Мария Александровна Чурсина

Ранние рассветы

Часть 1

Обсидиановая горгулья

До стационара оставалось всего ничего — перейти овраг по деревянному мостику и потом через пожарище старого дома лесника, через одичавший малинник попасть на утоптанную площадку перед двухэтажным деревянным домом с вечно распахнутой дверью.

Запыхавшись от быстрого бега, Маша сбавила шаг, но не остановилась. Колючие ветки малины хлестали по лицу: не ото всех удавалось увернуться, одной рукой ещё придерживая сумку, которая болталась у бедра. Сабрина негромко посмеивалась за её спиной — отстав на приличное расстояние, но не настолько, чтобы Маша перестала слышать её колкие замечания.

— Увидишь, она загорает на солнышке. Ещё и рукой тебе помашет!

Маша на ходу обернулась и состроила недовольную гримасу. И едва вписалась в поворот: на этом месте из зарослей выступал старый забор, чудом до сих пор не разобранный на дрова, и тропинка, протоптанная не одним поколением, огибала его по широкой дуге.

Вся их группа и правда расположилась на полянке перед стационаром, чуть отгороженной от леса навесом полевой кухни. На пластиковых стульях, под солнышком курсанты вяло перелистывали свои отчёты с прошлой практики, переговаривались и посмеивались. До следующего задания оставалось полдня, и все наслаждались законным отдыхом.

Со ступеней крыльца навстречу выскочившей из леса Маше поднялась Ляля — высокая, светловолосая девушка, одетая не по погоде тепло — в джинсы и шерстяную кофту.

— Эй, я тут! Здорово я придумала, правда?

На её лице светилась такая искренняя и добрая улыбка, что Маша остановилась, как вкопанная, не дойдя до крыльца десяти шагов.

— Ты же позвонила и сказала, что…

Здесь, в округе стационара, мобильные телефоны ещё ловили, но очень слабо. Поэтому вызов, прошедший таки к ней, Маша посчитала чуть ли не удачей, особенно услышав то, что ей сказала Ляля.

— Что я собираюсь повеситься на чердаке? — она расхохоталась. — Правда я здорово придумала? Вон как ты быстро добежала. Просто Денис Вадимович попросил быстро вас найти.

Её загробный голос, который Маша услышала в трубке телефона, остался только в памяти, но сыграла Ляля натурально — не к чему придираться. Маша поверила ей безоговорочно.

Мимо, усмехнувшись, прошла Сабрина, со стороны окидывая взглядом жанровую сценку, и бросила на ходу:

— Я же тебе говорила.

Глава 1. Демонова Дыра

Кинь в воду камень — он сразу же утонет.

А круги будут идти ещё очень долго.

Горгулья

За окном надрывалась птица. Тени от листьев лежали на грязном деревянном полу, на примятой, пожухшей от жары траве. Выйдешь из дома — и тут же смолкнет птица, и будет слышно только, как ругаются дежурные первокурсники, разбирая сваленную в кучу посуду и пытаясь развести огонь.

Маша слушала птицу, сидя в самом углу общей комнаты. Слушать нужно было преподавательницу, которая уже битый час распиналась перед их группой, но её голос наводил тоску, а из-за приоткрытого окна пахло травой и дождём.

— Если вы заблудились в лесу, паниковать не надо, — в сотый раз вещала Горгулья. Она досадливо морщилась: её то и дело перебивали: хлопали двери, на втором этаже слышался стук — обустраивались, перетаскивали с места на место кровати первокурсники.

— Мы тут не в тайге и не в тундре. Мы в заповеднике, так что ищем квартальный столбик и не теряем карты. В крайнем случае, связываетесь по рации со мной, и мы с Денисом Вадимовичем идём вас искать.

Маша ткнула локтем в бок сидящую рядом Сабрину, которая до этого обращала внимание разве что на свой маникюр.

— Она же вроде только завтра должна была приехать.

— Горгулья? — поморщилась та. — Я и не сомневалась, что она притащится раньше.

В наступившей тишине рыкнула Горгулья.

— Так, а эта сладкая парочка пойдёт у меня к Дому Ведьмы первая, ясно?!

Маша вжала голову в плечи: попасться под горячую руку Горгульи в самом начале практики — всё равно, что выйти в лес, не прихватив с собой тюбик-другой мази от комаров — нервно чесаться и вспоминать будешь потом весь учебный год.

— А чего мы сделали-то?

— Так, Орлова, ещё одно слово, и отчёт о практике ты мне будешь сдавать семь раз! С экзаменом легко отделалась. Сколько раз ходила? Пять?

— Восемь, — буркнула себе под нос Маша. Пятью её уже было не напугать.

На втором этаже кто-то уронил на себя матрац и особенно громко припомнил демонов. Горгулья упёрла руки в бока и взглядом истинной покорительницы заповедных буреломов, глянула на своих подопечных.

— Так, если охота болтать у всех уже отвалилась, перейдём к заданию. До вечера делитесь по парам, и чтобы список у меня лежал на столе! Завтра с самого утра подходите ко мне. Я раздам схемы маршрутов.

Маша не выдержала и звонко прихлопнула умостившегося на коленке комара.

…Особенно жаркий день полевой практики как всегда казался сущим наказанием. Город с его дождями, горячей водой и магазинами вспоминался, как сказка. Угнетали пыльные и сырые комнаты «базы». На втором этаже, который успели оккупировать парни, жить было ещё как-то возможно, там из двух маленьких окошечек падал солнечный свет, и под ногами не шмыгало ничего подозрительного.

Комната девушек — отданная им под предлогом «вас же всё равно меньше» — единственным окном выходила на толстенный ствол липы и не прогревалась даже самым жарким днём. В комнате за неделю тетради и карты отсыревали так, что на них расплывались чернила, нечего даже говорить о постельном белье и одежде.

Маша уже свернула матрац и собиралась стаскивать его вниз со своего второго яруса, как вдруг вспомнила, что завтра они всё равно уйдут отсюда до самого вечера —. Это зависело от того, вспомнил ли Горгулья спросонья, как Маша болтала во время её лекций.

Она раскатала матрац назад и рухнула на него прямо в грязных кроссовках. Прислушалась: на нижней кровати шуршала вещами Сабрина.

— Интересно, с кем Ляля пойдёт на маршруты? — задумчиво выдала Маша, уставившись в пыльные перекрытия.

— С кем-то из парней, — отозвалась снизу Сабрина, планомерно перекладывая отсыревшие вещи из рюкзака на постель.

Девушек в группе было всего пятеро, и поэтому несчастной Ляле среди них достойной компании не находилось.

Договорить они не успели: в комнату ввалились две их соседки. Староста Тая тут же начала возмущаться, что Маша с Сабриной заняли самую ближнюю к окну кровать. Они с Венкой побросали рюкзаки в угол и развели бурную деятельность — им захотелось прибраться. Пока они искали веники и тряпки, Маша вспоминала что-то важное, что-то очень важное, что всю дорогу от шоссе до базы собиралась рассказать шагающей сзади Сабрине, да не хватало дыхания.

— А! — она хлопнула себя по коленке. — Вспомнила. Спрашивала у Лайли с пятого курса. Она сказала, что на отлично эту практику ещё никто не сдавал.

Даже Тая перестала ворчать и выпустила из рук подушку, которую до этого пыталась взбить, поднимая в воздух тучу пыли.

— Правда? — скептически поинтересовалась Сабрина.

— Не знаю толком, — Маша сузила глаза, глядя на деревянные толстые балки, пытаясь прочесть чёрные римские цифры, выведенные на каждой. — Если вспомнить экзамен, то я ничуть не сомневаюсь, что так и будет.

Тая с силой швырнула подушку о стену.

Практику у штатной преподавательницы Института Обороны по кличке Горгулья считали самой сложной — по праву. Если до этого, с Денисом Вадимовичем они могли спать хоть до обеда, а ближе к вечеру найти малюсенькую энергетическую аномалию и выслушать пространную лекцию о ней, от Горгульи так просто было не отделаться.

— Глупость какая, — дёрнула плечом Сабрина. — Чего сложного — найти по карте пару мест и сфотографировать их?

— Ну не знаю, — протянула Маша, ворочаясь на комковатом матрасе. Так и не найдя удобного положения, она принялась сползать с кровати. — Схожу к парням.

Когда она выходила из комнаты, привычно пригибаясь, чтобы не стукнуться головой о дверной косяк, Тая с Венкой усаживались составлять список дежурств на следующую неделю, а Сабрина всё так же меланхолично перекладывала вещи, собирая сумку к завтрашнему походу.

Рауля, Ника и Мартимера Маша нашла за домом, где три бревна и одна шатающаяся лавочка образовывали ровный квадрат, в центре которого чернели остатки костра. Рассеянный листвой свет заходящего солнца ещё плясал на травинках, но к вечеру в лесу становилось прохладно, чем и пользовались комары. Едва успевая отмахиваться от лезущих прямо в лицо насекомых, Маша пробралась к ближнему бревну.

— Чего такие хмурые сидите?

— Да вот. — Ник оторвался он колоска, который разрывал на мелкие части. — Думаем, кому из нас идти с Лялей.

Приказ делиться на пары был вовсе не прихотью Горгульи. Так гласили правила полевой практики, так было заведено, что курсантов не отпускали в одиночестве расхаживать по этому участку заповедника, где энергетические аномалии встречались едва ли не чаще, чем маги в городе.

— Из всех нормальных людей ты одна умеешь с ней общаться, — хмыкнул Рауль. — Объясни, как ты это делаешь?

— Я умею? Вот уж не сказала бы. — Ещё обиженная за утренний розыгрыш, Маша поморщилась.

Комары грызли даже сквозь плотные камуфляжные брюки, и чем ниже клонилось солнце, тем невыносимее становилось постоянное комариное гудение в ушах.

— Наверное, придётся мне с ней пойти, — вздохнул Мартимер, когда Маша пришлёпнула у себя на шее сразу троих раскормившихся на курсантской крови насекомых. — Это же всего на семь дней…

Но по его тяжёлому вздоху стало понятно, что собственный аргумент вряд ли на него подействовал. Оглядывая задумчивые лица приятелей, Маша решилась на сложный шаг. Она растёрла между пальцами кровь, оставшуюся от комарья, и сказала:

— Ну, давайте я возьму Лялю на себя? Я, по крайней мере, знаю, чего от неё ожидать. Тогда кому-то из вас придётся идти с Сабриной.

Рауль поднял на неё взгляд и фыркнул.

— Не выдумывай. Ты всё-таки эээ… дама. Мы же не можем тебя так подставлять.

В стороне хлопнула дверь стационара, зашуршала под чьими-то ногами высокая трава. На тропинку, оглядываясь, выбежала Сабрина. Увидев Машу в компании парней, она поджала губы.

— Где ты ходишь? Тебя там Горгулья ищет, не может успокоиться. Пойдём.

Не дожидаясь ответа, она кивнула в сторону дверей — волосы, стянутые на затылке в хвост, тяжело качнулись — и сама пошла обратно, зябко потирая голые плечи. Маша поднялась с бревна и поняла вдруг, что совсем стемнело. Она едва различала тропинку среди травы. В прозрачном вечернем воздухе разносились крики ласточек.

— Разбирайтесь. — Маша махнула рукой. — Пойду. Спрошу, что ей от меня нужно.

Она нагнала Сабрину на крыльце. Она внимательно наблюдала за тем, как дежурные первокурсники готовят ужин — сегодня была их очередь. Оранжевые языки огня лизали закопченное дно кастрюли.

— Что случилось? — спросила Маша, взбежав по ступенькам на крыльцо.

Сабрина дёрнула плечом.

— Мне это не нравится.

Вместо объяснений она кивнула на распахнутую дверь: там, в полумраке коридора была ещё одна дверь, тоже деревянная, но плотно захлопнутая. За ней находились преподавательские комнаты — кабинет и спальня с печкой. Внутри Маша не бывала ещё никогда, но кое-что представляла по рассказам одногруппников и своим же случайным взглядам.

— Иди, она хотела тебя видеть.

От костра потянуло запахом каши, и Маша, сглатывая слюну и вспоминая, что последний раз ела в обед — несколько печений, выданных в качестве сухого пайка, пошла внутрь дома.

Дверь преподавательской тяжело поддалась, выпуская на коридорный пол лучик жёлтого света — на письменном столе горела высокая свечка. Горгулья, сидящая над бумагами, обернулась и прищурилась, рассматривая Машу.

— А, Орлова. Сколько уже можно тебя ждать! Входи. Дверь закрой за собой.

Маша аккуратно захлопнула дверь и шагнула ближе к столу, не решившись, впрочем, подойти совсем уж близко. Пламя свечки озаряло стену — брёвна с протыканным между ними утеплителем — и стол, заваленный бумагами. Маша различила список своей группы.

— Подойди ближе, что ты жмёшься, как несчастный родственник. — Горгулья сняла очки и сощурила уставшие глаза. В неярком свете на её лице особенно хорошо стал виден шрам, чёрной тенью залёгший от уголка рта до виска. — Садись.

Маша опустилась на край второго стула, простого и пыльного, замершего в углу комнаты. Из приоткрытого окна слышались далёкие голоса и звон посуды — остальные собирались ужинать, и Маша занервничала, представив, что ей не достанется каши.

— Думала на счёт завтрашнего задания? — Горгулья всегда была пряма, как палка. И захотела бы задать вопрос исподтишка, а не смогла бы. Маша за восемь пересдач успела неплохо изучить её манеры.

— Ну… да, — протянула она, всё же не понимая, куда клонит преподавательница на этот раз.

— Вам нужно будет найти несколько магических аномалий по карте, заснять их и приложить к отчёту, — объяснила Горгулья чуть разражено, словно Маша переспрашивала её об этом в сотый раз. — Хочешь получить отличную оценку в диплом?

Скользя взглядом по бумагам, разложенным на краю стола, Маша читала обрывки предложений и не понимала их смысла. Она подняла голову.

— Да… почему вы спрашиваете?

Горгулья постучала дужкой очков по столу, этим стуком словно бы стараясь заглушить последние Машины слова.

— Есть один небольшой секрет. Когда вы будете выполнять задания, оценки будут выставляться не группе, а каждому по отдельности. Поэтому советую быть попроворнее. Всё ясно?

— Нет, — честно призналась Маша. — Как надо быть?

Горгулья раздражённо бросила очки на стол.

— В паре всегда один работает больше, а другой — пользуется плодами трудов товарища. Что тут сверхъестественно сложного? Тот, кто сделал больше, должен получать более высокие оценки. Я хотела бы знать, кто в вашей группе работает упорнее. Чтобы переводить на третий курс только достойных, а не тех, кто примазался к славе. Ясно теперь?

Маша смотрела на неё, не зная, что ответить на такое заявление, и кусала губы.

— Почему вы меня об этом спросили?

Подобрав со стола очки, Горгулья нашла среди бумаг ручку и снова принялась сверять что-то в записях. Она углубилась в работу и едва нашла время, чтобы ответить на повисший в воздухе вопрос.

— Кое-кто попросил меня дать тебе фору, — буркнула она нехотя и гораздо тише, хоть и вряд ли собравшиеся к ужину курсанты могли бы подслушать их разговор. Маша вытянула шею и разглядела плюсики напротив некоторых фамилий. Каких — не успела прочитать, отпрянула. — А теперь всё, иди.

…На ужин была гречка с рыбными консервами. Порцию, отложенную для Маши в её белую пластиковую миску, Сабрина держала рядом с собой, никого к ней не подпуская. Сама она сидела у самого дальнего от костра края стола, и поэтому то и дело отмахивалась от назойливой мошкары. Маша устроилась рядом с ней, торопливо хватаясь за ложку.

Гречка с кусочком консервированной сайры после целого дня в лесу казалась почти счастьем.

— Так что там? — поинтересовалась Сабрина, терпеливо дождавшись, когда Маша ополовинит порцию.

Маша обернулась на подругу: та лениво отламывала кусочки от печенья и клала их в рот, просто чтобы занять руки. Чашка с кипятком исходила паром тут же, рядом, сдвинутая на самый край стола. Сабрина не обращала на неё внимания. Совсем близко, в обнимку с утащенной банкой сгущенки устроилась Тая. Она хитро глянула на Машу, наверное, тоже ждала продолжения рассказа.

— Да там… — Маша замялась. — Давай я тебе потом расскажу.

Ей не хотелось говорить о причудах Горгульи при таком количестве слушателей.

— Ладно, — смирилась Сабрина, немного поразмыслив, скорее всего, о том же самом. — Скажи хоть, о чём она говорила?

— О том, что я опять буду сдавать зачёт восемь раз, — вздохнула Маша, с сожалением вылавливая из каши оставшийся кусок рыбы.

* * *

Утром птицы опять кричали как оглашенные — слышно было даже через окно в комнате девушек, которое не открывалось ни разу в жизни. Маша попробовала вернуть убегающий сон, натянула колючее одеяло до подбородка, но в коридоре тут же зазвучал громоподобный голос Горгульи.

— Так, подъём! В гробу отоспитесь, ясно? Через полчаса общий сбор!

Маша лениво пошевелилась и глянула вниз. Там, на уже заправленной постели сидела Сабрина и ещё раз перебирала собранные с вечера вещи. Она услышала шорох сверху и подняла голову.

— Вставай. Может, если первые подойдём, нам маршрут получше попадётся.

— Встаю.

Она села на кровати. Оказалось, ночью кто-то снял подвесную лесенку и возвращать, ясное дело, не собирался. Маша присмотрелась: обе рассчитанные на их комнату лесенки примостились на кровати мирно спящей Таи. Припомнив демонов в адрес старосты, Маша с грохотом спрыгнула со своего второго яруса прямо на пол.

— Ты что делаешь? — недовольно шикнула на неё Сабрина.

От шума проснулись их соседки, и даже Ляля завозилась в своём тёмном углу — ей, как самой неторопливой, досталась кровать у стены, туда солнечный свет не проникал совсем.

— Подъём, — буркнула Маша, пнув ножку соседней кровати. — В гробу… это самое.

На выходе из комнаты она всё-таки приложилась лбом о дверной косяк.

…Из-за лип поднималось солнце, когда все собрались на поляне перед стационаром. Кто-то потирал глаза, нежелающие разлепляться с утра пораньше, кто-то торопливо проверял собранную сумку — вдруг вчера в темноте забыли положить карту или бутылку с водой.

Горгулья расхаживала посреди этой суеты как полководец в преддверье решающего сражения. Маша рассматривала влажные следы на краешках её спортивных брюк. Утро высыпалось на траву обильной росой.

— Подъём! Чего расселись? Отдохнёте в гробу!

Сабрина, как всегда, ничего не замечала. Сидя на ступеньке деревянного крыльца, она сосредоточенно перевязывала шнурок на кроссовке, никак не реагируя на крики Горгульи.

Маша покрутила головой в поисках Ляли, та нашлась у навеса полевой кухни. Она со счастливой улыбкой смотрела куда-то в сторону конька крыши, а Мартимер рядом с ней крутил карту и так, и эдак, пытаясь сложить её поудобнее.

— Ну что, проснулись? — Горгулья важно прошествовала к пластиковому столу и склонилась над ним. Она нашла в куче бумаг список группы и сощурилась на него. — Попарно ко мне. Орлова и Тено, я долго вас должна ждать?

Она взглянула на подоспевшую Машу так, как не смотрела никогда раньше, и той вдруг с абсолютной точностью — вплоть до скрипа половиц на втором этаже — вспомнился вчерашний вечер и разговор, и стало прохладно и неприятно под этим взглядом.

…- Мне этот гроб её скоро во сне приснится, — ворчала Маша, когда они уже получили все указания к маршруту и даже выбрали направление — на северо-запад от стационара. Поправляя на поясе болтающуюся рацию, она шагала следом за Сабриной по высокой траве, от которой кроссовки, казалось, стали сырыми насквозь.

Сабрина хмыкнула, не оборачиваясь. Она предпочитала не тратить силы на разговоры. Деревянный дом быстро скрылся за стволами деревьев, и в зарослях пролесника потерялись их следы.

* * *

— Следующая. Её зовут Самунасуки Тено, но называть настоящее имя она не любит, а предпочитает звать себя Сабриной. Азиатка? Да… По прадеду. А остальные корни затерялись где-то в нашей бескрайней родине.

Горгулья сделала пометку у себя в тетради и даже не подняла взгляда на мужчину, сидящего тут же, на деревянном стуле, придвинутом к стене, из которой торчали лохмотья утеплителя. Денис Вадимович растирал в пальцах сигарету — курить он уже давно не курил, но до невозможности любил запах табака.

— Что там с ней? — спросил он, не отрывая взгляда от своих желтоватых пальцев.

Из окошка на стол лился солнечный свет, а по разбросанным бумагам полз важный толстый жук. Такого просто в открытую форточку не выкинешь, такой имеет возможность сам заявлять о своих правах.

— Всё неплохо. Серьёзно занимается боевыми искусствами, все три сессии с отличием. Довольно уравновешена, вывести из себя тяжеловато.

— Таня, — Денис Вадимович сощурился на неё: молодая, в общем-то, женщина, исполосованная шрамами, что остались после локальных конфликтов — успела поучаствовать едва ли не во всех стычках с магами, которые случались в стране, страшно переживающая из-за того, что её отравили в запас, увлечённая своей работой. Курсанты почему-то прозвали её Горгульей. Может быть, за каменный — нет, обсидиановый — характер. — Если бы с ней было всё так замечательно, ты бы про неё не заговорила. Есть всё-таки слабое место, да?

— Да, — донельзя довольная собой, она черкнула в тетрадке ещё пару строк. — Вот и посмотрим, что получится.

* * *

Говорить было особо и некогда. Не в поросшей же папоротниками низине, когда комарьё гудит чёрной тучей и норовит залезть в рот и нос — только успевай отплёвываться. Потом лиственный лес плавно перешёл в сухой ельник, прибираться через который приходилось, только крепко зажмурившись. По лицу то и дело хлестали колючие ветки.

Наконец, выбравшись на солнечную прогалину, Маша бросила сумку прямо на землю, а сама села на поваленное дерево.

— Всё, привал, сил моих больше нет.

Она вытерла со лба испарину. Хоть в лесу и было прохладнее, летнее солнце припекало, и Маша ощущала, как текут под футболкой капли пота. Снять бы куртку, да тут же налетят комары.

— Ну ладно, — Сабрина неохотно вернулась к ней.

Она присела рядом, вытащила из сумки карту с пометкой Горгульи — синими чернилами прямо по зелёному пятну леса — и компас. Поначалу предполагалось ориентироваться привычным человеческим способом.

За обсуждением направления их застал шум: в сухом ельнике захрустели ветки. Через него кто-то упорно пробирался, и вскоре в просвете замаячила розовая футболка. На поляну выбралась Тая и победоносно огляделась из-под козырька джинсовой кепки. Следом за ней, хоть и с приличным отставанием, вышла Венка, умаявшаяся от жары так, что куртку повязала болтаться на поясе.

— Девчонки, — улыбнулась Тая, подходя к ним с таким видом, словно совершенно случайно встретила на дискотеке. — А какой это квартал?

Она уставилась в свой план заповедника, будто ещё надеясь разобраться самостоятельно. Сабрина демонстративно сложила вдвое карту, которая лежала у неё на коленях, и подняла на Таю взгляд, не предвещающий ничего хорошего.

— Сорок шестой. А ты так и будешь спрашивать дорогу вместо того, чтобы самой её искать? Только прохожих здесь маловато, извини.

Венка, только-только отдышавшись, укоризненно посмотрела на неё.

— Мы немного запутались. Квартальный столбик с той стороны вывернут, лежит на земле.

— Ищите следующий. — Сабрина недовольно отвернулась, застёгивая сумку. Через полминуты она уже была готова продолжать путешествие, и внезапные попутчики её мало волновали.

— Сабрина, — тихо окликнула её Маша, но подруга даже не обернулась. Может быть, не услышала.

Тая с Венкой сделали независимый вид и, как могли, определились с направлением. Когда они снова нырнули в ельник, Маша побежала догонять Сабрину.

— Зачем ты сказала им неправду? Это же двадцать седьмой квартал. Или я ошибаюсь?

— Перестань, — фыркнула Сабрина тихо, как будто одногруппницы ещё могли их услышать. — Они сами должны ориентироваться, а я каждому встречному помогать не собираюсь.

С хрустом сломалась под её ногой сухая ветка, Сабрина поддела носком кроссовка трухлявый пень и ускорила шаг. Маше опять пришлось едва ли не бежать за ней, кое-как пытаясь восстановить дыхание.

— Почему ты так сделала?

Никаких вопросов кроме этого противного «почему» и не осталось, она в первый раз слышала, чтобы Сабрина так хладнокровно врала.

— Почему?

Сабрина остановилась и оглянулась, в упор посмотрела на сморщившуюся, будто собирающуюся чихнуть Машу.

— Потому что Горгулья всем «отлично» не поставит, — необычно звонко произнесла она. — Одни обязательно получат оценки хуже. И я не хочу оказаться на месте этих «одних».

Она перевела дыхание — видно, и сама не рассчитала скорость — и продолжила уже спокойнее:

— Одни не дойдут, другие по дороге заблудятся. Мы дойдём и получим свой высший балл. Тебе никто никогда не рассказывал, что это важнее, чем сдать экзамен по говорильне?

Смерив Машу ещё одним взглядом, она развернулась и пошла в прежнем направлении, неторопливо, но упрямо. Глядя в её спину, Маша думала, что она — дойдёт. Дойдёт, даже не улыбнувшись удаче, потому что это и не удача была вовсе, а сухой расчет. Дойдёт и повернёт в обратную сторону, чтобы завтра пройти ещё один маршрут.

Маша судорожно втянула воздух, пахнущий землёй и хвоей — тёплый, горьковатый аромат — и зашагала следом, по дороге осознавая, что не будь Сабрины, её собственной уверенности в своих силах резко поубавилось бы.

И Горгулья легко вычислит, кто в их паре работает хуже.

— Я не обязана всё за них выполнять. Достаточно, что я сейчас работаю за двоих, — выдала Сабрина, резко дёрнув головой — будто собиралась оглянуться, но передумала.

Сколько они шли молча, Маша не засекала по часам, но молчание это было совсем другое, чем утром. На этот раз молчание было тяжёлым и тягучим, и никто не решался первым его прервать, хоть Маша и перебрала мысленно несколько фраз — глупое и бесполезное занятие. Она не заметила даже, как ельник перешёл в сосняк, и появились большие солнечные пятна под ногами. Зашуршали сухие золотистые иголки.

— Не сердись, — примирительно произнесла Сабрина. — Расскажи лучше, что тебе вчера Горгулья говорила.

— А… — протянула Маша, задирая голову, чтобы посмотреть на подтыкающие небо верхушки сосен. — Да ничего интересного. Морали читала, что я учусь плохо.

* * *

— Самунасуки, — Горгулья как будто бы из вредности называла её настоящее имя, а не прозвище. — Орлова Маша. Потом эти трое… Ник, Рауль, Мартимер. И Морозова Ляля.

Она вела ручкой по полям тетрадки, напротив списка курсантов, всякий раз останавливаясь и оставляя жирную точку возле того, кого называла.

— Эти шестеро. У них есть приличный шанс пройти полевую практику. Я бы, конечно, не так расставила их по парам. Но тут они должны решать сами, в этом весь смысл.

— А вот эта? — спросил он, щурясь в журнал. — Венина, да?

— Да. Вроде бы на обследовании психолог её одобрил, но мне как-то… — вместо того, чтобы договорить, она покачала головой.

Денис Вадимович крошил себе на коленку коричневые хлопья табака и смотрел на неё — на располосовавший левую щёку шрам. Шрам, покорённый медициной, стал бледно розовым и совсем тонким, но не исчез.

Словно помня про этот шрам, Горгулья каждый год, как только получала под свой контроль новую группу курсантов, тут же несла их дела из отдела кадров в свой кабинет и тщательно изучала, а потом выбирала тех, кто «пройдёт полевую практику». И отмечала их фамилии крестиками на полях тетради.

Но шестеро — из пятнадцати человек — это было слишком строго даже для неё.

* * *

На обед была баночка консервов и несколько кусков хлеба. Консервы кончились очень быстро, а голод не прошёл. Маша оценивающе глянула на ещё одну жестянку, которая показывала синий бок из сумки Сабрины, но та быстро подтянула сумку к себе и дёрнула молнию.

— Это на всякий случай. Вдруг до вечера на базу не вернёмся.

Маша проглотила набежавшую слюну и согласилась. В конце концов, к вечеру есть захочется ещё больше. Впрочем, чувство голода не исчезало у неё уже с месяц — то есть на протяжении всей полевой практики. Оно только притуплялось от разваренной гречки или слипшихся макарон, на пару часов.

Они молча собрались и молча отправились в путь, по уже определённому направлению. Насколько Маша могла ориентироваться в лесу, с дороги они пока не сбились. На это указывали и квартальные столбики — нормальные, не вывороченные из земли, и даже заросшие просеки, на которые временами удавалось выйти. За заповедником давно уже никто не ухаживал.

Солнце висело над лесом так низко, что, казалось, цеплялось за верхушки сосен. В яркой синеве неба замерли, не шевелясь их ветви. Солнце жарило, что есть силы — Маша давно уже сняла куртку и страдала, что некуда деться от плотных камуфляжных брюк. Болтающаяся у неё в сумке бутылка воды была ополовинена, а сама вода стала мерзко-тёплой и плохо утоляла жажду.

Маша остановилась: в тягучем медовом воздухе ей почудился запах озера. Не затхлого болота, а именно озера с прозрачной — до самого дна — водой.

— Сабрина, — позвала она громко, и её голос эхом отозвался в лесу. Маша вжала голову в плечи и уже тише поведала обернувшейся подруге: — Мне кажется, мы уже близко.

Фокус с заданием Горгульи был как раз в том, что ни одну из целей, которые она отмечала на картах синими чернильными крестами, нельзя было найти, просто научившись пользоваться картой и компасом, да ещё изредка натыкаясь на столбики с полустёртыми цифрами.

— Вот Демонова Дыра… — начала Маша. Холодный ветер лизнул вдруг её голые плечи. Зашумели сосны высоко над головой.

А ещё о любой «цели» можно было часами травить правдивые и не очень байки. Этим курсанты обычно и занимались в первые дни практики, вечерами сидя вокруг костра. Тогда боевой задор в них ещё не угас, придавленный рутинной работой и усталостью, а предстоящие походы казались загадочными и полными романтики.

— Помнишь, нам говорили, что её иногда видели даже в нескольких километрах от того места, которое показано на карте.

— Маша, но это даже и близко не здесь. И потом — отражения. — Сабрина покрутила головой, словно ожидала увидеть за янтарными стволами сосен притаившуюся чёрную гладь озера.

* * *

— А что скажешь об этой второй девушке, которая пошла сегодня к Демоновой Дыре? — Денис Вадимович водил по тетради пальцем, хоть и без того прекрасно мог прочитать все фамилии, а некоторые — вспомнить.

— Орлова? — Горгулья отхлебнула чаю, принесённого только что с полевой кухни — оставшиеся в стационаре курсанты уже пообедали и вскипятили воду, они-то в отличие от второкурсников, пока имели возможность насладиться относительным комфортом. — Неплохо сходится с людьми. Что ещё? Неплохо соображает. Не так хорошо развита физически, как остальные, конечно. Но это далеко не главный минус.

Чай обжигал ей губы — Горгулья морщилась и смотрела в чашку. Там плавала сухая сосновая иголка и несколько чаинок.

— Значит, есть и главный, — произнёс он, скользя пальцем дальше.

— Как же без него, Денис, — ворчливо, по-старчески отозвалась Татьяна. — У всех есть. Но у неё, пожалуй, один из самых неприятных.

* * *

Маша нашла в сумке кольцо на цепочке — обычное кольцо, из тех, которые недорого продаются в любом магазине, на обычной цепочке, из тех, которые дают в довесок к таким кольцам. Маша купила первые попавшиеся, когда собиралась на практику.

Сумку она бросила на землю — на настил из пожелтевших сосновых иголок — и вытянула руку. Ветер притих в ветвях сосен, как будто оцепенел и присмотрелся: чем там занимаются люди. Кольцо замерло, едва качнувшись по инерции.

Сабрина наблюдала за всем этим, не снимая с плеча широкого ремня сумки, как будто остановилась передохнуть на несколько секунд и уже собиралась идти дальше — но что-то держало её. Томно протянулась безмолвная минута, и ветер снова зашумел в небе.

— Видишь, — выдохнула Сабрина. — Тут ещё далеко. Идём.

— Подожди.

Её вытянутая рука онемела и уже почти дрожала от напряжения, но Маша только сжала зубы и медленно повернулась в ту сторону, откуда дул ветер. Кольцо мёртвым грузом висело почерневшей от прикосновений цепочке.

— Не шевелится, — буркнула Сабрина себе под нос, но Маша услышала и нервно усмехнулась.

Кольцо дрогнуло в её руках и неестественно отклонилось в ту сторону, откуда пришёл ветер, но тут же снова опустилось и качнулось слегка — туда — обратно.

— Видела? — победоносно воскликнула Маша.

— Что? У тебя рука дрогнула. — Она обернулась к лесу и махнула рукой. — Идём, чего время тянуть. Я хочу до темноты вернуться на базу.

Глядя Сабрине в спину, Маша сунула кольцо в карман. Прятать слишком далеко в сумку не стала, но и спорить тоже — решила, что бесполезно. Демонова Дыра и правда последний раз была далековато отсюда. Маша хорошо помнила, как на первом курсе вставала на цыпочки, чтобы из-за спины Дениса Вадимовича посмотреть на тёмную гладь воды. Курсантов не подпускали к озеру слишком близко. Тогда вокруг были липы, и удушающее-сладко пахла белая акация. А сейчас разве что сосны источали аромат смолы. Совсем не то.

Но ещё она помнила, как Денис Вадимович доставал из кармана широких маскировочных брюк такую же цепочку — только не тёмную, а натёртую до блеска и держал на вытянутой руке, хитро щурясь на кольцо, висящее на ней. И оно закачалось, разом заставив замолчать болтливых и недоверчивых первокурсников.

На всякий случай она отвязала от ремешка сумки красную ленту и прицепила её на ветку молоденькой сосенки. Отвяжет на обратном пути. Обязательно.

Маша глянула на часы: перевалило уже за полдень, и неплохо было бы им и правда найти озеро, потому что возвращаться глубоким вечером — это значит, ужин пропустить.

* * *

На столе валялись цветные обёртки от конфет. Красные — от конфет с вишней, синие — с орехами и светло-коричневые — с какао. Он покопался в фантиках и обнаружил последнюю конфету — в светло-коричневой обёртке. Нет, конфеты с какао он не признавал.

— А на счёт парней? Мне кажется, те трое неплохо справляются.

— Даже не знаю, что тебе сказать. — Горгулья выудила из разноцветной мешанины ещё одну не съеденную конфету и вслух прочитала: — С клюквой.

Пожала плечами и положила обратно. Сладкого она никогда не любила.

— Ну вот например, я точно знаю, что один не выдержит и уйдёт сам. Я же, со своей стороны, постараюсь сделать всё, чтобы его решение пришло как можно быстрее. Интересная в этот раз будет практика, должна сказать.

Она встала, потянулась всем телом, как кошка после сна, и Денису даже показалось, что на её лице мелькнула улыбка. Горгулья вдохнула полной грудью — втянула ветер из приоткрытого окна.

— Ну что, — вынесла вердикт она. — На обед!

* * *

— Фотографируй, — Сабрина кивнула, придерживая рукой ветку молодой липки.

Кругом было так ароматно и медово, что у Маши кружилась голова. Она достала из сумки фотоаппарат и навела объектив на водную гладь, которая было на расстоянии шагов двадцати от них. Ближе подходить не стали.

— Засвечивает…

Гладь озера шла рябью от ветра, и это не понравилось Маше. Где-то на периферии сознания болталась мысль, что над Демоновой Дырой не бывает ветра. Она то ли слышала это на лекции, то ли в болтовне старшекурсников… Маша сняла пейзаж ещё раз — вышло куда лучше, и за зеленью даже угадывались блики на воле.

Сабрина притянула фотоаппарат к себе и отпустила ветку, видно, результат ей понравился.

— Ну что, назад? — Она проворно набросила на плечо длинную лямку сумки и зашагала в обратную сторону, оставив после себя только ветку липы, которая мерно покачивалась.

Маша молча позавидовала такой энергии. Ей самой уже не хотелось ни разговаривать, ни улыбаться, ни подставлять руки лучам заходящего солнца. Хотелось только добраться до стационара и завалиться на кровать. Можно даже без ужина.

Озеро нашлось именно там, где и отметила его Горгулья синим крестом. Задумываться, было ли так задумано или совпало совершенно случайно, Маша не стала. Решила — в другой раз. В следующий точно. Хотя нехорошие подозрения остались.

По дороге она хотела отвязать красную ленточку: чего ей бесполезно болтаться, но задумалась, засмотрелась под ноги и совсем позабыла. Вечерний лес снова начинал жужжать комариными полчищами, насекомые лезли за ворот футболки и нагло усаживались прямо на шее.

Маша не поняла, как, но Сабрине удалось найти дорогу покороче — и мимо утренних низин с папоротниками. Вскоре за деревьями показалась петляющая по всему заповеднику речка Болотинка, а ещё через полчаса они набрели на заброшенное костехранилище, одну из стен которого почти разобрали на дрова курсантами. Там уже и до стационара было рукой подать.

Когда они добрались, на лес уже совсем опустился вечер. Дежурные громыхали посудой в тазиках, костёр догорал и дымился. Маша повертела головой в поисках одногруппников: парни расположились на пластиковых креслах недалеко от костра. Она бросила сумку прямо на крыльцо и зашагала к ним.

— Ну как? — поинтересовалась она и, не выдержав, упала в свободное кресло и вытянула уставшие ноги. Сереющее небо над стационаром казалось таким низким, что за него цеплялась даже крыша двухэтажного дома.

— В порядке, — махнул рукой Рауль. Было непонятно, отгоняет ли он комаров или приветствует её. — Только вот у Ляли немного…

— М? — поддерживая разговор, как могла, протянула Маша.

Ник и Рауль обернулись на Мартимера. Тот сосредоточенно раскручивал рацию отверткой, но после минутного молчания перестал делать вид, что никого вокруг себя не замечает. Он поёрзал в кресле и нехотя начал:

— Взяла с собой кетчуп. Я всё думал, есть она его что ли будет? Нет.

Он оглянулся, будто проверял, не стоит ли Ляля за его спиной.

— Выждала, когда я уйду вперёд и пропала. Я когда заметил, что её нет, давай искать. Два часа крутился в одном квартале. Нашёл, в общем… в кустах и всю в кетчупе. Изображала из себя мёртвую.

Маша передёрнула плечами и сама не поняла — от вечерней прохлады или слишком явно представила себе измазанную в красной жиже Лялю.

— Так я и не поверил ей. — Мартимер поднял со стола отвёртку и снова принялся ковыряться в рации. — Говорю, вставай. Она не очень расстроилась. Шла потом и всю дорогу меня расспрашивала, что бы я стал делать, если бы кровь была настоящая.

— М-да, — протянула Маша, не зная даже, что ещё сказать.

— Да уж, — вторил ей Ник. Приступ красноречия его тоже сегодня не посетил.

Комары кусались так яростно, будто собирали кровь для своих маленьких голодных детей.

— Ну, кстати, она неплохо ориентируется и колечком пользуется. — Мартимер пожал плечами, оправдывая свою спутницу. — Мы очень быстро всё нашли.

— Зато мы копались до самого вечера, — буркнула Маша. Она отвернулась в сторону дежурных: те домывали посуду, и лента в косе одной первокурсниц напомнила Маше красную ленточку, забытую на ветке дерева.

Из темноты за дверью стационара вынырнула Сабрина с походной миской и направилась к полевой кухне за ужином. Содержимое большой кастрюли там уже не исходило паром, но главное, что оно там было. Маша поднялась, отряхивая с себя комаров, и едва не вздрогнула, когда рация на её поясе захрипела.

Парни, видно, оставили рации в комнате, а Мартимер свою ещё не успел собрать, но на крыльцо дома выскочил взъерошенный Лев.

— Приём! — перекрикивал помехи он. — Кто говорит? Приём!

— Кто ещё не вернулся? — Маша покрутила головой, но и без того успела понять, что не было слышно Таи и Венки. Если бы они успели прийти, на поляне перед стационаром стало бы тесно.

Хлопнула дверь преподавательской комнаты, и на крыльцо выпрыгнула Горгулья. Морщины на её лбу собрались точь-в-точь, как водная гладь на сегодняшнем озере. Она вырвала из рук Льва рацию, хрипевшую что-то, отдалённо напоминающее просьбы о помощи.

— Тая, оставайтесь на том месте, где сейчас стоите, — голос Горгульи гремел над всей поляной. — Сейчас за вами придут. Где вы? Можете определить?

В шипении помех Маша едва различила два слова: каменный мост. Она сразу же вспомнила день практики, когда Денис Вадимович водил их туда — шли долго, и никаких приятных воспоминаний у Маши не осталось. Сам каменный мост был полуразвалившимся, но единственным остатком деревни на берегу Болотинки.

То место уже успело зарасти берёзами и малинником, дома ушли в землю, кое-где торчали остатки печей, а мост остался — под поросшими мхом камнями грустно замерла вода в болотце. Да, это было далековато от стационара.

С мест поднялись Рауль и Мартимер и неторопливо подошли к Горгулье, которая всё ещё что-то пыталась выяснить у заблудившихся.

— Давайте мы сходим за ними, — объявил преподавательнице Рауль, когда та прицепила рацию на пояс и выжидающе глянула на них. — Я знаю, где это.

— Фонарики не забудьте, — сузив глаза, рыкнула Горгулья.

Парни ушли в дом собираться, а Маша решительно направилась к обеденному столу. Там одиноко притаилась на краешке её тарелка с холодным комком макарон и чья-то чужая ложка — видно, опять перепутали. Маше было всё равно, она забралась на обтёсанное бревно рядом с Сабриной.

— Слышала? — спросила Маша, не отворяя взгляда от пачки майонеза, едва ли не завязанной в узел.

— Что, пингвинихи провалили задание? — Сабрина даже не повернулась в её сторону.

Пингвинами они нарекли девушек во время прошлой практики, когда парни так же заняли комнату на втором этаже. Была глубокая ночь, и все пятеро лежали на своих кроватях в полной темноте, прислушиваясь к нескончаемому веселью наверху.

— Слоны, — буркнула тогда Маша, с головой забираясь под колючее одеяло. Тут же оголились ноги.

— Причём тут слоны? — спросила Тая после минутного молчания. — Ты сама-то поняла, что сказала?

На нижнем ярусе прыснула Сабрина.

— Слоны потому и слоны, что… — Она вздохнула. — Да кому я объясняю. Пингвинихе.

— И что ты хочешь мне сказать? — Сабрина побултыхала остатками чая в кружке. — Что я виновата, да?

Пока Маша набирала воздуха в грудь, чтобы высказать всё своё негодование, Сабрина выплеснула чай в траву и поднялась.

— По-моему, они бы и так заблудились. Не умеют ориентироваться, так нужно было в педагогический поступать, — она старательно проартикулировала последнее слово, стукнула кружкой по столу и зашагала к стационару.

Ковыряясь в макаронах и гоняя комаров, Маша не могла понять, почему ей вдруг стало так тяжело дышать. Вдали, за деревьями помелькали и исчезли белые кругляши света от фонариков. Так и отложив ложку, она пошла следом за Сабриной.

В полутёмном коридоре, который часто служил помещением для общих собраний, за столом пристроился Лев с тетрадкой. В свете одинокой свечи он щурился на свои собственные каракули и пытался что-то дописывать. Прозрачная серая ночь из дома казалась непроглядным мраком.

Маша заглянула в комнату: там было ещё темнее, чем на улице. На её приход комната не ответила ни единым шорохом.

— Ну не сердись, — попросила она в пустоту. — Я не думаю, что ты виновата.

От стены оторвалась тень и подалась в сторону выхода. В зябком дрожащем пламени свечи Маша рассмотрела хмуро сведённые брови подруги.

— Да нет, ты права, — отозвалась она, глядя мимо. — Из-за хвостов по практике отчисляют куда больше курсантов, чем из-за экзаменов.

Лев за Машиной спиной хлопнул тетрадью по столу.

— Слушайте, не воспринимайте всё это всерьёз. Она просто пугает.

Маша обернулась: отчёт перестал занимать Льва. Теперь он старательно пытался придавить колпачком от ручки паука, который метался по всему столу.

— Кто? — фыркнула Сабрина, намереваясь ему тут же рассказать, как нехорошо лезть в чужие разговоры — это Маша поняла по сердитому излому её губ.

— Горгулья, пень ясеня! Специально вызывает одного из пары к себе и говорит, что оценки будут разные. Это чтобы друг другу мешали, и никто не дошёл, ясно же, как пень ясеня. Я других тут уже поспрашивал. Во всех парах так.

Зря он это сказал, Маша не успела даже испугаться, как Сабрина перевела взгляд на неё, и, кажется, побледнела ещё больше, хоть в свете единственного язычка пламени мир и так не искрился красками.

— Так вот, значит, для чего она тебя вызывала, — выдохнула она так тихо, что Лев не услышал бы, даже если бы перестал долбить ручкой по столу.

— Понимаешь. — Маша взмахнула руками, понимая, что притворятся несведущей сейчас бессмысленней всего. — Тебе же сказали — это специально, чтобы мы поссорились. Очередная проверка. На прочность.

Она говорила и говорила, не замечая, чтобы лёд в глазах Сабрины начал хоть подтаивать.

Глава 2. Дом ведьмы

Те, кто считает, что душевная боль тяжелее физической, просто ещё не ощутили настоящей физической боли.

Сабрина

— Сабрина, — подала голос Маша и часто-часто заморгала, надеясь, что сможет хоть что-то рассмотреть в кромешной темноте.

Она обещала себе не спать, но усталость взяла своё, и Маша просто отключилась и проснуться смогла только от невыносимого чувства тревоги. Она подняла к лицу руку и сощурилась на электронные цифры на часах: уже перевалило за ночь. В дальнем углу комнаты ворочалась Ляля. Маша не знала, разбудила ли она всех своим вопросом, или они так и не смогли заснуть.

— Что? — отозвалась с нижнего яруса Сабрина.

— Не знаешь, парни ещё не вернулись?

Она села на кровати и потрясла головой, пытаясь привести саму себя в чувство. В тишине скрытой ночью комнаты стало слышно, как скребутся под полом мыши. Или это Ляля скребла ногтем по прикроватной тумбочке.

— Нет, кажется. — Та перевернулась с боку на бок, и в голосе её послышалось сожаление. Всегда неприятно сообщать плохие новости. С гораздо большим удовольствием Сабрина сказала бы Маше: да пришли они уже давно, спи и другим не мешай.

— Куда они делись…

Маша свесила ноги с кровати и нашарила приставную лесенку, которую обычно тайком и ночью снимала Тая. Свой фонарь она хранила рядом с вещами Сабрины, поэтому поиск его по ночам превращался в настоящую пытку: Маша каждый раз будила чутко спящую подругу.

На этот раз она нащупала его почти сразу, нажала на плоскую длинную кнопку, и шарик света лёг на смятые простыни. Сабрина полулежала, подперев голову рукой. Она даже не разделась, хоть в комнате и не было холодно. Сабрина как будто собралась вот прямо сейчас уходить.

— Пойду, у Вадима Денисовича спрошу, — буркнула Маша, отворачиваясь, словно её очень заинтересовала конструкция фонарика. Воспоминание о вечернем разговоре прохладой висело между ней и Сабриной.

— Иди. — Та пожала плечами. — Только он Денис Вадимович.

Зябко ёжась, Маша вышла в коридор. Хоть свет фонарика и вырывал из темноты то пыльный подоконник с дохлыми мухами, то таз с посудой, притащенный сюда сознательными дежурными, Маша всё равно то и дело натыкалась на стулья и столы — спросонья. Во рту было солоно и приторно от крови из прокушенной губы.

Входная дверь оказалась плотно захлопнула, но не закрыта на засов. Маша попрыгала перед единственным окном, выходящим на полевую кухню, и осталась недовольна: за ним было темно, только угадывались громадные силуэты деревьев.

Она осмелела и постучала в комнату преподавателей. Где-то заскрипели половицы, и с лестницы на второй этаж потянуло эфемерным холодом. Маша переминалась у двери с ноги на ногу больше пяти минут, но никто так и не отозвался. Она дёрнула дверь на себя — заперто.

Потирая слипающиеся глаза, Маша снова вышла в общий коридор. Здесь, найдя на столе забытую свечу Льва, а в «хозяйственном» углу — спички, она выключила фонарик и уселась за стол. Огонёк свечи отражался в тёмной глубине окна, раздваивался там, и выходило, что в тёмноте плясали сразу три язычка жёлтого пламени.

Маша подтянула брошенную на столе тетрадку к себе поближе и раскрыла на первой попавшейся странице. Читать было сложно, сколько она не щурилась, огонёк свечи не давал разобрать мелкого летящего почерка. Она уткнулась лицом в ладони — только бы не заснуть и не пропустить их приход.

…Свечка догорала, и в голове бродили глупые мысли, больше похожие на несостоявшиеся сны. Маша вздрогнула, когда входная дверь со скрипом открылась. Голоса, хоть и приглушённые, чтобы не перебудить всех и вся, заставили её подскочить на месте.

— Завтра разберёмся… сейчас ночь. — Странно было слышать, как Горгулья понижает голос почти до ласковых интонаций.

Маша высунулась из-за угла, прикрывая трепещущий огонёк свечи от прохладного ветра с улицы. Горгулья скользнула по ней взглядом, но ничего не сказала. В свете фонариков и свечи лицо преподавательницы изменилось почти до неузнаваемости: шрам на левой щеке сделался багровым и широким, куда шире, чем он был на самом деле.

Следом за ней, потопав у крыльца, чтобы сбить с обуви грязь, в дом вошли парни. Ник впереди себя втолкнул в дверной проём Венку. Та, словно по инерции, прошла два шага и остановилась, опустив глаза в пол и теребя прядь волос. Последним вошёл Денис Вадимович.

— Ладно, завтра разберёмся, — уже строже повторила Горгулья, проследив за тем, чтобы задвинули засов на двери. — А теперь всем спать немедленно!

Она снова нашла взглядом Машу, а та как-то не сообразила податься назад.

— Так, кто не ляжет в течение пяти минут — два дополнительных вопроса на зачёте.

Горгулья умела убеждать. Маша схватила замершую Венку за локоть и утащила в темноту общего коридора. Огонёк свечи дёрнулся и погас, и она сунула ненужный огарок на подоконник. Хлопнула дверь — видно, Горгулья удалилась в преподавательскую комнату.

— А тебе чего не спится? — Рауль потопал на месте, оставляя на деревянном полу чёрные ошмётки земли. Ник за его спиной выключил и снова включил фонарь, будто раздумывая, понадобится ли он ещё.

— Не спалось, — вздохнула Маша. — А где Тая-то?

Венка покорно стояла рядом и только тёрла хлюпающий нос.

— Не нашли мы её. Вот она одна стояла на каменном мосту. — Рауль качнул своим фонарём в сторону ощутимо дрожащей Венки. — Завтра снова пойдём, наверное. Или как Горгулья скажет. Ты доведи её до кровати, ладно? А то чего-то она совсем…

— Да, хорошо, — пробормотала Маша, растерявшаяся от его заявления настолько, что даже не сообразила спросить о подробностях.

Понаблюдав, как парни по крутой лестнице забираются на второй этаж, и свет фонарей скрывается за перекрытиями и стенами, Маша не сразу сообразила, что нужно найти свой фонарик. Не отпуская локтя безвольной Венки, она пошарила по столу, и сразу же наткнулась на пластиковый корпус.

— Пойдём. — Она потянула девушку за руку. — Что там с вами случилось-то?

Тон получился даже слишком безразличным, наигранно безразличным, хоть сердце и стучало как сумасшедшее при одной только мысли о том, что по тёмному лесу бродит Тая, наверняка без спального мешка и, скорее всего, даже без еды.

— Не бойся, её обязательно найдут. У неё же есть карта и всё такое, — сама себя успокоила Маша.

Венка не ответила, она молчала и тряслась как будто даже сильнее, чем минуту назад. Дрожащей рукой она полезла в карман куртки, запуталась там и задёргалась ещё сильнее. На пол выпала карта, сложенная во много раз.

Маша подобрала её: карта как карта. Им всем такие выдавали в начале практики, и Горгулья синими чернилами рисовала там крестики. Номера кварталов — маленькие, затёртые цифры — было никак не рассмотреть. Чтобы не травить себе душу, Маша сунула карту в карман и подтолкнула Венку в сторону спальни.

— Идём-идём, завтра с утра встанем пораньше и разберёмся.

Всеми правдами и неправдами Маша довела-таки Венку до кровати. Вообще-то она спала на втором ярусе, но, уложив её на первый, Маша решила, что Тая не особенно обидится, когда найдётся. С чего бы ей вообще обижаться.

Не выдержав, Маша отправилась в «хозяйственный» закуток и нашла там пакет с сухим печеньем. Проковыряв в полиэтилене дырку, она вытащила одно и захрустела им в тишине коридора, то и дело оглядываясь. В желудке было пусто и неприятно.

Маша вздрагивала и щурилась от яркого солнца. Вздрагивала, сама того не желая, от резких выкриков, словно плетью хлеставших воздух.

— И чтобы близко к аномалиям не подходили! — вещала Горгулья, прохаживаясь перед курсантами. Руки она заложила за спину, и из-за этого, а ещё из-за наплечной кобуры стала ещё больше похожа на настоящего боевика, а не отправленного в отставку, на преподавательскую должность. — Кто ещё не слышал? Кому ещё повторить? Кто за два года не успел вбить это себе в голову?

Маша, вжавшая голову в плечи, осторожно повернулась вправо. Сабрина рядом с ней хмурилась и кусала губы. Тут было из-за чего понервничать: сегодня утром, больше из сплетен и слухов, они узнали, что ночью Горгулья связалась с городом, и там обещали выслать поисковый отряд профессионалов.

Маша смело предположила, что теперь практику объявят опасной, а их распустят по домам, но Сабрина в ответ на это только скептически хмыкнула. По стационару тут же поползли истории о том, как пять или десять лет назад одна девочка здесь… Развитие событий в этих историях, впрочем, особого доверия не вызывало.

— Ещё раз, сколько шагов между вами и аномалией должно быть в самом крайнем случае? — Горгулья замерла посреди коридора и глянула на них — на каждого по очереди, как умела только она.

Превокурсники, притаившиеся на лестнице, зашептались.

— Двадцать, — ответила Маша шёпотом, кто-то повторил то же самое, только громче.

— Не слышу, — рыкнула Горгулья.

— Двадцать, — в полный голос произнесла Сабрина и снова углубилась в царапанье ногтём засохшего пятна грязи на штанине.

— Всё ясно? Разошлись по заданиям. — Она по-солдатски чётко развернулась и ушла в преподавательскую комнату.

Первокурсники стайкой испуганных воробьёв исчезли с лестницы, только заскрипели старые половицы.

Окончательно убедившись в том, что практику не отменят, даже если в заповеднике откроется портал в нижний мир и из него полезут демоны, Маша поплелась в комнату за сумкой. Сегодня им предстоял очередной маршрут. Всем, кроме Венки — её с самого раннего утра Денис Вадимович забрал в преподавательскую комнату.

— Маша! — В комнате, сидя на своей кровати, Ляля улыбалась, болтала ногами, и хитро щурилась. — У меня вот тетрадь пропала. Я уже всё обыскала, не видела?

— Нет, — хмуро буркнула Маша, вставая на цыпочки, чтобы забрать с верхнего яруса ветровку. — Я здесь причём?

— Ну помоги, а?

— Встань в угол, закрой глаза и мысленно попроси отдать тетрадку, — уже мягче посоветовала Маша. — Ничего сложного.

Она натянула ветровку и застегнула молнию. Поправила капюшон. К кишащему комарами лесу нужно было основательно подготовиться.

— А как нужно стоять, лицом в угол или лицом в комнату? — Ляля заинтересованно склонила голову на бок.

Маша раздражённо махнула на неё рукой и, скинув с плеча сумку, попросила:

— Выйди. Нет, покажи сначала, где эта тетрадка у тебя лежит обычно.

Ляля вышла на цыпочках, как будто бы боялась кого-то спугнуть. За окном качала ветками липа. Всё тише становились голоса в коридоре — курсанты расходились по заданиям. Маша глубоко вдохнула.

— Отдай…

В этом старом, пропахшем сыростью доме она чувствовала его присутствие очень явно и совсем не пугалась этого. Нахватавшись из книг и разговоров старшекурсников обрывов знаний, она кое-что могла и ощущала немного больше, чем сверстники. Или Маше так казалось. Сущность дома она про себя называла домовым, но вслух — никогда, засмеют.

Но фраза осталась недосказанной. Боковым зрением Маша только успела заметить, как на пол из тёмного угла, в котором стояла Лялина кровать, выползает серый пыльный ком. Вот что она и правда знала — наверняка — так это, что домовой без веских на то причин никогда не покажется человеку. И причины эти никак не могли быть радостными для обитателей стационара.

К столкновению с энергетической сущностью она не была готова. Совсем.

Сначала у неё перехватило дыхание, потом, когда ком коснулся её щиколоток, Маша поняла, что не может двинуться с места, она вдохнула один раз — получился всхлип, второй вздох — и она шарахнулась в сторону. Маша врезалась спиной в кровать, сдвинув её с места, и коротко вскрикнула.

Пытаясь протолкнуть в горло хоть немного воздуха, Маша опустила взгляд: прямо у её ног лежал комок, свёрнутый из старой половой тряпки, такой грязной, что на полу от неё оставались клочки пыли. Преодолевая отвращение и страх, Маша наклонилась и схватилась за выбившийся уголок, дёрнула.

Внутри кома перебирала лапами по смятой тряпке плюшевая собачка на батарейках. Маша взяла её двумя пальцами поперёк туловища и подняла. Стеклянные пуговицы глаз смотрели бессмысленно и мёртво. Даже в воздухе пёс продолжал перебирать лапами и дёргать головой. Маша нащупала у него на пузе пластиковый рычажок и щёлкнула им. Кажущаяся жизнь мгновенно замерла.

— Ляля! — вскрикнула она и швырнула игрушку на кровать. — Где она?

В дверном проёме, укоризненно глядя на Машу, стояла только Сабрина.

— Что у тебя тут случилось?

Маша отодвинула её с дороги и решительно зашагала к замершей у окна Ляле. Та не двинулась с места и даже улыбаться не перестала.

— Слушай. — Маша подошла так близко, что почувствовала её дыхание, пахнущее карамелью. — Хватит уже. Есть у тебя совесть, в конце концов? Раньше это, может, и было забавно, но не сейчас, когда все и так на взводе. Прекрати, ясно?

Она говорила и видела, как меняется выражение лица Ляли с радостно-упоённого на обиженное. Та закусила губу.

— Что ты? Я же только пошутила.

Маша, потратившая уже весь боевой пыл, вместо того, чтобы сделать шаг назад, только сжала пальцы в кулаки — и тут же разжала.

— А что, — как будто между делом заметила она, — может, ты и с Таей того… пошутила?

И если бы она не почувствовала, как нервно дёргаются уголки её губ, Маша и сама перед собой могла бы поклясться, что спокойна, совершенно спокойна, абсолютно спокойна. Она развернулась на пятках и ушла в комнату, за сумкой.

Денис Вадимович тяжело вздыхал. Он надвигал козырёк красной кепки прямо на глаза, как бывало всегда, когда он нервничал, и смотрел поверх очков — осуждающе. Выдержал он не больше минуты. Опустил козырёк ещё ниже и шагнул вперёд, намереваясь развести по разным углам скандалящих курсанток.

Горгулья очень вовремя выставила руку — не давая ему пройти дальше.

— Стой. Они должны сами. Ты не сможешь бегать за ними всю жизнь.

Даже самая страшная истерика в её исполнении становилась молчанием. Маша упрямо смотрела под ноги, предоставив Сабрине самой находить дорогу, и снова переживала слова, которые выкрикнула в порыве ярости. Это было не в её правилах — показывать то, что она чувствует на самом деле.

До сих пор ей это неплохо удавалось — Маша умела улыбаться в ответ на злые подколки, она предпочитала не замечать шёпота за спиной. Она никогда не жаловалась. С чего вдруг сегодня её сорвало, как сломанную рацию, на самую высокую частоту?

Всё это — усталость, недосып, ночь, проведённая в волнениях. Маша даже не взглянула на карту: где там Горгулья в этот раз нарисовала синий крестик. Идти приходилось пока что только через светлый сосняк, иногда преодолевая целые поляны не поспевшей ещё черники.

— Слушай, — чуть хрипло спросила Маша, догнав Сабрину. — Куда мы сегодня?

Та обернулась, то ли с жалостью, то ли с усталостью скривила губы.

— Ещё не поняла? К Дому Ведьмы. Тому, что за каменным мостом.

Маша остановилась и вздрогнула от звука хрустнувшей под ногой ветки. Домом Ведьмы называли старую развалину, которая находилась на окраине заброшенной деревни. Вокруг этого места вилось столько разных легенд, что не всякий раз успевали их пересказать за костром. У рассказчика на второй или третьей пересыхало в горле, и он шёл за бутылкой минералки, брошенной в комнате. Между тем к костру приближалась Горгулья и, сверкая глазами, предлагала всем пойти спать и не злить её до такой степени, чтобы всем курсом отправляться на дополнительную сессию.

— Как? Там опасно. Там же заблудились девочки.

— Ну да. — Сабрина пожала плечами. — Так что ты оглядывайся. Вдруг Таю увидишь.

— Я думала, там сегодня будут работать поисковики, — всё ещё не уложив в голове такое безразличие к пропаже человека, пробормотала Маша.

Пройдя несколько шагов, Сабрина обернулась к ней.

— Ну? В чём дело? Что ты стоишь?

— Я не понимаю, что происходит, — отозвалась Маша и бросила сумку прямо на землю, в заросли черники.

— Ну хорошо, хочешь вылететь из института — стой тут. — Сабрина махнула рукой и принялась спускаться в овраг, заросший папоротником. Ещё немного, и Маша потеряла бы её из виду, только примятая трава нарушала ощущение полного одиночества.

— Стой.

В лесу нельзя кричать — и она сказала тихо, почти прошептала. По сырым от росы папоротникам съехала на дно оврага и вцепилась в рукав Сабрины.

— Покажи мне карту.

— Зачем она тебе? — Сабрина легко высвободилась из её пальцев и отошла на три шага, как будто боялась, что Маша начнёт обыскивать её карманы.

— Хочу посмотреть, — упрямо произнесла Маша. — Покажи мне карту, а?

Она даже протянула руку, и вокруг руки тут же начала виться мошкара. В низине мошкары оказалось вполне достаточно.

— Ну! — требовательнее повторила Маша.

Сабрина поджала губы и достала из заднего кармана брюк сложенный в несколько раз лист бумаги. Он уже порядочно измялся, истёрся на сгибах и рассмотреть номера некоторых кварталов оказалось почти невозможно. Синий крест стоял на востоке от стационара, в тридцать втором квартале — как раз в том месте, где была официально похоронена брошенная деревня.

Розу ветров в левом нижнем углу раскрасили чернилами, будто кому-то оказалось нечем заняться, и он наводил пожирнее напечатанные на бумаги линии и буквы.

— Сабрина, — тихо сказала Маша. — Это не та карта. Это карта Венки, я вчера у неё забрала. А наша где?

Сабрина сложила руки на груди и тяжело вздохнула. Она смотрела мимо, как будто среди сосен в утреннем мареве увидела нечто очень интересное, и от нетерпения качалась с пятки на носок — собиралась уходить.

— Хорошо. — Она хлопнула себя по карману куртки. — Вот держи, смотри, если так хочешь.

Маша приняла вторую карту из её рук. Эта был поновее, и не замятая бумага хрустела под пальцами. Жирный синий крест спокойно торчал на самом севере.

— Это Обвал, — себе под нос пробормотала Маша. — Одиннадцатый квартал, конечно.

Не было никакой ошибки. Ночью она бросила карту Венки на тумбочку возле кровати, а утром Сабрина нашла и забрала листок.

— Зачем? — хмуро поинтересовалась Маша, продолжая прожигать карту взглядом, как будто бы стройная нумерация кварталов могла бы сложиться в тайный шифр.

Сабрина стояла прямо перед ней и голову склонила вперёд, так что пряди чёрных волос упали на лицо.

— Разве не ясно? — Её голос звучал глухо, как из подземелья. — Дом Ведьмы — самая опасная точка. Если мы её пройдём, оценка в любом случае будет выше.

— Но Горгулья сказала идти к Обвалу! Или ты думаешь, что она скажет, мол, молодцы, девочки, что ослушались приказа. Делайте так всегда. — Маша задохнулась от возмущения, даже не довысказав все аргументы.

Пока она пыталась отдышаться, Сабрина молча барабанила пальцами одной руки по локтю другой.

— Ну да, — сказала она наконец. — Я тоже так думала. Но всё это неспроста, разве ты сама не заметила? Горгулья проверяет нас на прочность. Сначала эти попытки рассорить пары, потом пропала Тая. Как думаешь, может, это тоже подстроено, чтобы мы испугались и шарахались тут от каждого шороха?

Из оврага поднимался ветер. Он шелестел листьями ракитника, а потом вдруг дунул так сильно, что вдалеке заскрипела сосна. Маша вздрогнула и оглянулась: рассветный туман за её спиной ещё не до конца рассеялся, и ей пришлось долго вглядываться в него, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце.

— Вот, — усмехнулась Сабрина. — Одна уже готова. Ты признайся сразу, что испугалась.

Вместо ответа Маша достала из кармана брюк кольцо на цепочке и выставила его перед собой на вытянутой руке. Кольцо повисло мёртвым грузом, только раз качнувшись по инерции.

— Не выйдет. — Сабрина поправила ремешок сумки на плече. — Ничего у неё не выйдет. Не боюсь я этих бабушкиных легенд, а к аномалиям нужно просто не приближаться, и тогда ничего не случится. Так ты идёшь или тут останешься?

Ныла рука, и Маше приходилось всё сильнее сжимать зубы, чтобы не пошевелиться. Кольцо даже не думало качаться.

— Иду я, иду, — буркнула она, наконец, запихивая цепочку поглубже в карман. — Только вернусь за сумкой, подожди секунду.

Сабрина теребила веточку ракитника и смотрела вдаль совершенно отсутствующим взглядом. Почувствовав за спиной шаги Маши, она уцепилась за ветку сильнее и быстро выбралась вверх по крутому склону. Маше на этом подъёме пришлось сложнее — вверху она остановилась, чтобы отдышаться и поправить расстегнувшуюся куртку.

— Как-то ты быстро согласилась. — Сабрина не обернулась, но её напряжённые интонации выдавали её с головой: ей самой происходящее нравилось ещё меньше, чем Маше.

— Да, а куда мне деться, — усмехнулась она. В кармане Маша нашла и сжала кольцо влажной ладонью: не хватало ещё его потерять. — Всё равно я одна никуда не дойду, а переубеждать тебя — ещё одно бессмысленное занятие.

…Я сидела на бревне боком — так пламя не обжигало лицо раскалённым дыханием. Все три бревна вокруг костра были заняты, и даже та лавка, которую поставили с четвёртой стороны, так, чтобы получился правильный квадрат. И, хоть лиц одногруппников разглядеть было нельзя, я знала, что все они — очень серьёзные и сосредоточенные.

— И вот какая вышла история… — продолжил Лев, прокашлявшись, как заправский оратор. — Жила она на самой окраине деревни, одна. Её считали странной, потому что она никогда даже с соседями не разговаривала, а местные мальчишки болтали, что ночью из окна её дома идёт странные зеленоватый свет, и не спит она ночами, а читает что-то нараспев. Что-то на непонятном языке.

Я невольно передёрнула плечами. Невзрачная, в общем-то, страшилка переливалась новыми красками, когда за спиной шумел ночной лес, а в лицо жаром дышал костёр. В окнах стационара играли отблески пламени, и в первую минуту, когда она их заметила, я долго вглядывалась в темные стёкла, сдерживая дыхание и желание ткнуть сидящую рядом Сабрину локтем в бок.

— Однажды случилось вот что.

Он замер на полуслове, глядя в темноту между деревьями. Все, кто сидел рядом со Львом, тоже начали нервно оглядываться и переспрашивать друг у друга, что случилось. Но тут он усмехнулся произведённому эффекту и продолжил:

— У кого-то из деревенских ночью загорелся дом. Дома, конечно, были деревянные, горели хорошо. Пока успели потушить — уже от целой улицы только головешки и остались. Несколько человек погибло, кто-то просто остался без крыши над головой. Ясное дело, во всём обвинили ведьму… И решили наказать её за всё.

Едва слышно рядом со мной фыркнула Сабрина. Она-то предпочитала не являться на такие сборища, но сегодня я вытащила её из дома за локоть, потому что когда она под боком, мне всегда спокойнее. Потому Сабрина сидела и фыркала, истории её ничуть не пугали и тем более не интересовали, просто предел её терпения ещё не был исчерпан, чтобы она начала высказывать это в открытую.

— Вечером следующего дня они всей деревней явились на окраину. Ведьма пыталась сопротивляться, но сил у неё было маловато. Когда она поняла, что соседи настроены весьма серьёзно, она убила заклинаниями пару человек, но это только разозлило всех ещё больше, а на что-то большее её и не хватило.

Он замолчал, отпивая из пластиковой бутылки, чтобы смочить пересохшее горло. Я попыталась повернуться к костру, но ветер всё ещё был в мою сторону, и лицо обдало жаром. Я снова повернулась боком, а так приходилось смотреть на замерший в ночной тишине лес.

— Они её убили, не особо задумываясь. Ну, зарубили топором. Хотели того… голову отрубить, а она начала дёргаться. В общем, средневековье. Только вот ничего хорошего не вышло. Ведьма прокляла деревню, и с тех пор она начала медленно вымирать. Сначала никак не могли восстановить сгоревшие дома — то загорятся сами по себе, то дождь пойдёт. Потом начали болеть и умирать люди. Конечно, сначала всё считали совпадением, но шло время… сначала на деревню обрушилась эпидемия мышиной лихорадки, потом ещё какая-то гадость. Те, кто был поумнее, уехали, куда глаза глядят. Постепенно деревню забросили, а дома начали разрушаться. Лес наступал очень быстро. Теперь там осталось очень мало напоминаний о деревне. В общем, что я вам тут рассказываю, скоро всё сами увидим.

Он замолчал, наслаждаясь восторженной тишиной, в которой только лес шептал старинные заклинания. Первой очнулась Сабрина — её терпение, кажется, подошло к концу.

— Ну и чушь, — буркнула она, не особенно заботясь о том, кто её слышит, а кто — нет. — Ты хоть думал, что вообще рассказываешь? Куча нестыковок. Ох, ладно, хорошо, я молчу, ведь вы все так обожаете глупые сказки.

— Главный скептик проснулся, — хохотнул кто-то с противоположной стороны костра. Наверное, Рауль.

Она отвернулась. Я открыла было рот, чтобы как-нибудь сгладить неловкую ситуацию, но Тая спохватилась первая.

— Ну-ну, — хмыкнула она. — Ты, конечно, знаешь, как всё было на самом деле, леди Круглая Отличница.

— Я могу только предполагать, так же, как и вы все, — веско вставила Сабрина, даже не оборачиваясь к ней. — И, между прочим, немного пользоваться своей головой. И лично я не вижу в этой истории никакой мистики.

Я только вздохнула — ссора нарастала, как пыльный комок под кроватью. Тая и Сабрина не то, что не переносили друг друга, у них друг на друга была чуть ли не аллергия — вплоть до красной сыпи и нервного заикания.

— Тогда давай, расскажи, что у тебя там, в голове!

— Ради Вселенского разума. — Сабрина села к ним так, чтобы быть вполоборота, и половина её лица освещалась янтарным, неровным пламенем. — Скорее всего, эта женщина была магом. Жила она в каком-то захолустье, из этого можно сделать вывод, что, скорее всего, она скрывалась. Может быть, сбежала из своего мира в наш. Ну, видно, в захолустьях слухи о магах как раз ходили не очень приятные, не удивительно, что её решили убить. А потом, вероятно, магичку начали искать, вот все и перепугались. Разбежались кто куда.

Наступила тишина, ещё более глубокая и задумчивая, чем после рассказа Льва. Я ждала продолжения спора, но с облегчением услышала, как хлопает входная дверь и как звучат шаги Горгульи по деревянному крыльцу. Она собиралась нас гонять — и в первый раз я обрадовалась этому.

Маша порядком выдохлась уже к полудню. Идти пришлось вдоль Болотинки, и потерять петляющую речку из виду было подобно смерти, вот они и старались держаться как можно ближе к берегу, но продираться сквозь густые заросли — то ещё развлечение.

Журчание слышалось справа, и иногда под ноги попадался крутой и скользкий глинистый берег. Тогда Маша забирала чуть влево, но всё равно то и дело оглядывалась: не осталась ли речка слишком далеко. Узкая, шага три в самом широком месте, она была глубокой и холодной даже на вид. Тёмная вода несла щепки и листья так быстро, что за ними невозможно было уследить.

— Слушай, по-моему, пора сделать привал, — чуть громче, чем нужно, предложила Маша Сабрине, идущей недалеко впереди.

Та на ходу обернулась. Прядь волос, выбившаяся из-под резинки, прилипла к щеке. Сабрина заправила её за ухо и сказала, как будто бы и не слышала слов Маши:

— Нужно перебраться на ту сторону реки, иначе нам придётся делать огромный крюк.

Маша отодвинула ветки ракитника, заполонившего тут всё, и грустно посмотрела на речку. Перебираться… как, интересно?

Но Сабрина уже нашла ответ на этот вопрос. Она вышла к берегу, и когда Маша последовала за ней, она увидела липу, ствол которой был переброшен между берегами. Дерево, толщиной ровно такое, чтобы можно было поставить на него ногу — и всё, тёмноё и, наверняка, скользкое. И без веток. Неужели те, кто делал мост на скорую руку, не могли найти дерево потолще?

Маша подошла ближе и пнула ствол. Он оказался крепким, куда крепче, чем можно было ожидать.

— Я по нему не полезу, — сообщила она тем не менее. Бурлящая и исходящая белой пеной вода внизу показалась ей ещё темнее и ещё холоднее, чем за минуту до этого.

Сабрина сняла с плеча ремешок сумки и швырнула её на другой берег. Сумка приземлилась на траву, и тогда Сабрина шагнула в сторону дерева. Маша и выдохнуть не успела, как она быстро перебралась на другой берег, ни разу не оступившись и не вскрикнув.

— Ну! — Подбирая с земли сумку, Сабрина нетерпеливо мотнула головой в сторону «моста». — Давай, что ты дрожишь.

Сумка начала давать на плечо. Маша сняла её и, представляя, как тяжесть потянет её вниз, к воде, швырнула на другой берег. Сабрина поймала сумку за широкий ремешок и бросила в куст ракитника. Она упёрла руки в бока и посмотрела выжидательно, исподлобья.

Маша вздохнула ещё раз и сделала первый шаг. Нет, ствол оказался сухим и вовсе не скользким, но и вода вдруг зашумела так близко, что ей захотелось лечь на живот и обхватить бревно руками и ногами, только чтобы не упасть. Маша сделала над собой ещё одно усилие и вторую ногу поставила на бревно — боком, чтобы надёжнее.

— Да не умирай ты там, — прикрикнула Сабрина, хоть кричать в лесу было нельзя.

Маша раскинула руки для равновесия, сделала ещё один шаг и ощутила, как подошва кроссовки скользит по коре мёртвого дерева. Она взвизгнула, пока летела вниз.

С головой окунувшись в холодную воду, Маша сразу же вскочила и судорожно втянула воздух. С одежды и волос текла вода. Она стояла почти по колено в реке, и от холода уже сводило ноги. Первым делом она проверила на месте ли кольцо.

— Давай руку. — Сабрина спустилась по глинистому склону и потянулась к ней.

Маша, отфыркиваясь и тряся головой, как кошка, которую из ведра окатили ледяной водой, и так бы выбралась на берег, но помощь приняла. Так было надёжнее. Выйдя под летнее солнце из-под кустов ракитника и тени лип, она отжала воду с кончиков волос.

Плотные брюки промокнуть насквозь не успели, а вот футболку можно было отжимать.

— Ты как, нормально? — с надеждой спросила Сабрина, выныривая из зарослей с двумя сумками на плече.

— Ничего, высохну, — с мрачным спокойствием отозвалась Маша. К её тону больше подошло бы «вот заболею и умру!», и ей на самом деле хотелось в полный голос сетовать на гадкую судьбу, но Маша только забрала у Сабрины свою сумку и упрямо пошла вперёд. Солнечное тепло понемногу отогревало её плечи, пошедшие мурашками.

Она искренне надеялась, что завтра не сляжет с простудой, но сегодня осталось ещё много дел, чтобы полностью отдаться переживаниям. Нужно было добраться, наконец, до Ведьминого Дома, и, судя по тому, как липы исходили на нет, снова уступая место соснам, место назначения было уже близко.

Сабрина напрочь забыла о привале, да и Маша, повздыхав, решила больше не предлагать. Она достала из кармана кольцо на цепочке и вытянула его перед собой на всё ещё дрожащей от холода руке. Рука тряслась, кольцо подрагивало, ветер холодом задувал под футболку и трогал цепочку. Все эксперименты оказались бесполезны.

— Если верить карте, мы выйдем как раз к каменному мосту, — выдала Сабрина, разворачивая карту прямо на ходу.

— Да, — подтвердила Маша. — Там случайно не написано, когда мы туда дойдём?

Солнце скрывалось за облаками, и в такие минуты ветер становится ещё холоднее, ещё настырнее лез под одежду. Вскоре Маша заметила, что янтарные стволы сосен здесь почернели у оснований, а разнотравье сменилось покровом из мха с редкими вкраплениями черники. Под блестящими листьями, словно покрытыми воском, прятались аппетитные фиолетовые ягоды.

В другой раз она бы угостилась, но сейчас боялась потерять из виду Сабрину. Маша вспоминала походы с Денисом Вадимовичем. Он любил рассказывать о том, как по растениям можно понять, что произошло здесь несколько лет назад. По его словам, на месте недавнего пожара вырастает мох, потом мох сменяется травами. Старые пожарища можно узнать по зарослям крапивы.

Место, в которое они шли, давно уже нельзя было отличить от остального леса внешне, но зато хорошо чувствовалось, как гуляет по нему магия, гуляет и тревожит подвешенное на цепочке кольцо.

Маша остановилась и, глубоко вздохнув, снова подвесила цепочку на двух растопыренных пальцах. Ветер тревожил кольцо, но теперь она ясно ощутило, как другой, куда более осмысленной силой, его повернуло в сторону и потянуло — вперёд и чуть влево. Кольцо застыло в неестественном для подвешенного предмета положении, дрогнуло и снова бессильно повисло на цепочке.

Впереди, за почерневшими стволами сосен виднелись сооружения из камня. Когда-то искусно сложенные башенки моста теперь превратились в груды камней, засыпанных жёлтой хвоей и оплетённых серебристой паутиной.

Болотинка здесь делала большой крюк и уходила далеко вправо, оставив под мостом свою старицу, как зверь — отгрызенную лапу в капкане.

— Почти пришли, — заметила Сабрина, сбавляя шаг.

От моста до деревни было не меньше сотни шагов, но они обе понимали, что от моста продвигаться придётся очень осторожно. Если аномалия вчера разбушевалась насколько, что затянула Таю и Венку и не дала им найти обратную дорогу, то нечего даже надеяться, что сегодня Ведьма будет доброй и покладистой.

Не сговариваясь, они бросили сумки рядом со стволом сосны и дальше пошли налегке, Сабрина только прихватила с собой фотоаппарат. Теперь впереди шла Маша, вытянув руку с цепочкой. Кольцо дёргалось от магии, но не сильно, хоть и сложно было судить об этом на ходу.

Между камнями моста проросли травы и мох. Перед тем, как ступить на них, Маша жестом остановила Сабрину и сама замерла, пристально глядя на кольцо. Оно тянулось вперёд, как будто заброшенная деревня притягивала его. Не ветер выл в ветвях сосен, а неприкаянная сила бродила здесь, заставляя клониться траву к земле. Маша сделала шаг вперёд, и кольцо тут же задёргалось, будто пытаясь вырваться из её рук. Она сильнее сжала цепочку и отступила.

— На мост нельзя.

— Но нам никак не пройти мимо.

Маша оглянулась: Сабрина с сомнением оглядывала болотце, которое осталось под мостом. На вид оно хоть и было мелким и безобидным, но лезть в чёрную воду не хотелось, да и гнилые брёвна, лежащие в нём, не внушали доверия.

— Всё равно придётся найти другой путь.

Маша спустилась обратно к зарослям ракитника и огляделась. Конечно, можно было попробовать перебраться через болото, например, по кочкам, но Маша и после прошлого купания ещё не успела обсохнуть. В обходи идти было куда дальше. Немного поколебавшись между тратой лишнего времени и риском, Маша выбрала последнее.

Она осторожно поставила ногу на первую кочку. Кольцо в руке вело себя тихо, как и положено кольцу, которое покачивается на цепочке от шагов хозяйки. Маша слышала сдержанное дыхание Сабрины за своей спиной.

Они застряли посреди болота — Маша только собиралась шагнуть дальше, как кольцо дёрнулось, едва не вырвавшись из её рук. Она испуганно отступила назад и едва не налетела на Сабрину.

— Куда теперь? — поинтересовалась та без особого энтузиазма.

— Похоже, под мост. Все остальные пути отпадают.

Шагая сзади, Сабрина размышляла вслух:

— Интересно, с чего это аномалия так разбушевалась? До Дома Ведьмы ещё топать и топать, а магия уже отсюда чувствуется.

Буркнув себе под нос что-то о том, что нужно было идти к Обвалу и не выдумывать, Маша продолжила путь: несколько секунд ожидания — не дёнется ли кольцо — шаг. Ещё секунда — ещё шаг.

— Там что-то есть, — выдала она неуверенно, так и не решившись шагнуть на трухлявое бревно. Маша пнула его, и дерево раскрошилось в месте удара. — Под мостом. Смотри!

В лесу нельзя кричать — она не забыла — только волнение пересилило на этот раз. Она привстала на цыпочки и тут же едва не соскользнула в воду: мокрый мох заскользил под подошвой.

— Ничего не вижу, — недовольным тоном возразила Сабрина. — Мост…

Мост снизу порос мхом. Вода подточила его основание, и старые камни, казалось, раскрошатся под руками, только тронь. В тени под мостом застыла чёрная грязь.

— Ты с собой фонарь не взяла? — даже не надеясь на положительный ответ, спросила Маша. — Жалко. Смотри, вон там что-то белое.

Подстёгнутая своей догадкой, Маша рванула к мосту, уже не слишком глядя на кольцо. Иногда она шлёпала по воде. Здесь, оказалось мелко, да и после недавнего купания стать мокрее она уже не могла.

Из-под моста ей навстречу вынырнул холодный ветер, дунул в лицо запахом тления и улетел в небо. Последний шаг Маша сделала осторожно — в полумрак, зачем-то вжимая голову в плечи, хоть арка моста была довольно высокой.

Она присела на корточки, рассматривая светлую тень в тёмной воде и тут же вскочила, шарахнулась назад и только чудом не рухнула в воду. Чуть запоздало с её губ сорвался не крик, а невнятный хрип.

— Что такое? — ошарашено поинтересовалась Сабрина, удержав её за локоть.

— Ох, Вселенский Разум, — выдохнула Маша, потирая лоб внешней стороной руки. — Ох… слушай, там…

Она сглотнула и снова шагнула вперёд. Ветер замер в небе, и как будто замолкли все птицы. Всё, что слышала Маша, это как колотится её собственное сердце. Она присела, как и секунду назад и повела ладонью над водой, словно хотела прикоснуться к ней, но никак не решалась. Моргнула.

И под толщей мутной воды увидела бледное лицо Таи. Широко распахнутые глаза казались тёмными, как и сама вода. Маша скользнула взглядом по её футболке вниз и поняла, почему тело не всплывает — чуть ниже груди его придавливало большим камнем, склизким на вид и поросшим водорослями.

— Нужно немедленно связаться с Горгульей!

Маша вздрогнула от голоса Сабрины и, обернувшись, увидела, что та подошла совсем близко и склонилась, упираясь руками в колени. Сощурившись, она рассматривала утопленницу.

— Да, да, — невнятно пробормотала Маша, хлопая себя по поясу. Она никак не могла найти рацию.

Рука Маши замерла, и она чуть склонилась вперёд, не обращая внимания, как покалывает, словно маленькими иголочками, затёкшие ноги. Тая, глядевшая на неё из-под мутной воды, вовсе не была утопленницей. Может быть, она пролежала в воде около суток, да и Маше до судмедэксперта было далеко, но тонкую синюю полоску на горле трупа она не могла не заметить.

Далеко, как будто в другой реальности, Сабрина говорила по рации. Как всегда, шипели помехи, и голос — строгий голос взрослой женщины — то и дело прерывался.

— Отойдите от моста немедленно, — приказывала она.

Шшшшхррр, — шипели помехи.

— Отойдите и дожидайтесь меня возле реки. Мы вас найдём. Ясно?

Не сказав друг другу ни слова, они вышли из болота тем же путём, что и влезли в него, и быстро добрались до сумок, прошенных под кустами ракитника. Маша нашла бревно понадёжнее и уселась на солнышко, надеясь хоть слегка подсохнуть до прихода Горгульи.

— Откуда они придут-то? — нарушая шероховатое молчание, переспросила Маша.

Сабрина, сидя на другом конце бревна, в полоборота к ней, сосредоточенно кусала ноготь, глядя в сторону моста, хоть и вряд ли она могла что-то там различить. Мост давно скрылся за густой зеленью.

— А я знаю? — буркнула она. — Может, где-то здесь и искали её.

Маша отвернулась. Молчать было лучшим выходом, чтобы не поссориться в очередной раз, она поняла это сегодня утром, когда сама едва не накричала на Льва, который случайно плеснул на неё водой из умывальника. Воды осталось совсем немного — обычно её качали насосом из скважины, но насос работал на электричестве, которого в стационаре не было. Насос включила только раз в неделю, потому что керосина, на котором работал генератор, тоже было в обрез. Генератор ставили рядом с крыльцом, он трясся, и трясся весь дом.

А сейчас до конца недели осталось три дня, а воды — совсем мало. Но всё же это не повод кричать на Льва.

Она ощущала, что меняется в худшую сторону, и ничего не могла с этим поделать.

— Эта практика меня с ума сведёт.

Поэтому она молчала, хоть Машу так и подмывало высказать Сабрине, что до Ведьминого Дома им сегодня добраться не суждено.

«Оглядывайся по сторонам, может, Таю увидишь».

Лучше бы она этого не видела.

— Демоны, — прошептала Маша, изо всех сил зажмурившись и утыкаясь лицом в подставленные ладони. Она не понимала, чего больше хочется: расплакаться или расхохотаться.

Однако долго размышлять не пришлось: справа захрустели ветки, и к реке первой выбралась Горгулья — короткие волосы, вечно перетянутые старой резинкой, растрепались, а взгляд как будто и правда стал каменным.

— Где она?

Маша вскочила на ноги так резко, что у неё закружилась голова.

Следом за Горгульей из-за деревьев вышли двое мужчин в одинаковых маскировочных костюмах. Маша рассмотрела на поясе каждого кобуру с пистолетом. Они действительно бродили где-то неподалёку, разыскивая Таю. Странно, что ни вчера, ни сегодня они не догадались заглянуть под мост.

— Там, — она невыразительно махнула рукой куда-то в сторону.

— Она под мостом, — отрезала Сабрина, выходя вперёд. — Там везде очень сильное поле, только по болоту и можно идти.

Лицо Горгульи ничуть не изменилось. Маше стало интересно, дрогнет ли на нём хоть один мускул, когда она увидит мёртвую Таю, но любопытство угасло так же быстро, как и все остальные чувства. Она снова опустилась на бревно и предоставила Сабрине разбираться с поисками.

— Хорошо. Ты покажешь нам, что вы там нашли, — распорядилась Горгулья.

Когда они ушли — на прощанье один из мужчин мазнул по Маше оценивающим взглядом — она не шевельнулась. Может, и следовало бы отправиться следом, и Маша даже подумала об этом, но её вдруг охватила слабость.

Она снова уткнулась лицом в ладони и слушала шум леса — секунда к секунде, и он стал превращаться в шум моря, обволакивающий сознание сонным маревом. В сознании лениво бродили мысли.

Могло ли аномальное поле так расправиться с Таей просто за то, что она подошла слишком близко? Маша слышала, что Венка до сих пор не сказала ни слова о том, что же произошло вчера возле Дома Ведьмы. Её особенно и не допрашивали — тут даже слепому капитану дальнего плавания стало бы ясно, что девушка в шоке, и по стационару поползли слухи, что скоро Венку отправят в город, в больницу.

Могло ли быть так, что аномальное поле зацепило их обоих, только Венка отделалась легче по каким-то совершенно случайным причинам? Могло, конечно. Конечно, могло. И то, что Сабрина повела двоих боевиков к каменному мосту — уже тому подтверждение. Не могла же Тая сама упасть с моста, заползти под камень и притвориться мёртвой.

Память услужливо подсовывала сплетни, бродившие о полевой практике. Мало ли ужасов старшекурсники расскажут своим младшим товарищам, чтобы те от каждого шороха в лесу шарахались!

Её заставили очнуться приближающиеся шаги. Сабрина вернулась вместе с Горгульей — только вдвоём. Лицо преподавательницы стало ещё более неподвижным, только возле уголков рта залегло по две глубокие морщины.

— Так ладно, — произнесла она, остановившись в паре шагов от Маши. — Я только одного понять не могу. Вы что здесь забыли? С памятью у меня всё в порядке, так что можете не врать. Я прекрасно помню, что отправляла вас к Обвалу!

Кусая губы, Маша вскочила на ноги. Как оправдываться — она не придумала, хоть и было время. Но Горгулья и времени на оправдания им не дала.

— Всё, разберёмся потом. А сейчас шагом марш к стационару. И чтобы и носа сюда не совали. Ясно? Так, и кто додумался полезть под мост?

— Там был единственный путь… — заикнулась было Маша.

— Единственный путь для тебя, Орлова — вылететь из института, — отрезала та. — Я напомню тебе на зачёте, что ты не умеешь обращаться с кольцом. Там все пути, кроме одного этого были безопасными! А сейчас всё, отправляйтесь, видеть вас больше не желаю.

Спорить с ней хотелось меньше всего. Когда Маша накидывала на плечо ремешок сумки, когда она шла назад, снова вдоль берега Болотинки, она ощущала у себя на спине взгляд Горгульи и никак не могла избавиться от него.

— Так и объясни мне, чего тебя к Дому Ведьмы понесло? — вполголоса, как будто Горгулья всё ещё могла подслушать, спросила Маша, когда они уже отошли на приличное расстояние.

Сабрина молча пожала плечами.

Маша испытывала облегчение от того, что их приключения на сегодня почти закончены — дойти к Обвалу они сегодня уже не успеют, а дорога к Дому Ведьмы намертво перекрыта Горгульей. Поймает ещё раз за нарушением приказов — добьётся отчисления, эта истина казалась Маше абсолютной и непреложной. Хоть и задание осталось невыполненным, она испытывала почти радость. За деревянными стенами всё-таки было надёжнее, куда надежнее, чем на скользкой кочке посреди болота.

— Так почему? — повторила Маша упрямо. Упрямства ей было не занимать, как, впрочем, и Сабрине.

Та опять промолчала, притворяясь, что не расслышала.

— Да знаю я, почему, — хмыкнула Маша, прибавляя шагу. — Только не понимаю, неужели для тебя так важно всегда и во всём быть первой? Неужели это настолько важно?…

Глава 3. Поляна Фёдора

Маг был пьяный — фокус не удался.

Маша

Утром Маша вышла на крыльцо и обнаружила там гостя. Лохматый белый пёс размером с телёнка грелся на солнышке и блаженно щурился. Дверь из-за него открывалась ровно настолько, чтобы Маша могла протиснуться — и все. Сдвинуть с места пса? Да легче получить зачёт у Горгульи.

— Эм, друг, — пробормотала она, осторожно продвигаясь вдоль стены, — ты не мог бы подвинуться? Я понимаю, что шесть часов утра и всё такое…

Пёс открыл один глаз и лениво повернул морду к ней.

— Ты с кем там разговариваешь? — донеслось из-за двери. На крыльцо выглянул Рауль. — Ого! Ей, шашлык!

Пес повернулся в его сторону и зевнул, выставляя на обозрение крепкие желтоватые клыки.

— Мощно, — прокомментировал Рауль и, на всякий случай, отступил назад.

Маша сползла с крыльца и обходными путями, через заросли кусачей крапивы, пробралась на поляну. Возле полевой кухни, где уже горел костёр, и что-то булькало в огромной закопченной кастрюле, стояли две дежурные девушки-первокурсницы. Рядом, за столом дремал парень, положив рядом с собой топор.

— Привет, а это чудо откуда пришло, не знаете? — Маша кивнула в сторону крыльца.

— Сами не знаем, — пожала плечами девушка с лентой в длинной косе — Маша постоянно забывала, как её зовут, то ли Алина, то ли Алиса. — Он, наверное, ещё ночью пришёл.

Маша оглянулась: пёс лежал на прежнем месте и, кажется, дремал, а у дверей стационара уже собралась целая компания.

— Да он безобидный! — крикнула в ту сторону Алиса-Алина, вытирая выпачканные в саже руки не менее грязным полотенцем. — Мы его вчерашней гречкой накормили. Бублик, иди сюда!

— Его зовут Шашлык, — донесся нестройный хор голосов со стороны крыльца.

Пёс встал и вразвалочку пошёл к костру.

— Так, и что здесь за цирк такой? — На крыльцо, вызвав мгновенное прекращение веселья, вышла Горгулья. Она поёжилась от утренней прохлады в наспех наброшенной на плечи куртке и укоризненно глянула на небо. С самого утра над стационаром собрались серые тучи. — И не вздумайте прикармливать мне тут это животное! Вы уедете, а я что с ним делать буду?

Она постояла на крыльце ещё с полминуты, оценивающе поглядывая на тяжёлые облака, и снова ушла в комнату.

Пёс, недалеко отойдя от крыльца, улёгся прямо в траву и снова прикрыл глаза, всем своим измученным видом показывая, как претит ему мирская суета. Маша опустилась на корточки и почесала его за ухом.

— Слушай, а всё-таки, откуда ты здесь взялся, друг?

Он благосклонно принял ласку, но даже глаз не открыл. Пёс выглядел ухоженным, и густая белая шерсть не свалялась колтунами.

Жилья в заповеднике не наблюдалось за много километров. Самая ближняя деревня, насколько Маша знала, находилась в двадцати километрах от стационара, на западе.

— Может, какого-нибудь лесника назначили? — сама у себя спросила она. — Хотя нет, вряд ли…

С тех пор, как существование аномалий признали, и заповедник стал опасной зоной, никаких лесников сюда не назначали, а тех, что были, отправили на почётную пенсию. Единственные, кто патрулировал лес несколько раз в году — специально назначенные боевики Центра, они и наблюдали за границами аномалий и ловили тех искателей острых ощущений, кого не остановили таблички с запретами на опушках.

«Значит, пёс принадлежит тому, кто зашёл в заповедник совсем недавно», — подумала Маша, поглаживая мягкую шёрстку на ушах собаки. — «Или… принадлежал?»

Она резко выпрямилась и отряхнула с коленок несуществующую грязь. К ней сзади подошла Сабрина.

— О, Маша и медведь. — Она задумчиво почесала в затылке. — Собирайся, нас Горгулья к Поляне Фёдора сегодня отправила, так что нужно выдвигаться, если хотим успеть до темноты.

— Нет! — простонала Маша. — Это же на самом краю заповедника.

Сабрина пожала плечами и отправилась к костру — инспектировать приготовление завтрака. Сегодня, как и всегда, она была настроена очень решительно.

Вчерашним вечером двое сотрудников Центра, которые приезжали на поиски Таи, уехали, забрав с собой её тело в чёрном мешке. Объявили официальное расследование или нет, никто не знал. По стационару, по примятой траве вокруг бродили сплетни.

Венку в город так и не увезли — она как будто бы начала приходить в себя и даже без напоминаний спускалась к обеду и ужину. Правда, пока что очень мало разговаривала.

Маша сама, выбравшись из комнаты в комариный гул лесного вечера, попыталась с ней завести беседу. Ничего не значащую болтовню о погоде и природе Венка поддерживала даже, как будто, с удовольствием, а вот после вопроса о каменном мосте замолкла, и Маша не смогла добиться от неё ни слова больше.

Когда она уходила, Венка ещё сидела на ступеньке крыльца, обхватив себя за плечи и глядя прямо перед собой. На её щеке утроились сразу три комара, а она не замечала.

Первокурсники рассказывали, днём она часто сидела на крыльце, отодвигаясь в сторону, как только кто-нибудь подходил к двери, или гуляла по лесу вокруг стационара. Далеко не отходила — то тут, то там мелькала её оранжевая футболка. Горгулья молчала, хоть другим курсантам никогда не разрешала выходить в лес в яркой одежде.

Маша рассеянно сорвала ягоду одичавшей малины и сунула её в рот, шагая следом за Сабриной. Она пыталась вспомнить всё, каждую мелочь, сказанную или сделанную Венкой. Отчего-то ей казалось, что это обязательно прольёт свет на случившееся с Таей.

Вспоминалась разная ерунда: вот один из первых дней практики. Никто, кроме Маши даже не заметил, что Венка и Тая ушли со стационара, а они вернулись через полчаса из ближайшего сосняка с пакетом шишек. Потом весь вечер нанизывали их на нитку — даже иголку у Горгульи выпросили — и подвешивали на крыше полевой кухни.

— У меня столько идей, — рассказывала Венка, и глаза её светились от творческого возбуждения.

— Таких дурацких идей у всех завались, — усмехнулась Сабрина, усевшаяся с книжкой неподалёку. — Только никому они не нужны.

Маша кусала губы, не зная, что и сказать. Красоты в гирляндах из шишек она не видела, но, может, она чего-то не понимала в жизни?

Потом дни шли за днями, Тая и Сабрина бросались друг в друга колкостями, Венка выскабливала узор на деревянном столбе, поддерживающем крышу кухни, Машиным, между прочим, перочинным ножом, и затупила нож. Маша перечитывала учебник по ориентированию, наткнулась на смешное название растения, прочитала его вслух, а Тая обвинила её в грубости. Ничего особенного, обычная практика.

— Что-то ты сегодня тихая. — Сабрина даже остановилась и дождалась её, хоть и не в её правилах было болтать, в то время как они выполняют задания. — Что-то случилось? Э… я имею в виду, случилось что-то, о чём я ещё не знаю?

— Нет, вроде.

Маша смотрела только себе под ноги, пока сплошной ковёр их жёлтых хвоинок не начал прорежаться островками осоки — их путь снова пошёл к Болотинке. Сосны пахли смолой и ветром. Когда шум воды стал слышен, она нарушила молчание.

— Слушай, я тут подумала… Мне кажется, в заповеднике есть кто-то чужой.

Сабрина бросила на неё тревожный взгляд. Если бы она насмешливо хмыкнула, как тогда, высказывая Венке всё, что думает о её гениальных идеях, Маше стало бы спокойнее. Но Сабрина даже не подумала смеяться. Её губы дрогнули, но она ничего не сказала.

— Понимаешь, — продолжила Маша уже на полтона тише. — Во-первых, я видела на шее у Таи синюю полоску. Как будто её задушили. Аномалия может задушить человека, а потом засунуть под камень? Очень странно. Во-вторых, с чего бы вдруг аномалия так разбушевалась? Ну даже если они зашли чуть дальше… ну и что с того? Мало ли мы лезли, куда не нужно, и ни разу такого не случалось. Ну побушует поле, поломает деревья, постучит ночью по стенам. Всё! И потом, откуда взялась эта собака?

— Да, — негромко произнесла Сабрина. — Я тоже над этим думала. Только я подозревала, что это мог сделать кто-то из наших.

Маше стало нехорошо с самого утра: саднило горло, и голова была слишком тяжёлой. К тому же её знобило, и Маша сама не могла понять, то ли это ещё одно проявление простуды, то ли в лесу и правда стало холоднее. Но после слов Сабрины она забыла даже об этом.

— Почему… ты так считаешь? Зачем это им?

Представить, что Таю убил абсолютно чужой человек, монстр во плоти со своими монстриными мыслями, Маша могла, но то, что это сделал один из тех, с кем она уже два года встречается чаще, чем с родными — нет уж, на это её фантазии не хватало.

Сабрина привычно дёрнула плечом, дрогнули её волосы, собранные в хвост на затылке.

— Да понимаешь, я не могу строить таких логических умозаключений, как ты. Я просто чувствую, как вокруг всё изменилось. Как все вокруг стали напряжёнными. И подумала, что вдруг… Ведь это первое, что приходит в голову.

Маша не нашлась, что ответить. Даже при том, что Сабрина всегда списывала у неё контрольные по тем дисциплинам, которые требовали неординарного мышления, у неё была хорошая интуиция — интуиция воина, как она сама это называла.

— Да кому это нужно? И зачем? — возмутилась Маша, сама не понимая, чему. Ведь кто-кто, а Сабрина точно не была виновата.

Она даже успела подумать, что Горгулья и те двое наверняка знали, в чём дело, только не говорили, чтобы не посеять панику. Странным могло показаться например то, что после смерти Таи ничего в их жизненном распорядке не изменилось. Им просто сказали, не подходите, мол, к аномалиям. Скорее всего, ситуация уже была под контролем.

Но пёс — из нестыковок остался только он.

Если только не считать долгую и утомительную дорогу через молодой ельник и овраги, Маше из всех аномалий больше всего хотелось попасть на Поляну Фёдора. Никаких особенных ужасов об этом месте не смог рассказать даже Лев, но он-то просто не успел это сделать. Поэтому, лёжа в кровати после памятного костра и созерцая кромешную темноту, Маша представляла себе, какие же события могли разворачиваться здесь много лет назад.

Ей не давала покоя слышанная вполуха история о том, как в одиноком доме на опушке леса поселилась сущность, который методично выжил оттуда всех хозяев — а некоторых даже убил, просто задушил во сне. В народе такое называют злобным домовым. А потом оставалось только перечислить отважных поселенцев, которые не раз и не два пытались укротить разбушевавшуюся силу, но все погибали.

Точкой в истории стало разрушение самого дома. А ещё легенда гласила, что на его месте не могли даже расти деревья, поэтому, когда лес начал наступать, получилась поляна. И её назвали по имени самого первого владельца дома — поляной Фёдора.

Маша всегда интересовалась домовыми и разными другими энергетическими существами, пыталась самостоятельно их изучать, за что несколько раз уже получала по шее от куратора группы. Ей хотелось столкнуться с аномалией, и сладкая жуть подкатывала к горлу.

Тёмное двигалось с востока. Она тяжело сглотнула — опять саднило простуженное горло — и обернулась к еловому лесу. Там, как Маша и ожидала, никого не было, даже не шевелились лапы елей от ветра, потому что и ветра не было. Чугунные облака наползли и закрыли собой всё небо, и, хоть глаза давно привыкли к приглушённому солнечному свету, хотелось оглянуться через плечо: вдруг там застыла сгорбленная тень убийцы?

— Ты думаешь, это оно? — неуверенно спросила Сабрина, кивая на просвет между ёлками. Просвет просветом, но ближе они подходить не решались.

В еловом лесу не пели птицы. Кто знает, от предчувствия грозы или от того, как близко была поляна.

Маша привычно вытянула вперёд руку, позволяя кольцу свободно раскачиваться на цепочке. Оно и раскачивалось. Не так рьяно, как рядом с каменным мостом, но всё-таки вполне ощутимо. Так дёргает за руку домовой, когда понимает, что его чувствуют.

Сабрина переживала, потому что слишком уж быстро они нашли аномалию. Как по карте — ровно-ровно в том самом месте, куда поставила синий чернильный крест Горгулья сегодня утром. Сабрина не была уверена в успешном завершении задания, и Маша не была, потому что сама уже на полдороги попыталась вызвать сущность на контакт. Кольцо дёргалось, но сущность не отвечала. Она не ответила и сейчас — лес вообще молчал, как мёртвый, а Маша не привыкла к такой тишине.

А теперь с востока на них надвигалось нечто тёмное.

— Ближе мы всё равно не подойдём, — буркнула Сабрина, вынося окончательный вердикт. — Так что я фотографирую.

— Давай.

С неба упали первые капли дождя, когда Сабрина, на ходу пряча фотоаппарат в сумку, зашагала обратно. Ёлки провожали их полной тишиной, и всё-таки у Маши на мгновение замерло сердце, когда снова она ощутила, что на них движется чужеродная сила.

Кольцо на цепочке дёрнулось, как сумасшедшее. Возвращаться приходилось как раз на восток.

— Слушай, а другой дорогой мы не пройдём? — спросила она, замечая, как голос начинает тревожно подрагивать.

— Перестань, — отмахнулась Сабрина, — здесь самый короткий путь. Не хочу заночевать в лесу.

Маша поплелась следом, чувствуя, как от прохлады опять закладывает нос и начинает ныть горло. Определённо, вчерашнее купание не прошло для неё бесследно. Дождём запахло так сильно, что незаметным стал даже горьковатый запах смолы.

— Вот сюда бы мы повернули, если бы шли к Обвалу. — Через несколько минут молчания Сабрина махнула рукой вправо.

Маша обернулась туда: ели переплетались ветвями так, что лезть через них — только с закрытыми глазами, но посередине была хорошо заметна просека — траншея в светлом песке, даже не поросшая травой.

— Стой, мне кажется, кто-то идёт, — прошипела Маша, хватая Сабрину за рукав.

Они обе замерли и прислушались. Шумел дождь, и где-то скрипело надломленное дерево.

— С чего ты взяла? — Сабрина нахмурилась.

Маша в ответ только мотнула головой.

— Кто пошёл сегодня к Обвалу? Кажется, Лев и Тимур, да?

— Наверное.

Теперь Маша отчётливо слышала шаги. Это было не муторное ощущение преследования, не дыхание за левым плечом, это был звук подошв, шуршащих о ковёр из хвои. Уже близко.

— Кто-то идёт, да? Может, парни?

Сабрина кивнула — теперь слышала и она, и лицо её становилось сосредоточеннее с каждым мгновением. Вот губы сжались в тонкую ниточку.

Маша и сама знала, что сказала глупость — просто от испуга не нашлось других слов. Никакие это были не парни, конечно. Даже при всей молчаливости Тимура и назойливости Льва они бы не топали в совершенной тишине, перекинулись бы хоть дежурными фразами.

Нет, к ним шёл кто-то, кто предпочитал путешествовать в одиночестве.

В лесу очень просто понять, что ты не один в еловой чаще. Хрустят сухие ветки под ногами, как-то по-особенному начинает шептать ветер. Замолкают птицы и с шумом срываются с веток к небу. В лесу всегда ясно, когда рядом с тобой ходит чужак.

— Уходить уже поздно, — быстро заговорила Сабрина, с чуть приглушённого тона скатываясь на шёпот. — Скорее всего, он нас уже…

— Девочки! Постойте, я хочу у вас спросить. Девочки!

— Ну вот, — выдавила из себя Маша.

Из ельника на песчаную просеку вывернул мужчина. Неопределённый тип — среднего роста, в чёрных брюках и серой футболке, с насмешливым прищуром глаз. И ни сумки, ни рюкзака за спиной — будто вышел прогуляться вокруг дома, хлеба там прикинуть в ближайшем универмаге.

— Здравствуйте, — улыбнулся он, как только подобрался поближе. — Уже подумал, что не догоню вас. Послушайте, девочки, вы не видели тут собаку? У меня пропал пёс, белый, большой…

Разглядывая их лица, незнакомец улыбнулся ещё шире.

— Нараджо совсем безобидный, хоть по виду и не скажешь. Если увидите его…

— Он пришёл к нам на стационар, — выпалила Маша, не успев придумать пути к отступлению. — Там.

Она махнула рукой неопределённо, в лес, но мужчина сразу же повернул голову, словно собирался увидеть среди елей резвящегося пса.

— Тут долго идти. Вы знаете дорогу? — Машу уже несло, и она делала вид, что не замечает возмущённых взглядов Сабрины.

— Нет, но… Я мог бы рассчитывать на вашу помощь? — он говорил совсем не как житель ближайшей к заповеднику деревни, его речь больше подошла бы великосветскому обществу, чем очереди перед продуктовым магазином.

Маша прикусила язык — но уже слишком поздно.

— Вообще-то, — пролепетала она. — Мы как раз туда идём.

— Отлично, девочки, — ещё больше обрадовался он, как будто бы и не замечая смятение на лицах своих собеседниц. — Вы же курсанты, да? Слышал, что-то такое я слышал. Да, забыл представиться. Меня зовут Эйтоур.

Он глянул на Машу, ожидая ответного жеста дружелюбия, а прищуренные глаза смеялись.

— Маша, — выдала та, не вполне соображая, что делает.

— А твоя напарница?

— Сабрина, — похоронным голосом отозвалась её подруга.

— Ох, зачем же обманывать? — Его брови в гримасе огорчения сошлись на переносице. — Ну да Вселенский Разум с вами. Идёмте, а то дождь начинается.

Они переглянусь, и во взгляде Сабрины Маша прочитала ту же самую мысль, которая возникла у неё в голове на секунду раньше. Она поняла, что перед ними не человек.

Маг.

— Ты с ума сошла, да?

За стационаром было тихо и сыро. От дождя промокли брёвна и скамейка, трава прибилась к земле, и даже лес шумел по-другому, сонно и недоверчиво.

— Какого демона ты его сюда притащила? — Сабрина схватила Машу за плечи и встряхнула, так что у той клацнули зубы.

Она видела потемневшие глаза подруги прямо перед собой и хотела только сжаться в комок.

— Подожди, — проговорила Маша через силу.

— Ты притащила мага на нашу базу, понимаешь? Ему теперь нас переубивать — как нечего делать.

— А что я должна была ему сказать? — с отчаянием выкрикнула Маша. — Тебе было бы легче послать его и чувствовать взгляд на спине всю дорогу? По-моему, гораздо уютнее, когда он на виду.

Они не сговаривались, просто одновременно решили, что нашедшийся посреди леса Эйтоур и был тем самым злодеем, который задушил Таю. И как раз в эту секунду, когда сердце, казалось, стучало в голове, Маша ничуть не сомневалась в его виновности.

— А ну-ка разошлись в разные стороны! — С заднего крыльца, где дверь запиралась на ржавый гвоздь, в мокрую траву спрыгнул Рауль. — Чего разорались?

Он подскочил и оттолкнул их друг от друга. По инерции Маша шагнула назад и спиной приложилась об дерево.

Сабрина тяжело дышала, и на лицо ей упала выбившаяся из-под резинки прядь.

Идти несколько часов под проливным дождём по лесу в компании с магом, от которого не знаешь, что ожидать в следующую секунду — то ещё приключение. Сабрина всю дорогу молчала, до крови кусала губы и высказалась только потом, когда увела Машу за стационар, чтобы никто не услышал их разговора.

— Так, и что это вы не поделили, позвольте поинтересоваться? — Рауль упёр руки в бока, переводя взгляд то на одну, то на другую.

— Он ещё там? — Сабрина дёрнула головой в сторону поляны перед стационаром.

— Кто? — Он сунул руки в карманы и оглянулся, будто мог рассмотреть, что там происходит, на поляне. — А, да вроде бы собирался уходить. Забрал собаку, поболтал с Горгульей и пошёл. Он тебя так волнует?

— Ещё бы, — взмахнула руками Сабрина.

С крыши над крыльцом падали капли, выбивая крохотные лунки в утоптанной земле.

— А ты, выходит, уже… возишься с молодняком. — Он улыбался.

Он улыбался всегда: когда тащился под дождём по развороченным остаткам леса, когда вполголоса бормотал смертельные заклинания, когда закрывал глаза мёртвому напарнику. Татьяна помнила — он всегда улыбался.

— Как видишь.

— М-да. А была таким бойцом. Жалко, что ни говори.

Они стояли на крыльце и смотрели на капли. Горгулья улыбалась, сама не понимая, зачем. Видимо, перенимала манеру разговора от него.

— Эйтоур, ты нашёл свою собаку? Забирай её и иди. А то до темноты не успеешь. — Она ощутила, как дёрнулись уголки губ — улыбка сразу же превратилась в насмешливую гримасу.

— Да, спасибо за гостеприимство, — он церемонно кивнул-недопоклонился. — Нараджо, ко мне! Идём домой, мой хороший.

Из-за угла дома выпрыгнул белый пёс. Он звонко клацнул челюстями, пытаясь поймать мошку, и радостным галопом бросился к хозяину, так, что вислые уши запрыгали вверх-вниз. Маг спустился по ступенькам на сырую траву и, помедлив, обернулся.

— И всё же, это глупо, согласись. Людям нас не победить. Ну да, потерпели мы пару разгромов, но поверь, пройдёт всего несколько лет, и ваш мир перестанет быть вашим. Кто его будет защищать? Вот эта мелочь? — Он махнул рукой в сторону дежурных, домывающих посуду в большом тазу.

— Эта мелочь вырастет, Эйтоур, — мягко отозвалась Горгулья. — А ты постареешь.

— Посмотрим, посмотрим, — вздохнул он, поднимая взгляд на темнеющее небо.

Горгулья обернулась. Справа, там, где столетняя липа закрывала окно в спальне девушек, стояла Венка — в своём непонятном трансе она перебирала собранные в пригоршню шишки. Вот она вздрогнула, будто услышала крик, и зашагала к крыльцу.

— Ну тогда спокойной ночи, — улыбнулся на прощание Эйтоур и пошёл прочь — к старому дому лесника, к запущенному малиннику, чтобы около полуночи миновав Обвал, выйти к своему дому на окраине деревни.

Как в старые времена.

То, что произошло потом, застало врасплох всех. Пёс, покорно семенивший за магом, вдруг вскинулся, и шерсть на его загривке встала дыбом. Он бросился назад, а Эйтоур только и успел, что растерянно оглянуться, как пёс в два прыжка миновал всё то расстояние, что разделяло его и Венку.

Девушка не успела отскочить, она только выронила от неожиданности шишки и закрыла лицо руками.

— Убери свою собаку! — рыкнула Горгулья, вихрем слетая с крыльца.

Но пёс не бросился на Венку. Припав к земле, он зашёлся лаем, скалил желтоватые клыки и не двигался с места, хоть маг уже дважды позвал его.

— Пошёл прочь! — она толкнула девушку назад и встала, загородив её собой.

Венка взвизгнула от запоздалого испуга. Пёс замолк, когда Эйтоур, наконец, добрался до него и схватил воздух над его загривком.

— Идём, дружище. Напугал девочку! Что это на тебя нашло сегодня, а?

Хмурясь и бормоча что-то в полголоса, маг оттащил пса в сторону и повёл его к лесу, так ни разу и не обернувшись на оставленных в недоумении людей.

Маша бросилась к нему под дружное изумлённое молчание Рауля и Сабрины, когда спина мага почти скрылась в зарослях малины и за подкопченным боком дома лесника.

— Подождите! Ну постойте, а…

— Что такое, Маша? — Очередная безмятежная улыбка в её адрес.

Пёс присел на траву рядом с ногами хозяина и посмотрел на неё — тоже очень внимательно и заинтересованно.

— Я должна вас предупредить кое о чём. — Она переступила с ноги на ногу.

Солнце скрывалось за лесом, и темнело так стремительно, что вот уже нельзя было разглядеть, какого оттенка цветы у них под ногами.

— Предупреждай, раз должна, — спокойно отозвался маг.

Маша преувеличенно нервно дёрнулась, оглянулась назад: там текла привычная вечерняя жизнь, смазанная разве только тем, что на ступеньках крыльца сидела перепуганная рыдающая Венка.

— Можно? — Маша шагнула к нему поближе и привстала на цыпочки, чтобы прошептать прямо в ухо. — У нас тут маньяк по лесу бродит.

Эйтоур даже чуть наклонился к ней и удивлённо приподнял брови.

— В самом деле?

— Да, — уже обычным голосом, серьёзно и непреклонно подтвердила она, будто сама видела этого маньяка, притаившегося у чёрного входа. — Одну девушку убили. Представляете? Так что лучше вам быть поосторожнее.

— Интригует. Что же, спасибо за предупреждение. Но раз маньяк… почему вы всё ещё здесь?

Маша пожала плечами, состроив такое лицо, по которому без труда можно было даже в полумраке прочитать «Да кто разберёт эту Горгулью».

— Что же… — повторил маг, отступая на шаг назад. — Берегите себя тогда.

Он усмехнулся и, отойдя на несколько шагов, вдруг обернулся и махнул ей рукой. Просто так, на прощание.

…- Окончательно свихнулась, да? — прошептала Сабрина, как будто маг всё ещё мог их подслушать, хоть за стационаром в сумерках комары гудели так, что их не могла подслушать даже Горгулья.

Рауль тёр лоб с такими усилиями, будто собирался протереть в нём дыру.

— Да послушайте! — Маша опустилась на сырое бревно. — На его шее была ленточка, я сама видела.

— Что ещё за ленточка? — осторожно поинтересовалась Сабрина, будто боясь спугнуть остатки её разума.

Маша шумно выдохнула и отвернулась. За почерневшими стволами деревьев кое-где виднелось тёмно-синее небо.

— Помнишь, когда мы искали Демонову Дыру, я хотела пойти в другую сторону? Я там на ветку повязала ленту. Я так делаю, когда хожу по лесу одна. Ну, чтобы не потеряться.

— Подожди, — перебила её Сабрина. — Зачем там была лента? Что-то я уже ничего не понимаю.

— Просто я не была уверенна в том, что мы выбрали правильную дорогу, и отметила то место. Ну да не важно. Теперь эта лента была на шее у мага. Это вам о чём-нибудь говорит?

Сабрина с Раулем переглянулись.

— Хочешь сказать, что он бродил по всему лесу? — выдал, наконец, он, присаживаясь рядом на бревно.

— Хочу сказать, что он следил за нами. Может быть даже — за каждым из нас по очереди. Представьте, ходил со своей собакой… — Вставшая в воображении картина показалась Маше слишком жуткой, чтобы описывать её вслух, и она только прерывисто вздохнула.

Рауль невесело усмехнулся.

— А выходит, Сабрина, подтверждение твоей теории, да? Ну помнишь, ты сказала, что в такой глухомани живут только те маги, которым есть зачем скрываться…

— Помню, — отмахнулась она.

— В общем, нужно рассказать всё Горгулье, — сказал Рауль. — Пусть она делает с ним, что хочет.

От усталости или от того, что она действительно сильно нервничала, шагая несколько часов бок обок с магом, который при желании мог убить её одним заклинанием, Маше мерещились чёрные жуки, пляшущие перед глазами. Перед тем, как подняться на ноги, она сильно зажмурилась и потрясла головой.

— Да, пойдёмте. Может, хорошо, что он пока не успел далеко уйти.

Уйти. Произнесённое вслух, слово зазвучало совсем по-другому, чем в её голове за секунду до этого. Уйти. А правда ли маг ушёл? И что заставило его выйти на всеобщее обозрение? Уж не то ли, что он собирался дать им понять, кого тут стоит бояться?

Может, он собирается бродить вокруг стационара, пока не найдёт себе очередную жертву!

У Маши по спине побежали мурашки. Она уже хотела высказать все свои подозрения Сабрине и Рарулю, как со стороны крыльца до них донеслись неясные выкрики и хлопки дверями.

…В сумерках она почти налетела на угол дома, пока бежала к поляне. Маша остановилась в десятке шагов от крыльца, а Рауль и Сабрина замерли рядом с ней.

На крыльце, как статуя на каменном пьедестале, стояла, уперев руки в бока, Горгулья. Перед ней сгрудились курсанты, а в центре нашёлся потрёпанный и весь какой-то поникший Лев.

— Идиоты! Да вы что, сговорились все? Вы что, под трибунал меня хотите подвести? Почему ты не вызвал меня днём, когда он пропал?

— Я потерял рацию. Долго искал её, а потом решил идти назад, — глухо бормотал Лев, отводя взгляд в сторону.

— Он потерял рацию! — Горгулья воздела руки к небу, как будто просила сил у Вселенского Разума, чтобы пережить неимоверную тупость своих курсантов. — А голову ты не потерял?

Маша толкнула локтем Сабрину.

— Слушай, что, Тимур пропал, да?

— Похоже на то, — так же шёпотом ответила она.

Испуганно зашумел лес, и Маша сразу вспомнила, как по песчаной просеке со стороны Обвала шёл маг и улыбался им такой приветливой улыбкой, за которую хотелось продать душу.

— Татьяна Альбертовна, — вскрикнула она, сама от себя не ожидая таких высоких нот. — Нам нужно вам кое-что рассказать.

Маша ещё никогда не видела её уставшей. Именно так, не мрачно-отрешённой, а именно уставшей и осунувшейся в свете единственной свечи, которая роняла белые восковые слёзы прямо на журнал успеваемости.

— Нет, ребята, — покачала головой она. — Я понимаю, что вы всё сами видели и сами сделали выводы. Но всё-таки я уверена, что он ничего подобного не делал.

В тёмной комнате блики света скользили по протыканным утеплителем брёвнам, по видавшему виды столу, по её рукам — сложенным на коленях и неподвижным.

— Ну почему? — Маша от возмущения хлопнула ладонью по столу. — Почему тогда он ходит по всему лесу и следит за нами? Хотите сказать, совершенно случайно гулял?

Она сидела на краешке предложенного стула и ощущала, как тяжело вздыхает рядом Сабрина — она-то уже почуяла провал операции, и от скептических выпадов её удерживала разве что близость Горгульи.

«Да ничего она не сделает!»

«Разве не ясно было сразу?»

«Демоново равноправие, передушить этих магов давно пора».

Маша так и чувствовала, как все эти мысли одна за другой, хороводом кружились в голове её подруги.

Чуть поодаль, подперев плечом дверной косяк, стоял Рауль и носком ботинка трогал стену, как будто собирался раскопать в ней что-то интересное.

— Это долгая история. Сейчас нет времени… Просто примите к сведению, что он никого не убивал. — Горгулья поднялась на ноги, давая понять, что разговор закончен, и её решение не обсуждается. — Нужно идти на поиски. Девушки, а вы можете заняться написанием отчёта, потому что завтра вы, в отличие от всех, пойдёте на последний объект. И не нужно мне тут делать жалобное лицо. Никто вас взашей не гнал к Дому Ведьмы!

Пламя свечи дрожало, и в тёмном стекле отражался не один огонёк — целая вереница. Маша безжалостно стучала карандашом по краю стола и постоянно вертелась: входная дверь хлопала, впуская в дом то парочку первокурсниц, то хмурую Лялю, намокшую под дождём.

Столов в спальнях не было предусмотрено, поэтому с отчётом они пришли в коридор. Здесь в один ряд возле стены выстроились парты, списанные, видимо, из института, и пластиковые стулья, как в уличных кафешках.

— Может, хватит трясти стол? Я здесь вообще-то пишу наш отчёт. — Сабрина подняла голову от тетрадного листка и испытывающе посмотрела на Машу.

Та вдруг осознала, что в довершении ко всему прочему, подпинывает ножку стола, и усилием воли заставила себя прекратить.

— Знаешь, мне всё это очень не нравится, — в очередной раз сказала она. — Очень! Я не понимаю, почему…

Дверь опять хлопнула. На этот раз, сбежавший от дождя в полумрак коридора, на пороге оказался Денис Вадимович. Он снял капюшон дождевика, напоминающего плащ-палатку, и потоптался ещё немного, протирая очки и оставляя на деревянном полу большие тёмные пятна.

— Девочки, у вас свечки ещё одной нет? У меня совсем догорела. — Близоруко щурясь, он подобрался к их столу.

Маша молча протянула ему запасную — ещё целую, не поломанную и белоснежную, от удивления даже забыв, что такое «жалко».

— Спасибо.

Денис Вадимович скрылся в преподавательской комнате, и Маша ещё с секунду созерцала дверь, обитую утеплителем.

— А что он делает-то? Разве он не ушёл с Горгульей и парнями искать Тимура?

— Как видишь, — отмахнулась Сабрина, снова принимаясь за отчёт — клеточки заполнялись аккуратными мелкими буквами.

Маша сидела, как на иголках. За тёмным стеклом ей мерещились силуэты, и казалось, что в лесу нет-нет, да раздастся собачий лай, хриплый и заливистый. Комок макарон, проглоченный за ужином, лежал в желудке мёртвым грузом и хорошо, что ещё не просился наружу.

Она поняла, почему Денис Вадимович остался в стационаре — он остался тут, чтобы в случае чего защитить их.

— Слушай. — Маша поднялась и, пройдя по коридору взад-вперёд, остановилась перед бутылкой с минеральной водой. Выпив за сегодняшний вечер половину, она уже убедилась, что от неё не легчает, и даже комок макарон не проталкивается подальше. — Я схожу наверх, ладно? Ты с отчётом без меня справишься?

— Я буду очень стараться, — буркнула Сабрина, не поднимая взгляда.

— Он не умеет разговаривать, — заявила Сабрина, не заботясь о том, что Тимур прекрасно слышал их.

Но он даже не оторвался от книжки о психологии маньяков. Рядом, по столу прямо перед ним прыгала пёстрая птичка и склёвывала крошки от печенья.

— Отстань от человека, сами справимся. — Я потянула Сабрину за руку, но та и не думала уходить.

— Тимур, слушай. — Она села на стул напротив и, вцепившись двумя пальцами в корешок его книжки, потянула на себя. — Нам нужна твоя грубая мужская сила. Нужно дров наколоть.

Он поднялся, аккуратно заложив страницу сложенным вдвое тетрадным листком, и пошёл к поленнице. Сабрина задумчиво смотрела Тимуру вслед, как будто видела его в первый раз.

В аудиториях института Тимура тоже никто не замечал, пока в конце первого семестра не выяснилось, что он — единственный, кто смог составить конкуренцию отличнице-Сабрине.

Тимур сидел всегда за последней партой, тихонько перелистывал лекции и, говорят, даже иногда здоровался с одногруппниками. Но очень тихо.

Тая с Венкой хихикали за его спиной — он не умеет разговаривать. Парни его не замечали, не со зла, а понимая, что так будет проще всем. Преподаватели сдержанно хвалили. Сдержанно, словно бы сомневались, существует ли он на самом деле. И исподтишка обводили аудиторию взглядом, называя его фамилию — вдруг всё же посчастливится узнать, какой он из себя. Но Тимур не поднимал головы, даже когда к нему обращались.

Маша поднялась по крутой деревянной лестнице и стукнулась в спальню парней. Ей никто не ответил. Света, который лился из коридора, едва хватило на половину лестницы, и теперь Маша в кромешной темноте шарила руками в поисках дверной ручки.

— Кто здесь? — послышался приглушённый голос из комнаты.

— Это я. Можно с тобой поговорить? — попросила Маша.

Дверь открылась. Света в спальне и правда не было, но её глаза успели привыкнуть к темноте, так что она различила тёмно-синий прямоугольник открытого окна, из которого тянуло свежестью, и чёрный силуэт.

— Лев… э, я на счёт Тимура. — Она боком протиснулась в приоткрытую дверь и едва не сшибла с тумбочки бутылку с водой — та опасно закачалась.

— Проходи, — угрюмо, видимо, понимая, что от Маши ему деваться некуда, буркнул Лев, на ходу подхватывая бутылку, и сел на кровать. — Знаешь, я, наверное, уйду.

Она опустилась на соседнюю. В темноте не видно было глаз и выражения лица. В темноте она только могла слышать его тяжёлое дыхание. Действительно тяжёлое, будто каждую секунду у него перехватывало горло и не хватало воздуха.

— Куда уйти? — не поняла Маша.

Идти со стационара было особенно некуда, только в одну сторону. Если сможешь правильно выбрать направление, то часа через три окажешься на грунтовой деревенской дороге. Там ходит автобус — раза два в день, а иногда — и раз в два дня. Очень повезёт — доберёшься до станции, а там, смотри, ещё пять часов на электричке. Это уже и не много, если вспомнить, сколько пришлось топать по бездорожью.

— Уйти, — вздохнул он снова. — В смысле, из института. Всё равно выгонят.

— Да почему выгонят? — быстро заговорила Маша. — Ты же не виноват. Это всё… знаешь, мы тут думаем…

— Да нет, — перебил её Лев. В темноте он махнул рукой и откинулся к стене. В такой странной и, наверное, не особенно удобной позе, снова вздохнул. — Не из-за него. Просто мы не нашли ни одного объекта. Я не умею слушать кольцо. Ничего не выходит.

Он потянулся к тумбочке и, прежде чем Маша успела вставить хоть одно утешительное слово, подал ей фотоаппарат. Пиликнула электронная мелодия, и Машины руки озарил бледный зелетоватый свет. Она задумчиво просматривала фотографии одну за другой и не находила, к чему придраться.

— Не пойму… — Она потёрла слезящийся глаз. — Что здесь не так? Вроде бы всё в порядке.

Зелень на фотографиях никак не вязалась с похоронным лицом Льва. Маша не могла рассмотреть мелких подробностей, но ей казалось, что вот за теми липами притаилась Демонова Дыра, а песчаный склон на следующем снимке — и есть край Обвала.

— Ничего, дай сюда. — Он как будто пожелал убедиться, что сам не просмотрел важную мелочь. — Ты что, не знаешь? Аномалии невозможно снять. Фото через какое-то время сами собой засвечиваются. А если не засветились, значит, просто пейзажик живописный запечатлел. Ясно теперь?

Маше ещё никогда не было так ясно. Она кивнула.

— А послезавтра утром нужно сдавать отчёт. У меня ничего нет.

— Ну подожди, есть же ещё завтрашний день. Можно попробовать… — сказала Маша, на самом деле не представляя, что тут вообще можно поделать.

— Бессмысленно. Да и Тимур это понял. Потому и ушёл, наверное.

В тишине за открытым окном шумели деревья. Дождь уже кончился, и в темноте надрывалась одинокая птица.

— Так ты знаешь, где Тимур? — Маша склонилась вперёд, упёрлась локтями в колени.

В темноте её собеседник дёрнулся — то ли согнал комара, то ли передвинул затёкшую ногу.

— Ну да, я же сразу сказал. Он, скорее всего, пошёл к дороге.

— Ты сказал Горгулье?

— Да сразу же.

— А она? — замирая от собственных слов, Маша прислушалась к шагам на первом этаже. Там громко скрипели половицы.

— Не знаю. Кажется, она не поверила, что он сам сможет выйти из леса. Короче, я не знаю.

Из окна пахнуло ночью и лесом — этот аромат сводил с ума первые несколько дней и заставлял улыбаться, улыбаться просто так, из-за того, что ночь, звёзды и лес. А потом к нему привыкали и переставали замечать. Хоть вокруг та же ночь, тот же лес, и яркие звёзды над ним. Гораздо ярче, чем в городе. Но через несколько дней жизни в стационаре никому до них нет дела.

— Пойдём завтра с нами, — предложила Маша. — Мы должны пойти к Обвалу. Если найдём всё правильно, один из трёх — лучше, чем ничего.

Он снова неопределённо дёрнулся.

— Не знаю, есть ли смысл. Понимаешь, мы с Тимуром поругались. Плохо… В общем, я волнуюсь за него.

— Да. Я тоже за него переживаю, — призналась Маша. И сказала совсем не то, что думала: — Он ведь на самом деле мог пойти к дороге. Если вернётся в город, Горгулья его прибьёт, конечно. Но он хоть будет жив.

Она поднялась. Совсем не смешной каламбур в собственных словах повис в воздухе.

— В общем, ты подумай. Если что… — Она махнула рукой на прощание — заметил ли Лев этот жест на фоне тёмно-синего окна, или он вообще сидел с закрытыми глазами, Маша не знала.

Она вышла из комнаты и осторожно спустилась, нащупывая ногой каждую ступеньку перед тем, как перенести на неё вес. Огонёк на столе Сабрины по-прежнему прыгал и дёргался — от сквозняка.

— Ну, как отчёт? — проговорила она, усаживаясь рядом.

В ответ Сабрина что-то невнятно промычала, аккуратно выписывая последнюю строчку на почти прозрачном клетчатом листе.

— Слушай, ты не знаешь, в какую сторону они пошли искать Тимура?

— Влево, — сообщила Сабрина и прикусила язык от старания. — Ну да, если встать спиной к стационару, то влево.

— Это к дороге, а не к Обвалу. — Маша печально подпёрла голову рукой.

Вспомнив слова Льва, она взяла фотоаппарат и включила его, пощёлкала фотографии. В центре каждой расплывалось белое пятно, как будто снимок был сделан против яркого солнца. Зелень леса сделалась бледной и едва заметной на периферии фото, а пятно не делилось больше ни на какие оттенки — белый, и всё тут.

— Слушай, — громким шёпотом, будто бы в пустом коридоре было, от кого скрываться, заговорила Маша. — Что если это был не маг? Ведь почему-то Горгулья решила, что это не он, вдруг она права?

— М? — Сабрина на секунду подняла голову, но тут же снова уткнулась в отчёт.

— Смотри, ведь если это не он, значит, Таю убил… кто-то из наших?

Она резко оглянулась, как будто ожидала увидеть у себя за спиной маньяка, притаившегося в сумерках, но увидела только блик свечи, скачущий в тёмном стекле.

— Как это проверить?

Маша вздрогнула и обернулась: Сабрина смотрела прямо на неё, её взгляд из-под густой чёлки казался осуждающим.

— Как это проверить, я говорю? — повторила она и склонила голову на бок.

Они были одни в пустом коридоре, одним концом уходящем во входную дверь, другим — к лестнице и дверям в спальни. Огромные окна выходили в лес, только одно — на противоположной стене — вечно зашторенное, вело в комнату преподавателей. Маша навалилась грудью на стол.

— Можно проверить фотоаппараты. Если кто-то действительно свернул с маршрута, чтобы убить Таю, то наверняка очередную аномалию он снять не успел.

Шанс был призрачный и отчаянный, как детская игрушка-вертушка перед настоящим ураганом, но Маша цеплялась за него. Она не верила, что среди тех людей, рядом с которыми она проводит второй год, завёлся безжалостный убийца, просчитавший всё до последнего вздоха. Если среди них и был тот, кто не погнушался испачкаться в чужой крови — наверняка он был напуган и взволнован своим поступком — иначе ей не представлялось.

— Но ведь все ходили по парам. Значит, это уже заговор?

— Я не знаю, Сабрина. Правда.

Дохнуло ночным ветром, и Маша поднялась, чтобы захлопнуть дальнее окно. Его приоткрывали днём, когда стационар от жары превращался в стеклянную теплицу, а вечером закрывали от комаров. Сегодня, верно, забыли из-за вечерних происшествий. Маша вернулась на место.

— Кроме нас и Таи, в группе ещё две девушки и семеро парней, то есть ещё четыре пары. Проверить четыре фотоаппарата проще, чем облазить весь лес.

Кто-то со стороны леса несильно дёрнул дверь. Плотно захлопнутая, она не поддалась, тогда дёрнули сильнее. С третьего раза дверь открылась, впустив в коридор ночную темноту, голоса птиц и Венку — совсем бледную и замёрзшую. Она зябко потирала голые плечи и не обращала никакого внимания на две пары уставившихся на неё глаз.

— Ты чего гуляешь так поздно? — первой нарушила тишину Маша.

Венка страдальчески улыбнулась и дёрнула плечами.

Глава 4. Обвал

Пусть он в связке в одной с тобой —

Там поймешь, кто такой.

— Горгулью укусила гадюка.

Маша проснулась резко, как будто сдёрнула чёрный полог. Проснулась и обнаружила, что лежит на спине, а рядом с кроватью, сложив руки на самом краю, стоит Сабрина.

— Слышишь?

— Да. — Поморгав ещё для верности, она села.

В комнате, как всегда, было сумрачно — всему виной ствол липы, перегородивший окно, но несколько нежный лучей рассвета лежали на деревянном полу.

— Когда?

— Утром. Она пошла к костехранилищу, а там гадюка в траве… хорошо, что Вадим Денисович был рядом.

— Денис Вадимович, — машинально поправила она, закрывая глаза ладонью. — А что теперь?

По тем правилам, с которыми преподаватели их знакомили в начале каждого лета, и под которыми заставляли расписываться, ясно говорилось, что по заповеднику ходить можно только в высоких резиновых сапогах. Так змея не прокусит, даже если очень захочется. Но, конечно, никто этому правилу не следовал. Куда удобнее целый день топать в кроссовках, чем в болотных сапогах, а в жару так в них и вовсе издохнуть можно. Безо всяких гадюк.

— И ничего. Лежит у себя в комнате. Денис Вадимович сказал, что её уже в восьмой раз змея кусает, так что выживет. Только она ходить почти не может пока.

— Абзац, — буркнула Маша, делая попытку лечь и перевернуться на бок, лицом к стене.

— Не абзац, а обвал. — Сабрина поймала её за рукав и потянула к себе. — Вставай. Заданий она не отменяла.

Вздыхая, Маша поднялась и спустила ноги с кровати. Голова сегодня казалась неприподъёмно тяжёлой, а в горле скреблись дикие кошки. Купание в реке, а потом ещё и дождь… вчера простуду удалось придавить таблетками, а сегодня она вернулась с новыми силами.

Сабрина, перебирающая вещи в сумке, подняла на неё взгляд.

— Что-то ты выглядишь неважно.

Маша провела рукой себе по лбу. Горячий он был или вполне нормальной температуры, она понять так и не смогла, но липкий от пота — это точно.

— Да. — Ноги держали её плохо, и Маша села на край нижней кровати. — Немного нехорошо.

Она могла выпить ещё две таблетки, и даже знала, что через час придёт в норму и худо-бедно сможет дойти до Обвала, но толку от неё будет мало, а каждый вздох будет терзать болью воспалённое горло.

— Знаешь, что? — сказала Сабрина, на минуту оторвавшись от сумки. За окном чирикали птицы, а в комнате трубно гудела и билась об стекло большая чёрная муха. — Оставайся сегодня в стационаре. Я сама схожу.

— Горгулья тебя не отпустит одну. — Только Маша представила, как неплохо было бы остаться в кровати, ей захотелось расплакаться.

Сабрина тряхнула волосами, стянутыми в хвост.

— Я и не одна — уже разговаривала со Львом, он хочет пойти к Обвалу ещё раз. А Горгулья ничего не узнает. Ты просто на глаза ей не попадайся, и всё.

Сабрина коснулась прохладной ладонью её лба.

— У-у, дорогая… Хочешь, я тебе чаю принесу?

Муха жужжала, не прекращая. Маше показалось — она забылась сном надолго, почти на целый день, но, если верить электронным часам на запястье, с ухода Сабрины прошло не больше двух часов. Пыльная, пропахшая сыростью комната давила прямо на грудь толстыми потолочными балками. Временами Маше хотелось на воздух, под солнце. Временами не хотелось вообще ничего.

Она лежала с закрытыми глазами и прислушивалась: кто кроме неё ещё остался в стационаре. За стеной было непривычно тихо. Денис Вадимович, как сказала Сабрина, с самого утра увёл первокурсников на экскурсию, все остальные ушли на объекты — оказалось, что снимки засветились далеко не у всех, и добивать долги пришлось каждой паре.

«Выходит», — размышляла Маша в полудрёме, — «за стеной укушенная змеёй Горгулья, где-то там ещё бродит и собирает шишки Венка, и парни…»

Что-то она слышала, что Рауля и Ника освободили от заданий за то, что они помогали с поисками.

«Парни, наверное, тоже остались в стационаре».

За окном зашуршала трава. Маша приподнялась на локте и, щурясь от головной боли, обернулась туда: возле липы, спиной к окну, стояла Венка. Она нагибалась, срывала очередной цветок и пристраивала его в уже и без того увесистый букет, снова нагибалась.

Маша зажмурилась. Вчера они с Сабриной так и не придумали, как посмотреть все снимки на фотоаппаратах, и решили перенести это дело на следующий день — когда горгулья лично соберёт у всех отчёты, и само собой станет известно, кто честно выполнял задания, а кто фотографировал пустые пейзажи, лишь бы его не заподозрили.

Собственно, и нужен был всего один день — самый первый. Тимура так и не нашли, но верить, что он убит и лежит где-нибудь, как Тая, прикрытый валежником, никому не хотелось, поэтому все дружно решили, что он не выдержал и сбежал в город. Это удивляло, но не слишком. В таких условиях — кому же не захочется сбежать!

Маша снова опустилась на подушку и прикрыла глаза. За окном послышался шорох травы — Венка уходила дальше в лес, видно, присмотрела там ещё несколько экземпляров для букета. Маше вспомнились гирлянды из шишек и узоры, вырезанные её ножом на деревянном столбе. Что за странная тяга к украшательству?…

«Таких дурацких идей — у всех завались», — бросила однажды Сабрина, едва оторвавшись от книжки. Она, наверняка, даже не заметила, как побледнела Венка.

«Нет, нет», — остановила воспоминания Маша. — «Нужно думать о другом, думай о другом».

В тот первый день, когда они с Сабриной добрались до Демоновой Дыры, а Маша привязала на ветку дерева красную ленту, когда пропала Тая, и парни с Горгульей ходили её искать к каменному мосту, тогда случилось ещё кое-что. Неясная мысль, приходящая Маше в голову снова и снова, угнездилась там и выкормила птенцов — всего за одну ночь.

«Она пропала, я два часа её искал по кварталу», — недовольно бурчал Мартимер тем же вечером.

В тот первый день Ляля пропала на два часа, а потом Таю нашли мёртвой.

Маша села на кровати, когда мысль, такая простая и лаконичная, сложилась у неё в голове. Ляля пропадала на два часа. Могла ли она за это время добраться до каменного моста и обратно? Это всего лишь техническая мелочь. Она пропадала.

Ради того, чтобы два часа валяться в кустах, вымазавшись в кетчупе, изображая мёртвую? Маша спрыгнула с кровати прямо на пол. Звук вышел глухим и раскатистым. Она прошла к самой дальней кровати. Сюда свет из окна не доходил вообще, и смятое одеяло на ощупь показалось ей прохладным.

Маша опустилась на корточки и заглянула в прикроватную тумбочку.

Основные вещи они предпочитали хранить прямо в рюкзаках и сумках, с которыми сюда приехали, а на тумбочки выставляли только предметы первой необходимости: фонарик там, или бутылку с минеральной водой. И тумбочка Ляли мало чем отличалась от остальных в этом смысле. Фотоаппарат она, конечно же, взяла с собой.

Маша поднялась, чувствуя себя едва ли не воровкой, и побрела обратно, тем более, что без одеяла её знобило. Она не дошла всего пары шагов до своей кровати, когда заметила, что в смятом одеяле на постели Венки что-то сверкнуло в забрёдшем сюда случайно луче утреннего солнца.

Это был фотоаппарат, обычная цифровая «мыльница», чёрный, с блестящей кнопкой включения. Маша взяла его в руки и повертела. Включила. Фотоаппарат приветствовал её короткой электронной мелодией, и его экран зажёгся единственной надписью: «снимков нет». Маша выключила его и бросила обратно, в комок из одеяла и смятой простыни.

И вздрогнула, когда краем глаза заметила, что в дверном проёме кто-то неподвижно стоит. Она развернулась. На пороге, с букетом в руках, как будто с боевым мечом, стояла Венка.

— Привет, — сказала она, — ты чего здесь?

— Я… болею. — Ещё подрагивающим от испуга голосом отозвалась Маша и отступила на шаг назад — к своей кровати.

— Понятно.

Венка прошла мимо неё и подцепила со своей тумбочки трёхлитровую банку, невесть откуда стащенную.

— Хочу украсить коридор, — сообщила она тем же бесцветным голосом.

«Таких дурацких идей — у всех завались».

— Здорово. — Маша ещё раз вздохнула, выравнивая дыхание. — Слушай, только не говори Горгулье, что я здесь, ладно?

— А… ладно, — Венка ответила только через несколько секунд, как будто бы Маша говорила на другом языке, не вполне понятном. — Она всё равно спит.

Венка единственная изо всех курсантов, кто мог беспрепятственно проходить в комнату преподавателей — уже после трагедии с Таей ей вообще ничего не запрещали. Только с трепетом ждали, когда она наконец придёт в себя.

— Знаешь. — Венка пристроила букет в банку и держала её теперь на вытянутых руках. — Может быть, лучше обеденный стол украсить?

— Может быть, — неопределённо проговорила Маша. — Если что, я наверху буду, ага?

— Ладно. — Венка уже уходила, и голос её замирал в углах пыльной и сырой комнаты.

После её ухода даже не осталось запаха лесных цветов, как будто и не было никакого букета.

Маша сорвала с кровати одеяло, потом подумала и взяла с тумбочки свою рацию. Больше ничего в руки не поместилось. Она вышла в коридор — там было пусто — и забралась по лестнице на второй этаж.

— Парни! — Маша стукнулась в дверь, из-за которой слышались негромкие голоса.

Двери спален запирались на ржавые гвозди — чисто символически. Так, чтобы создать иллюзию безопасности для стеснительной девушки, которая собралась переодеться, или чтобы лучики света не просаливались в коридор ночью, когда Горгулья ходит и проверяет, кому не спится, кому подбавить вопросов на зачёте.

Ей открыли сразу же.

— Маша, ты чего здесь? — На пороге стоял взлохмаченный Ник.

— Вот, я болею, можно я у вас тут полежу, я прячусь, — выдала она речитативом и, оттеснив Ника в сторону, вошла.

— Лежи, конечно.

Он помог ей забросить одеяло на верхний ярус и даже принёс лесенку.

Маша и сама не могла объяснить, из-за чего ей вдруг стало тошно и неуютно в своей спальне. Она забралась в кровать и завернулась в одеяло, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. В щёлочку между двумя краями одеяла она наблюдала, что происходит в комнате.

За столом, у самого окна, сидел Рауль и меланхолично жевал печенье, притащенное, видимо, из общих запасов. Ник шуршал книжными страницами где-то неподалёку. Их разговор, прерванный Машей, никак не хотел возобновляться.

— Не дует? — Рауль обернулся к ней.

— Нет, — откликнулась она из-под одеял, хоть свежее утро и дышало прямо в комнату запахом дождя. Такой прохладе только бы порадоваться после изнуряющей жары, но Маше, как всегда, не везло. Она болела всю практику на первом курсе, клятвенно обещала себе не заболеть на втором, но стоило только добраться до стационара, простуда начиналась с начала.

Рауль всё равно прикрыл окно. Вдалеке хлопнула дверь, через несколько секунд — ещё раз. В полудрёме Маша не обращала на это внимания. Она очнулась, только когда услышала шаги на лестнице.

Маша открыла глаза. Нет, не стук сердца, а именно шаги, медленные, будто в темноте кто-то нащупывает следующую ступеньку ногой, перед тем как перенести на неё вес.

В дверь стукнулись. Тихо, так что это можно было перепутать с порывом ветра, который часто бодает бревенчатые стены стационара. Глухо так — бум.

Парни переглянулись — Маша видела — словно спрашивая друг у друга, стучал кто или показалось. Но в дверь поскреблись снова.

— Маша, ты здесь? — послышался оттуда жалобный голосок Венки. Маленькая девочка с большим букетом диких цветов осталась одна во всём стационаре, если не считать спящую Горгулью, и несмело мялась на последней ступеньке перед дверью в спальню парней.

— Да, — Маша прокашлялась и повторила: — да, заходи.

Незапертая дверь скрипнула. Венка на пороге — маленькая, в мятой красной футболке — смотрела на Машу исподлобья. Букета, правда, у неё в руках не было, и вообще руки она держала за спиной.

Она боком протиснулась в комнату и привалилась к двери. Не сводя взгляда с Маши, она вывела руку из-за спины.

— Слезай, — сказала Венка, направив на неё пистолет. — Слезай, только по лесенке. Я ненавижу, когда ты прыгаешь. Ты меня всё время будишь.

Маша и не испугалась в первую секунду, она просто запуталась в одеяле, а руки и ноги вдруг стали плохо слушаться. Она жмурилась, но перед глазами всё равно стояла маленькая Венка, прижавшаяся спиной к двери, и целилась в неё из пистолета.

Стреляла Венка — вспомнилось вдруг Маше — не так уж плохо. Те, кто стреляли плохо, не продержались до второго курса.

— Слезай, — повторила она мертвенно-бесстрастным голосом.

Маша соскользнула на пол, как ей показалось, очень шумно. И после этого на секунду в комнате воцарилась тишина.

— Садись.

Маша послушно опустилась на край ближайшей кровати.

— Ты всё поняла, да? — прошелестела Венка, как будто губы её пересохли и превратились в два осенних листика.

— Что? — хрипло отозвалась Маша.

— Не притворяйся, ты всё поняла. — Пистолет — чёрный, тяжёлый, холодный, казалось, холодом веяло от него на всю комнату — в её руках не дрожал. Но голос Венки сбивался. Она вздыхала, как будто очень долго плакала, но вот успокоилась и собралась вдохнуть полной грудью. Да не выходило. — Вчера вы с Сабриной разговаривали про фотоаппараты. Ты смотрела мой фотоаппарат. Значит, ты всё поняла.

— Эй, перестань. Откуда ты взяла игрушку? — притворно-спокойно окликнул её Рауль.

Она резко дёрнулась, переводя прицел на него, и по её побелевшим кончикам пальцев Маша поняла, как неимоверно сложно ей сдерживаться.

— Замолчи, я не с тобой разговариваю. Я взяла его у Горгульи. Она спит. А я взяла. Не надейтесь, что она проснётся, она пьёт какие-то лекарства, и, я прочитала, они вызывают сон.

Маша чувствовала, как начинают болеть глаза, сфокусированные на одной точке — на чёрном дуле.

— А что ты хочешь? — неуверенно произнесла она.

— Я ничего не хочу, — Венка почти рассмеялась. По крайней мере, её губы кривились в демоническом подобии улыбки, но с них срывались звуки, больше похожие на всхлипы, чем на смех. — Я просто хочу, чтобы всем было хорошо, понимаешь?

Маша медленно покачала головой. Она мало знала о том, как успокоить человека с пистолетом — военной психологии у них ещё не было — но точно знала, что успокоить необходимо.

— Не понимаешь? Не понимаешь, да? Вот скажи мне, ты зачем поступила в наш институт?

Маша облизнула пересохшие губы. Медленно-медленно те остатки разума, которые не думали о тёмном и пыльном промежутке между стеной и дальней кроватью, собрали воедино подходящий ответ.

— Просто мне интересно. Я хотела помогать людям.

— Просто интересно? — взвизгнула Венка и задышала глубже и чаще, сама пытаясь успокоиться. — Ладно. Ты! Ты зачем сюда поступал?

Она ткнула пистолетом в сторону Ника. Он сидел на краю кровати, лицом к окну и не двигался, как будто разучился двигаться.

— Ну, мы с ребятами за компанию договорились.

— За компанию, да? — На этот раз успокоиться ей было сложнее, гораздо сложнее. — А теперь я расскажу вам, зачем я сюда поступила.

Губы у неё тряслись, и слова выходили порой невнятными, но Маша перестала слышать всё остальное, кроме её слов и того, как в голове надрывается далёкий неясный гул.

— У меня папа — полковник Центра. Вы же все туда мечтаете попасть после института, да? Вот и он мечтал, и попал. А мама — она преподаватель в институте. Знаете, что она преподаёт? Демонологию на четвёртом курсе. Да уж, не больше и не меньше. Знаете, что они от меня хотят? Чтобы я стала, как они. А у них нет больше детей, и некому больше становиться, как они, и есть только одна я, которой никогда не стать…

Пистолет уже ощутимо дрожал, а по её лицу текли слёзы, оставляли блестящие дорожки и обрывали свой путь на губах или на подбородке, срываясь вниз.

— Ну что ты, у тебя очень хорошо всё выходит, — ласково, как только могла, протянула Маша и подвинулась поближе — всего на полшага.

— Сидеть! — страшным голосом крикнула Венка. — Ещё раз шевельнёшься, и я пристрелю тебя, ясно, да?

Маша закрыла глаза, чувствуя, как больно колотится в груди сердце.

— Ничего у меня не получается. — Венка судорожно втянула воздух ртом. — Я видела на столе у Горгульи списки. Она там отмечает, кого оставит, а кого можно и отчислить. Она же многое решает, правда? К ней многие прислушиваются. Так вот я там стою на отчислении.

Маша открыла глаза: Венка была теперь ближе к ней на шаг, и пистолет чуть подрагивал в её руке.

— А напротив тебя стоит жирный такой плюсик. Говори, говори, знаешь, что это значит? — рыкнула она Маше в лицо.

Та боролась с желанием снова зажмуриться и просто не видеть ничего вокруг.

— Нет.

— Это значит, — приторно-мило улыбнулась Венка. — Что тебя не отчислят после практики. Ты останешься. Да что же ты такое сделала, что стала лучше меня?

Она закричала, и Маша едва сдержалась, чтобы не закрыть уши ладонями.

— Я… я правда не знаю.

— Ты не знаешь, — задыхаясь, но уже спокойнее произнесла Венка. — Не знаешь. Никто не знает.

Она пнула чью-то сумку, свалившуюся на пол.

— А я знаю. Меньше, чем нужно, всё равно не оставят. Так что я убью тех, напротив кого стоят эти плюсики, и сама буду учиться дальше.

— Не надо, — прошептала Маша, готовая просто закрыть лицо руками, как будто это могло помочь.

— Что «не надо»? Уже надо. Знаешь. — Из глаз её снова потекли слёзы, и, глотая их, Венка сбивалась, но продолжала говорить. — Напротив Таи не было плюсика — это я потом уже узнала. Зря я её. Просто я подумала, она староста и вообще всегда на виду. Её не смогут не оставить. Прости меня, Тайка.

Венка сунула свободную руку в карман и бросила на пол возле Машиных ног кольцо на крепком шёлковом шнуре. Таким можно было задушить — не цепочка, не порвётся.

— А вот Тимура уже было за что, правда. Тогда я уже нашла эти списки. Как ты думаешь, напротив кого из вас троих не было плюсика? Я могу его отпустить прямо сейчас, правда.

Повисла тишина, прерываемая только её хрипловатым дыханием.

— Я не знаю, — произнесла, наконец, Маша, чувствуя, с каким нетерпением от неё ждут ответа.

— А ты угадай. Рауль, ты, Ник? — Она провела пистолетом по кругу. — Выбирай.

— Я не хочу выбирать, — на грани срыва прошептала Маша, комкая руками простыню, просто чтобы не сорваться.

— Ну и правильно, потому что вы все трое — счастливчики, потому что вы все трое переходите на третий курс. Перешли бы.

Она ловко и, только чуть поморщившись, сняла пистолет с предохранителя. В стрельбе Венка была не последняя в их группе, увы, не последняя.

И вдруг на верхнем ярусе зашипела рация. Маша и сама вздрогнула, и увидела, как резко дёргается Венка. Она испугалась, что та нажмёт от неожиданности на спусковой крючок, но Венка сдержалась.

— Маша! Приём! Заснула ты там что ли, — голос Сабрины был слышен очень чётко, словно она сама не шла сейчас к обрыву, а гуляла вокруг стационара. — Маша, эй!

— Ответь ей, — прохрипела Венка, подходя к Маше ещё на шаг.

Та кивнула и на негнущихся ногах поднялась. Она долго шарила рукой по верхней постели, в скомкавшемся одеяле искала рацию. Во рту пересыхало от страха. Наконец, чёрный прохладный корпус лёг в ладонь.

— Да, я слушаю. Приём…

— Ох, наконец. Маша, слушай, мы возле стационара. Мы не можем войти. Открой, а?

— Что случилось? — она слышала свой голос будто со стороны — чужой, бесцветный, как жухлые листья, и такой же шуршащий.

Сабрина по ту сторону рации тяжело вздохнула: вот приходится же общаться с такими труднодоходящими.

— Мы нашли Тимура. Он ранен. В общем, открывай давай быстрее.

Мысли работали быстрее слов, но даже их ход сбивался, когда Маша ощущала холод смерти у себя за спиной. Маша мысленно пронеслась по первому этажу. Засов на входной двери Венка легко могла задвинуть. Задняя дверь запирается, правда, только на ржавый гвоздь, но снаружи её всё равно не откроешь. Горгулья спит и вряд ли проснётся, даже если закричать изо всех сил.

Окна закрыты — этим утром было не так уж жарко, чтобы их открывать. Окна… одно окно в спальне парней приоткрыто, Рауль так и не захлопнул его до конца.

Она почти кожей чувствовала прерывистое дыхание Венки.

— Скажи ей, чтобы уходила, — приказала она свистящим шёпотом.

— Сабрина, уходи, — повторила Маша.

— Куда? — вместе с помехами донеслось из рации. Маше показалось — она слышала шаги под окном.

— Далеко. Чем дальше, тем лучше.

— Да ты что, с кровати там упала? — возмущённо откликнулась Сабрина. — Маша… Маша, слушай, если ты сейчас же не скажешь, что у вас там… что там происходит, я разобью окно.

Шипели помехи. В темноте закрытых век Маше казалось, что это шипит та самая гадюка, которая укусила Горгулью и теперь готова приняться за Сабрину. За Тимура, или кто там ещё есть, на поляне перед стационаром.

— Говори. — Дуло пистолета ткнулось ей в спину, и с такими аргументами Маше спорить было сложно.

— Пожалуйста, не надо окно, — быстро, задыхаясь, выдала она.

Из рации стало слышно только дыхание Сабрины. Она, видно, прикрыла переговорное устройство рукой и что-то сказала своим спутникам.

— Хорошо, не буду окно. Просто доверься мне, ладно?

— Сабрина, я не могу. Пожалуйста, ничего не делай, — простонала Маша, ощущая, что её ноги собираются предательски подкоситься.

— Просто поверь мне!

Венка дёрнулась назад. Маша тоже краем глаза заметила движение Рауля к столу, где вместе с недоеденным печеньем ещё лежал походный нож.

— Не шевелиться, — захрипела Венка на каких-то слишком высоких частотах, едва воспринимаемых человеческим ухом. — У меня руки дрожат. Я выстрелю.

— Маша, я знаю, что ты мне не доверяешь, но сейчас просто поверь! — кричала в рацию Сабрина, и Маше чудилось, что её голос раздваивается и слышится ещё и через приоткрытое окно.

— Слоны, — сказала она чуть слышно.

Выстрел грохнул через три секунды.

Окно в спальню парней было чуть правее чёрного входа и выше. Оттуда торчал край тюлевой занавески — ну откуда, хотелось знать всему институту, парням перепала такая роскошь? Откуда она здесь, не знал никто, но никто и не стирал несчастную, поэтому сейчас она представляла собой жалкое, пыльное зрелище.

Над чёрным входом пристроился козырёк, дряхлый и засыпанный жухлыми листьями. На нём по вечерам сидели птицы. Переливчато заливались зяблики — Денис Вадимович учил узнавать их по резкому росчерку в конце песни. Коротко тенькали лесные коньки. Никаких особенных птиц в этих краях и не водилось.

Маше казалось, что она слышит скрип старых досок, потому что в эту дикую секунду стало тихо, и замолчали все птицы. Она стояла спиной к окну и не решалась повернуть к нему голову.

— Обмануть меня захотели, да? — вскрикнула Венка, и в это мгновение задребезжало рывком распахнутое окно.

Она дёрнулась назад, и только непонятное шестое чувство толкнуло Машу на пол. Уткнувшись лицом в грязные доски, она слышала, как прогремел выстрел, потом раздался глухой удар, всхлип и ещё один удар.

— Маша… — Голос Сабрины дрожал.

Казалось, прошло часа два с тех пор, как она по счастливой случайности успела грохнуться на пол до того, как Венка нажала на спусковой крючок. Но руки тряслись. Маша завозилась на полу и села, оперевшись спиной на холодный металлический бок кровати.

Сабрина стояла посреди комнаты, дыша так же тяжело, как и Маша, и смотрела она не на обездвиженное тело у своих ног, нет. Она смотрела на подругу.

Рауль шагнул к ней и наклонился, чтобы поднять с пола тяжёлую чёрную игрушку — пистолет. Предохранитель щёлкнул раз, выходя из безопасного положения, потом ещё раз, возвращаясь в него.

— Да уж, — вздохнул Ник, замерший за спиной Сабрины.

Маша не знала, чего ей хочется больше: расхохотаться, как ненормальной, или всё-таки от души расплакаться.

* * *

Горгулья всё ещё хромала. Уже не так сильно, но заметно. Впрочем, расхаживать перед курсантами она была в состоянии и занималась этим с явным удовольствием.

— Ну что, вояки несчастные, у кого ещё руки чешутся подраться? Может, пойдёте пободаетесь с липой? — Она ткнула пальцем в сторону спальни девочек, имея в виду то дерево, которое загородило всё окно. — Может, поубивать кого-нибудь хочется, а?

Она остановилась, и, хоть Маша сидела, уставившись в пол, она и без того знала, что Горгулья заглядывает в глаза всем, одновременно. Так, как умеет только она.

— Не очень, — пробормотала Маша, хоть не в её правилах было острить с преподавателями.

— Ах, не очень, — хмыкнула Горгулья. — Тогда, может быть, позволите мне перейти к результатам ваших итоговых работ?

Сабрина рядом с Машей горестно вздыхала, видно, вспоминала, какой кошмар творился в их отчёте. Да к тому же, до Обвала они так и не добрались.

— Что сказать… грустно, господа. — Судя по звукам, Горгулья шлёпнула на ближайший стол пачку вырванных тетрадных листков. — Так грустно мне не было уже давно. Но перед тем как я перейду к отчётам, хотелось бы попросить ещё об одном.

Маша подняла голову: Горгулья стояла, прислонившись к стене, и руки сложила на груди, как придирчивый покупатель в магазине.

— Личности, склонные к дезертирству. Кого там не устраивает летняя полевая практика? Можете прямо сейчас идти собирать вещи.

Никто не шевельнулся. Маша отвернулась к окну, чтобы её прямой взгляд не послужил намёком на то, что она склонная к дезертирству. Или ещё на что-нибудь.

— Ну что? Я слышала, кое-кто собирался. Так что же вы, будущие офицеры? Встали и шагом марш на вольную волю. Там вино, кино, девочки. Ну? Кому обучение даётся особенно тяжело?

Повисло молчание, и стало слышно, как на крыльце вздыхает Денис Вадимович. Вздыхает, прислушивается и мнёт в руках очередную сигарету.

Горгулья оторвалась от стены и снова зашагала — к лестнице. Там она по-военному развернулась.

— А тем, кто решил остаться, считаю нужным пояснить, что дальше будет ещё тяжелее.

— Знаешь, что? — шепнула Маша Сабрине.

Та обернулась.

— Дурацкий из меня вышел бы следователь, да?

Сабрина усмехнулась, наблюдая за тем, как Горгулья ещё раз перебирает листки с их отчётами.

— Перестань.

Тимур оказался живучим. Правда, рассказывать, что же случилось возле обвала, он не рвался, так что слова из него приходилось вытягивать клещами. А то, что он поведал, приходилось делить ещё на десять — многое Маша просто не расслышала, потому что самых захудалый сквозняк воет громче, чем говорит Тимур.

Картина складывалась очень простая: в тот самый момент, когда они разошлись со Львом в разные стороны, а Тимур ещё не успел пожалеть о своём решении сбежать в город, его ударили по голове.

Он очнулся глубокой ночью в каком-то овраге, под кучей валежника. В голове шумело, во рту было солоно от крови, а перед глазами всё плыло, поэтому он решил дождаться утра. Счастливая случайность или происки Вселенского Разума привели к нему Сабрину и Льва.

Солнце палило снова — что есть сил. Маша чувствовала, как под футболкой текут капли пота. Она уже тысячу раз успела прокрутить в памяти тот памятный день, всё думая, какие же оплошности допустила, и как их можно было избежать.

Всё сходилось на одном — она думала на кого угодно, только не на маленькую нежную Венку, подвешивающую под потолок гирлянды из шишек. Её родители, узнав обо всём, приехали в тот же день и забрали Венку, которая теперь выглядела потерянной, совсем хрупкой и бледной.

Все шептались, что родители Венки теперь устроят грандиозный скандал, чтобы часть вины дочери перекинуть на Горгулью, мол, не уследила. Но они вели себя очень тихо и вежливо. Отец — полковник, помнила Маша — на прощание пожал Горгулье руку.

Все знали — независимо от того, какое решение примет суд, Венка к ним больше не вернётся. Никогда больше. И из-за этого делалось немного жутко.

— Орлова! — голос Горгульи разогнал её мысли, как солнце утренний туман. — Что же вы ерунду в отчёте понаписали?

— Я… — Маша поднялась со стула, но что сказать, так и не нашла.

— Я знаю, что ты. Ты. Ни демона не умеешь искать аномалии. Каких… тебя вообще потянуло под мост, если там было самое сильное поле во всём квартале?

Маше хотелось провалиться, вот прямо сейчас и прямо в подвал. К паукам и крысам — гораздо уютнее.

— Покажи, как ты поля проверяешь. — Горгулья опустила руку с отчётом и приготовилась смотреть.

Маша чуть подрагивающей рукой вынула из кармана цепочку с кольцом.

Отпущенный на волю первый курс грелся на солнышке перед стационаром. Половину пластиковых стульев поставили друг на друга в тени, а всю траву на поляне устелили одеялами — девушки загорали, а парни лениво беседовали, поглядывая на полуголых соседок.

Она закрыла глаза. Стационар представился Маше, как игрушка на ладони — двухэтажный бревенчатый домик посреди моря зелени. Покатая крыша из старого шифера засыпана листвой. Навес полевой кухни почти скрыт под деревьями, а дальше — только остов от старого дома лесника, давно уже поросший крапивой и диким малинником.

— Что ты мне голову морочишь?

Маша открыла глаза и обнаружила, что кольцо в её руке дёргается, как будто хочет вырваться.

— Ты хочешь сказать, у нас здесь одна сплошная аномалия, да? — Горгулья театрально повела рукой, и за спиной Маша услышала смешки.

— Нет, я думаю. — Она поймала кольцо другой рукой и сжала его в кулаке, чтобы оно уж точно не задёргалось там.

— А я думаю, что ты путаешь понятия. Вместо того чтобы искать аномалии, ты с ними связываешься? — Горгулья пронзительно посмотрела на неё, и Маша, даже если бы захотела соврать, всё равно сказала бы правду. — Ну-ка признавайся, были инциденты?

Она опустила глаза, чувствуя, как щёки начинают пылать.

— Я только попробовала немного.

— Ну и что у тебя получилось? — Она снова опёрлась плечом на стену. Видно, нога всё ещё болела, а попросить принести ещё один стул и сесть, разом став одного роста со курсантами, было бы слишком не по-Горгульи.

— Тут две сущности, — неохотно начала Маша. Ей казалось, за её спиной всё ещё посмеиваются — Ляля вспоминает недавнюю шуточку, снисходительно улыбается Рауль. — Одна старше, она из дома лесника. Другая помоложе, появилась, когда только построили стационар. Они не особенно любят друг друга.

Она шагнула вперёд и пальцем указала на глубокую трещину в бревенчатой стене, идущую строго наискосок.

— Потом как-то успокоились. Не знаю, почему. Сущностей ещё много осталось у каменного моста. И ближе к поляне, кажется, — она наморщилась, болезненно пытаясь вспомнить что-то ещё, но Горгулья махнула рукой.

— Достаточно. Может, конечно, ты и услышала это где-нибудь, но я на всякий случай сдам тебя Мифодию Кирилловичу. Будете с ним ловить полтергейстов. В общем, разберётесь. — Она взяла со стола ручку и сделала пометку в журнале — строгая, сосредоточенная на своих мыслях, не старая, в общем-то, женщина, со шрамом, располосовавшим лицо.

Горгулья подняла голову, чуть насмешливо оглядывая своих подопечных.

— А ещё скажу я вам вот что, господа курсанты. Всё это, — она размашисто вывела ручкой круг в воздухе. — Всё, от чего вы тут стонете. Что, воды маловато? Ванна не предусмотрена? Это было предусмотрено, чтобы вы показали себя такими, какие вы есть на самом деле. Легко быть добрым и справедливым, когда мамочки и папочки все ваши проблемы решают.

Она усмехнулась.

— А сейчас взгляните друг на друга и сами на себя. Подумайте. Вот вы — настоящие. Таких гадких ситуаций на вашу судьбу выпадет ещё не две и не три. Подумайте, готовы ли вы к этому или лучше спрячетесь?

Ужин был праздничным — испекли картошку. Всем досталось по два крупных, испачканных в золе клубня и по мисочке с растительным маслом на дне. Маша быстро управилась со своими, проглотив их чуть ли не с кожурой, и почувствовала, что только перебила голод. Ей показалось, голод стал хроническим чувством, как, например, отсутствие зрения у слепого.

Сабрина рядом аккуратно чистила первую картофелин и хмурилась чему-то своему. Небо над лесом темнело и наливалось синевой, и, радуясь прохладе, начинали кусаться комары.

Маша дёргала руками, сгоняя кровопийц, когда Сабрина обернулась к ней.

— Какая я настоящая? — спросила она вдруг очень серьёзно.

Маша пожала плечами.

— Тщеславная, наверное. Ещё очень самоуверенная. Жестокая иногда.

Сабрина хмыкнула, сцепила пальцы под подбородком. Она, прищурившись, смотрела на закат, на ярко-алую полоску между тёмным уже небом и таким же чёрным лесом. Вечерний ветер нёс сладковатый запах дыма.

— Да ладно! — Маша подёргала ногой, сгоняя очередного комара. — Я про тебя всё знала и без практики.

— Почему ты тогда всё ещё со мной? — Сабрина сузила глаза. В сумерках было сложно различить выражения лиц, но Маша готова была поклясться, что её подруга щурит глаза и улыбается — и вот глаза у неё не смеются.

— Есть одна очень веская причина. Ты меня не убила. А всё остальное я могу пережить.

Сабрина рассмеялась по-настоящему, радостно и заразительно. Первый раз за всю практику.

— А ты мне не веришь, — сказала она. — Ты вообще никому не доверяешь, а это чревато последствиями. Возьми картошку. Я всё равно не хочу.

Сабрина выбралась из-за стола и по примятой траве зашагала к стационару — собирать вещи. Завтра они поедут в город — три часа до просёлочной дороги, потом автобус, который ходит два раза в день, а потом пять часов на электричке. Горгулья отпустила их на целых два дня.

Солнце падало за лес, и дымок от потухшего костра пах цветочной сладостью. Маша, оставшись одна за столом, доедала последнюю картошку и слушала разговоры дежурных первокурсниц, перемешанные со звоном посуды.

— Я знаю, — вздохнула Маша, глядя в деревянную, серую от времени столешницу. — Я буду учиться доверять. Буду учиться…

Часть 2

Просто Эльза

Это была последняя и самая страшная ночь на лесничьей заимке, где им пришлось пережидать непогоду. Это была последняя ночь, и выдалась она самой непростой.

Старый домик скрипел и ходил ходуном, стоило хоть кому-то ступить на лестницу. Из леса слышались шорохи и шаги мягких лап по хвойному опаду. По словам лесника, волки в этом году пришли слишком рано. Они приплыли утром — серые спины на спокойной глади реки. По словам того же лесника, хищники не трогали людей летом.

Но последняя ночь всё равно была самой страшной.

Инесса возвращалась от полевой кухни, где собиралась набрать в бутылку воды, но выяснилось, что костёр там давно потух, и берег ничем не освещается, кроме звёзд. Охваченная секундным, но отчаянным страхом, она повернула назад, инстинктивно нашла дорогу к домику.

Здесь её успокоил белый кружок света — кто-то светил на стену. Инесса пошла уверенней и у самого домика столкнулась с Динарой.

— Знаешь ли, ты меня напугала.

Динара не обернулась на неё. Фонарик лежал в траве, и гигантские тени травинок колыхались на деревянной стене. Она подняла руки, и её черная тень подняла руки вместе с ней. Странный вальс — тень тянула к ней чёрные обрубки рук, а Динара танцевала, прикрыв глаза. Губы её были плотно сжаты.

Инесса не выдержала, схватила её за плечо, дёрнула на себя.

— Прекрати, ты меня пугаешь, прекрати! — выдала она почти речитативом.

Глаза Динары в свете фонарика казались абсолютно белыми.

Глава 5. Слишком острые зубы

Не раскачивайте корабль, крыс уже тошнит.

Сабрина

Они пришли в стационар вместе с прощальным гудком теплохода. Стояло раннее промозглое утро — всё в остатках ночного дождя. Когда вторая группа поднималась к площадке общего сбора с рюкзаками и сумками наперевес, первая ещё пребывала в приятных объятиях утренней дрёмы. Теплоход прогудел ещё раз, уже издалека, и зашумел в орешниках ветер.

Эльза Мансуровна не была большой любительницей поднять курсантов с утра пораньше. Она и сама вставала с трудом, потому что обожала ночи напролёт сидеть у костра и травить байки. Пока курсантам это не надоедало, и они сами не начинали прозрачно намекать преподавательнице, что пора бы и на боковую.

Вторая группа ввалилась в сонный стационар с натужным сопением, топотом и громкими разговорами, как будто специально — из вредности — будила всех, кто не проснулся от гудка теплохода.

Дверь хлопнула дважды, и Маша приоткрыла один глаз. Ей показалось, что в комнате не осталось ни одного пустого сантиметра. Всюду лежали сумки, пакеты, брошенные кое-как куртки и дождевые плащи. У каждой кровати кипела жизнь: в одном углу трясли старое пыльное одеяло, в другом яростно выгребали из тумбочки мусор, выражая при этом мирскую скорбь.

Она повернулась на другой бок, надеясь обнаружить на соседней кровати Сабрину, но разочаровалась. Там было только гладко застеленное одеяло и свёрнутый руликом спальный мешок. Пришлось вставать.

Стены летнего стационара у пристани Печищ были фанерными, окон не сделали вовсе, а двери закрывались полностью, только если подпереть их шваброй. Ночевать здесь было так холодно, что спать приходилось прямо в одежде.

Кое-как протолкавшись мимо новых соседок, которые — все до единой — показались ей до невозможности противными, Маша выбралась на улицу. Длинная терраса тоже была заставлена вещами. Возле ступенек громоздилась гора коробок с тушёнкой и макаронами. Сабрина сидела на широких перилах и задумчиво обрывала листочки с орешника, который окружал дом с трёх сторон.

— Ну всё, кончилась весёлая жизнь, — сказала Маша, останавливаясь рядом с ней. Руки в карманах не отогревались, и ещё она отчаянно зевала, отчего слова растягивались в невнятные стоны.

Сабрина многозначительно хмыкнула.

Напротив студенческого барака стоял добротный преподавательский домик, по словам старшекурсников, сработанный не так давно, года два назад. Рядом тускло горел фонарь на деревянном столбе. Гигантским плюсом стационара в Печищах перед всеми остальными было электричество. Жаль только, что простым смертным курсантам к нему доступа не дали, зато окна преподавательского домика весело светились по ночам.

На площадку между домами вышла Эльза. Заспанная, в мятой куртке, она покрутила головой. Стёкла очков блеснули. Из кухни как раз выбрались дежурные Ляля и Мартимер, вдвоём неся на помывку большую «чайную» кастрюлю. Увидев Эльзу, они замерли, держа кастрюлю на весу.

— Ребята, собираемся через полчаса в лаборатории, — хрипловато выкрикнула Эльза, подавила зевок и потопала обратно к дому, путаясь ногами в высокой траве.

У Эльзы, наверное, у единственной из всех преподавателей института, не было прозвища. Да и зачем оно, если с первого взгляда абсолютно ясно, что перед тобой просто Эльза.

После Горгульи практика с Эльзой показалась всем такой сладкой, что первая группа немедленно расслабилась, обленилась и от безделья почти поросла мхом. Все занятия были отложены, потому что задерживалась вторая группа. Они застряли на другом стационаре из-за ливня, от которого смертельно развезло дорогу.

Стекаясь в лабораторию, не выспавшиеся и голодные, курсанты отчаянно жаловались на жизнь. Лабораторией здесь патетично называлась комната на первом этаже преподавательского домика, в которой ничего и не было, кроме парт и старенькой школьной доски.

— О, и первая парта уже занята. Что, боитесь не расслышать?

Маша вскинула голову от тетради, в которой рисовала цветы: перед ней стояла высокая девушка из второй группы. Её пальцы, сложенные на пряжке ремня, оставались неподвижными. Девушка сузила глаза, глядя на Машу, потом закусила губу и ушла назад.

— И что это было? — поинтересовалась Маша.

Сабрина в ответ дёрнула плечом.

— Это во второй группе так принято здороваться, — громко сказала она. Задние парты всколыхнулись. — Похоже, мы с ними не уживёмся.

Она обернулась, смеряя взглядом пухлую блондинку, которая никак не могла найти себе места, пересаживалась то к окну, то к стене, и снова со скучающим видом развернулась к доске.

Маша плохо знала вторую группу, они и на занятиях в институте сталкивались не особенно часто, а на практике вообще попались друг другу впервые. Она вспомнила, что высокую девушку звали Инесса, а её крашенную в рыжий соседку, кажется, Аника. Она болтала без остановки, а Инесса медленно и торжественно кивала в ответ. Пухлая блондинка была то ли Лаирой, то ли Лаурой, её имя на языках одногруппников мялось и шуршало, как конфетная обёртка.

Парни из обеих групп уселись на задние ряды, и слышно их не было совсем. Наконец, заскрипела лестница, и в комнату влетела Просто Эльза. От бега мелкие кудряшки у неё на голове подпрыгивали, как заведённые.

— Вышло так, что полтора дня просто выпали из нашего графика! — Она провела рукой по лицу, словно собирая прилипшую паутину. — Поэтому нам нужно быстро нагнать программу. И у меня огромный план мероприятий: экскурсии, дежурства у приборов, выставка, конференция. Зачёты ваши, опять же. Ладно, обо всем по порядку.

«Началось», — пронеслось в воздухе одним общим выдохом.

Наверное, началось-то всё как раз с того, что кто-то взял чужую упаковку майонеза. И Маша даже наверняка знала, кто — она сама.

На обед Мартимер и Ляля варили макароны, но Ляля зачиталась, а Мартимер из-за врождённой добросовестности решил, что если поварить ещё полчасика, будет только лучше. В результате все ели раскисшую кашицу из теста. И, не жалея, заливали её майонезом, потому что иначе это в рот было не вломить. Даже с голодухи.

Выдавив себе в тарелку последнюю каплю майонеза, Маша вздохнула и поплелась на кухню за новой упаковкой. Там, в единственном на обе группы холодильнике она нашла то, что хотела, и схватила, не глядя. Её не смутила даже задохнувшаяся от возмущения Инесса, которая замерла у входа.

— Ты чего, за добавкой? — между делом поинтересовалась Маша, протискиваясь мимо.

После обеда в комнате её ждала глухая оборона.

Аника сидела на кровати по-турецки. Замусоленный плюшевый медведь валялся на боку у подушки, но хозяйке было всё равно.

— Да ты с ума сошла! — завизжала она, стоило Маше только переступить через порог.

— Мы вымыли пол, — медленно произнесла Инесса, всё же посчитав возможным объясниться. Она стояла в проходе между кроватей, в джинсах и короткой кофточке.

Маша испуганно шарахнулась назад.

— Ну извините. Только я не брала с собой домашние тапочки.

Она хотела добавить, что и медведей тоже не прихватила, но наткнулась на полный ненависти взгляд Аники и осеклась.

— И мне всё равно нужно пройти за вещами.

Собранная для экскурсии сумка лежала на кровати, и Маша шла через всю вымытую комнату, ощущая изничтожающие взгляды на своих кроссовках. Грязных, конечно, как и разбитая дорога через лес, по которой приходилось ходить от столовой до жилого корпуса. На всякий случай она прихватила с собой вещи Сабрины.

…Очки Просто Эльзы блестели в редких солнечных лучах.

— Вот увидите, — сказала она, когда все столпились на площадке, рядом с местом для костра. — Вы запомните мою практику на всю жизнь. Все запоминают.

Кто-то из группы нервно икнул.

После обеда потеплело, и листочек с графиком работ, проколотый к толстой стропиле на террасе, почти не трепало ветром. Эльза в третий раз говорила об исторической ценности станции. Махала рукой в сторону пристани, снова вспоминая об острове Вечной Любви. Сабрина, принимая из рук Маши свою тетрадь, спросила вполголоса:

— Что случилось?

— Ничего. — Она натянула капюшон, пытаясь ни на кого не смотреть, но получалось плохо.

Эльза замолчала, сняла очки и пристально посмотрела на невысокого паренька, который отирался тут же.

— Мальчик, а ты чей? Шёл бы домой, не мешай старшим товарищам.

Он обиженно вытянул губы трубочкой.

— Я из второй группы между прочим.

— Это наш великий маг Вася, — с хохотом подтвердили парни. На крыше преподавательского домика горестно заскрипел флюгер в виде флажка.

— Ой, — вздохнула Просто Эльза.

По берегу тянулись дачи, прилепленные на крутой склон, как ласточкины гнёзда. Дорожка иногда спускалась почти к самой воде, и Сова лизала всем кроссовки. Купаться здесь было нельзя: берег из мелкой гальки уходил резко вниз, тут же на привязи болтались старые лодки. Местные жители молча провожали курсантов взглядами, только Эльза здоровалась со всеми подряд, то и дело прерывая этим свой рассказ.

— Лучше бы уже занялись этими её метками, — проворчала Сабрина, оттеснив Машу чуть в сторону. — Сколько можно болтать.

Вторая группа, для которой, собственно, и велась экскурсия, лениво плелась в самом хвосте процессии. Маша быстро оглянулась на них и покривилась.

— Я слушаю про остров Вечной Любви уже в сотый раз. Я точно запомню его на всю жизнь. Какая ещё конференция? Какая выставка камушков?

Она смотрела в свой блокнот, куда переписала график работ, и неприятное чувство зарождалось чуть пониже ключиц.

Тропинка спустилась на пустынный каменистый берег, и дачи кончились, уступив место лесу. У импровизированного причала покачивался чистенький катер с надписью «оборона» на весь борт. В призрачном тумане у стрежени виднелся остров.

— Кстати, можете уже начинать собирать камешки для выставки, — сообщила Просто Эльза, поводя рукой вокруг себя. — Не забудьте придумать им интересные названия.

— Я чувствую себя идиоткой. — Сабрина вздохнула и отвернулась к реке. Вдалеке полз теплоход. Наверняка экскурсионный, транспортные ходили здесь только рано утром или поздно вечером. Останавливались, сбрасывали с носа приставную лестницу и на ходу продавали билеты.

Маша наклонилась за тёмно-красным голышом, покатала его в руках, отряхивая песок.

— Для выставки я назову его «глаз дракона». Подойдёт?

Все разбрелись по берегу собирать камушки или делать вид, что собирают. И Маша вздрогнула, когда услышала шуршание гальки у себя за спиной. Рядом возникла Инесса. Куртка, которую она повязала на пояс, трепетала и трепыхалась от ветра. Чуть сзади неё в первой танцевальной позиции замерла Аника.

— Мы составляем список тех, кто поедет на остров. У вас же нет старосты, так что мы поработаем на две группы. — За двоих сказала Инесса. — Вы же не будете против подежурить сегодня ночью?

В руках у неё не было ни блокнота, ни даже самого захудалого листочка бумаги.

— Нет, наверное, — пожала плечами Маша, перекатывая в пальцах камешек. Она никак не могла понять, что же её смущает в самом разговоре. Сабрина справа от неё молчала и хмурилась, глядя на уплывающий теплоход.

— Ну вот и прелестно. — Инесса благосклонно кивнула. — Мы скажем Эльзе.

Когда они удалились, Маша обернулась на подругу и поспешила объясниться:

— Всё равно каждому придётся дежурить.

Сабрина театрально закатила глаза.

— Да, но сегодня вечером Эльза должна объяснить про метки. Они смогут начать искать их, пока мы будем сидеть на острове.

— Тьфу, — негромко выдавила из себя Маша, борясь с желанием стукнуть себя по лбу.

Инесса и Аника ушли уже шагов на двадцать, но всё равно было прекрасно видно, как они улыбаются, переглядываясь. Эльза рассказывала что-то, размахивая руками, как ветряная мельница, но её никто особенно не слушал.

— Да, — от обиды не сдержалась Маша. — А ты домашние тапочки с собой прихватила?

— Может, тебе ещё плюшевого медведя предъявить? — кисло отозвалась Сабрина.

…Поход за камешками не был таким уж долгим, но Маша всё равно устала. Её раздражала необходимость останавливаться через каждые десять шагов, садиться на рядом лежащее бревно, траву или даже просто землю и выслушивать очередной пассаж Просто Эльзы, которая ударилась в воспоминания. А Эльза не переносила, когда её слушали стоя.

Они добрались до Круглого холма, развернулись и пошли обратно.

— Итак! — Эльза хлопнула в ладоши. — Я уже говорила вам, что у нас тут будет просто море интересных мероприятий. И в конце мы с вами устроим конференцию, где каждый выступит с докладом и расскажет, чему он научился за время практики.

Нет, это не унылый стон курсантов, её последние слова потонули в шуме волн. Маша задумчиво перекатывала в кармане найденные голыши и мечтала о том, как вывалит их на стол в лаборатории. Ветер и волны — вот что она станет вспоминать через десять лет, и через двадцать тоже. Ветер и волны, и широкая, серая Сова, глотающая туманной пастью теплоходы.

Эльза тыкала пальцем себе в ладонь.

— Это будет очень интересно. И, конечно же, ваш зачёт. Я поставлю его тому, кто найдёт минимум три метки на пару за три дня, сделает хороший доклад на конференции и сдаст дежурство на острове. Но об этом позже, позже.

— За три дня найти демоны знают как три метки, съездить на остров, собрать камешки и написать доклад? — выдохнула Маша озадаченно. — Она пошутила?

— Что-то я уже мечтаю вернуться к Горгулье, — пробормотала Сабрина за её плечом.

Серая галька матово блестела под редкими лучами солнца. Теплоход совсем растворился в тумане, оставив после себя только едва заметные колебания волн. Маше всегда становилось немного жутко от уплывающих теплоходов или от уходящих поездов. Рождалось чувство неизбежности.

— Да ты что, будет же жутко интересно! — взвизгнула она, подражая интонациям Эльзы. Вспорхнула из кустов испуганная птичка.

Эльза обернулась на её выкрик, поблестела очками и пошла дальше. На почти отвесном склоне змеилась дорога к стационару. Маша передёрнула плечами.

— Как ты думаешь, она меня услышала?

…Дежурная Ляля потрясала половником.

— Приди только ещё раз, убью! Уууубью, — утробно рычала она из-под упавших на глаза волос, стоя в дверях столовой, как солдат-защитник, последний на линии обороны. Она ведь и правда собиралась погибнуть за свои идеалы.

— Что случилось? Да что тут…

Среди вернувшихся с экскурсии, вероятно, не было ни одного курсанта, который бы не задал такой вопрос хоть раз. Раскрасневшаяся Ляля потрясла половником ещё раз, в назидание невидимому врагу, и торжественно удалилась внутрь.

— А что случилось? — стали все спрашивать друг в друга.

Эльза скрылась за дверями преподавательского домика, так и не приняв участия в общем ажиотаже. Маша покрутила головой и единственная рискнула зайти следом за Лялей в столовую, где на плите уже бурлило варево на ужин, а Мартимер понуро сидел в углу, стуча ножом по разделочной доске.

— Ты чего? — поинтересовалась Маша, когда Ляля перестала в запале хлопать дверцами шкафов.

Та дёрнулась, как ошпаренная.

— Сволочи! — Она поджала губы, как будто собиралась плюнуть в сторону двери. — Они у нас целую коробку печенья увели. Представляешь? Ладно бы ещё пару пакетов, а тут — целую коробку. Ну взяли бы пару печеней, но коробку-то куда?

— Кто увёл? — не поняла Маша. Она краем глаза увидела, как в столовую вошла Сабрина и остановилась, привалившись плечом к дверному косяку. У стены под дальним столом метнулась испуганная мышь.

— Да кто же ещё, вторая группа! — изумляясь такой тупости, закричала Ляля. — Кому же ещё. Не будут же свои у своих воровать.

Она заходила по кухне взад-вперёд, едва не задевая руками бурлящую кастрюлю.

— Вот здесь, — она махнула половником в сторону одного шкафа, — лежит наше печенье. А там — их. У нас была коробка, а теперь нет. Кто ещё мог, спрашивается?

— Но все же были на экскурсии? — робко предположила Маша, замечая, как отрывается от косяка Сабрина.

— А вот и нет, а вот и не все. Девочка из второй группы осталась, я видела, — безапелляционно заявила Ляля. Ещё бы чуть-чуть и её половник переместился бы в положение «казнить, нельзя помиловать».

Мартимер застучал ножом в дальнем углу активнее. Маша уже начала сомневаться, что он там что-то режет, а не просто вымещает своё возмущение на невинной деревяшке.

— Да может мы сами это печенье съели и не заметили?

Ляля только отмахнулась — мол, что с тебя вообще взять, придётся вершить справедливость самой. Но для начала приготовить ужин. Расплескивая жижу из кастрюли, она принялась шуровать в ней половником.

В вымытой комнате сидели все четверо. Теперь Маша смогла посчитать своих соседок. Все четверо устроились на кроватях и, весело болтая, грызли печенье. В углу комнаты она рассмотрела знакомую коробку, но вместо того, чтобы праведно возмутиться, села на кровать и опустила лицо в сложенные лодочкой ладони.

Четвёртая из них — круглолицая, как луна, темноволосая и явно с примесью горной крови, звалась Динарой. Наверное, Ляля говорила как раз о ней, потому что Маша не видела Динару на экскурсии. Теперь та грызла печенье вместе со всеми, запивала водой из пластиковой кружки, и она же сказала:

— Будут знать, как брать наш майонез, — и захихикала.

Сабрина бросила сумку на кровать и тронула Машу за плечо. Та обернулась: подруга поманила её пальцем и зашагала к двери по недавно вымытому полу. Грязными кроссовками, конечно.

На террасе совсем по-летнему пели птицы, и солнце пригревало отсыревшие перила. Но чтобы высушить стационар после всех дождей, нужен был ни один солнечный день и даже не два.

— Не ведись на их фокусы, — негромко проговорила Сабрина, подпрыгивая и садясь на отсыревшие перила. — Это всё делается нам назло. Не будем обращать внимания — успокоятся.

Маша беспомощно всплеснула руками.

— Да ерунда какая-то! — она вовремя сообразила, что по ту сторону двери их разговор могут внимательно слушать, и понизила голос. — Я никак не пойму, откуда взялась эта смертельная ненависть?

Сабрина тоже покосилась на дверь и предложила:

— Пойдём прогуляемся.

Лес вокруг стационара они знали отлично. Три километра по склону вверх — и можно выйти на бывшие колхозные поля, сейчас заброшенные и заросшие чертополохом. Чуть дальше — почерневшие развалины хозяйственных построек, старая, но ещё заметная дорога. Ещё через двадцать километров — небольшой дачный посёлок, как тот, мимо которого они шли сегодня с Эльзой, только с магазином и настоящей пристанью. Если спускаться вниз, то можно быстро выйти на берег, к тем самым домикам, прилепленным на склоне, как птичьи гнёзда.

Но в этот раз они не дошли даже до поля.

— Может, пойти и нормально поговорить с ними? — предложила Маша. Без ветровки ей было прохладно стоять в тени деревьев. Вокруг шумел только лес, но она никак не могла избавиться от гаденького чувства преследования. — Ну правда, не драться же теперь за еду. Тем более что численное преимущество явно не на нашей стороне.

Сабрина фыркнула и отвернулась.

— Помотайся по стационарам пару месяцев, тут у кого угодно нервы сдадут, — продолжила Маша, но запнулась.

Сабрина посмотрела на неё спокойно, но вместе с этим так, что замолчала бы даже Горгулья.

— Если ты не заметила, мы точно так же мотаемся по стационарам, как и они. Ладно, — она вздохнула и скрестила руки на груди. — Три дня мы как-нибудь переживём. Главное — хватай за руки Лялю, чтобы она и правда кому-нибудь не врезала половником. Я хотела поговорить на счёт меток.

Сабрина сжала губы в тонкую линию, как бывало всегда, когда она глубоко задумывалась.

— Старшекурсники сказали, что Эльза совершенно не следит за курсантами. Ну, можешь там по лесу в одиночку мотаться, она даже не заметит. И за графиком не смотрит.

— Предлагаешь мотаться по лесу в одиночку? — не поняла Маша. Ей от мысли бродить по ночному лесу стало совсем горестно, но с Сабриной она никогда не спорила — бесполезно.

— Да. Понимаешь, нужно разделиться. Иначе мы никак не уложимся в три дня. Так что ты можешь поехать на остров одна.

Почему поехать на остров, а не искать метки? Маша знала совершенно точно. Потому что она такая. Потому что брякнет какую-нибудь глупость посреди инструктажа, и Эльза не сможет её проигнорировать. Потому что намозолит глаза, например, Инессе, и та пойдёт докладывать о невыполнении графика. Потому что заблудится в лесу и вообще ничего не найдёт. И Сабрина скажет ей: «Ну вот, ты всегда такая».

Маше до рези в груди не хотелось соглашаться, ей не нравилась авантюра, но Сабрина скрещивала руки на груди, поджимала губы и смотрела мимо. И вообще, кем они будут, если поссорятся ещё и между собой, как будто не хватает второй группы!

— Ну хорошо, давай попробуем, — скрепя сердце согласилась Маша и опустила взгляд к земле.

Она поворошила носком кроссовка прошлогодний опад. Она почти наверняка знала, как всё будет — Сабрина найдёт больше всех меток, на итоговой конференции Эльза вручит им по венку из кленовых веток — по традиции — и объявит победителями. И Маша будет наверняка знать, что тоже внесла вклад в эту победу, ведь она дежурила у приборов и вообще, морально поддерживала Сабрину.

Но на душе всё равно появилась тяжесть.

— Да, — сказала Сабрина и всё-таки смягчила тон. — Но вечером к пристани пойдём вместе, чтобы меньше разговоров было.

Она огляделась по сторонам и зашагала вниз по склону, по плохо различимой тропинке, потому что скоро ужин, да и вдруг Эльза разродится очередным заданием к зачёту.

Долгий закат покрасил неприглядный фанерный домик в фантастические цвета. Лучи солнца нагрели деревянные лавки и стол, которые медленно врастали в землю на самом краю утоптанной площадки, на бровке склона. У стола собрались парни, чтобы сыграть в мафию, китайского дурака или ещё что-нибудь карточное и не требующее особенной мыслительной деятельности.

Возвращаясь из столовой, Маша заметила Лауру, которая быстро ввернулась в их компанию и теперь радостно хохотала над каждой шуткой. Рука мелкого Васи беспечно лежала у неё на талии.

Маша постояла немного, вглядываясь в алый горизонт, вздохнула и пошла к стационару. Нужно было собирать вещи для ночёвки на острове. Весь ужин она старательно уговаривала себя, что так и нужно, но гаденькое чувство чуть пониже ключиц не исчезало.

В комнате нашлась только Сабрина.

— Можешь взять мой спальник, — предложила она, перебирая вещи в сумке: фонарик, нож, компас. С таким арсеналом не ходят наблюдать за приборами. — Да, и постарайся прийти утром пораньше, чтобы никто не видел.

— Хорошо. — Маша уложила в сумку тетрадь. Может, попытаться набросать доклад к конференции? Вряд ли через три дня она будет знать больше, чем сейчас.

Сабрина толкнула к ней рацию.

— На всякий случай.

— Вызывай, если что, — тоскливо попросила Маша. Насколько она знала, метки каждый год расставлялись по-разному. И Эльза давала такие рекомендации к их поиску, что в каждой демон ногу сломит.

Хлопнула входная дверь, и они разом дёрнули молнии на сумках. Вряд ли пошедшая разглядела бы, чем они там занимаются, но сработала мгновенная реакция. Вражда, значит вражда.

Оказалось, что вошла Динара. Закутанная в розовую вязаную кофту, она пересекла комнату и замерла лицом к стене. В том месте клок старых обоев был оборван, и оголилась деревянная стена.

Обои в большинстве комнат были разрисованы самым диким образом. Маша побывала там и сама видела яркие надписи в стили граффити, кривляющиеся рожи. В комнате девушек настенная роспись была очень скудная — несколько стишков, накарябанных цветными фломастерами и силуэт девушки, наполовину закрашенный чёрным. Видимо, у художника закончился маркер. Но Динара не рассматривала силуэт и не читала стишков. Она глядела в голую деревянную стену несколько минут, не отрываясь.

Маша видела, как нахмурилась и подобралась Сабрина.

— Как страшно, девочки, — жалобно протянула Динара, не оборачиваясь. — Как тут страшно, правда же?

Они быстро собрали вещи, похватали куртки и вышли. Стационар погружался в ранние лесные сумерки, уже вовсю гудели и кусались комары. Маша прихлопнула пару на шее, потом ещё одного, который с энтузиазмом старался прокусить маскировочные брюки. Светились окна на втором этаже преподавательского домика. Мигнул и вспыхнул фонарь на деревянном столбе, заливая утоптанную площадку желтоватым светом.

Просто Эльза шла из столовой с тарелкой и несколькими кусками хлеба в руках.

— Странно, — сказала Маша, поймав взгляд Сабрины. — Кто, интересно, сидит у неё в комнате?

Всем было известно, что фонарь можно включить только со второго этажа преподавательского домика.

— Ладно, пойдём, — махнула рукой Сабрина, — пока всем глаза не намозолили.

Тропинка петляла по лесу, потом бросилась вниз, к берегу. Под ногами заскрипела галька. Они не доставали фонарики, хотя уже почти стемнело. Катера у пристани не было, только волны бились о столбик, вбитый в берег. Маша села на выбеленную водой корягу, а Сабрина осталась стоять, вглядываясь в волнующийся горизонт.

— Не бойся, — сказала она, угадывая Машины мысли. — Если они способны только на то, чтобы стащить печенье, их не стоит бояться.

Маша молчала. Ей не нравилась такая безотчётная злоба, желание отомстить за любую мелочь. Она могла просто прийти к Инессе и извиниться за майонез, ей самой это не доставило бы и крошечного неудобства, но понимала, что в таком случае в ответ получит разве что недоверчивую усмешку.

Вдалеке зарычал мотор — это от острова отчалил катер. Теперь он шёл поперёк Совы, взрывая спокойную гладь пенными бурунами.

Сидеть возле приборов было самым бесполезным и глупым из заданий Эльзы. На острове и так круглые сутки сидели старшие курсанты, которые писали дипломы по этой теме. Предполагалось, что они обучат младших товарищей тому, что знают, но на практике всё выливалось в нудную обязанность таскаться со стационара на остров и обратно, отвлекать от работы старших и самим маяться от скуки.

К берегу причалил катер с надписью «оборона» через весь борт. Высокий молодой человек поднялся, подавай Маше руку. Она прошла по качающейся корме и чуть не упала на сиденье. Катер закачался от такой встряски.

— Осторожнее, — предупредил её пятикурсник и кивнул в сторону Сабрины, — а она что, не поедет?

— Я одна сегодня, — вздохнула Маша и помахала подруге рукой. Плохое предчувствие жило внутри, хоть ей и удавалось приглушить его мыслями об отчёте — нудно и неприятно, зато обыденно.

Может, он и удивился, но виду не подал. Хотя, скорее всего, ему было всё равно, сколько курсанток свалится сегодня ночью ему на голову: одна или две.

Остров Вечной Любви так и назывался, потому что ехать туда соглашались влюблённые. Ну кому ещё захочется ночь напролёт сидеть над тлеющим костром, через каждые полчаса сверяя цифры на дисплеях? Пресловутый прибор представлял собой наполовину врытую в землю капсулу, у которой с одной стороны имелось три чуть мерцающих в темноте экрана.

Маша дремала, скрючившись в неудобной позе. Заснуть она бы всё равно не смогла — было слишком холодно, но перед глазами мелькали обрывки снов, ярких, громких. Она вздрагивала, просыпалась, смотрела на часы. Нет, ещё не пора. Вглядывалась на тёмный горизонт. Там с тёмно-серым небом сходилась чёрная громада леса. Где-то там находился и стационар, подсвеченный тусклым жёлтым фонарём. Маше казалось, она различала его отблеск в низком небе.

Брошенная тут же рация молчала. Пятикурсник Ирик и его напарница давно забрались в палатку и притихли там. Маша могла бы последовать за ними, палатка специально была четырёхместная, но убеждала себя посидеть ещё немного, чтобы убедиться, что всё в порядке.

Успокаивающе шелестел прибой, светились дисплеи прибора, и она снова опускала голову на сложенные руки, охваченная приятным теплом спальника. В полусне Маше привиделись далёкий луч фонарика и шорохи подошв по ковру из листьев. Треск — падало старое дерево, огромная лиственница неслась вниз, ломая своей тяжестью тонкие ветки клёнов на пути. Вздрогнула земля. Шум, шорох множества шагов. Вспышка.

Она вскинула голову: отблеск вспышки ещё горел в небе, а эхо от грохота уже стихало, придавленное ночной тишиной. Маша тряхнула головой, пытаясь отделить сон от реальности. В том месте, где она предполагала стационар, было темно, но в окнах дач — тут и там — зажглись окна.

Она вскочила на ноги так резко, что голова пошла кругом, и бросилась к палатке. От волнения Маша никак не могла попасть внутрь, и разбудила Ирика прежде, чем смогла потрясти за плечо.

— Чего? — Его взлохмаченная голова высунулась из палатки.

— Там что-то случилось! — Она тыкала пальцем в сторону стационара, облизывала пересохшие губы и никак не могла подобрать подходящего слова.

— Ну чего? — мученически простонал Ирик, но заметил зажёгшиеся окна дач и мгновенно проснулся.

Через несколько секунд он уже натягивал куртку, одновременно шаря в карманах в поисках фонарика и ключей. Пока катер нёсся к тому берегу, Маша нервно кусала ногти. Свет в стороне стационара так и не загорелся, и от этого стало ещё страшнее, когда они поднимались вверх по склону, откуда обычно очень хорошо просматривался фонарь.

Ирик молчал, только натужно сопел, большими шагами преодолевая дорогу. Маша бежала за ним следом, у неё был собственный фонарь, но отстать и остаться одной в темноте и неведении для неё стало страшнее всего.

Наконец они выбрались на площадку перед стационаром и тут уже смогли остановиться и выдохнуть с облегчением. В темноте металось множество белых кружочков, они прыгали по траве и по стенам преподавательского домика. Послышался голос Просто Эльзы. Она невнятно ругалась, но хоть не кричала от ужаса.

Ирик поймал за руку кого-то из парней второй группы — Маша не знала их по именам.

— Что тут у вас за беспредел?

— Да фонарь упал, — пожал плечами тот. — С чего бы ему? Провода порвались, теперь без света неизвестно сколько будем. Хорошо, что кто-то догадался сразу электричество отрубить, а то когда провода искрились и прыгали по земле, как-то неприятно было.

Маша обошла кругом место происшествия. Эльза разгоняла всех по комнатам, но курсанты и сами уже начали тянуться к дому, поняв, что ничего интересного до утра тут не стрясётся. Маша увидела злополучный столб — он лежал посреди дороги из дома к столовой. Провода вились рядом толстыми чёрными волосами.

Сабрины нигде не было, зато чуть подальше в лесу нашлась Ляля, которая наблюдала за всем, сунув руки в карманы джинсов.

— Весело, да? — хищно усмехнулась она.

Маша повернула фонарик к земле.

— Слушай, а разве не все ещё вернулись?

В темноте Ляля потрясла головой.

— А какое задание было?

— Найти то, что оставило прошлое. — Ляля протянула к ней ладонь, а на ней блестела серебристая медалька, испачканная в земле. Пальцы Ляли тоже были перепачканы. Она сунула руку обратно в карман и улыбнулась во все тридцать два зуба.

— Старый колхоз? — догадалась Маша.

— Он самый. Мы с Марти сразу туда и направились, только двух меток в одном месте не бывает. Так Эльза сама сказала.

— Просто Эльза, — автоматически повторила Маша.

— Ну да. Не знаю, куда все остальные пошли. Спокойной ночи! — Она ушла спокойной походкой человека, который хорошо потрудился и теперь идёт смотреть заслуженные сны.

Бредовое задание Эльзы показалось ей ещё более глупым после полуночного дежурства и пережитого страха. Как там говорила Эльза, это задание научит вас мыслить нестандартно и искать выходы из любого положения? Задание на выносливость, чтобы весь день собирать красивые камушки, а ночью бродить по лесу? Выучить все государства Африки и то полезнее.

Маша поискала глазами Ирика, но тот или выключил фонарик, или уже ушёл к пристани, не дожидаясь её. От усталости она махнула рукой на всё и пошла к дому, надеясь поспать хоть самую малость. Сколько там осталось до утра?

Она по привычке не наступила на первую и третью ступеньки крыльца, чтобы не скрипели, и подошла к двери комнаты. Но перед тем как дёрнуть за ручку, прислушалась, потому что в воздухе было ещё что-то, кроме шелеста ночного ветра в листве орешника.

Поскрипывали старые кровати, привезённые сюда из какого-то развалившегося детского лагеря, и переговаривались девушки из второй группы. Переговаривались в голос, не стесняясь Ляли.

— Ничего страшного. Пусть только хоть пальцем тронет, мы устроим тут такое, что мало не покажется.

Зашуршала простыня.

— Не бойся.

Маша не различала голоса — говорили уже почти шёпотом.

— …Пережили и это переживём.

Дальше фразы стали совсем неразборчивыми, переходили в невнятное сонное бормотание. Маша отступила от двери. Она до чёртиков хотела спать, но мысль о том, что Сабрина ещё не вернулась, гнала по спине цепочку мурашек.

Маша сошла с крыльца и, не включая фонарика, пошла к домику преподавателей. Что ещё может быть остатками прошлого? Ну хорошо, она слышала, что где-то на западе есть старый геологический разрез, и он даже считался местной достопримечательностью. Но двух мест мало, меток должно хватить на всех.

Она наступила на что-то жёсткое и тонкое, поняла, что это провод, и быстро сделала шаг назад. Палец скользнул по кнопке фонарика, но так и не нажал. Маша услышала шорох. В лесу всё предельно просто: если на узкой тропинке тебе кто-то выходит навстречу, ты чувствуешь это сразу. Здесь слишком мало посторонних звуков.

Маша подняла голову: напротив неё стоял человек. Неразличимый в ночи силуэт был просто сгустком мрака, почти неподвижным, но взгляд его застыл на ней. Маша интуитивно сделала ещё один шаг назад, ощущая, как ползут под подошвой провода, и едва не поскользнулась.

Их разделял поваленный столб и спутанные пряди проводов — в темноте просто так не переберёшься, но внезапно ясно Маша поняла, что этот человек, будь он её однокурсником, не стал бы стоять молча напротив и испепелять её взглядом. Будь это Эльза, она бы уже ругалась на весь стационар. Маша трудно сглотнула, надеясь после этого выдавить из себя хоть слово.

Но вдруг поняла, что перед ней уже никого нет. Она упустила ту секунду, когда незнакомец ушёл, или что с ним там случилось, растворился во тьме? Крошечная искра пробежала по проводам и затухла на разбитой дороге.

…Она сидела на перилах, спиной привалившись к фанерной стене стационара. Почти спала, рискуя свалиться в орешник и исцарапаться там до смерти, но слышала и чувствовала всё, что делает вокруг неё ночь.

— Маша. — Прохладная рука Сабрины легла ей на запястье. Она поднялась по лестнице бесшумно, и для этого Сабрине не нужно было вычислять самые скрипучие ступеньки, она умела делаться невесомой и неслышимой. — Пойдём.

— Как ты? — пробормотала Маша, с трудом разлепляя глаза. Кажется, к лесу уже подкрадывался рассвет со стороны старого колхоза.

Вместо ответа Сабрина приподняла связку серебряных кружочков — три штуки.

И расспрашивать они друг друга ни о чём не стали.

Утро опять пришло вместе со звуком хлопающих дверей. Инесса громко рассказывала о столбе.

— Ничего он не сгнил, там явные следы от топора. Хочешь — сходи и посмотри. Эльза или сама дура, или притворяется.

Кто-то из собеседниц слабо мяукнул, что стука топора они не слышали.

— А ты не слушала. Сама, между прочим, спала так, что и пушками не разбудишь.

Снаружи послышался невнятный выкрик Просто Эльзы.

Маша попробовала натянуть одеяло на голову, но заснуть уже не удавалось. Зачем нужно так громко хлопать дверью? Потом забренчали посудой — стали готовиться к завтраку. Маша тяжело вздохнула и села на кровати.

Ещё на рассвете она встала, чтобы разбудить великого мага Васю, сунуть ему под нос листок с графиком и вытолкать к причалу, старательно делая вид, что сама только что оттуда. После этого поспать удалость, кажется, всего одну секундочку.

В углу комнаты, на самой дальней кровати она рассмотрела свернувшуюся в кокон Лялю. Сабрина лежала поверх одеяла, закинув руки за голову, и, судя по выражению лица, давно уже не спала.

— Да, — сказала она, когда девушки из второй группы вышли, хлопнув дверью так, что затрясся весь дом. — И ты мне, конечно же, скажешь, что это они не специально.

— Сабрина, ну не сердись, — пробормотала Маша, снова съёживаясь под одеялом. Утро влетало в комнату свежим ветром, и её начало знобить. — Всё же хорошо. И три метки у нас есть, так что можно успокоиться и собирать камушки хоть сутками напролёт.

— Ничего не успокоиться. — Скрипнула соседняя кровать — это поднялась Сабрина — и, Маша знала, принялась собирать волосы в хвост. — Вставай. У Инессы, между прочим, тоже три метки.

— Конечно, как это мы уступим им победу, — простонала Маша, не давая ей стянуть с себя одеяло.

По дороге в столовую им пришлось обходить поваленный столб, и она увидела почти ровный светлый пенёк, который торчал теперь возле преподавательского домика. Обрывки проводов расползлись по дороге и траве, как мёртвые змеи.

— Хочешь прекрасную новость? — нехорошим тоном поинтересовалась Сабрина, замерев у входа в столовую. Там болтался листок с графиком дежурств, и Маша уже предполагала, что за новость грозит угробить окончательно её и без того нулевое настроение. — Мы завтра дежурим.

— Я вне себя от радости, — вздохнула Маша и с завистью посмотрела на проскочившую мимо Лялю с мисочкой каши — она-то своё уже отработала.

Из кухни, как всегда, тянуло гарью. Электричества там тоже не было, и она даже не представляла, как можно в полумраке сварить хоть что-то, ну хоть горелую кашу. Вдобавок ко всем радостям теперь не работал холодильник.

В столовой было довольно светло благодаря четырём большим окнам, но обалдевшие от безнаказанности мыши то и дело шмыгали у стен. Маша намазала майонезом кусок хлеба, сверху прилепила ещё один и с удовольствием откусила от бутерброда. На лавку рядом с ней опустилась рыжая Аника с тарелкой каши и грустно покопалась там ложкой.

— Голова разболелась, — пожаловалась она безо всяких предисловий. — Может, не ходить никуда сегодня?

В этот момент мышь бросилась кому-то под ноги, в углу поднялась возня, с удвоенной громкостью забренчала посуда. Косясь на этот беспорядок, из кухни вышла Сабрина со своей порцией и устроилась по другую руку от Маши.

— А правда, что у вас в группе девочку убили? — поинтересовалась Аника. Сабрина быстро глянула на неё, но ничего не сказала.

— Да, — кивнула Маша.

— Ещё, я слышала, кого-то чуть не пристрелили, тебя, да?

Маша снова кивнула, глядя на остатки бутерброда уже без прежнего вожделения. Предыдущий кусок застрял в горле и никак не проталкивался, ни туда, ни обратно.

— Может, поговорим о приятных мелочах после еды? — буркнула Сабрина, и Маша, наконец, смогла проглотить кусок. — А то я понимаю, конечно, что вы наелись краденым печеньем, но давайте учитывать интересы и тех, кого вы обворовали.

В дверном проёме вырос силуэт Инессы. В короткой кофточке и джинсах она притянула к себе все мужские взгляды.

— Знаешь ли, не стоит грубить. Она по-хорошему говорит. — Инесса остановилась, привалившись бедром к краю стола. В вырезе блестел крошечный кулон в виде оленьих рогов.

Кто-то хохотнул, кто-то забренчал ложкой по жестяной тарелке, изображая гонг. Инцидент с мышью был забыт, потому что намечалось новое веселье. Маша опять поперхнулась и решительно отодвинула от себя тарелку. Есть она обычно могла всё, что угодно и в каких попало условиях, но сейчас захотелось немедленно выйти. Справа зазвенела посудой Аника, сделав вид, что всё происходящее её очень мало касается.

Сабрина обернулась к Инессе, с показным удивлением обвела взглядом, но ничего не ответила. Та постояла ещё секунду и опустилась рядом, собирая на себе ещё больше взглядов. Из кухни выбежала Динара, но так и замерла с мокрой тряпкой в руках. С голых по локти рук капала на пол вода. Она, должно быть, мыла на заднем дворе кухни кастрюлю, но услышала знакомый голос.

— Понимаю, ты тут королева, но прими к сведению, — Инесса говорила тихо, склонившись к самому уху Сабрины, но так чётко, что Маша слышала каждое слово, — не стоит слишком зарываться. Это всё может плохо кончится для кое-кого, ясно?

— Слушай, по-моему, это уже слишком, — повысила голос Маша. Лицо Сабрины стало каменным, она смотрела в одну точку, туда, где стена сходилась с полом, и это не могло не напугать. Голос предательски сорвался. — Ну прости ты мне этот майонез. Успокойтесь!

Лавка покачнулась. Сабрина вскочила на ноги, на одном выдохе прижимая Инессу к столу и заламывая ей руку за спину. Звонко ударилась об пол чья-то вилка. Мышь, испуганная шумом, бросилась под шкаф. Кто-то из парней за соседним столом приподнялся на ноги, но так и застыл, упираясь руками в столешницу.

— Кому ты только что угрожала? — холодно поинтересовалась Сабрина и сдула и лица упавшую прядь волос. Она не казалась взволнованной, скорее даже более собранной, чем обычно.

Пронзительно взвизгнула Динара. Инесса дёрнулась, но решающий момент уже был потерян, поэтому движение только причинило ещё большую боль. Маша видела, как скривились её губы. Она облизнула пересохшие губы.

— Отпусти её, хватит!

— Кому ты угрожала, повтори, — с нажимом произнесла Сабрина, ничего вокруг себя не желая слышать.

Ей в плечо вцепилась Маша.

— Да вы с ума что ли сошли? Вылететь из института решили? — в панике захрипела она.

Сабрина зашипела сквозь зубы и разжала пальцы. Инесса тут же выпрямилась, красная от возмущения. Потёрла локоть и кинулась в сторону.

В столовую вбежала Эльза. Точнее, она шла за порцией каши, но каждый мог бы видеть из окна, как услышав возню и крики с середины дороги, она сорвалась и побежала. Кудряшки воинственно прыгали на её затылке.

— Да что вы тут творите? Отвечайте! — Глаза сверкали под стёклами очков. — Захотели, чтобы я докладную написала? На имя ректора! Что тут произошло?

Инесса дёрнула вниз смявшуюся кофту, скривила губы и скрылась в полутёмной кухне. Не собиралась она отвечать, не собиралась разговаривать и Сабрина. Едва не задев преподавательницу плечом, она вылетела вон из столовой, оставив Эльзу ошарашено хлопать глазами.

Глава 6. Поцелуи с призраками

Дураки думают, что смогут навести порядок.

Умные наводят.

Гении правят хаосом.

Из-за туч появилось солнце и чуть-чуть согрело сырую деревянную лавку, на которой они сидели, поджав под себя ноги. Маша прижалась спиной к столу, откинулась назад, ловя редкие тёплые лучи. Серые тучи болтались в небе над стационаром кусками размокшей ваты.

— Ты считаешь меня неправой? — спросила Сабрина, в первый раз за весь разговор обернувшись к ней.

Маша пожала плечами.

— Я всё равно на твоей стороне. Я только не понимаю, ну с чего им надо было устраивать такую истерику? Неужели из-за несчастной пачки майонеза? Я ночью случайно услышала их разговор. Они обещали устроить тут такое…

— Нам? — дёрнулась Сабрина.

— Имен, конечно, не называли, но, с другой стороны, кому ещё?

Из преподавательского домика выскочила Просто Эльза. Она спорхнула с крыльца, как бабочка, попрыгала через провода и обвела взглядом поляну между строениями.

— Общий сбор в лаборатории! — прокричала она и закашлялась. — Общий сбор!

В студенческом бараке хлопнула дальняя дверь.

Маша оглянулась на дверь их комнаты: та была плотно прикрыта и не удивительно, если ещё подпёрта изнутри шваброй. Ляля бродила по лесу вокруг стационара, низко склонив голову и притаптывая ногами высокую траву. Пели отогревшиеся птицы.

— Ладно, пойдём за вещами, — тяжело вздохнула Сабрина, распрямляя затёкшие ноги. — Если нас опять погонят на охоту за камнями, не вижу причины не ходить.

Дверь оказалась не заперта, и свет нескольких фонариков потускнел от дневного, когда они вошли. Фонарики лежали на тумбах, и возле двери громоздились свёрнутые спальники. Негромко переговариваясь, вторая группа собирала вещи.

Если бы к прибору ходили вчетвером, Маша подумала бы, что они собираются туда на ночное дежурство, но Инесса, не глядя, смела со своей постели все вещи в сумку, закинула её на плечо и отправилась к выходу. Голые кровати без матрасов выглядели печально.

— Куда? — простодушно изумилась Ляля, возникшая в дверном проёме. Ей никто не ответил, только Аника чуть не снесла дверь, выталкивая впереди себя скрученный рулетом матрас.

Они возвращались ещё по два раза, забирая остатки вещей, всё в таком же гробовом молчании. Сабрина лежала на кровати, вертя в руках кольцо на цепочке, и когда дверь захлопнулась за Динарой в последний раз, сказала:

— Если бы в других комнатах не были заняты все места, я бы решила, что они переселяются к парням.

— Что же вы ссоритесь? — печально вздохнула в своём углу Ляля. — Нужно сесть всем вместе, налить каждому по кружке газировки, поговорить…

— Не надейся, далеко не уйдут. — Маша пинком открыла дверь и успела увидеть, как поднимается на крыльцо преподавательского домика Лаура, одновременно копаясь в походной сумке. — Интересно, им Эльза разрешила?

…К вечеру, когда они вернулись с очередной экскурсии, заметно потеплело. Разложив перед собой улов камней, Маша резала тетрадные листы на множество квадратиков. Солнечный свет лежал на полу треугольниками, высвечивал доску, отчего написанное на ней крупными буквами становилось совсем невидимым. «Выставка камней» — старательно выводила Эльза на прямоугольном куске картона. Мартимер и Ляля потом пришпиливали плакат к стене.

— Я назову этот «летающая тарелка», как считаешь?

Сабрина отвернулась от тетради. Камешек, который демонстрировала ей Маша, имел выступающую полосу, и при должной фантазии её можно было принять за крыло.

— После авиакатастрофы? — поинтересовалась Сабрина, тыча в неё ручкой.

Маша махнула рукой — всё равно название на квадратном клочке бумаги она уже написала.

В лабораторию шумной гурьбой ввалились парни из обеих групп, которым дали приятное задание нарезать веток красного клёна. Тот рос исключительно возле заброшенного колхоза, поэтому дорога была неблизкой. Пришёл Рауль и вывалил перед Машей свою «коллекцию» совершенно одинаковых голышей.

— И что за мусор ты притащил? — уточнила Сабрина, косясь на камни.

— Это я нашёл, — гордо сказал он. — Придумай им название, а? У тебя классно получается.

Маша задумчиво почесала ручкой в затылке.

Чуть позже в лабораторию спустились девушки из второй группы. Стало ясно, что они поселились в преподавательском домике. Но только как? Маша никогда не был там, Просто Эльза защищала своё жилище не менее ревностно, чем Горгулья комнату с печкой, и курсантам вход на второй этаж был строго воспрещён. Неужели Инесса так живописала Эльзе свои злоключения, что та сжалилась?

За окном рабочие увозили срубленный столб. Когда поставят новый, они с уверенностью сказать не могли и только махали руками в сторону реки, ссылаясь на загадочное начальство.

— Занимаемся какой-то ерундой, — пожаловалась Сабрина, стоило только Эльзе отлучиться из лаборатории.

Она бы с удовольствием легла спать до вечера. Сабрина вообще предпочитала не растрачивать силы понапрасну, но присутствовать на «занятиях» требовалось всем, и Эльза даже рисовала в журнале галочки после каждой переклички.

— Чем занимаетесь? — сунулась она в дверь.

Сабрина повела рукой, раскатывая Машины камни по всей парте.

— Творческой самореализацией, — выпалила она.

Эльза смущённо улыбнулась и похлопала в ладоши, призывая курсантов хоть к какому-нибудь порядку.

— Я решила немного отступить от обычной программы! Камни оставьте на потом. Поскольку у вас тут оказались некоторые трудности в общении друг с другом, сейчас мы займёмся психологическим тренингом.

Маша оторвалась от камней и посмотрела на преподавательницу с крайней степенью возмущения. Если идея придумывать названия камням ещё вызывала в ней всплески трудолюбия, то от слова «психологический» стало совсем не по себе.

— Не припомню, чтобы поступала в цирковое училище, — пробурчала рядом с ней Сабрина, подпирая щёку рукой.

— Ну не бойтесь, будет очень интересно. Вот увидите, вы запомните мою практику на всю жизнь. — Она мотнула головой, отчего кудряшки сплясали джигу. — Молодые люди, я попрошу вас сдвинуть все парты к стенам.

Не дослушав её, Маша отступила к окну. Лес, весь пронизанный лучами закатного солнца, казался прозрачным. За окном грустно покачивались куски оборванных проводов. Её кто-то толкнул в плечо.

— Поделитесь, пожалуйста, на группы. — Эльза размахивала руками, творя порядок из хаоса. Маша отступила, потирая плечо. — Так, девочек у нас мало, так что из них сделаем одну группу. Мальчишки — из вас три. Делимся-делимся, даю полминуты.

Она замерла на мгновение, чтобы полюбоваться результатами своих трудов.

— Превосходно. Теперь я поясню суть: вы должны как можно лучше узнать друг друга и стать настоящей командой. Сами понимаете, как это важно. И чтобы закрепить результаты, я предложу вам представлять отчёт не попарно, а командой! — Эльза даже присела в танцевальном па от восторга за собственную идею. — Ну, вот как сейчас.

— По-моему, это непедагогично, — проворчала Сабрина, покосившись на новоявленную команду. Четверо девушек из второй группы стояли чуть поодаль, как будто они вообще ни при чём.

— А? — не расслышала Эльза и подняла бледные ладони. — Итак, начнём. Я прошу вас построится в ряд по цвету глаз — от самого светлого до тёмного. Тридцать секунд на всё!

Маша обернулась на импровизированную «команду». Просто Эльза явно погорячилась — тут бы постараться, чтобы они не поубивали друг друга, а она требует совместного отчёта. Сабрина стояла, сложив руки на груди и, по всей видимости, едва сдерживалась, чтобы не высказать то, что она думает на самом деле.

— Девушки, — Маша обернулась ко второй группе и тут же встретилась взглядом с Инессой. — Это уже перешло всякие границы. Вы обижены, но отчёт писать всё-таки придётся. И уже давайте забудем про майонез.

— О каком майонезе ты всё время говоришь? — удивлённо переспросила Динара.

— О чём с ними рассуждать? — Сабрина дёрнула плечом. Её чёткий профиль на фоне темнеющего леса дёрнулся — она мотнула головой. — Я вообще не понимаю смысла этого тренинга. Лично я могу собрать метки и без такой команды.

Эльза напевала у Маши за спиной обратный отсчёт на манер популярной мелодии. На столах, придвинутых к стенам, лежали камни, такие желанные теперь.

— Бросьте, заглядывать друг другу в глаза довольно мило, — через силу улыбнулась Маша. Инесса тут же отвела взгляд, но ей в ответ улыбнулась Лаура.

— У меня голубые.

Ляля тут же растолкала Анику и Лауру и встала между. Преподавательница выразительно, как в детских прятках, постучала по доске.

— Ваше время вышло, господа, и что же мы видим… — Она быстро зашагала по полукругу, оглядывая команды парней. — Так, совсем неплохо, но как-то долго. Девочки?

Маша отвела глаза.

— Можно мне пойти выпить таблетку? — громко продекламировала Инесса. — Голова очень болит.

Для достоверности она коснулась переносицы и сморщилась, разом превращая лицо в маску боли.

— Идите, — рассеянно разрешила Эльза. — Все остальные остаются, я надеюсь?

— Ничего я не сержусь, просто не вижу смысла тратить время на такие глупости.

Они опять сидели на отсыревших скамьях, лицом к реке. А небо совсем потемнело, и Эльзе пришлось отложить тренинг по уважительной причине: в темноте или даже при свете фонариков особенно не рассмотришь, у кого какие глаза и волосы.

— Понимаю, что получилась ерунда, но Эльза правда пыталась сделать как лучше. — Маша прикрыла уставшие глаза. — Сабрина, не сердись, но, по-моему, эта война — какой-то делёж песочницы. Нужно правда войти и поговорить, как предлагает Ляля.

В полумраке Сабрина сорвала с волос резинку и снова принялась тщательно собрать их в хвост — уже третий раз за весь разговор. Она так нервничала, что непроизвольно выдавала это, хоть и старалась держаться.

— Это бессмысленно.

Маша взяла её за руку. В радужных мечтах они поднимались на второй этаж преподавательского домика, Сабрина морщилась, но произносила сокровенное: «Инесса, прости, что я набросилась на тебя». Та махала в ответ рукой: «Я сама виновата, ты прости». Только Маша прекрасно знала, что мечты слишком утопичны. Ну ей хоть бы самую малость разрядить обстановку, чтобы по стационару не проскакивали искры, как с оголённых проводов.

— Ещё два дня, и этот отчёт. Мои нервы уже на пределе.

Рука Сабрины была прохладной, она не выдернула её, но и не сжала Машины пальцы в ответ.

— Я не пойду. И не хочу, чтобы ты ходила. Ещё не хватало унижаться перед ними.

— Никто не говорит об унижении…

— Маша! — Она смотрела мимо и сжимала губы в тонкую ниточку — это было видно даже в лесном полумраке. — Я не хочу, чтобы ты ходила.

Та отвела руку и растерянно взялась за край стола. Маша вспомнила свои собственные мысли вчерашним вечером — хороши же они будут, если поссорятся ещё и между собой. В груди снова противно заныло, как и по дороге на пристань.

— Нет, — произнесла Сабрина чётко. — Не нужно ходить.

Маша, которая уже сделала шаг к преподавательскому домику, обернулась.

— В смысле, ты запрещаешь мне?

В натужной тишине запели сверчки, хлопнула дверь в комнату парней, и белый шарик света зашарил по террасе.

— Я просто знаю, как нужно.

Она снова села рядом, но за руку Сабрину уже не взяла, да это было бы сложно — та отвернулась так, что Маша могла видеть только туго стянутый хвост.

— Я не хочу ссориться.

Сабрина не откликнулась.

— Через полчаса Эльза объявит задание на сегодняшнюю ночь. — Маша поднялась и накинула на голову капюшон — было уже довольно прохладно.

В преподавательский домик она всё-таки не пошла. Постояла на крыльце пару секунд, ощущая непонятную вину перед подругой, развернулась и зашагала в сторону кухни. В кармане джинсовой ветровки нашёлся фонарик, от света которого разбежались бы все мыши.

Маша уверила себя, что очень хочет пить. На плите должна была остаться кастрюля с тёплой водой и заваркой и чья-нибудь вымытая чашка. Динара таскала сегодня таз с грязной посудой к скважине, гремела ею, как ненормальная.

На кухне неожиданно обнаружился ещё один источник света — голубой квадратик вспыхнул и погас у разделочного стола, когда Маша была ещё в столовой. Голубой квадратик, несомненно, был мобильным телефоном, и она слегка удивилась. На стационаре плохо ловили все сети, да и зарядить аккумулятор оказалось большой проблемой, так что курсанты редко включали телефоны, разве что по выходным отзванивались родителям.

Она вошла в кухню, не включая фонарик, на ощупь нашла таз с посудой, безрассудно оставленный в полное владение мышей, и выбрала простую пластиковую кружку. В тот же момент со стороны разделочного стола послышался громкий всхлип.

Маша вздрогнула, одновременно бросая кружку и включая фонарик. Ей сразу вспомнился срубленный столб и молчаливый человек, с которым она столкнулась ночью. Воображение дорисовало жуткие подробности. Но когда луч фонаря уткнулся в спину, обтянутую коротенькой полосатой кофточкой, руки перестали трястись.

— Инесса? — позвала Маша, всё ещё слабым от испуга голосом.

Та замолчала, но и не шевельнулась. Сгорбленная спина, наверное, должна была показать Маше, что тут её видеть не хотят.

— Ты чего?

Она подошла ближе и не нашла ничего лучше, чем выключить фонарик. Ещё коснулась того места, где по её мнению должно быть плечо. Пальцы запутались в волосах, и Инесса дёрнулась от её прикосновения.

— Я собиралась пойти к вам, чтобы поговорить. — Маша и хотела бы нащупать стул, чтобы сесть рядом, но стульев на кухне, как назло, не оказалось, и она стояла рядом, неуклюже прикасаясь к её плечу. — Правда. Дурацкая какая-то история, да? Ты извини меня, правда. И за майонез, и за всё остальное.

Инесса оттолкнула её руку так остервенело, что Маше пришлось отступить.

— Да какой ещё майонез? — закричала она в такой истерике, что обычно приятный и глубокий голос превратился в визгливый лай. — Хватит городить ерунду, ты не нужна мне вообще. Вместе со своими извинениями. Уйди отсюда и не лезь.

«Вот и опять Сабрина оказалась права», — первым делом пронеслось в голове.

— Да хорошо, я уйду. — Защищаясь, Маша выставила вперёд руки. — Только воды попью, можно?

Не дождавшись ответа, она снова включила фонарь и ушла к горе посуды. Руки немного подрагивали, но Маша из принципа зачерпнула полный половник коричневого варева, которое гордо называлось чаем, и вылила его в кружку. Она стояла спиной к разделочному столу и пила большими глотками, убеждая себя, что так и надо, вот только мерзенькое ощущение в груди…

Маша обернулась и снова увидела голубой квадратик телефонного экрана. По светящимся кнопкам скакал палец Инессы, то набирая текст, то вдруг стирая всё подчистую. Такое знакомое состояние.

— Тебя бросил парень? — спросила Маша, хоть сама себе уже клятвенно пообещала уйти и даже представила, как посплетничает с Сабриной на эту тему.

Инесса смолчала, закрывая ладонью телефон. Она сообразила вдруг, как хорошо видны её сообщения в тёмной кухне.

— Я не читала, — сказала Маша. — Ну, просто хотела сказать, что понимаю тебя. У меня тут тоже… пару месяцев назад. Не хочется вспоминать даже.

— Уходи, — повторила Инесса уже почти спокойно.

— Уже. — Маша поставила чашку на край стола и выключила фонарик, чтобы привыкли к темноте глаза. — Только знаешь, парень, который устраивает девушке истерики, не стоит и прошлогодней метки. Пусть лучше сидит под крылышком у своей мамочки.

…Зевая, как будто не спала трое суток, Маша пришла на поляну общего сбора, где уже ждала всех Эльза, постукивая пальцем по циферблату наручных часов. Маша поймала вопросительный взгляд Сабрины.

— Я ходила на кухню попить воды.

Лицо той смягчилось, и она шагнула ближе, едва ощутимо обхватывая Машу за талию.

— Рада, что ты рада, — выдохнула она, опуская взгляд к тёмной земле. Под их ногами вился забытый обрывок провода. Налетевший вдруг ветер сорвал с головы капюшон и унёсся дальше, пугать спящих птиц.

— Опаздунов не жду, — объявила Эльза и сама зевнула во весь рот. — Передадите потом. Сегодня такое задание: где жизнь встретилась со смертью. Да, и вот ещё, тучи по небу какие-то нехорошие ходили, будьте внимательны.

Бормоча и переговариваясь, все разошлись, а Эльза, в голубом плаще похожая на привидение, пошла к домику. Маша подняла взгляд: в окне на втором этаже бился крошечный огонёк, пламя свечи.

— Возле дальнего посёлка должно быть кладбище, — сообразила она.

Сабрина предупредительно зашипела и оттащила её в сторону.

— Ты ещё крикни, а то не все расслышали.

— Я хотела тебе кое-что рассказать.

Их однокурсники быстро рассыпались по склону: кто ушёл вниз, кто забрал правее или левее, и в полумраке леса они с Сабриной очень скоро остались одни. Маша оглянулась, но стационара уже не было видно, быстро скрылся за деревьями даже слабый свечной огонёк в окне Эльзы.

— Вчера я видела кого-то у нас на территории. После того, как упал фонарь, и все уже разошлись, я пошла к домику преподавателей. А там стоял он.

Шуршали ветки, и ей постоянно приходилось уклоняться, чтобы не хлестнуло по лицу. Лес здесь не был таким уж густым, но в темноте Маша то и дело налетала на кусты.

— Мало ли кто мог там стоять? — удивилась Сабрина.

— Если бы это был кто-то из ребят, он бы сказал что-нибудь. Ну, по крайней мере, не замер, таращась на меня.

— Может, кто-нибудь из дачников заблудился. Ну, шёл человек, увидел тебя, обалдел.

— В три часа ночи? — Маша и сама слышала, как глупо звучат её доводы, но чем сильнее темнело в лесу, тем яснее представлялась ей неподвижная фигура вчерашнего гостя.

— Дачники, они такие.

Когда они вышли к полю, идти стало чуть легче, хоть под ногами то ли шуршал в траве ветер, то ли сновали ночные зверьки.

— Ну так что, к кладбищу? — вздохнула Маша, пытаясь высмотреть вдалеке огни посёлка. Ночной прохладой смыло сонную одурь и зевоту.

Сабрина мотнула головой, и хвост её волос метнулся на фоне серого неба.

— Очень уж очевидно. Думаю, парни нас обгонят и соберут там все метки. Что ещё подойдёт под её загадку?

В зарослях орешника Маша обломала себе крепкую ветку, прочную, но не толстую, и пошуршала ею в траве перед собой. Тут же с шорохом метнулись в сторону крошечные тени.

— У того берега, где мы днём собирали камни, Эльза рассказывала, затонул пассажирский теплоход. Подойдёт, как считаешь?

— А много ещё людей слышали, что она рассказывала?

— Ты же знаешь, она так нудит, что её редко кто до конца дослушивает.

— Тогда пойдём.

Дослушать экскурсию Эльзы до конца — как получить решебник ко всем её заданиям, но вот только задача оказывалась чаще всего невыполнимой. Каждый раз Маша решалась записывать за ней каждое слово, ну или хотя бы через одно, брала с собой тетрадь, и каждый раз бросала на половине лекции. Лучше побродить ещё час по лесу, — решала она, — чем умереть от скуки где-нибудь на бережке.

Ширина, длина и глубина Совы, сведения о населении всех городов, которые размещались по её берегам, иногда перемежались с действительно нужными сведениями вроде крушения теплохода. Вот только дослушать до нужного места мог не каждый. Тетрадка валилась из рук, переставали писать все ручки, и затекали от неудобной позы ноги, а Эльза продолжала носиться по берегу, махая руками от возбуждения.

— Почему я не добросовестный курсант? — вздыхала Маша, борясь с желанием включить фонарик. Если бы она хорошо рассмотрела и запомнила дорогу днём, она бы не собирала по ночам все кочки. — Мы же только одну найдём и спать, да, Сабрина?

Та неразборчиво усмехнулась в ответ.

— Старый колодец, — вспомнила Маша, перебирая в памяти обрывки экскурсий. — Как думаешь, в него кто-нибудь падал?

Старое поле было исполосовано тракторными следами, где вывороченные комья земли давно засохли, но глубина борозд позволяла подвернуть ногу, как нечего делать. Маша обернулась: ей опять почудилось движение за спиной. Там раскачивались от ветра ветви красных клёнов, и ничего больше.

Сабрина молча оглянулась на неё, мол, чего отстаёшь, и напряжённо замерла.

— Не шевелись, он пройдёт мимо, — донёсся до Маши её чуть слышный шёпот.

Ветки клёнов качнулись ещё раз и замерли в притворном спокойствии. Маша смогла вдохнуть, и воздух обжёг холодом сдавленное горло.

— Кто это? — спросила она, когда ощущение взгляда в спину исчезло.

Сабрина едва заметно дёрнула плечом.

— Парни говорят, он безобидный, только наблюдает. Но я думаю, что лучше лишний раз не дёргаться. Вдруг в нём взыграет инстинкт охотника.

Под ночным ветром стало зябко, хоть Маша и натянула на себя всю имеющуюся одежду. Чем дальше они шли в поле, тем призрачнее казалось ощущение взгляда между лопаток, но от каждого шороха, чуть более громкого, чем обычно, мурашки пробегали по коже.

— Так кто это? — не выдержала Маша.

Сабрина не очень-то горела желанием разговаривать. На ходу она обернулась.

— Откуда я знаю? Спроси у старшекурсников. Говорят, он всегда был.

— Дачники-дачники, — передразнила её Маша противным голосом.

Вдалеке ей почудился лучик фонаря, человеческие голоса, и на душе сразу полегчало. В кромешной темное она совсем потеряла ощущение времени и пространства.

— Кладбище, — сообщила Сабрина, махнув рукой в сторону выросших вдалеке неясных силуэтов.

Когда высокая трава поля сменилось примятой, Маша поняла, что они вышли на экскурсионную дорогу. Здесь оставалось спуститься к берегу, обогнуть Круглый холм, и на крошечном причале найдётся цепь от катера «оборона».

Запахло печным дымом — недалеко были дачи, которым тоже пришлось сидеть без света из-за злополучного столба в стационаре. Сабрина первая добралась до воды и почти бесшумно обошла прибой. Там тихо шелестели о гальку волны. Она нагнулась и достала из реки уместившийся на ладони предмет.

— Маша…

Шаги за спиной сделались хорошо различимыми. Кто-то с топотом нёсся вниз по склону холма, сопя, выворачивая ногами комья влажной земли. Захрустели ветки прибрежного тальника. Маша отскочила назад.

От испуга и от неожиданности она не нашла ничего лучше, чем выхватить из кармана фонарик.

— Кто здесь?

Луч белого света озарил мокрую гальку, зеленоватую пену прибоя, пустой, как под стать своему названию, холм.

— Дура! — зашипела ей в спину Сабрина, мёртвой хваткой вцепляясь в локоть.

Было тихо, но в тишине притаился ещё больший страх, чем в топоте. Вспомнился силуэт на фоне ночного неба и рухнувшего столба. Безмолвная кукла. Кроме себя и Сабрины Маша не чувствовала в окружающей темноте ничего человеческого.

— Быстро! — Сабрина толкнула её вперёд себя, к темнеющим впереди домам. Бежать до них было не так много — шагов сто, но когда ноги немели от ледяного дыхания Совы, бежать становилось почти невозможно.

За спиной неслось — кто или что, уже не важно — хрипело и взрывало мокрую гальку. Они подбежали к первому же дому, перемахнули через низенький огородный заборчик и дёрнули дверь. Тонкий крючок, на который запирался дачный дом — может, такой же фанерный, как и их барак в стационаре, — вылетел из петли.

Шорох, шум, им навстречу выскочила бабушка в белой ночной рубашке со свечкой в руках.

— Девочки?

— Только не пугайтесь! — предупредила Маша, спиной прижалась к двери, и тут же в неё ударило, как тараном.

Как выдержала фанерная дверь, она не знала. Может, чудо, и боги вправду так любят курсантов, как поётся об этом в их песнях. Но больше ударов не последовало.

— Ох, лишенько, — прошептала бабушка, крестясь непослушными пальцами. — Что за ироды детей гоняют ночью по лесу. Ох, мой разум…

— Если бы кое-кто в него фонариком не светил! — выдохнула Сабрина больше от испуга, чем от желания обвинить Машу.

Та по двери сползла на пол и скорчилась там, обхватив дрожащие коленки. Снаружи — она слышала — гудела ветром ночь, никто не дышал за дверью, роняя на порог слюну, никто не ходил вокруг дома, выискивая лазейки. Мелькнула шальная мысль — показалось.

Но была Сабрина, которая тоже тяжело дышала и смотрела на неё сверху вниз, и это значило, что тот, кто гнался за ними в темноте, существовал на самом деле. Маша поднялась, когда ощутила в себе силу подняться. Бабушка всё ещё стояла, прикрывая одной рукой пламя свечки, и с ужасом смотрела на дверь. В неверном свете дрожало всё: и её губы, и руки, и оборки на ночной рубашке.

— Он ушёл?

Сабрина раздражённо тряхнула головой, и вместо ответа в тишине прозвучал тот страшный звук, который чудился Маше ночью на острове. Трещало дерево, хрустели кусты, ломались ветки. От глухого удара о землю содрогнулся летний дом.

Гулко тикали часы, но несколько секунд перед тем, как они решились выглянуть на улицу, показались бесконечными. Смотреть в окно было бессмысленно: вокруг разливалась густая темнота, дрожали силуэты лоз малины у самого стекла, и только. Маша дёрнула дверь, но её тут же отстранила Сабрина.

Она беззвучно спустилась с крыльца, пересекла дорожку и оглядела узкую улицу, где между двумя заборами едва могли разойтись два человека. Маша не сразу поняла, что снова запели сверчки, и тишина перестала быть мёртвой.

— Нет его, кажется. Но упал столб, и напрочь разломал соседский забор, — рассказала Сабрина, когда вернулась. Она растопыренными пальцами заправила выбившиеся пряди назад и выжидательно посмотрела на Машу.

— Ох, лишенько, — горько вздохнула бабуля.

За лесом загорался бледный рассвет, а ветер с реки разом выдул всё тепло, стоило им только покинуть дом. Маша уже и не пыталась согреться, хоть по привычке прятала руки в карманах куртки.

Они вернулись в стационар в дурном настроении и с самыми нехорошими ожиданиями от наступающего дня.

— Мы ещё завтра дежурим, — напомнила Сабрина. — То есть сегодня.

— Я со стационара ночью вообще больше не выйду, — мрачно повторила Маша — уже в который раз. — Пусть ставит мне что угодно. Нет уж, ко всем демонам!

Она остановилась, не дойдя до вросшей в землю террасы десятка шагов. Сырой от росы орешник покачивался на ветру, на верхней ветке болтались чьи-то носки, брошенные сушиться.

— Слушай, у Эльзы есть дети?

Сабрина пожала плечами.

— А что?

Вдалеке запела ранняя птица, протяжно и с переливами. Загудел теплоход. И от всего этого Маше стало ещё противнее: на сон оставались считанные часы. Скорее бы уже закончилась эта практика!

— Кто-то рассказывал мне, что она — старая дева. — Маша обернулась к преподавательскому домику. Его чёрные окна пристально смотрели на лес.

— Не удивительно, я бы с ней жить не стала. Она же ненормальная. Не-нор-маль-на-я, — для достоверности повторила Сабрина и взбежала на крыльцо.

Сон пришёл быстро, хоть одеяло не грело, а фанерный дом весь шатался и гудел от ветра. Сон был муторный, но глубокий, и в первый раз за всю невыносимо долгую практику Машу никто не разбудил утром.

Она поднялась сама, с шумом в голове и непослушными руками и ногами. Поскрипывала открытая дверь — её часто оставляли незапертой в тёплые дни, чтобы хоть немного согреть барак, высушить отсыревшие за год матрасы. Ни Сабрины, ни Ляли не было в комнате, и, судя по яркому солнечному свету, давно наступил день.

— …отчёт! — вещала Эльза, размахивая посреди площадки. — Вы знаете, что обязаны начинать его писать? К вечеру он должен быть готов. И завтра утром мы всё устроим для конференции.

Парни рассеянно слушали её, перебрасывались понимающими взглядами, и ни один из них не рвался в полутёмную и страшно отсыревшую лабораторию. Ещё чего, ведь наконец-то выглянуло солнце. Стоя на крыльце, Маша подставляла ему продрогшие руки, понемногу отходя ото сна. Заложенное спросонья горло болезненно саднило.

Она размышляла, не рассказать ли кому-нибудь о ночном происшествии, когда вдруг вспомнила про дежурство. Остатки сна слетели, как будто её с головы до ног окатили холодной водой. Маша бросилась по разбитой дороге к кухне, и даже не заметила, как перескочила через столб.

Столовая пустовала, зато из кухни слышались голоса. Громко и очень сердито тараторила Ляля, изредка пару слов вставляла Сабрина. Обе двери кухни были распахнуты настежь, но света там всё равно не хватало. Маша добралась до порога и на нём чуть не столкнулась с Лялей, выносящей груду пластиковой посуды на большой общей сковороде.

— Гляди, — вздохнула она, придерживая подбородком чью-то жёлтую чашку. — Вот гады, а!

— Проснулась? — из полутёмной кухни поинтересовалась Сабрина. — Хорошо.

Маша снова отступила в сторону, пропуская теперь её — с веником и ведром осколков.

— Можешь не переживать, завтрака не было. Ну, сухой паёк и всё такое. — Сабрина сдула с лица упавшую прядь и жалостливо посмотрела на Машу. — Ты чего такая испуганная?

Та опустилась на скамейку в столовой, растерянно потирая затылок. В одном из верхних осколков она узнала чашку Ляли с голубой розой у ободка, и вопрос застрял в пересохшем горле.

— Это ты ещё удачно пришла. Утром здесь знаешь, что творилось? — Сабрина выразительно завела глаза под потолок, потом снова взялась за ведро и вышла, окликнув по дороге Лялю.

Только сейчас Маша различила плохо замытые пятна на кафельном полу, и заброшенный за лавку осколок стекла, и одинокую макаронину в углу. Наверное, Сабрина с Лялей трудились тут всё утро, чтобы привести обе комнаты в прежний вид.

Выходит, ночью сюда явился тот, кто швырялся посудой, рвал упаковки с продуктами и разбрасывал их, насколько хватало сил, а сил ему было не занимать. Или ночных визитёров было несколько? Но зачем? Глупая шутка — разбросать макароны — могла обернуться большими неприятностями. Когда они ещё доберутся до города! А из дальнего посёлка не принести столько продуктов, чтобы накормить ораву курсантов.

Кому-то могло показаться, что Сабрина ни капли не расстроена погромом в столовой — она улыбалась, своеобразно, но всё же пыталась шутить, вот только Маша знала, что скрывается под напусканным весельем. Так лучше бы Сабрина сжимала губы и отводила глаза.

Маша заставила себя встать и подойти к большому шкафу в углу кухни. За ним спрятали основной стратегический запас еды, и он, к счастью, оказался нетронут.

— Бу!

Маша вздрогнула от неожиданности и закашлялась, раздражая больное горл ещё сильнее. Оглянулась: в проёме двери стояла Аника. Она неторопливо прошла за шкаф, пальцем проделала дырку в полиэтиленовой упаковке печенья, вытащила одно и захрустела.

— Видела, что тут было?

Вместо ответа Маша покачала головой, хоть в полутёмной комнате вряд ли Аника заметила её жест.

— Такой разгром! — Она по-мальчишески грубовато и громко засмеялась, зашуршала пакетами. Неизвестно, что хотела найти там Аника, но макароны её не впечатлили. Поэтому она ограничилась ещё одним печеньем, которое тут же сунула в карман тренировочной куртки, и повернулась к двери. — Да уж, не позавидую тем, кто сегодня дежурит.

Она хлопнула дверью.

Маша снова осталась одна в полутёмной кухне — тереть затылок и собирать в кучу непослушные мысли. Вчера, перед тем как заснуть, она поняла что-то очень важное, то, что расставило бы всё на свои места. Но сегодня забыла.

…- Завтра — конференция, — напомнила Эльза в который раз. — Пишите. Орлова Маша, вы спите, да?

Маша была бы не против, но от вороха мыслей не спалось. И она просто лежала на парте, вытянув перед собой руки, и слушала плеер, глядя в окно. По поляне шли двое мужчин и женщина. Дачники — они иногда проходили мимо преподавательского дома, зачем-то шатались по лесу, а может просто хотели из интереса поглазеть на стационар.

Батарейка в стареньком плеере садилась слишком быстро, так что Маша слушала его только в исключительные моменты отдыха или когда ей становилось так плохо, что некуда было деваться.

Сейчас у неё, кажется, поднималась температура. Утренняя простуда и не думала утихать, и от этого в голове метались мысли одна противнее другой. Где умудрилась заболеть? Да здесь — где угодно.

— Маша Орлова!

Сабрина ткнула её локтем в бок, и Маша подпрыгнула от неожиданности, одновременно с этим сдёргивая наушники, и уставилась на Эльзу. Та сдвинула на кончик носа и так сползшие очки.

— Я просто в шоке. Вы спите? Завтра же конференция! — Хватать ртом воздух у неё получилась даже слишком театрально.

С кислым видом Маша подтянула к себе листок бумаги. Она откровенно не знала, что на нём писать, и не знала — надо ли. Отчёт уже давно строчила Сабрина.

— Скорее бы закончилась эта практика… — простонала она, снова сползая на парту, когда Эльза вышла.

— Может, займёшься делом? — Сабрина оторвалась от отчёта и постучала ручкой по столу. — Я, между прочим, пишу наш отчёт.

В лаборатории все были погружены в работу с головой, вот только девушки из второй группы не явились.

— Это не ново. Я придумала названия для всех камушков. Что ты ещё от меня хочешь? — хрипло возмутилась Маша. — И как я могу писать отчёт, если его захватила ты!

Поначалу она честно ходила вокруг Сабрины, предлагала ей помощь, на что получила твёрдый отказ. Да ещё и кучу логичных доводов, почему именно Сабрина сможет написать отчёт лучше и быстрее, да и вообще «не двумя же разными почерками он будет написан». И вот теперь, как «здрасте» — займись делом.

Спокойное состояние полусна никак не возвращалось. Маша вспомнила о команде, которая благополучно растерялась по стационару. Как до завтра собрать всех вместе? К Инессе она вообще не рискнула бы подойти, а Динаре с Аникой, кажется, и на конференцию было плевать. Лаура же надолго застряла в комнате парней.

— Давай я допишу отчёт? Ну или сочиню что-нибудь и тебе продиктую, — ещё раз предложила Маша для приличия, но Сабрина только сдвинулась к самому краю парты.

— Ещё чего!

У дальней стены, на сдвинутых партах лежала длинная вереница речных камней на квадратных клочках бумаги. На каждом — её почерк. Маше нравилось пересматривать выставку снова и снова. Это, наверное, было единственное занятие, которое слегка выдёргивало её из полной апатии.

Вот «летающая тарелка». И рядом — «чёрная кошка», глянцево блестящий голыш, который принесла с берега Инесса. Она так и бросила его на парте и сегодня вообще не зашла в лабораторию. Маша вырезала для камня ещё один квадрат. В выгнутом силуэте ей почудилась живая прыть, а в маленькой искринке угадывался блеск жёлтых глаз.

Дверь лаборатории скрипнула.

— Маша, можно тебя на минутку? — Инесса появилась перед ней с гладко зачёсанными назад волосами, в аккуратном платье до колен. Тонкая золотистая оправа очков блестела в солнечном свете.

— А? Да. Я взяла твой камень, ничего?

Перед тем, как выйти, Маша поймала на себе внимательный взгляд Сабрины.

На широком подоконнике в коридоре валялись дохлые мухи и чьи-то заброшенные камушки. Маша по инерции попыталась придумать им название.

— И откуда ты знаешь про моего парня и его мамочку? — Инесса начала сразу со злых нот, как будто пыталась показать, что ей всё безразлично, но Маша прекрасно запомнила тот единственный, горький и некрасивый всхлип на кухне, и поэтому не испугалась.

Она потрогала пальцем нагретые голыши, они всё утро пролежали на солнце.

— Да не знаю я ничего. Я вообще тебе про своего парня говорила.

Ещё у Инессы были длинные, поразительно чистые ногти, перламутрово блестящие от лака. Здесь, в глуши, посреди леса у неё были длинные чистые ногти. Маша подумала, что такую девушку никак не могли бросить.

Инесса отвернулась в сторону лестницы, как будто там происходило что-то очень важное. Но там было пусто, даже Эльза куда-то подевалась, хоть весь день сновала по стационару и трясла кудряшками.

— Видишь ли, всё из-за этой практики. Он заявил, что если я не вернусь в город сей момент, он найдёт себе другую. Мол, ему мама наплела, что я тут сплю со всем подряд.

Через окно было видно дорогу, на которой по-прежнему лежал срубленный столб. На оборванном проводе сидела маленькая серая птичка и чистила перья.

— И что… ты хочешь сделать? — Маше нечего было говорить, но она старалась, её ведь не каждый день посвящали в такие тайны.

— Я не знаю. — Инесса быстро сбросила слезу со щеки. Бледная, она вдруг порозовела и отвела взгляд. — Так что там с отчётом?

Вернувшееся было самообладание резко рухнуло вниз, и от Инессы, конечно, не скрылось то, как Маша скривила губы. Она потёрла плечо, глядя мимо. Ногти царапнули по бледной коже. Никто из курсантов не загорал специально, но все почему-то становились коричневыми к концу июля. Инесса была бледной, как молоко.

— Пойдём, подумаем? У меня есть идея нарисовать кое-какие графики.

Они нашли себе свободную парту и разгребли её от чужих бумаг и карандашей. Сабрина, не оборачиваясь, продолжала работать над отчётом, когда в комнату опять впорхнула Эльза

— Ребята, там приехали рабочие, будут ставить новый столб, вы справитесь тут без меня?

По комнате пронёсся вздох облегчения — головы у всех гудели от духоты и Эльзиных нотаций. Но перед тем как выйти, она прошлась к выставке камней, многозначительно поводила в воздухе пальцем.

— Думаю, завтра мы ещё проведём голосование за лучший камень.

Маша схватилась за голову. Хотелось нервно расхохотаться и рассказать кому-нибудь, что на практике они делают выставку камней, а ещё ей не дают писать отчёт, но кому расскажешь? В лаборатории собрались только те, кто сам бродил по берегу, выискивая симпатичные голыши.

— Ерунда какая-то… — Больное горло не послушалось. Маша хотела приглушить голос, но он прозвучал в притихшей комнате, как гудок теплохода.

Эльза моментально вскинулась и обернулась. В прозрачных голубых глазах, на губах телесного цвета мелькнуло отчаяние. Она вся оказалась, как птица в полёте над бездонной пропастью, и зачем только глянула вниз…

— Вы назвали мою практику ерундой? Я не ослышалась, ерундой? О да, лучше бы вы спали дальше!

Взметнулись кудряшки. Звук её шагов удалился по коридору к выходу, а Маша закашлялась, упав лбом в парту. Со всех сторон её участливо пожурили:

— Ну чего ты так громко?

— Она же нервная, не знаешь как будто.

— Через пять минут забудет, — саму себя успокоила Маша, хотя воображение уже рисовало красочные картины отчисления из института. Причина — неуспеваемость по практике была куда значительнее, чем какие-нибудь там несданные экзамены. Пойди потом доказывай, что всего лишь не успела придумать красивое название камушку.

Сабрина развернулась на стуле и сложила руки на его спинке. Распущенные чёрные волосы скользнули по плечам вниз, на узкую тёмную футболку безо всяких рисунков и надписей.

— Я не знаю, чем вы тут собрались заниматься. Но если вы ещё не уловили, не будет никакой команды.

Инесса посмотрела на неё зло и выжидательно, мол, успокойся, пора уже. Снаружи глухо грохнуло — рабочие оттащили столб и бросили его в стороне, змеи проводов уползли в высокую траву. Маша поняла, что силы её уже давно на исходе. Кричать она не смогла бы, всему виной саднящее горло. Да и затылок ломило тупой болью.

— Вселенский Разум, да прекратите уже! — взмолилась она, жмурясь от боли.

Сабрина сжала губы в тонкую линию. Ветер из приоткрытого окна зашуршал листками её драгоценного отчёта, но она даже не обернулась, чтобы прихлопнуть их ладонью.

— Маша, я думала, мы договорились.

Терпение вдруг кончилось, просто иссякло и всё, как иссяк вдруг дождь над стационаром. Она поднялась на ноги, опираясь руками о край парты, потому что ныли сразу все мышцы.

— Слушай, хватит на меня давить. Я так больше не могу.

Выдерживать взгляд Сабрины стало невыносимо. Да и вообще, всё невыносимо, вместе с ярким светом, истерическими воплями Эльзы и участливыми взглядами со всех сторон, от которых озябли плечи.

Маша развернулась и, зацепив коленом парту, пошла к двери, всё ожидая, что её окликнут и отругают за то, что она не хочет заняться отчётом. Но все молчали. На крыльце солнце согрело замёрзшие руки.

Оттуда Маша и услышала голос Инессы, здорово разбавленный насмешкой:

— Поздравляю, ты даже её довела.

Но возвращаться всё равно не стала.

Она обошла сердитых рабочих, неловко поднырнув под цепи подъёмного механизма, за что получила вслед невнятное ругательство. Безразлично. В сырой комнате её ждала пусть холодная, но кровать, и пыльное одеяло поверх.

Глава 7. Не пойман — не демон

— И что такое произошло? — спросила Сабрина, присаживаясь на край кровати.

Для экономии места кровати в комнате сдвинули по две, так что выходило четыре двуспальных места. Комната девочек была самой маленькой в фанерном домике и самой продуваемой от ветра, потому что оказалась крайней, и в стену постоянно нёсся ветер с реки.

Сабрина могла бы свободно усесться на свою сторону, как делала обычно — откидывалась спиной на стену, обхватывала колени руками и прикрывала глаза во время разговора. Но она опустилась рядом с Машей, и спросила совсем тихо, как будто за дверью подслушивали.

— С какого момента начать? — буркнула Маша, медленно приходя в себя. Ей не спалось, только сумеречные мысли лезли в голову, и вставать не хотелось, а от разговоров тут же разболелось горло.

— С какого угодно.

Маша всё-таки села опираясь на тяжёлую, как будто набитую опилками подушку. Такой можно было и убить, если положить на лицо спящему человеку.

— Я так больше не могу, — призналась она снова, как будто первого раза не хватило. Помолчала, тяжело сглатывая. — Ты меня задавила. Я даже права слова теперь не имею. Пойми, я тоже хочу значить хоть что-то, ну хоть что-нибудь, я устала быть бесполезным балластом.

— Но в чём я виновата? — озадачилась Сабрина.

Маше хотелось зашипеть вместо ответа.

— Ты ужасно жёсткая. Не признаёшь ничьего мнения, кроме своего собственного. Да ты убить готова того, кто тебе слово поперёк скажет!

— Это ерунда какая-то, — покачала головой Сабрина.

— Отлично. Ерунда. Знаешь, я устала. Наверное, закончим на этом.

В комнате было темно — солнце ушло за другой край леса, и никто не зажигал фонарей. Обида снова вернулась, скрючилась в груди и замерла. Маша легла на бок и, как могла, завернулась в отсыревшее одеяло. Оно противно пахло мышиной отравой.

Сабрина ещё несколько секунд посидела на краю её кровати, потом поднялась и вышла, отставив дверь открытой. Они часто оставляли дверь, чтобы хоть чуть-чуть отогреть сырую комнату, но сейчас солнце было на другой стороне леса. Он шумел деревьями и кузнечиками, и под них спалось плохо. В жиденьком мраке Маше чудились какие-то рифмованные строчки, а потом — сердитые выкрики Эльзы.

«Как, вам не нравится моя практика?!»

От криков она очнулась снова — от эфемерных, к счастью. Где-то скрипело дерево, кричала птица. Небо над стационаром теперь сделалось совсем серым, как водная гладь за минуту до шторма, и Маша с тихим удовольствием отметила, что почти вечер, и от Эльзиного практического курса остался всего один день.

У дороги горел новый фонарь, разбавляя ранние сумерки жёлтым. Окна там тоже светились — два квадрата на первом этаже преподавательского домика, и на втором один. Как на сцене по лаборатории расхаживала Эльза, назидательно потрясая пальцем. Покачивались склонённые над отчётом головы.

Маша смахнула комара, который успел вгрызться в её запястье, и спустилась с крыльца. Ей не стало стыдно, и вообще никак не стало, только больно кольнуло в груди, когда она вспомнила разговор с Сабриной. Она и не вставала бы, но каждый вздох царапал пересохшее больное горло. А в кухне горел тёплый свет, и после ужина должен был остаться тёплый чай.

Быстро перейдя поперёк тёмную столовую, Маша окунулась в духоту. Хоть обе двери и были распахнуты в вечер, но всё ещё пыхали жаром и плита, и кастрюли на ней. За столом в углу сидели девушки из второй группы, все четверо. Как полагается, они оглянулись на Машу и тут же замолчали.

Та махнула им рукой вместо приветствия: разговаривать не хотелось. Хотелось стать невидимой, и чтобы не ловить на себе заинтересованные взгляды.

В ещё тёплой кастрюле нашлось знакомое коричневое варево. Маша громыхнула тазами, под которыми спрятали посуду от мышей, вытащила свою кружку. Ручка половника оказалась приятно тёплой, Маша замерла на минуту, грея озябшие пальцы. Первый глоток отдался болью.

— Посиди с нами, — сказала вдруг Аника, раскручивая перед собой банку с засохшей сгущёнкой.

Свежий ветер тыкался в ноги. Ей хотелось снова в кровать, накрыться одеялом и спать, спать. Маша собиралась уже отказаться, но закашлялась, снова махнула рукой и села. Лишний стул, к её удивлению, уже был придвинут к тумбе.

— Мы тут обсудили отчёт, — размеренно начала Инесса, куполом сцепив перед собой пальцы. — Аника и Динара могут нарисовать плакат. Эльза же любит всякие такие штучки.

— А я приведу немного статистики. Проведу опрос, навыдумываю всякого. — Лаура покрутила пальцами в воздухе. Она сидела, привалившись спиной к стене, беспрестанно улыбалась, а под не застёгнутой спортивной кофтой был виден синий топ и загорелый голый живот.

На столе тлела спиралька от комаров, но один всё равно сел Маше на шею. Она с силой припечатала его ладонью, оставив кровавое месиво. Ей было холодно, даже в свитере и ветровке, даже с натянутым на голову капюшоном. Мурашки бежали вверх по позвоночнику.

— А я не знаю, что буду делать, — хрипло пожаловалась она. Очень хотелось кому-нибудь пожаловаться, а Лаура смотрела так жалостливо. Противный тёплый чай пах, к тому же, гарью и грязными кастрюлями. — Сабрина забрала себе весь отчёт, и попробуй ей хоть слово возразить.

— Никуда она не денется, вот увидишь.

Инесса знакомо передёрнула голыми плечами. Прежнее платье, такое короткое, что не прикрывало и коленей, вряд ли защищало от вечернего ветра. Маше стало ещё холоднее. В чае печально болтался блик от лампы.

— У всех нервы на пределе, — сказала она, словно в оправдание Сабрины. Чувствовать себя предателем хотелось ещё меньше — а ведь она сидела на кухне с девушками из второй группы, которые украли коробку их печенья, и обсуждала с ними свою подругу. — Наверное, найду Сабрину и поговорю с ней ещё раз.

— А она ушла, — легко вздохнула Лаура, вертя в руках пустую чашку.

Завитки её волос, небрежно забранные в хвост, колыхались от ветра. Окно кухни залепили одноднёвки и бабочки — скоро они сдохнут от кислого дыма и ковром устелют подоконники.

— Куда? — не поняла Маша. Ей показалось, что за полминуты до её прихода Сабрина сидела здесь, на пятом стуле, пила простывший чай и болтала ногой. Разговор об отчёте не клеился.

— Не знаю, туда куда-то. — Лаура махнула рукой в сторону реки. — Уже давно, а ты разве не видела?

Аника цепляла чайной ложечкой сгущёнку и тянула сладкую ниточку в рот. Она рвалась у середины, сгущёночная дорожка падала на скатерть, а Аника с довольным видом облизывала кончик ложки, хоть на нём уже почти ничего и не было.

— Ты лучше не ходи за ней, на ночь обещали дождь, — сказала Инесса, лениво щурясь, как кошка. — А где ваша третья, как её, Ляля, кажется?

Маша пожала плечами, поднимаясь со стула. Мышцы нудно ломило то ли от простуды, то ли от предстоящего дождя.

— Да правда, куда я сейчас пойду, — пробормотала она, отцепляя от стула полу ветровки.

За окнами кухни утробно взвыл ветер, хлопнул дверью об косяк. Динара, похожая в дутой безрукавке на растрёпанного воробья, вжала голову в плечи.

— Девочки, мне страшно.

— Ничего страшного нет, — резко дёрнулась в её сторону Инесса.

Ветер снова ударил в окно. Маша представила, каково сейчас в бараке, там же дует изо всех щелей, гудит, качает и гоняет по полу мусор.

Свет фонаря крошился от мечущихся веток, и по стенам преподавательского домика прыгали странные тени. Маша привстала на цыпочки и различила через окно силуэт Эльзы, которая, согнувшись, сидела за столом. Первая парта перед ней пустовала, остальные были заняты, но не рассмотреть толком — кем. Может, где-то там была и Сабрина, не сумасшедшая же она, в самом деле, чтобы в такую погоду бродить по лесу.

Вдалеке торопливо загудел отчаливающий теплоход. «Восемь вечера», — бездумно отметила про себя Маша. Она забралась по скрипучей лестнице на веранду, чтобы перепрыгивать ступени, сил уже не было, и дёрнула дверь. На потолке комнаты замерли два белых кружочка. На самой ближней к дверям кровати сидели Ляля и Мартимер, синеватые в призрачном искусственном свете, они перебирали какие-то тетрадные листы.

— Жуть, холодно там, да? — радостно выдала Ляля, оборачиваясь на Машу.

Та передёрнула плечами. Весь вечер она только и думала, где бы согреться. Чувство холода стало таким же привычным, как и головная боль.

Она на ощупь добралась до своей кровати, на тумбочке нашла фонарик и включила. На смятом одеяле лежали белые листки, исписанные мелким почерком. Целых шесть — слишком много для записки. Потёки от чернильной ручки на полях.

«Целью нашей работы… были проведены исследования…»

Это что отчёт? — мелькнула мысль, от которой тут же затряслись руки. Сабрина была слишком правильной, чтобы бросать важные бумаги просто так, на кровать, откуда их могли сбросить или даже стащить. Маша резко обернулась к ребятам.

— Вы Сабрину не видели?

— Видели, — пожала плечами Ляля, как будто говорила о чём-то самим собой разумеющемся. — Она недавно тут была и ушла.

— И ничего не сказала? — Маша изначально знала ответ на этот вопрос.

Мартимер поднял на неё глаза.

— Нет, — огорчённо выдохнула Ляля, привычно потирая в затылке. Кажется, она уже совсем забыла об отчёте и взялась за решение Машиной проблемы. — Может, она в лаборатории, ты смотрела?

Маша собрала с кровати аккуратно исписанные листки, постучала ими по тумбочке, выравнивая края, и поняла, что ей всё равно некуда их спрятать или сложить. И даже читать она не станет. В ушах звучал унылый гудок теплохода.

Она вдруг поняла, что делать, бросила листки на кровать и выскочила из комнаты.

Мутный вечер подкрадывался к крыльцу, и чёрные от сумерек деревья закрывали реку. Маша замерла на последней ступеньке и жадно вгляделась вдаль, как будто бы смогла различить на фоне темнеющего неба теплоход, да хоть желтую точку вдали. Если бы это помогло.

Она стояла и впитывала в себя стрёкот кузнечиков вокруг стационара, сжимала и разжимала кулаки, забыв даже о боли в горле. Потом опустилась на ступеньку. Ноги быстро замёрзли, а на руку село сразу три комара. Маша смотрела на них и думала, сможет ли Сабрина вернуться завтра, на утреннем теплоходе. Кажется, он отплывает в семь и до Печищ идёт часа два. Если отодвинуть начало конференции как можно дальше…

За её спиной хлопнула дверь, в лесной вечер вышли Мартимер и Ляля. Она бултыхала в кружке свою газировку, потом сморщилась и залпом выпила.

— Вы что, поссорились? — таинственным шёпотом поинтересовалась она.

Маша прихлопнула на руке очередного комара.

— Да я и не поняла толком.

— Плохо.

Со стороны преподавательского домика послышался скрип дерева. Маша глянула в ту сторону и вдруг поймала момент, когда зажёгся свет в окне второго этажа. Она привстала: странно. Она могла бы поклясться, что Просто Эльза до сих пор заседала в лаборатории — прямой, как швабра, тонкий силуэт маячил в окне первого этажа. Девушки из второй группы сидели на кухне. Вряд ли они возвращались в комнату бесшумно и прячась за деревьями, а иначе Маша заметила бы их, обязательно.

— Да кто там такой? — Она привстала на цыпочки, но даже тогда не смогла разглядеть, тем более, что окно было занавешено плотной тканью, свет через которую проступал весьма относительный — относительно тёмно-синего неба и чёрного леса за домиком.

Пока шла к домику, Маша несколько раз запнулась о колдобины на дороге. В траве лежали старые провода, в полумраке по жути напоминающие змей. Она запоздало испугалась и посмотрела в сторону кухни: там теплился свет, значит, и Инесса с компанией до сих пор сидели там.

Дверь еле скрипнула, но Маше показалось, что взбудоражился весь лес. Из-за неплотно прикрытой двери лаборатории слышался голос Эльзы. Она упоённо вещала о том, как проводила практику лет пять назад. «Вот тогда были курсанты, не то, что вы! Кто-то даже написал стихи для отчёта».

«Стихи для отчёта — самое то», — подумала Маша вскользь, осторожно пробуя ногой на деревянную ступеньку. Наверху было тихо, хотя обычно стоило кому-то пройтись по второму этажу, весь дом скрипел и стонал, как тяжёло больной.

На середине лестницы её вдруг охватил страх, хоть Эльза продолжала рассказывать о прелестях полевой практики. Маша стояла, занеся одну ногу над ступенькой, и мучительно убеждала себя идти дальше. Она перебирала в уме все более или менее логичные поводы для своего страха, но ни один не находил отклика в душе, и в то же время её сковывало, как будто ледяным холодом, когда она думала о свете в окне преподавательской комнаты.

Сквозь окно на первом этаже был виден слабый свет со стороны кухни. Она сбежала по лестнице вниз и с облегчением приняла решение — вернуться сюда только с Инессой. По крайней мере, девушки из второй группы проводили тут каждую ночь.

…Они уже не разговаривали, молча пили чай и смотрели в стол. На кухне Маша случайно задела локтем таз с посудой, он загрохотал, и все обернулись. В другой раз она не обратила бы внимания, но подсказала интуиция — что-то неуловимо изменилось, как будто схлынул утренний туман, и там, где были пушистые замки и звери, обнажились скользкие, поросшие мхом камни причала. На этот раз никто не предложил ей сесть, хоть пододвинутый пятый стул был на месте.

— Вы случайно не собираетесь идти в комнату? — от замешательства громко спросила Маша и выразительно указала большим пальцем себе за спину.

Инесса и Динара, кажется, переглянулись. Аника перестала бренчать ложкой в пустой банке из-под сгущенного молока.

— А, нам Эльза сказала выселяться. Короче, мы сегодня с вами ночуем, — с показательным пренебрежением сказала она и передёрнула плечами. — Она нас и так гоняла постоянно, а сегодня вообще чуть трупом на пороге не легла.

Маша задумчиво опустилась на стул. Спросить у них про странное соседство или нет? Динара боязливо косилась на приоткрытую заднюю дверь. Она вся была, как будто напружинившаяся, приготовившаяся бежать. И как будто так казалось не одной Маше, не выдержала Лаура, поднялась и захлопнула дверь, с трудом задвинула ржавый шпингалет.

Ночь и лес разом отступили, заколыхались за единственным окном, и стекло давало странную иллюзию безопасности. Маша вглядывалась в лица своих собеседниц. Они отводили глаза, может, специально, а может, нет. Перебросились ничего дежурными фразами.

— Слушайте, всё нормально? — не выдержала Маша наконец. Она сама вдруг поняла, что старается не выпускать из виду дверной проём, ведущий в столовую. Его не закрыть.

Спиралька почти дотлела, и теперь от неё поднималась тонкая прерывистая струйка дыма, от которой не дохли даже однодневки на окнах.

— Поздно, а нам столько всего делать. Идёмте в лабораторию. Надеюсь, Эльза уже сбежала спать, и не будет есть наши мозги. — Аника решительно подняла спиталь за металлическую ножку и ткнула в подоконник, растерев, как окурок. Алая сердцевина потухла.

Громко задвигались стулья по кафельному полу. Инесса встала в дверном проёме и протянула руку к выключателю.

— Не нужно, — пискнула Динара, одновременно вскакивая и хватая Машу за руку — та стояла ближе всех. Пальцы больно сжали её локоть.

Она отпустила Машу только на крыльце преподавательского домика, которое хорошо освещал новенький, только недавно выструганный фонарь.

— Ты боишься темноты? — деловито поинтересовалась Динара.

— Да нет. — Маша пожала плечами, вспомнила ощущение пристального взгляда между лопатками, и внутренне её передёрнуло.

Эльза и правда уже исчезла из лаборатории, зато со второго этажа слышались скрипы дощатого пола. Ходить туда было уже бесполезно, ничего не узнаешь, кроме того, что думает о тебе преподавательница.

Инесса обернулась на них и приложила палец к губам: ещё услышит, спустится и начнёт читать морали. Из-за двери лаборатории ничего не слышалось. Чтобы включить там свет, нужно было пройти до доски — а это почти полкомнаты. Маша открыла дверь, шагнула в полумрак и тут же охнула от неожиданности.

Она врезалась бедром в угол парты, хотя точно помнила, что у стены оставался широкий проход, по которому обычно расхаживала Эльза, тыча пальцем вверх.

— Давай тише, — послышалось шипение сзади.

Фонарь хорошо освещал коридор через окна, но в лаборатории только разбавлял темноту, как капля молока — чёрный кофе. Кое-как она добралась до выключателя, щёлкнула белой клавишей.

Бумажные квадратики в беспорядке валялись на полу. Справа звонко ойкнула Динара, а Маша продолжала смотреть на этикетки для камней, которые нарезала сама и сама аккуратно укладывала на парту, пододвинутую к стене.

Некоторые оказались безнадёжно измяты, испачканы, придавлены лежащими на полу стульями. Она опустилась на колени и принялась их собирать, сколько смогла дотянуться, сосредоточенно распрямляя каждый не коленке.

Мимо прошли голые ноги Инессы. Она с шумом сдвину первую парту к окну, вздохнула и встала, уперев руки в бока.

— Очень интересно, знаете ли!

Маше под руку попался камешек, который она назвала чёрной кошкой. Искорка внутри ярко сверкала.

— Одемонеть можно, — шепнула из дверного проёма то ли Аника, то ли Лаура.

Маша сунула камень в карман и поднялась. Несколько секунд все пятеро молча стояли посреди разгрома. Инесса переступила — под ногой хрустнул чей-то карандаш.

Парты были сдвинуты к тому углу, где находилась дверь, так что любому вошедшему пришлось бы протискиваться у самой стены. Зато у окон пространства — хоть танцуй, только пол устелен бумагами и разной мелочью, которую успели натащить сюда курсанты. Плакат над выставкой камней был разорван, и со стены угрюмо свисали начало и конец надписи.

— Выс ней, — бездумно прочитала Маша вслух. Хотелось добраться туда и оборвать плакат окончательно.

— Заприте дверь, — спокойно сказала Инесса.

Неизвестно зачем, но изнутри на двери лаборатории сделали металлический засов, такой блестящий и новый, что легче было снести со скрипучих петель саму дверь, чем расшатать его. Лаура с трудом протолкалась мимо парт, чтобы тоже встать посреди комнаты.

— Порядок. — Аника дёрнула тяжёлый засов, и тут они услышали, как поскрипывают доски пола в коридоре.

— Свет! — прошипела Инесса одними губами.

Маша не сразу поняла, что делает и зачем, но тут же шлёпнула ладонью по выключателю. Сработало какое-то шестое чувство, и она замерла, прижавшись спиной к стене. Казалось, никто из них пятерых не дышал.

Шаги прозвучали совсем близко, и в дверь тихонько царапнулись. Слушая своё отчаянно колотящееся сердце, Маша пыталась увериться, что его стук не разносится на километры леса вокруг.

«Это Эльза, — говорила она себе правильные и логичные вещи. — Она просто услышала шум и решила проверить, кто шатается тут на ночь глядя».

Встреча с преподавательницей тоже, конечно, не принесла бы им радости, вот только сейчас из-под двери дышало предчувствие чего похуже строгого выговора.

Осторожные поскрипывания половиц двинулись прочь, и она была готова с облегчением выдохнуть. Но вдруг то, что полминуты назад царапалось в дверь, как робкая первокурсница, рвануло и врезалось в неё, и затрещал весь домик, заходил ходуном. Фонарь мигнул.

Маша зажмурилась, а когда открыла глаза, оказалась уже на полу. В полумраке она различила силуэты: Инесса стояла у стены, между двумя окнами, странно растопырив руки, словно боялась свалиться в пропасть. Лаура, которая до этого стояла посреди погрома, сидела на корточках, упираясь одной рукой в пол, и смотрела в сторону окна. Напряжённо, заворожено, как снайпер на задании.

За окном колыхался тёмный лес, тёмное небо наползло на него покрывалом, не давая различить ничего, кроме этих сумбурных, дёргающихся движений.

— Кто это? — шепнула Маша, пугаясь своего собственного голоса.

В ответ Инесса нервно дёрнула головой. За окном вдруг пронеслась тень, замерла. В один момент свет фонаря отразился в круглых, нечеловеческих глазах, и тут же погас. Маша всматривалась в темноту, пытаясь различить хоть фигуру, хоть неясное движение, но за окном снова только колыхался чёрный лес.

На втором этаже заскрипели половицы, и это вдруг успокоило, заставило разжать кулаки. Ногти оставили на ладонях вмятины. Пик страха был позади. Эльза топала на втором этаже и, кажется, напевала или сама себе рассказывала о том, какую замечательную практику провела тут пять лет назад. С неё бы сталось.

— Слушайте, да что это было? Это он столб сожрал? И он… — Маша так торопилась рассказать всё, что слова прекращались в тарабарщину. В голове точно так же мешались мысли, становясь бессмысленным набором образов.

Старшекурсники рассказывают о том, кто всегда ходит вокруг стационара, свет фонарика движется по галечному берегу, удар в дверь — как только выдержали хлипкие двери. И гудок отплывающего парохода, и…

— Подожди, — хрипло от усталости выдавила Инесса и, спотыкаясь, прошла к валяющемуся на полу стулу.

Она подняла его и села, запустив руку в волосы. Пару секунд стояла завораживающая тишина, а потом все одновременно зашевелились. Мимо Маши прошла Аника, перешагнула через её вытянутые ноги и щёлкнула выключателем.

— Нужно убраться тут, — мрачно оповестила всех Инесса. — До завтра.

Неясно, почему, но перетаскивание парт вперемежку с шипением друг на друга действовало успокаивающе. Эльза притихла наверху, хоть Маше и сложно было вообразить, что она и правда ничего не слышит. Может, после того, как пробьют часы, она из преподавательницы превращается в человека и даже иногда спит?

Когда всё было сделано, хотелось только сидеть, откинувшись спиной на стену и не думать об отчёте. В лаборатории было душно — не открывать же окна, — и волосы на висках у всех давно стали мокрыми от пота.

— Ну что, плакаты? — усмехнулась Аника, обмахиваясь чьей-то тетрадкой. Остальные бумаги неопрятной кучей громоздились на преподавательском столе. Разбирать ещё и их охотников не нашлось.

Маша глянула на часы — половина двенадцатого. Самое время побеседовать про монстров.

— Ладно, мне тоже нужно знать, — сказала она, потому что сил на уговоры не осталось. — Рассказывайте уже.

Она ожидала ненависти во взглядах, многозначительных усмешек и хоть чего-нибудь, что не даст ей дотронуться до тайны сразу же. Инесса смотрела измученно.

— Рассказывать тут нечего особо. В общем, мы притащили его с собой.

— Откуда? — опешила Маша. Через окна в лабораторию смотрела ночь — через все четыре окна, — и хорошо, что только она.

— С прошлой практики. Вам-то повезло, вы туда не поедете. Стационар у самого края Новижского заповедника. В прямом смысле — у края. Там мыс уходит в реку примерно на километр, и на самом берегу стоит лесничья заимка. Противоположного берега не видно. Нет ни дорог, ни населённых пунктов примерно в радиусе тридцати километров. Оттуда мы его и притащили, думаю.

Маша открыла и закрыла рот. Ей не пришло в голову спросить, кто этот «он». Ей не пришло в голову спросить, как можно привезти с собой чудовище, которое одним ударом едва не срывает двери с петель и перекусывает фонарные столбы.

— А вы не говорили преподавателям? Кто у вас вёл практику хоть?

Инесса изящно пожала плечами.

— Наш великолепный Миф. Да сказали мы ему всё, он поднапрягся, вызвал подкрепление, но пока оно собиралось, пошли ливни. Весь заповедник размыло так, что из дома боялись выйти, увязнешь ещё в грязи. Там почесали в затылке и выслали за нами катера. Миф и успокоился. Да и мы, в общем-то, тоже. Вот только когда сюда приехали, заметили. Ладно, давайте уже займёмся отчётом.

Она рассеянно пошарила по столу рукой, хотя и не было на нём ничего. Стол вообще десять минут назад подняли с пола. Маша поймала себя на том, что нервно подпинывает ножку парты.

Теперь ей говорили, что чудовище приехало сюда из другого стационара, а не так давно Сабрина утверждала, будто монстр жил тут всегда. Или это говорили старшекурсники? И каждое лето грыз столбы? Ломился в двери? Вряд ли, иначе по институту давно бродили бы сплетни об этом, щедро сдобренные жуткими выдумками. «А знакомый моего друга… а одна девочка даже…»

Пришлось подумать об отчёте. Аника и Динара взялись за скрученный в трубку лист ватмана. Маша недолго притворялась, что занята камнями. Она думала, стоит ли говорить, что Сабрина ушла. С одной стороны, нужно. С другой — а вдруг Сабрина вернётся к утру, а кто-нибудь не слишком терпеливый уже растреплет всё Эльзе?

Маша подтянула к себе чистый лист бумаги и поиграла ручкой. У неё в голове завертелась одна мысль на счёт отчёта.

— А где у нас тот великий текст? — вспомнила вдруг Инесса, выводя в блокноте неровные круги.

«Целых шесть листов», — вспомнила Маша. — «Остались на одеяле в комнате».

Выбираться из лаборатории не хотелось. Там, где заканчивалась уютная лужица света, начиналась неприятная темнота, и тени от деревьев прыгали по крыльцу. В бараке сейчас была приоткрыта одна дверь. Маше почудилось, что в глубине леса мелькнул свет фонарика. Она бездумно царапнула себя по горлу, обтянутому воротом свитера: дышать стало тяжело.

— Он…

Шагов она не слышала, но дверь дёрнули. Маша внутренне вздрогнула и уставилась в тот край комнаты. Засов лязгнул, отчего на втором этаже тяжело заворочалась Эльза.

— Открывайте уже, — проворчали по ту сторону засова. — Я знаю, что вы там. Хотя бы половину ламп выключили.

От Сабрины пахло ночным дождём. Она отряхнулась, как птица, и сбросила сумку с плеча — на ближнюю парту. Намокшая чёлка прилипала ко лбу, и Сабрина постоянно пыталась её сбросить, нервно дёргая головой.

— Разве ты не уехала? — запинаясь на каждом слоге, спросила Маша. Вспомнился гудок теплохода. Она же не могла сойти на ближайшем причале. Что там, да кажется Услон. Оттуда до Печищ топать пешком часов пять, не меньше.

— А почему я должна была уехать? — нахмурилась та.

Аника, вздыхая, поднялась, задвинула засов и очень красноречиво возвела глаза к потолку. Маша обернулась на их плакат, там уже начинали проступать ярко-красные прямоугольники, как запрещающие знаки. Карандаши катались по столу под пальцами Динары. Занавесившись от мира длинными волосами, она складывала из них какие-то особые фигуры. Защитные руны что ли?

— Ты хоть отчёт читала? — Сабрина, ни на кого не глядя, постояла на пороге, а потом отошла к окну.

— Нет. А что я…

Маша всплеснула руками и замолчала, потому что оправдываться не было смысла — её всё равно не слушали. От сердца, правда, отлегло, но тут же нахлынуло снова. Очередной скандал по поводу отчёта, как ни крути, обещал случиться с минуты на минуту.

— Ну хорошо, тогда я схожу за ним в комнату, — неожиданно легко согласилась Сабрина.

Лаура, сидевшая в самом углу комнаты, вдруг подняла голову.

— И что, ты никого там не видела?

Не было в её голосе лишней иронии. Точнее, ирония была там всегда, и сейчас её мера ничуть не превысилась. Но всё же она сидела в самом углу, спиной подпирая стену, и так далеко от окон. Тетрадь лежала на коленях, откуда миру был виден совершенно чистый разворот.

— Ну я и не приглядывалась, — спокойно отозвалась Сабрина.

Скрипнула половица на втором этаже, и все разом вскинули головы, как будто сквозь потолок могли бы различить, чем занята там Эльза. А она говорила. Снова — Маша поняла, что не мучается галлюцинациями, когда Инесса прикусила губы.

— Она что, совсем уже того? — раздражённо дёрнула плечом Аника.

— Она ненормальная, — констатировала Инесса, как нечто давно само собой разумеющееся.

Со второго этажа послышался прерывистый смех. Тут уже не по себе стало и Маше. Она могла бы представить себе нормального человека, который от полного одиночества начинает проговаривать вслух свои мысли. Но такого, который сам рассказывает шутки и смеётся над ними?

— Вы же там жили, — тихо сказала Маша, стягивая с головы капюшон. Она провела рукой по волосам — сколько не расчёсывай, а всё равно не станут блестящими и шелковистыми, если вчера дождь, сегодня ветер, и горячей воды нет на километры вокруг. — Вы слышали что-то?

— Ну да, она без конца сама с собой болтает, — глядя мимо всех них, сообщила Аника. Её голос превратился в грубый мальчишеский басок. Волновалась что ли. — Только невнятно.

— А она одна? — Маша втянула воздух. Ей вдруг стало жарко, первый раз за всю практику в Печищах. Взвизгнула под её пальцами застёжка-молния на ветровке. — Она точно одна там?

Все переглянулись, как будто нарастили вокруг себя паутину из взглядов, жестов и немых усмешек. Инесса обернулась к Лауре, которая тут же уткнулась в чистый разворот тетради. Аника сузила глаза и посмотрела Маше через плечо, а там дёрнулась Сабрина.

Динара весь плакат заложила фигурами из карандашей. Местные карандаши, общие — ну что с них взять — обломанные, то короткие, то длинные, как будто покусанные к тому же. Она складывала из них руны на алых прямоугольниках.

— А с кем ещё? — разрушила тишину Сабрина. — Всё, я ушла за отчётом.

Маша выскочила за ней следом. На крыльце тяжёлая сырая ночь свалилась на плечи. От фонаря было так светло, что она смогла бы разглядеть каждую трещинку на деревянных ступеньках. А ветер забрался под куртку.

— Знаешь, — на ходу сказала Сабрина, даже не согнав с лица привычную скуку. — Я испугалась.

«Прохладно что-то сегодня». «Я испугалась».

Маша от неожиданности замерла на последней ступеньке. Вокруг стрекотала ночь, и свет на втором этаже не горел. Чёрнотой смотрело окно Эльзы на мир.

— Я тоже, неприятно слышать, как человек сам с собой болтает.

— Да нет, я не о том сейчас, — через плечо вздохнула Сабрина.

— А о чём?

Она безразлично махнула рукой и зашагала дальше. Она ходила почти бесшумно и по высокой траве, и по размытой дождями дороге, и по скрипучим половицам. Решив отложить разговоры до более уютного времени и места, Маша сунула рукава в карманы и пошла следом.

Там, где дорога загибалась к столовой, она замерла на секунду, ощутив болезненный укол в груди. Там, за чёрными стволами деревьев Маше почудился жёлтый свет старой лампы. Там, в приземистом зданьице со столовой и кухней.

«Нет там никакого света», — приказала она себе, и силуэты деревьев тут же скрыли случайный блик.

Маша точно помнила, как Инесса протянула руку к заляпанному выключателю. Ногти её, даже в таком свете, ногти с идеальным маникюром — Маша хорошо помнила. Они выключали свет кухне.

«Там нет никакого света».

Она ускорила шаг и почти догнала Сабрину.

Ляли в комнате не нашлось, по крайней мере, она не отозвалась на собственное имя. Темнота здесь была пыльной и душной, пахла сырыми одеялами, и по полу ползал сквозняк. Маша похлопала по карманам и только сейчас убедилась, что ходила без фонарика. Наверное, бросила его на тумбочке. На душе стало ещё противнее.

— Давай быстрее, — проворчала она.

Сабрина ушла в темноту и растворилась в ней, как будто специально игнорируя её слова. Маша прислонилась к двери, прикрывая глаза. Сон — не сон, а слабость брала своё. Она почувствовала, что боль в горле возвращается, и снова захотелось пить. Тёплый чай на кухне, а вода из бутылки только обожжёт горло сильнее. Интересно, успела ли остыть кастрюля?

— Сабрина, ты скоро там?

В комнате не шевельнулся бархатистый от пыли мрак, не скрипнула половица, и вообще-то это было в порядке вещей, если речь шла о Сабрине, но всё равно становилось тревожно. Маша переступила с ноги на ногу.

— Эй, — произнесла она приглушённо.

За стеной печально и совсем по-человечески вздохнул ветер.

Не ветер. Сабрина шевельнулась совсем рядом — в шаге от неё — сложила на груди руки и тяжело откинулась на стену. Она выдала себя, значит, так пожелала. Сдерживая нервную дрожь внутри, Маша осознавала, что за ней просто наблюдали, пока это занятие не надоело.

— Куда ты уходила? — спросила она, закрывая глаза. Она не Сабрина, чтобы видеть в темноте, ей крошечные возмущения мрака ни о чём не скажут.

— Недалеко. Хочешь поговорить?

— Не очень, — призналась Маша и вслепую зашарила по двери в поисках ржавого гвоздя, на который заперлась. Ей не хотелось разводить ещё одно выяснение отношений, но Сабрина мгновенно поймала её за руку. — Я очень устала. Я хочу только доделать отчёт и завалиться спать.

— Извини, — жёстко произнесла Сабрина, — но я скажу.

«Свет на кухне», — некстати вспомнилось Маше. Ляли не было в комнате, а значит, она могла бродить где-то там, среди ещё тёплых кастрюль. Напрасно Маша так разнервничалась из-за этого света.

— Выходит, ты давно молчишь о том, что я тебя притесняю?

— Не давно. В смысле, я не молчу. Я не знаю, — сдалась Маша.

Она мягко высвободила ладонь из пальцев Сабрины. Дневная ссора померкла, исчерпалась хмурыми мыслями, и ворошить её — всё равно, что мешать палкой грязную лужу — не хотелось. У неё и так оставалось достаточно тревоги на душе.

— Может всё просто стать, как было? — попросила она.

— Я хочу знать, — перебила её Сабрина.

— Ты меня не притесняешь, извини, что я сорвалась, — через силу выдавила Маша. — Я уверена, что ты хорошо написала отчёт. И я больше не хочу на эту тему…

В дверь тихонько поскреблись. Испуганная тем, что этот полуночник мог слышать их разговор, Маша отпрыгнула в сторону, и дверь открылась. Ночь за пределами комнаты показалась не чёрной — серой и свежей. С порога комнаты им помахала Ляля.

— Стоит в туалет выйти, а тут уже смена декораций? Кстати, как там с отчётом? В лаборатории кто-то сидит? — Она дёрнула головой. За силуэтами деревьев и орешника проступали рыжие отблески света.

Сабрина сердито поджала губы.

— Мы как раз там делаем отчёт. Бери всё, что нужно, и идём. — Маша трудно сглотнула и снова обернулась в сторону домика. На его стенах мирно покачивались тени.

— О, меня ждали! — восхитилась Ляля и с грохотом свернула бутылку воды с тумбочки.

Сабрина неслышно вышла на крыльцо, по дороге зацепив Машу стянутыми в хвост волосами. «Вторая и седьмая ступеньки скрипят», — помнила она, но сейчас не скрипнула ни одна из них.

Маша подождала, пока Ляля перевернула вверх дном всю свою сумку, схватила и уронила фонарик, запуталась в покрывале. Отчёт её нашёлся на соседней кровати, куда был спрятал для сохранности.

— Идём, — решилась, наконец, Ляля.

Начал накрапывать дождь. Когда они шли через поляну, Маша подставляла ему лицо. В беззащитных незанавешенных окнах лаборатории она без труда разглядела девушек из своей команды и передёрнула плечами. Вот такими их видело чудище — такими открытыми и не готовыми к сопротивлению. Явись оно ещё раз — просто посмотреть — и не дай Вселенский Разум кому-нибудь случайно повернуться к окну.

— У меня есть куча идей, — сказала Ляля, как только вошла.

Девушки зашикали на неё, тыча пальцами и карандашами вверх. На втором этаже было тихо, но Динара сообщила:

— Она там долго болтала. Жуть какая, девочки. У меня от такого мурашки по коже.

Маша сделала жалобное лицо и уселась возле стены. По её расчетам как раз это место не было видно из окон, или на Машу подействовало очередное самовнушение, что, в общем-то, было всё равно. Она взялась за порядком измятый чистый лист. Больше всего хотелось упасть на него лицом и не шевелиться, но все были чем-то заняты, и Маша закусила губу.

— Ей, куда вы опять дели линейку? — Инесса обернулась к Анике. Та подробно рассказала, куда.

Под потолком шуршали крыльями меланхоличные ночные бабочки, и чёрно-серая пыльца оседала на балках. Один мотылёк с шорохом бился в стекло. Сабрина опустилась на стул рядом, как ни в чём ни бывало перебирая листы отчёта.

— Маша? — Она положила на парту небольшой свёрток в шуршащей бумаге и подтолкнула его поближе к ней.

Печенье. Маша долго смотрела на цветастую упаковку. Её любимый сорт, солёное. А до ближайшего магазин, как до дальнего посёлка — три часа пути от стационара. По лесу и через поле наискосок.

Сабрина наблюдала за ней из-под чёлки.

— Спасибо, — пробормотала Маша, подтягивая к себе шуршащий свёрток. Не взять она не могла. Брала — и снова чувствовала себя виноватой.

— Не сердишься больше? — спросила Сабрина одними губами.

— Да я вроде и не…

— Я испугалась, что потеряю тебя.

Ляля увлечённо спорила с Аникой, тыча пальцем в уже почти готовый плакат.

Глаза слипались. Дописав то, что собиралась, Маша не стала даже перечитывать. Хотела поставить точку, но рука поползла, получилась кривая синусоида. Маша сложила лист вдвое, потом ещё раз вдвое и сунула в карман, зачитает завтра на отчёте, пусть у всех завянут уши.

Девушки начали разбредаться из лаборатории. Инесса ещё стояла в дверном проёме, задумчиво забирая волосы в хвост и снова распуская их по плечам.

— Скоро рассвет, — пробормотала Сабрина, оборачиваясь к окну. Над лесом темнота подкрашивалась серебром. — Всем призракам и монстрам пора баиньки. И нам тоже.

Она потёрла ноющую шею.

— Надеюсь, проснёмся к зачёту. — Маша наткнулась взглядом на разорванный плакат — «Выс…ней». Саму выставку камней она попыталась восстановить, а вот переписывать вывеску никому в голову не пришло. — Оборвать её что ли?

Она дотянулась до края, подёргала, но кнопки, впившиеся в деревянные панели стен, держались мёртво. На одной из них красовалась выцарапанная карандашом надпись: слишком жестокие.

— Оставь, — сказала Аника железным тоном. Какие мысли бродили в её голове, когда она решала, что делать с плакатом, Маша не сообразила, но от кнопки отвязалась. Над лесом поднимался рассвет — всем нормальным людям уже положено ничего не соображать.

«Вы с ней слишком жестокие», — само собой сложилось в голове Маши. Она попыталась выгнать прочь глупые мысли.

Только выйдя на поляну, она поняла, как близко утро. Свет фонаря терялся на фоне серого неба. Деревья стояли, как изваяния, не шевелясь. И только за изгибом дороги, на кухне ещё горел свет. Маша тронула Сабрину за руку.

— Ну, забыл кто-то, — поморщилась та.

— Ляля, а ты была в кухне ночью? — чуть дрогнувшим голосом спросила Маша, даже не оглядываясь на одногруппницу.

Та, к счастью, оказалась тут же, за её спиной.

— Нет, а чего я там потеряла? Парочку мышей? — фыркнула Ляля и несильно ущипнула её за руку.

Ничего больше не говоря, Сабрина зашагала к столовой.

— Девочки, — не особенно настойчиво окликнула их Динара. Сабрина, не оборачиваясь, махнула ей рукой.

Маша дёрнула молнию на ветровке: вдруг стало холодно. Поднялся ветер и потрогал верхушки деревьев. С реки потянуло запахом тины и водорослей. Оглядываясь, как беглый преступник, Маша шла за Сабриной.

Жёлтый свет старых ламп мигнул у неё перед глазами. С кухни явственно слышался грохот посуды. Она остановилась, тряхнула головой, сбрасывая сон. Всё равно слишком рано для дежурных. Даже для самых ответственных дежурных рано!

По кафелю прошуршали мышиные лапки. В узкий дверной проём между столовой и кухней виднелась только кастрюля на плите, огромная чёрная от копоти кастрюля. Сабрина подвинула Машу в сторону, а сама прошла внутрь. Мышь, чистящая мордочку в углу под шкафом, не услышала её шагов и не бросилась прочь.

Трава у дверей была примята и залита водой — сюда обычно ходили мыть посуду. Прямо из стены торчал кран со ржавым вентилем. Падали капли в бетонную выбоинку: раз-два-три.

Маша вскинула голову: грохот посуды вдруг стих. Сабрина стояла в дверном проёме кухни — тёмная тень в облаке оранжевого света. Она шагнула вперёд, оборачиваясь влево. Там обычно стоял большой таз с вымытой посудой.

Сабрина помедлила и сложила руки на груди, произнося что-то. Маша не смогла разобрать слов. В наступившем молчании шуршали деревья. Потом Сабрина что-то произнесла вновь, повышая голос, делая тон приказным. Маша нерешительно ступила на кафель столовой.

Её опередил крик.

Он был нечеловеческим, злым. Маша видела, как Сабрина отпрыгнула назад, а ей наперерез — наискось кухни — метнулся человеческий силуэт, и хлопнула задняя дверь. Лампа вдруг брызнула во все стороны фонтаном осколков. Её сердце заколотилось только потом.

Маша подошла и оглядела кухню: полутёмное помещение, освещалось теперь только серым рассветом из окна. Она положила руку Сабрине на запястье и поняла, что та тоже дышит тяжело, хоть и пытается это скрыть.

— Кто это был?

Сабрина поджала пересохшие губы.

— Парень. Вроде я видела его раньше. Или нет?

Вторую группу они знали плохо — почти не сталкивались на учёбе и обычно расходились по разным стационарам. Маша запустила пальцы в волосы и заправила непослушные пряди назад. В кухне ничего не изменилось, разве что её чашка осталась стоять на тумбе. Нехорошо — нужно спрятать под таз.

Маша шагнула было в ту сторону, но Сабрина протянула руку и вцепилась в капюшон её ветровки.

— В чём дело?

— Назад, — хрипло потребовала она.

— Да что…

— Назад, я сказала.

— Выпусти меня уже.

Мельком она заметила в приоткрытой задней двери чужое лицо, точнее, пол лица. Тот, кто с криком убежал из кухни, подглядывал за ними, не выдавая своего присутствия ни вздохом, ни смешком, ничем. Глаз не мигал. Маша проглотила панику и шарахнулась к двери.

Уходить пришлось, ощущая злой взгляд между лопатками. Она отдышалась только на крыльце барака.

— Что за ерунда, скажи мне? — потребовала Маша так, как будто её подруга сама подсунула мутного паренька в кухню.

— Да демоны его знают, — отмахнулась Сабрина, задумчиво глядя на светлеющее небо.

Глава 8. Не оборачивайся

Если слышишь дыхание за плечом, делать тебе особенно ничего не остаётся.

Тут главное — не оборачиваться.

Надпись маркером в крайней комнате справа

Вставать было тяжело. В голове стучал товарный поезд, и гудело, по крайней мере, два реактивных самолёта. Пытаясь сообразить, который сейчас час, Маша прошла наискосок поляны, к умывальнику. Там уже журчала вода и стояла Аника, уперевшись руками в края засыпанной листьями раковины.

— Ты Сабрину не видела? — хрипло поинтересовалась Маша.

— А, она ушла с Эльзой куда-то в лес.

— С Эльзой? Жестоко. — Маша поплескала на лицо холодной водой, и мысли, хоть слегка, но прояснились. — А зачем, не сказала?

Аника хохотнула.

— Она что, отчитываться будет передо мной? Спросила только, кто у вас тут лучше всех учится.

«Ну и все радостно указали на Сабрину», — подумала Маша, в который раз глядя на часы. Что там они показывали, она опять не запомнила.

Пока она умывалась, спину напекло солнцем через ветровку и свитер. Маша сощурилась, глядя в чистое голубое небо, и задумчиво стянула с себя верхнюю одежду. В футболке сразу стало зябко, но по голым рукам прошёлся приятный ветер.

Она вспомнила об отчёте, полезла в карман брюк и достала сложенный вчетверо тетрадный лист. Разворачивать и перечитывать не хотелось. Тогда её под локоть толкнула Аника и ломким баском объявила:

— Пойдём. Мы собираемся репетировать отчёт в лаборатории. Ты специально носишь мальчишеские футболки?

Не дождавшись ответа, она зашагала вверх по склону, руками раздвигая высокую траву. Тропинка вилась чуть в стороне, но наискосок дорога казалась ближе. Маша посмотрела Анике в спину. На ней был красный спортивный топ, который ярким пятном горел среди пожухших растений.

«Хорошая цель», — сказала бы Сабрина.

За деревянным, вросшим в землю столом сидели парни из второй группы. Маша почти никого не знала по имени, но остановилась чуть в стороне, рассматривая их. Что уж она хотела найти в их внешности, она и сама не знала. Зачесалась укушенная комаром шея.

До Маши донёсся обрывок разговора:

— И что, оборвали плакат? И что Эльза сказала?

— Она вроде ещё не видела.

В окнах второго этажа было темно и пусто. Одно до сих пор занавешивала тонкая ткань. Во втором вдруг показался бледный до призрачности силуэт. Маша не успела вздрогнуть, как узнала Инессу. Та тоже увидела её, стоящую перед преподавательским домиком. Приглашающе махнула рукой.

Инесса была в бледно-голубом платье, и стёкла её очков отражали небо.

— Поможешь мне матрасы стащить на первый этаж? — сказала она, не глядя в сторону Маши.

А та самозабвенно рассматривала комнату. Запретная территория манила к себе. У самого входа на стену пришпилили вырезку из газеты — десять правил счастья. Где-то Маша уже читала подобное. Она скользнула глазами по истёршемуся тексту и не запомнила ни слова.

Всей комнатки только и хватило на то, чтобы расположить четыре матраса вдоль стен. Остальные вещи валялись как попало. Инесса бесцельно ходила от окна к двери, поддевая ногой то коробку с карандашами, то пустую бутылку от воды.

В коридоре было темно и тихо. Дверь в соседнюю комнату казалась плотно захлопнутой или даже запертой, но проверять Маша не стала.

— Что случилось? — спросила она, когда удовлетворила своё любопытство и поняла: что-то всё-таки случилось. Инесса в который раз наступила на собственный полевой дневник.

Она вздохнула, как будто только что вынырнула с большой глубины.

— Я его бросила.

— Ну и молодец.

Маша присела, как будто чтобы скатывать матрас. На самом деле ей очень хотелось спрятать глаза. Сейчас Инесса обвинит её в неудавшейся личной жизни и будет права. Нечего лезть, куда не просят.

— Ты правда так думаешь? — Она снова судорожно вздохнула, и Маше почудилось — собралась зарыдать.

Маленькая пыльная комната, в которой невозможно было даже открыть окно, давила. Маша поняла, что ночью не смогла бы здесь дышать. Кухня противно пахла мышами, но к этому она давно привыкла. А здесь пахло совсем иначе, горько и по-чужому.

— Конечно. Ты такая красивая, да парни перед тобой в очередь выстроятся, — совершенно искренне выпалила Маша. — И вообще ты через месяц о нём не вспомнишь. Я пошла.

На лестнице матрас чуть не выпал у неё из рук, Маша оступилась и едва не полетела вниз вслед за ним.

— Орлова! — Исступлённый крик прозвучал со стороны дверей.

Весь обзор Маше заслонил матрас, но голос она узнала и без того.

— Мало того, что вы спите на моих занятиях, так ещё и ходите, куда вам не позволено! — Судя по интонациям, Эльза готова была зарыдать от возмущения, как и Инесса.

— Я просто помогала…

— Вон отсюда!

Сжимая зубы, чтобы не наговорить со злости ещё больше, Маша спрыгнула с последних ступенек лестницы и обогнула Эльзу по параболе. Та всё ещё тяжело дышала, как будто не находила слов. Рядом с Эльзой кто-то молчал. Пытаясь протиснуться в дверной проём, Маша всё-таки выронила матрас — разжались онемевшие пальцы.

Перед ней стояла Эльза, белая аж до синевы.

— Что вы там видели? Что? — прошипела она сквозь зубы.

— Да ничего! — испугалась Маша, бездумно хватаясь за шею. На секунду почудилось, что преподавательница сейчас прыгнет и вцепится ей в горло.

Слева негромко кашлянула Сабрина. В руках у неё был букет из срезанных кленовых веток. Красный клён — а он рос только рядом с заброшенным колхозом, источал терпкий аромат. Зачем ей срезанные ветки?

— Эльза Мансуровна, — вкрадчиво сказала она и вопросительно нахмурилась.

Та обернулась, разом теряя большую долю своей злости.

— Она просто относит вещи, — сказала Сабрина, несколько раз указав Маше глазами на дверь.

Та не стала дожидаться особых приглашений, кое-как вцепилась в матрас и выскочила на крыльцо, ощущая, как под ногтями трещит и рвётся старая ткань.

Злополучную ношу у неё из рук выхватила Аника, усмехнулась и без видимых усилий дотащила до барака. Поглядев ей в спину, Маша похлопала по карманам брюк. Куда-то она сунула свой очень нужный листок. Он нашёлся в нижнем, кнопка на котором осталась самой прочной после полутора практик.

Лабораторию принарядили кленовыми ветками. Сабрина на все вопросы красноречиво закатывала глаза и косилась на преподавательский стол, где были брошены драгоценные ведомости. Маша нервно вертела часы на запястье. Если верить им, зачёт должен был начаться минут двадцать назад, но Эльза не появлялась.

Динара за её спиной вслух проговаривала текст доклада, каждый раз спотыкаясь на одном и том же месте. Что-то там о важности практической работы на местности. И говорила: «Ну что за бред».

Часы тикали так, что резонансом отдавались в груди. Ещё через десять минут в лаборатории начались разброд и брожение. Кое-кто под шумок сбегал на кухню за печеньем, и по лаборатории теперь разносилось совсем уж нерабочее настроение, смешанное с аппетитным хрустом.

— Может, к ней кто-нибудь сходит? — меланхолично поинтересовалась Динара, дошедшая в своём волнении до апокалипсиса и теперь спокойная, как мертвец.

— А что ты на меня так смотришь? — возмутилась Маша. В ней отсутствие Эльзы порождало сладкую надежду на то, что зачёта вообще не будет. И волшебный листочек так и останется лежать в кармане маскировочных брюк. Где-то в районе колена. Она привезёт его домой, случайно постирает, потом развернёт бумагу с потёкшими чернилами и тут же в ожесточении выбросит.

— Пускай тогда… — протянула Динара, но столкнулась взглядами с Сабриной и замолчала.

Инесса сидела над телефоном. Голубой экранчик то и дело мигал, переходя в спящий режим, она тыкала ногтем в первую попавшуюся кнопку и шумно втягивала воздух, так что Маша пару раз оборачивалась, принимая её вздох за всхлип. Инесса была очень далеко, и вариант оправить к Эльзе её не рассматривался даже в мечтах.

— Что, опять я крайняя, да? — пробурчала Маша, поднимаясь. Солнце непривычно напекло плечи. Даже простой деревянный стул казался верхом удобства, когда речь шла о том, чтобы тащиться на второй этаж.

Там было сумрачно. Маша взглянула на часы: шла сорок пятая минута от начала зачёта. Она сама себя попробовала убедить: вдруг Эльзе плохо? Упала в обморок, скрутило спину или случился сердечный приступ? Тогда нужно срочно идти к ней. Не убьёт же она Машу. В самом деле, не убьёт же.

Правда?

Ступеньки противно скрипели, и каждая своим голосом. В коридоре второго этажа растворился солнечный свет, так что искать дверь ей пришлось на ощупь. Снизу послышался такой взрыв хохота, что закачался дом. Маша и сама бы с удовольствием посмеялась, если бы не стояла сейчас перед Эльзиной дверью.

Посмеяться — почему бы и нет? Стоит только поверить в то, что отменяется противная конференция и выставка камней, как поводы для веселья найдутся сами.

Маша вдохнула поглубже и стукнула по деревянной панели. Тишина. Может, слабо стукнула? Внизу обсуждали расписание теплоходов, и Маша поразилась, как всё слышно. Могла же Эльза этой ночью слышать, что они говорили про неё?

Она стукнула в дверь ещё раз, и теперь даже внизу замолчали и прислушались. И тихо скрипнула незапертая дверь.

Эльза стояла у окна — тёмный силуэт на фоне голубого неба. Тихонько бормотало радио, брошенное на постель, а она не шевелилась. Маша вдруг испугалась, что задохнётся: так душно и затхло было в комнате. Так пахло болезнью.

— Эльза Мансуровна?

Она медленно обернулась, и ветка красного клёна дрогнула в руках.

— Ну сейчас-то в чём дело, Орлова? — Радио почти заглушало её голос. И в нём не нашлось ничего, даже привычной истерики.

— Там… у нас зачёт. — Маша неуклюже ткнула пальцем в сторону лестницы. — В десять же.

Она смутилась окончательно и хрипло выдала:

— С вами всё хорошо?

Эльза помолчала, глядя в стену, но мимо пространства. Ветка клёна бешено завращалась в её руках, затрепетала листьями и вдруг замерла. Над кроватью висела грубо выструганная полочка с книгами. Томики в потёртых обложках покрылись пылью, как мхом. Один, прислонённый к стенке, вдруг поехал и хлопнулся на бок. Маша вздрогнула.

— Да, — услышала она чуть окрепший голос преподавательницы. — Я забыла. Я сейчас спущусь, идите.

«Забыла?». Слишком сильно хлопнула дверь. Маша замерла у первой ступеньки, ещё раз проводя рукой по горлу. Эльза неумело соврала или права была Сабрина, когда вертела пальцем у виска. Она и в самом деле слегка того. Не-нор-маль-на-я. У ненормальных случаются обострения.

Она слетела вниз по лестнице, почти не чуя под собой ног, и ворвалась в лабораторию. Расслабленный гомон однокурсников привёл в себя, но побелевшее лицо Эльзы всё ещё висело перед глазами. Маша прошла к своему месту за первой партой и тяжело опустилась на стул.

— Ну что? — обернулась к ней Сабрина и посмотрела, чуть прищурившись. Её пальцы были сцеплены у подбородка, пока Маша пыталась найти подходящее занятие своим.

— Да, она сейчас спустится. — И отвела взгляд. Пластиково прозвучавший голос, конечно же, не смог обмануть Сабрину. Тонкие брови сошлись у переносицы.

— Что случилось? Она опять на тебя набросилась, да?

— Нет-нет! — испугалась за Эльзу Маша.

Ей в плечо ткнулся остро отточенный карандаш. Динара посмотрела невинными глазами. Вокруг неё на парте валялись стружки, и треснувшая пополам точилка скалилась лезвием. Инесса очередной раз ткнула в телефон ногтем, снова засветился экран. Нет новых сообщений.

— Она скоро придёт, — выдохнула Маша, заворожено глядя на стружки.

Заскрипела лестница, заставляя притихнуть парней на галёрке. Все заворожено уставились на дверь.

— Она странная, — в последний момент успела прошептать Маша Сабрине. — Она вообще какая-то не такая. Как будто замороженная. Увидишь сейчас…

Эльза возникла на пороге, розовая, как утреннее небо, и кудряшки из-за заколки торчали весёлым безобразием.

— Так-так-так, — она захлопала в ладоши. — Мы с вами потеряли время, но ничего, мы догоним его, итак, что там с выставкой камней?

Сабрина бросила на Машу вопросительный взгляд, та в ответ сделала большие глаза.

— Как! — возмутилась Эльза, цепляя за плечо Рауля, который к своему несчастья оказался ближе всех. — Вы ещё не проголосовали за лучший камень? Немедленно нарезаем кусочки бумаги для голосования. Сейчас я принесу что-то наподобие мешка.

— Так что, ты говоришь, с ней было? — усмехнулась Сабрина вполголоса, когда Эльза упорхнула за дверь.

Вместо ответа Маша со злостью выдрала из тетрадки двойной лист.

Началось паломничество к выставке, и каждый счёл своим долгом разглядывать камни так внимательно, как будто от результата голосования зависела судьба всего мира. Маша нацарапала на кусочке бумаги первое попавшееся название и свернула его в крошечный комок. Кто будет считать голоса, пусть помянёт её недобрым словом.

— Сабрина, ну правда, Эльза была очень странная! — не выдержала она.

— Я знаю, она всегда такая, — дёрнула плечом та. — Скажи, за что мне голосовать. Не хочу там толпиться.

Сзади на парту легла Инесса, занавесившись от всего мира распущенными волосами. Динара с жалостью глянула на неё, двинула рукой, как будто собиралась погладить по плечу, но не решилась.

Когда в комнату влетела Эльза, все уже разошлись по местам. Сабрина дописывала на своём клочке бумаги фразу «чёрная кошка» и насмешливо изгибала брови — ну и придумали же ерунды. Маша вертела часы на запястье, считая, сколько осталось времени до завтрашнего теплохода. Ей так хотелось поскорее закончить эту сумасшедшую практику, что не было сил даже обижаться.

Свёрнутые кое-как листочки попадали на дно шуршащего пакета в цветочек. Эльза задумчиво потрясла их, глядя внутрь.

— Итак, начнём, пожалуй, наш отчёт. Надеюсь, вы уже определились, какая команда будет выступать первой? Что, ещё нет? Даю полминуты.

Маше сделалось совсем нехорошо. Ещё и выступать! Карман, тот, что возле коленки, как будто потяжелел. Она поёрзала на стуле, борясь с тошнотворным волнением, и потянула руку вверх.

— Можно наша команда будет первой?

Эльза не выказала удивления, да и радости, она была, как всегда, истерично деятельной, но безразличной, как кукла, в которую заложили способность выкрикивать фразы. И, кажется, она совсем забыла о стычках с Машей.

— Отлично. Леди нужно пропускать вперёд. Начинайте, только побыстрее уже, умоляю.

Маша обернулась, чтобы окинуть команду глазами. С задних парт послышались смешки. Она бы и сама посмеялась, если бы ей не было так печально. Инесса по-прежнему лежала на парте, откуда-то с последнего ряда нехотя поднималась Лаура. Динара смотрела испуганными круглыми глазами.

— Не страшно, — сказала Маша, опередив её вопрос.

Эльза ушла в угол лаборатории, куда отодвинули её стол, и села, приняв вид неподкупного судьи. Её лицо почти полностью закрывали от Маши остатки кленовых веток, торчащие из вазы, и несколько мелких диких цветков, на которые в лесу не смотрели даже дачники.

Маша увидела себя, как будто со стороны. Вот она поднимается и огибает парту, чтобы стать лицом ко всем собравшимся. Врезается коленом в угол. Она — в помятой мальчишеской футболке с надписью «армия».

На задних партах переговаривались, прекрасно понимая, что она не скажет ничего интересного. Да и были правы. Что вообще такое, эти отчёты у Эльзы, как не набор красивых и бессмысленных фраз.

Сабрина вопросительно взглянула на Машу, приподняв листы с докладом. Она-то уже готова была ко всем этим фразам и внезапная заминка вряд ли показалась ей необходимостью.

— Перед тем, как мы начнём, я бы хотела кое-что сказать, — сообщила Маша, глядя в глаза подруги. Смотреть куда-либо ещё панически не хотелось.

Эльза сложила руки перед собой, как послушная первоклассница.

— Безусловно, это была очень познавательная практика. Когда слышишь о всяких полевых работах на лекции — это совсем не то. — Маша заложила руки за спину и покачалась с пятки на носок. Она наконец перестала смущаться и даже улыбнулась, словно предлагая разделить шутку. — Ну, я хочу сказать, что многое увидела и узнала здесь впервые, хотя, казалось бы, учусь с вами уже два года. Многое и многих. Я не думала, что у нас в потоке столько интересных личностей. А теперь отчёт.

Эльза смотрела прямо и безучастно, словно слушала такие излияния каждый день. Впрочем, почему бы и нет. Маша посторонилась, пропуская вперёд себя Сабрину, но её тут же подтолкнули и сзади — там Динара и Аника вешали на доску плакат.

Потекло привычно скучное время. Регламент в полчаса, так впиталось в кровь после двух лет в институте, полчаса на команду — это два часа на весь отчёт. Ужасно долго, если сидеть на задней парте и зевать, утыкаясь каждый раз в ладони.

Эльза подманила пальцем к себе Мартимера и сунула ему в руки пакет с голосовальными листочками. Попросила пересчитать — догадалась Маша. Она как будто первый раз видела Эльзу, хоть та ни капли не изменилась.

Она всё так же судорожно кивала, трясла кудряшками, но теперь Маше казалось, что Эльза вовсе не сама это делает. Что её дёргают за ниточки, а она и хотела бы сморщиться от тоски и обиды, но не даёт восковая маска на лице.

Инесса больше вздыхала, чем говорила. Каждый раз, когда она замолкала, прикусывала губу и бледнела, Маша оборачивалась на окно и тут же вспоминала, что его не откроешь. А было бы неплохо — ощутить на плечах прохладный ветер.

Солнце нагревало новенький фонарный столб. Отчёт шёл бодро, несмотря на отрешённость Инессы. Когда Лаура заканчивала со недавно выдуманной статистикой, Маша заметила краем глаза мимолётное движение у стены. И тут же хлопнула дверь.

Эльза, как и все остальные, вздрогнула и обернулась, и только одна Лаура бодро дочитывала доклад с мелованного листа. Парни из второй группы принялись в полголоса переговариваться. Маша вытянула шею, но так и не поняла, кто с кем. Она там вообще почти никого не знала. Мартимер, встретившись с ней взглядом, сделал удивлённый вид. Перед ним на столе лежали аккуратно развёрнутые листочки — всего две стопки.

— Всё? — потребовала Эльза, когда Лаура замолчала.

— Ещё я, — напомнила Маша и похлопала себя по карманам. В одном из них дожидался своего часа сложенный вчетверо листок.

Плакат быстренько свернули и сунули на подоконник, Инесса ушла на своё место, а там снова уткнулась в телефон. Эльза смотрела безучастно — то на Машу, то на часы, но регламент времени ещё не вышел. Она улыбнулась и принялась с выражением читать.

Кто-то закашлялся на галёрке, ему дали локтем в бок, и кашель смолк. Маша читала стихи. Корявая рифма местами проваливалась, смысл ускользал от неё самой, она тратила все силы на артикуляцию и переставляла иногда слова.

Было там о кораблях и романтике, о камешках на дороге прибоя и о катере, одиноко пришвартованном к берегу. К последней строфе Эльза заулыбалась и приподнялась на стуле. Раздалось несколько слабых хлопков. Маша подняла взгляд: кого-то в лаборатории не хватало. По крайней мере, у стены обозначилась проплешина, а перед началом зачёта свободных мест не было.

Маша театрально склонила голову и вернулась за парту. Отчёт потёк дальше, и теперь ей оставалось только симулировать внимание. Сабрина несильно подтолкнула её локтем и придвинула записку: «Что это ты в искусство ударилась?».

Она глянула на Эльзу: та выглядела сосредоточенной, но на щеках проступала бледность. Может, Маше казалось, а раньше она просто не слишком внимательно смотрела на преподавательницу. Да раньше она предпочитала отмахиваться от неё чем тем, что только попадалось под руки.

Поймав покатившуюся по парте ручку, Маша криво вывела: «А о чём тут ещё скажешь? Тем более, я слышала, как она восхищалась какими-то поэтами с других курсов».

Сабрина удовлетворённо кивнула. Может, ей только и хотелось узнать, сошла ли Маша с ума, или ещё нет. Она подтянула к себе листок с перепиской и вывела на нём пару слов, как вдруг дёрнулась от резкого крика.

— Смотрите! — Луара вскочила, целясь пальцем в окно. — Смо… да смотрите же!

Эльза не успела раскрыть и рта, как все курсанты оказались у окон.

— Что там? — поинтересовалась Маша у Рауля, заглянуть через плечо которому не могла, даже привстав на цыпочки.

— Да тут один парень из второй группы, — охотно бросил он. — Куда его понесло, интересно? Он ещё и с вещами! Куда…

Кто-то уже выбежал из лаборатории, чтобы догнать и вернуть незадачливого беглеца. Растерянная Эльза стояла у доски и ловила воздух ртом, не пытаясь даже навести порядок. Несколько кленовых веток упали на пол и тут же оказались затоптанными.

В воздухе запахло древесным соком. Маша подошла к окну, толпа возле которого сильно поредела, и попыталась разглядеть, что творится на поляне. Бессмысленно — высокая трава и заросли орешника закрывали почти весь обзор, да и беглец успел добежать до леса.

— Э, великий маг Вася? — спросила Сабрина, как будто пробуя на вкус слова из незнакомого языка. В зелени виднелись тёмные одежды. — Я что-то пропустила?

Маша хлопнула её по плечу и тоже выскочила из комнаты. Отчёт всё равно вряд ли потёк бы дальше. Она спрыгнула со ступеней и побежала через поляну наискосок. Высокая трава мешала, путалась в ногах, лезла в рот. Несколько колючек впились в голое плечо, но Маша только на ходу стёрла кровь.

Вася и правда казался школьником среди старших, он был головы на полторы ниже любого из парней курса. И шансов перетянуть рюкзак у двоих у него не было.

— Надо так! Так надо, — хмуро рычал он, не выпуская лямку.

Маша набрала в грудь воздуха.

— Так это ты, значит, столбы грыз!

Участники сцены замерли, как по команде. Должно быть, даже злобный окрик Эльзы не заставил бы их замереть в таких странных позах. Все трое парней уставились на Машу, а она сообразила, что не знает их имён. Интересно, Васю на самом деле так зовут, или это была шутка на счёт великого мага?

— Чего? — возмутился тот, который держался за его рюкзак с другой стороны.

— Ну да, испугался и теперь бежит. Только вот куда? Теплоход будет только вечером. — Маша нервно взмахнула руками.

Секунд десять они с Васей смотрели друг на друга, как два дачника, воюющие за кусок земли. Он вырвал из рук одногруппника рюкзак, но бежать как будто передумал.

— Только не надо оправдываться, — выдала Маша за неимением более веских аргументов. — Я сказала, что кое-что знаю, ты принял это на свой счёт и побежал. На воре шапка горит.

— Я не грыз столбы, — зло перебил её Вася. — Я ничего не делал.

Лицо отчаянно заострилось, выступили острые скулы. Он тяжело дышал и не отпускал её взгляда, так что Маше и в самом деле стало не по себе. Тот парень из второй группы, который стоял поближе к ней, оттеснил Машу к себе за спину, будто опасался, что Вася набросится на неё.

— Ну-ну, рассказывай, — не унималась она, силясь сдержать неуверенность в голосе. — Столбы не грыз. Может, ещё скажешь, что и лабораторию к нам ночью не ломился? Знаешь, что, ты бы лучше свои эмоции контролировал.

Она открыла рот, чтобы рассказать, как ей было жутко ночью, как не верилось в происходящее, как светились в темноте нечеловеческие глаза, но не решилась.

— Я не ломился к вам. Я, между прочим, имею такие же права, как и вы все! Достали уже со своими подозрениями! — выкрикнул Вася, брызжа слюной.

Маша шарахнулась назад. Через поляну к ним шла Эльза с целой делегацией, и протоптанная дорожка в высокой траве уже не исчезала.

— Орлова! — крикнула она издалека. — Опять ты? Где бы не поднялся шум, там обязательно ты. Так, что здесь происходит? Немедленно всем вернуться на отчёт, я никого не опускала.

Замершая чуть поодаль Сабрина поймала взгляд Маши и развела руками. Эльза не собиралась проводить разбирательства. Она остановилась в пяти шагах от них и ткнула пальцем в сторону лаборатории и свела брови к переносице.

— Немедленно! Тому, кто задержится хоть не секунду — снижу оценку на два балла. Останетесь без стипендии.

— О Вселенский Разум, — выдохнула Маша, теряя терпение. — Можно подумать вы сами не слышали, да тут ночью…

— Немедленно, — рявкнула Эльза так, как только позволяли её связки, и от неожиданности вздрогнул даже тот парень, что до сих пор прикрывал Машу. — Прекратить разговоры!

Она круто развернулась и пошла к дому, невысокая женщина в высокой траве. В линялой футболке. Курсанты молча последовали за ней, ни у кого не возникло желания ослушаться.

— Ты что опять устроила? — приглушённо поинтересовалась Сабрина, беря Машу за локоть. — Может, объяснишь?

— Я и сама уже ничего не пойму, — резковато отозвалась она. — Ещё немного, и Эльза меня прибьёт.

— Давай просто пересидим отчёт, и всё? Ты сможешь ни во что не влипнуть?

Маша зашипела от злости.

…Она старалась изо всех сил — смотреть прямо перед собой, почти не шевелиться, потому что как только шуршала где-то в кабинете тетрадка или кто-нибудь принимался шептать на ухо соседу, взгляд Эльзы тут же устремлялся на Машу. Она бледнела, покрывалась испариной и мечтала только о том, чтобы закончилась практика. Сколько там часов осталось до завтрашнего теплохода?

Может быть, она ошиблась, и вчера ночью на дверь лаборатории бросался не Вася. Тогда почему он побежал, чего испугался? И ведь прекрасно знал, что бежать особо некуда.

Маша много раз читала о случаях, когда демоны скрывались под человеческими личинами и вели вполне обычный образ жизни. Один преподаватель даже упоминал такой случай из практики. Но сама она никогда не видела демонов, а, значит, не имела права обвинять.

Лучше всего было последовать совету Сабрины — сесть тихонько и промолчать. Тем более что пережить им осталось всего одну ночь — проще простого закрыться в комнате и ждать рассвета. Но гадкое чувство глодало её изнутри, не давало забыться. Что-то Маша упускала, что-то очень важное.

— Расслабься, — ободряюще шепнула ей Сабрина.

Последняя команда сворачивала плакаты, и Эльза уткнулась в ведомости.

— Кто у вас староста? Заполните мне списки.

К ней подошла Аника.

Сабрина блаженно улыбнулась, запуская руку в волосы. Зачёт кончился, осталось только дождаться оценок и праздновать. В разговорах промелькнуло, что ради такого в холодильнике осталась упаковка куриных ножек, и девушки собирались приготовить праздничный обед. И завтра — домой.

Хитро улыбаясь, Динара достала чистый лист. Куда делся весь её священный трепет перед зачётом?

— Девочки везде прибираются. Нужно составить список, кто где моет пол. Вы где будете?

— Мне всё равно, — буркнула Маша, натягивая капюшон на лоб.

— Отлично. Значит, в лаборатории. А мы в комнате помоем.

Инесса ткнула пальцем в телефон, возвращая его к жизни.

«Нет новых сообщений», — доверчиво сообщил мобильный.

После полудня жара неохотно спала. Все занялись радостной предотъездной суматохой. Дежурные гремели у рукомойников посудой. На поляне сушились матрасы и одинокая спортивная куртка. В разных углах стационара то и дело раздавались нетерпеливые вопли:

— А вы тут мой полевой дневник не видели? Он тут лежал. Ну да, он сам ходить не умеет, между прочим.

Маша вышла из комнаты и села на тёплые деревянные перила, подставила лицо солнечным лучам. Отсюда было удобно рассматривать суетящихся одногруппников и болтать ногами. С реки дул ветер, пахнущий мёртвыми водорослями.

— Почему нельзя уплыть на вечернем теплоходе? — спросила она у самой себя. Время текло ужасно медленно, и спать не хотелось, как назло.

— Потому что не успеем всё тут убрать, — отозвалась из-за её спины Сабрина.

Она сбежала вниз, и ни одна ступенька не скрипнула.

— Я заберу нашу посуду из столовой, а ты пока начинай мыть пол.

Маша подняла голову. Преподавательский домик смотрел на неё тёмными окнами второго этажа. Странно — светлый простор лаборатории и сумрак верхних комнат, напоминающих какой-то вампирский склеп.

Маша слезла с перил и неохотно побрела за ведром и тряпкой. Мерзкие обязанности существуют только для того, чтобы побыстрее от них отделаться.

Из столовой послышался весёлый голосок Эльзы, именно в той тональности, когда преподаватель принимает зачёт и становится человеком, начинает запросто болтать с курсантами, а в особенно запущенных случаях — и праздновать с ними окончание практики. Маше стало противно. Впрочем, её этим вечером раздражало абсолютно всё, и пустая лаборатория — пожалуй, не самое плохое место, чтобы досидеть до окончания сборов.

Маша втащила в дом ведро, полное холодной воды, бухнула его на пол и поняла, что желанного одиночества не получится. На парте, придвинутой к стене, замерла Инесса.

— Да, для одиночества — слишком маленький стационар, правда? — сама того не ожидая, выдала Маша.

Она сняла несколько кленовых веток, пришпиленных кнопками к стенам, и устало опустила руки.

— Как же я хочу побыстрее всё это закончить.

Инесса молчала, только пощипывала край юбки, и Маша представила, что разговаривает сама с собой. Так было проще. Она нашла брошенную картонную коробку и смела туда все камни с выставки, вместе с этикетками, стараясь не читать их.

— А знаешь, какой камень занял первое место? — без всяких интонаций спросила Инесса. Было странно, что она вообще заговорила. Маше всегда казалось — восковые куклы не разговаривают.

Она и правда не знала: пропустила момент объявления результатов, потому что воспользовалась занятостью Эльзы и ушла. Потом долго сидела на заднем дворе кухни. Не пряталась, просто сидела. Девушки согрели воды в большой кастрюле и по очереди мыли волосы. Маша наблюдала потом весь вечер Динару в коконе из полотенца.

— И какой камень? — дёрнулась-обернулась Маша.

— Мой. Чёрная кошка. Хочешь, я перепишу его на тебя? — призрачно улыбнулась Инесса.

— Зачем? — безразлично пожала плечами она. Маша поднимала стулья, переворачивала их и ставила на парты. Комната становилась тоскливо нежилой.

— Эльза за победу добавляет балл к зачётной оценке. Тебе он нужен.

Маше не хотелось вспоминать свою оценку, это превратило бы вечер из плохого в невыносимый. Она только махнула рукой.

— Главное, что зачтено.

Маша и сама уже пять раз пожелала о стихотворении. Глупо вышло и совсем не тонко. Определённо, Эльза всё поняла и заметила ту строчку о демоне, приняла её за изощрённую издёвку. И разозлилась, конечно же, как будто Маша мало достала её за всю практику.

Не нужно было вообще заниматься такой ерундой! Она хорошо понимала это сейчас, но так же хорошо знала, что в тот момент для неё стало важнее найти демона, чем получить хорошую отметку в ведомость. Что же, она благополучно провалила и то, и другое. Сама виновата.

Маша обнаружила, что сидит на краю преподавательского стола, чертит на доске странные символы и бормочет себе под нос. И ладони давно перепачкала в мелу.

— Демон должен быть где-то здесь, на стационаре. И он не может быть невидимым, ну никак. Так, всё. Хватит.

В ведре давно простыла вода, и в ней уже сучил лапами лесной жучок. Откуда он туда свалился, с потолка что ли. Маша осторожно выудила насекомое, отнесла на крыльцо и отпустила.

Она постояла, вдыхая запах скорой свободы. Шумел темнеющий лес. Маше почудился вкусный запах жареной картошки из столовой. Голоса оттуда превратились в весёлую неразбериху.

Когда она вернулась в лабораторию, Инесса была не одна. Чужое присутствие ощущалось, как запах мёртвых водорослей. Сначала Маша почувствовала его, а потом вошла и увидела склонённую фигуру у дальней стены.

Наверное, её промедление оказалось очень уж заметным, неестественным, потому что Инесса, до этого печально взирающая на телефон, подняла голову. Их взгляды встретились. Маша силилась произнести хоть звук.

— А ты не… — нахмурилась Инесса, выронив телефон. Пластиковый корпус глухо ударился о парту. И только тогда Маша смогла разжать зубы.

— Не оборачивайся.

Конечно, Инесса обернулась.

Сабрина наверняка бы сразу приняла решение. Но Маша — не Сабрина. У неё предательски свело пальцы, судорожно сжатые на дверной ручке. Дверь хлопнула, по инерции выскочил кончик засова и застрял, намертво перекрывая пути к отступлению.

Парень медленно выпрямился. Высокий и на вид нескладный, худой настолько, что под одеждой ощущалась пустота. Инесса смотрела на него и прижала к губам дрожащую ладонь. Ни звука.

Маша бросилась к столу, чтобы схватиться за тонкую металлическую указку Эльзы, но по дороге запнулась о ведро. Раздался звонкий удар, плеск, лужа воды растеклась на полу. Прозрачные щупальца потянулись вглубь комнаты.

Он отскочил к окну. Не по-человечески выгнул спину и прыгнул, преодолев наискосок почти всю комнату. Деревянные половицы застонали от силы удара, будто на них швырнули чугунную гирю.

Маша поняла, что смотрит ему в глаза и не мигает. Сердцебиение замерло где-то в горле. Её рука оцепенела над указкой. Глаза у него тоже были «не такие», но вглядываться стало жутко. Тонкие губы раздвинулись — он оскалился. Совершенно точно — оскалился, как может только зверь, и глухо зарычал.

— Ненормальная! — отчаянно крикнула Инесса, то ли предостерегая её, то ли просто от испуга.

Он прыгнул. Маша не поняла, как сумела побороть оцепенение. В ладонь впилась рельефная ручка указки, холодная, как страх. Маша шарахнулась в сторону, спиной прилипая к доске, и ощутила, как волна воздуха лизнула её лицо. Кажется, она крикнула что-то бессвязное.

От его прыжка задрожали стены домика, истерично звякнули стёкла. Демон ударился в дверь, ещё раз, и снова. Он бился о неё с упорством тарана, плечом, потом спиной. Маша судорожно перевела дыхание.

— Ты кто такой?

Он обернулся и увидел кончик указки, направленный в грудь, и хрипло втянул воздух. Серая футболка спереди была перепачкана, а руки — Маша только теперь заметила, когда оказалась совсем близко — руки посинели от кровоподтёков.

— Ты откуда здесь, говори! — выкрикнула она, сама не очень понимая, что творит.

Он подался назад, ногтями царапнул по двери. Кончик указки покачивался в Машиной дрожащей руке. Она перехватила указку правой, а правую ладонь вытерла о штаны. Всё равно она осталась липкой от пота.

— Говори, — приказала Маша, понимая вдруг, что сорвала голос. Она кричала? Когда? Память не подчинялась.

Демон смотрел не на неё — на остриё указки, нацеленной ему в грудь. Смотрел и не отводил взгляда.

Ступеньки крыльца отчётливо заскрипели, хлопнула дверь. Лестница заходила ходуном под множеством шагов. Кто-то дёрнул дверь с той стороны. Маша облизнула пересохшие губы, ощущая, что ноги подогнутся, если она даст себе хоть на секунду расслабиться.

— Маша! Открой, слышишь? — послышался голос Сабрины по ту сторону двери.

— Что там происходит? Что там? — спрашивала у кого-то Эльза на заднем плане. Она готовилась впасть в истерику или уже заходилось в ней — не разобрать.

Маша медленно опустила указку.

— Я тебя не трону.

— Маша! — потребовала Сабрина из коридора. В её голосе чувствовался неподдельный страх.

— Я не трону, — повторила Маша совсем тихо, и демон опустил руки. — Только скажи, что тебе от нас нужно? Что нужно?

Он присел, очень похожий на зверя, и глянул на неё снизу вверх, уже не зло, а затравлено.

— Что? — повторила Маша, находя рядом опору — преподавательский стол. Сжала край неверными пальцами, иначе и правда сползла бы на пол.

Демон обернулся, и не сразу она поняла, что на Инессу. Та замерла у стены, держа у груди телефон, как последнюю защиту. Свет вечернего солнца красил её кожу в розоватый, хотя она была — Маша точно знала — очень бледной. Как простыня, вывешенная на просушку на перила крыльца.

Дверь дрогнула, и засов, наконец, поддался, выскочил из паза. Демон бросился в сторону, и вовремя, потому что первой в лабораторию влетела Сабрина.

— Ты что? — она взяла Машу за плечи и ощутимо тряхнула.

Указка всё-таки вывалилась из пальцев, и стукнулась об пол. Маша прижалась к столу и поняла, что дрожит. Комната подёрнулась туманом и разом наполнилась голосами. Одни спрашивали, что случилось, другие тут же высказывал предположения, хохотали и тормошили где-то вдалеке Инессу.

— Да что с тобой? — требовательно повторила Сабрина, и Маша сфокусировала на ней взгляд. Холодные пальцы больно впивались ей в плечи, но сил, чтобы сбросить, не было. — Да ты кричала, как будто тебя убивали.

Чёрная прядь выбилась из-под резинки и прилипла к её виску. Маша потянулась к лицу Сабрины и заправила эту прядь ей за ухо. Та удивлённо сжала губы.

— Ничего. Всё нормально. Просто он стоял у двери, — сказала Маша и сползла на пол.

Она в самом деле не понимала, чего так испугалась Сабрина. Сидеть на полу оказалось хорошо: тело приобрело желанную опору, и ноги перестали дрожать. Ну и пусть одна кроссовка оказалась в натёкшей из ведра луже.

На лес давно опустилась ночь. В орешнике пели сверчки, норовя перекричать друг друга.

— Комары тебя не едят? — поинтересовалась Аника, вышедшая на крыльцо.

Маша сидела на перилах, притянув колени к груди. Комары кусались просто зверски, но она никак не могла оторвать взгляда от тёмных окон на втором этаже. Теперь уже — совершенно чёрных, даже без призрачного отблеска ночника.

Аника сбежала вниз по лестнице. Вторая и четвёртая ступенька скрипнули под её ногами. А дальше она вышла за круг фонарного света и в темноте исчезла. Маша снова перевела взгляд на окна.

Сабрина подошла бесшумно, но из шороха листьев возникло ощущение её присутствия, и Маша не вздрогнула.

— По-моему, тут всё ясно, — сказала она, привычно дыша Маше в шею.

В лаборатории вспыхнула лампочка, мелькнули силуэты парней, и всё снова погасло.

Они исчезли вместе с вечерним теплоходом. Кто-то спохватился, что нет Эльзы, а потом стало ясно, что она уехала. Комнатки на втором этаже оказались заперты, и стучать в них было бесполезно. На столе в лаборатории нашлись ведомости. На полу сиротливо валялась блестящая металлическая указка.

— Они уехали, — повторила Маша вслух, вспоминая глаза демона. Его нечеловеческие зубы. Отчётливое рычание. И то, как он смотрел на Инессу. Так, наверное, не смог бы смотреть даже человек. «Вы с ней слишком жестокие».

Демон защищал Инессу. Сначала — когда увидел, что её обижают, со злости перегрыз столб, переколотил всю столовую на кухне. Потом — когда Маша поругалась с Инессой на кухне — стал преследовать Машу.

— Тебе легче? — помолчав, спросила Сабрина.

— Ага. Мне просто очень жалко его. Их. Как так можно жить, скажи, а?

— Все как-то жить умудряются, — неопределённо отозвалась Сабрина. — Вот и Вася как-то живёт. Пошли уже спать, завтра вставать до рассвета.

Маша сползла с перил и поплелась за ней следом. В ногах ещё ощущалась предательская слабость.

Когда они уяснили, что Эльза сбежала, каждый из курсантов норовил высказать свою версию произошедшего. Приходилось выдумывать, потому что ни Маша, ни Инесса не торопились рассказывать. Только к вечеру, когда алое сияние солнце исчезло за лесом, Маша нашла Сабрину за кухней, взяла за локоть и спросила:

— Как так могло случиться, что сын Эльзы — демон?

— Приёмный? — предположила Сабрина, сделав вид, что ничуть не удивлена.

Они постояли, глядя в сумеречный лес.

— Демонов создают маги. Может быть, она специально попросила его создать? — Маша потёрла озябшие плечи.

— Да ну, зачем? Чтобы прятать его всю жизнь? Очень мало удовольствия.

Они так и не выяснили, зачем, и решили уйти в комнату, потому что от гула комаров уже звенело в ушах.

Утром из густого тумана над рекой выполз теплоход. Матросы спустили на берег узкий деревянный трап и каждой девушке подавали руки. Трап надсадно скрипел. В пассажирских каютах было тепло и почти пусто. Курсанты быстро заняли собой всё пространство, отчёго все остальные пассажиры сделались невидимыми и неслышимыми.

Маша бросила сумку на сиденье и ушла на нос теплохода. Здесь в лицо бил сильный ветер и остро пахло водой. Думать ни о чём не хотелось.

Над рассветным туманом восставало бледное солнце.

— Что собираешься делать после практики? — Справа возникла Сабрина.

— Ну ты спросила. Осталась ещё целая треть. Пережить бы.

Сабрина усмехнулась.

— Ну а всё-таки?

— Может быть, поеду к кому-нибудь из родителей. Если они меня вспомнят, конечно.

По влажному от брызг полу зашлёпали шаги. Мгновение — и на носу появилась Аника в кепке, надетой козырьком назад.

— Эй, чего вы к борту прилипли? Идёмте в мафию играть.

Часть 3

Великолепный Миф

Её поймали на подходах к парте, окружили и задали всего пару вопросов, но изучающими взглядами окатили с головы до ног.

— Ну, болела долго и пропустила практику. Мне разрешили пройти этот курс с вами. Я из третьей группы, — в который раз объясняла девушка.

Ей было неудобно, но она старалась не показывать смущения, теребила в руках ремешок сумки.

— Меня зовут Альбина. — Она заискивающе улыбнулась, чем несказанно развеселила парней.

— Хочешь чаю? — серьёзно и строго поинтересовалась Ляля.

Альбина залилась краской до самых ушей. Такая бледная — до этого, миниатюрная и черноволосая, она выглядела куклой и была кукольно красивой, хватай и рисуй конфетные обёртки.

— А можно? — Она осторожно села на край стула, ставя сумку на колени.

— Нет, — всё тем же прокурорским тоном отрезала Ляля. — Ты что, видишь тут чайник? Я просто из вежливости спросила.

Застывшая у стены Сабрина громко хмыкнула, одобряя шутку. Альбина уставилась в одну точку на парте круглыми от обиды глазами. В аудитории снова повисла скука, и стало слышно, как муха безысходно жужжит между оконными стёклами.

Маша отвернулась от новенькой и уткнулась в руки, сложенные на парте. Она подумала: надо бы объяснить Альбине, что Ляля вовсе не издевалась, а на самом деле хотела как лучше. А Сабрина вообще-то не имеет привычки злобно насмехаться, это она от скуки. Всё из-за того, что они застряли в институте прозрачным городским вечером, а преподаватель опаздывал на целых два часа. Даже из деканата уже приходили предупредить, чтобы они не разбегались. Альбина просто попалась под руку.

Но мысли ворочались медленно и тоскливо, затихла муха за стеклом, и Маша ленилась обернуться к новенькой, чтобы всё объяснить. Та, кажется, захлюпала носом. А Сабрина глядела поверх голов в окно, потом вдруг обернулась к двери, и точно — через пять секунд все услышали шаги в гулком от пустоты коридоре института.

— Прошу меня извинить, я задержался. Был срочный вызов, ребята. Вы должны понять меня, как будущие профессионалы.

Он влетел в аудиторию, пахнущий вечерним городом и тайной. Узкие прямоугольные очки почти сползли. Он бросил кожаный портфель прямо перед Машей и опёрся обеими руками на её парту, оглядывая курсантов.

— Ну что притихли? Давайте знакомиться. Меня зовут Мифодий Кириллович. Мы с вами ещё не встречались, но обязательно увидимся на третьем курсе, на лекциях по демонологии. Если вы все дойдёте до третьего курса, конечно. — Он залихватски подмигнул Маше, та вместо ответа вжала голову в плечи.

Она уставилась на вышитую эмблему института на его футболке, чтобы не залиться краской, как Альбина минуту назад.

— Леди, — на этот раз Мифодий обернулся к Сабрине. Та улыбнулась, изящно касаясь кончиками пальцев подбородка. Вероятно, раздумывала, какую пакость придумал им очередной преподаватель очередного практического курса. — Сейчас вы страшно рады, что не будете выезжать из города, но уверяю вас, расслабляться не стоит. Теперь подробнее.

Обломок мела взлетел в его руках, и Миф отвернулся к доске. Длинные светлые волосы, стянутые в хвост, блестели от солнечных лучей. Маша никак не могла вникнуть в смысл написанного, буквы плясали перед глазами. Она заглянула в блокнот Сабрины, которая старательно конспектировала всё подряд.

— А ничего так, — оценила она то ли свои записи, то ли преподавателя в целом, хитро сощуривая тёмные глаза.

Альбина слабо всхлипнула за их спинами.

Глава 9. Тот, кто живёт в шахте лифта

Поздним вечером Маша спустилась в фойе общежития и села в жёсткое кресло у окна. Холодный подоконник ткнулся в подбородок, она прикрыла глаза, из-под ресниц наблюдая за редкими прохожими. Над городом повисло грозовое небо, исцарапанное ветками клёнов. Вахтёрша заперла двери на ночь, изучающе посмотрела на Машу и ушла к себе. Ничего не спросила.

Коридоры незаметно наполнились вечерним гулом голосов, шагами, с кухни потянулся запах подгоревших котлет. Маша закинула ногу на ногу и похлопала по колену исписанным блокнотом. Прохожие исчезли, теперь только стрижи носились у окон. Маша закрыла глаза.

— Привет, — несмело шевельнулось сзади.

Маша обернулась и чуть заторможено кивнула Альбине.

— Ты тоже здесь живёшь? Как-то раньше не сталкивались.

— На пятом этаже. — Альбина опустилась на краешек соседнего кресла. — А я тебя часто видела. А сейчас шла мимо, смотрю — знакомое лицо. Решила подойти, всё-таки теперь вместе учимся.

— Ну да, — протянула Маша и снова прикрыла глаза, давая понять, что не в настроении вести светские беседы.

Альбина была в домашнем халате и с полотенцем в руках — значит, собиралась в душ и не засидится долго. Почему же она не уходит, комкает полотенце и до сих пор жмётся на краю кресла?

— Извини, я хотела спросить.

Маша обернулась к ней, морщась от ноющей боли в затылке. Альбина попробовала улыбнуться — дрогнули уголки почти прозрачных губ.

— Что у тебя случилось?

Язычок оранжевого солнца лизнул её волосы, гладко зачёсанные назад. Альбина улыбнулась — теперь по настоящему, и фарфоровые щёки залил румянец.

Боль расплавленным металлом залила виски. Маша мученически сжала зубы и сквозь них ответила:

— Ничего. Всё в порядке. Ты иди, а то воду в душе отключат.

Альбина застенчиво махнула рукой.

— Просто ты так сидишь тут, совсем одна. Если не хочешь говорить, то не надо, конечно. Но если я смогу помочь, или хотя бы выслушать.

Маша мысленно поморщилась. Что это с ней? Природный альтруизм или нашла подходящий способ вписаться в коллектив?

— Хорошо, что встретились, — через силу улыбнулась Маша, судорожно соображая, в какую бы сторону увести разговор. Компания Альбины была некстати, но не прогонять же её прямым текстом. — Кстати, хотела тебе сказать, ты не обижайся на девчонок. Ляля правда так проявляла вежливость, хоть в это и тяжело поверить. А Сабрина хорошая, просто немного резкая. Нужно привыкнуть.

— Да, я так и подумала, — послушно кивнула Альбина. — Хорошая. Просто знаешь, какая дикая вышла история… на самом деле я не болела. Я попросила, чтобы меня перевели в вашу группу.

На неё не действовали даже Машины полуприкрытые глаза. Такое впечатление, что если вскочить и заорать, что есть мочи «пошла вон!», она только улыбнётся.

— Вот как? — вымученно отозвалась Маша, совершенно теряя надежду побыть в одиночестве.

— Да. Перевод — это не очень-то просто, но у меня были причины. Понимаешь, в прошлой группе меня, как бы сказать, не приняли. Ну, знаешь, был конфликт.

«И теперь я сижу тут и выкладываю всё первому встречному», — раздражено подумала Маша. Нужно было отвечать что-то весёлое и ни к чему не обязывающее, а слова не шли на язык, слова застревали в горле, слипались там в серую массу и медленно скатывались вниз.

— А, у нас тоже все постоянно цапаются, вот недавно, например… — начала она и замолкла. Она хотела рассказать про Тайку и Венку, но вовремя вообразила, что тогда разговор затянется ещё часа на два. — В общем, постоянно что-то творится.

За окном совсем стемнело, зажглись рыжие фонари. Вахтёрша выбралась в коридор и тяжело зашагала прочь. Отчётливо шлёпали задники тапок по её пяткам.

Альбина сложила руки перед грудью в молитвенном жесте, расправила плечи. Её халат, красный, в синие сердечки — яркое пятно на фоне серых общажных стен. Маша приподняла голову от подоконника.

— Понимаю, но у меня была совсем другая история. В общем, меня затравили. Знаешь, так бывает.

— Да? — Маша тут же устыдилась своего живого интереса и постаралась сбавить тон. — Ты преувеличиваешь. Просто поссорилась с кем-то, наверное.

В полутёмном фойе было так легко спрятать глаза. Альбина чуть отвернулась.

— Нет, Маша. Совсем не просто. Смотри.

Прежде чем Маша успела предупредительно вскинуть руки, Альбина дёрнула молнию халата вниз. Оголилось покатое девичье плечо и длинные полузажившие шрамы, как от удара плетью. Маша почувствовала комок в горле. Так, с историей про Венку и Тайку точно следовало повременить.

— О Вселенский разум!

— Вот именно, — тихо, но твёрдо произнесла Альбина. — И это ещё не всё. Надеюсь, теперь ты мне поверишь. Всё это было ужасно, не хочу даже вспоминать. Они просто зажали меня в угол. Знаешь, это так страшно, когда тебя бьют ногами, это очень страшно.

Маша поймала себя на том, что в ужасе прикрывает рукой рот, и пальцы подрагивают. Она уже не помнила, почему пришла в фойе, почему сидела у окна и кого ждала, наблюдая из-под ресниц за прохожими.

— Третья группа? Ногами? Вселенский разум… С ума сойти можно. И что? Ты кому-то рассказала?

Полумрак дрогнул — Альбина неопределённо качнула головой.

— Рассказала, но не всё. Кое-кого выгнали из института, но очень тихо. Они очень не хотели скандала. Меня вот перевели с другую группу. Так не хочется уходить совсем.

Маша молчала, не находя слов. Утешение, поддержка? Чего ждала от неё Альбина, исповедуясь в полутёмном, пахнущем горелыми котлетами фойе?

— Ну, — от волнения голос охрип, она кашлянула, — надеюсь, теперь всё будет хорошо.

Где-то на периферии зрения мелькнул силуэт — то ли вахтёрша вернулась, то ли просто кто-то из курсантов решил прогуляться по коридору. Маша мотнула головой, пытаясь сфокусировать взгляд, но в дверном проёме фойе уже никого не было.

— Я очень боюсь, что всё станет известно, пойдут разные слухи, сплетни. — Альбина тряхнула головой. — Ты не подумай, что я тебе навязываюсь. Просто увидела, что ты сидишь тут, одна. Я подумала вдруг, может, у тебя тоже что-то случилось, я могла бы поддержать.

Совсем стемнело. Маша видела теперь светлое пятно вместе лица собеседницы, алое пятно её халата, серый прямоугольник окна справа. Подоконник больно упёрся в локоть.

— Нет, — слабо улыбнулась она. — Нет, у меня ничего такого. Всё в порядке, правда. Просто хочется иногда посидеть одной. Сабрина там все учебники на уши поставила, к завтрашнему заданию готовится.

…Они возвращались в комнаты, когда за открытыми окнами ночь уже стрекотала сверчками. Почти все двери были закрыты, редко из-под какой выбивалась на паркет полоска света.

— И давно твои родители разошлись? — спросила Альбина вполголоса. Сухое полотенце висело у неё на плече, бахрома у края щекотала локоть.

— Мне было три года, толком ничего не помню, — рассеянно улыбнулась Маша. На самом деле ей было не до смеха.

— А с кем из них ты живёшь?

— Ни с кем. Я сама по себе живу, — улыбнулась Маша и взялась за ручку двери. — Вот я и пришла. Спокойной ночи.

Альбина махнула ей рукой и ушла дальше по коридору с мигающими неоновыми лампами.

На пороге лежал лоскут света. Из-за шкафа, который разделял комнату на две неравные части, было видно, что зажжена настольная лампа. Сабрина сидела за письменным столом, сложив ноги по-турецки, и лениво перелистывала очередной конспект.

— Наконец-то, я уже думала искать тебя. — Она беззвучно соскользнула со стула и потянулась к электрическому чайнику. — Наговорилась с новенькой? Видела вас в фойе.

Маша глянула на часы: было поздно, но так хотелось поболтать и поделиться тем, что она узнала об Альбине. За поздним чаем с печеньем — самое милое дело.

— Представляешь, — полушёпотом поведала Маша, по инерции косясь на дверь, — они её избили. Я сама видела на плече едва заживший шрам. Это жуть какая-то. Не могу поверить, что в институте все замолчали.

Сабрина показательно закатила глаза, ломая в пальцах овсяную кругляшку. Чая в её чашке почти не убавилось, и лампа плавала в тёмной глади, как большая рыба в маленьком аквариуме.

— По-моему, она всё сочиняет. Ерунда какая-то! Всё это очень уж напоминает новомодный фильм про несчастную девочку, которая в конце удачно выходит замуж.

Маша грустно поболтала остатками чая в кружке. Подняла глаза: Сабрина рассматривала на свет печенье в сверкающих крупинках соли.

— Вообще-то, если хоть часть из того, что она мне рассказывала, правда, то мне жаль её.

— А почему ты не думаешь, что она и сама может быть виновата? — зло сощурившись, выдала Сабрина. — Ну достала всех так, что они на неё накинулись.

— Думаешь, так бывает? — Маша не очень понимала, от чего её подруга так взъелась на эту несчастную со всех сторон Альбину.

Сабрина поднялась, уперевшись коленом в табуретку, и отхлебнула ещё чаю.

— Бывает ещё и не так. Просто с чего бы это ты болтаешь с ней весь вечер, да ещё рассказываешь такое, чего я бы от тебя в жизни не добилась?

Маша поражённо замолчала.

— Что-то я не понимаю, ты ревнуешь? — поняла она через секунду.

— Ты о чём? Нет конечно. Я тут кое-что накопала по Ростровской больнице, давай посмотрим. Кстати, ты уже знаешь, что нас послали на самый сложный объект?

В пальцах Мифа плясал кусочек мела, пачкал пальцы, крошился на пол.

— Понимаете, на базе, где я раньше проводил практику, произошла неприятная ситуация. Ничего экстра страшного, однако, наше с вами руководство решило перестраховаться. Имейте в виду.

Он принялся вышагивать от стены к стене, глядя в пол. Маша не отрываясь смотрела на преподавателя. На исписанной доске, на спине Мифа, на его руках лежали блики света.

— То есть вы попали под своеобразный эксперимент.

Кто-то на задних партах хмыкнул. Миф поднял голову и улыбнулся, близоруко сощурившись поверх очков. Оранжевые отблески заката в линзах — Маша невольно улыбнулась им в ответ.

— Радостно, конечно, но и опасность есть. — Миф снял очки и тряхнул ими, держа за дужку. Его глаза казались теперь совсем молодыми, светлыми. — На старых объектах каждая пылинка была описана вашими коллегами. На новых — ещё ничего толком не изучено. Поэтому я сейчас читаю вам лекцию о технике безопасности, вы быстренько расписываетесь, что прослушали, а потом мы немного поговорим о приборной базе и, конечно же, распределим объекты. Кто хочет самый сложный?

Он усмехнулся, вынимая бумаги из портфеля. Маша увидела руки Мифа совсем рядом, и ссадину на ребре ладони, и тонкий белёсый шрам чуть повыше запястья. И едва ощутимый аромат чайного дерева. Может, показалось?

Больница была, пожалуй, одним из самых грандиозных и бредовых сооружений города. Точнее — проектов. Она стояла посреди кленовой рощи, огромная, белокаменная и пустая. Окна нижних этажей, забитые крест накрест, окна высоких этажей, взирающие на мир пустыми глазницами. Говорили, и в тех, и в других иногда загоралось свечение, хоть электричество в больницу так и не провели. Болтали всякую ерунду.

Восемь крыльев, двенадцать этажей. Сабрина достала и распечатала самый подробный план, какой только нашёлся в архивах города, и всё равно он был слишком уж общим, с кучей белых пятен и множеством восклицательных знаков. «Опасность обрушения или любая другая опасность», — говорилось в условных обозначениях напротив них.

Маша сложила карту и сунула в карман джинсов. Пять вечера — лучшее время суток в городском июле. Солнце пряталось за больницу, оранжевым нимбом растекаясь по небосводу, и только недавно спала жара, оставив каменный город остывать в прохладном ветре с реки.

Асфальтовых дорог к больнице не было — новых не построили, а те, которые закладывали по проекту, давно заросли сорняками, запорошились песком. Маше хотелось снять кроссовки, закатать брюки и пойти босиком по тёплой земле, и чтобы кустики осоки щекотали голые щиколотки.

— Подожди секунду, — окликнула она Сабрину.

Та обернулась и посмотрела выжидательно. Единственная не заколоченная дверь в больницу была закрыта на висячий замок, ржавый, как…

— Как моя жизнь, — решила Маша вполголоса и достала из другого кармана мобильный телефон.

— Отключи его, может дать помехи на приборах, — крикнула Сабрина. Она уже стояла у двери и подбрасывала на ладони большой ключ на простом металлическом брелке.

— Так и собираюсь сделать.

Маша сунула телефон на самое дно сумки, закинула ремешок на плечо и быстро нагнала Сабрину.

Та уже вынимала замок из проржавевших дужек. Грязь сыпалась на полуразрушенное крыльцо, высокая трава, проросшая сквозь асфальт, шевелилась от дыхания ветра. Маша отступила на шаг, ещё раз оглядывая чудовище из стекла и бетона, которым стала больница. Пора было бы уже и привыкнуть к её виду, но у Маши каждый раз захватывало дыхание.

— Ничего себе. М-да, наверное, были очень веские причины, чтобы забросить такую громадину.

Так вышло, что они остались последними. Миф пожелал беседовать по отдельности с каждой парой, остальные тем временем дожидались в пустом коридоре института. За окнами верещали стрижи.

Маша сидела на высоком подоконнике, холодном, хоть за день он был просто обязан нагреться от солнца, и болтала ногами. Ни одна мысль не шла в голову, и от прохлады, от безделья и от болтания ногами было так хорошо, что не описать. Сабрина неподвижно стояла рядом, облокотившись на стену. Молчала, а Маша напевала в полголоса глупую навязшую в зубах песенку.

Хлопнула дверь.

— Идите, — махнула им Ляля, когда они с Мартимером вышли из аудитории, держась за руки. Следом семенила Альбина, прижимая к груди пластиковую папку.

— Он не прав, что сунул им в пару ещё и эту, — пробормотала Сабрина, провожая новенькую взглядом.

— Ему тоже некуда деваться, не одну же её отправлять к привидениям, — резонно возразила Маша и нажала на дверную ручку.

Миф встретил их доброжелательным взглядом. Он верхом сидел на стуле, придвинутом к первой парте. Очки в прямоугольной оправе сползли на самый кончик носа.

— Ну что ж, леди. Мне о вас много хорошего рассказали, — он улыбнулся Сабрине, и та шутливо нахмурилась в ответ. — Поэтому я и решил выдать вам самое сложное задание. И самое ответственное, конечно же. Что-нибудь слышали о Ростровской больнице?

— Это та, где сатанистов замуровали? — на радостях брякнула Маша и тут же прикусила язык. Её не так часто хвалили, но даже когда удавалось примазаться к Сабрининой славе, ей удавалось всё испортить.

Миф негромко рассмеялся, вежливо улыбнулась Сабрина, хотя и послала Маше вопросительный взгляд. Мол, откуда ты берёшь такое?

— Вижу, вы в курсе городских сплетен, — покивал Миф. — Но на самом деле никого там не замуровывали. Всё это газетный бред.

Он снял очки и привычно поиграл ими. Маша наблюдала исподлобья: заалевшие щёки не давали поднять голову от ладоней.

— Там произошла аномалия, и строительство закрыли до выяснения обстоятельств. Но пока суть да дело, а дел у наших оперативников, сами знаете, по горло, так больницу и забросили. И аномалия успела хорошенько обосноваться. Там пробовали погулять разные молодёжные группировки, как вы и сказали, — он благосклонно кивнул Маше, — ну, любители острых ощущений, но всё закончилось печально. Так что вот вам ключ.

Он уронил на парту перед собой ключ от старого замка, тяжёлый, длинной с Машин указательный палец, с бородкой, подпорченной ржавчиной.

— Правила те же, что и для остальных, но будьте раз в пять осторожнее. Приказываю отступать при малейшей опасности для жизни и здоровья. Я за вас отвечаю, леди. Вы же не будете меня подводить?

…- Маша! — окликнул Миф.

Сабрина, замершая наверху лестницы, молниеносно обернулась.

— А? — невразумительно откликнулась Маша снизу.

Он подошёл к перилам, отгораживающим верхний этаж от лестничной клетки, и замер, скрестив руки на груди.

— Маша ведь, правильно? Мне вас рекомендовали, как очень талантливую ученицу. Можете задержаться ещё на пару минут?

Свет пробивался через неплотно приколоченные доски и полосами ложился на бетонный пол. Маша включила фонарик. Хоть за стенами больницы — всего пять вечера, внутри уже сгустились сумерки. Она гоняла шарик света по стенам, разглядывая тёмные потёки и пятна плесени, слушала свои шаги.

Они шли по галерее с куполообразными сводами, под которыми комками собиралась темнота. Сабрина, шагающая впереди, вдруг обернулась.

— О чём вы говорили с ним тогда?

Маша сразу же поняла, о чём она, и чуть ускорила шаг, чтобы оказаться рядом с подругой. За два курса она успела узнать, что аномалии не умеют подслушивать, но говорить громко под высокими сводами больницы всё равно не хотелось. Коробило от звука собственного голоса между квадратными колоннами.

— Миф хочет стать моим научным руководителем. Он спрашивал, пойду ли я на оперативную работу.

Сердце сладко сжалось. Конечно, она не рассказала Сабрине всего — не то было место и время. Да и самой нужно было сжиться с новыми чувствами, прежде чем рассказывать о них.

— А ты?

— Соглашусь, наверное. Что мне терять?

Сабрина на мгновение обернулась, и в свете фонарика лукаво блеснули чёрные глаза. Всем известно, что чёрных радужек не бывает, но разве усомнишься — под высокими куполами больницы.

— Ты же хотела становиться следователем, — напомнила она. — Уже передумала?

Ей легко было говорить — она-то давным-давно определилась и сдала заявление на кафедру. Зачем тянуть? Маша тоже не особенно переживала по поводу выбора, но сейчас вдруг забеспокоилась. Мечта против внезапно вспыхнувшей симпатии. Что выбрать?

Конечно, решать ещё рано, да и вообще нельзя решать под влиянием эмоций, но когда же обходилось без них?

Луч фонарика выхватывал из полумрака переходы и арки, пустые дверные проёмы, ниши, забитые досками окна, снова, снова, снова. Сабрина сказала, нужно подниматься выше, как минимум этаж на четвертый. Чем выше, тем громче аномалия, тем охотнее она приближается людям. Но выше шестого — нельзя. Миф запретил, и запрещали всезнающие авторы методички. Жирный восклицательный знак — опасность.

— Скажи честно, он тебе нравится? — произнесла Сабрина вполголоса. На третьем этаже говорить расхотелось даже ей. Главная лестница оказалась разрушена, и — как они вовремя заметили — затянута серебрящейся от искусственного света паутинкой. Пришлось разворачивать карту, искать обходные пути.

— Миф? — растерянно переспросила Маша. — А тебе разве нет?

— Он ничего так, — дёрнула плечом Сабрина. — Но я о другом.

Они молча поднялись по крутой чёрной лестнице. Рука у Маши дрогнула, и фонарик вместе с ней. Луч света метнулся в сторону, выхватывая из темноты гладкую стену с алой надписью-граффити. Толстые ножки буков походили на жучиные брюшки. Много перевёрнутых на спину жуков. Маша сощурилась, пытаясь прочитать.

— На… па… что-то иностранное?

— Не уходи от разговора, — укоризненно поддела её Сабрина.

Маша споткнулась о последнюю ступеньку, схватилась за перила. Из-под ног вниз полетели мелкие камешки. Она повернула луч фонарика к себе — на пальцах осталась липкая чёрная грязь.

— Я не влюблена в Мифа, если хочешь знать.

— Но ты близка к этому? Меня это очень беспокоит. Я думаю, лучше тебе отказаться от его руководства, пока не натворила глупостей. Слышишь, Маша?

— Давай поговорим потом?

Маше стало мерзенько, как будто внутри большой палкой перемешивали мутную жижу болота. Воспоминания. То, что она попыталась забыть или проигнорировать, списать не случайность, снова полезло наружу. Может, всё потому, что Сабрина была права?

— Вот, наверное, подходящее место.

На плане больница напоминала гигантскую ромашку с восьмью лепестками-крыльями и круглым административным корпусом в центре, из крыши которого, как тычинки и пестики, торчали громоотводы и антенны. Восемь крыльев — восемь отделений, лес вокруг и лучшее оборудование — мечта. Несбывшаяся.

Сабрина бросила сумку на пол. Сюда нисходили две центральные лестницы. Маша опёрлась плечом на стену рядом с тёмным провалом, глянула внутрь: оттуда на неё пахнуло сырым ветром, и дна шахты лифта видно не было, туда не доставал даже свет фонарика.

Они расположились: Сабрина полукругом расставила вокруг себя три прибора, Маша опустилась на корточки, пристроив на колени блокнот. В те несколько секунд, когда их шаги и шорохи уже утихли, а экраны приборов ещё не засветились, они услышали дыхание больницы, как дыхание огромного умирающего животного.

— Так, — сказала Сабрина и прищурилась, глядя на мерцающие голубые экранчики. — Записывай.

Цифры в столбик — рутинная работа. Хорошо бы они сошлись потом в единый график и перемерять не пришлось.

— Слушай, а странно всё-таки, — вставила Маша, — ой, что там было после трёх — запятая — восемьдесят девять?

— Три — запятая — восемьдесят четыре, — повторила Сабрина и тихо припомнила демонов, когда поняла, что за разговорами пропустила две следующие цифры. — Что тебе странно?

— Ну я всё думаю, какая большая больница. Денег угрохали море, наверное, и бросили из-за непонятной ерунды.

— Ну почему же… Тьфу! Я из-за тебя опять цифру пропустила. Всё, молчи.

Маша тяжело вздохнула, чтобы подруга почувствовала её раскаяние, села прямо на пол и, морщась, вытянула затёкшие ноги. Фонарик свалился с колен и, весело позвякивая, покатился к шахте лифта, так что Маша едва успела подхватить его над пропастью. Руку лизнул зловонный подвальный сквозняк.

— Восемь — запятая — двадцать три. Ш-ш-ш…

Сабрина замолчала и обернулась к ней. Восемь — запятая — двадцать… недописанная двойка скрючилась на бумаге, ручка оставила на блокнотном листе длинный вдавленный след.

— Слышишь?

Вздрогнув от её шёпота, Маша вскочила на ноги. Шлёпнулся на пол блокнот.

Сабрина дёрнулась к мерцающим экранам, но очередная цифра замерла на губах. В голубоватом полумраке Маша видела, как знакомо она хмурится, как свет играет в гранях маячков, и её рука дрожала. Двадцать… скорченный лебедь и смятый уголок блокнота.

Тихонько вздохнул над ухом сквозняк. Сабрина дёрнулась вперёд, не глядя щёлкая по кнопкам. Мгновение — и все экраны потухли, замерли стрелки, и разом стало так темно, что с непривычки Маша потерялась в пространстве.

Она смогла вздохнуть, когда руки коснулись шершавой стены за спиной. Поняла, что видит серые стены и тёмный провал шахты лифта. Дальше по коридору было, как будто светлее, туда доходил солнечный свет.

Стояла тишина, какая-то особенная тишина, нарочитая, неправильная. Но потом Маша снова услышала дыхание больницы, услышала и успокоилась.

А через секунду она поняла, чего именно опасалась Сабрина. Откуда-то снизу, как будто из той самой шахты, послышались мерные неторопливые шаги.

— Ну так что это были за шаги? — поинтересовался Рауль, наворачивая круги по кухне. Каждый раз, когда он проходил мимо стола, звенели брошенные тут кружки, а Сабрина у окна показательно закатывала глаза.

Маша пожала плечами.

— Не знаю, послышалось, может. Но может и аномалия так развернулась. — Она помолчала, облизывая ложку от сгущенки. — Странно всё это, потому что мы больше ничего не слышали, хотя потом облазили полбольницы.

Она поймала взгляд Сабрины и растянула губы в улыбке. Они, конечно, ещё раз пять расставляли приборы, прислушивались, светли фонариком во все тёмные углы, но ничего так и не нашли, а все графики, которые Сабрина построила сегодня утром, выглядели угрюмыми барашками на водной поверхности. Такие наловить можно в любом доме. В общем, им нечего было показывать Мифу сегодня на консультации.

— Всё готово, — возвестила Маша, звучно скребя ложкой по краю сгущёночной банки. — Налетайте.

Рауль тут же выдвинул два стула, плюхнулся на один из них и потащил к себе весь торт сразу, заодно собирая пальцем потёки сгущенки на краях блюда.

— Эй! — возмутилась Сабрина. — Понабежали тут.

— С вас заварка, — ввернула Маша, протирая полотенцем широкий железный нож — исчезали одно за другим пятнышки ржавчины на лезвии.

В кухню тихонько протиснулся Ник уже с чашкой, он подцепил чайник за прозрачную ручку, налил себе и сел на свободный стул. «Аромат гибискуса», — прочитала Маша на пачке чая. Цветные ярлычки свешивались из каждой чашки, как флаги поверженных государств. Почему-то стало трудно дышать.

Сабрина открыла было рот, чтобы возмутиться, но только махнула рукой и пошла ставить чайник снова — кипяток подошёл к концу.

— А у вас как с объектом? — поинтересовалась Маша, разрывая неловкую паузу.

Намазанные сгущёнкой вафли весело хрустели под ножом, а в углу Сабрина уже звенела посудой и притворялась, что ничего не слышит. Она до сих пор переживала неудачу, и шли впустую все слова Маши о том, что завтра сущность обязательно проявит себя, да и Миф даст пару подсказок. Честно признаться, Машу и саму вводила в ступор мысль, что у Сабрины могло что-то не получиться.

— Да хорошо, там только сидеть и сидеть, — проговорил Ник с набитым ртом. От его куска торта на скатерть упала капля сгущёнки. — У нас же старая телебашня в речном районе. Там столько сущностей, хоть диссертацию пиши. Всех, наверное, и за практику не опишем.

От грохота все трое вжали головы в плечи — Сабрина бросила в раковину охапку чайных ложек. Постояла, опираясь на край мойки, вздохнула и принялась их мыть. Рауль вопросительно взглянул на Машу, и та в ответ жалобно приподняла брови — не спрашивай.

— Сабрина, ну я же для тебя торт мазала, а ты собираешься весь день ложки мыть?

Та дёрнула плечом вместо ответа.

Мимо окна на пятом этаже носились птицы, разгорался в голубом-голубом небе летний день, и выбираться на улицу никому не хотелось. Солнце раскалило крыши города.

Притихшее на лето общежитие вдруг снова расцвело голосами.

— О, а здесь кормят? — Растрёпанная Ляля внеслась в кухню, похватала все миски, оставленные невнимательными соседями, потом учуяла торт и нависла над ним, как медсестра над раненым — не бойся, я тебя спасу.

«Чего-то не хватает», — растерянно подумала Маша, разглядев её щеки, измазанные чем-то чёрным, и оглянулась на дверь. В проёме безропотной тенью застыл Мартимер. — «Ну вот, теперь все в сборе».

— А как у вас с объек… — Ляля замолкла, пойманная взглядами Маши и Рауля. Ник облизывал сгущёнку с пальцев.

— Держи лучше. — Маша двинула в её сторону две чистые чашки.

Открыли окно, и писк птиц стал совсем близким, внизу на дороге загудели машины, и запахло нагретым асфальтом. Сабрина тщательно вытерла руки и устроилась на стуле рядом с Машей, подобрав под себя ногу. Попивая чай, она смотрела мимо, никому не отвечая и не реагируя на шутки. Её кусок торта, заботливо уложенный Машей на отдельное блюдце, оставался не тронутым.

— Слушай, классная штука, — заявил Рауль, оттирая полотенцем сгущёнку с рубашки. — Сбацаешь мне такой на день рождения?

Теперь на большом блюде лежали только вафельные крошки, и Маша по привычке бултыхала в кружке остатками чая, прищуривала глаза и смотрела, как отблески света прорастают длинными тонкими лучами.

В коридоре послышались лёгкие шаги, и она затылком почуяла чужое присутствие. На пороге возникла девичья фигура в цветастом халатике выше колен. Маша не сразу обратила на неё внимание, и когда обернулась, Альбина уже стояла, горестно сжимая губы. Тонкие морщины разрезали лоб, тонкие руки — как птичьи лапки — были сложены на груди.

— А… вы все здесь собрались, да? — проговорила она чуть слышно, но каким-то странным образом заставляя всех обернуться.

Замешательство длилось всего мгновение, а затем Альбина развернулась и ушла, бесшумно ступая мягкими тапочками по паркетному полу.

— Наверное, стоило её пригласить, — пробормотала Маша себе под нос, отставляя кружку подальше.

— Вообще-то мы никого не приглашали, все так, сами явились, — резко поднимаясь со стула, фыркнула Сабрина.

Из гулкого общажного коридора послышались прерывистые всхлипы.

— Да, перехвалил я вас, однако. — Разглядывая их графики, Миф почесал в затылке карандашом. — Что-то слабовато, леди.

Сабрина сидела с каменным лицом, сложив перед собой руки, как первоклассница, только вот у первоклассниц не бывает таких жёстко поджатых губ, и таких сведённых у переносицы, чёрных, как графитные линии, бровей.

— Маша. — Миф постучал по парте обратным концом карандаша. — Что же там такого сложного, что поставило вас в тупик? Страшно? Темнота сбивает с толку? Или стены давят? Расскажите мне.

— Не совсем так, — нерешительно отозвалась Маша. Обычно говорила Сабрина, но сейчас она, кажется, дала обет молчания. — Мы вроде всё делали как обычно. Сама не понимаю, почему не получилось.

Сабрина тяжело дышала у её плеча, Миф смотрел изучающе. Под их обоюдным осуждением Маша почувствовала себя мышью на препаровальном столике. Пришпиленной за все четыре лапки.

— Маша, мне кажется, вы абсолютно не стараетесь, а так нельзя. Понимаете, железо не сделает за вас всю работу, нужно потрудиться самим. Я не зря сказал, что объект довольно сложный. — Миф посмотрел мимо и сузил глаза, как будто там было интересно, куда интереснее, чем с Машей. За окном аудитории пылал белёсый диск солнца. — Сделайте то же самое, что делаете обычно, только ещё лучше. Сущность выйдет к вам. Должна выйти. Если, конечно, я в вас не ошибся.

Его губы были испачканы чернилами — Маша видела. Ей вдруг стало очень страшно его разочаровать, и этот страх сковывал пальцы — она сжимала их в замок. Миф хлопнул стопкой листов по ладони и тут же поднялся, уперевшись руками в парту.

— Пока что тут нечего обсуждать, леди. Надеюсь, на завтрашнем отчёте вы порадуете меня.

Они же снова остались последними — по мановению руки Мифа, и Маша кожей ощутила пустоту коридора ещё до того, как открыть дверь. А за открытыми окнами, наверное, верещали стрижи. Хотя нет.

— Маша.

Не успела её ладонь лечь на дверную ручку, Миф окликнул её, и брови Сабрины снова сошлись у переносицы.

— Задержитесь ещё на две минуты. Пусть ваша подруга подождёт в коридоре.

Где-то за полдень облака заволокли небо, и стало хоть немного легче дышать. Сабрина опять засела за графики, забыв — или притворившись, что забыла, — все сегодняшние разговоры, а Маша, скорее от безысходности, чем по непреодолимому желанию, выбралась из комнаты.

На закрытой лоджии она расстелила спортивный коврик и села, слишком измученная мыслями, чтобы оставить силы на упражнения.

…Асфальтовая дорожка от института к общежитию вилась по кленовой роще. Проходя мимо беседки, Маша меланхолично отметила, что узорчатые лавочки пустуют. Жарящее изо всех сил солнце разогнало даже заядлых гуляк.

Она догнала Сабрину и положила руку ей на плечо.

— Ну перестань дуться. Горгулью пережили, и Мифа как-нибудь переживём.

— «Ваша подруга» — он так сказал, — состроила недовольное лицо Сабрина. Нельзя сказать точно, чего в ней было больше: удивления или злости, но Маше стало немного не по себе от её тона.

— Да ладно тебе.

До общежития они дошли молча, и у самых дверей Сабрина остановилась и села на скамейку ядовитого цвета.

— Рассказывай. Думаешь, я боюсь получить плохую оценку? Думаешь, это волнует меня больше всего на свете?

Маша в нерешительности замерла у перил.

— А что тогда?

— О чём вы говорили с Мифом? — прокурорским тоном поинтересовалась Сабрина.

Мимо прошествовали две важные старшекурсницы, полностью погружённые в свои взрослые серьёзные проблемы, и даже не обернулись. Маша смотрела им в спины и не знала, что отвечать.

— Маша, я волнуюсь.

Она с тяжёлым вздохом опустилась рядом, ощутила прохладное прикосновение Сабрины к своему плечу. Прядь её волос, собранных на затылке в хвост, пощекотала Маше шею. Сабрина придвинулась к ней ближе. Нужно было отвечать, хоть что-нибудь, но она чувствовала, что не сможет.

— Да всё о том же, — пробормотала Маша, глядя в чисто выметенный асфальт под ногами. — Я просто сказала ему, что не против писать диплом по этой теме, и всё.

— Но я не понимаю, почему об этом обязательно нужно говорить наедине. И вы торчали там двадцать минут, а не две. Да, я засекала.

Маша в бессилье тряхнула руками.

— Ну, не знаю, как так вышло. Преподы любят переливать из пустого в порожнее, вот он и болтал. Пойдём собираться, а то опять ничего не выловим.

…Жёсткий коврик, пышущий жаром бетонный пол.

— Извини, что отвлекаю тебя.

Маша вздрогнула и обернулась. Ах, вот и ещё один нерешённый вопрос — в узком общем коридоре стояла Альбина, теребя в руках пояс халата. Чёлка падала на её лицо, скрывая выражение глаз.

— Привет. — Маша поднялась с пола и села, спиной привалившись к бетонному ограждению. Пресс остался недоработанным, и противные мысли не успели выветриться из головы. — Хорошо, что встретились.

Альбина опустилась на другой край коврика. Её волосы пахли терпкими духами, и Маша невольно отшатнулась — она не любила излишней близости.

— Ты не обижайся за торт. Мы правда никого не приглашали, само вышло, — выдала она охрипшим вдруг голосом.

«Решит, что я вру. Точно ведь решит…»

Она подтянула под себя ноги и села неудобно, но так, чтобы не касаться собеседницы.

— Всё в порядке, — слабо вздрогнула Альбина. Она скрючилась так, что Маша не видела её лица, только макушку и плечи в коротких рукавах халата. — Я привыкла.

— Что случилось? — сообразила, наконец, Маша. — Миф раскритиковал? Не бери в голову, нас он вообще так отругал, что сквозь землю хотелось провалиться. И ничего, живы. Хотя Сабрина, конечно, в шоке.

По-летнему шумел под окнами общежития город, и кто-то хохотал на нижнем этаже, хлопали двери, а Альбина сумрачно водила ногтем по молнии халата. Вверх-вниз. Вжик-вжик. Маша наблюдала за её пальцем.

— У меня большие проблемы. Большие, — повторила Альбина, словно Маша могла не расслышать.

— Опять? — не сдержалась она и тут же смутилась выкрика. В воздухе между ними плавала серебристая пыль, как конфетти.

Альбина подняла голову. Она стала как будто эфемерно-прозрачной, бледной почти до синевы, и чёрные пряди прилипли к влажным от пота щекам. Внутри у Маши всё похолодело.

— Что случилось?

Альбина отвела глаза. Вверху включили музыку, истошно заорал иностранный певец. Маша ощутила, как по телу под футболкой текут капли пота.

— Пойдём, — выдавила она, шаря руками по бетонному ограждению. Певец орал, рычали машины, и солнце обжигало руки. — Пойдём-пойдём.

— Куда? — растерянно спросила Альбина, прижимая ладонь к губам.

— Не важно. На кафедру пойдём, к декану, к ректору. Везде пройтись успеем. Эти, из твоей группы, они опять тебя терроризируют, да?

Альбина ухватила её за руку и требовательно дёрнула вниз. Серебристая пыль закрутилась тайфуном.

— Ты не так поняла. У меня совсем другое. — Она трудно сглотнула, снова пряча глаза под чёлку. — Знаешь, почему я живу в общежитии, хоть у меня родители в этом городе? Просто я не могу больше жить с отцом. Он пьёт последнее время, почти не переставая, тащит вещи из дому. Ну, ты понимаешь, наверное?

Маша не была уверена, что понимает всю глубину проблемы, но кивнула. Тайфун пылинок между ними почти успокоился. Скребя ногтем по молнии, Альбина снова выдавила улыбку.

— Я чем-то могу помочь? — нахмурилась Маша. Разговор начинал действовать ей на нервы, а в особенности то, что каждое слово приходилось вытаскивать пыточными клещами. Пришла говорить — излагай, а если не хочешь — оставь всех в покое.

Наконец Альбина покачала головой.

— Вряд ли. Не сердись, что я себя так веду. У меня сейчас очень тяжёлый период в жизни, я даже хожу к психоаналитику.

— Помогает? — сморозила Маша, тут же прикусывая себе язык.

— Пока не очень.

Они помолчали, каждая глядя в свою сторону. Маша смотрела в небо с редкими огрызками облаков. Бетонная стена приятно холодила спину, и подниматься и уходить не хотелось. Терпеть молчание Альбины тоже не было сил.

Но та вдруг шевельнулась, устраиваясь в позе лотоса.

— А у тебя как дела? — показательно весёлый тон окончательно убил в Маше всё желание поболтать. — Он так и не позвонил?

— Нет, не позвонил. Значит, занят был. Слушай, я, наверное, пойду, а то Сабрина ворчать начнёт. Встань, пожалуйста, с коврика.

Альбина подняла на неё прозрачные глаза. Ни тени обиды — божественная мудрость и спокойствие в каждом зрачке.

— Я вижу, ты переживаешь.

«Переживаю, что мне лезут в душу». Маша едва не выдернула коврик у неё из-под ног. Она уже жалела, что вчера вечером понарассказала Альбине слишком много, вывернула душу наизнанку, потому что больше никто бы не послушал.

— Я хочу помочь. Может, тебе тоже нужно сходить психологу?

Альбина теперь почти бежала за ней по коридору. Шлёпали по паркету тапочки. Из-под двери кухни просачивался запах подгоревшей гречки.

— Ты просто не хочешь признаться, что тебе нужна помощь!

— Я сама могу справиться со всеми проблемами, — бросила Маша через плечо и замерла.

В дверном проёме комнаты стояла Сабрина. Работал вентилятор, и от этого её волосы развевались. Она выразительно приподняла брови.

— От кого это ты бежишь?

Не дождавшись ответа, Сабрина сама посмотрела за угол, но только пожала плечами. Видимо, Альбина не стала дожидаться развязки.

— Собирайся уже, пойдём, — устало выдавила она и хлопнула дверью.

Глава 10. Возьми меня с собой

Ты так давно спишь.

Люди толпами валили на городской пляж. Ещё бы — суббота, вечер. В автобусе стало тесно от разгорячённых полуголых тел. Маша, спиной привалившись к поручню, рассматривала сосредоточенное лицо Сабрины, пыталась угадать, о чём она думает, глядя мимо пространства.

Мимо пронеслась прохладная гладь озера, и в автобусе стазу стало просторно. За окном потянулись рощи и частные дома — окраина, скоро конечная — им выходить.

— Прицепилась ко мне эта Альбина, — сквозь зубы выдала Маша и оглянулась на всякий случай: вдруг Альбина устроилась на одиночном сидении, первом от водителя, и слушает теперь все их разговоры. Нет, там парень. — Всё у неё плохо. А я что, жилетка ей? И если бы я могла помочь, а так…

— Скажи ей, чтобы шла лесом. Или хочешь, я скажу?

Маша отвернулась, чтобы проводить взглядом ещё несколько домов.

— Некрасиво как-то.

— Некрасиво? — усмехнулась Сабрина, проводя кончиками пальцев по поручню. Она совершенно мистическим образом держала равновесие в автобусе, маневрирующем по пустым дорогам, и почти всю дорогу спокойно держала руки в карманах. — Я думаю, что она в третьей группе всех так довела, вот её и поколотили. У меня тоже руки чешутся, как только её вижу.

Она характерным жестом сжала и разжала кулаки.

— Да жалко мне её, — призналась Маша. — Вся несчастная такая, замученная.

— Ну пожалей, — фыркнула Сабрина и отвернулась. — Ты же собиралась следователем быть, вот и сопоставила бы факты. Я поговорила с парнем из третьей группы, он сказал, что никто твою Альбину не бил, и вообще у них ничего экстраординарного не случалось.

Со сдвоенного сиденья на них внимательно посмотрела женщина, прижимающая к груди сумку, как младенца. Маша встретилась с ней взглядом — может, мать? Нет, вроде бы не похожа на Альбину. Женщина отвернулась.

— Да так он тебе и выложит правду-матку, как на духу, да? — скептически состроила Маша, но в душу её закрались сомнения. Хотя с другой стороны, зачем Альбине врать. Не для того же, чтобы с ней подружиться, так?

Они так и молчали до конечной остановки: Маша перебирала в уме знакомых, соображая, через кого бы выйти на надёжную информацию о третьей группе, а Сабрина смотрела в окно и изредка тихо усмехалась своим мыслям.

Когда из-за деревьев показалась бетонная свечка больницы, в автобусе не было никого, кроме них и задремавшего на своём насесте кондуктора. Водитель закурил, не дожидаясь остановки, и ветерок протащил в салон горький дым.

Сабрина выпрыгнула первая и подала руку Маше. Заросшая дорожка к больнице виляла между клёнов, как будто заигрывала с пешеходами, и ветки хлопали по плечам, как старые знакомые.

— Есть какие-нибудь мысли? — Сабрина подцепила Машу за локоть. — Не торопись. Нужно договориться без него.

Она сузила глаза и кивнула на больницу, до которой осталось не больше двадцати шагов. Забитые досками окна слепо таращились на них. Маша зябко передёрнула плечами.

— Попробую, как прошлый раз. — Она вытащила из кармана джинсов почерневшее серебряное кольцо на цепочке — Маша совсем недавно чистила его, но от постоянного контакта с кожей оно чернело снова. — Если вышло в заповеднике, то должно получиться и здесь. Есть что-то для защиты? Ну, на всякий случай.

Сабрина молча достала два фонарика и матерчатый мешочек, который сразу прикрепила на пояс.

— Ясно, пойдём.

Они заперли дверь изнутри и бросили сумки тут же, чтобы дальше идти налегке. Первый этаж дышал странной смесью из запахов промокшего цемента, сладкого разложения и чужой, нечеловеческой жизни. Было темно, Маше казалось, даже темнее, чем в прошлый раз, хоть шарики света точно так же ползали по стенам.

По колонне метнулось круглое многолапое тельце, Маша шарахнулась в сторону прежде, чем сообразила — просто паук. Кольцо на цепочке молчало, покачивалось лишь в такт шагам.

— Знаешь, если мы будем обходить так всю больницу, мы тут проторчим до осени, — буркнула Маша вполголоса, но замолчала, потому что Сабрина предупреждающе подняла руку.

Они остановились. В тишине заброшенных коридоров, перебивая друг друга, шептали сквозняки. Первым погас фонарик Сабрины, следом Маша выключила свой. Она зажмурилась. Жёлтое пятно перед глазами постепенно растаяло. В темноте обострилось обоняние и слух. Шорох ветра в оборванных строительных лентах. Тишина. Сладкий запах гниющих листьев. Шаги.

Сабрина жестом ей приказала оставаться на месте и бросилась дальше по коридору. Когда глаза чуть привыкли к тусклому свету, пробивающемуся сквозь доски, Маша начала различать сереющие дверные проёмы. Стараясь ступать как можно тише, она пошла следом за Сабриной.

Маша прекрасно понимала, что в гонке за аномалией неизменно проиграет — сквозь собственный топот и сбившееся дыхание она вряд ли различит едва слышные шаги, и не даст различить Сабрине. Поэтому она снова вытянула вперёд руку с кольцом и стала обследовать длинный, как кишка, коридор. Когда кольцо дрогнуло у одного из дверных проёмов, Маша остановилась.

Она заглянула в комнату, которая, видимо, должна была стать палатой — просторной, с двумя высокими окнами. Выбеленные когда-то стены пошли уродливыми пятнами. Пол кое-где просел, обнажая какие-то волокна и комки.

Палец вскользь прошёлся по кнопке, и фонарик потух. Маша не услышала, а скорее почувствовала чьё-то невесомое присутствие. Без шороха шагов и прочих бессмысленных атрибутов. Она обернулась: из-за поворота вышла Сабрина, педантично светя фонариком себе под ноги.

— Ну как там? — спросила Маша, когда сердце перестало колотиться, как чокнутое.

Сабрина подняла голову, внимательно взглянуло на Машу из-под полуприкрытых век.

— Возьми меня с собой.

— Что? — не поняла Маша и решила, что ослышалась. Иногда чужое пространство с высокими потолками ломает знакомые голоса.

— Заберёшь меня с собой? — повторила Сабрина серьёзно. Её взгляд скользил по Маше почти осязаемо, как будто Сабрина проверяла — это ли её подруга или под шумок подсунули другую.

Маша тряхнула головой.

— О чём ты? Ты вообще что-нибудь нашла или нет?

Сабрина молча сверлила её взглядом, и Маша почти рассердилась на неё: серьёзное дело, а она тут о личных проблемах решила поболтать. Может, на каникулы уезжать некуда? Она интуитивно сделала шаг назад и едва не споткнулась о порог пустой комнаты, охнула от неожиданности. Падение удалось предотвратить, но под ногтями осталась серая крошка.

Сабрина не двинулась с места и взгляда её не отпустила. И Маша вдруг догадалась. Все внутренности как будто ошпарило кипятком. Она рванула назад, не помнила, как проскочила всю комнату наискосок, только поняла, что оказалась в тупике. И не нашла ничего лучшего, чем закричать.

— В городе нелётная погода!

Эхо подхватило её голос и понесло по коридорам, превращая в жуткий звериный вой, в потусторонний шёпот, в клёкот птицы. Маша замерла, спиной вжавшись в угол. Она не отводила взгляда от дверного проёма — тёмного и пока пустого.

Это была их фраза-маячок, придуманная ради шутки ещё на первом курсе, когда почтенный профессор истории бормотал за кафедрой, почти засыпая. Им захотелось кратенького позывного, чтобы в случае чего не орать «помоги!», и если враг ещё не знает, что ты его уже заметила, поворачиваешься к напарнице и говоришь: а в городе…

Сабрина ворвалась в комнату и остановилась на пороге, глядя на Машу во все глаза. Её дыхание всё-таки сбилось, и за это Маша собиралась благодарить Вселенский разум. Если сбилось дыхание — значит, она бежала, значит, она настоящая.

— Что у тебя случилось? Чего кричишь?

Маша сложила руки в молитвенном жесте.

— Скажи, как зовут нашего преподавателя истории?

— Леонор Итанович? — удивлённо выдавила Сабрина.

Маша кивнула и сползла по стенке вниз. Сидеть на корточках было неудобно, и ныли ноги, но вставать, казалось, ещё хуже. Сабрина приблизилась.

— Что случилось?

Маша выдала бы виноватую улыбку, но ведь знала, что на Сабрину всё равно не подействует. Дрожь в ногах пришла поздновато и — о, боги — как унизительно было сидеть тут и трястись.

— Наверное, нам нужно уходить отсюда. Миф сказал, если будет опасность…

— Да что нам теперь, бросить учёбу? — Сабрина от возмущения притопнула на месте. — Миф сказал, что объект сложный. Ты мне можешь толком объяснить, что видела?

— Я видела тебя. Если аномалия очеловечилась до такой степени, с ней опасно тягаться. У нас ведь даже никакого оружия, так, любительские штучки. Это в каждом учебнике написано. Это как посылать детей с рогатками обезвреживать вооружённых террористов. — Слова сыпались, как горох из прорехи мешка, часто и бессмысленно.

Сабрина смотрела молча, напряжённо, качала головой, и по тому, как она хмурилась, Маша понимала, что спорить придётся до ссоры или не спорить вообще.

— В любом случае нужно сообщить об этом Мифу, — закончила она и выжидающе уставилась на подругу.

— Я поняла, — серьёзно кивнула Сабрина и упёрла руки в бока. — И мы должны срочно доложиться Мифу, но перед этим я хочу тебе кое-что показать. Обещаю, это будет недолго.

Маша обречённо кивнула.

— Только ты ни на шаг от меня не отойдёшь.

…Вой ветра стал глубже и надрывнее, как в огромной трубе. Они шли уже не по первому изгибу коридора, и даже не по второму-третьему. Маша устала считать повороты и бросила, когда поняла, что Сабрина прекрасно разбирается в направлении. Они прошли через комнату с квадратным углублением в полу, похожем на бассейн, поднялись по трёхступенчатой лестнице, свернули снова. Маша начала молча поражаться, как же далеко Сабрина успела пробежать за такое короткое время, когда её спутница замерла у порога.

Комната, куда они пришли, вероятнее всего, могла бы оказаться очередной палатой или, например, кабинетом врача. Три высоких окна были заколочены. Как будто бы типичная для больницы комната.

Но все стены здесь покрывали странные символы, нарисованные белой краской. Словно кто-то специально проводил дни, вырисовывая каракули на полуосыпавшейся штукатурке. Кругляшок света скользил по стенам, давая рассмотреть сумасшедшую роспись.

Судорожно цепляясь на дверной косяк, Маша заглянула внутрь.

— Жуть. Что это такое, интересно?

Она обернулась к Сабрине, которая спиной прислонилась к противоположному косяку. Луч белого света озарил её руки, сложенные на груди, лежащую на плече косу, сплетённую особым средневековым манером — чтобы волосы не мешались, хладнокровно сжатые губы.

— Возьми меня с собой, — сказала Сабрина.

Маша попятилась, ещё не вполне понимая, что происходит. Первая мысль, которая её посетила — что всё это шутка. Но Сабрина всегда была паталогически серьёзна. Однажды Рауль рассказывал анекдот о неверной жене, внезапно вернувшемся муже и любовнике, которому предлагалось прыгать с тринадцатого этажа. Сабрина выслушала всё с серьёзным лицом, а потом заявила: «Дура, она же по статье пойдёт за такое».

— Не надо так шутить, — пробормотала Маша, глядя ей в глаза.

Сабрина не шевельнулась.

— Пожалуйста, не пугай меня.

В спину врезалась стена. Маша почувствовала, как крошится под пальцами старая штукатурка. В переплетениях коридоров, без оружия, без оберегов, позволив аномалии затащить себя так далеко… Маша развернулась и бросилась назад по коридорам, уповая лишь на то, что интуиция не подведёт.

Стало чуть спокойнее, когда она вылетела в залу с бассейном, а дальше коридоры быстро вывели в галерею. Маша смогла отдышаться только здесь — когда сумрак галереи показался белым светом после затхлой темноты боковых ответвлений. Ведя рукой по стене, она шла к выходу, всё ещё надеясь найти Сабрину. Могла же она вернуться в галерею и, не найдя Машу, решить дожидаться её у дверей?

Могла, но не дожидалась. Их сумки, брошенные в фойе больницы, были вывернуты наизнанку. Тут же валялись разбитые приборы, и Маша поняла, что за стёкла захрустели под её подошвами. Она присела над одним: безнадёжно испорчен. Вывернут электронный экран, рассыпались по бетону обломки корпуса. Кто-то не просто разбил его, по нему топтались, его швыряли об стену и колотили со звериной ненавистью. У Маши по спине пробежался строй ледяных муравьёв.

Её телефон нашёлся тут же, и к счастью он почти не пострадал — был расколот корпус, но батарейка ещё держалась, и на прикосновение он отозвался знакомой мелодией. Маша не пробыла в больнице ни секунды сверх необходимого.

Она отбежала к деревьям. Сбившееся дыхание сипело глубоко в груди, когда Маша судорожно искала в записной книжке номер Мифа. Непослушные пальцы наползали не на те кнопки, и от бессилия она припоминала демонов, вытирая наползшие на глаза слёзы.

— Да? — скучно отозвался Миф в трубке.

— Сабрина пропала! — закричала Маша, ни капли не сдерживая своё отчаяние. Ей показался оскорбительным его надменный тон.

— Кто? Маша, это ты? Где ты? Объясни всё толком.

Маша принялась говорить. Она говорила долго, сбиваясь, путаясь, начиная сначала, а Миф слушал, не перебивал, изредка вполголоса отдавал приказы — в сторону, и не отключался.

— Я сейчас буду, ты где? Возле двери? Не заходи туда больше, слышишь? Зайдёшь — голову откручу и повешу перед кафедрой, — шутливо попытался подбодрить её Миф и тут же в сторону заявлял: — Да не знал я, что там всё так запущенно. Вы мне сами список безопасных объектов подсовывали.

Он был с ней на связи до того самого момента, когда две служебные машины подъехали к роще. Из первой выскочил Миф, отводя телефон от уха. Машу он увидел сразу.

— Жива? Как ты? Дорогу сможешь показать?

Маша, которая всё это время расхаживала между деревьев, почувствовала себя опустошённой. Она вдруг заметила, что почти стемнело, что накрапывает дождь, и Миф изрядно нервничает, хотя и пытается это скрыть.

— Который час? — только и смогла выдавить Маша.

Миф мельком глянул на запястье.

— Почти десять.

— Не может быть.

Трое мужчин в форме Центра, которые приехали вместе с Мифом, принялись за дело: для начала они огородили небольшую площадку перед входом в больницу. Теперь там трепетали бело-красные ленты и мигали маячки-обереги. Маша тяжело сглотнула, глядя на всё это.

— Потому что мы приехали сюда в пять, и пробыли там от силы час.

Миф посмотрел на неё с жалостью, помял в пальцах хлястик форменной куртки.

— Маша, давай ты успокоишься, а потом расскажешь мне всё, да? Отведите её в машину.

Её подхватили под руку. Маша слышала, как Миф что-то выговаривал на повышенных тонах, скрипели петли дверей, но все звуки быстро отдалились, ушли на задний план.

В надвигающихся сумерках больница как будто выросла и чёрными провалами окон на верхних этажах неодобрительно поглядывала на суетящихся внизу людей. Женщина в белом халате поверх формы, которая и увела Машу от дверей, сунула ей в руку горячий чай в крышечке от термоса.

— Выпей. Нужно прийти в себя, без твоей помощи они не справятся.

Маша подумала, она шутит — сотрудница Ценра слабо улыбнулась, наверное, желая её приободрить.

— Чем быстрее мы её найдём, тем лучше. Ну, ты и сама понимаешь.

Она пошла к остальным, скинув халат на капот машины, и Маша осталась одна в прохладном вечере. В траве звенели сверчки, но ещё секунда, и зашуршал по листве дождь. Маша, обжигаясь, допила чай и выбралась из салона автомобиля. Каждая секунда была тяжёлая и блестящая, как ртутный шарик, каждую секунду Сабрина плутала по тёмной больнице одна, и мысль эта была невыносима.

Глубоко в груди всё ещё жила дрожь, но в ногах её уже не было. Дождь обжигал обгоревшие плечи, а под тонкой майкой кожа пошла мурашками от прохлады.

— Там была комната, вся изрисованная какими-то надписями, — сказала Маша, подойдя к Мифу сзади.

Он стоял, глядя в раззявленный дверной проём, чуть вздрогнул и обернулся, когда Маша заговорила.

— Да? Сейчас пойдём с тобой.

Маше очень хотелось спросить, что будет дальше, почему так развернулась аномалия, смогут ли они найти Сабрину — Миф же всё знает, он должен знать! Хотелось закрыть глаза, и когда откроешь — чтобы всё стало хорошо. Но она молчала.

Вскоре вернулись оперативники.

— Маячки поставили по холлу первого этажа, там пусто. Никаких волнений не нашли, — сказал молодой парень, по виду, едва ли старше пятикурсника.

— Ладно, — вздохнул Миф, как показалось Маше, разочарованно, — вы же не собирались идти на второй этаж? Они не собирались. Шахту лифта проверьте ещё. Ну давай, показывай свою комнату.

Он жестом приказал Маше следовать за собой.

В галерее у колонн мигали алые лампочки. Маша оборачивалась через каждый шаг, и хоть Миф нёс большой полицейский фонарь, темнота по углам всё равно сгущалась уродливая и синяя, как пролитые чернила.

Маша тайком вытащила кольцо из кармана, подняла его на вытянутой руке за спиной Мифа. Кольцо чуть дрогнуло, покачнулось.

— Вы хоть проверяли местность, прежде чем дальше лезть? — спросил Миф, оборачиваясь. Маша быстро подхватила кольцо, но он заметил. — Что это у тебя за методы из каменного века?

— Это… нас учили, — смутилась Маша. — Мы всё так проверяли.

— Теперь ясно, — сумрачно отозвался Миф. — Почему у вас ни демона не выходит.

Так было заведено. Любой задушевный разговор преподавателей рано или поздно сводился к тому, что наука давно шагнула вперёд, а в институте нет денег на новые приборы. На это постоянно указывали, и замученный жизнью ректор усыхал, почуяв подобные заявления, пытался сбежать подальше. Это ещё ничего, а вот стоило преподавателям института столкнуться с научными сотрудниками Центра, тут начиналось выяснение отношений и горестные вздохи: «И это у вас есть? А наши курсанты до сих пор в картонном домике на стационаре живут» — «Ничего, крепче станут».

Маша ускорила шаг, чтобы поравняться с преподавателем, и осторожно взяла его за руку. Миф не отстранился, но и пальцы не сжал. Хрипловато попросил:

— Не бойся. — Кашлянул, отвернулся.

Они прошли не меньше четырех поворотов, прежде чем снова заговорили.

— Вообще-то ребята никакой активности тут не нашли. Но если твоя Сабрина просто так заблудилась в этих катакомбах, тоже ничего хорошего. Недосмотрит ещё и провалится куда-нибудь. — Он заметил смятение на лице Маши, мягко высвободил руку и коснулся её плеча. — Не бойся. Всё будет хорошо. Я ведь тоже заинтересован, чтобы с ней всё было хорошо.

Маша замерла у следующего разветвления пытаясь вспомнить, куда повернуть. Тёмные потеки у потолка, раскрошившийся кирпич у косяка — кажется, здесь. Снова комната с пустым бассейном. Она почувствовала, как сбивается дыхание. Хотелось достать кольцо из кармана, проверить, хоть и без того она ощущала, как давит закутанный в паутину потолок. Миф, впрочем, вёл себя спокойно, осматривал тёмные углы.

— Здесь вон туда, — указала она на двёрной проём.

Там свет фонаря стал как будто тусклее, он уходил вперёд на пару шагов, и Маше то и дело хотелось выставить перед собой руки, чтобы не уткнуться в стену. К своему удивлению она узнавала ободранные стены, сбитый косяк — до него дотронулась Сабрина, когда вела её сюда. Просто скользнула рукой.

— Объясни мне ещё раз, почему ты решила, что перед тобой — аномалия? — сквозь сжатые зубы поинтересовался Миф. — Ну, кроме того, что ты почувствовала какую-то потустороннюю жуть.

Маша устала объяснять, уже не находилось слов, но она послушно пожала плечами.

— Я знаю Сабрину, она бы никогда так себя не повела. Да и вообще, вот когда я убегала, почему она не побежала следом?

— Пошутила?

— Это какая-то дурацкая шутка, — пробормотала Маша в сторону. — Нет, она не могла. Она бы вышла уже, я знаю. Зачем ей всё это устраивать, бить приборы, ну зачем?

— Ясно.

Маша сама себе боялась признаться, что теперь ни в чём не уверена. Потому что нельзя описать словами ледяной ужас, который окатил её. «Возьми меня с собой». Она не могла ошибиться, не могла, не могла.

— Здесь? — спросил Миф, освещая очередной поворот.

— Да.

До комнаты оставалось не больше десятка шагов, когда Миф остановился. Он поводил фонарём, как будто искал тайнопись на стенах, оглянулся. Маша жалась к нему, потому что уже давно ощущала чужое враждебное присутствие за спиной. Светила туда — и не видела ничего, кроме облупившейся краски и комков паутины.

— Здесь? — спросил он снова, заставив Машу вздрогнуть.

— Да. Комната справа.

Миф преодолел оставшееся пространство парой прыжком. Маша едва успела за ним, но не могла не успеть — оставаться одной в темноте было страшно до ледяных муравьёв по коже.

Он взялся за косяк, осветил комнату, и бледное в искусственном свете лицо вдруг сделалось жестоким.

— Уходи отсюда! — рявкнул он на оторопевшую Машу. — Ну? На выход, быстро!

Почти ничего не соображая, она бросилась назад. Сердце колошматило в горле, норовя порвать тонкую кожу. В ногах вдруг проснулась холодная усталость, и в мельтешении перед глазами иногда выныривали стены, от которых каким-то чудом удавалось уворачиваться. В галерее пришлось притормозить, потому что каждый вздох жёг разодранную гортань. Но она шла, хоть и держалась рукой за стены.

У дверей чуть не упала на колени и поняла, что сил больше нет.

— Что же такое, — пробормотал Миф, явившись из пустоты и тишины через пару тяжёлых выдохов.

Он поднял Машу за талию и подтолкнул к дверям. Она подчинилась, как давно сломанные часы — надави на стрелку, и тикнет пару раз.

— Так, — говорил он жёстко. Маша не видела его лица. Она ничего не видела перед собой. — Возвращаемся в город. Ничего мы не сделаем. Возвращаемся, я сказал. Её отвезите домой.

На заднем сидении служебной машины она не спала — наблюдала за мельтешением огней и чувствовала, как непоправимо теряет что-то важное. Время, да. Блестящие ртутные шарики. Они всё дальше от больницы. Нужно толкнуть дверь и выйти. Автобусы, наверное, уже не ходят. Зачем ей автобусы?

Маша трясла головой, временно возвращая себе ясность мысли, и тут же снова впадала в полубред. Происходящее казалось кошмаром.

«Нужно забраться на крышу и прыгнуть», — серьёзно подумала она. — «Когда падаешь во сне, всегда просыпаешься у самой земли».

Маша посмотрела на проплывающие высотки.

«Надо назад. Жаль, автобусы уже не ходят. Пешком тяжело».

— Выпей чего-нибудь горячего и ложись спать, — сказала ей женщина в белом халате поверх формы. Кажется, это было у крыльца общежития.

Она не помнила, как добралась до комнаты, а там, не раздеваясь, рухнула на кровать. Казалось, что дверь откроется, и войдёт Сабрина. Скажет: «Быстро ложись спать, завтра вставать рано». Или ещё: «Графики ещё чертить, а уже поздно. Когда эта практика кончится».

Маша подняла голову: часы показывали полночь.

— Можно?

Она не поняла, откуда идёт голос, оглянулась на дверь: там стояла девушка в красном домашнем халате. Она заискивающе улыбнулась. Маша подумала, что нужно улыбнуться в ответ и не смогла.

— Прости, что так поздно. У тебя есть минутка?

Маша с трудом села на кровати, голова была тяжёлой и пустой — внутри только ветер.

— Проходи, — кивнула она и зажмурилась от боли.

Альбина обошла комнату по кругу, перевернула на письменном столе какой-то учебник, коснулась брошенного на спинку кровати полотенца, у окна поправила отогнутый уголок занавески.

— Как у тебя дела?

Маша наблюдала за ней из-под ресниц, вздрогнула, как от холода.

— У меня плохо. Очень плохо.

Альбина замерла у приколотого к обоям плаката: домик в заснеженных горах. Обернулась.

— А что случилось?

— Демоны! — Маша не знала, что всё ещё способна кричать. — Отстань от меня уже! Тебе что, приятно слушать о чужих проблемах?

Альбина отшатнулась, её лицо сделалось несчастным. Оно и было-то не очень весёлым, а сейчас уголки губ поползли вниз, дрогнули в плаксивой гримасе. Она сжалась, как будто ожидала удара.

— Я…

— Уходи, — тихо попросила Маша. — Давай… поболтаем потом.

Та скривилась, сжала кулаки. Зашипела, как раскалённая сковорода под ледяной водой:

— Когда мне плохо, мне даже поговорить не с кем! Все прогоняют. Посмотрим-посмотрим, я найду, чем тебе ответить.

Когда дверь захлопнулась, Маша снова легла и посильнее зажмурилась. Не помогало. Ничего не помогало. Хотелось то ли выть, бросаясь на стены, то ли искать самую высокую крышу, то ли бежать к Мифу и вытрясти из него всю душу за то, что он… а что он?

Маша поднялась, схватила со стола первую попавшуюся чашку и пошла на кухню, почти не соображая, что делает. Несмотря на поздний час, в некоторых комнатах горел свет, и из-за приоткрытых дверей доносились голоса. Она упрямо шла, едва не столкнула первокурсницу, вышедшую из душа с полотенцем на голове.

В кухне стоял приторный запах подгоревшей варёной картошки. Маша выключила газ, зачем-то поменяла местами две чужие миски на столе и села. Кружка выпала из обессиливших пальцев.

Сколько она просидела, уткнувшись лбом в стол, уже не вспомнить. Кто-то взял Машу за плечи. Кто-то, охая, подобрал с пола осколки.

— Слышишь?

Она как будто вынырнула, увидела встревоженное лицо Ника, потом Лялю с веником наперевес.

— Мы уже всё знаем, — сказала она судейским басом. — Мы тебя ждали в фойе, а ты через чёрный вход зашла.

Горестно помолчали. Маша протянула Нику руку запястьем вверх.

— Мне какой-то укол сделали, наверное, успокоительное. Хотя я в истерике не билась. — Ей почему-то стало очень важно это объяснить, и чтобы он поверил. — Но я не могу спать.

Он хмурился. Ляля молча опустилась на соседний стул.

— Миф был на кафедре, когда ты позвонила, — сказал, наконец, Ник. — Это вообще случайно вышло, что он там задержался. Ну, вот и приехал быстро. Ты не рассказывай пока, если не можешь. Мы и так видим, что ничего хорошего.

— Чаю хочешь? — строго поинтересовалась Ляля. — Только я сейчас другую кружку принесу.

— А можно? — Маша попробовала улыбнуться, но губы сами поехали куда-то в сторону, и она поняла, что плачет, уткнувшись в локоть Ника.

Слёзы не принесли облегчения, скорее наоборот — всколыхнули в душе мутную болотную жижу, заставили вспоминать всё с самого начала. Бессмысленные попытки представить, как всё могло бы случиться по другому. Ник погладил её по волосам.

— Соберись. Ей как никогда нужна твоя помощь. Подумай, что Сабрине сейчас в десять раз хуже, чем нам. Так что соберись, поспи, и завтра мы все вместе подумаем, что делать. И сделаем. Не может быть, чтобы она не вернулась.

Маша закивала, потому что не получалось говорить сквозь слёзы.

Да, нужно взять себя в руки. Да, истерикой никому не поможешь. Да, она сильная. Да, да, да…

Спала она или нет — Маша так и не поняла. Перед глазами мелькали заплетённые паутиной потолки, колонны в алом свете маячков, провалы-двери, снова паутинные потолки. Потом раздался стук. Она вскочила с кровати, отчаянно соображая, кто же может стучать по колонне.

— Маша? С тобой там всё в порядке? — послышался приглушённый взволнованный голос.

Ещё не очень сжившись с пространством, она поплелась открывать дверь. Оказалось, что небо уже совсем светлое, в небе носятся громогласные стрижи, а часы показывают семь утра.

На пороге стоял Миф.

— Разрешишь пройти? Ох, как у тебя душно, я открою окно.

Пока он возился с задвижками, Маша снова присела на кровать. Она чувствовала себя разбитой, шею и лоб покрывала лихорадочная испарина.

— Еле нашёл тебя, — сообщил Миф, верхом садясь на стул и складывая руки на его спинке. Стёкла очков так блестели, что Маша не могла рассмотреть выражение его глаз. — Ну что, пришла в себя? Продолжим разбираться?

Машу бросило в жар от мысли, что ей придётся снова пересказывать вчерашние события. Она открыла было рот, но тут же закрыла. Миф заговорил первым.

— Понимаешь, — он замолчал, берясь протирать очки краем рубашки. — Понимаешь, я сам занимался этим объектом несколько лет назад, ничего особенного не нашёл и бросил, потому что появились другие дела. Если честно, я до сих пор не очень понимаю, что случилось с твоей подругой, ну нет в больнице никакой аномальной активности. Но раз уж ты утверждаешь, что она не могла так… пошутить, то будем искать. Самый лучший вариант, который я вижу: она заблудилась. Сама же видела, какие там катакомбы.

— Но у Сабрины была карта и фонарик. — Маша вдруг обнаружила, что её голос дрожит. — Я не представляю…

— Ша! — остановил её Миф. — Мало ли, что случилось — упала, например, в провал и подвернула ногу. Ну не будем пугаться раньше времени. Да и я не о том. Знаешь, Маша, я всю ночь думал над тем, что ты мне рассказала.

Она слушала, бессильно опустив руки на колени, а Миф говорил. Его голос мягкими бинтами пеленал её панику, не давал ей вырваться наружу.

— По твоим рассказам это похоже на сильно разросшуюся сущность. Такая с лёгкостью покопается в наших с тобой головах и выдаст ещё парочку видений.

Он замолчал, глядя в открытое окно, за которым теперь ещё громче верещали стрижи.

— Мифодий Кириллович. Скажите, что вы увидели в той комнате вчера? Когда сказали мне уходить.

Он быстро глянул на неё, и Маша вообразила, какое жалкое зрелище представляет сейчас из себя: спала она прямо в одежде, на то, чтобы умыться и причесаться, конечно, не нашлось времени. Пересохшее горло давно требовало глоток воды.

— Мне просто показалось, Маша. — Из-за блестящих стёкол она снова не могла различить выражения в его глазах. Миф поднялся, вернул стул на место. — Одевайся, через час поедем к больнице. Веришь в каких-нибудь богов? Помолись им.

К человеческим богам Маша всегда относилась скептически. В конце концов, люди всегда останутся людьми, и богов своих будут очеловечивать до безобразия. Маше больше нравился бог магов — Вселенский разум, который и богом-то по большому счёту не был. Квинтэссенцией энгергетики всех живущих, не создателем, а созданием. А значит, чем-то вроде аномальной сущности. Поверить в сущности Маше было очень легко.

Пока она приводила себя в порядок, пока искала чистую футболку, стало немного спокойнее. Наверное, предел страха был уже пройден, и ей осталось только жить в нём, как живут в полуразрушенном доме, если некуда больше идти.

Минут через двадцать явился Ник и выслушал всю историю от начала до конца.

— А почему она просила забрать её с собой? Это что-то значит?

— Это просто. — Она достала с полки обтрёпанный учебник, перелистала его, надеясь тут же найти нужную страницу, но не вышло. — Сущность сама не может покинуть пределы больницы, потому что больница — её часть. Но она выросла до таких пределов, что собственное тело-здание стало для неё тесным. Единственная возможность сущности вырваться — помощь кого-то из людей. Вот она и просит помощи. Я об этом только недавно читала.

Ник нахмурился.

— У кого-то просит помощи, а кого-то кушает? Прости, я не имел в виду… — Он запнулся.

— Ничего, — тихо отозвалась Маша, опускаясь на стул рядом с ним. — Это Миф привёл меня в смятение. Вроде бы ничего плохого и не сказал, а осадок остался. Мне всё больше и больше не нравится такое положение дел.

Она усмехнулась. Казалось бы — куда ещё больше?

— Ладно, будем надеяться, что Миф прав, и Сабрина подвернула ногу, потеряла карту и заблудилась в трёх галереях. Впрочем, если аномалия её водит, то это вполне реально. — Маша подхватила с кровати сумку, непривычно лёгкую без приборов. — Я еду с ними. Позвоню, если что-нибудь выяснится.

При ярком свете солнца больница растеряла всю свою угрожающую мощь. Стало видно, как непогода сильно подточила бетонную свечку, и прогнившие строительные леса у одного из крыльев казались переломанными рёбрами.

Здание дышало — Маша чувствовала это, стоя в десяти шагах от входа, и не понимала, что происходит со всеми приборами, которые раз от разу демонстрируют ряды нулей.

Одну её в больницу Миф не пустил, а сам постоянно был занят. Из случайно услышанных разговоров Маша понимала, что за утро оперативники обыскали второй и третий этаж, а к полудню добрались до шестого. Выше подниматься они не стали. И никаких новостей.

Блеск алых маячков был виден даже через забитые досками окна. Она бросила взгляд на наручные часы: почти два, а она всё время просидела на старом бревне, в тени деревьев. Маша уже думала пройти на огороженную территорию самостоятельно, когда в дверном проёме показался Миф.

Он огляделся по сторонам, как будто вышел из поезда в незнакомом городе, и направился к Маше, глядя себе под ноги. Она зашагала ему навстречу.

— Орлова, — сказал он, глядя в сторону и щурясь, хоть солнце спряталось за бесконечным серым маревом облаков. — Похоже, это всё, что мы можем сделать. Похоже, это конец нашего мероприятия.

Миф снял очки и принялся протирать их о край рубашки, загнувшийся от ветра. Секунды две Маша не могла понять, что он имеет в виду.

— Как это — всё? — медленно произнесла она. Слова были чуждыми влажному воздуху и редкими крикам птиц. Машу сковало холодом посреди душного июля. — Мы же её не нашли, как это — всё?

Она смотрела на Мифа снизу вверх и никак не могла поймать его взгляда.

— Маша, поверь мне, я десять лет работаю с такими вещами. Это безнадёга. Маш, печально, но иногда так бывает.

Птицы закричали, как оглашенные, заметались в кленовых кронах. Она почувствовала, как медленно кругом идёт голова, захотелось сесть или хотя бы опереться на что-нибудь. Она сделала шаг назад, покачнулась.

— Но я ведь даже не была там. Я весь день просидела возле больницы!

Миф блеснул стёклами очков, повернувшись, наконец, к Маше. Он выглядел осунувшимся, постаревшим лет на десять — так сразу. Светлые волосы, собранные в хвост, растрепались, и прядь металась по ветру.

— Ты такой профессионал, что сразу же сделаешь то, что не сделал десяток военных Центра? Маша, понимаю, что ты расстроена, но не нужно судьбу смешить.

Она встрепенулась, взмахнула руками, переполненная возмущением до краёв.

— Мифодий Кириллович, вы хоть понимаете, что кроме меня никто не видел аномалию? Никто её даже не чувствует, а я чувствую. Мне нужно попробовать. Ну неужели вы можете всё так бросить?

Миф отвернулся снова, пожевал губами, размышляя о чём-то своём. Сложив руки на груди в молитвенном жесте, Маша наблюдала за ним, с трепетом ожидая решения. Похолодели кончики пальцев.

— Хорошо, — кивнул Миф, и её сердце, кажется, снова забилось. — Пойдём вместе. Чем демоны не шутят…

Он развернулся и зашагал к двери, и Маша едва успела следом. Высокая трава путалась в ногах. Подмигивали алые маячки. Она собиралась сделать всё — и пойти даже на самый большой риск, потому что шаг назад означал конец. Как сказал Миф, «конец мероприятия».

Кольцо закачалось на цепочке — пока просто от шагов, но стоило Маше войти в галерею, она почувствовала, как невидимая сила дёргает её за пальцы, тревожит почерневшее серебро. Среди маячков-оберегов — живая нечеловеческая сущность. Ей сразу стало холодно до той степени, когда с трудом гнулись пальцы.

— Мифодий Кириллович!

Он обернулся.

— Она здесь. Прямо здесь. Отойдите в сторону, я хочу встретиться с ней.

— Маша, осторожней, — раздался откуда-то сбоку встревоженный голос Мифа.

Её крутануло на месте, в лицо бросился густой туман, пахнущий разложением и плесенью. Стена с облупившейся штукатуркой вдруг оказалась перед глазами. Маша упёрлась в неё рукой, и ладонь заскользила вниз. С болью — как будто по ножам.

— Маша, — слышалось, как через вату.

Она поднялась с колен: маячки волчьими глазами горели сквозь туман. Боковым зрением она улавливала мельтешение чёрных теней, бесформенных, многоногих, но как только оборачивалась — тени исчезали.

Холодное прикосновение к запястью вызвало дрожь по всему телу. По галерее разнёсся скрежет, шорох, шипение.

— Возьми меня с собой!

Вдруг щёку обожгло. Маша повалилась на пол, больно приложившись плечом о камни. Туман некоторое время не давал открыть глаза, пальцы сами собой заскребли по бетону. Опустился занавес темноты.

Она поднялась, глотая пыль, и не сразу смогла различить, что находится всё в той же галерее, а в шаге от неё стоит Миф и снова протирает очки полой рубашки. Щека горела огнём.

— Маша, хорошо, что ты пришла в себя. — Он сжал и разжал кулак, как будто разминался перед боем. Потом нагнулся. Маша напрягла зрение, чтобы понять, что он там поднимает с пола. — Надеюсь, сейчас ты, наконец, поняла, как всё это опасно.

Серебряное кольцо. Почерневшее от времени серебряное кольцо лежало на его ладони. Привычным жестом Миф сунул кольцо в карман.

— Но я видела какую-то сущность. Я доказала вам, что она существует! Теперь вы не бросите искать Сабрину?

Миф сузил глаза. Была ли это игра света, и тени залегли таким причудливым образом, но его лицо — мужественное лицо викинга — вдруг стало злым, отчаянным, как у припертого к стене хулигана из подворотни.

— Как до тебя не дойдёт! Ты показала мне, что это место очень опасно, что оно жрёт людей, как горячие пирожки. Вот что ты мне доказала. Думаешь, я только и мечтаю, как пойти под трибунал из-за таких безалаберных курсантов, как вы с Сабриной? Думаешь, мне делать больше нечего, как круглые сутками лазать по развалинам, чтобы найти ваши трупы и констатировать смерть?

Он тяжело, сквозь зубы выдохнул и уже чуть спокойнее произнёс:

— Я только что спас тебе жизнь, а если бы меня не было здесь в эту секунду, это был бы твой конец. Ясно? На выход.

Маша едва не задохнулась от обиды и ужаса. Она трясущимися руками закрыла рот, хотя кричать всё равно не было сил, и не могла оторвать взгляд от Мифа. От дыхания его грудь тяжело вздымалась и опадала. Прошла долгая секунда, и он взял её за запястье.

— Извини. Извини, что накричал на тебя. Я должен был знать, что ты ничего не сможешь сделать, но я тебя снова сюда пустил. Сейчас поедешь домой. Слышишь? Ещё одно поползновение в больницу — и я запру тебя за решётку. — Миф деланно рассмеялся, но быстро замолчал. Маша всё ещё смотрела на него расширенными от ужаса глазами и не отвечала. — Пойдём.

Маша сжимала зубы, стараясь не застонать.

— Пойдём! — Миф взял её за локоть и потащил к двери.

Она не сопротивлялась. Мысли метались в голове яркими вспышками: сплошь междометия, бессмысленные выкрики. Она еле переставляла ноги, пытаясь успеть за Мифом, почти теряя сознание от боли в вывернутом локте.

На этот раз успокоительное подействовало. Может быть, ей вкололи несравнимо больше, но Машу вырубило прямо в машине. Это было приятно: сразу ушла боль, растворились все мысли.

Из тёплой ароматной дымки к ней вышла Сабрина, теребя кончик средневековой косы. Улыбнулась.

— Ты заберёшь меня с собой?

— Конечно, — быстро сказала Маша, боясь, что Сабрина не дослушает. Протянула руки. — Я заберу тебя, куда скажешь.

Она резко проснулась на своей кровати и села, всё ещё окружённая сновидением. Но даже сквозь него Маша помнила всё произошедшее так чётко, что не нужно было ломать голову.

Привычная комната, гладко заправленная кровать Сабрины, разбросанные по столу конспекты.

Она не помнила только, сама ли шла в комнату, или её принесли. Глянула на часы — пять вечера. Пять. Вчера в пять они с Сабриной вышли из автобуса, и Сабрина подала Маше руку. Привычный жест.

Она помнила ещё. В машине Миф говорил, снова, как будто мягкими бинтами, перетягивая её страх. Чтобы не болело.

— В конце концов, вы знали, куда шли учиться. И подписывались в документах, что берёте на себя ответственность. — Он нервно стучал костяшками по боковому стеклу и снова говорил — бинтов ведь нужно много. — Вы взрослые люди. У нас в институте бывают случаи гибели. Может быть, ты больше не захочешь тут учиться. Может быть, ты уйдёшь. У нас так бывает.

Маша попыталась нашарить в складках покрывала мобильный телефон. Его там, конечно, не было. Сумка лежала на стуле, раззявленная, почти пустая. Он лежал там. Пока Маша жала на кнопки, она вдруг осознала, что очень болит ладонь. Кожа была разодрана в клочья. Вся рука в запёкшейся крови.

Она кое-как нашла нужный номер.

— Ответь, пожалуйста.

Гудки лились в ухо. Снова — абонент будет уведомлён о вашем звонке. Снова.

Маша упала на кровать, теряя телефон в одеяле. Было так душно, что лоб и виски покрывались испариной. Волосы давно слиплись от пота, надо бы помыть. Надо бы встать сначала, просто встать.

Она снова нашарила телефон.

— Сабрина, ответь, пожалуйста, ты мне так нужна…

Конечно, она не ответила.

В полночь Маша сидела на кухонном подоконнике, внимательно слушая тиканье настенных часов. Когда говорил Ник, прислушиваться приходилось изо всех сил. Когда говорил хоть кто-то, она раздражалась, сжимала от злости зубы, но молчала. Её собственный голос заглушил бы тиканье совсем.

Часы как будто отсчитывали те краткие мгновения, когда ещё можно попытаться что-то сделать, изменить, но она не делала. А время шло. Время шло, поезд уходил, самолёт улетал, всё. Конец мероприятия. Финиш.

— Он не прав. Ты понимаешь вообще, что он не прав? — Ник в отчаянии доказать ей хоть что-то тряхнул руками.

— Он прав, — произнесла Маша чьим-то чужим голосом.

— Он не прав. Он не имел права снимать с себя всю ответственность!

Сегодня вечером к ней приходил Миф. Он стучал пальцами по подоконнику, нервно тёр очки подолом рубашки и говорил. Пеленал её гнев.

— Ты должна сказать, что я не посылал вас в больницу. Что вы сами туда пошли. Я не собираюсь отвечать за вашу глупость…

— Какая разница! — не выдержала Маша, и Ник замолчал. — Он не будет больше искать Сабрину. И никто не будет. Больница теперь — объект повышенной опасности, через оцепление никого не пустят.

Она зажмурилась так сильно, как могла, лбом прижалась к прохладному стеклу. Гулко тикали в голове часы. Что-то уходило, что — она не могла поймать руками, не могла удержать.

— Если вы перестанете орать друг на друга, то я вам кое-что прочитаю, — сердито заявила Ляля, которая всё это время просидела в углу кухни, перебирая листочки блокнота, как заядлый коллекционер — свои лучшие экземпляры.

— Прочитай, — не сразу согласился Ник, так и не придумав, чем ответить Маше.

Маше хотелось уйти в комнату, чтобы ничего не слышать, но для этого нужно было отрываться от прохладного стекла. Она открыла глаза: в неоновой темноте города сновали редкие машины, гасли и зажигались вывески магазинов. За кленовой рощей горели разноцветные огни подсветки института.

— Вы слушаете меня? Маша, ты слушаешь меня? Заканчивай впадать в кому, ты мне уже надоела, — ворчливо заметила Ляля.

Пришлось обернуться — так дешевле, чем спорить с ней.

— Короче так. Десять лет назад Миф действительно занимался этой больницей. Он долго там возился, а потом сказал, что ничего, мол, нельзя поделать.

— Откуда ты это узнала? — вежливо удивился Мартимер из-за холодильника.

Ляля гордо задрала подбородок.

— Я нашла это дело в библиотеке, в закрытой секции.

— Ого, — не сдержался Ник.

Она сделала серьёзное выражение лица, мол, уметь надо, и снова уткнулась в блокнотные записи.

— Я только самое интересное выписала. А знаете, что самое интересное? Он тогда сам же выступал на разных городских заседаниях и всячески доказывал, что строительство больницы надо закрыть. Конечно, сначала никто не хотел его слушать. Ну, подумаешь, сорвался там кто-то с последнего этажа. Подумаешь, леса обрушились. Столько денег вбухано в эту махину! Но Мифа поддержали многие преподаватели института, очень уважаемые люди, и, в конце концов, к ним прислушались.

— Так и что, я не поняла, сначала он доказывал, что больница очень опасна, а потом сам же нас туда и послал? — Маша повернулась к ней, теперь полностью, свесив ноги с подоконника, подалась вперёд всем телом.

Ляля набрала в грудь воздуха, как перед криком, тяжело выдохнула и протянула:

— Если ты меня не будешь перебивать, то я даже договорю до конца.

Глава 11. Последний этаж

— «Аномальная сущность в теле здания — как раковая опухоль в человеческом теле. Сначала кажется незначительной, ну, прыщик вскочил, зачесалось где-то, но постепенно приходит боль, которая под конец становится невыносимой. Представьте себе организм человека, который полностью состоит из видоизменённых клеток. Он всё ещё жив, но это уже не человек, мы не можем знать, как функционируют его органы. Теперь представьте себе огромное здание, которое полностью оплетено нечеловеческой энергетикой. Оно всё ещё состоит из комнат и коридоров, но мы уже не можем с точностью утверждать, что будет, если пройдёшь до конца той лестницы».

— Красиво сказано, романтично, — пробормотал Ник. Он теперь стоял, привалившись спиной к подоконнику, почти дотрагиваясь до Маши.

— Всё равно пока не зайдёшь туда — не поверишь, — скептически вставила она.

Ляля подняла голову от блокнотных листочков, теперь её лицо выглядело растерянным.

— Куда же я дела страничку… У-у-у, зараза.

Маша тяжело вздохнула, оглянулась на часы: половина первого. Хотя какая разница, во сколько ложиться спать, если завтра не будет. Завтра не будет ничего.

— Это всё красиво, конечно, но я всё равно не понимаю. Допустим, Миф выяснил, что больница очень опасна, и вроде как с ним все согласились, но что дальше? Забили окна досками, повесили замок на дверь, и всё, гуляйте, кто хотите? Да какие-нибудь придурки могут запросто принести с собой лом, оторвать доски и залезть внутрь. Мало ли подростков, которые ищут острых ощущений?

— Я как раз об этом и хотела сказать! — раздражённо выкрикнула Ляля. Она со злостью бросила листочки на пол, топнула по ним ногой в тапочке и стала рассказывать своими словами, красочно сдабривая речь нелестными эпитетами. — Да, так же и вышло в итоге! Сами помните, наверное, тогда все газеты и каналы только об этом и рассказывали. Вот демоны, у меня же это записано было, не помню только, где. Так вот, в больницу как раз и залезли подростки, человек пятнадцать, точно не помню. Ну, типа сатанисты, решили провести ритуалы с дохлыми кошками, подальше от взрослых. Хотя, конечно, никакие они не сатанисты, а просто идиоты, ну не суть. Вечером залезли, а утром родители спохватились — никто не вернулся. Искали-искали, вышли на больницу, а там уже — ку-ку. Никого нет, только дверь выворочена, и кровь по стенам размазана.

Маша, которая притихла, глядя в окно через плечо Ника, взглянула на свою руку, ободранную днём о стену в больнице. Четыре глубоких пореза наискосок ладони — она промыла раны, но забинтовать оказалось нечем, а просить в медпункте было лень. Как можно так ободраться о стену, она старалась не думать.

Ляля вскочила со стула и заходила по кухне из угла в угол. Схватилась за голову.

— Это какая-то идиотская история. Это какая-то ерунда.

— И я не понимаю, — согласилась Маша, водя пальцем по запотевшему стеклу. — Нет, я понимаю, что аномалия сожрала сатанистов. Ещё и не такое бывало. Но почему Миф после всего этого отправил нас туда? В городе полно тихих и мирных сущностей, которые разве что старушек пугают из-за угла. Он что, забылся? Какая-то ангельская забывчивость.

— А я тебе о чём весь вечер твержу? — устало вздохнул Ник. — Вопрос не в том, что вы неправильно себя повели в больнице. Вопрос в том, как у него ума хватило вас туда послать. И после этого он спокойно заявляет, мол, ничего не знаю, моя кафедра с краю? Это очень странно с его стороны.

Они замолчали, а Ляля выскочила в коридор, вцепившись себе в волосы.

— Вы чего тут орёте, ночь на дворе, — возмутилась сонная старшекурсница. Она постояла в дверном проёме, держа в руке зубную щётку, как штык-нож.

— Отстань, — запоздало отреагировала Маша. Старшекурсница вяло пожала плечами и зашлёпала прочь по коридору. Маша обернулась к Нику. — Если это всё так, то, по-моему, вырисовывается чёткая картина его вины. Не хочешь ли ты сказать, что он специально нас туда послал?

Прибежала Ляля, растрёпанная даже больше, чем обычно, села на коленку к Мартимеру. Он едва слышно охнул.

— Ну, по логике вещей, так и получается, — покачал головой Ник.

Маша снова уткнулась в стекло. Огни города слились в сплошную разноцветную карусель. Летели по кругу белые искры машинных фар.

— Стоп, — сказала она и сжала зубы. — Ну я всё равно не понимаю. Зачем ему это? Ему что, так хочется под трибунал пойти и сесть лет на десять?

— Трибунал будет только в том случае, если докажут, что Миф на самом деле послал вас туда, — со знанием дела заявила Ляля. Она что, в библиотеке и учебники по праву успела проштудировать? — Пока что только ты можешь это доказать, потому что он нас по парам делил, а не при всей группе раздавал задания. Видите ли, педагогический момент. А если бы аномалия сожрала вас обеих, никто бы доказать не смог! Он бы сказал, мол, ничего не знаю, они сами туда полезли.

В запале она стукнула кулаком по второй коленке Мартимера, тот молча стерпел.

— То есть Миф хотел убить нас обеих? — Маша сузила глаза, наблюдая, как огни города прорастают тонкими лучами. — Как-то слишком круто для него. Да и зачем?

— А ты что, видишь другой вариант? — сердито прикрикнула Ляля. — Нужно вещи собирать и валить по-быстрому, пока он тебя в тёмной подворотне по голове не тюкнул. А лучше — идти в Центр и рассказать всё. Пусть разбираются с этим уродом!

Где-то в ночи коротко взвизгнула сирена, окрасив край низкого неба в синий и красный цвета.

— Ляля права, — кивнул Ник, отрывая Машину руку от стекла. Она не сопротивлялась, когда Ник повернул её к себе лицом. — Я имею в виду, по голове, может, и не тюкнет, но его нельзя так оставлять. Преступность появляется от безнаказанности. Завтра вместе пойдём в Центр, подадим заявление, пока Миф дело не замял.

Тогда ей всё показалось понятным и простым.

Рано утром на город налетела буря. Сорвала тент уличного кафе, сыпанула песком в окна, разбросала по дорогам сорванные кленовые листья. Потом пошёл дождь. Маша лежала на Сабрининой кровати, завернувшись в одеяло почти с головой, и смотрела в окно. Подушка всё ещё пахла её духами. Долго била молния, озаряя бледным светом мечущиеся деревья, но к семи часам всё стихло.

Маша поднялась, когда в общежитии ещё было тихо. Она сходила в душ, надела рабочие джинсы и любимую футболку с надписью «армия». Сумка осталась почти пустой — на дне валялись фонарик и проездной, карта и ключи от комнаты. На лестнице она ни с кем не столкнулся.

Среди раскинувшихся на дороге луж осторожно лавировал автобус номер семьдесят три. Конечная остановка — больница. Хоть автобус был почти пустой, Маша так и осталась стоять на задней площадке салона, провожая взглядом поникшие и ободранные бурей деревья.

Больница стояла грустная от потёков дождя, трепетали обрывки строительных и полицейских лент. Маша обошла вокруг новенький знак «Внимание! Опасная зона. Вход запрещён». В щелях между досками больше не мерцали алые огоньки. Дверь была забита, в петлях висел сверкающий металлический замок, но Маша предполагала, как попасть внутрь.

Она хорошо изучила карту за ночь и знала, что первое от главного входа крыло должно было стать кардиологией, потом шло инфекционное отделение. В третьем расположилась бы травматология, и ещё там был оборудован отдельный вход для травмпункта.

Ей повезло — доски, которыми была заколочена дверь, прогнили за десять лет, и гвозди сами выходили из косяков. Дерево крошилось под пальцами. Маша вырвала пару досок, потом дёрнула дверь, и остальные отошли сами.

Больница вздохнула, разрывая тонкую кожу строительных лесов, вниз полетели труха и мусор. Маша шагнула назад, вскидывая голову. Больничные корпуса почти закрывали собой небо, оставив ей только клочок серых облаков. Серые стены нависали со всех сторон.

Внутри было темно, очень темно, и темнота налипла на стены, срослась с ними, так что её бы не разогнал ни один полицейский фонарь. Маша передвигалась почти на ощупь, и каждый шаг сверяла с картой. Света от её фонарика едва хватало, чтобы рассмотреть пол перед собой и не навернуться в провал.

Обрушенные галереи путали её планы, заставляли останавливаться и напрягать глаза, чтобы найти на карте обходные пути. Маша задыхалась от пыли, хватала воздух открытым ртом и снова останавливалась, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Она шла так медленно, что, наверное, заставила бы аномалию зевать, если бы аномалия так умела.

Иногда Маше чудился гул дождя, бормотание за спиной и шаги, но она старалась не слушать. Она пришла искать разгадку, и здесь не к месту страхи. Если бы при ней было кольцо — если бы Миф не отобрал его между делом, — оно бы едва уловимо покачивалось, и чужеродная сила пощипывала бы ей пальцы, как лёгким морозцем.

Когда она добралась до кардиологии, остановились наручные часы. Маша знала, что в таком месте они запросто могут выйти из строя, поэтому почти не удивилась, только раздосадовано тряхнула рукой. Всё-таки не вовремя.

Но найти комнату с надписями оказалось не сложно — она как будто сама выплыла навстречу, приглашающее раззявив дверной проём. Маша вошла, шаря фонариком по стенам, и тут же вспомнила про сатанистов. Да просто идиоты — так бы сказала Ляля.

Они изрисовали все стены пухлыми, как будто раздувшимися от неведомой болезни, буквами, и дальше первого слога Маша не могла прочитать ни одной из них. Белые меловые линии давно поблекли, покрылись плесенью и разводами, стёрлись кое-где. Маша вздрогнула, когда свет фонарика вырвал из темноты жуткую ухмыляющуюся рожу с огромными клыками. Темнота и сырость только сделали её ещё более пугающей.

Луч света дрогнул, и Маша увидела на полу разорванный круг: кирпичная крошка, почти высохшая, в потёках белой жидкости образовывала неровную форму, и в нескольких местах линия обрывалась. Маша присела на корточки, рассматривая места разрывов. Линии были ещё свежие, и руки её задрожали в приступе отчаянной радости — наверняка круг нарисовала Сабрина.

Она же брала с собой мешочек на широких завязках — крошка от красного кирпича и соль, для большей надёжности — с несколькими каплями женского молока, но, конечно же, обычно брали коровье. Такую смесь готовили по старинной методике, которая передавалась курсантами из поколения в поколение, и она должна была защищать от аномалий. Некоторые особо суеверные даже сыпали смесь под порог, чтобы не пустить в дом плохих людей. Преподаватели жестоко гоняли за такое, Горгулья, например, называла кирпичную крошку мракобесием и сумерками сознания. Но убедить курсантов, что тщательно охраняемые ими традиции — ерунда — не смогла даже она.

Тем более, что ерунда иногда срабатывала. Редко — да и случаи, требующие таких экстренных мер защиты, происходили нечасто, — однако все удачи молва хранила, а неудачи отбрасывала без сомнений и жалости.

Маша внимательно рассмотрела разрывы, как их и учили делать. Может быть, страх играл злые шутки, но ей упрямо казалось, что разрывы были сделаны изнутри, а не снаружи, а значит, Сабрина вышла из круга сама, а не аномалия вытащила её за шиворот. Защита сработала, и у Маши появилась надежда.

Она ещё покрутилась по комнате, пытаясь прочитать надписи на стенах, но буквы упрямо расползались, как пауки от лучика света. Куда идти теперь, она не представляла, но была полна решимости идти хоть куда угодно.

Скорее всего, Сабрина провела в комнате с надписями первую ночь — ведь вечером они её не нашли, а потом она вполне могла добраться сюда. А после, утром, пошла искать выход. До шестого этажа оперативники прочесали все коридоры, а значит, нужно было подниматься ещё выше.

По методичке так делать не полагалось, но идти больше оказалось некуда. Маша прошла по хорошо знакомому холлу, нашла центральную лестницу, ту самую, рядом с пустой шахтой лифта, и медленно стала подниматься по ступенькам, проверяя каждую на прочность. Когда свет фонарика срывался вниз, обрушенные перекрытия обнажались до дна, показывая тёмную воду, которая почему-то стояла на нулевом этаже. Над такими дырами витал затхлый запах болота, тины, сладкого разложения.

Маша замерла на втором пролёте, едва не вжавшись в стену. Собственное сбившееся дыхание перекрывало все остальные звуки, вот только она всё отчётливее слышала шаги. Они доносились со стороны шахты лифта, насколько она вообще могла судить в коридорах, взрывающихся эхом.

И вдруг всё закончилась — наступила тишина, даже ветер как будто перестал выть. Маша попробовала вздохнуть, но воздух клокотал в горле. Он закрыла глаза и несколько секунд стояла, прогоняя панику.

У неё нет выхода, она пойдёт дальше, на шестой этаж.

Они сказали, что если бы Сабрина забралась туда, она погибла бы с вероятностью десять из десяти. Но она же рисовала круг кирпичной пылью с молоком! Значит, была жива и смогла бы защититься и дальше. С другой стороны — Маша хорошо помнила из лекций — аномалия могла гнать пойманного человека вверх, как волков загоняют в круг с красными лентами.

Сабрина могла переждать ночь в комнате с надписями на стенах, а потом пойти искать выход. Тем более, что фонарик и карта у неё были с собой. А потом она бы и сама не поняла, когда очнулась бы на непонятном этаже среди незнакомых коридоров и комнаток. А потом бы настала ещё одна ночь. Время в больнице шло само собой, не подчиняясь обычным земным законам. Позавчера Маша пробыла тут от силы сорок минут, а выяснилось, что пять часов и не меньше. Миф подтвердил.

Подъём шёл тяжело. Когда в общежитии ломался лифт, она взлетала на пятый этаж, не успевая даже сообразить, куда так несётся. Сейчас каждая ступенька давалась с трудом. В пролёте Маша остановилась, чтобы отдышаться, и увидела выведенное мелом слово, которое видела в самый первый день. Толстые буквы, как и тогда, не хотели обретать смысл. Потом она тряхнула головой, сузила глаза.

«Дальше», — было написано на стене корявым детским почерком, то ли рукой человека в припадке эпилепсии. За надписью кривились ещё несколько линий, но сколько она не приглядывалась — всё бесполезно.

Она мазнула светом фонарика по ступеням и снова едва не вздрогнула: ступени были припорошены вековой пылью, крошками от бетона и чем-то красным, напоминающим битый кирпич.

За спиной гулко охнуло и потянуло новым запахом — то ли дёгтем, то ли сырой землёй. Маша приложила все силы и не обернулась, пошла дальше, стараясь реже останавливаться на пролётах. Лучше она передохнёт, когда поднимется.

Между тем, высота ощущалась: воздух стал густым, горьким и, хоть окна здесь не были забиты досками, темнота никуда не делась. Рёв ветра в коридорах стих, но пространство наполнилось другими звуками. Из каждого угла теперь слышались шорохи, присвистывания и снова шаги.

— Ты слушаться меня не собираешься, да? — тихо и зло поинтересовался Миф.

Маша стояла перед ним, не зная, куда девать глаза. Стыдно ей не было, но всё же неловко, что по её милости боевой состав Центра опять срывается на спасательную операцию.

Миф самолично стащил её с лестничного пролёта пятого этажа. Маша не сопротивлялась — она и сама уже шла вниз, иначе демона с два он бы нашёл её в переплетениях коридоров.

Все маячки уже погасили, и под хмурым небом они остались вдвоём. Зажглись фары машин за кленовой рощей. Маша молчала. Оказалось, что она провела в больнице восемь часов кряду, одногруппники успели забеспокоиться, потом — запаниковать, а потом призвать на помощь Центр.

— Ну что ты молчишь? — произнёс Миф уже спокойнее и отпустил Машино плечо. — Планируешь, как полезешь снова?

Ноги дрожали и подгибались от усталости.

— Я дошла до десятого этажа, — сказала она и слабо улыбнулась.

Может, Мифу её усмешка из-под прищуренных глаз показалась издевательством. Даже в подступающих дождливых сумерках стало видно, как он побелел почти до синевы. Миф схватил Машу за локоть и с силой тряхнул, как будто хотел оторвать руку. Но ударить по-настоящему не решился, может, духу не хватило, может, боялся, что увидят. Впрочем, она и так едва не полетела на землю. Горло сжало от страха.

— Я за твою глупую жизнь отвечаю, между прочим! Свалилась же ты на мою голову. Немедленно в машину. Я ещё подумаю, что с тобой делать.

Маша не стала говорить ему ничего: ни о кирпичной крошке на ступенях, ни о защитном круге. Даже о меловых надписях на стенах лестничных клеток не стала. «Дальше, дальше». Они как будто заманивали в ловушку. Да, Миф бы так и сказал, и ещё бы прочитал лекцию на тему того, как аномалии обходятся с такими безответственными людьми.

Всю дорогу она молчала и ловила взгляды Мифа, который сидел рядом с водителем, то и дело косился на Машу, как будто она могла открыть дверцу и выпрыгнуть на полном ходу. Мимо проносились улицы города, залитые дождливым туманом. Маша рисовала на запотевшем стекле следы неведомых зверей.

— Я смогла дойти до десятого этажа, — презрительно выпалила Маша, когда Миф обернулся в очередной раз.

Он промолчал.

Оказывается, у Мифа был свой кабинет в Центре — комната на первом этаже и под лестницей, но просторная, с двумя большими окнами. Письменный стол и два стеллажа, снизу доверху заваленные бумагами. Пошатываясь от усталости, Маша еле добралась до стула.

— Говори, — приказал Миф, запирая дверь.

Окна в одежде из белых жалюзи смотрелись продолжениями стен, и Маша ощутила себя, как в западне. Ещё бы чуть-чуть и начала задыхаться. Миф ходил вдоль окон, сцепив пальцы под подбородком.

— Сабрина пошла вверх, я точно знаю.

— Отлично. Она что, стрелочки рисовала на стенах?

Маша молчала, тяжело дыша себе в ладони. Ей было плохо — то ли жарко, то ли холодно, и хотелось в темноту и тишину. Но даже в таком состоянии она понимала, что ничего не скажет Мифу о своих подозрениях. Она же не сумасшедшая. Ей, в общем-то, и пары сильных ударов хватит, чтобы больше не подняться.

— Отвечай, — потребовал Миф.

— Я видела смесь из кирпичной крошки и соли. Сабрина брала с собой такое.

— Ох, святая простота, — взвыл Миф у окна, хватаясь растопыренными пальцами за шуршащие полоски жалюзи. — Хорошо, давай я объясню с самого начала. То, что у тебя неплохая чувствительность к аномалиям, и так ясно. Этого не отнимешь. Но у тебя же нет элементарных знаний! Понимаешь, эта практика у вас — она так, для общего развития. Чтобы вы поняли, что не в магазин игрушек попали, а в серьёзное заведение. Конечно, никто не собирался вам давать на самом деле опасный объект. Как, скажем, студента-биолога никто не отправит в клетку с голодным тигром. Пойми ты уже. Всё, что произошло — трагическая случайность. Больница давно была выброшена из списка опасных территорий, как выяснилось, зря.

— Что вы врёте! — не выдержала Маша, хотя до сих пор отчаянно сжимала зубы, чтобы не заговорить.

Миф удивлённо замолчал, по-прежнему цепляясь за пластиковые полоски.

— Нет, я не вру. Если бы я хотел вас убить, я бы за шиворот не вытаскивал кое-кого из больницы.

Тут замолчала Маша и, судорожно собирая остатки мыслей, решила: а ведь он прав. Стоило ему только чуть-чуть сыграть на публику, и Маша бы по собственной глупости свалилась бы с пятнадцатого этажа, и Миф оказался бы чист и невинен. «Я сделал всё, что смог. Откуда же я мог знать, что она снова туда полезет? Это новая, ещё не исследованная способность аномалии, она притягивает своих жертв, как бы далеко они не находились».

— Красные кирпичи, — с нервным смешком произнёс Миф. — Ерунда какая-то, сумерки сознания.

Он прошёлся по комнате, включил компьютер — тот отозвался приветливым гудением. Маша сидела, поджав ноги под стул, и думала, почему слёзы, выступившие на глазах, ледяные.

— У, — заключил Миф, наверняка, страшно радостный от того, что пришлось закончить разговор, — да ты горишь.

Маша невольно мотнула головой, уходя от его прикосновения. Сквозь шум в голове она слушала, как Миф по телефону вызывает врача, долго и путано говорит о каком-то отражённом эффекте.

Судя по голосу, врач была та, которая вчера не пожалела для Маши успокоительного. Вслед за этим потянулась какая-то муторная канитель. Маша ещё раз услышала про отражённый эффект, потом про след аномалии, потом про то, что её обязательно вылечат. А в голове всё ещё билась мысль — нужно добраться до крыши.

Пахло печёными пирожками. Маша отчего-то решила, что Миф обязательно упрячет её в камеру. Такие были при Центре — не тюрьма, а скорее крошечный гостиничный номер, но выйти из него не дадут. Когда подействовали лекарства, она сообразила, что находится в больнице.

Сама виновата. Нужно было идти дальше, а не откладывать на потом, проклиная весь мир. Она тогда очень устала, желудок уже давно подвело, а в голове осталась только одна мысль — прилечь. Восемь часов бродить по этажам больницы!

Она открыла глаза в отдельной палате, чистой и светлой от неоновой лампы. Потрогала себе лоб — вроде бы температура спала. Да это же простое переутомление, а никакой не зеркальный эффект, когда аномалия запускает в тебя щупальца, чтобы выбраться наружу. Миф преувеличил, конечно. Ему это выгодно.

Её одежды в палате не нашлось, а сама она была одета в казённую пижаму. Даже телефон — и тот отобрали. Маша подумала, что выбираться будет затруднительно.

Она снова легла на кровать и зажмурилась, что было сил. В темноте горело ярко-оранжевое пятно — лампа. Потом вернулись здравые мысли.

Там, в больнице, до десятого этажа её довели призрачные следы кирпичной крошки. И если в больничных стенах нет ни одного кирпича, то значит, крошку рассыпала Сабрина. Зачем? В мешочке оказалась дыра, или она специально помечала дорогу, чтобы вернуться? Чтобы её смогли найти? Но зачем тогда идти вверх? Неужели аномалия смогла так её запутать?

Она полежала ещё немного, ожидая, когда пройдёт слабость, потом поднялась и подёргала дверь. Отлично — её ещё и заперли. Интересно, здесь так со всеми пациентами поступают, или Миф всё-таки наплёл, будто она буйная и настроенная на побег?

Возле кровати обнаружилась кнопка вызова медсестры.

Маша сидела на краю постели, когда услышала за дверью близкие шаги. Через секунду в палату вошла крупная женщина в белом халате.

— Проснулась. Очень хорошо, часа через два придёт врач и тебя осмотрит. А пока лежи, отдыхай. Тебе чего надо?

— Телефон, — потребовала Маша. — Мне родителям нужно позвонить.

— Родителям и без тебя сообщат. — Медсестра на секунду задумалась. — Хотя ладно, сейчас спрошу.

«Надо же, как упекли», — подумала Маша, когда захлопнулась массивная дверь. Вера в то, что сбежать отсюда возможно, резко пошатнулась.

Но телефон всё-таки отдали. Маша повертела его в руках, испытывая на прочность почти севший аккумулятор. Аномалия сделала своё дело — надъела и его. Кому звонить? Маша вызвала из памяти телефона последний набранный номер, даже не надеясь на ответ.

Конечно же, Сабрина не ответила.

Потом её долго бросало то в жар, то в холод. Принесённое лекарствами облегчение оказалось недолгим. Кажется, приходил врач и то брал её за запястье, то щупал лоб. Маше не нравились его деловитые прикосновения.

Очень нужно было выбраться отсюда. Если Сабрина ещё жива, у неё всё равно осталось меньше суток. Выдержать в заброшенной больнице без воды и еды больше трёх суток — не в человеческих силах. Маша с трудом разлепила пересохшие губы.

— Нужно идти вверх, только вверх, ещё выше, — сказала она.

Все, должно быть, приняли её слова за лихорадочный бред.

Утром во рту было мерзко от лекарств, в голове — противно от долгого сна, а во всём остальном теле прочно поселилась слабость. Маша поднялась и обнаружила, что дверь открыта. Она прошла мимо поста дежурной медсестры, которая была ужасно занята, в туалет. И только когда побрызгала на лицо холодной водой, смогла вернуть мыслям привычный ход.

Внутренние часы отсчитывали последнее время — осталось меньше двенадцати часов, а ей не добраться до больницы, никак не добраться. Из зеркала на Машу смотрело совершенно незнакомое, бледное существо.

— Скоро всё кончится, — пообещала она отражению. — А вот как кончится, я не знаю.

Судя по часам на посту дежурной медсестры, было немногим больше шести утра. А ещё у неё на полке лежала Машина сумка, из полураскрытой молнии которой виднелся шнурок от фонарика.

Маша прогулялась ещё взад-вперёд по коридору, зашла за поворот. Там была открыта дверь на лестницу, ещё чёрный выход, но стоило дёрнуть дверь, как по ту сторону что-то страшно загрохотало.

Она вернулась в палату, прилегла, разом ощутив, какая же всё-таки тяжёлая голова. Если прикрыть глаза, можно было снова увидеть автобус, тяжело пробирающийся по залитым дождём улицам. Он снился ей всю ночь и вернулся теперь.

Наконец, она услышала шаги по коридору, что-то тихонько запищало — мимо двери мелькнул подол белого халата. Маша вскочила так быстро, что закружилась голова. Броситься мимо приоткрытых дверей палат, стащить сумку за ремешок, потом сразу к лестнице. Даже если её кто-то заметил, то не сообразил крикнуть.

Внизу была открыта дверь с надписью «гардероб». Медсёстры беседовали, не стесняясь эха в коридорах. Маша поднырнула под плотный ряд курток, по счастливой случайности увидела свою и сдёрнула с крючка.

— Девушка, вы куда? У вас пропуск есть? Без пропуска нельзя!

Она уже была на улице. Кованая калитка не скрипнула. Маша вскочила в первый попавшийся автобус.

Минут десять она пыталась успокоиться и сообразить, что делать теперь. По стёклам автобуса лупил дождь. Маша не заметила, как продрогла. Дрожь зарождалась глубоко в груди и электрическим током расходилась по телу. Никому из ранних пассажиров автобуса не было дела до неё, девушки в пижамных штанах и куртке, перепачканной в строительной пыли.

Она выбрала не самый лучший маршрут, объехала кругом почти весь город, потонувший в лужах, и вышла у больницы, когда алое солнце начало пробиваться сквозь облака Заброшенное здание отозвалось на её прикосновение мёртвым гулом. Какие-то тени замелькали в окнах, за досками.

— Я заберу тебя с собой, — сказала Маша, стоя по колено в мокрой траве. — Только дай мне дойти до последнего этажа.

Дверь у травматологии так и не закрыли, она болталась на несмазанных петлях, и дождь заливал внутрь. Маша вошла. Первые шаги дались с трудом, но потом стало тепло, согрелись даже пошедшие мурашками руки. Темнота внутри больницы уже не казалась абсолютной, особенно после полумрака дождливого города.

Маша шла знакомой дорогой, уже по памяти обходя завалы и ямы. Луч фонаря мазнул по стене, попал в комнату с надписями на стенах. Она не поверила своим глазам: каждое слово легко читалось, каждое слово было: дальше.

«Дальше, дальше, дальше», — вязью по стенам. Толстые ножки буков расползались, как насекомые.

— Я иду, — сказала Маша.

Она больше не останавливалась на лестничных пролётах. Коридоры тихо подвывали сквозняком, шумел за стенами больницы дождь.

«Дальше», — шептали ей стены.

Маша быстро потеряла счёт этажам, но когда сердце зашлось от тяжёлого подъема, вдруг поняла, что вокруг стало светлее. На стене кровавым цветом была выведена цифра тринадцать. Маша позволила себе небольшую передышку, выключила фонарик: теперь можно было обойтись и без него.

Посторонних звуков она больше не слышала, и на пролёте четырнадцатого этажа оборвался след из кирпичных крошек. Две лестницы вверх. Маша по инерции прошла ещё несколько шагов, и поняла, что уже на пятнадцатом. Здесь не было коридоров и комнат — огромная зала, наполненная серым светом подступающего утра. Потолок подпирали квадратные колонны.

В пол оборота к Маше, поджав под себя ноги, сидела Сабрина. В круге из красного кирпича, с закрытыми глазами. Маша бросилась к ней, Сабрина, услышав шаги, оглянулась, и несколько секунд они молча смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

— Почему ты так странно одета? — произнесла Сабрина наконец. — Сколько времени прошло?

— Почти трое суток. — Маша опустилась на колени рядом с подругой, обхватила её за холодные голые плечи. Кажется, в ней не осталось ни капли тепла. — Возьми куртку. Пойдём вниз.

Сабрина отстранила её руку с предложенной курткой.

— Пойдём. У меня села батарейка в фонаре. И потерялась карта. И почти закончилась кирпичная крошка. Ты долго меня искала?

— Почти трое суток, — повторила Маша.

Вокруг запахло обычной стройкой — отсыревшим бетоном, штукатуркой, плесенью по углам. Зашумел совсем близко дождь. Маша снова обняла Сабрину и, хоть та сопротивлялась, надела на неё свою куртку.

Их вместе вернули в больницу, но Сабрину выпустили уже через несколько часов. У неё не обнаружилось даже самой лёгкой формы истощения, которое обычно довольно быстро развивается вслед за посиделками в аномальном месте. Даже нейрограммы были чистыми — врач в недоумении развёл руками, назвав Сабрину три раза сильной личностью и два неимоверно везучей. А Машу оставили в больнице.

И все посещения сократили до самого минимума, потому что как раз её нейрограмма показывала совершенно ненужные пики активности. К тому же по вечерам снова и снова поднималась противная температура.

Тряпка мазнула по окну, оставив мокрый след, а потом — жирную размазанную грязь.

— Неужели оно когда-то было прозрачным? — вполголоса проворчала Сабрина.

Ляля вместо ответа повозила по стеклу шваброй с длинной поролоновой мочалкой на конце. Грязные капли потекли на подоконник.

Уборка в институте всем страшно надоела, но терпели: оставалось всего три дня отработки, а потом — целый огромный август каникул. Ляля потопала к следующему окну, воя песню о том, как бегемота собирали на войну.

— Как там Маша? — поинтересовался Ник, возникнув за спиной Сабрины.

Она тяжёло опёрлась о подоконник — натирание тряпкой грязных окон иногда выматывает не меньше, чем махание мечом. Под конец рабочего дня Сабрину начинали страшно раздражать волосы, выбившиеся из-под резинки, и праздные вопросы, от которых она теперь не могла отделаться. И взгляды. Особенно — взгляды.

— Она ещё в больнице. К ней никого особо не пускают. А что?

Ник пожал плечами, перебрасывая молоток из одной руки в другую.

— Да мутная эта история с аномалией, с Мифом.

Миф давно укатил из города под предлогом срочных дел в районе, но скорее всего — просто решил отсидеться, пока не уляжется пыль. Потому что любому станет неуютно под ненавидящими, любопытными, ехидными взглядами. Взгляды. Вот чем институт наполнился сверху донизу.

Мимо, у самой стены, прижимая к боку цветастую сумку, прошла Альбина.

— Эй, а ты-то куда? — крикнула ей вслед Сабрина. — Ещё три окна осталось.

Альбина обернулась, разом горбясь и становясь цветом как стенка, не спасал даже яркий сарафан. Глаза сделались умоляюще-большими.

— Я отпросилась, мне нужно к врачу. К окулисту. Я записывалась на прошлой неделе.

— Какой ещё врач? — скривилась Сабрина. — Вот домоешь окно, и будет тебе врач. А пока — живо тряпку в зубы.

Альбина метнулась обратно.

— Ты чего так с ней? Вдруг и правда к врачу нужно, — тихо защитил обиженную Ник, когда Альбина скрылась за поворотом в кладовку — снова надевать рабочий халат.

Сабрина с раздражением бросила тряпку на подоконник, отчего во все стороны полетели грязные брызги. Впрочем, окну было безразлично — чуть больше грязи, чуть меньше.

— Ничего. Пусть привыкает, ей теперь с нами учиться три года.

— Вы там что, перегрелись? — басовито поинтересовалась Ляля. — Она только практику проходит, а потом обратно в третью группу вернётся.

Сабрина задумчиво оглянулась на неё.

— Было бы неплохо.

Утром снова шёл дождь. Сабрина приехала к больнице в семь утра, чтобы к девяти её пустили, заставив перед этим подписать кучу бумажек, что она всю ответственность принимает на себя. Машу она сначала увидела в узкое окошко, выходящее из палаты в коридор, а потом отперли палату.

Маша полулежала на кровати, отвернувшись к стене. Неделю назад её перевели из обычной палаты в изолятор. И, видно, она была не столько замучена болезнью, сколько неопределённостью и скукой. Впрочем, на звук открывшейся двери она даже не обернулась. Сабрина села на край её постели.

— Доброе утро. Я подумала, что нам нужно поговорить.

Маша обернулась на неё, слабо улыбаясь.

— Хорошо, только не долго. А то мало ли…

Сабрина не выдержала, вскочила на ноги. Вдох-выдох, нужно успокоиться и всё рассказать по порядку, а не то Маша снова отвернётся к стене. Попробуй, достучись до неё потом.

— Только обещай, что выслушаешь меня до конца.

Маша безразлично пожала плечами:

— Как скажешь.

Сабрина коснулась переносицы, потом выставила руку перед собой, словно Маша тут же бросилась бы на неё, и выдала то единственное и самое главное:

— Понимаешь, не было никакой аномалии.

От окна до двери в палате было всего шесть шагов. Их Сабрина прошла, наверное, десяток раз, пока говорила. Она всё боялась, что объясняет путано, что взгляд Маши снова станет потерянным, и она не ответит.

— Я узнала все подробности, ну, в институте все только и обсуждают Ростровскую больницу. Все, конечно, выдвигают самые фантастические догадки, придумывают умные слова. Но я поняла, что не было на самом деле никакой сущности, ничего не было. Поэтому и приборы у нас в первый день ничего толком не показали, помнишь? Потому и у Мифа приборы ничего не показывали. Ты должна это помнить.

— Я помню, — произнесла Маша, чуть дрогнул её голос. — Это странно, конечно. Но почему я тогда видела эту сущность, чувствовала? Да ты и сама можешь рассказать…

— Подожди, — тяжело вздохнула Сабрина, ероша и без того растрёпанные волосы. Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями. — Сущности не было, но потом она появилась.

— Разве так возможно?

— Ты обещала выслушать меня до конца!

Маша кивнула, едва ли обидевшись на резкий тон подруги.

— Понимаешь, когда мы пришли, там ничего не было. Потому мы и не смогли ничего найти. Что там искать-то вообще? Но потом Миф стал нудить: ищите, мол, ищите. И мы стали искать. Особенно ты.

Сабрина почувствовала себя беспомощной. Та картина, которую она прекрасно видела перед собой, никак не хотела облачаться в слова.

— В общем, я не знаю, как описать это по-научному. Ну, ты очень старалась хоть что-то найти, и, в конце концов, создала это. Или притянула, я не знаю, как правильно. — Она замерла, глядя Маше в лицо. Та непонимающе хмурилась. — Сущность была в больнице, только когда там появилась ты. Миф искал и ничего не нашёл, а когда зашла ты…

Маша молчала, в замешательстве переводя взгляд с рук Сабрины, сложенных у подбородка, к окну и обратно.

— Никто кроме тебя её не чувствует, не слышит, не видит.

Машино лицо сделалось несчастным.

— А как же ты? Ты ведь её чувствовала, ты шла на пятнадцатый этаж, ты рисовала защитный круг.

— Да. — Сабрина устало опустила руки. — Когда ты была в здании, я тоже чувствовала аномалию. Ты поднималась выше, и аномалия гнала меня выше. Ночью ничего не было, я рисовала круг просто на всякий случай. А когда ты приходила меня искать — я чувствовала её, да.

Маша замолчала, уставившись мимо, наверное, перебирая в уме все события тех дней, сопоставляя их друг с другом, как кусочки цветной мозаики. Когда все кусочки совпали, её взгляд снова стал осмысленным.

— Ты знаешь, это ведь всё объясняет. И даже то, что сущность говорила мне забрать её с собой. Я просто думала, что она обязана так сказать, и она так сказала.

Сабрина увидела, что её губы уже искусаны в кровь. Маша теребила уголок простыни, и ткань вытерлась, стала почти прозрачной у неё под пальцами. Может быть, Маша каждую ночь смотрела в стену, пытаясь собрать все события в стройный ряд, и кусала губы, и теребила угол простыни.

— Как бы узнать, осталась аномалия в здании или её уже нет?

— Маша, умоляю, у нас есть другие проблемы! — Сабрина в отчаянии тряхнула руками. — Мне абсолютно не важно, что там происходит в старой больнице, пусть она хоть рухнет к демонам в нижний мир. Мне важно, что происходит с тобой.

Она замолчала, а Маша резко села на кровати, упираясь руками в матрас.

— В смысле, ты хочешь сказать, что в моей голове нет никакой сущности, и я всё сама себе вообразила?

— Я об этом тебе уже час твержу.

Сабрина опустилась на край постели и с тоской посмотрела на Машу.

— Ну давай же, приходи в себя. Ты сама её создала, сама и выгони. Помощи ждать больше неоткуда.

Маша взяла её руки, молча положила их себе на колени и склонила к ладоням Сабрины голову. Они просидели так, пока в дверь не постучала раздосадованная медсестра.

— Пора бы заканчивать, леди. Не время для посиделок. — И хлопнула дверью.

«У неё так много забот, ещё нужно успевать прогонять незадачливых посетителей», — подумала Сабрина. Она сильно сжала Машину руку.

— Мне тебя не хватает. Возвращайся, хорошо?

В последний день отработки ветер подметал дорожки сквера перед институтом, сжалившись над измученными жарой курсантами. Они устроились посидеть в теньке, пока никто из преподавателей не сунулся их проверять.

Город замер в полуденной жаре, как замирает большое сытое животное, когда убеждено в своей безопасности.

— Скорее бы уже всё закончилось, — мечтательно выдал Ник, запрокинув голову так, что видел здание института вверх ногами. — Даже пять лекций в день не выматывают так, как эта бесконечная практика.

Его все молчаливо поддержали, кроме Мартимера, который упорно шкрябал в сторонке метлой по асфальту. Сабрина обернулась, чтобы отряхнуть со штанины мусор, и случайно заметила у остановки знакомую фигуру. Сначала не поверила, но через секунду подняла руку и несмело махнула. Маша бросилась к ним.

— Не беги так! — успела проворчать Сабрина, прежде чем Маша обхватила её за шею.

Институт весело подмигнул солнечными бликами на стёклах. Каждый звук и запах после больницы казался ей ярче, даже свеже посаженные и ещё вялые тюльпаньи ростки хотелось пощупать и попробовать на вкус.

— Тебя что, уже из больнички выпустили? — громко поинтересовалась Ляля. Кто-то не выдержал и ткнул её локтем в бок. — Да я же от радости, — тут же возмутилась она.

Маша обняла и Лялю, утыкаясь в пушистые волосы, ностальгически пахнущие институтской пылью.

— Хороший ты человек, — со слезами в голосе произнесла Ляля.

— Вообще-то меня не особенно хотели выписывать, но признали, что динамика положительная. Ну, если честно, я почти сбежала. — Маша улыбалась, смущённая таким вниманием.

Ветер притих в кронах деревьев, перестали мельтешить по лицам солнечные зайчики, и Сабрина увидела то, что пряталось за Машиной улыбкой. Тонкая горькая морщинка у переносицы. Секунда — и морщинка исчезла.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Мартимер, громко шкрябнув метлой как раз за спиной у Маши.

— В целом хорошо…

Он удовлетворённо кивнул.

— Но если станет хуже, нужно принимать масло чёрного тмина. По ложке в день, с самого утра. Очень помогает. Я тебе принесу.

Глава 12. Преподавательский совет

Выводы писали в последний вечер, и Маша задремала над клавиатурой, отвыкшая от такого бешеного ритма. Отчёта по практике все традиционно боялись даже больше, чем экзамена по демонологии. Хотя Сабрина и махала руками в ответ на каждую попытку Рауля раздуть панику, но сама весь вечер судорожно рылась в конспектах.

— Чего все так расшумелись! Главное тут — побыстрее отчитаться, никому не хочется летом выслушивать наш бред. Посмотрят, скажут, мол, идиоты вы все, гнать вас всех взашей, да ладно, живите, и разойдутся. Тоже мне, нашли проблему, — громко выговаривала она, листая учебник.

Маша занималась приятным делом — дремала на тёплой клавиатуре ноутбука. Под голос Сабрины, как под шорох дождя, хорошо и привычно спалось.

— Ты записала? — Сабрина подтолкнула ножку стула, и Маша проснулась. — Мне категорически не нравится наш отчёт.

— Наверное, пойду прогуляюсь, — простонала Маша, поднимаясь. — А то я ничего уже не соображаю.

В двенадцать ночи по коридорам общежития летал сквозняк. Она дошла до кухни, никого не встретив, плеснула в кружку чуть тёплой воды из чайника и встала у окна.

— Не спится? — раздалось за спиной.

Маша вздрогнула, расплескав воду на любимую футболку с надписью «армия», обернулась. В дверном проёме стояла Альбина в позе бедной родственницы, которую не пускают даже на порог.

— Да я бы с удовольствием легла спать, — пробормотала Маша и снова отвернулась. Альбина, конечно, не виновата, что вызывала у неё чувство вины, смешанное с опаской.

— А мне вот не спится, — вздохнула Альбина, становясь рядом.

От неё пахло приторно, словно чьим-то чужим праздником с вином и фейерверком. Маша посторонилась.

— Что-то произошло, пока меня не было? — осторожно спросила она, выстукивая по подоконнику непонятный ритм. Воды больше не хотелось. — Говорят, ты не останешься в нашей группе?

— Ага, — выдохнула Альбина, мечтательно глядя на огни города. На перекрёстке светофор безостановочно мигал жёлтым.

— Что именно случилось?

Вместо ответа взвыл за окном двигатель ночного лихача. Маша поняла, что продрогла, и сложила руки на груди. Странно — из окна не дуло.

Альбина пожевала бескровными губами.

— Просто я решила уйти из института. Мне здесь не нравится. В смысле, я везде чужая.

Сладковатый запах стал сильнее. Маша покосилась на форточку — нет, закрыто. В мокрых от пота пальцах заскользил бок кружки. Маша решительно отставила кружку на стол и шагнула прочь.

— Не буду тебя отговаривать. Я вообще считаю, что нельзя навязывать людям своё мнение. Если ты решила уходить — то уходи. Ну а теперь извини, мне нужно ещё дописать отчёт.

Альбина кивнула, не оборачиваясь, как будто её приворожили подмигивающие огни многоэтажек. Где-то за кленовой рощей серебрилась ночная подсветка института.

Маша замерла на пороге с ощущением, будто забыла на подоконнике что-то очень важное, например, кусок отчёта. В задумчивости покусала ноготь на большом пальце.

— Альбина, а Ляля с Мартимером говорят, ты с ними не ходила на объект. Правда?

Халат закачался у неё на плечах, как, бывают, качаются флаги на мачтах военных крейсеров.

— А зачем мне с ними ходить? Я же решила уйти.

— Ну конечно-конечно, — глухо усмехнулась Горгулья.

На кафедре — в несообразно-длинной комнате, разделённой шкафами на три отдела — всегда говорили вполголоса. Потому что в третьем, самом крайнем отсеке, работал завкафедрой. Но сегодня Татьяна Альбертовна не стеснялась.

— Да, вот из-за таких мы и теряем бойцов. Именно из-за тех, кто только и жаждет, что драгоценного себя спасти.

В узком пространстве между шкафами зазвучали её шаги — как будто под звуки военного марша. Зашептали рядом осторожные шажочки Максима — тишайшего преподавателя ориентирования, которого по отчеству даже первокурсники не называли.

— Вы преувеличиваете. Ну всё же закончилось благополучно. Зачем снова ворошить прошлое?

— Я не ворошу прошлое, я собираюсь разобраться в ситуации, чтобы больше в подобные не попадать!

Снова шаги, снова шуршание бумаги. Из-за своего стола подал голос Леонор Итанович, полностью скрытый развесистым папоротником в горшке. Он обожал цветы, и методично превращал кафедру в отдел ботанического сада. И превратил бы окончательно, если бы не Горгулья.

— Вот в восьмидесятых я бывал в Полянске. Тогда ещё это была такая глушь, что даже автобусы не ходили. И вот как раз там произошёл интереснейший случай…

Громко хлопнули дверью. Закашлялся и замолчал Леонор Итанович. Миф вошёл на кафедру и бросил на стул дорожную сумку.

Весь пол здесь засидели разноцветные солнечные зайцы — под витражом в холле института Маша сама себе казалась разноцветной. Загорелые руки, и те сине-красные. У дверей с надписью «кафедра» ей только и оставалось, что снова и снова перелистывать отчёт.

— Знаешь, я всю ночь не спала. Учитывая ещё и то, что мы легли, когда уже светало… — У неё никак не выходило перестать тереть глаза.

Сабрина зевнула, закрываясь ладонью. Её лицо из-за витража казалось нездорово-зелёным. Маша поёрзала на подоконнике, с тоской глядя на кафедральные часы под потолком.

— Ночью приходила Альбина, сказала, что забирает документы из института.

— Правда? — восхитилась Сабрина. — Хоть одна хорошая новость.

Маша со скукой посмотрела в конец коридора, длинного, как тоннель в метро. Летом в институте было пусто, печально болталось у входа объявление со временем работы приёмной комиссии, праздно шатались туда-сюда преподаватели, по юности и неопытности не допущенные до полевой работы с курсантами.

У лестницы появился силуэт девушки в лёгком платье. Она приостановилась на секунду, потом махнула рукой.

— У вас тоже отчёт сегодня?

— Луиза! — Маша спрыгнула с подоконника так громко, что стало слышно в другом крыле.

Светловолосая очень бледная Луиза улыбнулась, подходя ближе. У неё была замечательная улыбка, как будто ярче вспыхивало пламя свечки.

Луиза училась в четвёртой группе. И практика у них проходила в стенах института, и, если совсем честно, о ней ходили истории похлеще, чем о лесных ведьмах. Никто, конечно, не стал бы расспрашивать напрямую, чем занимается четвёртая группа на своей кафедре, на нулевом этаже. Но Луиза Маше всегда нравилась — вот уж от кого не получишь тычка в спину.

Они постояли у витража, болтая о том, как надоели жара, суматоха и учёба. Голоса эхом отражались от стен и замирали под сводами института. Сабрина нарочито громко перелистывала страницы отчёта, по привычке нагнетая обстановку. И половина тем изошла на нет, когда Маша вдруг вспомнила:

— Слушай, ты же, кажется, хорошо знакома с третьей группой?

Луиза потеребила ленту, заменяющую пояс. Она имела привычку по-птичьи наклонять голову вбок, когда озадачивалась. В прозрачных глазах отражались солнечные зайчики.

— Да, я два месяца даже с ними училась.

— Вот скажи мне, что за случай с этой вашей Альбиной? Шуму на весь институт, а теперь она ещё и собралась окончательно уходить. Ты ведь наверняка слышала?

Сабрина рассержено шлёпнула отчётом по колену. Разговоры про несчастную девочку Альбину изрядно надоели всем в округе. Луиза же сделала большие глаза.

«Сейчас будет охать, мол, как же так, уйти после второго курса», — успела подумать Маша.

— Какая ещё Альбина? Не было такой. — выдала Луиза, истово морщась, как будто можно было вот так забыть человека. Как строчку в учебнике. Был он, и уже нет. Заснуть и уронить голову на расплывающиеся буквы.

До отчёта оставалось самое большее — минут пять, и почти все члены кафедры давно расселись в просторной аудитории. Маша знала, что он на кафедре остался один. А до этого она стояла, нервно щёлкая кнопкой на рубашке, подпирала стену, хотя Сабрина уже два раза выглядывала из аудитории и делала суровое лицо. Ожидание было невыносимо.

— Мифодий Кириллович! Миф…

Он обернулся — хмурый, как будто даже похудевший. Волосы, не собранные сегодня в хвост, уныло свисали на плечи. В руках — потрёпанная тетрадка, развёрнутая на середине. Дверь тяжело хлопнула у Маши за спиной.

— Что тебе, Орлова? Как вижу тебя, так нервно подскакиваю.

Ничего удивительного. До встречи с Луизой Маша и сама клялась никогда больше не заговаривать с Мифом. А теперь стояла, прижавшись спиной к двери кафедры. Справа — расписание, разукрашенное цветными маркерами, слева памятка «включить сигнализацию». Со шкафа свисали бледные плети традесканции.

— Извините. Я бы не стала к вам обращаться, но не могу справиться сама. Понимаете, со мной что-то происходит. Что-то плохое. Помогите.

Миф лениво перевёл взгляд на часы — уже без трёх минут. Выразительно глянул на Машу.

— Это подождёт до конца отчёта, или весь мир рухнет в пропасть прямо сейчас?

— Вы смеётесь, — горько отметила Маша, ощущая, как её трясёт. Царапать кафедральную дверь — вот чего она совсем не хотела делать, а делала. И была почти что уверена, что от ногтей останутся следы. — А сущность ходит по нашему общежитию. Уже недели три, а может и больше. Кто её знает…

Миф прищурился поверх очков. Бежала по кругу секундная стрелка.

— Тебе плохо?

— Мне? — в замешательстве повторила Маша. — Мне — нет. И вроде бы никому от этого не плохо. Но это же странно, что по общежитию ходит человек, которого нет и не было. Это же неправильно.

— С чего ты взяла, что там ходит сущность?

Маша чуть слышно зашипела сквозь зубы.

— Альбина Солнцева.

— Да, я помню её. — Миф привычным жестом поправил очки, бросил тетрадь на стол. — Я ещё поставил её третьей, потому что вас вышло нечётное число. И что с ней?

Взгляд на часы — осталась последняя минута, а в аудитории Горгулья, наверное, нервно стучала карандашом по столу.

— На самом деле её нет.

Миф приблизился к Маше, почти отечески улыбнулся, щупая лоб.

— Успокойся, а. Давай позже поговорим? Откуда в вашем общежитии может взяться сущность, мне интересно!

И она видела, что ни капли ему не интересно.

…Как и следовало ожидать, Альбина не пришла на отчёт. Миф занял своё место за столом комиссии, а Маша опустилась за парту рядом с Сабриной. Та опять сделала суровое лицо.

— Ну и о чём вы с ним говорили? Горгулья чуть всем мозг не съела.

Ответить Маша не успела. За трибуной председателя прокашлялся Леонор Итанович, и потекла привычная вступительная речь, переполненная воспоминаниями. Маша видела, как стекленели глаза преподавателей. У Леонора Итановича даже самые прилежные курсанты вроде Сабрины уже к третьей лекции приобретали важный навык — спать с открытыми глазами. За её спиной стихли судорожные перелистывания отчётов. Но Маша не могла забыться.

Мысль о том, что же такое представляет собой Альбина, не шла из головы. Маша чувствовала, как в душной аудитории у неё мурашки бегут по спине, стоит только представить, как Альбина идёт по коридору общежития, обычная с виду девчонка в красном застиранном халате. Идёт и улыбается всем подряд. Девочка, которой нет на самом деле.

Что она может? Зачем пришла? Что сделает, если будет недовольна?

Когда её вызвали для отчёта, Маша кое-как собрала разбегающиеся мысли. Миф полоснул её быстрым взглядом и отвернулся, словно чтобы протереть очки.

«Хоть бы ты дыру протёр в них», — мысленно пожелала ему Маша, проговаривая навязший на зубах текст отчёта. Текст был отдельно, а она — как будто не здесь.

Горгулья внимательно посмотрела на неё, почти не кривя губы, и спросила что-то из учебника. Маша быстро нашлась, голос не задрожал от волнения. Остальные пожали плечами — вопросов нет. Что-то записал в ведомости Леонор Итанович.

Даже не пытаясь подсмотреть, что он там нацарапал напротив её фамилии, Маша сошла с трибуны и вернулась за парту. Ляля кольнула её в спину карандашом.

— Перестань ёрзать, у меня сейчас морская болезнь из-за тебя начнётся. — Ляля вообще не умела шептать, так что её голос услышал даже Рауль, сидящий в другом углу аудитории, и упал лицом в отчёт.

Минуты ползли медленно, как будто заснули от голоса заведующего кафедрой. Да так и не проснулись.

Когда их, наконец, выпустили в коридор — дожидаться оценок, — Маша испытала небольшое облегчение. Так, если бы долгая и нудная боль в конце концов начала притупляться. Миф следом за ней не вышел.

— Да что с тобой такое? — Сабрина потрясла её за локоть.

Маша обнаружила, что стоит, сложив руки на груди, и не отрываясь смотрит через витраж, на задний двор института. Через цветные стёкла старые пристройки казались сказочными дворцами. И вокруг неё собралась вся группа.

— Пойдёмте в столовую пирожки есть, — предложила Ляля, но без особой уверенности.

Её голос потонул в тишине, как камешек в омуте. Маша окинула всех невидящим взглядом.

— Альбина, — начала она и поняла, что не знает, как продолжить. — Она не человек. Она аномалия. Которая… — Маша сглотнула оправдания. — Почему-то появилась в нашем общежитии.

Тихо припомнила демонов Сабрина, замершая по левую руку от неё. Рауль открыл и закрыл рот. Снял фиолетовые — по последней моде — очки, которые смешно смотрелись в сочетании с формой, опять нацепил их на нос.

— То есть ты уверена?

— Да. Я рассказала Мифу, и он обещал проверить. Хотя… — Маша привалилась спиной к прохладному стеклу. Рубашка на спине давно взмокла. — Он после той истории предпочитает обойти меня за километр.

Дверь аудитории грохнула об косяк. В коридор выбрался бледный Максим. Скомкав в руках бумажный платок, он постаял, покачиваясь с пяток на носки, потом ушёл обратно.

— Газ сам собой не включался? Двери не хлопали? В зеркалах ничего такого странного не отражалось? — по-деловому поинтересовалась Ляля, хлопая себя по форменной юбке, но в ней не было карманов, в которых хранились Лялины многочисленные блокноты.

— Вообще кто-нибудь в курсе, в какой комнате Альбина живёт? — медленно проговорил Ник, оборачиваясь почему-то на Мартимера.

Тот дёрнул плечом.

— Судя по всему, ни в какой. А как ты поняла, что она не человек?

Маша смотрела мимо. Туда, где начиналась полукруглая лестница на второй этаж. Ей казалось, что на дальних ступеньках, куда падала тень от колонны, воздух сгущается в подобие человеческого силуэта. Она тряхнула головой, и наваждение исчезло.

— Альбина вела себя странно, говорила такие вещи, которые на поверку оказывались жуткой ложью. А ещё она являлась, стоило мне только остаться в одиночестве. И она собиралась уйти.

Маша вздрогнула, как будто холодным лезвием ножа ей провели по шее.

Уйти.

Комендант общежития всем видом показывала, как недовольна, но перед удостоверением Мифа не устояла. Правда, Маше пришлось дожидаться в фойе, снова подпирая собой стену, а Миф перерывал документы за закрытой дверью. Он хотел одним движением показать Маше, что она неправа. Чтобы не тратить особенно много времени — найти Альбину в списках регистрации.

— А то не отстанешь же, я тебя знаю.

И сунуть ей бумажку, согласно которой Альбина Солнцева преспокойно жила тут на правах человека, а не аномалии. Однако не вышло.

Маша водила пальцем по стене, чертя руны на сыплющейся побелке, когда ещё раз хлопнула дверь. Миф выглядел раздосадованным даже больше, чем удивлённым.

— Демоны знают что, — буркнул он себе под нос и, не глядя на Машу, взбежал по лестнице.

Она медленно поднялась следом. После отчёта общежитие ожило — то тут, то там раздавались радостные возгласы, сушилось бельё на общих балконах, против всяких правил из каждой третьей двери доносилась музыка, в общем, шли последние приготовления к отъезду на каникулы. Все окна были распахнуты, несмотря на то, что город захлёбывался в пыли, жаре и автомобильных гудках.

Дожидаясь Мифа, Маша взобралась на подоконник и посмотрела вниз, на серое море асфальта. Справа и слева от широкой лестницы чернели клумбы, в которые каждую весну высаживались тюльпаны, и каждое лето они засыхали, как будто проклятые чьей-то злой волей. Вдалеке, у транспортной развязки, реяли сине-алые флаги, приготовленные ко дню города.

Миф стянул её с подоконника за локоть.

— Во-первых, — сказал он, тяжело переведя дыхание, — сейчас навернёшься вниз, я тебя соскребать с асфальта не буду. Во-вторых, объясни мне, в конце концов, что у вас тут происходит. Никто твою Альбину не знает. Это шутка такая, да?

Он упёрся обеими руками в подоконник, жёстко поджал губы. Светло-голубое небо над городом было исчерчено следами от самолётов.

— Мифодий Кириллович, — осторожно произнесла Маша, плечом прижимаясь к стене, чтобы видеть его лицо. — Вы когда-нибудь сталкивались с подобным?

Девушка на общем балконе сдёргивала с верёвок цветное бельё. Замирала, трясла каждую наволочку и складывала на табурет. Маша прищурилась: нет, не в красном халате, не Альбина.

— Да, — тряхнул головой Миф. — Сталкивался. Было один раз.

Она шагнула ближе, боясь не расслышать. Солнечные блик играли в стёклах его очков. Тонкие чёрные дужки запутались в волосах. Коснувшись подоконника рядом с ладонью Мифа, Маша ощутила тепло, идущее от белого пластика. Он был тёплым, как бок спящего животного. Вот-вот, и всё общежитие испустило бы тяжёлый вздох.

— И чем всё может закончиться? — чужим голосом проговорила Маша, уставившись в точку у горизонта. — Скажите, она ведь совсем ушла, да? Что с ней теперь будет?

Ветер трогал спутанные пряди на висках Мифа, красил серой пылью стёкла. Он скривился, как от головной боли, на лбу пролегла морщина.

— Побродит по городу. Если повезёт — пристроится куда-нибудь, в заброшенный дом, например, или в не очень заброшенный, поселится там и разрастётся. Будет жить, как обычная аномалия. Или нет, тогда она просто затухнет, лишившись твоей подпитки. Ты её хозяйка, только ты знаешь, насколько сильной она создана. Вероятно, достаточно сильной, если успела всем намозолить глаза.

Маша коснулась его рукава.

— Вы будете её искать? — через силу спросила она. Лучше бы не знать, но глупое упрямство заставляло стоять тут и требовать у Мифа ответы. Требовать, просить, просто смотреть на него, хоть бы избавиться от холодка, гуляющего по спине.

Миф повернулся к ней, растянул губы в ненастоящей улыбке. Глянул на манжет рубашки, который смялся под Машиными влажными пальцами.

— Будем, но не думаю, что это закончится успехом. — Он взял её за подбородок, больно сдавил. — И вот что с тобой делать, скажи пожалуйста. Скольких ты ещё создашь? Или уже создала?

Она вздрогнула. В пыльном коридоре вдруг стало нечем дышать. И воздух, и слова встали комом в горле.

— Что мне теперь делать? — прохрипела Маша.

Взгляд Мифа стал далёким и пустым. Он разжал пальцы, потёр их подушечками друг от друга, как будто выяснял, не запачкался ли. Серая пыль ложилась на его воротник.

— Чуть позже я вызову тебя к себе. Не уезжай пока. Попытаемся найти выход, не такой как в прошлый раз.

Миф расправил смятый Машей рукав и повернулся к лестнице, а морщина никак не разглаживалась. Маше стало страшно.

— А как было в прошлый раз? — крикнула она вслед Мифу, собираясь догонять и снова цепляться за рукав.

Он обернулся у самых ступенек, рассеянно улыбнулся, глядя в линяло-зелёную стену.

— Застрелили.

До вечера телефон молчал. До вечера шум машин глушил все разговоры под распахнутыми окнами общежития. До вечера пыль висела над дорогой, слоями, как пирог. Вечером Маша отвернулась к стене и закрыла глаза. Надоело мельтешение мыслей и лиц.

К пяти вечера почти вся группа успела съехать, оставив после себя затухающий шум в коридорах, второпях брошенные вещи и пожелания удачи под занавес. Никому из них не стало так уж радостно, как они старались показать, но у них хотя бы появилась надежда на скорое избавление. Маша видела, как Ляля не один раз, и не два настороженно оглядывалась, шагая по чёрной лестнице.

Общежитие быстро опустело. На гулких кухнях ещё встречались задумчивые пятикурсники, поглощённые предстоящим выпуском. Никого из них Маша не знала лично, но всё равно чувствовала взгляд в спину.

— Я останусь с тобой, сколько нужно.

Она ощутила, как рядом прогнулся матрас. Маша сильнее вжалась лицом в подушку, сдавливая пальцами виски. Ныли они от этого ещё сильнее.

— Сабрина, не надо. Ещё ты из-за меня билеты не сдавала. Собирайся, тебе выходить через час.

— Никуда я не поеду, — хмуро отозвалась она.

Маша молча перевернулась на спину. В углу стояла давно собранная сумка, и настроение каждый раз портилось, стоило только скользнуть по ней взглядом. Сабрина устроилась рядом, подобрав под себя ногу, и отстранено молчала.

Она ведь и правда никуда не собиралась уезжать — сидела в домашней футболке, поджав ногу, пока неумолимо тикали часы. Молчала. Подол выглаженного в дорогу платья грустно торчал из приоткрытой дверцы шкафа.

— Зачем ты так? — Маша взяла её за локоть.

Сабрина покачала головой, отчего не забранные в хвост волосы пощекотали Машу по руке.

— Я не знала, что всё так будет.

В открытое окно заглядывало тёмно-серое городское небо. Красным хороводом плясало по стеклу отражение соседней витрины.

— Меня не застрелят, — пообещала Маша без особой уверенности в голосе.

Сабрина как будто не слушала.

— Из-за чего это произошло? Он сказал? Раньше такого не было.

Маша поняла, что, глядя в одну точку, Сабрина пытается спросить про Альбину, но почему-то избегает называть её по имени. Воображение нарисовало вдруг полуразрушенное здание общежития, слепые оконные проёмы, забор из сетки-рабицы, знак «вход запрещён, опасная зона». И слова диктора из новостей: «Аномалия под кодовым именем Альбина поразила здание на одной из самых оживлённых улиц города. Жители эвакуированы, никто не пострадал». И сирены красно-синими сполохами в небе.

— Мне сказали, что из-за эмоционального фона. Разнервничалась, может. Или устала. Или вообще…

— Как ты чувствовала себя? — перебила её Сабрина, и Маше почти передалось её болезненное желание разобраться во всём, выяснить до последнего мгновения.

— Ну, — она пожала плечами, чуя, как фальшиво зазвучал голос. — Печально, скучно и одиноко.

Ночной город звал пройтись по улицам, подмигивая цветными огнями в окно, и где-то играла музыка, то громче, то тише. Маша изо всех сил вдохнула прохладный вечер.

— А во второй раз? Когда она пришла во второй раз, — произнесла Сабрина механически-хмуро.

— Печально, скучно и одиноко. Примерно так же, да. — Маша в задумчивости провела языком по внутренней поверхности зубов. — Она приходила, когда мне было не по себе. В третий раз — когда ты пропала. Я её прогнала. А вчера она сказала мне, что хочет уйти.

Она говорила, замечая, как голос из деланно-хулиганского становится глухим, и больше не хотелось вдыхать горьковатый вечер.

— Я бы могла её удержать.

— Ты не могла бы, — негромко заметила Сабрина.

Маша видела теперь разве что её согнутую спину и чёрные волосы водопадом по голым рукам. А лица не видела.

— Всё это получилось по-идиотски! — Она не выдержала и сорвалась на тон выше. Холодная стена ткнулась в лопатки. — Сначала аномалия тебя затащила в старую больницу и там чуть не убила, теперь уже сущность гуляет по городу, и вообще не понятно, что будет дальше. С Мифом, конечно, у меня ничего не получилось, а я была так рада, когда он захотел стать моим научным руководителем. Размечталась, как будет хорошо. Знаешь, он же когда оставлял меня после консультаций, проводил тесты и потом всё говорил, как это хорошо, что я рано проявилась. Хоть раз в жизни я могла бы чего-то добиться. А!..

Она откинула голову назад, коснувшись затылком шершавой стены. В комнате горела только бледная настольная лампа, да светился экран компьютера, но глаза всё равно болели. Хотелось зажмуриться.

— Никогда у меня ничего не выйдет, — уже спокойно и уверенно произнесла Маша.

Сабрина обернулась и едва ощутимо притронулась к её руке чуть повыше запястья.

— Ты не виновата. Это я. Но я не знала, что так получится.

Она говорила сдавлено, как будто горло перехватило от боли. Маша раздосадовано тряхнула плечом.

— Перестань, ну что ты!

Охнул старый матрас, Сабрина поднялась — пальцы запутались в волосах. Пнула сумку, перегородившую узенький проход между стеной и шкафом, и вышла. Надсадно потянуло из окна дымом.

Ночью зазвонил телефон. Маша подхватила его и сама едва не упала с кровати. Но звонил не Миф, на экране высветился совсем другой номер. Она села на краю постели, спустив ноги в сероватую лужицу лунного света.

— Да?

— Давно уже была бы дома, — голосом мертвеца, восставшего из могилы, сказала Ляля вместо приветствия. — Ты как там вообще? Призраки из-за угла не лезут?

В комнате, в которой никогда не задёргивались шторы, городские огни освещали даже самую последнюю пылинку под шкафом. Маша оглянулась: кровать Сабрины была гладко заправлена, сумка валялась у стола, и подол платья по-прежнему торчал из-за дверцы шкафа.

— Не лезут пока, но, чую, скоро полезут. А тебе что, не спится?

— Я сижу на вокзале. Знаешь, чего звоню? Я подумала, а что если Миф сам тех сатанистов-идиотов в больницу заманил? И вас потом. Тогда его повесить мало.

Маша с силой зажмурилась, надеясь, что от этого пройдёт жестокая головная боль, открыла глаза — огромный молоток ещё колотился в затылке. Из окна была видна трасса, по которой нет-нет и проскакивала машина.

«Интересно, который час».

— Ага, и Миф кормил аномалию, как домашнего кролика. С чего ты взяла?

Ляля посопела в трубку, и Маше почудился стук поезда на заднем плане. Она поднялась и прошла по комнате — от кровати и столу, — чтобы размять затёкшие ноги. Из окна город был, как на ладони. Подсвеченный фонарями проспект казался сказочной дорожкой из жёлтого кирпича.

— Да я всё думала, чего он тебя в ту комнату пускать не хотел.

Вещи Сабрины лежали нетронутыми. Маша прикрыла рукой телефон и высунулась в коридор. Тут, как и всегда, мерцали неяркие лампы, и было пусто.

— Ладно, разберёмся, — пообещала Маша, пристально изучая тёмный конец коридора — там была старая вечно запертая кладовка, и лампа рядом с ней давно перегорела.

— Угу. Правила помнишь?

— Не оборачиваться? — Она повернулась к другому окончанию коридора. На окне тихонько покачивалась тюль.

— Угу, — промычала Ляля, соревнуясь в громкости голоса с вокзальными объявлениями. — И не отворачиваться, если что. Помнишь.

Ещё одно полезное суеверие.

Трубка зашлась гудками. Маша сунула мобильный в карман джинсов и зашагала в сторону кухни. Свет там был выключен, запертые двери комнат провожали её безразличными взглядами. По полу бродил беспризорный сквозняк.

— Сабрина? — окликнула Маша, заглядывая на пустую кухню. Светлый прямоугольник окна вздыбился шторой.

Маша прошла к нему, тщательно закрыла форточку. Из-под стола, с пустых полок на неё смотрела темнота. Всё жемчужно-серое небо над городом было исчерчено следами самолётов, рёв двигателей стал привычным.

Телефон в её кармане снова задёргался. Вытаскивая его, Маша отметила, что давно была пройдена полночь.

— Ник, привет. А тебе-то чего не спится? — спросила Маша тихо, как будто окружённая спящими. Прислонилась к подоконнику, надеясь почувствовать облегчение от мимолётной прохлады. Самолёты ревели даже через стекло.

Ник печально вздохнул.

— Не знаю, как-то мне не по себе. Ты, кажется, тоже не спала?

Из трубки слышались потрескивания, шорохи, как бывает, если теряется сеть.

— Уже проснулась. — От боли в затылке ей хотелось зажмурится, но сон бы не вернулся, Маша точно знала.

— Я подумал тут. Что могло случиться с аномалией в больнице после того, как там пропали подростки? Выдохлась она что ли? Ну правда, Миф же не мог вас послать на такой опасный объект.

— Между тем, строительство закрыли, выходит, тогда он был опасен, — проговорила Маша. Эти мысли давно вертелись в голове, не находя себе отгадок. — Да уж, тут ничего не понятно.

Они поговорили ни о чём ещё с минуту и пожелали друг другу спокойной ночи. И Маша решила спуститься в фойе. В спящем общежитии Сабрине особенно некуда было деваться: двери заперты, в большинстве чужих комнат — темнота и тишина.

Она нашла подругу на одном из лестничных пролётов, где кто-то из местных оставил стул и чахлый цветок на подоконнике. Сабрина сидела, обхватив себя за плечи, и волосы скрывали её лицо.

— Что с тобой? — испугалась Маша, опускаясь на корточки у её ног. Положила ладонь Сабрине на колено.

Та медленно покачала головой.

— Ну! — Маша нашла её руку, вцепилась в послушные холодные пальцы. — Идём в комнату.

— Ты ничего не поняла.

Ноги онемели от неудобной позы, и Маша выпрямилась. Рокот самолётов у самых окон вдруг стал невыносимым, раздражающим.

— Я всё поняла, — сказала она, царапая короткими ногтями затылок. Сколько можно терпеть эти мучения. — Ты винишь себя в том, что я чувствовала одиночество, и, соответственно, начала создавать аномалии. Но это всё бред. Мало ли как я себя почувствовала. Никто не мог предугадать.

Сабрина высвободила руку и зарылась пальцами в волосы.

— Ничего ты не поняла, — повторила она горько. — И хорошо бы мне сейчас промолчать, но я больше не могу держать это в себе. Я ведь правда не могла предугадать.

— В чём дело? — тревожно спросила Маша, ощутив отчаянное желание отступить к лестнице и забрать вопрос назад.

Сабрина встала, откинула с лица волосы. Окно на лестничном пролёте было закрыто, по сквозняк и здесь дотянулся длинными тонкими пальцами до полупрозрачной шторы. Белёсая сеточка закачалась.

— Я боялась, что потеряю тебя, — сказала Сабрина, глядя Маше в глаза. Она никогда не умела отступать, и сейчас не отступила.

— Ты не потеряешь, — бледно попыталась возразить Маша, нервно растягивая край футболки. — Что…

— Мне просто было интересно, как долго ты станешь меня искать, — выдавила Сабрина сквозь стиснутые зубы. — И я решила устроить небольшой… розыгрыш.

Маша стояла перед ней, не шевелясь. Казалось, если она двинет хоть пальцем, порвётся тонкая струна ночного спокойствия, и пустая лестница взорвётся криками.

— То есть как это? — пробормотала она непослушными губами.

— Так. В первый день я сама от тебя сбежала. Сама сыграла такую небольшую пьесу, в которую ты поверила, как оказалось. Потом я и сама поняла, что дело приобрело слишком серьезный поворот, хотела выйти к тебе, но появилась эта аномалия, из-за которой я не могла выйти. Всё зашло чересчур далеко, я понимаю. Я так не хотела. Прости.

Отчаянно взвыла за окном чья-то одинокая сигнализация.

— Лучше бы я не говорила, — добавила Сабрина после молчания, показавшегося вечным.

Скрипнул ножками по паркетному полу отодвинутый стул. Она отвернулась, снова выпустив из-под контроля волну волос.

— Зачем ты так? — смогла, наконец, вычленить Маша из тысячи бессвязных слов в голове. Она осталась у перил, одна, неловкая от удивления, глупо разводящая руками.

Сабрина привалилась к стене. Короткие шорты обнажали коленки, покрытые мурашками, как от холода — душной летней ночью. Волосы не давали разглядеть выражения её лица.

— Мне было интересно.

— Ты шутишь что ли? — обессилено проговорила Маша, отступая на шаг назад. Она споткнулась о первую ступеньку и еле удержалась на ногах.

— Ты отдалилась от меня. Чуть что — убегала поболтать с Альбиной, оставалась с Мифом и не собиралась ничего мне рассказывать. Хорошо, я скажу так. Я ревновала.

— То есть ты убежала, чтобы я обратила на тебя внимание? Сабрина, ну как же так, — проговорила Маша, заикаясь от возмущения и размахивая руками, как ветряная мельница. Произнося слова и понимая, что ни одно из них не убедит. — Я же всё рассказывала тебе. И об Альбине. Да и вообще, она же аномалия, ревновать к аномалии смешно! И Миф… ну правда, не целовались мы с ним после консультаций!

Молчание было страшным. В молчании больно колотилось о рёбра сердце, и холодок сползал вниз по пальцам.

— Теперь знаю, что не целовались, — эхом повторила Сабрина. — Но тогда я что могла подумать?

Маша выдохнула, не зная, что ещё сказать. Сжала и разжала кулаки.

— Ну хорошо, — сказала она, и коридорный сквозняк подхватил её голос, как море — пылинку. Развернулась и пошла вверх по лестнице, преодолевая ступеньку за ступенькой и каждый раз сглатывая комок в горле.

Она пришла вовремя и пятнадцать минут простояла под дверью, прежде чем в гулком институтском коридоре появилась знакомая фигура с развевающимися светлыми волосами.

— Пришла, — выгнул бровь Миф, как будто сомневался в том, что Маша вообще явится.

Он ловко перехватил ключ, повернул его в замочной скважине и в открытую дверь пропустил Машу вперёд. В крошечную подлестничную аудиторию на пять парт.

— Что-нибудь нашли? — спросила она, бестактная от бессонницы. Села и уставилась в одну точку, где на обоях осталось пятно то ли от чернил, то ли от раздавленного таракана.

— Нашли, — сердито отозвался Миф, верхом усаживаясь на мягкий стул. — Шестеро людей видели твою аномалию в разных районах города, и все описывают Альбину в точности.

Он замолчал, уставившись в окно, как будто за ним было хоть что-то кроме хмурого неба. С утра собирался дождь, а земля дышала тяжёлым густым паром, как бывает перед непогодой.

— И что она делала? — спросила Маша, устав ждать продолжения.

Глаза от недосыпа резало, как будто в лицо ей бросили горсть песка. Ни ночью, ни утром Сабрина в комнату не вернулась, а Маша занималась тем, что таращилась в стенку. В свете уличных фонарей казалось, что по комнате скачут странные силуэты-тени. Утром позвонил Миф и сказал прийти.

Миф склонил голову на бок, как будто его интересовало, что же выкинет Маша в следующую секунду. Вдруг подпрыгнет и взлетит.

— Пыталась втереться в доверие. Рассказывала всякие ужасы. То её родители выгнали из дома, то жених избил, то похитили и пытались изнасиловать. Люди ей сочувствовали, конечно, полицию там пытались вызвать, врачей, но Альбина от всего этого как-то грустнела, сникала и тихонько уходила. Можешь сказать что-нибудь умное?

Умное? Она совершенно потерялась в гулких коридорах своих мыслей, а он просил сказать «умное».

— Она мне тоже всякие ужасы рассказывали. Что кто-то из группы её побил. Почему она себя так ведёт?

Миф взглянул на неё из-под сведённых бровей.

— Потому что кушать хочет. А кушает она, как и всякая аномалия, не пирожки из столовой, а человеческую энергетику. — Он снова отвернулся к окну. — Хотя теперь мне уже кажется, что она способна питаться только тобой.

Грустный город за окном покрылся испариной слепого дождика.

— Это же хорошо, — с надеждой протянула Маша. Она повертела эту мысль в голове и так, и эдак. По всему выходило, что Миф должен пританцовывать от счастья — ещё одна проблема с плеч. Но весёлым он точно не выглядел. — Значит, Альбина скоро сама собой затухнет. Нам меньше проблем.

— Это хорошо, — подтвердил Миф, выстукивая костяшками пальцев по облысевшей спинке стула воинственную дробь. — Но вот с тобой придётся повозиться. И похоже, что я от этой прекрасной обязанности не отверчусь. Ладно, Орлова, отвечай мне чётко и ясно, я два раза переспрашивать не буду. Ты хочешь заниматься научной работой под моим руководством?

Так бывает, когда не ожидаешь от себя слишком смелых слов. Как будто наблюдаешь со стороны, а губы сами собой складываются, чтобы произнести:

— Да.

Проще и надёжнее было бы отказаться.

Миф выдохнул и стянул очки, вот только протирать их не стал. Линзы отбросили на ближнюю парту два бледных отблеска. Тонкая дужка крутнулась в его пальцах.

— Надеялся, что ты откажешь. Ну ладно, тогда собирай все мысли в кучу и начнём учиться.

Серым вечером они стояли на крыльце у институтского чёрного выхода. Миф отбросил назад выбившиеся из хвоста пряди волос.

— Звони мне, если что вдруг.

По его тону Маша поняла, что он будет вовсе не рад услышать в телефонной трубке её голос. Но ответит. Совесть не позволит не ответить.

— Хорошо.

Миф обернулся на неё и, кажется, первый раз без раздражения рассмотрел.

— Устала?

— Да, — призналась Маша, опуская глаза.

— Ничего. Ещё не так будешь уставать. — Он помял в пальцах кленовый «самолётик», примостившийся на перилах.

После вечернего дождя с ветром асфальт был усыпан зелёными ещё листьями.

— Мифодий Кириллович. — Маша глянула на него из-под намокших волос. Снизу вверх, как и положено. — Что случилось с теми сатанистами, которые пробрались в больницу?

Он усмехнулся совсем без удивления.

— Любишь городские сплетни? Ну хорошо, я расскажу тебе, ты ведь не отвяжешься. Да не было там никаких сатанистов. Был парень, такой же, как ты, только ещё сильнее, гораздо сильнее. Я нашёл его случайно, и мне стало интересно, что он может. Честно говоря, вышло всё — глупее не придумаешь. Он решил похвастаться перед друзьями, потянул их на стройку, а там и пришиб всех. Не то, чтобы он стал чудовищем. Скорее, младенцем, который играется с ракетной установкой. В больнице и правда не было никаких аномалий. Разве что сейчас появились. — Миф усмехнулся.

— Значит, мне ещё повезло, что я не убиваю всех направо и налево?

— Да, — легко согласился Миф, как будто речь шла о том, что кто-то не сдал вовремя библиотечную книжку.

Маша поморщила лоб. Туманная дымка над дорожками на заднем дворе института таяла, превращаясь постепенно в сумерки.

— Вы его пристрелили? Вы говорили, что…

— Да. Другого выхода не было. Я его застрелил, потому что он был опасен для окружающих. Но не сразу. Сначала я его запер в той комнате, в которую ты меня водила. Всё надеялся, что станет полегче, но не стало. Впрочем, сам виноват. Ещё и стены зачем-то разрисовал каракулями.

Внутри у Маши сделалось горячо, как от глотка только что вскипячённой воды. Миф говорил, не глядя на неё, и дымка на дорожках парка уже превратилась в густой вечер, разбавленный бледным светом фонарей у ворот и у входа в приземистое здание лаборатории. Из-за пасмурного неба стемнело очень быстро.

— Раз вы знали, что в больнице нет никакой аномалии, зачем же тогда закрыли стройку? — не поверила она. Не мог человек так спокойно рассуждать об убийстве.

Мог.

Миф махнул рукой.

— О, на это были причины, не переживай. Сильные мира сего не поделили то ли деньги, то ли сферы влияния. Меня только попросили сочинить научную причину. Я сочинил. Правдоподобно вышло, ведь так? Как раз с этими сатанистами удачно совпало.

Он улыбнулся в Машино застывшее лицо, шагнул вниз. И вскоре призрак белой рубашки скрылся за деревьями парка.

* * *

Ветер гонял по асфальту обёртку от конфеты, и вчерашние лужи шли рябью. Вокруг луж прыгали воробьи, пухлые, желторотые, разевали голодные клювы.

— Сабрина позвонила? — хмуро спросила Ляля, болтая над лужей ногами в резиновых сапогах.

В парке было пусто, никого не прельщал накрапывающий дождь, и мокрые воробьи под деревьями, и лужи, которые вольготно раскинулись под каждой скамейкой.

— Нет, — в который раз повторила Маша. Она устала слушать удивлённые возгласы, хлопанья руками и бесконечное «ну как же так!». — Это я ей позвонила. Потом ещё раз десять. А потом приехала.

— Ты меня, конечно, извини, но это идиотизм, — фыркнула Ляля.

Маша прищурилась, глядя на жёлто-оранжевую половинку солнца, падающую за крышу центрального музея.

— Я тоже вела себя неправильно. Я знала, что у Сабрины такой характер.

— Такой? — сказала она особым тоном. — Это уж точно. Ну и что дальше?

— Не знаю, — апатично выдала Маша. — Правильно Горгулья сказала, что за практику мы все свои плохие стороны покажем. Вот и показали. Вопрос в том, что дальше.

Они бродили по асфальтовым дорожкам, поскальзываясь на мокрых, сбитых дождём листьях. Заплакал им на зонты насупленный город, и тогда снова попрятались воробьи.

— Чему научил тебя Миф? — поинтересовалась Ляля, искоса поглядывая на Машу.

Та ловила капли, вытянув вперёд руку. Поджала губы с почти стёршейся помадой.

— Представь себе ленту. Представила? Теперь сверни её восьмёркой, чтобы она ни в одном месте не перегнулась. Потом ещё одну петлю, но чтобы левый конец ленты перегнулся. И дальше плети цепочку. Каждая третья петля — с перегибом. Плети дальше. А теперь в уме вычисли, сколько будет триста восемьдесят пять умножить на тринадцать. Не забудь о каждом третьем…

— Голову можно сломать! — выкрикнула Ляля, еле дождавшись конца.

Маша безрадостно усмехнулась. Парк, ограниченный четырьмя дорогами, был прямоугольным, и когда они доходили до выхода, Ляля придерживала её за рукав: «Ещё прямоугольничек?».

— Этим и занимаюсь. Мне ленты и прочие окружности уже во сне видятся.

Мимо прошлёпала по лужам девушка на высоких каблуках, сердитая и деловая, с большим пакетом в руках. Маша бездумно проследила за ней — нет, не Альбина.

— Ну и как, помогает?

— Как будто бы да, — пожала плечами Маша. — Времени нет думать об аномалиях. Только о лентах и восьмёрках.

Снова быстро стемнело — в лужах уже плавали отражения сырных головок фонарей.

— Это значит, ты теперь можешь создать какого угодно призрака, — чуть мечтательно пробормотала Ляля, опуская раскрытый зонтик, чтобы задрать к тёмному небу лицо. Звёзды, заглушённые городскими огнями, тускло поблескивали ей в ответ.

— Я даже не знаю, как это получается. А ведь правда. Что если… — Маша глянула на темнеющие впереди ели.

— Маша, — тихонько окликнула её собеседница. — Что-то мне не нравится твоя улыбка.

Эпилог

Засвистел на кухне чайник. Маша нехотя оторвалась от компьютера. Она вернулась через минуту, размешивая в кофе сахар, а на форуме уже появилось не меньше десятка новых сообщений.

«Ну что, так заскучали на каникулах, что новых приключений себе нажить решили? Между прочим, всего полторы недели прошло» — в конце Рауль поставил смешную рожицу.

Дальше шло три комментария Лялиного авторства, состоящие из смайликов и пару картинок с забавными подписями. Маша фыркнула над одной, чуть не забрызгав кофе клавиатуру, и быстро пролистала вниз.

«Ерундой вы вечно занимаетесь. Ну ладно, так и быть, я тоже с вами», — приписала Сабрина, отчаянно пропуская заглавные буквы.

Маша не стала читать дальше, пролистала в самый конец и принялась торопливо печатать: «Вот посмотрите, вы быстро втянетесь в игру».

Она не секунду задумалась и перевела взгляд вверх, на шапку форума, туда, где на мечах сражались нарисованные воины. Там, у кнопки «мои сообщения» повисла жирная единица. Маша потянулась к ней указателем мышки.

«Открыть в новой вкладке».

Взгляд скользнул по незнакомому нику, написанному латиницей. Она перебрала в уме всех одногруппников, как будто бы все, кого она приглашала, уже были зарегистрированы на форуме. Такого ника она не помнила.

Сообщение, правда, было незамысловатым: «А меня возьмёте?».

Маша пошла было спрашивать у Ляли, не позвала ли она ещё кого-нибудь, но вернулась на страницу с сообщением. Снова прочитала ник, и в животе кольнуло, как раскалённой иголкой. Спрятанное в латинице и разных закорючках и украшательствах, так популярных в Сети, в нике явно читалось имя.

Альбина.

Кнопка «мои сообщения» мигнула ещё раз. В новой вкладке открылся коротенький электронный возглас: «Маша, ты тут?».

«Ты получаешь сообщения?»

«Ответить мне что-нибудь».

«Маша, поговори со мной!».

© Copyright Чурсина Мария Александровна (imperatrizamagov88@mail.ru), 24/06/2013.

Content

Мария Александровна Чурсина
Ранние рассветы

Часть 1 Обсидиановая горгулья

Глава 1. Демонова Дыра

Глава 2. Дом ведьмы

Глава 3. Поляна Фёдора

Глава 4. Обвал

Часть 2 Просто Эльза

Глава 5. Слишком острые зубы

Глава 6. Поцелуи с призраками

Глава 7. Не пойман — не демон

Глава 8. Не оборачивайся

Часть 3 Великолепный Миф

Глава 9. Тот, кто живёт в шахте лифта

Глава 10. Возьми меня с собой

Глава 11. Последний этаж

Глава 12. Преподавательский совет

Эпилог