв сюртук, сидел за столом и курил. Анча чистила куртку на Яноуше щеткой.

— Добрый день! — поздоровалась Мадла войдя.

— И вам тоже! — приветливо ответила пани Катержина. Потом, оглядев ее со всех сторон, добавила: — Очень идет вам!

— Я всегда говорил, что Мадла девушка стоящая, — сказал пан Михал. Анча же, покачав головой, сочла, что деревенский костюм идет ей больше.

— Как говорят, кто в чем родится, тому оно лучше годится, но пока Мадла здесь, лучше ей одеваться так, меньше будет бросаться в глаза людям, — рассудила пани Катержина.

— В глаза бросается не столько платье, сколько кое-что другое, — заметил пан Михал, лукаво глянув на Мадлу своими веселыми глазами.

Вскоре вслед за Мадлой пришла и Ленка. Она тоже была одета просто, только на голове соломенная шляпка, которая делала ее похожей на госпожу да к тому же очень ей шла. Пани Катержина полюбовалась девушкой и, хотя ничего не сказала, все же подумала про себя: «Ей бы в шелках ходить, а не в дерюге».

Когда все поздоровались, пани Катержина велела Михалу быстро одеваться, и через минуту все вышли, кроме Анчи, которая осталась присматривать за домом. Отправились в Пратр[15]. Туда направлялось много народу, а впереди нашей компании шло семейство ремесленников, это было заметно, потому что с ними были ученики: один из них нес ребенка на руках, а другой тащил коляску, в которой тоже сидел малыш.

— Господи, когда я вижу ученика, всегда вспоминаю Вавржинека, — со вздохом сказала Мадла. — Одному только богу известно, жив ли мальчик.

— Если он жив, то в Вене его нет, иначе мы бы его уже нашли, ведь у кого только мы о нем не спрашивали!

— Я когда слышу, что какого-нибудь мальчика зовут Вавржинеком, тут же интересуюсь, откуда он, — отозвался Яноуш.

— Мы ведь искали даже в чешском костеле, куда ходят ученики, и там тоже его не нашли, — сказала пани Катержина. Увидев, однако, что Мадленка опечалилась, добавила: — Давайте поговорим о чем-нибудь другом!

Стали говорить о другом, но Мадленка никак не могла избавиться от грустной мысли, что ее брат, может быть, умер в нищете. И лишь когда пришли в Пратр, когда она увидела вокруг толпы людей, разные представления, развлечения и забавы, когда наслушалась всякой музыки, только тогда эти новые впечатления отвлекли ее от мыслей о брате.

После того как Мадлу провели по всему парку, пани Катержина стала искать место, где бы присесть и отдохнуть, потому что она не была любительницей долгих прогулок, а пан Михал отправился позаботиться насчет съестного, без чего даже самые прекрасные развлечения не доставляли ему удовольствия.

Отыскали удобное местечко подальше от людей.

— И музыка рядом, словно для нас специально, — сказала, усаживаясь, пани Катержина и кивком головы показывая на стол, вокруг которого сидело несколько музыкантов.

— Сыграли бы что-нибудь путное, — оглянувшись на них, сказала Ленка.

— Кому жё еще путное играть, как не им, ведь это чехи, — заметил Яноуш.

— Правда? Чехи? — спросила Мадла.

— Очень может быть, что мальчик прав, я не раз слышала, что в Вене почти все музыканты чехи, — сказала пани Катержина.

— Я, матушка, знаю наверняка, что это чехи, они играют неподалеку от нас у кузницы, я слышал, как музыканты разговаривали по-чешски, — настаивал Яноушек.

— Любопытно,   из   каких  они   мест? — заинтересовалась Мадленка.

— Да наверняка их сюда из разных уголков занесло, — ответила пани Катержина. В это время пришел Михал и заговорили о другом.

Один из музыкантов, совсем еще подросток, худой, смуглый, черноглазый и черноволосый, с той минуты, как пани Катержина села с девушками к столу, не спускал с них глаз. Выражение лица мальчика было слишком уж печальным для его возраста. Одет он был беднее остальных музыкантов. Перед ним на столе лежал кларнет.

— Послушай, на кого это ты так уставился, Вавржинек? — обратился к нему сидевший напротив скрипач, тронув его смычком.

— Э, да ему вон те девчата понравились, — сказал другой, — а они на самом деле чертовски хороши.

После этих слов сразу же почти все повернулись к столу, где сидели девушки.

— Ну, — сказал первый, — это нашего поля ягодки, видно по ним. Которая же тебе больше нравится, Вавржинек?

— Если тебе дурак нужен, поищи в другом месте, а из меня дурака не делай, — сердито ответил мальчик.

— Фу ты, с тобой надо обходиться, как со старым контрабасом! А что, я не прав? Разве ты не пялил глаза на этих девчонок?

— Если я на них и смотрел, так только потому, что одна из них похожа на мою сестру. И не будь она дома, я бы подумал, что это сестра.

— Откуда ты знаешь, что это не она, если столько лет тебе ничего о доме не известно, — обронил один из музыкантов.

— Знаю только то, что ей нет нужды служить, да и не ушла бы она из дому. Вот почему это не может быть она, но похожа на нее как две капли воды, — сказал Вавржинек и устремил на Мадлу взгляд пристальный и печальный. Но тут скрипач стал настраивать скрипку, за ним взяли инструменты и другие музыканты, и Вавржинеку пришлось смотреть в ноты. Играли какой-то вальс популярного в то время Штрауса. Михал превозносил его до небес, а пани Катержине он не нравился, и она сказала, что было бы приятнее, если бы сыграли какую-нибудь чешскую песенку, с чем девушки охотно согласились. Михал упорно защищал Штрауса, женщины же не разрешали говорить ничего дурного о чешских песнях, и они долго спорили, пока в конце концов пани Катержина все же не взяла верх. Тем временем музыканты кончили играть и опять отдыхали.

— И чего это кларнетист все время смотрит на нас? — заинтересовалась Ленка. — Как ни оглянусь, он все только сюда и глядит.

— Видно, нравитесь вы ему, — сказал Михал.

— Я встречаю его в костеле святого Яна. Каждое воскресенье он бывает там на хорах, — отозвался Яноушек.

— И я, кажется, тоже где-то его видела, только не знаю где, очень уж он мне знаком, — сказала Мадла, приглядываясь к Вавржинеку.

Музыканты заиграли снова, потом исполнили еще несколько пьес, которые доставили Михалу удовольствие, но вдруг скрипка повела: «Сеял я просо на краю поля, где поворачивают плуг». Мадла схватила Ленку за руку, зарделась, глаза у нее заискрились, и, если бы она не стеснялась, тут же стала бы громко подпевать.

— Ну, вот это уже наша музыка... от нее сердце из груди рвется, а с тем, что они до сих пор пиликали, пусть идут к черту, — воскликнула развеселившаяся пани Катержина и добавила: — Я не я, если не дам им за эту песню новехонький золотой!

Девушки тут же сказали, что и они добавят.

— Ну, погодите, поймаю я вас на слове. Я тоже дам с удовольствием, и мне эта песенка нравится! — сказал Михал, чтобы не рассердить свою Каченку.

Доиграв песню, музыканты отложили инструменты и стали разговаривать.

Потом Вавржинек и еще один встали, взяли ноты и стали обходить публику, один с одной стороны, второй с противоположной. Вавржинек сразу же направился к столу, за которым сидели Михал и пани Катержина с девушками. Обычно он обращался к посетителям по-немецки, а тут, когда он подошел к столу, у него невольно вырвалось по-чешски:

— Покорнейше прошу!

Пани Катержина положила на ноты то, что обещала, и столько же добавил Михал.

— Это вам за последнюю чешскую песенку, а то, что вы играли сначала, нам не понравилось, — сказала пани Катержина, которая любила говорить правду в глаза.

— Нам приходится играть всякое, дорогая пани, потому что кому-то нравится одно, кому-то другое, — ответил Вавржинек.

— Ну, разумеется. Каждому хочется услышать то, что ему больше по вкусу, — согласилась пани Катержина.

— А правда, что все вы чехи? — спросил Яноушек.

— Все, — ответил Вавржинек, не спуская глаз с Мадлы, которая тоже глядела на него необычайно пристально.

— А из каких вы краев? — спросила Мадла.

— Кто откуда, а собрались мы вместе случайно. Я, например, из-под Градца.

— Из-под Градца? А из какого места? — продолжала расспрашивать его Мадла с дрожью в голосе.

— Из Есениц. Вавржинек Залесский.

— Брат! — воскликнула Мадла и, быстро вскочив из-за стола, схватила его за обе руки, заплакала и стала целовать его лицо. Руки у Вавржинека опустились, ноты вместе с деньгами упали на землю, а сам он словно остолбенел. Погодя из глаз его покатились крупные как горошины слезы.

— Боже, как обрадуются мать и тетка, когда я напишу им, что мы встретились! — были первые слова Мадлы.

— А они не сердятся на меня? — спросил Вавржинек.

— Не сердятся, только мать переживает, что не знает ничего о тебе. Но почему же ты о себе не давал знать, Вавржинек, и где ты был все эти три года?

— Все тебе расскажу, Мадленка, наберись терпения. А что ты делаешь в Вене?

— Служу.

— Ты служишь? Зачем?

— Тоже узнаешь.

— Если бы я мог предполагать это, я бы разыскал тебя сразу же, как только ты сюда приехала, но мне и в голову не приходило, что ты можешь оказаться в Вене. Я только подумал: она похожа на сестру, — сказал Вавржинек, радостно глядя на Мадлу.

— Ах, у кого мы о тебе только не расспрашивали, Вавржинек, и ничего, никаких следов. Вот уж не ожидала найти тебя среди музыкантов, — сказала Мадла.

— Ошибка в том, что мы все время вас искали у сапожников, — засмеялся Михал.

— Ну как же мне в голову не пришло, что ему могло понравиться другое занятие и он выбрал себе веселое ремесло, которым у нас владеет каждый, — удивилась Мадла.

— Мне казалось, что Вавржинек младше, и потому я разыскивал его среди маленьких мальчиков, — признался Яноушек.

— Он еще молодой, только долговязый, — заметила Мадла.

— Сколько мы искали, чего только не думали, и все напрасно, пока господь бог не привел нас сюда, — заметила пани Катержина. — Вот Гаек-то обрадуется! Он мне строго наказал, чтобы я разыскивала вас, Вавржинек.

— Да он на этих днях приедет, — откликнулся Михал, — передал мне с оказией, чтобы я ему тут кое-что приготовил, так как долго задерживаться не сможет. К жатве он всегда возвращается домой. Пишет также, что у них была помолвка, а после жатвы будет свадьба. Не знаю только, его или сестры.

При этих словах Мадла стала белая как стена, быстро нагнулась, будто уронила что-то.

— Сестре-то небось еще рано замуж? — усомнилась пани Катержина.

— Узнаем от него. Вавржин, наверное, пойдет с нами? — спросил Михал.

— Ну, разумеется, с нами! Идите, Вавржинек, к вашим приятелям и расскажите им что и как. Им, видно, невдомек, что тут происходит. А потом возвращайтесь к нам, — распорядилась пани Катержина.

— Я с удовольствием пошел бы с вами, да не знаю, отпустят ли меня товарищи, другого кларнетиста у них нет. Впрочем, никаких обязательств я не брал и могу уйти когда захочу, — сказал Вавржинек и направился к столу, за которым сидели музыканты. Отдав деньги, собранные за чешскую песенку, он рассказал им о радостном событии, которое с ним произошло. Музыканты не хотели его отпускать, но он взял кларнет и собрался идти.

— Завтра я к вам приду и скажу, буду ли я и дальше ходить с вами.

С этими словами Вавржинек простился и ушел. Его не удерживали, знали, что хоть он и молодой, но у него своя голова на плечах. Женщины и Михал собрались уходить, так как день клонился к вечеру, а пани Катержина в это время любила быть дома.

На обратном пути Мадла шла рядом с братом. Она рассказывала ему о доме. Вавржинек ужаснулся, когда услышал, что его красавица сестра должна была выйти замуж за мерзкого мельника, которого он хорошо помнил.

— Значит, отчим нас обоих выгнал, — вздохнул Вавржинек.

— Он заботился о том, чтобы нам хорошо жилось, только с нашим желанием не считался, — сказала Мадлена. — Он не должен был принуждать меня идти за человека, с которым бы я, при полном благополучии, была бы несчастна, а тебя — учиться ремеслу, которое тебе не нравилось, хотя и было выгодным. А теперь скажи мне, Вавржинек, почему ты сбежал и почему не давал о себе знать?

— Почему я сбежал? Потому что в том месте, куда отчим меня устроил, я не выдержал. Если бы я попал к хорошему мастеру, возможно, и не убежал бы. А тут меня ремеслу не учили, все время только и знал, что детей нянчил да по городу ходил, как понадобится что-то кому-нибудь, так посылают меня. Я должен был и воду носить, и посуду мыть — одним словом, был я и прислугой, и нянькой, но только не учеником. Кормили нас плохо, а меня хуже всех, потому что я садился есть, когда все уже было холодное. Спал на чердаке, даже в мороз, сколько раз думал — погибну.

— Да ведь тебе мать дала хорошую постель! — удивилась Мадла.

— Постель она мне дала, да жена мастера у меня отобрала и перину, и подушку, а взамен дала старое одеяло с подушкой, набитой жесткими перьями. Но больше всего, Мадленка, я страдал от побоев. Удары так и сыпались на меня. Стоило ребенку чуть пискнуть, тут же прибегала жена мастера: мол, я его ущипнул — и закатывала мне оплеуху. А мне такое даже в голову не приходило. Что бы я из города ни принес, все им было мало, все плохо, и каждый раз мне влетало. Упал ли кто из детей, разбил ли что, бит за это был я. Ты знаешь, как я люблю музыку. Когда я бывал в городе и случалось идти военному оркестру, я бежал за ним, но всякий раз это мне дорого обходилось. Поверь мне, Мадленка, это была моя единственная провинность. Если мастер или подмастерье уходили в трактир, я должен был дожидаться их возвращения, чтобы открыть дверь, и горе мне, не проснись я сразу. Злым был даже не мастер, а подмастерье. Вот здесь над ухом у меня до сих пор осталась память о нем.

Сняв шапку, Вавржинек раздвинул волосы и показал Мадле большой шрам.

— За что же он тебя так? — с состраданием спросила Мадла.

— Послал меня подмастерье за хлебом. Когда я принес, буханка показалась ему маленькой и он отправил меня обратно. Пекарь обругал меня, но я упросил его дать мне другую. Когда я этот хлеб принес, подмастерье швырнул его на землю.

— Нехристь он, что ли? — удивилась пани Катержина, которая шла впереди и слышала рассказ Вавржинека.

— Я не знаю, нехристь ли, но человек он плохой, — ответил Вавржинек и продолжал: — Когда он этот хлеб швырнул, я не удержался и сказал, что так поступать безбожно, что когда-нибудь он будет рад и маленькому куску. Только я это сказал, как нож рассек мне голову, по лицу хлынула кровь. Подмастерье как раз кроил кожу и в ярости запустил в меня ножом. Попытались остановить кровь, но не смогли, и я потерял сознание. Мастер послал за фельдшером, тот стянул мне голову тугой повязкой. Боли, однако, я натерпелся и потом долго еще ходил с перевязанной головой. Сколько раз я плакал, и передать тебе не могу. На меня злились за то, что я несколько дней не мог нянчить детей, во всем обвинили меня, считали, что мне досталось за длинный язык, — свидетелей не было, а подмастерье сказал, будто я довел его до этого, мол, я невоспитанный мальчишка, и ему поверили. Один только старший ученик сочувствовал мне, потому что на себе все это испытал. Как только мне стало лучше, меня заставили работать. В том, что я убежал, виноват этот подмастерье, а так, может быть, я там еще помучился бы немного.

— Почему же ты не попросил кого-нибудь рассказать нам об этом или написал бы, ведь ты умеешь писать? — спросила Мадла.

— Голубушка, это было совсем не так просто, как ты думаешь, Все, что я вначале тебе писал, нужно было обязательно показать им, и то, что вы писали и посылали, — тоже. Так что я решил — лучше уж не писать. Из еды, что вы с теткой посылали, мне доставалось совсем мало.

— Отчего же этот подмастерье не давал тебе покоя?

— Это был не человек, а шершень, — ответил ей Вавржинек и продолжал: — Хотя к работе меня и близко не подпускали, да и ремесло мне нисколько не нравилось, я все же урывками научился ставить заплаты. Когда набиралось много работы, хозяйке самой приходилось нянчить детей, а я усаживался на сапожный табурет. Однажды позвали меня работать, дал мне подмастерье сапог, чтобы я посадил на него заплату, и заодно добавил, что голову мне этим сапогом разобьет, если не будет сделано как надо. Я попросил, чтобы он показал, как сделать покрасивей. Он от меня отмахнулся: сам, мол, должен знать. Мастера не было дома, а старший ученик был занят, спросить было не у кого. Починил я сапог как умел. Закончив, показал подмастерью, он швырнул сапог мне под ноги и хотел треснуть по голове. От страха, что он ударит по больному месту, я выставил руку, в которой держал шило. Не знаю, может, он не видел шила или думал, что я отдерну руку... он ударил... и шило воткнулось ему в ладонь. Подмастерье вскрикнул, разразился проклятьями и, наверное, убил бы меня, если бы я в тот же миг не убежал. Помчался я на чердак, схватил куртку, через слуховое окно вылез на крышу и прыгнул вниз, выскочил за ворота и со всех ног бросился в поле. К ночи я добрался до деревни, где меня пустили переночевать, вечером и утром накормили да еще на дорогу дали кусок хлеба. Весь следующий день я прошагал по дороге. Ночевать я пошел в трактир, меня пустили туда. Там на соломе лежали несколько человек. Я крепко уснул. А ночью кто-то украл у меня одежду. Заплакал я, а что толку? Нашлись добрые люди и дали мне кое-что в дорогу. Хотел я направиться в Вену, но как без денег и без одежды? И стал я ходить по деревням, пока один священник не сжалился надо мной и не взял в пастухи. По воскресеньям я ходил на хоры качать мехи органа. Однажды взял я кларнет и стал играть. Услыхал мою игру учитель и спросил, где я научился. Рассказал я ему все, а он передал наш разговор священнику. С той поры я уже не пас стадо, а работал по дому и учился музыке. Меня полюбили, и пан учитель сказал, что из меня получится музыкант, а мне этого самому хотелось. Но мне не повезло: прожил я там зиму, а весной добрый старый пан священник умер. Я вынужден был уйти. Учитель советовал поехать в какой-нибудь большой город и завершить учение. Сам бедняк, для меня он сделал все, что мог. Отправился я в Вену. Когда пришел сюда, у меня не было ни гроша и ни единого дружка. Ходил тут, как слепой. Случайно подвернулись эти музыканты и тут же уговорили пойти к ним кларнетистом. Я согласился в надежде, что скоплю немного денег и доучусь. Так и хожу с ними уже больше года. Но денег у меня пока мало, хотя коплю их старательно. Вот, Мадленка, и вся моя история. Пережил я достаточно, но теперь, когда знаю, что ни мать, ни тетка на меня не сердятся, а ты будешь тут со мной, все это уже не так важно. И того подмастерья я простил. Если бы не его злоба, может, и не стал бы я музыкантом, а больше никем быть не хочу.

Под этот разговор дошли до дома. Переступив порог горницы, увидели за столом возницу Якуба.

— А где папаша? — с тревогой спросил Михал.

— Лежит дома, кони его побили.

Все испугались, Мадла побледнела так, что в лице не было ни кровинки.

— Как это случилось? — спросил Михал.

— За день до того, как нам ехать сюда, отправились мы на легкой повозке с парой лошадей в Наход. Папаша сдал на почту письмо для вас, пан Михал, и заказал кухонные принадлежности для нашей невесты Маркитки. На обратном пути повстречалась нам телега, с пьяным хозяином. Папаша еще издали крикнул ему, чтобы он сворачивал, что лошади у нас звери, а тот стал препираться, сами, мол, сворачивайте. Пьяного сам бог обходит стороной. Свернули мы, но дорога была узкая, лошади оказались близко друг от друга, наши набросились на встречных, и все смешалось в одну кучу. Мы вылетели из повозки. Папаша ухватил узду и крепко держал лошадей, несмотря на то, что они его лягали. В жизни я не видел такой свалки. Это чудо, что он остался жив и коней удержал. Хозяин встречной повозки с перепугу протрезвел и, как только папаша укротил лошадей, умчался галопом. Лошади только немного ободрались, а у папаши все тело избито. Не будь он могуч, как Самсон, эти дьяволы разнесли бы его на куски. Как только мы приехали домой, я сразу же погнал в Упице за доктором. Доктор сказал, что папаша и за две недели не отлежится. Так что поехал я на следующий день один. Это вот велено передать вам, а также привет всем.

Он передал пани Катержине «привет с маслом», а Мадле — небольшой сверток от тетки и привет от Беты.

Мадла обрадовалась и рассказала Якубу, как она встретила Вавржинека. Напомнив, чтобы каждый, кто хочет что-нибудь с ним передать, подготовил все на завтра, Якуб ушел. Мадла, прочитав письмо, передала всем приветы, сообщила, что все здоровы, потом отдала пани Катержине то, что было в свертке: кусок полотна «мальчику на рубашку», как от имени тетки написал учитель. Вавржинека пани Катержина не отпустила.

— А вы завтра приходите, и мы решим, как с ним быть, раз уж Гаек не приедет, — велела она Мадле, после того как все пожелали друг другу спокойной ночи и Мадла с Ленкой собрались уходить. Девушки с удовольствием поговорили бы еще между собой, облегчили бы душу, но их провожала старая Анча. Идти Мадле было недалеко. У ее дома девушки подали друг другу руки.

— Спокойной ночи и пусть тебе приснится хороший сон о Гаеке! — шепнула Ленка. Мадла стиснула ей руку и поспешила в свою каморку, где наконец вздохнула с глубоким облегчением.

*****

Наступило время жатвы. В Вене, правда, этого не замечают, как говорит пани Катержина, там многие понятия не имеют, как хлеб растет. На полях Гаека оживленно. Гаек, снова здоровый, еле дождался жатвы, даже не столько самой жатвы, как Маркитиной свадьбы, и даже не столько свадьбы, как поездки в Вену. С какой радостью он давно бы уже уехал, но не позволяли обязанности. И на жатве, и на свадьбе он должен был занимать отцовское место. То, что нельзя было изменить, он старался терпеливо пережить и ждал. «Живые могут сколько угодно ждать, как мертвые могут сколько угодно лежать!» Гаек дождался жатвы и дня свадьбы сестры, дождался и следующего за свадьбой дня — дня отъезда. В доме пир горой, музыка, гостей— яблоку негде упасть, а хозяин весело щелкает кнутом и мечтает, чтобы запряженные в повозку кони удалые, те, что его чуть на тот свет не отправили, обрели крылья и быстро домчались туда, где ему суждено узнать, будет ли он счастлив, как Маркитка, или же останется несчастным старым холостяком, как Якуб. Он не мог дождаться, когда наконец увидит Мадлу.

Якуб, правда, привез от нее привет, рассказал, как панна Мадленка испугалась, узнав о папашином несчастье, сообщил также, что она похудела, что грустит. Огорчило же Гаека замечание Якуба, что панне Мадленке не идет городское платье. Ведь он просил ее не расставаться со своим костюмом, а она этого не сделала. И ему показалось, что вместе с костюмом, который так ему нравился, от нее ушла память о нем. Сбивали его с толку также Беткины разговоры о сыне старосты, хотя вообще-то он не обращал внимания на бабью болтовню. Поэтому, уезжая, он сказал матери:

— Хотелось бы наконец освободить телегу от этого груза, чтоб колесам стало легче!

А мать подумала: «Плохо дело будет, если Иржик этой девушке не понравится».

*****

Когда у пани Катержины решали, как помочь Вавржинеку стать настоящим музыкантом, она вспомнила о старом учителе, который приходит в день святого Яна играть чехам святоянскую песнь. Им повезло. Это был известный музыкант и учитель музыки. После того как Вавржинек сыграл на кларнете и на скрипке, он сказал:

— Из вас получится музыкант, — и сразу взял его себе в ученики. Вавржинек остался жить у Михала целиком на его обеспечении, а за это он учил Яноушека игре на скрипке. Его полюбили, несмотря на некоторую его мрачность и неразговорчивость. Мадла говорила: Вавржинек в отца. Ей стало легче от того, что теперь она уже не горевала о брате.

Несчастный случай с Гаеком заставил ее страдать, тем более что она не знала, как Иржи себя чувствует. Мадла скучала без него и не знала, верить ли собственным ощущениям, что мила она ему так же, как он ей. Единственно, кто мог поднять ей настроение, была Ленка, поэтому Мадла с удовольствием забегала к ней посидеть в ее маленькой комнатке, где было много цветов. Ленка покупала их у той бедной цветочницы, о которой ей рассказала Мадла. Иногда она встречала у подруги господина Томана, он нравился ей тем, что рассуждал справедливо, как Гаек, и был совсем не похож на уличных щеголей. Познакомившись, она перестала удивляться, почему Ленка верит его слову и возлагает на него все свои надежды. Пани Катержине тоже стало известно о любви Ленки. Любовь невозможно утаить. Сначала она Ленку увещевала, но, видя бесполезность уговоров и услышав от знакомых, у которых та жила, о порядочности господина Томана, умолкла и лишь жалела девочку за то, что она лелеет несбыточные надежды. Пани Катержина была знакома с домом Томанов, знала, что мать добрая, но отец, заносчивый и скупой, брак с Ленкой сыну не разрешит.

Случилось это в канун дня святой Марии Магдалины в сумерки, когда Мадла возвращалась домой из предместья Новая Вена. Ее посылала туда хозяйка, которая с мужем и детьми на два дня уехала за город. Мадла об этом не жалела, потому что на следующий день были ее именины. Дома, в деревне, не придерживалась обычая справлять именины, но когда Ленка захотела их отпраздновать, а пани Катержина предложила сделать это у нее, Мадла не отказалась от компании. Пани Катержина пригласила также и господина Томана, просила его не пренебречь их гостеприимством. Мадле не хватало лишь одного человека, которого она была бы рада видеть больше всех.

Мадла никуда не спешила и, проходя мимо храма святого Стефана, зашла туда помолиться. Окончив, перекрестилась, встала и пошла. Лицо ее отражало внутреннее волнение, она ничего не замечала вокруг. Поэтому и не обратила внимания на человека, который шел за нею от самых Пржикопов. Пока Мадла молилась, он стоял и ждал; как только она тронулась, двинулся и он, следуя за девушкой буквально по пятам. Увидев, что Мадла входит в дом, остановился, а затем, словно решившись на что-то, пошел вслед за нею.

Квартира хозяев, у которых Мадла служила, располагалась на третьем этаже особняком от других. В квартире, кроме Мадлы, — ни души. У девушки был ключ от кухни и от первой комнаты, остальные хозяйка спрятала. Войдя в кухню, Мадла задвинула за собой засов, сняла платок, положила сумочку и пошла в комнату закрыть окна. В темноте пустой комнаты на нее вдруг напал необъяснимый страх, она стала озираться, словно опасаясь чьего-то прикосновения. Подошла к окну и, запирая его, принялась напевать: «Что же ты, моя головушка, все время болишь» — песню, которую в последнее время она вспоминала часто. Вдруг послышался стук в дверь.

— Это вы, Анча? — спросила Мадла.

— Я, — отозвался снаружи грубый голос, похожий на голос Анчи.

Мадла отодвинула засов, дверь отворилась, и перед нею явился... ухмыляющийся есеницкий мельник. Мадла отпрянула, словно наступила на змею, и вскрикнула. Спохватившись, она бросилась на мельника и стала выталкивать его за дверь; он, хоть невелик собою и хлипок, оказался сильнее, чем она.

— Э, нет, я так не играю, теперь ты в моей власти и сам черт тебя не вырвет у меня. Даром, что ли, я за тобой сюда тащился! — воскликнул он, и лицо его стало еще более мерзким от дьявольской радости, что теперь-то он осуществит свою месть. Мадлу охватил страх, отчаяние придало ей сил, она вырвалась из его объятий и, бросившись к плите, схватила топорик. Опершись о стену, бледная, дрожащая, она решительно воскликнула:

— Если ты коснешься меня, подлец, я тебе череп вдребезги разнесу!

— Мне твое оружие не страшно, смотри!

И, подняв упавшую на пол палку, вытащил из нее длинный узкий нож.

— Я хотел тебя, дочь голодранца, госпожой сделать, а ты меня на посмешище всей деревне выставила. Теперь я тебя в жены не возьму, но моей ты станешь!

— Лучше в могилу, чем стать твоей! — в отчаянии крикнула Мадла. Мельник собрался было выбить палкой у нее из рук топорик, но в это время за дверью послышались быстрые шаги. Мадла стала звать на помощь, и прежде чем мельник успел к двери, в нее молнией влетел Гаек.

— Гаек! — крикнула девушка и радостно бросилась к нему.

— Что тут происходит? Кто этот негодяй? — спросил Гаек, и от гнева вены на его лбу вздулись жгутами.

— Я не негодяй, я мельник из Есениц, а эта девушка моя невеста, я имею на нее право, — ответил мельник, злобно глянув на него.

— Право дьявола, изверг! Если еще хоть раз из твоей глотки вырвется слово «невеста», я живо заткну ее, вот увидишь!

Как разъяренный лев Гаек схватил его одной рукой за грудь, второй так сдавил ему горло, что мельник почернел.

— Не марайтесь об него, Гаек, — сказала Мадла.

— Вы правы... Какой негодяй! А ну сейчас же убирайся отсюда! И поторопись, а то я за себя не ручаюсь!

Мельник опешил, увидев перед собой такого великана и услышав его угрозы. Он держался героем только перед беззащитными. Посинев от злости, он выскочил за дверь. От волнения Гаек даже слова не мог вымолвить.

— Сам бог послал вас сюда, Гаек. Что со мной было бы, не явись вы? — сказала Мадла с глубоким вздохом.

— Приехал я — и первым делом к пани Катержине, думал, что найду вас там, но дома была только Анча, и тогда я пошел сюда, словно сердце подсказало. А почему вы тут одна, Мадленка?

Мадла стала рассказывать ему, как все получилось, а затем зажгла свет, потому что совсем стемнело.

— Вот изверг, не надо было мне его отпускать безнаказанным, — сокрушался Гаек. — Вы совершенно бледная, Мадленка, сядьте, — и, взяв ее за руку, довел до стула. — Успокойтесь, никто вас больше не посмеет обидеть, — продолжал он. — Но что я вижу? Эта жакетка не есеницкой работы!

— Тут не моя вина, Гаек. Так захотела пани Катержина, чтобы, мол, меня не сглазили.

— Ну коль так, то молчу, — сказал Гаек. — Но оставаться в Вене, Мадленка, вам нельзя.

— Я готова хоть сейчас вернуться домой, только от чего ушла, к тому и пришла, волей-неволей приходится оставаться здесь.

— Слышал я об этом. А разве вы не любите сына старосты? Говорят, он молодой и красивый? — спросил Гаек, испытующе глядя на Мадлу.

— Какой бы он ни был, только мне он не нужен, — ответила Мадла, заглядывая Гаеку в глаза. Они сияли, как два огня... рука его, державшая ее руку, дрожала. Мадла опустила глаза, щеки ее рдели.

— Мадленка, — начал Гаек чуть погодя, — Мадленка, что бы вы ответили, если бы вот сейчас человек... моих лет, моей внешности и такой же немного неуклюжий, как я, но с честным сердцем, если бы он подал вам руку и сказал: «Мадленка, я люблю тебя, так люблю... что даже выразить не могу. Возьми эту руку и вместе с нею все, что у меня есть, и меня самого. Рука у меня жесткая, но она мягко поведет тебя и для тебя одной работать будет». Мадленка, что бы ты ему ответила? — спросил он дрожащим голосом.

С любовью взглянув на него, Мадла тихо прошептала:

— Что бы я ответила ему? Я бы ему сказала: «Иржик, ты мне милее всех на свете, и никто больше мне не нужен!»

Сказав это, она спрятала зардевшееся лицо на его груди. А он заключил ее в объятья и стал целовать... и готов был обнимать ее и целовать вечно!

*****

Спустя восемь дней после того вечера Мадла пришла утром к пани Катержине одетая невестой, как одевались в деревне. В руке она держала письмо, в котором мать и тетка благословляли ее. Чуть позже окруженный знакомыми Гаек повел ее в храм святого Яна, где священник обвенчал их.

— Счастье дается за смелость, — сказал Гаек. Он очень хотел, чтобы Мадла вошла в его дом женою, и добился своего.

После венчания снова вернулись к пани Катержине — нельзя было отказать ей и не воспользоваться ее прощальным угощением. Выпили за здоровье Ленки, теперь уже тоже невесты. После завтрака сообща проводили молодоженов до самого воза. И когда Гаек подсадил свою красивую жену на воз, сам сел рядом с нею, а кони удалые повернули в сторону Чехии, он вытер с лица Мадлы последнюю слезу и почувствовал себя богаче короля. Несмотря на то, что друзья грустно смотрели им вслед, брат Вавржинек согласился с пани Катержиной, когда та сказала:

— Пусть будет счастлив с нею, он хороший человек!

Примечания

1

Резиденция — местопребывание правительства, главы государства.

2

Кладское графство или Графство Глац — силезское графство, территория которого в настоящее время входит в состав Польши. Окружено горами, образующими котловину. Основная часть населения немцы и чехи.

3

Крейцер — мелкая разменная монета в Германии, Австро-Венгрии, бывшая в обращении до конца 19-го века.

4

Так в оригинале.

5

Содом — по библейской легенде, город, жители которого отличались греховностью.

6

Светец — подставка для лучины.

7

Майолика — вид керамики из цветной обожженной глины с использованием расписной глазури.

8

Иерусалимский бальзам — народное целительное средство, в которое входит древесная смола, шафран, алоэ.

9

Яромерж — город в Восточной Чехии, в месте слияния трёх рек — Лабы, Упы и Метуе.

10

Стрнад, Стеглик — в переводе с чешского — овсянка, щегол.

11

Броумовский монастырь — национальный памятник, основанный в 1322 году Орденом Святого Бенедикта. Монастырь расположен недалеко от польской границы на северо-востоке Чехии.

12

Фунт — старая мера веса, чуть больше полукилограмма.

13

Вист — карточная игра. Здесь искажено. Мист — по-немецки навоз.

14

Пассаж — крытая галерея, соединяющая два ряда магазинов.

15

Пратр — большой общественный парк и зона отдыха в Вене.

Content

Немцова Божена Хороший человек

Примечания