Мария Александровна Чурсина

Проклятье

Все персонажи принадлежат сами себе.

Все сущности — Городу.

Автору не принадлежит ничего, кроме его собственной памяти.

Так что всё по-честному.

Пролог

Миф замер в центре полуразрушенной комнаты. Через заколоченные досками окна пробивался дневной свет и ложился ему под ноги.

В коридоре печально вздохнул ветер, и стало тихо. Так тихо, как бывает на заброшенных кладбищах в летнюю ночь. Впрочем, этот дом мало чем отличался от кладбища: развалины чужих жизней. Остатки обоев и рухнувшие в бездну лестницы. Разорванная на клочки старая школьная тетрадь в углу.

Мгновение, и побледнел свет осеннего солнца, который покорным псом лежал у него под ногами.

— Я тебя жду, выходи. Ну!

Было тихо.

Миф позволил себе шевельнуться — переступил с ноги на ногу. Брякнула в кармане связка амулетов. Под ботинками отчаянно захрустели битые стёкла и обломки крошащихся стен.

Оцепенение дома спадало, и снова вздыхал ветер, и снова дрожал неяркий свет. Но никто ему не отвечал.

— Чёрт бы тебя побрал, — сквозь зубы прошипел Миф, щурясь поверх узких прямоугольных очков. — И здесь его нет. Ну и где тогда? Вот где его искать, скажите на милость?!

Он со злостью пнул подвернувшийся под ногу стул без ножки. Из мягкого сиденья взметнулся столб пыли. Миф постоял, спиной привалившись к сломанному косяку. Нужно было уходить, а он медлил.

Всё-таки этот дом был его последней надеждой, и вот надежда рухнула. Так иногда бывает — ищешь нужную бумагу внизу стопки и не находишь.

Миф усмехнулся метафоре. Где-то здесь он обронил собственную жизнь. Потому уже месяц гулял по заброшенным домам, кладбищам, подвалам и подобным прекрасным местам. Потому и лез на рожон, не имея при себе почти никакой защиты. Всё равно терять ему — нечего. Целый месяц он искал, но поиски были бесплодными.

Пора было уходить. Хотя, какая, собственно говоря, разница, где подыхать, здесь, или дома, или в застенке рабочего кабинета? Любопытно, сколько ему осталось. Не так много, судя по всему, не так много.

Глава 1. Бездарность

Миф поднялся навстречу вошедшему и пожал руку.

Книжные стеллажи доходили до потолка — в комнате под лестницей, где потолки и так не слишком высоки — и Маша рассматривала Мифа на фоне пыльных переплётов и рукописей, сваленных как попало, в нишах или прямо поверх книг.

Она сидела у противоположной стороны стола, и смотрела на Мифа через мутное стекло аквариума. Раньше в нём жила единственная прозрачно-серебристая рыба. Умерла недавно. Наверное, от тоски.

— Знакомься, это моя ученица, Маша. Она, правда, не очень талантливая, зато усидчивая.

— Ну, усидчивость — это важнее, — со знанием дела сказал незнакомый преподаватель в сером костюме, пропылённом, как книжные стеллажи.

Маша встретилась с ним взглядами и натужно улыбнулась, хотя не знала, надо ли. Миф, если смотреть на него сквозь аквариум, смешно кривлялся.

— Почитай пока, — бросил он ей, взглянув поверх узких прямоугольных очков.

Маша послушно склонилась над книжкой, хотя в сумрачной комнате, под нависающими пыльными стеллажами никакие знания всё равно не полезли бы ей в голову. Чашка с остатками кофейной гущи раздражающе маячила на столе. Машу тянуло взять её и уйти в хозяйственный закуток — помыть.

Но она понятия не имела, как отнесётся к этому Миф. Он и так был не особенно доволен ею, накликать на себя ещё большую немилость научного руководителя не хотелось. Поэтому Маша сидела, уставившись в книгу, и старалась не шевелиться.

Миф беседовал с гостем, неторопливо тикали часы, отмеряя остатки перемены. Маша перебирала научные фразы, не ощущая в них смысла. В мыслях она снова и снова пробегала по лестницам к триста первой аудитории.

Следующая пара — лекция у Горгульи. Вот кто ненавидит опозданий. Задержишься на три минуты, а двери уже заперты изнутри, и в журнале выставлена предательская точка. Подпирай потом стены до перерыва, если не боишься.

Горгулья обязательно заметит её отсутствие. И окатит презрительным взглядом, если Маша войдёт после перерыва. Это совершенно точно, никаких сомнений.

Почему же так тянет Миф!

Буквы запрыгали перед глазами. Дальше вступления Маша всё равно не продвинулась, да и что было в том вступлении — помнила весьма смутно. Гость распрощался и вышел. Через аквариум она видела, как Миф повернулся к компьютеру. Современная машина дико смотрелась на фоне стеллажей, просевших под рукописями прошлых десятилетий.

На одной полке — взятая в рамочку медаль, не прочитать, за что. Фотография строгого человека при галстуке — чёрно-белая — заткнута в одну из книг. Высохшая, как папирус, бабочка. Давно выцвела пыльца на крыльях. Разве бабочки бывают бесцветными? Деревянная пепельница в виде открытой консервной банки. Миф рассеянно потянулся к сигарете.

В этом был весь он. В бесцветной бабочке, заткнутой в книгу фотографии и пепельнице, переполненной окурками. Сизый дым потихоньку улетал в форточку. В институте, конечно, нельзя было курить — кроваво-алые объявления развесили на всех этажах. Но Мифу можно.

«Он ведь не курил раньше», — запоздало вспомнилась Маше. — «Когда начал? Выходит, этим летом».

Выходит, что из-за неё.

— Да, — сказал он, наконец, когда стрелки часов почти подползли к началу следующей пары. — Маша, подойди ко мне. Посмотрим, что у тебя здесь.

Она с облегчением отложила книгу и вышла из-за аквариума, чтобы окунуться в новое облако сизого дыма. Ну вот, отлично. Теперь Горгулья, ещё чего доброго, прицепится с допросом, где курсанты курят на переменах. Не скажешь же ей, что Маша провоняла так за одну единственную перемену в кабинете Мифа. А если и скажешь, то не поверит.

На экране компьютера была открыла её статья. Даже издали Маша её узнала по длиннющей таблице из шести столбцов. Ни единого исправления — Миф обычно помечал неточности жёлтым цветом, — но он скорбно поджал губы. Маша напряглась.

— Честно говоря, вышло довольно паршиво. Ты правда читала этих авторов? Сама?

Она могла выдумывать столько угодно доказательств, но в присутствии Мифа всегда замолкала и цепенела. Добиваясь ответа, он смотрел на Машу секунд десять. Поверх узких прямоугольных очков взгляд казался особенно сердитым. Так и не дождавшись от неё даже кивка, Миф снова повернулся к компьютеру.

— У некоторых статей не указаны годы публикации. Перепроверь, будь добра, ещё раз. — Тонкий указатель скользнул по ровным строчкам текста. — О нет. Королёв никогда не занимался сущностями первого порядка. Ты опять что-то напутала. Да и вообще, у тебя всё подано слишком схематически, не хватает деталей. Займись.

Почему она снова ничего не сказала ему? Большая стрелка часов уверенно уползала за шестёрку. Лекция Горгульи уже началась, и дверь заперли изнутри. Маша прекрасно видела, что спешить некуда, потому она и стояла перед Мифом, не шевелясь.

Да, наверное, именно поэтому и стояла.

Компьютерный указатель щёлкнул по алому крестику — статья исчезла с экрана, как будто её и не было. Миф испытывающе взглянул на Машу. Она стояла на прежнем месте.

Понятное дело, что он ею так недоволен — Маша даже эту жалкую статью написать не в состоянии. Даже жалкую статью, в которой всего-то и требовалось, что собрать нужные данные в институтском архиве! Что тут говорить о полевой работе.

Зря проторчала там месяц, задыхаясь в пыли и теряя зрение от тусклого мигающего света. Работы здесь ещё минимум на неделю — это если каждый день после занятий. Снова перетаскивать туда-обратно тяжёлые папки с машинописными страницами. От них, если прижать к груди, остаются серые пятна на рабочем халате. Значит, всё снова.

— Ты что-то ещё хотела? — Раздражение в его голосе стало уже слишком явным. Его было не скрыть. — Иди, иди, а то опоздаешь на лекцию.

Она развернулась и вышла. Сама виновата, в конце концов. Кто просил идти под его руководство? Сама ведь пошла, из упрямства. Из желания доказать ему что-то. Если бы летом она знала, если бы только знала.

Впрочем, Маша прекрасно понимала, что даже если ей придётся торчать в архиве весь остаток жизни, она не отступится. Она Мифу такого счастья не подарит! Пусть кривится и смотрит на неё поверх очков. Пусть курит, наполняя всю комнату синюшным дымом. Не на ту напал, господин лучший оперативник.

Выкрашенные в бежевый институтские стены знали много прикосновений. Их обтирали спинами ожидающие, руками хватали те, чья походка делалась неверной, пристраивали на них тетради судорожно списывающие. Кое-где виднелись незакрашенные надписи-царапины. Маша вела по ним рукой, не читая. Все эти надписи — и даже те, что были до них — она знала наизусть.

Маша дошла к триста первой аудитории и из упрямства простояла у стены всё время до перерыва, почти не меняя позы. В притихшем коридоре был хорошо различим голос Горгульи — по-военному чеканные фразы.

Хорошо бы вообще не попадаться ей на глаза хоть сегодня — так ведь потом всё равно выяснит, почему не пришла, да что случилось. Пусть уж так.

Мелодично разлился по этажам звонок, и в двери повернулся ключ. Маше показалось, что стоило двери чуть приоткрыться, как в коридор высыпала сразу вся группа, застучали шаги по скользкому полу.

Они её окружили таким плотным кольцом, что даже Горгулья, реши она прорваться к опоздавшей, не разорвала бы строй.

— Ну что? — первой спросила Сабрина, загодя хмурясь.

— Ничего, сказал всё переделать. Как я и думала. — Маша старалась ни на кого не смотреть.

— Вот зараза! — упоённо-громко подвёл итог Рауль. — В третий раз посылает переделывать.

Ляля ткнула его локтем в бок — потише мол, тут преподаватели ходят.

— По-моему, сейчас самое время от него уйти, — заявила она не менее громко, чем Рауль. — Пока всех руководителей не расхватали. А что, потом дождёшься — не к кому будет приткнуться.

Сабрина смотрела молча, кажется, даже не мигая, и её взгляд угнетал Машу больше всего, даже больше, чем слова всех остальных.

— Я бы на твоём месте ушла, — сказала Ляля, окончательно выдохшись.

Все смотрели на неё так выжидающе, что Маше пришлось ответить.

— Нет, я не уйду. Я не могу так… отступить. Понимаете? Тем более, что никто другой не занимается оперативной работой.

Кто-то вздохнул, кто-то всплеснул руками, и круг распался, только Сабрина осталась стоять рядом, сложив на груди руки. Её злое напряжение сменилось отрешённой усталостью.

— Пойдём что ли, — вздохнула она наконец, кивая на дверь аудитории. Хвост чёрных волос качнулся от плеча к плечу.

И очень вовремя. Горгулья начала лекцию за пять минут до конца перерыва.

— А отдохнуть? — горестно вздохнул с задней парты Рауль.

Она сердито вскинулась, дрогнул бледно-розовый шрам на левой щеке. Коротко стриженые волосы топорщились ёжиком, почти бесцветные в ярком солнечном свете.

— Отдохнёте в гробу.

Иногда Маше казалось, что если за день она ни разу не услышит «в гробу отдохнёте», день будет прожит бессмысленно и глупо. Не успела она скользнуть за первую парту, как взгляд Горгульи обратился к ней.

— Орлова, ты курила?

Ну вот, как по расписанию.

— Нет, Татьяна Альбертовна, я просто была в кабинете у Мифодия Кирилловича.

Губы Горгульи дрогнули, словно она собиралась продолжить обличительную речь, после которой Маше обязательно захотелось бы сжечь всю сигаретную промышленность мира, но не издала ни звука. Поджала бледные губы.

— Садитесь быстрее, начинаем.

Мифа они все не любили — Маша знала. Точно так же знала, что при всей нелюбви, никто и никогда не решится ему перечить в открытую, а уж тем более — крутить интриги за спиной. Так что он может курить у себя в кабинете, встречаться, с кем захочет, и приходить на работу, когда вздумается. Никто и никогда не пойдёт против Великолепного Мифа.

* * *

На доске объявлений висел листок бумаги: «собрание преподавателей», дата, время. Миф сорвал его, оставив на кнопке клочок бумаги, окинул взглядом остальные объявления. Кого-то отчисляли, от кого-то требовали справку медосмотра, ничего примечательного.

Кафедра — дверь направо, табличка на четырёх шурупах. Унылое совещание затянется как всегда до глубокого вечера. Он без стука открыл дверь.

— Как старые раны, болят на перемену погоды? — Миф прошёлся по кафедре, скрипя паркетом.

Горгулья обернулась. Максим сгорбатился за столом, делая вид, что его здесь нет. В конце вытянутой комнаты кашлял и вздыхал Ли. Аннет торопливо свернула окошко пасьянса на экране компьютера. Высокие окна подёрнулись вечерним маревом. Институт уже притих: разошлись курсанты, но ещё горел свет в некоторых окнах.

Миф подцепил двумя пальцами стул, поставил его рядом с Горгульей. Сел верхом. У неё на столе лежала связка ключей с потёртым брелоком-компасом. В оболочке из прозрачного пластика болтался шар — север, юг и так далее.

— Положите на место, — потребовала Горгулья, проследив за его руками.

У неё было каменное лицо — не просто так курсанты наградили её прозвищем, — даже не каменное, обсидиановое. У неё был шрам через левую щёку и жёсткий взгляд цвета испитого чая. Ещё — неловко вывернутая нога, которая болела каждую весну и осень, из-за которой походка Горгульи тоже делалась каменной, походкой статуи. Не просто так её отправили в отставку.

— Бросьте, вам всё равно, а мне пригодится. — Миф отстегнул простую защёлку, стащил брелок с кольца.

Горгулья не спускала с него взгляда.

— Положите на место, я сказала. Я знаю, зачем вам, потому и говорю.

Аннет и Максим сделали вид, что ничего не замечают. Их лица были бледными от искусственного света, руки перебирали бумаги, подготовленные к собранию. Аннет повременила и снова развернула на экране пасьянс.

Ли в своём углу вздыхал и кашлял. Он так удачно прятался за развесистой пальмой, что не разберёшь, чем там он занимается за столом. Готовит важное сообщение или предаётся воспоминаниям, уставившись в зашторенное окно.

— Хорошо-хорошо, раз вам жалко. Так как старые раны, болят?

— Не ваше дело, — огрызнулась Горгулья и снова уставилась в компьютер, только по немигающему взгляду стало ясно, что она не работает — злится. Очень обидно, когда тычут пальцем в самое больное. — Занимайтесь своими прямыми обязанностями, у вас тематический план лекций до сих пор не сдан. Или считаете, что вам и это с рук сойдёт?

Миф усмехнулся и принялся смотреть в потолок — до собрания оставалось минут двадцать.

Вечером Маша пошла в архив. Институтские коридоры успели притихнуть. Идя мимо, она отметила, что комната под лестницей заперта: в широкой щели между дверью и косяком были видны четыре металлических штыря от замка и — ни лучика света. Лампа над лестницей вопреки своей древности горела алыми буквами.

Маша поколебалась, стоя на первой ступеньке. Значит, всё заново. Эта работа никогда не закончится. Никогда. Маша секунду поколебалась и сбежала вниз, почти зажмурившись. Быстро — чтобы больше не думать.

Она толкнула тяжёлую дверь. На пороге архива всегда пахло старой бумагой, подвалом, ещё чем-то. Впрочем, стоило пройти десяток шагов, и запах уже не ощущался. Притерпеться можно ко всему, а к запаху старого архива — тем более.

Единственная секция, куда Машу пускали, начиналась столиком архивариуса — женщины, болезненной на вид, с жёлтой кожей и тёмными кругами везде, где только хватало для них пространства на худом лице. Может, всё дело было в тусклом подвальном свете, или сам подвал высасывал жизнь, если слишком долго в нём находиться.

Женщина эта почти не разговаривала — Маша не могла вспомнить её голоса — только кивала и качала головой. Иногда указывала пальцем в сторону нужных стеллажей — это если спросить её о чём-нибудь.

Правда, Маша давным-давно её ни о чём не спрашивала. Она сама искала, если требовалось, и вместо приветствий и прощаний точно так же ограничивалась кивками. Ей всегда казалось кощунственным говорить под сводами архива. Слишком громко выходило. Слишком быстро разбегались по углам призраки прошлого.

Значит, всё сначала. Маша достала из сумки толстую тетрадь, открыла её в первом попавшемся месте и провела ладонью по сгибу. Миф просто ещё не знал, с кем он связался. На кого он напал. Демона с два он избавится от неё вот таким идиотским образом. Только серебряные пули, никак иначе.

Маша нервно усмехнулась, глядя на стопки старых дел. Папки с завязками, годы, выведенные по трафарету. Миф сказал — слишком конспективно, нужно расширить. Значит, всё сначала.

Работа шла плохо. Машинописные буквы путались перед глазами, издевательски корчились, и восьмёрки превращались в тройки, а единицы — в случайные чёрточки на жёлтой бумаге. Бумага пахла сигаретным дымом. Улучив момент, когда женщина-архивариус отворачивалась, Маша склонялась над листами, нюхала.

Как будто бы нет, как будто бы почудилось табачное марево. Но когда принималась за работу снова — запах возвращался. Отчётливый, словно рядом сидел Миф и впивался тонкими губами в тонкую сигарету. Он сидел и переговаривался с ней вполголоса. Маша давно знала, какие слова он так хотел бы ей сказать. И что она бы ответила ему — тоже знала, потому и вела с ним эту нескончаемую беседу.

Никак не могла остановиться.

Маша закрыла уставшие глаза. Через секунду боль отпустила. Маша просидела в темноте так долго, как только смогла, а когда вынырнула, поняла, что уже не одна.

Женщина-архивариус была не в счёт. Перед Машей сидел большущий рыжий таракан, важный, почти как сам ректор, и бесстрашный. Она оцепенела. По столу были разбросаны листы очередного дела. Таракан сидел как раз в центре, любопытно шевеля усами.

Маша отвела взгляд к стене: на часах было без пяти минут восемь. Скоро закроется архив. Странно, что женщина с измождённым лицом ещё не выгнала её. Она так иногда делала — подходила в Маше так, чтобы наверняка попасть в её поле зрения и кивала на выход. Предельно ясно.

— А ну-ка… — Маша с треском вырвала из тетради пустую страницу и совершила бросок, но рука прихлопнула пустое место.

Таракан метнулся в сторону. Ещё один бросок — он скрылся под размётанными на столе листками. Маша вскочила на ноги, яростно смахивая их все в сторону. Хлопнулась на пол раскрытая тетрадь, следом за ней покатилась ручка. Таракан вышел на спасительную финишную прямую и удирал теперь прямиком за стеллажи, к тёплой щели под батареей. Маше было его не догнать. Она тяжело дышала, комкая в руке вырванный из тетрадки лист. Оглянулась на стол архивариуса: там никого не было.

Чай обжог губы. Горгулья поморщилась, глядя в чашку. Там плавали хлопья чаинок вперемешку с отблесками ламп.

— Знаешь, что плохо?

Максим за соседним столом поднял голову.

Закончилось собрание, институт впал в дрёму, и за окнами стало совсем черно. Он сидел тут, потому что любил притихший институт, любил свою бумажную работу, а ещё боялся цифры девять, и поэтому уходил до девяти, ну или после. Она сидела, потому что ненавидела приходить по вечерам в пустую квартиру, и каждый раз оттягивала этот момент, как могла.

Горгулья поболтала в чашке остатками чая.

— Он единственный преподаватель-оперативник, а мы все тут ориентированы на лекции, а он настоящий практик, значит. Потому и вытворяет, что хочет. Ничего ему не сделают, хоть запишись жалобами. Просто никто другой на это место не явится. Все пригодные — в действующих военных силах, там и деньги, и перспективы. Он один здесь.

Она помолчала, щурясь. Максим всё не опускал голову — слушал.

— Нет, был ещё Денис Вадимович, но ты сам знаешь, что с ним случилось. Порыбачить пошёл на полевой практике. Утонул. Никто не знает, как это вышло. Может, и правда вместо озера Демонову Дыру нашёл, она же перемещается.

Горгулья не знала, зачем говорила всё это. Может, просто накипело. Осенью обычно хуже всего, потому что в воздухе витает безнадёга — лето кончилось, а вместе с ним кончилась практика и её ощущение собственной нужности. На практике она была как тогда, как будто ещё до отставки.

Горгулья вытянула левую ногу, потёрла сведённую судорогой голень через грубую ткань форменных брюк. Пошипела сквозь зубы.

— А Миф… ты же помнишь, ещё летом отправил девчонок на опасный объект. Они обе чуть там не исчезли. Конечно, сказал потом, мол, не знал. Думаешь, правда не знал? — Она усмехнулась. Максим вздрогнул. — Врёт. А теперь убедил одну пойти к нему под руководство и ещё чёрт знает что задумал.

— Зачем ему?

Она возвела глаза под потолок, словно призывая в свидетели всех богов. Напрасно — над ними был только деканат.

— Понятия не имею, но подозреваю, он проводит какие-то эксперименты. Научные интересы, чтоб их. В конце концов, он постоянно врёт, разве ты не чувствуешь? Никогда не верь ему.

Она вернулась в комнату, когда уже стемнело. Бросила сумку у двери, кое-как стянула мокрые кроссовки. К вечеру в осеннем небе зародился дождь и тут же пролился на разгорячённый асфальт. Всю дорогу она шла под деревьями, но всё равно вымокла до нитки.

Сабрина что-то писала, сидя за столом, по привычке подобрав под себя ногу. Не обернулась.

— Маша, может, ты поговоришь с ним? Я не прошу тебя уходить, просто поговори.

— И что я ему скажу? — выдохнула та, продолжая давно начатый разговор. У него не было конца, а было только начало, которое потерялось где-то в летних днях. — Мифодий Кириллович, я ленивая бездарность, я не могу выполнить ваши задания, не мучайте меня, пожалуйста.

Сабрина замолчала, шурша ручкой по бумаге. Подняла голову, чтобы перевернуть страницу в учебнике, и снова склонилась.

— А если прямо в лицо? После летней практики он же сам попросил тебя работать с ним. Значит, что-то увидел? И что теперь, передумал?

Маша подавила в себе желание сесть прямо тут, возле порога. Прошла в комнату, щупая голыми ногами прохладный линолеум пола.

— Я это знаю, он это знает. Он знает, что я знаю, и что я буду молчать, он тоже знает. Да я и не смогу — прямо в лицо.

— Ну, тогда я совсем не знаю, чем тебе помочь.

Маша тяжело опустилась на край кровати и принялась копаться в сумке.

— Не нужно, я уже всё сделала. Перепроверила всё по три раза. Ошибок быть не должно. Осталось только перепечатать это всё, и завтра я опять пойду к Мифу. Он не сможет прицепиться, ему не к чему будет цепляться, понимаешь?

Сабрина негромко фыркнула в ответ. Что уж она хотела сказать этим, непонятно. Размечталась, дорогая, или — ну, как знаешь, не приходи потом жаловаться. Надолго зажмурившись, чтобы дать отдых уставшим глазам, Маша сделала над собой усилие и включила компьютер.

— И я сама напросилась под его руководство. Чего теперь жаловаться.

К Маше на улицах всё время подходили люди. Если бы Сабрина не увидела этого сама, она бы не поверила. Но она видела: подходили, и это были не маразматические старухи, не мужички с сальными взглядами, вовсе нет.

Это были обычные, нормальные люди. Они спрашивали, как пройти, который час и не знает ли она, какую погоду обещали на завтра. А потом на минутку останавливались, чтобы поболтать ни о чём. К ней почему-то постоянно подходили люди…

Молодой философ, явившийся на семинар с пятиминутным опозданием, изрядно нервничал. Его выдавали пальцы — и колпачок ручки, который плясал в них, едва не падая на стол. Его выдавал голос, запинающийся на особенно длинных фразах.

Маша с Сабриной поспорили, за какой партой сидеть. Сабрина выдвинула логичный довод о том, что лучше на второй — так будет удобнее готовиться к следующей паре, на которой Горгулья, конечно, всю душу вытрясет. Маша ответила, что если они сядут за вторую парту, то за первую всё равно не сядет никто, и в чём тогда смысл? Вся группа исподтишка наблюдала, как они расселись по разным партам — вероятно, впервые за три курса. Аудитория осталась наполовину пустой.

Молодой философ сказал дрогнувшим голосом:

— Я уже сказал это остальным группам и теперь скажу вам. Как видите, я не требую обязательного посещения моих занятий. Если вы не хотите, можете не ходить. Я не вижу смысла заставлять вас.

Прыснули на задней парте, вспомнив термин «экзистенция», но не очень вовремя прилепив его к какой-то шутке. Философ глянул вдаль, близоруко сощурившись. Колпачок от ручки заплясал в его руках с удвоенной скоростью.

— Пусть приходят только те, кто посчитает это интересным. Если придёт один человек — буду заниматься с одним. Не придёт никто — дело ваше. Зачёт в любом случае поставлю всем.

Шум, поднявшийся на задних партах, принял интонации небольшого урагана. Идея большинству понравилась. Сабрина, вынувшая было тетрадку с конспектами, спрятала её обратно. Сунула туда же ручку. Готовиться к семинару Горгульи было бы гораздо удобнее в читальном зале.

— Итак. — Он выронил колпачок и мгновение наблюдал, как тот катится по лакированной поверхности стола. — Начнём прямо с этого занятия. Все желающие могут выйти.

Сабрина поднялась и тронула Машу за плечо. Философ сидел, уткнувшись взглядом в стол, как будто принципиально не собирался знать, сколько человек решили уйти с занятия. Маша обернулась, удивлённо приподняв брови. Она-то, по всей видимости, никуда не собиралась.

— Тебя что, философия интересует? — скорее даже удивлённо, чем издевательски выдала Сабрина. Маша не осталась бы на паре просто затем, чтобы показать себя хорошей девочкой. И главное — перед кем? Философа всё равно пригласили из другого института, он ни на кого не пожалуется офицеру-воспитателю, не испортит зачётку.

Та пожала плечами, мол, даже не знаю, как тебе объяснить. Сабрина прикусила губу. Свобода за дверью аудитории казалась такой заманчивой. Её сладость уже ощутили большая часть группы — в молчании, как будто стыдясь ухода, они покидали аудиторию.

Она отступила назад и села, сама не понимая, к чему этот порыв совести. Боялась ли она, что философ обманет и в конце семестра всем ровным рядком выставит незачёт? Вряд ли, не дадут ему пустить под откос целую группу, да ещё по непрофильному предмету. Тогда что, всерьёз заинтересовалась житием Платона?

Сабрина шлёпнула на парту тетрадь с конспектами. Подходящий компромисс, чего уж там. Философ наконец-то поднял голову и даже улыбнулся, обведя взглядом аудиторию. Пять человек — не самый плохой вариант.

За третьей партой правого ряда сидела Ляля, сосредоточенно выдёргивающая нитки из форменной рубашки. Чуть дальше расположились, перешёптываясь, две девушки из второй группы. Все ждали чего-то удивительного. По крайней мере, Сабрина ждала — это точно. Она хотела знать, на что обменяла свою свободу.

И тут её постигло разочарование — философ раздал всем статью, отпечатанную на плохоньком принтере, таком, что сбоку каждого листа выдаёт чернильную полосу, и заставил их читать. Читали по очереди, каждый — по предложению, а затем пытались объяснить смысл.

Сабрина пролистала статью вперёд: так много. Если читать её по предложению, на разбор потребуется весь семестр. И она тут же призналась самой себе, что ни единого объяснения не понимала. Философ тоже, кажется, выдыхался.

— Чем рефлексы отличаются от рефлексии? — бухнула с первой парты Маша в своей обычной манере, и это стало для него последней каплей. Философ тяжело опустился за стол.

— Вот если бы вам военное дело преподавали, как нам преподают философию, вы бы в нём тоже ни демона не соображали, — в защиту подруги буркнула со своего места Сабрина, не надеясь, что её услышат.

Он поискал глазами вожделенный колпачок, но так и не нашёл — видимо, тот слишком далеко укатился.

— Хорошо, давайте просто поговорим.

Ляля восторженно уронила статью под ноги.

— Давайте просто поговорим, — повторил философ, и Сабрина ощутила, как его волнение перехлёстывает за край. — Вы думаете, что философия — это наука ни о чём. Хорошо, тогда я буду говорить с вами о жизненных примерах. Вот скажите мне, что вы знаете?

Между рамами забилась в истерике муха.

— В каком смысле? — первой не выдержала молчания Маша. Сабрина закусила губу, чтобы не сорваться в смех, таким натужным и сосредоточенным была задумчивость всех вокруг.

— В смысле, что вы знаете точно? Ну вот что-то такое, в чём у вас никогда не возникало сомнений. И не возникнет. И не может возникнуть.

Молчание стало, как старый колодец, стены которого давно поросли мхом, а на дне не то, что воды — даже тухлого болотца не осталось. Сабрина мыслями ушла так далеко, что вздрогнула, когда услышала голос девушки из второй группы. С задней парты он доносился, как будто с северного полюса.

— Я люблю маму, — безо всякого выражения сказала Инесса.

Она ждала Мифа, подперев стенку рядом с лестницей. Мимо сновали курсанты, то и дело задевая Машу то плечом, то локтем, то сумкой. Коридор именно в этом месте был слишком узким, а в сторону она не отходила. В любой момент мог появиться Миф, и она ждала, лопатками ощущая холодную неровность стены. Вымазала в побелке пальцы.

Закончилась перемена, и поток курсантов иссяк. Маша изучила дверь вдоль и поперёк, только чтобы не дать воли противным мыслям. Никаких табличек, даже номера не было. Дверь как дверь, и в широкой щели между нею и косяком виднелись четыре металлических штыря.

Голос Мифа за спиной Маша услышала как раз, когда пыталась подглядеть в щель.

— Пришла всё-таки? Ну проходи тогда.

Он, кажется, был в неплохом настроении, держал подмышкой пару папок и на ходу вытряхивал ключи из брючного кармана. К ключам у него была приделана целая россыпь брелоков. Маша всё хотела её разглядеть, но никак не выпадало возможности.

Она посторонилась.

В комнате всё равно висела сизая пелена, и форточка была закрыта — никакой надежды на чистый воздух. Походя Маша подмигнула фотографии серьёзного человека, заткнутой за стопку книжек.

— Что у тебя? — Миф с неохотой сдвинул на край стола чашку с недопитым кофе и ворох каких-то записок, взял протянутую ему рукопись.

Маша смотрела на аквариум. Его стёкла ещё больше помутнели. На дне валялись несколько гладких камешков — всё, что осталось от обиталища прозрачной рыбки.

Может, не стоило висеть у него над душой. Маша собиралась шагнуть к противоположной стороне стола, где обычно сидела, но слишком поздно — Миф уже подхватил ручку, истерично щёлкнул пару раз по кнопке и принялся исправлять её работу.

— Ну где ты видела, что так пишут? Разве я говорил тебе такое? Это что, художественное произведение? Зачем так подробно? Ты бы ещё в стихах написала. — Взгляд Мифа поверх очков замер на Маше. Ей стало прохладно даже при закрытой форточке.

Она мотнула головой, заодно отбрасывая упавшие на лицо волосы.

— Так. Вшивенькая вышла статья. Введение необходимо переписать. Никто не лепит столько фактов друг на друга. Основная часть, слушай, опять из рук вон. Раньше было получше как-то. Статистику в любом случае придётся пересчитывать. Маша.

Он взглянул на неё, теперь сквозь очки. Она скрипнула зубами и попыталась спрятаться под чёлкой. Краска давно залила щёки и уши, и теперь хорошо бы — не дрогнул голос. Так нет же, обязательно дрогнет.

— Маша, ну каких демонов ты пошла на исследовательскую работу? Я знаю, многие ребята с вашего потока ограничиваются реферативной. Ну, сдадут потом пару теоретических зачётов, и всё. А ты чего хочешь, ты можешь объяснить мне?

Она прикусила губу. Чего она хочет? Съездить ему по лицу? Нет, плохой ответ. Тогда чего? Злорадно ухмылялся человек на фотографии, заткнутой за стопку книжек.

Миф вздохнул и отвернулся. Бессмысленно повозил мышкой по столу. Загудел спросонья очнувшийся компьютер, мигнул стандартной заставкой.

— Знаю я, чего вы обычно хотите, — бросил ей Миф через плечо, как попрошайке мелкую монетку. — На полевую работу. Вы все думаете, что на полевой работе лучше вас никто не справится. Что вот это, — он ткнул пальцем в рукопись, стыдливо затаившуюся на краю стола. — Никому никогда не пригодится. Нет, дорогая, ты ошибаешься. Без этого нет и всего остального. И полевой работы у тебя никогда не будет. Я не допущу к полевой работе человека, который проваливает самое крошечное исследовательское задание.

Маша замерла, пригвождённая к полу стыдом и отчаянием. Бежать бы ей вон — но как посметь? Миф на неё не смотрел — открыл страничку сети, набил короткий пароль в почтовом сервисе. Несколько непрочитанных писем выпрыгнули на экран. Миф тяжело вздохнул.

— Иди, переделывай. Я вижу, ты так наплевательски относишься к науке, что ещё не готова ни к чему серьёзному.

Маша спрятала глаза. Пусть бы он был хоть трижды прав, когда черкал результат её четырёхнедельной работы, пусть он имел право называть её бездарностью, но ленивой она не была никогда.

Стиснув зубы так, что заныли челюсти, она вылетела из кабинета.

— Он сказал, что я ленивая!

— Погоди, — Сабрина попыталась оттащить её за локоть от холодной батареи, с которой Маша обнималась последние минут десять, отвернувшись лицом в угол. Оттащить, конечно, не вышло. — Что, прямо так и сказал?

— Нет, — всхлипнула Маша из своего угла между батареей и кроватью и задумалась. — Сказал, что я наплевательски отношусь… отношусь… ко всему отношусь наплевательски. — Она вздохнула и выдала, как будто нырнула в прорубь: — Что статья у меня вшивая, и сама я не очень-то талантливая, мягко говоря.

Сабрина села рядом. Из приоткрытого окна по полу, оказывается, тянуло зябким сквозняком, и босые ноги тут же замёрзли. Из такого положения стало видно, что под шкафом клубилась пыль.

«Надо бы прибраться», — отстранённо подумала Сабрина.

— По-моему, это уже чересчур. Это просто-напросто хамство с его стороны.

— Ну и что мне делать, — безо всякого вопроса в голосе вздохнула Маша. — Что, так и сказать ему?

— Ну, так бы и сказала. И истерику ему бы закатила, а не мне. Вот тогда бы он точно забегал, я уверена.

Маша всхлипнула ещё раз, уже больше по инерции, чем от горя.

— Желание вцепиться Мифу в лицо уже прошло, а другого плана у меня нет. Честно сказать, и этот первый так себе. Ну закатить ему истерику, дальше что? Забирать документы из института?

— Ну да, — пришлось согласиться Сабрине. Она помолчала и откинулась спиной на гладкий торец стола. — И что делать?

— Понятия не имею. Может, и права была Ляля. Пойду под руководство Ли, буду сидеть в архиве три года, но зато меня каждый день будут хвалить.

— Ты же хотела на оперативную работу.

— Ну хотела…

Сабрина тяжело вздохнула и закатила глаза. Жест означал — «ну и как с тобой разговаривать?» Переубедить Машу — всё равно, что лбом о баратею биться. Батарее всё равно, а шишка на лбу будет долго болеть.

Маша обернулась, но смотрела мимо. Кажется, в тот же самый угол, где под шкафом собрались комья пыли. Или мимо, чуть левее, где отклеился уголок поблёкших обоев, где давным-давно застыло чернильное пятно, издали напоминающее сердитое лицо. Сабрина не выдержала и обернулась туда же, туда, где — она помнила — чернильное пятно, напоминающее…

— Это он! Он! — Маша вскочила, невероятным образом перейдя из сидячего положения сразу в прыжок. Очутилась возле шкафа и метнулась в сторону. От удара скрипнула и приоткрылась дверца шкафа.

Сабрина удивлённо тряхнула головой, пытаясь рассмотреть, то же, что и Маша. Ничего там не было. Ничего и никого.

Маша отвернулась от шкафа, тяжело дыша, безумным взглядом обвела комнату, будто собиралась найти на потолке вражеских шпионов, а в углах — подслушивающие устройства. Сабрина нервно усмехнулась, когда взгляд Маши замер на ней.

— С каких пор в общежитии тараканы? — спросила она, брезгливо кривя губы.

— Летом вроде не было.

Вечером Ляля задёргивала плотные шторы. В октябре темнело поздно, но правила есть правила, и на своём примере она убедилась, что не стоит их нарушать. Она задёргивала шторы, занавешивала покрывалом единственное в комнате зеркало и садилась за учебники.

Соседка по комнате — Ляля даже имени её не успела запомнить — сбежала недели две назад, и всё это время ночевала у своих подруг-одногруппниц, третьей, на раскладушке, потому что свободных мест в общежитии не было. Соседка была из первокурсников, и Ляля на неё не обижалась — молодая ещё и глупая, на полевой практике не бывала. Зато во владении Ляли оказалось сразу две кровати — на них было очень удобно раскладывать вещи, — письменный стол и целый шкаф.

Хотя зря она сбежала, конечно. Чего фантомов бояться? Были бы это сущности какие-нибудь, тогда да. Впрочем, на первом курсе этого не проходят, откуда дуре-соседке знать.

Однажды тёплым вечером она раздёрнула шторы и увидела его лицо — точнее, то, что было вместо лица — на высоте окна, на третьем этаже. На крик сбежались парни из соседних комнат. Потом Ляля, усадив дрожащую соседку на единственный стул, заваривала ей чай и долго рассказывала о фантомах, подсунула почитать учебник. Не помогло — на следующий же день соседка сбежала.

Ляля нашла её и стала уговаривать.

— Ну, я не знаю, где его подцепила. Летом, наверное, на практике. Там все чего-нибудь нацепляли. Это ничего, это обычное дело. Походит-походит, и сам исчезнет, вот увидишь. Просто тонкий человек.

Соседка икала, кивала, но возвращаться отказывалась. Про кирпичную крошку ей нечего было и заикаться. Совсем умом тронется же, бедненькая.

Вечер был как вечер, Ляля дорисовала график, раздёрнула шторы и окинула тонкого человека взглядом. Кажется, он стал прозрачнее. Тело, чёрное, как будто одетое во фрак, стало не толще её руки. На бледном лице совсем ничего не было. Тонкий человек стоял, покачиваясь, в тени высоких клёнов, и, если не приглядываться хорошенько, его можно было бы и не заметить.

Ляля удовлетворённо кивнула — тает. Ещё немного, и совсем исчезнет, как обычно бывает с фантомами. И ей вдруг захотелось, чтобы он постоял ещё немного. Всё-таки две кровати и целый шкаф — настоящее раздолье. А глупая соседка таскала у неё сахар.

Ляля собрала конспекты в аккуратную стопку и пошла прогуляться по общежитию. Мимо душевой она прошла неторопливо — заглянула, послушала, не шумят ли трубы. На лестничном пролёте зияло открытое в ночь окно. Ляля прошла мимо, но потом вернулась и тщательно закрыла его, задёрнула шторы — привычка, что поделать. Поднялась на пятый этаж.

— Нет, ты представляешь. — Маша комкала в руке тетрадный листок. — Ты видела эту мерзость? Ненавижу.

— Вы чего разорались? — дружелюбно поинтересовалась Ляля.

Сабрина и Маша разом на неё обернулись — они часто делали что-то одновременно, как хорошо отлаженный механизм. И наверное, даже думали одни и те же мысли.

— Маша увидела таракана. — Сабрина возвела глаза под потолок. Жест означал: «Ну как всегда…» Красная майка натянулась на её груди от тяжёлого вздоха.

— Таракана? Да тут их стада! — возмутилась Маша. Она топнула ногой и принялась разглядывать стены, чтобы предъявить всем собравшимся доказательства.

— Ну, тараканы — это хорошо. Хотя они и мерзкие, конечно, — промурлыкала Ляля. Вот так — не вашим, не нашим, и все довольны.

Маша ей в ответ презрительно фыркнула:

— Завтра же куплю отравы.

— Да они сами исчезнут, не переживай. Летом общежитие чистят, вот они и приходят. А к концу первого семестра мы такого успеваем понатащить, что мухи на окнах подохнут, не то что… — Ляля проводила взглядом матёрого прусака. — А когда я была маленькая, я ловила их и совала за щёку. Ребёнок — ума нет, одни рефлексы.

* * *

Рауль вернулся к третьей лекции, загадочно улыбаясь. Признаться, Маша не обратила внимания сначала, но потом Сабрина заметила.

— Чего это он?

В обеденном перерыве Маша ходила мимо лестницы в подвал, той самой, над которой висит древняя длинная лампа с красной надписью «архив», и не могла заставить себя туда спуститься.

— Эй, а ты чего? — поинтересовалась теперь Ляля и на всякий случай принялась оглядывать себя и свою сумку.

В ответ на вопросы Рауль разулыбался ещё шире.

— Увидите.

Пять минут до начала лекции по военной истории, и ещё вся невыносимо длинная лекция — достаточное время, чтобы новость разбрелась по партам, по проходам и пологим лестницам аудитории, которая амфитеатром спускалась к преподаветльскому столу.

Ли вздыхал и причитал, отвернувшись к окну. Его причитания об очередном великом маршале никто не слушал. Все только и делали, что перешёптывались. Девушки бросали друг другу записки. На задних партах болтали так громко, что в один момент перекричали преподавателя. Ли удивлённо замолчал — курсанты тут же вежливо притихли.

Ли, в общем-то, был неплохим, пусть нудным и говорил невнятно, но обижать его никому не хотелось. Когда напряжение достигло апогея, Машу в спину ткнула Ляля.

— Посмотрите. — Нетерпеливо подпрыгивая на месте, отчего светлые кудряшки тряслись, как в припадке, она протянула Маше телефон. — Ну смотрите же, смотрите!

Ли бормотал о втором маршале, обращаясь явно к комнатным цветам. Его плечи то поднимались то опускались в такт повествованию. Маша приняла телефон, нагретый множеством ладоней. На экране повисла скромная заставка сайта — логотип института в углу.

Сабрина бросила тетрадь, в которой делала задание на следующий семинар, и придвинулась к Маше, касаясь её плечом и тёплым дыханием. Маша прокрутила вниз — полуофициальный форум института, его она хорошо знала. В предпоследней теме, где предлагалось делиться мнениями на счёт преподавателей, нашлось имя Мифа.

Этот форум любили и студенты, и преподаватели, хоть никто из них под страхом смерти не признался бы. Особенно злобных отзывов всё-таки никто не оставлял — а ну как вычислят, но завуалированные шуточки и подколки мелькали часто. Но про Мифа не написали ничего нового.

Но существовал ещё один способ выразить своё мнение преподавателю, для особенно скрытных и скромных. Всего-то и требовалось, что в окошке «репутация» нажать на кнопку с плюсиком или…

Репутация Мифа перевалила за ноль. Жаль только, что в обратную сторону, а ведь ещё вчера она зашкаливала за сто, и соперничать с Великолепным могла разве что Горгулья, и то, если ещё не объявила оценки за контрольную.

Маша едва удержала нервный смешок. Мелочная гадкая месть, но что сделано, то сделано очень кстати. Апатия, почти заглотившая её, отпустила вдруг, и Маша легла на парту, горячим лбом ощущая гладкую холодность лакированного дерева. Потом поднялась, обернулась в сторону Рауля и над всей аудиторией показала ему большой палец.

Сама Маша ничего не слышала, ей рассказала Ляля. А Ляля всегда рассказывала так, что всё представлялось в красках. Багровых, смертельно-синюшных и кроваво-алых.

— Он так орал, вы себе представить не можете.

Сабрина изогнула брови — жест «да ладно тебе».

— Говорю вам, — распалялась Ляля. За углом высокой кованой ограды, которая окружала институтский дворик, говорить можно было, не стесняясь. Если и пройдёт кто из преподавателей, то быстро и мимо. — Он же подумал, что это кафедра против него козни строит.

Рауль улыбался, довольный, как экзаменатор, наставивший с утра пораньше неудов. Маша перевела взгляд с него на Лялю и ощутила давящую пустоту внутри. Месть была сладкой пару минут, не более. Уже к концу лекции ей стало не по себе. Так не по себе, что даже заглядывать в комнату под лестницей расхотелось. Даже смотреть в ту сторону.

Взгляд Сабрины мог сбить с толку кого угодно. Она скривила губы и качнула головой — жест «врёшь ты всё».

— Ну, не то, чтобы орал. Но он правда громко высказывал им, — тут же нашлась Ляля. — Мол, раз так, могли бы и в лицо высказать, а исподтишка гадости делают только трусы. Что, мол, пусть выйдет тот, у кого есть претензии, и выскажется, а не сидит по форумам в интернетах.

— А они что ответили? — еле выдавила из себя Маша. Не хотела она знать, что ответили Мифу на кафедре, но изнутри её уже грызло, и если бы она не узнала прямо здесь и сейчас — размышляла бы потом всю ночь.

— Ну как, — смутилась Ляля, потихоньку теряя интерес к остывающей сплетне. — Говорят, мол, что ничего они не делали. Плечами пожимают. Но, кажется, Горгульи там не было.

Пожимают плечами — интересно, как вездесущая Ляля заметила и это, через закрытую дверь кафедры, под которой подслушивала, прикрывшись неподписанной зачёткой, как щитом. Выдумала, наверное.

Совершенно точно — выдумала.

Исправленную статью Маша принесла как обычно, после занятий. Она подёргала дверь под лестницей — заперто. Постучалась, заглянула в щель: света в комнате не было, хотя через коридорное окно было видно, как сумерки подкрашивают серым прозрачное небо над городом.

Она побродила по коридору, подсвеченному белыми лампами, и в голову начали лезть мысли одна заманчивее другой. Если уйти прямо сейчас, можно ведь провести целый вечер — первый вечер за последний месяц! — в отдыхе и праздности. А назавтра честно признаться Мифу, что ждала его, да, видно, не судьба.

Маша приподнялась на цыпочки и глянула в конец коридора: там заманчиво блестели красными глазками пропускные турникеты. Электронные часы над лестницей выбили семь вечера.

К такому времени институт изрядно пустел. Маша клятвенно заверила себя, что уйдёт только через двадцать минут. Кажется, именно столько полагается ждать преподавателя.

Она ушла через двенадцать — не выдержала. Вздрогнула раз, когда на ступеньках ей почудился силуэт Мифа. Нет, это был кто-то другой, просто фигура, вытянувшаяся в бликах искусственного света, напомнила его. Светлые волосы и узкие прямоугольные очки.

Маша кое-как затолкала рукопись в сумку и чуть ли не бегом бросилась к турникетам. Не хватало ещё и правда столкнуться так. Позор до конца семестра.

Городской вечер пах сегодня по-особенному, свободой, дымом и яблоками. Первый раз за долгий месяц она ощутила, что вечер всё-таки пахнет ещё чем-то кроме архивной пыли.

…- Ну и что он, запил? — как всегда слишком громко сказала Ляля, и Горгулья нахмурилась, покосившись в их сторону.

Маша бездумно чертила на полях тетради фигуры из кубов и конусов.

— Угу, запил. Понятия не имею, чего он. Я к нему каждую перемену уже бегаю. Непонятка.

— Октябрь начался нервно, — хмыкнула Ляля.

Она откинулась на спинку стула и устало прикрыла глаза. Солнечные лучи дрожали на рыжих ресницах.

День выдался таким солнечным, что даже Горгулья нет-нет да и поглядывала в окно. Всем хотелось выбраться наконец из душной аудитории. А Мифа не было в институте уже третий день. Переборов беспомощность, Маша зашла на кафедру, чтобы поинтересоваться, куда же пропал её руководитель.

Её изумлённым взглядом окинул Ли, скривила губы Горгулья, и Максим жалостливо протянул:

— Его нет. И сегодня не будет. Может, завтра.

«Слушай, а может, он заболел. Или ты думаешь, что такие крутые оперативники, как он, никогда не болеют?» — нацарапала Сабрина на вырванной из блокнота страничке и подвинула к Маше, дождавшись, когда Горгулья вцепится взглядом в задние парты.

Маша спрятала листок под тетрадку, потом украдкой, по строчке вытащила снизу.

«Не знаю. Но если бы он заболел, они бы так и сказали, не находишь? Гораздо проще сказать, мол, он заболел, чем распространяться, что его нет и не будет».

Затянув листок к себе на колени, Сабрина тяжело вздохнула. Горгулья, воспринявшая вздох на свой счёт, повысила тон. Маша притворилась примерной — записала в тетради что-то, что — сама не разобрала, и похолодела. С места казалось, что взгляд Горгульи прошивает насквозь, и уж конечно из-за кафедры она может разглядеть, что написано в любой из тетрадей.

Только осмелевшая Сабрина царапала что-то на вырванной блокнотной страничке у себя на колене. Кончик ручки дырявил бумагу. Со стороны — Маша знала — очень заметно, что курсант, склонившийся чуть больше, чем требуется, смотрит вовсе не в тетрадь. Но взгляд Горгульи каждый раз проскальзывал мимо — Сабрине обычно всё прощалось.

Испугавшись мимолётного движения Горгульи, Маша смяла листок в ладони. Выждала секунду и осторожно развернула.

«У тебя есть его телефон? Адрес?»

Маша вздохнула и принялась писать ответ. Половина букв выходили бесцветными вмятинами на изрядно помятом листочке. Там, где раньше в бумагу впивались пластиковые зубья пружины, теперь торчала и рвалась жалкая бахрома.

«Нет. Где бы достать, как думаешь?»

Какими словами Маша уговаривала Злюсю — секретаршу деканата — не помнила даже она сама, но из дверей вышла с жёлтым листочком в руках, на котором карандашом было нацарапано несколько цифр.

У расписания с ноги на ногу переминалась Сабрина, окружённая пугливыми первокурсниками, как стайкой прозрачных рыбок.

— Ты не забыла, что завтра философия?

— Философия, — растерянно повторила Маша, рассматривая цифры, накарябанные торопливой рукой Злюси. Ещё бы разобрать, где здесь три, а где восемь. — Слушай, и всё-таки, чем отличаются рефлексы от рефлексии?

— Это совершенно разные понятия, — бросила Сабрина, поправляя ремешок сумки на плече. Первокурсники схлынули, унесённые звонком, как прибоем.

— Почему тогда она пишутся одинаково?

Сабрина показательно завела глаза под потолок.

— Ты звонить будешь или нет?

Если бы не она, Маша потратила бы часа два на уговоры себя самой и судорожные вздохи перед тем, как взять в руки телефон. И совершенно напрасные, к тому же: телефон Мифа молчал, раз за разом выдавая серии гудков, от который сводило зубы.

Сабрина смотрела мимо, как будто изучала расписание, но гудки-то она слышала прекрасно. Маше вообще казалось, что в затихшем коридоре они разносились на оба крыла института.

— Пойдём, — вздохнула Сабрина, опять дёргая ремешок сумки.

Маша ещё немного постояла у дверей деканата в нерешительности — может, узнать ещё адрес, хотя вряд ли дадут — и побежала следом. В конце концов, имеет же Миф право ото всех скрываться. Проходя мимо комнаты под лестницей, она снова заглянула в щель: ни лучика света, только глухая пыльная пустота. Из щели на неё слабо пахнуло сигаретным дымом.

В нижних коридорах стоял полумрак, но по причине ремонта проход был открыт только здесь. В нишах громоздилась вытащенная из аудиторий мебель — металлические столы друг на друге. Торчали выдвинутые ящики столов. Белые лампы скалились с потолка. Вдалеке слышался ритмичный стук.

В очередной нише притаилась парочка девушек. Как воробьи, загнанные дождём на карниз, они жались друг к дружке и перешёптывались.

— Извините!

Маша не сразу поняла, что обращаются к ним. Она не чувствовала себя гораздо взрослее и опытнее, чем два года назад, так что слишком вежливые первокурсники вечно вгоняли её в замешательстве. Сабрина замерла за её спиной.

— Что?

Девушки одновременно указали в тёмный угол. Маша прищурилась: скрытая полумраком, там двигалась странная тень.

— Вы знаете, что это? — спросила одна первокурсница. На плече она держала рюкзак, украшенный цветными ленточками.

Маша пошарила по карманам и достала кольцо на цепочке. Кольцо закачалось, зажатое в вытянутой руке. Сначала — быстро и ритмично, но колебания тут же утихли. Сабрина неслышно подошла.

— Видимо, ничего опасного. — Маша подхватила кольцо и спрятала обратно в карман. — Как думаешь? Я такого раньше не видела.

Тень очертаниями напоминала сгорбленного человека. Он шёл медленно, и если прислушаться — мерное постукивание шло от него. Сабрина дёрнула плечом.

— Да ну, это же стукач. Фантом. Ничего он не сделает.

Она обернулась к первокурсницам и покачала головой, давая понять, какой ерунды они испугались.

— Интересно, кто из наших его сюда притащил? — пробормотала Маша, наблюдая, как тень скрывается за углом. — Вечно бродят, где попало, понацепляют на себя гадости.

Бессмысленно коротая вечер, Маша ловила себя на том, что вспоминает архив. В соседней комнате громко праздновали день рождения. Сабрина в пятый раз перечитывала статью по философии, фыркала и начинала заново. Под окнами затихало гудение проспекта.

Когда рука в третий раз потянулась к телефону, она набрала номер Мифа ещё раз: привычные гудки сорвались и затихли. Маша попробовала ещё раз, и в ответ телефон дохнул на неё холодным молчанием. Она бросила его в складки покрывала и уставилась в статью, не в силах разобрать там и пары слов. И тут телефон зазвонил сам.

Маша подпрыгнула от неожиданности, схватила с кровати его вздрагивающее тельце, ещё хранящее тепло рук, и выскочила в коридор, чтобы разговорами не мешать Сабрине. Втянула побольше воздуха и выдохнула в подступающей панике:

— Да?

— Вы мне звонили? — Голос, который раздался из трубки, ничем не напоминал голос Мифа, хоть и был мужским. Нет, интонации Мифа она бы узнала из сотни. Он даже короткое приветствие произносил с таким видом, как будто смотрел на неё поверх очков: «Ну что у тебя? Навязалась же на мою голову». Плакала и завывала на заднем фоне сирена.

Добравшись нервным шагов до лестничного пролёта, где её точно не стали бы подслушивать, Маша собралась с мыслями.

— Простите, мне дали этот телефон в деканате, я хотела бы услышать Мифодия Кирилловича.

Там повисла пауза, потом хохотнули.

— Ну, здесь его точно нет. Вам не тот телефон дали, наверное. Вы там разберитесь, в своём деканате.

— Извините, — жалобно выдохнула Маша, ещё не сообразив толком, какая произошла неприятность. Она прижалась к подоконнику, как будто он был единственным спасением. Через секунду стало ясно — она всё-таки перепутала ту злополучную тройку с восьмёркой. Или наоборот, теперь уже не важно.

— Девушка, вы мне уже сто раз позвонили! Идите и умойтесь, прежде чем номер набирать, — хмыкнули там и, не дав ей ещё раз извиниться, бросили трубку.

Маша зажмурилась и снова открыла глаза. За окном город вёл привычную жизнь, одинокий автобус полз по трассе, подсвеченный изнутри. Телефон привычно грелся в руке. Она сунула его в карман джинсов и, не желая разбираться, в чём всё-таки вышла ошибка, зашагала вверх по лестнице.

Вечно от Мифа одни неприятности. Вздумалось же ему пропасть!

Телефон загудел в кармане, как раненый буйвол. Маша недовольно вытряхнула его и взвесила в ладони: звонил тот же самый номер. Интересно, Мифодий Кириллович всё-таки нашёлся, или ей решили высказать ещё что-нибудь?

— Алло.

— Я хотел извиниться, — упрямо выпалила трубка. — Вы не виноваты, в общем-то. У меня просто день вышел напряжённым. А кого вы ищите? Просто интересно, с кем меня спутали.

Судя по тону, он окончательно смутился Машиного молчания, потому и сам замолчал. Она отозвалась сухо:

— А вы что, помочь можете?

— Ну, я могу попробовать. У вас есть Интернет? Мы можем поговорить через какой-нибудь мессенджер.

Маша хмыкнула, не сразу найдя, что ответить на такую настойчивость.

— Я вообще-то по телефону не знакомлюсь.

— Я и не предлагаю знакомиться, — обиженно заверил он. — Меня, кстати, Алекс зовут.

Через несколько минут они связались в Интернете — Маше стало любопытно. Больше ничем объяснить своё поведение она не могла. Сабрина за её спиной отбросила философскую статью и теперь вникала в художественный роман, удобно вытянувшись на кровати. От этого занятия её не оторвать часов до десяти — Маша знала.

Они с Алексом перешли на «ты» очень быстро. Так же быстро, как он вытащил из Маши объяснения, кого и зачем она ищет.

«Я учусь на программиста. Могу поискать номер твоего этого… Мифодия в базах».

Не удержавшись, Маша насмешливо фыркнула. К счастью, Алекс этого слышать не мог, а Сабрина была слишком увлечена романом.

«Не нужно. Я завтра снова пойду в деканат». — Маша представила новый разговор со Злюсей, и передёрнула плечами. Да и вообще, кто знает, может Злюся специально написала ей не тот номер, чтобы только Маша от неё отцепилась. И от неё, и от Мифа. О, это в её стиле!

«Кстати, а где ты учишься?» — поинтересовался долго молчавший Алекс.

Её пальца замерли в миллиметре от клавиатуры.

«Не скажу, это государственная тайна».

«А, это значит, в Институте обороны, я угадал?». — В конце сообщения лопалась от смеха нарисованная жёлтая рожица.

От того, чтобы закрыть окошко мгновенных сообщений, Машу удержала буквально секунда.

«Не сердись», — бросил ей Алекс торопливо, наделав кучу ошибок в одной единственной фразе. Словно почуял, что она собралась уходить.

Маша повздыхала над компьютером, но почему-то не выключила его тут же.

«Мне интересно. Расскажи, а? Вы там что-то потустороннее изучаете, да? Я никому не расскажу».

Она уже занесла пальцы над клавиатурой, чтобы объяснить: занятия потусторонним вовсе не обязательны, и чаще они изучают обычные для военных институтов науки, а мистика — это вообще в книжках. В жизни бывает только аномальное проявление энергетик. Но Маша вовремя остановилась.

«Алекс, правда, мне некогда», — написала она, но прежде чем отправить, подумала ещё. — «И не нужно никого искать, ладно?»

Мигнул и погас индикатор сети. Маша поздно спохватилась: для начала ей следовало бы удалить номер Алекса из памяти, но теперь что, не включать же компьютер заново. Завтра, она всё доделает завтра. В углу стола валялась непрочитанная статья по философии. Из-под неё торчал уголок Машиной работы, безжалостно почерканной Мифом. Она тяжело вздохнула.

Если бы ей потребовалось взломать базу телефонных номеров, она пошла бы к Раулю. Но Маша предпочитала решать проблемы самостоятельно. Тем более, к чему всё это? Миф — взрослый человек, и без неё уж точно не пропадёт. Явится, как же иначе. Явится и высмеет её ещё раз, назовёт ленивой бездарностью и жирной чернильной линией исчеркает всю тщательно переписанную работу.

А если не явится — ещё лучше. Бездумно перелистывая философскую статью, Маша попыталась представить себе этот поворот событий, и он ей безумно нравится. Можно будет с чистой совестью набиться в подшефные к Максиму, например. У него прорва бумажной работы, но после заданий Мифа ей море по колено, а городские высотки — по пояс. Можно набиться к кому угодно. Вот бы Миф никогда не вернулся.

Маша подняла голову от парты и ткнула пальцем в телефон, выводя его из спящего режима. Надо же, в углу экрана дёргался, как припадочный, нарисованный конверт. Перемена прокатилась гулом и грохотом по коридору, и рядом на стул упала чуть запыхавшаяся Сабрина.

— Слышала, что сказали на кафедре?

— Нет. — Маша вызвала на экран текст сообщения и даже не сразу поняла, от кого оно. Тем более что такого номера не было в её телефонной книжке, а на первый взгляд цифры показались незнакомыми.

— Что в институт звонила жена Мифа и интересовалась, куда он пропал, — с достоинством выдала Сабрина. — Эй, да ты не слушаешь!

— У него есть жена? — невпопад выдала Маша. Что-то она не помнила кольца на его пальце. Она хорошо помнила его руки — пальцы с аккуратными ногтями. В меру аккуратными, такими, которые показывали, что их обладатель знает много занятий поинтереснее, чем полировать ногти, но всё-таки и ногти из внимания не упускает.

— Ты точно не слушаешь, — обиделась Сабрина и отвернулась шуршать упаковкой печенья.

Маша открыла сообщение.

«Извини, если обидел тебя. Кстати, я кое-что нашёл про твоего преподавателя. Выйдешь вечером в сеть — расскажу».

Маша закрыла сообщение, подумала и открыла снова. Если написать ему, чтобы отстал, завяжется разговор. Если не написать — этот Алекс никогда не отвяжется. Да и что вообще он мог узнать о Мифе? Допустим, адрес из каких-нибудь баз. Номер телефона там. Нет уж, без всего этого она прекрасно сможет обойтись.

По экрану телефона мелькнул сминающийся листок и улетел в метафорическую мусорную корзину. Туда ему и прямая дорога.

Глава 2. Смертёныш

Миф всё-таки вернулся. Маша столкнулась с ним в коридоре, на бегу даже не сообразив, в кого она влетела на полном ходу.

— Извините, — пробормотала она, не поднимая взгляда, и обогнула его по широкой дуге.

— Орлова.

Она обернулась и не узнала его вначале. Человек, который стоял перед Машей, вряд ли мог называться даже тенью Мифа. Но тени под глазами и трёхдневная щетина на впалых щеках — всё это было не главное. Главное — его одежда. В середине тёплого и сухого октября его куртка была забрызгана грязью и отчётливо пахла болотом. Глаза осуждающе смотрели поверх очков.

— Зайди ко мне. После занятий. Когда сможешь.

— Хорошо, — кивнула Маша, не успев сообразить, какую неслыханную доброту только что ощутила на себе. Он сказал — когда сможешь. Он не сказал — немедленно, и мне плевать, что ты опять пропустишь лекцию.

Она не стала разбрасываться его добротой — пришла сразу, как только отпустил с практического занятия Максим. Максим всегда отпускал пораньше и всегда одним и тем же тоном просил «потише» и не ходить мимо деканата. Сабрина осталась ждать её в фойе.

Маша испугалась, только когда замерла перед дверью. Из щели всё ещё сочился сигаретный дым, но так слабенько, как солнечный свет на большой глубине. Если бы не натужное гудение старой лампы, она бы решила, что Мифа в комнате нет. Что он вообще привиделся ей в коридоре. В это было не так уж сложно поверить.

Она вошла, стараясь не очень скрипеть дверью. Поперёк узкого прохода была открыта дверца шкафа. Из него — в беспорядке выворочены книги. Маша подобрала те, которые валялись прямо на полу, попробовала пристроить их на место, но локтем задела статуэтку зло хихикающего божка, который притаился тут же, на полке. Божок грохнулся на пол, и в глубине кабинета отчётливо проскрипели ножки стула.

— Мифодий Кириллович, — извиняющимся тоном начала Маша, но он только мотнул головой: проходи, мол.

Она села, как обычно, у противоположного края стола, чтобы смотреть на Мифа через пустой аквариум. Но даже через аквариум оказалось страшно: там она Мифа ещё не видела. Пепельница в виде консервной банки была пуста, а фотография серьёзного человека пропала. Маша специально прошлась взглядом по стеллажам — может, завалилась за книги?

— Ты доделала статью? Давай её сюда.

Она отчаянно долго копалась в сумке, доставая и перекладывая тетрадки с конспектами. Смяла ненароком кусок миллиметровки, на которой чертила задание Максима, и со злостью подумала, что теперь придётся переделывать. Распечатанные листы оказались зажаты в самой дальней и тёмной части сумки — и чуть не оборвался отогнутый уголок.

Миф просмотрел страницы — Маша внимательно наблюдала за тем, не искривятся ли его губы. Миф подхватил со стола ручку, сделал несколько исправлений и отправил листы в сторону.

— Так, с этим всё в порядке. Есть, правда, неточности, но я сам их исправлю. Думаю, с тебя хватит.

Маша набрала в грудь воздуха, но так ничего и не сказала. Ей показалось, что в мутном стекле аквариума мелькнул плавник мёртвой-призрачной рыбы.

— Знаешь, ты можешь сердиться на меня, что я загонял тебя с этой статьёй, но пойми, без упорства и терпения в нашем деле каши не сваришь. Поздравляю, ты оказалась способной, хотя я уже начинал сомневаться. Но, видимо, я всё-таки не зря взял тебя. Теперь, думаю, нужно вводить тебя в курс дела. Как с учёбой?

— Нормально, — прошептала Маша сквозь сжатые зубы. Зубы никак не разжимались, челюсти как будто свело судорогой холода, хотя в комнатке под лестницей было тепло, и даже душно. Плотно затворённая, скучала форточка.

— Ну и отлично. Завтра когда освободишься?

Маша мучительно вспоминала расписание, как будто перелистывала намокшие страницы. Она боялась, что пока она вспоминает, Миф передумает, и от этого вспоминалось ещё хуже.

— Занятия с утра до четырёх, — выдавила она наконец, едва разводя челюсти. Призрак рыбы из аквариума задорно помахал ей хвостом. Маша дёрнула головой. Она сама себя ощутила рыбой в пустом аквариуме — отчаянно не хватало жизненного пространства.

— До четырёх, — повторил Миф отрешённо и тут же, сосредоточенно, снова, — до четырёх, значит. Ну хорошо, тогда встретимся здесь же. Форма одежды — рабочая.

Маша вылетела из кабинета, только на пороге припомнив, что забыла на столе мятую миллиметровку. Ничего, перепишет у Сабрины.

У неё было странное чувство, как будто получила подарок, за который никогда в жизни не сможет отблагодарить. И даже уговорить свою совесть, что так надо — не сможет. Ощутила и разозлилась на Мифа ещё сильнее. Неужели он сегодня не мог хоть раз назвать её бездарностью?

Сабрина ждала её у входа, подставив лицо осеннему ветру. Маша выскочила к ней, не чувствуя этого ветра, вообще ничего не чувствуя. Она даже куртку не надела — так и несла в руке.

— Ну что он? — спросила Сабрина, не оборачиваясь — она узнала звук Машиных шагов.

— Он принял мою статью. И обещал взять с собой на полевую работу. И вообще, он почему-то стал добрым.

Сабрина, обернулась к ней, сияя улыбкой.

— Правда? Это же замечательно.

Маша скривилась в ответ. Даже во рту стало кисло.

— Мне кажется, это странно.

— Брось. У всех бывают проблемы. Может, они наконец разрешились, вот Миф и подобрел. Ну, или решил, что ты не безнадёжна. Дай ему шанс.

Маша хотела возразить, но её заразила улыбка Сабрины, и ей так хотелось поверить в хорошее, что она поверила. И она не рассказала Сабрине о том, как странно выглядел Миф, о призрачных тенях, залёгших под его глазами. Маша ощутила вдруг запах осеннего ветра. Он пах яблоками. Вовсе не архивной пылью.

Она сунула руки в карманы форменной куртки и запрыгала по ступенькам вниз.

На большой перемене жизнь кафедры приутихла: Ли торжественно удалился в буфет, по делам сбежала Горгулья. Как только ушли эти двое, Аннет тоже не задержалась надолго — выключила компьютер, на котором тайно играла в морской бой, поправила волосы перед зеркалом и даже не попрощалась.

Миф измерил помещение шагами — от стола Ли до входной двери их было двадцать пять. Кафедра, разделённая шкафами, как надрезами на батоне, хранила следы своих обитателей.

Аккуратная стопка бумаг на столе Горгульи, рядом пара карандашей, как солдаты на параде. Творческий бардак у Ли — не удивительно, что у него вечно теряются то ведомости, то вопросы к зачёту. У Аннет возле компьютера свалены стопкой рефераты, которые она уже месяц не может проверить, времени нет. И сверху — одинокая серьга в виде ангельского крылышка. Миф поднял её, повертел в руках.

— Кхм, — послышалось за его спиной.

Миф обернулся: в углу, за вешалкой, сидел Максим. Прятался за ворохом чужих курток и рабочих халатов. На его мониторе висела какая-то таблица.

— Ты здесь, — удивился Миф. — Извини, не заметил.

— Она потеряла вторую. — Максим указал взглядом на серёжку.

Он был маленький и тусклый. Не удивительно, что курсанты воспринимали его на равных и звали запросто, без отчества. У Мифа и то иногда возникало желание дать ему педагогический подзатыльник или ободряюще погладить по голове.

— Что? А… Тогда она точно не будет против.

Облокотившись на шкаф, Миф достал из кармана кольцо, на которое вешают ключи, только у него на кольце целой связкой висели брелоки. Гремящая и звенящая на все голоса связка. Максим неотрывно наблюдал за ним.

В ящике стола лежали маленькие плоскогубцы — ими Миф перекрутил швензу, так что ангельское крылышко оказалось плотно прицепленным к кольцу. Поднял связку на уровень глаз и потряс. В солнечном свете стало видно, как почернела девичья подвеска в виде ласточки, тёмный налёт покрыл пушистую белку.

— Требует регулярного обновления, понимаешь ли.

Взгляд Максима метался от Мифа к связке и обратно.

— Зачем вам это?

Миф посмотрел на него поверх очков.

— У тебя наверняка висит на ключах какая-нибудь безделушка.

Связка его ключей лежала рядом, на столе. Самый длинный, с чёрной головкой — от кафедры. Чуть поменьше, тонкий, из серого металла — от лаборатории напротив. На кольце повис замусоленный тряпичный заяц с глазами-пуговицами.

— Давай-давай, — сказал Миф, — тебе не принципиально, а мне жизненно важно. Ты же отстранён от полевой работы, правильно?

Странная тогда вышла история. Говорили, что в заброшенных катакомбах на Максима выпрыгнула аномалия первой категории, и после этого он начал бояться темноты, громких звуков и крутых лестниц. Ещё болтали, что однажды вечером на тихой улочке Максим нос к носу столкнулся с энергетическим вампиром, а это тварь та ещё. С тех пор Максим мало с кем разговаривал, от незнакомых и вовсе шарахался. Так говорили, по крайней мере, и Миф не знал наверняка.

Ошарашенный Максим принялся снимать зайца с кольца. Несколько раз ноготь соскальзывал, и упругий металл становился на место. Миф выдернул зайца из рук Максима и прицепил к своей связке. Пуговичные глаза смотрели испуганно.

* * *

— Вот этот дом, — сказал Миф, кивая на обычную пятнадцатиэтажку, бело-оранжевую, вырастающую на холме, как исполинский пограничный столб.

Осень проредила жасминовые кустарники в палисадниках, зажгла огоньки бархатцев на клумбах. В песочнице на площадке возилась малышня. Обычный дом, ничего особенного. Ни глубоких трещин в стенах, ни тучки над домом-свечкой — ясное небо.

Сумерки чуть-чуть подпустили в ветер холода и аромата реки.

— На первый взгляд обычный, — сказала Маша, потому что ей нужно было что-то сказать. Миф стоял в шаге справа и как будто ждал её реакции.

Она тут же догадалась, что её реакция никому не нужна — Миф был занят собственными размышлениями, и Маша пообещала себе больше не высовываться. Достаточно на первый раз. Он обернулся.

— Пойдём.

Она специально отстала на шаг, но подростки, притихшие на скамейке у подъезда, всё равно проводили их взглядами. На домофоне Миф набрал код то ли из пяти, то ли из шести цифр — Маша не успела проследить за его пальцем.

Внутри оказалось на удивление светло. Она ожидала, что ёкнет сердце, что мурашки пройдутся от пальцев к плечам, как пишут в учебниках, но ничего такого. Квадраты света лежали на светлых бетонных ступеньках, на цветных плитках лестничных пролётов.

Маше хотелось спросить, что именно не так с домом, но она не решалась, боясь, что голос раскатится по этажам, подхваченный межлестничным эхом. Она неуютно чувствовала себя, как будто из-за всех дверей за ними подглядывали любопытные жильцы.

Миф проигнорировал лифт и зашагал наверх пешком. Выше пятнадцатого этажа вела узенькая крутая лестница на крышу, а чердачная дверь была заперта на пудовый висячий замок.

— Основное место работы, — пробормотал Миф, вынимая замок из поддавшихся петель, — чердаки, подвалы, старые развалюхи, которые не особенно сознательные граждане часто принимают за туалеты общественного пользования. Привыкай, в общем.

Изнутри дверь закрывалась на проволоку. Хрустя насыпанным на пол гравием, Маша прокралась к окну и посмотрела вниз — от высоты подвело живот.

Миф стоял рядом с толстым ригелем, рассматривая поле действия, и только сейчас Маша сообразила, что они не взяли с собой никаких приборов. Волной страха окатило с головы до кончиков пальцев. Забыла? Должна была знать, но забыла?

— Я не буду с тобой каждый день, не маленькая уже, чтобы тебя за ручку водили. Но если появятся вопросы, обращайся. — Он помедлил, как будто переступая через себя. — И звони. Надеюсь, основные правила безопасности повторять не надо?

Солнце садилось. Очки Мифа блестели в его лучах то малиново-алым, то жёлто-золотым. Видел ли он, как Маша покачала головой, или предрекал её ответ?

— Значит, так. Будешь искать сама, это не опасно. Сущность молоденькая, но близко всё равно не подходи. Район действия пока ограничивается домом, в округе нигде не замечена.

Близко не подходи — Маша усмехнулась про себя. Найти бы её для начала, вот это будет радость. Хоть взглянуть издали. До сих пор ей приходилось видеть только слабенькие аномалии на экране приборов — такие слабенькие, что визуально ещё и в сумерках их было не различить. Это если не считать случая в заброшенной больнице, конечно.

— А что это такое? Ну, что оно делает?

Миф обернулся на неё, вот только глаз за цветными всполохами Маша не рассмотрела.

— Что делает? Кто же его знает. Вот и напишешь статью об этом. Хорошо, если ещё статистическое подтверждение будет. — Он вскинул голову, подставляя очки солнечным лучам. По полу заплясали крупицы заката.

У Маши зачесалась переносица. Её вдруг с неимоверной силой потянуло в архив, там хотя бы всё было привычно: и безмолвная хранительница, и пыль. И рыжий таракан. Там, где тараканы — безопасно. Здесь-то их наверняка нет.

Книжных знаний не хватало, чтобы сразу придумать план действий, а Миф помогать не собирался. Он собирался бросить её в реку и так вот научить плавать.

Сомнительные, в общем, методы.

Миф поцарапал ногтем низко нависшую балку.

— Сегодня ты пока осмотрись, прикинь, что будешь делать, а завтра начинай работу. Даю тебе для начала две недели, ясно? Потом придёшь — отчитаешься.

В этот раз она даже кивнуть не успела. Миф зашагал к двери и только рядом с ней остановится. Взвизгнула молния на красной ветровке. Он бросил Маше связку из двух ключей. Она не шевельнулась, и ключи, ударившись о ригель, глухо свалились в гравий. Миф разочарованно всплеснул руками.

— Долго не сиди. До темноты, договорились? Ты помнишь правила?

Имелись правила — хорошие и нужные, выполняя которые, можно было ничего не бояться. Их писали маркерами на стенах, мелом на досках, царапали карандашами на блокнотных листках, лезвиями перочинных ножей выводили на партах. Передавали из поколения в поколение.

Преподаватели многое видели и ещё больше знали, в случае чего они могли бы справиться и без правил. Не имеющие такого опыта курсанты искали себе другой путь.

Нельзя смотреть в зеркало в темноте. Нельзя прислушиваться к тому, как гудит вода в трубах. Нельзя наступать на седьмую ступеньку любой лестницы. Нельзя оборачиваться.

В затёртом до дырок учебнике истории, который Маша взяла в библиотеке, она нашла записку — обычной синей ручке по обычному клетчатому листу. «Что бы ты ни услышал за спиной — не оборачивайся». Она сложила листок вдвое и сунула куда-то в последние главы. Достанется следующему курсу.

На самой дальней парте в триста первой аудитории в углу было нацарапано: не наступай на седьмую ступеньку любой лестницы, потому что под ней живёт человек без лица. Не наступать было сложно первые недели, потом это доходило до автоматизма.

Крошка из красного кирпича, перемешанная с солью, с каплей обычного молока под порогом комнаты защитит от чего угодно. Серебряное кольцо, которое покачивается на цепочке, в умелых руках расскажет гораздо больше, чем высокоточные приборы.

Нельзя смотреть в окна ночью. Нельзя брать вещи покойных. Нельзя прислушиваться, если различаешь в дальней пустой комнате подозрительный шорох. Это никакие не суеверия, это элементарные правила, чтобы выжить. Это — первое, что должно приходить в голову, когда мысли цепенеют от страха.

Маша осталась одна на чердаке. Было светло — солнце пронизывало пространство насквозь, от одного слухового окна к другому. Чердак не хранил в себе никакой жути, ни скрипов, ни шорохов. Под ногами хрустел мусор и гравий.

Убедившись, что Миф ушёл и больше не вернётся, Маша сняла с плеча сумку и бросила её в угол. Потом она достала из кармана джинсов кольцо, подвешенное на серебряной цепочке, вытянула руку вперёд и замерла.

Пусть Миф никогда не узнает, как она искала сущность, но он ведь сам сказал — осмотрись, прикинь. И сам ушёл, оставляя ей простор действий. Но кольцо молчало, оно медленно покачивалось, повинуясь Машиному дыханию, и всё.

Чердак молчал, даже не дышал ей в ответ, даже не хлопал голубиными крыльями под потолком. Для новых домов нормально быть такими пустыми.

Маша подошла к слуховому окну и опустилась рядом с ним на корточки. Внизу, на площадке, копошились цветные пятна — люди жадно глотали тёплый вечер, потому что к городу собиралась подступать холодная осень.

Что могло произойти в новенькой многоэтажке-свечке, что здесь завелась сущность? Вряд ли это наживной дух вроде домового, такой просто не успел бы зародиться, и уж во всяком случае не стал бы настолько сильным, что ощутимо колебал стрелки приборов.

Значит, сущность пришлая, сама явилась, или приволок кто-то из жильцов. Глядя с высоты пятнадцати с половиной этажей, Маша подумала, вдруг кто-то прыгнул с крыши, разбился в лепёшку об асфальт.

Она поднялась, прошла мимо окон, которые все, как одно, оказались плотно закрыты. Кольцо молчало везде, и солнце уже начинало заваливаться за кленовую рощу, когда Маша обошла весь чердак и вернулась к тому самому месту, где Миф ковырял когтем низко нависшую балку.

Пора было закругляться, иначе наступит темнота, иначе придётся ловить на остановке зазевавшийся автобус. Предрекая себе долгую и безрадостную дорогу, Маша подобрала сумку и нащупала в кармане ключи. Кольцо надёжно зажала в кулаке — попробует ещё проверить лестничные пролёты на всякий случай. Попробует, если никого не будет на лестницах.

На ступеньках после девятого этажа сидел мальчик в великоватой ему спортивной куртке. Такая мода — мальчишки любят носить куртки отцов, это же модно, когда у тебя есть отец. Маша обошла его по дуге, бросив зачем-то:

— Будешь сидеть на холодных ступеньках — заболеешь.

И обернулась, уже пройдя всю лестницу до пролёта: мальчик смотрел ей вслед. Большие влажно блестящие губы растягивались в улыбку. Он поднёс руку ко рту, захрустел и сплюнул на ступеньки чёрную кожуру подсолнечных семечек. Маша глянула под ноги: светлый бетонный пол, как торжественной дорожкой, устелён был чёрной шелухой.

Не хватало ещё воспитывать незнакомых мальчишек. Она понеслась по лестнице вниз и очнулась только на первом этаже, понимая, что напрочь забыла проверить лестничные пролёты, хоть они стояли благодатно пустыми. Только на втором сидел на раскладном стульчике старик. Затих прямо под почтовым ящиками. Охранял их что ли.

Вечер, тёплый, как парное молоко, задышал ей в лицо, стоило только открыть входную дверь. На Машу снова покосилась стайка подростков, которые устроились на скамейке у подъезда. Примостились, как птицы — на спинке, а ноги устроили на сиденье. Куда только смотрят бдительные бабульки? Впрочем, на этот раз внимание тинейджеров было недолгим.

Проходя мимо, Маша уловила осколок их разговора:

— И что он? И что он сделает мне? А если я ему?

Дети в песочнице гремели лопатками. Маша взглянула на часы: девять. Наслаждайтесь тёплым вечером, дети. Может, он последний в череде октябрьских вечеров.

Все знали: если дружишь с Мартимером, в голове у тебя всегда куча мала разнообразнейших сведений.

Маша опаздывала на семинар. От общежития до аудитории добежать — пятнадцать минут, это если считать вместе со всеми лифтами, лестницами и секундной задержкой у пропускного терминала. И ещё прибавить полминуты на форс-мажор вроде пятикурсника, который медленно плетётся по узкому коридору. И всё же она умудрялась опаздывать.

Мартимер шёл следом, то и дело меняя тему разговора с политической географии на особенности программирования баз данных, а потом снова ускользая мыслью ко вчерашней новостной передаче. Маша улавливала хорошо, если половину, попутно шаря в сумке в поисках пропуска. Завалился куда-то со вчерашнего вечера.

Им не хватило той самой половины минуты, которую Маша заложила на пятикурсника. В этот раз форс-мажором стал ремонт лестницы в левом крыле. Оббегать пришлось через правое. Так что когда они ввалились в аудиторию, семинар давно начался, и Ляля бодро рапортовала о системах слежения.

Хорошо, что Максим — не Горгулья. Он проводил их грустным взглядом от двери до парт, и слова не сказал. Тяжело дыша, Маша упала на стул рядом с Сабриной. Та приветственно улыбнулась краешком губ — тем самым, который был виден Маше.

— Что нам задавали? — успела поинтересоваться она, жмурясь от яркого солнца.

Максим ткнул ручкой в список группы.

— Следующий вопрос, Орлова. Вы готовы?

Максим обращался к студентам всегда на «вы», а они ему радостно тыкали, все, начиная со второго курса. Но это исключительно по большой любви.

Маша поднялась, скользнув взглядом по раскрытой Сабрининой методичке. Не вопрос, а настоящее наказание. Впрочем, если бы не задание Мифа, с которого она вернулась в половине одиннадцатого вечера, она бы подготовилась — Максим всегда спрашивал строго по списку. Тут уж только дурак не рассчитает, какой ему попадётся вопрос.

— Математические методы, — подсказал Максим, решив по доброте своей, что заминка произошла по техническим причинам.

Маша вздохнула и припомнила вдруг, о чём рассказывал по дороге Мартимер. Пусть бы оно оказалось тем самым. Начало вышло путанное, но потом пошло легче. Она говорила, перечисляя по памяти те фамилии, над которыми похихикала по дороге. Плечом ощутила вопросительный взгляд Сабрины.

Притихли над своими конспектами одногруппники, Максим ритмично кивал, уходя в себя под убаюкивающе-знакомый пересказ.

— Так вот, — заключила Маша, уже наслаждаясь победой. Остался финальный аккорд. — А потом выяснилось, что все эти методы — полная глупость.

Максим медленно поднял на неё круглые, как деканатские печати, глаза.

— И единственное, что они делают, это только запутывают исследования ещё больше, — по инерции продолжила Маша, чувствуя, как в рукав ей вцепляется Сабрина.

Почуяв неладное, головы подняла вся группа.

— Э, где вы такое прочитали? — прохрипел Максим, судорожно цепляясь за журнал.

Только тут смутилась и Маша. Наверное, это было личное мнение Мартимера, высказывать которое не стоило.

— В учебнике, — не особенно уверенно соврала она.

— Кто автор?

Сабрина, тыча пальцем в ламинированную обложку своей книги, прошипела фамилию. Потом ещё раз.

— Петрова, — буркнула Маша, поскорее садясь, чтобы убраться из зоны всеобщего внимания. Сабрина до сих пор держала её за рукав. Может, боялась, что Маша от испуга брякнет ещё что похуже.

— Я такого не читал, — удивился Максим, — берите учебники только в нашей библиотеке, а то понапишут разного…

И все облегчённо выдохнули.

Миф явился на чердак в половине восьмого, заставив Машу вздрогнуть. Она забыла прикрутить конец проволоки к петле в стене и одну страшную секунду всерьёз полагала, что к ней на чердак забрался кто-то совершенно посторонний.

— Эй, — сказал он вместо приветствия. — Ты здесь? Всё в порядке?

Маша успела вжать голову в плечи, а расслабиться не успела. Она устроилась возле слухового окна, чтобы на экран прибора попадали солнечные лучи, спиной к широкой стропиле, потому что спиной к чему-то основательному — надёжнее. Сумка, пустая, как сброшенная змеиная шкурка, лежала тут же, на полу.

— Почему не звонишь?

Прежде, чем Маша успела открыть рот и сообщить, что прошло всего три дня, а никак не две недели, Миф улыбнулся и снял очки, чтобы протереть их краем рубашки.

— Решил вот приехать, а то мается бедный ребёнок тут один.

Он присел рядом с Машей, так что пола ярко-красной ветровки коснулась её руки. Играючи нашёл на приборе нужную волну.

— Поняла, как это нужно делать?

Секунд десять Маша не отрываясь смотрела на прерывистую волну, которая вздыбилась на экране настоящим цунами. Мигающая в уголке цифра стала раз в пять больше всего за каких-то несчастных несколько секунд.

— Поняла? — спросил Миф снова. Удивительно — в его голосе не было и капли раздражения.

— Почти, — шепнула Маша. Почему-то не решилась заговорить в голос.

Он поднялся, лёгкий, сейчас какой-то по-особенному невесомый, отошёл к противоположному окну и закурил. Сигаретным дымом запахло тоже невесомо — еле-еле, как будто вместо Мифа к ней на чердак явился его призрак. Маша не могла оторвать взгляда от его профиля — бледного на теневой стороне, и с блестящими искорками в стёклах очков.

Миф заговорил снова, выпустив колечко нежного дыма.

— Ну вот таким образом и выясни, где напряжённость поля самая сильная, там и будем искать дальше. Это ведь просто. Разве нет?

Она перевела взгляд на экран прибора — давешняя волна бесновалась там, то теряя мощность, то набирая снова, как будто вздыхал великан. Ничего сложного, совершенно ничего.

Маша поднялась, отряхивая с коленок приставший гравий. Рыжим солнечным светом резануло уставшие глаза. Она зажмурилась и сжала переносицу. В темноте заплясали цветные бублики.

— Глаза? — участливо поинтересовался Миф.

Если долго смотреть на экран прибора, а потом выйти на солнце, глаза будет щипать так, что хоть вой. Такая опасная работа.

Маша поморгала и снова уставилась на Мифа. Он кивнул отстранённо, словно не Маше, а своим мыслям.

— Я дам тебе защитные очки, чтобы не портила глаза. Напомни только.

Никаких тёмных теней у него под глазами — Маша заметила бы, даже в пропылённой теплице чердака. Может, ей и правда почудилось в тот раз. А если и не почудилось — разве не могло быть у Мифа своих собственных дел, которые её не касаются.

Маша неуверенно прошла к нему по хрустящему, как первый снег, гравию. Смутилась и замерла на полдороге. За теми окнами, возле которых стоял Миф, собирались на небе чёрно-жёлтые тучи, похожие на застарелые кровоподтёки. Ещё немного, и разбежались цветные пятна прочь с площадки. Ещё мгновение — и дождь автоматной очередью ударил сразу во все стёкла.

— Плохо, — сказал Миф, бросая недокуренную сигарету под ноги. — У тебя есть зонт? Я машину бросил за квартал отсюда.

Кольцо неудачно завалилось в самый низ кармана и теперь вжималось в бедро, придавленное сбоку низким стропилом.

Маша рассказала Мифу, как бродила вчера по дому, завернувшись в быстрые сумерки, словно в плащ-невидимку. Не на каждом этаже зажигали лампы. Не успевали, может, или не хотели, или просто квартиры кое-где были ещё не заселены. Это она угадывала по коврикам перед дверьми. У почтовых ящиков остался стоять раскладной стульчик старика-охранника — и брошенная тут же газета дрожала от прикосновений сквозняка.

Маша рассказала, как прошла по коридору девятого этажа и как раз уперевшись носом в тупик, заподозрила что-то. Одна дверь была приоткрыта. Луч света, пусть бледный и далёкий, всё-таки просочился в общий коридор. Там ходили люди, и говорили они полушёпотом. Кто-то выскользнул наружу, не обратив внимания на Машу, или просто приняв её за очередную незнакомую соседку. Она стояла возле запертой двери на общий балкон, наверняка чуть подсвеченная бликами городских фонарей.

Из-за двери вырвался клубок запахов от подгоревших блинов, гречневой каши и ещё чего-то поминочного.

— Быстрее бы всё это закончилось, — сказал надтреснутый женский голос.

— Уже завтра, — произнёс в ответ мужской. — До того полгода по больницам. Так что теперь — уже скоро. Похороны уже завтра.

Изнутри квартиры, как будто из подземелья, послышалась возня, отчётливые шаги.

— Эй, чей это ребёнок? Заберите своего ребёнка.

Маша вздрогнула.

Дверь хлопнула, открывшись разом на предельно возможную ширину. Чья-то рука, едва видимая в слабом свечении далёких люстр, вытащила на порог того самого ребёнка. Сначала Маше показалось, что он одет в мешок, завёрнут в огромную тогу, и только потом она поняла, что мальчик всего-навсего в великоватой спортивной куртке. Такую мог бы носить его отец, если у паренька, конечно, был отец.

Маша вжалась в свой угол и стала ещё более тихой, чем обычно. Дверь хлопнула, отрезав от тёплого и тёмного безвременья квартиры и мальчишку, и Машу, и тех двух, болтающих в полумраке, которые давно уже замолчали.

Мальчишка повозился немного у дверей. Маша не могла понять, чем он там занимается — то ли царапает новенькую обивку, то ли ищет что-то, обронённое в сумятице. С его стороны доносился приглушённый полувой-полуплач, как будто возилось за оградой беспомощное животное. Притихли даже те двое, стали неслышными и незаметными.

Наконец он поднялся и пошёл, тяжело и неритмично ступая по выложенному фигурной плиткой полу. Звук его шагов напоминал стук сердца, зашедшегося в приступе. Неровный — тук, тук-тук-тук, тук, тук-тук.

Прошло минут пять, прежде чем осмелились шевельнуться те двое и шмыгнули обратно в квартиру. Маша переступила на месте. Ноги, оказывается, уже онемели. Она зашагала прочь — и под ногами её захрустела шелуха от подсолнечных семечек. Как старые хрупкие кости.

…- Я видела его раньше. Два дня назад он сидел на лестнице девятого этажа. Это же он и есть сущность, правда?

— Ну что, — сказал Миф, бездумно хлопая себя по карманам. Усилием воли остановил себя. — Поздравляю. Ты его нашла. Ты видела местное воплощение смерти. Видеть такое — редкий дар. Обычно их только чувствуют. Видимо, у тебя талант.

— Воплощение смерти? — растерянно повторила Маша, пропустив похвалу мимо ушей — об этом она подумает позже. — Это опасно?

— Как тебе объяснить. — Миф смотрел на струи дождя. — Опасна ли смерть? Больше, чем нужно, она… он всё равно не заберёт. Иногда я находил такие новообразования, ты сама можешь посмотреть описания в статьях последних лет. Сущность четвёртого порядка. Они могут принимать разные формы. В общем, написать о нём работу и будет твоим заданием на ближайшее время. Это войдёт в курсовую.

Миф отвернулся, наблюдая за струями дождя. Он сузил глаза, как будто ушёл в своих мыслях очень далеко отсюда.

* * *

Это случилось летом, на полевой практике. Миф пришёл к ним в первый раз, опоздал, сослался на неотложные дела, улыбнулся, и его улыбка растопила все женские сердца, кроме сердца Сабрины.

— Второй курс, — сказал он, — знаю, вам жизнь кажется мёдом, потому что вас привезли в город, а не гоняют по полям. Ну что ж, немного вас огорчу, эта практика будет не менее сложной, а в некоторой степени даже более опасной, чем все предыдущие. Конечно, к настоящим аномалиям вас никто не пустит, но уверяю, я выберу для вас интересные объекты.

Маша рассматривала блики света в его очках и не могла оторвать взгляда. С первой парты это было так удобно. Она различила древесные нотки его запаха.

Взгляд Мифа замер на Сабрине — она вежливо улыбалась, уперевшись подбородком на основание ладони. Он стянул очки и дужкой указал на их парту.

— А вам, леди, я, пожалуй, оставлю самое интересное.

Никто не был виноват в том, что потухшая аномалия вдруг проснулась. Миф оказался не в курсе, в отделе контроля развели руками. Никто не ожидал трагедии.

Летом в заброшенной больнице без вести пропала Сабрина. Маша хорошо помнила удивление Мифа, когда звонила ему, выбежав из больницы. Пальцы не попадали по кнопкам мобильного. Тогда Миф пообещал ей, что всё будет хорошо.

Поиски Сабрины остановили на второй день, когда всем стало ясно, что аномалия разошлась и готова сожрать кого-нибудь ещё. На третий день Маша пошла в больницу сама, тайно, без защит. Из всех приборов с ней были только фонарик и серебряное кольцо.

Маша отлично помнила пятнадцать этажей — четырнадцать лестничных пролётов, по которым шла, изо всех сил пытаясь не слушать, что шепчут тени у неё за спиной. Миф запретил ей подниматься дальше третьего, но ей было всё равно.

Больница вздыхала, как смертельно раненое животное. Вздымались покрывала из зелёных сеток, трещали строительные леса, сыпалась с потолков штукатурка. На пятом этаже у Маши остановились часы, на седьмом она выпустила из рук план, и он улетел в пространство между лестницами.

Больница писала ей корявые буквы на стенах. Больница крала звук её шагов, хватала и не выпускала шарик фонарного света. Фонарик потух на девятом этаже. Маячки-обереги, которые оперативники расставили на нижних этажах, кое-как разгоняли сумрак, но выше их не было — Маша шла почти на ощупь. Но она добралась до последнего этажа.

Миф оказался неправ — если бы он искал Сабрину чуть лучше и чуть дольше, он бы её нашёл. И что с того? Он был обязан спасать живых — потому и запретил Маше продолжать поиски. Только он не подумал, что для неё одного запрета будет маловато, пусть даже он и был подкреплён тем, что Миф влепил ей пощёчину и за шиворот вытащил её из больницы.

…Эти воспоминания обычно приходили под вечер, и Маша гоняла их, а мысли противно жужжали над головой. Закрыться одеялом и спать не помогало, всё равно под утро они возвращались. Сабрина ненавидела Мифа, и на то у неё имелись причины.

Всё равно она бы не смогла рассказать Сабрине, как Миф довёз её до самой двери общежития, и как пахло в салоне его машины чем-то сладким. В один момент — она различила — Миф потянутся к карману за сигаретой, но отдёрнул руку. Неужели всё потому, что Маше неприятен сигаретный дым?

— Веришь ли, уже раз пять бросал и начинал снова, — усмехнулся он сквозь шум капель о стекло.

Они почти не говорили, за обоих болтал дождь. Маша водила пальцем по запотевшему окну, а потом спохватилась, что Мифу это может не понравиться. Но он смотрел на дорогу, чуть щуря глаза, как будто от боли или усталости.

Они всё-таки промокли, ведь зонта так и не нашлось. С её волос текла вода. И с ветровки Мифа. На стёклах вода рисовала тысячи дорог и дорожек. Дождь захлестнул город целиком, и смыл его весь разом, вместе с домами, машинами и птицами. Маше казалось, что город кружится в гигантском водовороте.

— Теперь уж точно похолодает, — сказал Миф, и водоворот разом исчез. Слева резкими жёлто-бурыми мазками очертилось общежитие. Дождь, который стекал по асфальту в ливневую канализацию, оказался вдруг тривиальным осенним дождём. — Добежишь?

— До свидания, — хрипло отозвалась Маша и не сразу сумела открыть дверцу.

Маша прочитала на обложке Сабрининой тетради, что философа, оказывается, зовут Эмануил Поликарпович. Словно как только он родился, мама и папа тут же поняли, что он станет философом.

Обычно на время перерыва он уходил в коридор и стоял у окна, внимательно рассматривая солнечные блики на металлических крышах. Ровно десять минут. Но сегодня остался за столом.

— Откройте окно! — потребовал у кого-то эфемерного Рауль, обернулся назад — за ним никто не сидел. Тут уж пришлось вставать самому. — Ладно, так и быть, я открою, вы же бессильные.

От сквозняка разложенные по партам статьи лениво зашевелили уголками. Маша запоздало возмутилась:

— Сам ты бессильный. Я, между прочим, вчера материализацию смерти нашла! — И поставила жирную точку в конце предложения, которое только что дочитала. Бросила статью.

— Смерти? — живо заинтересовался Рауль. — Что, прямо с косой?

Она отвернулась и буркнула, обращаясь к отшлифованной до блеска парте:

— Без косы. Зато в куртке и с семечками.

Без мрачноватого чердака, без автоматной очереди дождя по стёклам смертёныш казался совсем не страшным и не особенно презентабельным. Чьи дикие фантазии смогли бы вообразить такую сущность?

— Ну ладно. Ты, если с косой увидишь, то скажи мне. Я на эту тему диплом собираюсь защищать.

Философ выронил ручку, вдохнул и забыл выдохнуть.

— Они шутят, — поспешила успокоить его Сабрина и обернулась в сторону по-волчьи ухмыляющегося Рауля. — Прекратите институт компрометировать, учёные недоделанные. Засекли пару призраков в развалюхах и сидят, радуются.

Философ издал непонятный звук, вроде бы икнул, и выбрался из-за стола. Наверное, блики на металлических крышах потянули его к себе, и он исчез за хлопнувшей дверью.

— И ничего не призрак, — сказала Маша, как только дверь хлопнула за его спиной. — Я буду писать о нём статью. Только нужно собрать данные, пересчитать, сделать статистику… и ужасную кучу работы.

— Ясно. Значит, ты будешь торчать на этом чердаке минимум неделю.

Сабрина любила говорить таким тоном, что не поймёшь, то ли изображает сарказм, то ли сердится, то ли просто поддерживает разговор. Маша покачала головой и уткнулась в статью. Напрасно, впрочем.

Все мысли крутились возле мальчишки в мешковатой куртке. Эти мысли грели, она ведь сама, сама нашла его, догадалась. Миф не мог этого не оценить. Ведь не зря же он так улыбнулся ей вчера.

С тех пор Маша просто не могла чувствовать себя плохо.

— Знаешь. — Она зажмурилась и положила подбородок Сабрине на плечо. — Это так интересно. Зря я тогда о Мифе плохо говорила, он ничего так. Он умный.

Та дёрнулась.

— Э, э, вот только этого мне здесь не хватало. Ещё не вздумай. Миф ничего… Ты что, не помнишь, что летом было? Ты в больнице не поняла, какой он?

— Не помню, — жмурясь, подтвердила Маша. — Ну и что плохого? Тогда он просто опасался, что может выйти ещё хуже. У него педагогические обязательства. Он действовал правильно, хоть и бесчеловечно.

— Нет, он злился потому, что ты его обставила. Ты его не послушалась и победила.

— Сабрина, это глупо…

Та знаком запрета подняла ладонь с растопыренными пальцами.

— Ну вот, теперь ты его защищаешь. Всё, я отказываюсь разговаривать про твоего Мифа. Разговаривай о нём с кем-нибудь другим. И жаловаться потом не прибегай. — Она показательно отгородилась статьей.

Маша вздохнула и бессмысленно уставилась в тетрадь. Если Сабрина сказала, что не будет разговаривать, значит — не будет, хоть пытай её. Скоро вернётся Эмануил Поликарпович, и всё начнётся заново.

Что вы знаете на самом деле?

— Что ты знаешь на самом деле?

Сабрина нехотя отвернулась от текста, и в её взгляде всё ещё читалась ненависть к Мифу.

— Я всё задаю себе этот вопрос. Выходит, я ничего толком не знаю, — вздохнула Маша.

— Может, ты любишь кого-нибудь?

— Я тоже думала об этом. Но, понимаешь, я не уверена, что вообще понимается под термином «любовь».

И грянул звонок. И в аудиторию вернулся философ.

Лаборатории располагались на нулевом этаже — вниз по узкой лестнице, мимо архива, мимо старой канцелярии. На ходу Ляля зажигала свет. Она вела рукой по стене и нажимала на все выключатели подряд. Загорались белые длинные лампы под потолком, гасли, загорались снова. Тени прятались по углам.

Фантомы конечно безвредны, но столкнуться с каким-нибудь из них в тёмном коридоре — мало удовольствия. В самом конце коридора, в его тупиковом ответвлении была приоткрыта дверь.

— Есть кто живой?

Там тоже горели белые лампы, и ещё несколько — фиолетовых и красноватых. Под ними сидел Мартимер, ковыряющийся отвёрткой во внутренностях прибора.

— Я пирожков принесла. — Ляля бухнула пакет на первую же подвернувшуюся поверхность. — Там такой дождь. А ты всё тут сидишь.

Она устроилась тут же и принялась отжимать волосы. Вода капала на белые плитки пола.

В подвальной комнате было светло и тихо, только слышно, как дождь барабанит по карнизу. Занятия давно кончились, курсанты разбежались, кто по лабораториям, кто в архив, кто в библиотеку. Ляля от всей этой науки была такая голодная, что не заметила, как сжевала все пирожки, кроме одного. И чтобы не сжевать последний, её потребовалась вся воля.

— Ну как с курсовой? Лепится что-нибудь? — спросила она, вытирая об салфетку жирные пальцы. Отвёртка сорвалась и отлетела под невнятное бормотание Мартимера.

— Нормально, — сказал он, рассматривая длинную царапину на ладони. — Помнишь, прогуляли лекцию Максима? Одна такая ерундовина чуть не взорвалась.

Дождь то прекращался, то начинался снова. Ляля разгуливала по лаборатории, тыча пальцами во всё, что подворачивалось. Мартимер рассказывал ей о законе обратного отклика и о том, как низвести погрешности измерений до нуля, а потом об особенно изощрённой статье в уголовном кодексе.

Если общаться с ним — можно не готовиться к завтрашним семинарам.

— Слушай, а что это?

В коридоре послышался тихий говорок, будто читали молитву. Голос делался то громче, то тише, но слов разобрать было невозможно.

Ляля ткнула в большую алую кнопку на приборе странного вида. По счастью прибор оказался нерабочим.

Мартимер молча сунул вилку от прибора в розетку. Загорелся и тут же с утробным гулом погас голубоватый экран. Мартимер принялся отвинчивать крышку заново.

— Сказано же им было, чтобы не тащили на трудные случаи. Нет, тащат. Любители забивать гвозди микроскопами, блин. Это шептун, не обращай внимания.

Ляля села рядом с ним на край стола, поболтала ногами.

— Ты ещё будешь учить меня, что с ним делать!

Мартимер поднял голову.

— Он часто приходит по вечерам. Иногда мне кажется, я разбираю, о чём он говорит. Что-то о вечере, музыке и зелёном платье в чёрных звёздах.

Он увидел пирожок на соседнем столе и отставил прибор в сторону.

— Соль и кирпичная крошка есть? Отпугнём его хоть на время. — деловито осведомилась Ляля.

— Есть масло чёрного тмина, оно гораздо лучше по многим показателям. — Мартимер кивнул на маленький холодильник в углу.

— Тьфу на тебя!

Она сидела на лестнице — три ступеньки вверх, и будет шестой этаж. Рядом, ссутулившись по-беспризорному, устроился мальчик в мешковатой куртке и безостановочно хрустел семечками. Как только их запас, зажатый в ладошке, подходил к концу, он лез в карман за следующей порцией.

Прозрачным осенним днём дом не молчал, дом говорил сотнями голосов и шагов, наперебой. В узкие окна лестничных площадок заглядывало паутинно-серое небо. Между Машей и стеной протиснулась женщина с двумя пакетами.

— Девочка, не сиди на бетоне, простудишь себе всё. — И жизнерадостно махнула пакетом.

Они его не видели — почти никогда. Наверное, до тех пор, пока он сам не решал, что им пора бы его увидеть. Они топтали чёрную хрустящую шелуху, и не замечали даже этого.

Ещё он никогда не говорил. Если Маша садилась рядом, он заглядывал ей в глаза и улыбался, как улыбаются искривлённые рты мёртвых. Она ему тоже улыбалась — на всякий случай.

В сумке лежали последние расчеты. Маша думала, что больше сюда не вернётся — отработанный объект. Жители дома странным образом привыкли к ней, и подростки со скамейки здоровались по вечерам — два раза. Когда Маша приходила, и когда уходила — тоже. Здоровался и старик, который сидел на раскладном табурете рядом с почтовыми ящиками. Люди быстро привыкают к новым соседям.

Она уже почти ощущала этот дом своим, когда в сумерках бродила по коридорам, угадывая, за какими дверьми жилые квартиры, а за какими — нет.

Она жалела, что не умеет рисовать. Как хотелось иногда запечатлеть эту воплощённую смерть, чтобы показать Сабрине и остальным, чтобы они хмурились, разглядывали, чуть-чуть не верили. Она бы положила рисунок в самую нижнюю папку самого нижнего ящика и нашла бы лет через пять.

Сфотографировать всё равно не выйдет. В лучшем случае на снимке отпечатается расплывчатое пятно. В худшем — вообще ничего. Железные прутья перил, зелёная краска на краях ступенек.

Маша поднялась, удобнее устраивая на плече ремешок тяжёлой сумки.

— Ну, бывай, — в первый раз она обратилась к смертёнышу и пошла вниз по ступенькам. Зелёная краска на них — как торжественный ковёр.

Уходя на пролёт вниз, она глянула на мальчишку и вдруг поймала его взгляд — внимательный взгляд немигающих глаз.

Маша поздно возвращалась, и, приходя, она каждый раз она стряхивала песок и налипший на колени мелкий гравий. Коротко отвечала на вопросы и ничего не рассказывала сама.

Она приходила в комнату и тут же с головой закапывалась в цифры, расчеты и чужие статьи, на которые обязательно требовались ссылки.

— Прекрати уже работать, — требовала Сабрина. Маша, не оборачиваясь, трясла в воздухе указательным пальцем — ещё одну секундочку, — но так и не прекращала. Потом Сабрина уже и не пыталась.

Дождь обрывал листья с деревьев, распугивал задумчивых птиц. Когда листья и птицы кончились, Сабрина поняла вдруг, что они с Машей толком не разговаривали целую неделю. Несколько подсказок на семинарах и рассуждения на философии, конечно, не в счёт. Она решила, что сегодня не отступит и не ограничится дежурной фразой.

Маша вернулась даже раньше, чем обычно. Поджав под себя ноги, Сабрина сидела на кровати и наблюдала, как она достала из холодильника морковку в прозрачном пакетике, разворачивает и ест с таким видом, как будто даже не понимает, что именно ест.

Пусть бы только это. Морковка, во всяком случае, ничем не хуже яблока.

— Маша?

Она рухнула на стул и принялась копаться в раззявленной сумке.

— Я сегодня встречаюсь в Мифом в институте. Нужно показать ему то, что сделала.

— Слушай, это прекрасно, но ты не слишком увлеклась?

— Не слишком увлеклась учёбой? — Маша подняла голову от сумки. — И это ты мне говоришь? Ну ладно, я тебе это припомню, когда буду лежать кверху животом на кровати в приступе очередной лени.

У неё были странные глаза, лихорадочный взгляд, такой бывает только у больных и… Сабрина потянулась к ней, но всё, что смогла — упереться локтями в изголовье кровати. Матрас мягко прогнулся под её весом.

— У меня иногда такое чувство, что ты сейчас свалишься.

— Нет, — улыбнулась Маша. — Я себя хорошо чувствую.

Так улыбаться могут только сумасшедшие или… Сабрина вздохнула, потеряв сразу и нить разговора, и все заготовленные наперёд фразы.

Она так и не смогла заговорить снова. Что было делать? Убеждать, удерживать? Сабрина молча наблюдала, как Маша сгребает со стола и запихивает в сумку исписанные листы.

— Ладно, я пойду. Увидимся!

Дверь. Быстро стихающие в коридоре шаги. Такие быстрые шаги могут быть только у беглых преступников. Или влюблённых.

— Увидимся, — повторила Сабрина ей вслед. — Знаешь, ужасное чувство. Ты несёшься к краю пропасти, а я не могу тебя остановить. Совсем не могу. Никак.

Ей всё ещё вспоминалось лето в заброшенной больнице — пыль от красного кирпича на пальцах. Рваные зелёные сетки трепетали на верхних этажах. Здание, которое на плане походило на восьмиконечную звезду, на деле оказалось бесконечными змееподобными коридорами, окнами, выходящими вникуда, нишами-колоннами-эркерами, заплетёнными паутиной.

Время и пространство там, внутри, ничего не значили. Можешь бежать или сидеть на месте — безразлично. Алые огни-маяки, которые оперативники расставляли на этажах, чтобы потом была возможность возвратиться, едва-едва разгоняли душный сумрак.

Со всеми своими маячками и пищащими приборами они её не нашли. Её нашла Маша, которая заговорила с больницей на её собственном языке. Сабрина видела, как вздыхают треснувшие стены, как вздымается и опускается рваная зелёная сетка, словно сдавленная болезнью грудь. Сабрина видела, как больница рисует знаки на лестницах и в переходах, чтобы Маша знала, куда идти.

Они все к ней тянулись — и люди на городских перекрёстках, и души разрушенных домов. В конце концов, Сабрина прекрасно понимала, зачем Маша Мифу. Только как объяснить это Маше?

Она дошла туда, куда не смогли дойти лучшие оперативники и бойцы. Миф сказал тогда:

— Ты будешь работать со мной?

Все ждали, что он так скажет, и он не мог предать ожидания. Все знали — он хотел, чтобы Маша отказалась. Все узнали чуть позже — она не отказалась. Сабрина захлёбывалась в беспомощности, пытаясь объяснить ей и себе, почему всё так, а не по-другому.

— Он не мог не предложить, это выглядело бы дико, понимаешь? Что тогда про него решат на кафедре, что он идиот, разбрасывается талантами?

Маша трясла головой. В её несогласии была сдавленная истерика детсадовца, бессильная злость.

— Он предложил, и я согласилась! Чем он теперь недоволен?

— Тем, что ты согласилась.

Она не слушала, она неслась дальше, по уже проторенной дороге, по накатанному сценарию, как лирическая героиня перед монологом, становилась в позу, брала подходящий тон.

— За что он меня ненавидит? Я всё сделала правильно.

— За то, что ты сделала правильно, а он — нет. Маша, неужели ты не понимаешь? Он ведь самодовольный сноб, он не хочет видеть в тебе ничего хорошего, потому что ему дела нет ни до кого, кроме себя! Пожалуйста, не надо ничего ему доказывать. Он плевать хотел на твои доказательства.

Сабрина быстро выдыхалась. Она не могла говорить больше, хотя если ночью закрывала глаза, то все доводы представали перед ней, красивые и правильные, как школьники на торжественной линейке.

«Я не могу тебя остановить. Совсем не могу».

О, месяц назад в ней ещё теплилась надежда. Тогда Маша думала, что уйдёт. Думала — не говорила, но Сабрина видела, что упёртости в ней осталась всего-то одна крошечная щепотка. Но Миф вдруг потеплел к ней, и всё изменилось. Что ему понадобилось теперь?

«Никак».

Так отчаянно хотелось взвыть.

— Как её зовут?

Звякнули о стол ключи. Брелок в виде летучей мыши лежал в руке Мифа, безвольно скаля в потолок белые клыки, бессильно растопырив чёрные перепончатые крылья. Откуда он мог знать, что у неё есть имя?

— Эми. — Маша спряталась за упавшими на лицо волосами, стесняясь того, что дала имя пластиковой летучей мыши.

Стул оказался не у противоположного края стола. Он стоял тут же, в двух шагах от Мифа, и прятаться за аквариум теперь было невозможно, хоть как изворачивайся.

— Значит, у неё всё-таки есть имя, — чуть удивлённо пробормотал Миф и снял с брелока два ключа — от чердака и от подъездного домофона. — Эти больше не пригодятся.

Он бросил остальные Маше — она поймала. Ненужные сунул в верхний ящик, откуда тут же потянуло незнакомым сладковатым запахом.

— Ты молодец, хорошо поработала.

Статья лежала чуть в стороне, задвинутая под плоскую чёрную клавиатуру. Маша любовалась на семь страниц, сложенных в неровную стопку. Молодец. Это первая настоящая статья. Не какая-то выписка из архива. Так сказал Миф.

И ещё он сказал:

— Знаю, как ты долго просидела на чердаке. Признавайся, у тебя есть проблемы с учёбой?

Маша неловко мотнула головой, совершая очередную попытку спрятаться за чёлкой. Миф теперь смотрел не сквозь — на неё, прямо в лицо.

Единственное окно выходило в сумрачный институтский двор. В слабом свете настольной лампы почти не сверкали его очки. В жёлтом свете книжные стеллажи вырастали до необозримых высот, а фотографии, которые прятались между книгами, превращались в живые подвижные лица и фигуры. Они все были вокруг. Все — наблюдали.

— Скажи честно, — потребовал Миф.

Маша не выдержала.

— Два долга по семинарам у Максима, но я отработаю, правда. — Сминая во взмокшей ладони резиновую Эми, она спрятала глаза. Хоть что-то да спрятать.

— Не нужно. Я с ним поговорю. Всё-таки ты отсутствовала по уважительной причине.

Его рука. Его прохладные пальцы на её взмокшей ладони, на Эми, на потеплевших от прикосновения ключах.

О боги.

— Завтра отдохнёшь, а послезавтра я покажу тебе кое-что новое. Смертёныш, конечно, любопытный, но всё это просто. Средняя школа. Пора перейти на объекты посложнее.

— Да, — сказала Маша, потому что больше ничего не могла сказать.

— Ну иди. Встретимся в субботу, как обычно, вечером. Удачи с занятиями.

Она встала и вышла на деревянных ногах. Едва не врезалась лбом в дверцу шкафа, которая вечно отходила сама по себе. Маша вышла, а вслед ей всё ещё таращились лица и фигуры с книжных полок.

Она долго сидела на скамейке рядом с общежитием. Дождь то начинался, то заканчивался, и так по кругу, без остановки. Мимо шли люди. Она думала: «Какие глупые люди. Они все — все! — ничего не знают, а я знаю всё. Знаю, как быть счастливой».

Дождь начался и закончился снова, и на высокую лестницу выбежала Сабрина в куртке, наброшенной прямо на домашнее платье.

— Ты что, с ума сошла? Ты сколько там проторчала? Я уже думала, он тебя съел прямо в кабинете.

Она взяла Машу за воротник куртки и в свете уличного фонаря заглянула ей в лицо. Нахмурилась ещё сильнее. Маша улыбнулась:

— Всё хорошо.

Сабрина медленно покачала головой. Жест «я не верю».

Они встретились в парке. Дождь снова начался и изрисовал асфальтовые дорожки магическими символами. Ляля опоздала на пять минут, как и положено. Ещё издали она увидела Мартимера в луже фонарного света и покрепче сжала в руке нежный стебелёк герберы. Промозглый ветер забирался под форменную куртку.

— Привет! Вот. — Она протянула Мартимеру цветок. — Гербера. Красная. Тебе нужно запомнить.

— Ага, — задумчиво пробормотал Мартимер, принимая цветок. От дождя его волосы слиплись иглами, и голова напоминала дикобраза. — Понятно. Это тебе.

Ляля разулыбалась.

— Спасибо. Как ты догадался, что я люблю красные герберы?

Он пожал плечами.

— Интуиция.

Над ними распустился зонт — как ещё одна гербера, только чёрная и блестящая.

Глава 3. Чистейшая ложь

Великие дела стоят того, чтобы пожертвовать жизнью.

Желательно, чужой.

Никто не заметил, как она город налетела промозглая злая осень. Просто однажды утром все поняли, что солнце больше не взойдёт. В тумане, серо-розовом от уличных фонарей и автомобильных огней, оно не поднимется, и небо навсегда окажется закованным в панцирь стальных туч.

Рыдали птицы, убираясь из холодного города.

— Скажи, почему они называют тебя Мифом? Почему-почему-почему?

Она была невысокая, просто одетая и очень улыбчивая. Даже если она не хотела улыбаться, у неё на щеках всё равно рисовались ямочки.

— Глупый вопрос. — Миф сунул руки в карманы. Она зацепилась за его локоть кукольными пальцами, наряжёнными в вязаные перчатки. Как будто опасалась, что может потеряться в серо-розовом тумане и больше никогда не найтись. — Как же ещё им меня называть? Иван Иванович?

— Нет, — хитро улыбнулась она. — Я знаю, они называют тебя Мифом, потому что ты такой. Мифический. Как будто вышел из легенды, понимаешь?

— Мифический. — Он покатал слово на языке, пробуя его приторный сок.

Туман поглощал их шаги, глотал фасады домов и целиком съедал подворотни. В таком тумане можно было не бояться, что их увидят вместе. Миф болезненно улыбнулся, глядя, как делаются глубже и значительнее ямочки на её щеках.

— А тебя они называют Этта. Знаешь, почему? Сначала кто-то пренебрежительно кинул «эта». А они решили, это такое красивое иностранное имя. Этта. Звучит, да?

Она засмеялась, и туман сожрал её смех.

— Не приходи больше к институту, — сказал Миф, отворачиваясь. — Мало ли. Не приходи.

По трассе сновали плохо различимые машины. Мигал вдалеке переменчивый глаз светофора. Мимо проплывали призраки людей. Всё медленно, как на старой заедающей плёнке.

В голосе Этты зазвучала истеричная весенняя капель.

— Почему ты не хочешь? Раньше ты не говорил мне такого. Всё из-за неё, да? Теперь ты боишься, что она увидит нас вместе?

— Не говори глупости, — отдёрнул её Миф и запоздало понял, что резкость ничуть не поможет оправдаться. Ему захотелось оказаться дома, и чтобы Этта — в другом конце города, и чтобы отправить ей только одно сообщение. Всё равно она не рискнёт позвонить ему домой.

Она вцепилась в его рукав — острые кукольные коготки, бесцветно-блестящие. Как колючий снег под красную ветровку.

— У тебя с ней что-то было, да? Говори честно, я ведь всё равно узнаю.

— Прекрати. Что у меня могло с ней быть? Она маленькая.

— Третий курс. Ей уже девятнадцать. — Когда ситуация того требовала, Этта проявляла чудеса в познаниях математики.

— Всего девятнадцать. Всего, — поправил её Миф и аккуратно освободился из плена кукольных когтей.

— Посмотри мне в глаза! Посмотри. — Этта смотрела на него из-под накрашенных ресниц. Каблуком смешно вступила в лужу.

— Прекрати.

Она отстала на полшага, но быстро нагнала и снова вцепилась в его руку.

— Ты любишь меня?

— Конечно.

«Конечно» — это совсем не то, что «да». «Конечно» — это просто слово, которым можно отгородиться, как фанерным щитом. Миф поймал себя на том, что всё ускоряет шаг, и Этта уже не успевает за ним, уже почти бежит, каждый раз вступая тонким каблучком в лужу. Город рассыпал лужи по тротуарам, как ловушки для неверных. Не захочешь, а вступишь.

— Давай уедем отсюда, — несчастным голосом попросила она. — Ты же можешь всё бросить. Я так устала, давай просто всё бросим и уедем?

Миф усмехнулся, и расплывшиеся в тумане фонари усмехнулись ему в ответ. Город стоял рядом и как старый друг кивал — понимающе. К нему, словно к старому другу, можно было обернуться и бросить многозначительный взгляд: «нет, ты видел такую дуру?».

— У меня работа, — сказал он привычное.

— И семья, — всхлипнула Этта. — Я всё уже слышала. Просто давай уедем, а? Плевать на всех.

— Дай мне ещё неделю, — сказал он вдруг. Тембр голоса нервно запрыгал. — Через неделю я закончу одно дело, и тогда сделаем всё, что только пожелаешь.

Этта захлебнулась в заготовленных наперёд словах. Она собиралась утонуть в жалости к себе, а утонуть не дали. Её вдруг наградили призом, которого она добивалась много лет, и от ужаса и удивления Этта с минуту ничего не могла сказать. Она молча семенила рядом, пытаясь заглянуть ему в лицо. Миф наслаждался тишиной.

— Правда? — прошептала она наконец. Насмешливо каркнула ворона.

— Чистейшая.

Очки запотели от тумана, но Миф не останавливался, чтобы их протереть.

— Всего неделя? Правда-правда-правда?

— Ну да, всего-то. Потерпишь неделю?

Они замерли на перекрёстке, где сквозь туман проступили каменные демоны у крыльца старинного дома. Облупившаяся побелка на мордах зло топорщилась. Глазами, лишёнными зрачков, демоны смотрели сквозь людей.

На этом перекрёстке они обычно расставались. Этта коснулась плеч Мифа, сползла ладонями ниже.

— Ты только не болей больше, а то знаешь, как я за тебя испугалась? Ничего ты не знаешь.

— Ещё неделю, — повторил Миф, как заведённая игрушка.

— Тогда заканчивай быстрее, а я не буду тебя тревожить. Честно. Я тебя люблю-люблю-люблю. — Двумя пальцами Этта ткнула его в уголки губ и заставила игрушечно улыбнуться.

Никто больше не открывал окна. Никто больше не выключал в институтских аудиториях свет, и здание с раннего утра до глубокого вечера светилось из тумана жёлтыми прямоугольниками окон, как будто множеством глаз.

В перерывы больше никто не выходил в коридор, как будто боялись, что остынут нагретые места. В аудитории скучал даже заметно погрустневший философ, и рубашка его была застёгнута не на те пуговицы, так что правый край воротника топорщился вверх. Замечаний ему не делали: философ он всё-таки или кто? Ему позволительно.

— Тьфу ты, кажется, я подхватила простуду. — Маша полезла в сумку за платком. — Вчера до ночи лазали по какой-то недостройке. Сыро, холодно, я промокла насквозь.

— Я больше не разговариваю с тобой про Мифа, — уныло напомнила ей Сабрина и поправила сползшую с плеча куртку. Чуть тёплые батареи не прогревали даже самые крошечные комнаты института.

— Я Ляле рассказываю.

Замершая у подоконника Ляля подняла голову от чахлой аудиторской фиалки и сделала заинтересованное лицо.

— И что в этой вашей в недостройке? Призраки воют?

— Живёт какая-то ерунда. Даже не знаю, как называть. На призывы не откликается, данные по приборам колеблются еле-еле. Зато по всему периметру — куча собачьих трупов разной степени свежести. Вот как это называется?

— Отстрел бездомных животных? — предположила Ляля, заводя глаза под потолок.

— Я бы даже поверила, если бы у них у всех головы не были откушены. Да уж, и запах там…

Философ натужно кашлянул и дёрнул плохо застёгнутый ворот рубашки.

— Эй, вы могли бы ради разнообразия поговорить на другие темы? О косметике там, о колготках? — Рауль хлопнул тетрадью по краю стола. Из тетради на пол посыпались бумажные квадраты, исписанные мелким почерком.

Никто больше не улыбался. Маша думала, сколько же пройдёт времени, прежде чем снова выйдет солнце. Она скучала на занятиях и почти не разговаривала с Сабриной. Почти не писала записок, а те, что были написаны раньше — вытряхнула из сумки, скомкала и выбросила в мусорную корзину.

Машу тянуло прочь от надоевших бежевых стен, от выскобленных парт и преподавателей с промозглыми голосами. В комнате общежития ей тоже не сиделось, всё раздражало, даже стук дождя в окна. Ей хотелось туда: в подвалы, на чердаки, в грязные недостроенные и брошенные дома.

Ей нравилось думать, что она устала от людей. Что говорить с сущностями города куда проще, чем с Сабриной. Маше нравилось так думать, но стоило хоть изредка, хоть время от времени признаваться самой себе, что дело вовсе не в людях. Дело в человеке. В одном единственном человеке.

Она вспоминала, как недели две назад в аудиторию ещё до звонка вбежал Максим.

— Скоро срезовая контрольная. Должники, я жду от вас отработки, иначе не допущу. Я предупредил, потом не обижайтесь.

Прямо на ходу он развернул журнал и едва не налетел впопыхах на кафедру. Притаившаяся тут же Ляля заботливо отодвинула Максима от опасного угла. Он покопался в прозрачных страницах. Маша со своего места безразлично различила галочки и плюсики напротив чьих-то фамилий.

…- Так, Калашников — один семинар, Орлова — два. А, нет, извините, вам не надо. Вот. — Он со значением захлопнул журнал и говорил ещё что-то, о датах, темах, времени.

Маша не слушала — Сабрина обернулась на неё и смотрела долго и выразительно. Маша всё ждала, когда она заговорит, но этого не случилось. Сабрина моргнула и отвернулась. Словно бы её очень интересовали подробности отработки.

Потом было что-то ещё… что же? Туман с улицы проникает в память, наполняет её собой, затыкая призрачной ватой все щели. Ах да.

Как и было положено по расписанию, с восьмой недели начались лекции Мифа. Первый раз он вошёл — шлёпнул конспекты на кафедру — привычный полосатый свитер и волосы, собранные в хвост. Девушки из второй группы захихикали за Машиной спиной. Есть неписаное правило — если видишь симпатичного преподавателя, нужно немедленно захихикать.

Миф поправил очки, разглядывая аудиторию, которая амфитеатром поднималась вверх. Курсанты рассыпались по ней, как редкие звёзды над городом, — их было слишком мало, чтобы заполнить аудиторию полностью.

— Приветствую. Это все, или ещё явятся опоздавшие?

— Все, — мяукнула староста второй группы, и взрыв хихиканья повторился.

— Отлично. Тогда опустите жалюзи везде. Опустите, вы ничего не будете писать.

Те, кто ближе всех сидели к окнам, несмело поднялись и дёрнули вниз пластиковые шторки. Следом за ними Миф выключил лампы. Сероватый дневной свет ложился тонкими полосками на пол. Его хватило ровно настолько, чтобы Маша различила, как Миф вышел перед кафедрой и как опёрся на неё поясницей, привычно складывая руки на груди.

Потом прошла бездна времени, и вверху аудитории, у той самой двери запасного выхода, которая всегда была заперта, чуть слышно скрипнула половица. Призрачно-невесомые шаги зачастили вниз и замерли примерно на первой четверти спуска. По аудитории прошёлся шёпот. Даже нет. Маше показалось, что так могли бы звучать мысли, очень громкие мысли, и если бы у всех они совпали.

Она сидела за первой партой, но всё равно отчётливо слышала эти шаги в тишине и полумраке застывшей аудитории. Слышала и боялась обернуться. Она видела, как расцепляет руки Миф и поворачивает их ладонями вперёд. Или не видела, а просто её воображение и память, сливаясь в страхе, выдавали эту странную картину?

— Выходи ко мне. Ну! — сказал Миф, или опять показалось.

И шаги зачастили снова, нечеловеческие, больше похожие на кошачьи, но только если бы кошка имела шесть ног и отбивала бы ими чечётку.

— А! — не выдержал кто-то из девушек, сидевших в середине аудитории. Крик вышел рваным и хриплым.

— Тихо, — скомандовал Миф и на грани слышимости прошипел что-то нечеловеческое.

Всё стихло. Теперь уже зазвучали шаги Мифа. Он щёлкнул выключателем, и дрожащий свет ламп выбелил всю аудиторию разом.

— О боги, — выдохнула рядом Сабрина. Её сбившееся дыхание медленно восстанавливало ритм.

Все оглядывались, как потерянные дети, все заглядывали в проход между двумя рядами парт. Маша не выдержала и тоже заглянула туда. Она чуть не упала, хорошо хоть вцепилась мёртвой хваткой в край парты.

Никого там, конечно, не было. На тусклом паркете ступеней валялась чья-то потерянная ручка.

— Ну что, вы прошли две полевых практики, сдали четыре сессии. Кто расскажет мне, что это было?

Миф ждал, отсвечивали стёкла очков, и по паркету скакали солнечные зайчики, больше похожие на волчьи глаза. Миф ждал. Маша несмело потянула руку вверх.

— Итак? — он улыбнулся ей, едва заметным жестом требуя подняться.

Маша выбралась из-за парты, как улитка из домика. Впервые за кучу времени ей было неудобно стоять одной под взглядами однокурсников. Хотя, казалось бы, чего уж там, все свои. Видели всякое.

— Обычная сущность шестого порядка, созданная из энергетики живых. Ну, его ещё домовым иногда называют. Вероятно, очень молодая. Живёт почти во всех обитаемых помещениях, только если её не прогнала более сильная сущность. Ещё она очень редко показывается, если не вызывать специально. — Маша смотрела в парту. Сказанное вполголоса разнеслось по всей аудитории.

Мгновение Миф молчал, сея в Маше панику, а потом кивнул, спуская очки на кончик носа. Так было привычнее. Так он мог смотреть поверх.

— Абсолютно верно. Садись. — А потом обратился ко всем сразу. — У Маши талант, она управляется с сущностями, как с дрессированными хомяками. Опасайтесь её.

Он усмехнулся, давая понять, что шутит, но сказанное уже обсуждали, уже потянулась позёмка шёпота от парты к парте, от ряда к ряду.

— И что это? — одними губами спросила Сабрина, красноречиво выгибая бровь.

Что она хотела получить в ответ, интересно?

Маша зашуршала страницами тетради, надеясь, что Сабрина не выдержит долго. И она, наконец, не выдержала. Она отвернулась.

…На одном из семинаров к ней подсела Ляля. Миф изучал журнал, и гроздь его брелоков лежала тут же, на краю стола. Отвечал Мартимер — рисовал на доске странные схемы зелёным мелом, крошки летели на пол. Ляля щурилась, пытаясь разобрать его каракули, остальные притихли.

— Да, — выдохнула Ляля наконец. — Всё-таки самое главное в мужчине — это ум.

— Правда, — кивнула Маша, глядя, как Миф поджимает губы, рассматривая зелёные письмена.

— Ум — это всегда сексуально, — со знанием дела продолжила Ляля полушёпотом.

Они посмотрели друг на друга, как близнецы, которым только что случилось впервые увидеться. Маша растянула губы в улыбке.

— Ты меня понимаешь.

…Так всё и было. Грянул звонок, философ оставил в покое торчащий ворот, Сабрина нехотя отложила в сторону лекции по демонологии. Маша спрятала в сумку блокнот. Философия, Миф, философия. Что-то было общее, что-то знакомое было во всём этом. Философия, Миф… ах, да. Любовь.

— Я покажу тебе что-то интересное, — сказал Миф, захлопывая за собой дверцу машины.

Он улыбнулся — а улыбался он теперь так редко, что Маша ловила каждую дрожь его губ. Она чувствовала себя уютно в тёплом салоне автомобиля, отгороженная от осени прочным стеклом и улыбкой Мифа.

— Как дела с учёбой?

— Хорошо, — отозвалась Маша. Она скучала на занятиях, но делала всё, что требуется: ей не хотелось, чтобы Миф снова кого-то просил за неё. Это было даже не унизительно. Это было так, словно он растрачивал на пустяки весь запас драгоценного внимания к ней. Маша знала, что запас внимания не бесконечен, и ей не хотелось тратить его на ерунду.

Куда они ехали, Маша не очень понимала — видела только, что к окраинам. Улицы становились всё тише, небо опустилось на крыши девятиэтажек и нанизалось на антенны. Жемчужные бусы фонарей растянулись вдоль дороги, так что от одного до другого приходилось ехать в тумане. Изредка навстречу им из тумана выныривали машины, приветственно сигналили фарами и исчезали снова. Они плыли в тумане, словно призрачные корабли.

Маша не смогла бы вернуться обратно сама. Ей казалось, что вокруг был уже не город — другой мир. Призрачная девятиэтажка проплыла справа, и Миф остановил машину в просторном кармане дороги. Толстый провод повис совсем низко над её крышей. Маша задела его, когда выбралась наружу.

Она выбралась и мгновенно продрогла. Она тут же увидела: рядом с высоткой, приткнувшись, как ребёнок ко взрослому, стоял двухэтажный деревянный дом. В пустые окна не рисковал забираться даже туман.

— Это? — Не церемонясь, она ткнула пальцем в ту сторону. Миф неопределённо качнул головой.

У него были ключи от висячего замка на дверях, хотя вообще странно, зачем потребовался замок, если окна всё равно щерились наружу давно разбитыми стёклами. Наверное, у Мифа были ключи от всего города.

Они вошли. Внутри пахло обычным заброшенным домом, было тепло и сыро. Под ногами хрустели битые стёкла и мусор, нанесённый ветром. В углу валялась размокшая школьная тетрадка, Маша видела, как сквозняк тревожит её листы, пытается перевернуть и затихает, ощущая полное бессилие. В проходе валялся стул без ножки, и Миф пинком отправил его в сторону.

— Ребёнок, — сказал Миф, обращаясь к Маше, — ты же можешь. Почувствуй здесь хоть что-нибудь. Я ничего не могу здесь найти.

Маша замерла в дверном проёме, растерянно оглядывая размокшие оторванные обои. Когда-то они были в игровых розовых цветочках, теперь на стенах расцветали только пятна плесени и грязи. Она переступила на месте, прислушиваясь к скрипу половиц. Ничего. Совершенно ничего. Дом не отзывался на призывы.

Она заглянула за поворот и нашла там всего лишь прогнившую лестницу. Столбик перил врос в половицу, и только это спасло его от краха. Столбик перил — единственное целое, что осталось от всей лестницы.

Маша вернулась в общий коридор — Миф стоял там, сложив на груди руки. Сузив глаза, он смотрел в угол, обычный угол с куцым огрызком обоев у самого пола.

— Какой автобус сюда ходит? — сказала Маша просто.

Он обернулся, и очки сами собой поползли на кончик носа.

— Тебе не нужен автобус, я сам буду тебя отвозить.

Маше стало не по себе. Если Миф снизошёл до того, чтобы каждый день отвозить её на окраину города, насколько же всё это важно?

— Я могу долго… я же не знаю. Вы думаете, я смогу, если не смогли вы?

Миф медленно покачал головой.

— Просто попробуй. Они сами к тебе выходят сами, я же видел. Они к тебе тянутся.

Она разглядывала его профиль и не могла понять, что же с ним не так. Почему вечно поджатые губы поджимаются сегодня чуть по-другому. Почему цепкий взгляд поверх очков сегодня особенно цепок.

— Это вроде как контрольная, да? — произнесла она с надеждой.

— Вроде как. Пусть это будет так называться, если хочешь.

Маша нервно заправила за ухо прядь волос и снова пошла бродить по короткому коридору — две квартиры вправо, две квартиры влево, рухнувшая лестница между ними. Осторожно ступая по гнилым половицам, она взялась за столбик перил и заглянула на второй этаж. Там, подхваченная ветром, струилась грязная капроновая лента.

Под окном большой комнаты росло дерево. С него давно облетели листья, а туман пожрал его основание. Маша попробовала сесть на узкий подоконник, но только испачкала джинсы и соскользнула. На ладони осталась серая влажно-прилипчивая труха.

Маша позвала ещё раз — молчание в ответ. В отчаянии она достала из кармана кольцо, которым не пользовалась уже очень давно: Миф почти отучил её прибегать к помощи вещей.

Серебро поблекло, и у самого замочка затянулся узел. Пока Маша распутывала его, замёрзшие пальцы онемели вконец. Кольцо закачалось на цепочке — медленнее, медленнее, и затихло совсем.

Сквозняк принёс едва различимый запах табачного дыма. Маша сунула кольцо в карман и пошла к Мифу. Она ожидала застать его на том же самом месте, и ждала, что остекленевший взгляд всё так же будет упираться в облезлый угол. Но Мифа не было в комнате.

Она заглянула в каждую комнату, пока не дошла до последней, тупиковой. Здесь, вероятно, прорву времени назад была чья-то гостиная: на дюбелях повисли остатки книжных полок. До неузнаваемости грязная игрушка валялась в углу — синий искусственный мех перепачкался землёй.

Миф стоял у окна, как будто в середине комнаты ему не хватило бы света, и листал блокнот, щурясь поверх очков. Он не сразу её заметил. Потом заметил всё-таки — Маша поняла это по тому, как напряглись его плечи, — и ещё несколько мгновений не шевелился, словно надеялся, что Маша уйдёт или растворится. Она осталась, и Миф нехотя закрыл блокнот.

— Вы уверены, что здесь вообще что-то есть? — спросила она, осмелев. В другой раз она никогда бы не поставила под сомнение слова Мифа, но кольцо, повисшее на цепочке мёртвым грузом, выбора не оставило.

Миф смерил её взглядом, утвердительно кивнул.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. — От удивления Маша развела руками. Подхваченный насморк, конечно, был не в счёт. Вряд ли о нём стоило сообщать Мифу.

— Ну ладно. — Он тяжело вздохнул и зашагал к выходу.

Маша бросилась следом, именно — бросилась, потому что, оцепенев в нерешительности, успела потерять его из виду. Оставаться одной в мёртвом доме она не хотела, хоть и заблудиться тут было невозможно.

— Сегодня понедельник? — Миф стоял у двери, покачивая в руке ржавый навесной замок. — Хорошо. Значит, до пятницы ещё есть время.

Маша хотела спросить, зачем дожидаться пятницы, но не успела: Миф загремел ключами, отчаянно застонали дверные петли. Утроба дома отгородилась дверью, и разом исчез запах истлевающего прошлого. Маша прошла к самому ближнему окну, глянула внутрь.

Ничего там не изменилось: стул с отломанной ножкой валялся у стены, и клок обоев свисал в том же самом месте. Но она поразилась, как разительно было отличие — смотреть изнутри или же снаружи.

— Эй, — тихонько позвала она ещё раз, напоследок, и дом вдруг отозвался.

Тяжёлый, трупно пахнущий сквозняк лизнул её лицо и тут же растворился в осеннем ветре. Маше стало не по себе, она отпрянула от окна и побежала к Мифу, прямо через размякший от дождя газон, наискосок, по щиколотку утопая в грязи. Мёртвая коричневая трава налипала на кроссовки.

Ей больше не хотелось спрашивать, уверен ли он, что кто-то живёт в доме. Теперь она и сама знала это наверняка. И не знала только, хочет ли она встретиться с ним лицом к лицу.

— Ещё есть время, — снова произнёс Миф. Говорил он с таким видом, будто пока Маши не было рядом, он всё равно повторял эту фразу. Повторял и повторял одним и тем же тоном.

Маша молча зашагала позади него. Она ждала, что Миф отдаст ей ключи, как он всегда делал, но он не глядя сунул их в карман ветровки. Может, он просто задумался и забыл — какая, простите, мелочь, — но Маше она запала в память. Что же, ключи от этого дома он не доверит ей? Не заслужила, выходит?

Стоило им отойти от дома шагов на десять, как в мир, парализованный тишиной, хлынули звуки. Поднимая фонтаны брызг, неслись по трассе машины, и утробно, на одной ноте, завывала музыка из чьей-то открытой форточки.

— Мифодий Кириллович, а почему вы спрашивали меня…

Поймав его взгляд, Маша замолчала и молчала долго — до машины, и в машине. Наверняка он был разочарован. Об этом думала Маша, наблюдая, как тянутся вдоль дороги жемчужины фонарей, нанизанные на провода. Фонари никто не выключал даже в полдень, и это впервые показалось ей разумным. Следующий раз, когда придётся сюда ехать, она возьмёт фонарь посильнее. В памяти дом предстал сумрачным, хоть на деле он был почти прозрачным от ветхости и весь в дырах окон.

Только за квартал до общежития Миф как будто оттаял. Или притворился, что оттаял, и криво улыбнулся, поймав Машин взгляд в зеркале заднего вида.

— Завтра мы не увидимся. Я позвоню.

Маша ощутила резкий прилив радости. Завтра она не вернётся в мрачный дом на окраине города! Можно даже отложить на потом поиски фонаря.

Она даже не заметила, как из переулка они вывернули к общежитию.

— До встречи, — сказал ей Миф в зеркало, не глядя поймал за руку и несильно сжал.

Он не позвонил ни завтра, ни в среду, и Маша везде таскала с собой телефон, чтобы не пропустить. Сначала она делала вид, что совсем не переживает и даже рада, потом забеспокоилась всерьёз. Даже могильный образ дома отодвинулся на задний план по сравнению с пропажей Мифа.

Приходилось с содроганием ждать лекции в пятницу. Уж если бы Миф не явился и тогда, Маша дала бы волю панике. Но телефон зазвонил раньше — в четверг ночью. Нащупав мобильный и кое-как попав ногами в тапочки, Маша выскочила из комнаты, чтобы не приводить в ярость Сабрину, которая только что улеглась спать.

В комнате отдыха горела бледная лампа, и вялые листья растения, похожего на папоротник, опускались на подлокотник продавленного кресла. Маша отвела листья в сторону и села.

— Мифодий…

Договорить приветствие он ей не дал.

— Маша, как ты себя чувствуешь?

Она растерянно помолчала. С чего бы Мифу было интересно её здоровье? Или он помнил о том насморке? По утрам Маша разводила в горячей воде шипучую таблетку и пила безвкусную молочно-белую жидкость. От этого насморк проходил, и возвращался он только потом, в горячке учёбы, когда ей до него уже не было дела.

— Хорошо. А почему вы…

— Ты обдумала моё задание? Готова съездить туда ещё раз?

«Его нужно было обдумать?» — едва не ляпнула Маша. Она старалась не вспоминать мрачный дом, и что уж там обдумывать? Ей не хватило бы знаний. Ей не хватило бы даже интуиции. Но как это высказать Мифу?

— Ну да…

— Отлично. Тогда увидимся завтра. Приходи после занятий. И знаешь, что? Когда мы наедине, не называй меня по отчеству. А то чувствую себя старым нудным профессором.

Она не успела попрощаться или хоть что-то мяукнуть в ответ — Миф бросил трубку. Маша ещё посидела на подлокотнике кресла, чувствуя, как листья щекочут ей поясницу — голую полоску тела между джинсами и футболкой. На экране телефона отразилась привычная заставка — летучая мышь с раскрытой ярко-алой пастью.

Двадцать семь секунд. Миф не потратил на неё и полминуты. Но спросил, как она себя чувствует. Стоило ли ради такого будить Сабрину и нестись через всю комнату, подальше от хлопнувшей двери?

Потерев поясницу, Маша встала и с раздражением сунула телефон в карман. Ей пришла в голову мысль, что стоило бы сказаться больной. Никуда не убежит этот мерзкий дом, а она сможет оттянуть время. Но время было упущено, глупо было бы звонить Мифу снова и отпрашиваться на завтра. А завтра… завтра шарахаться от него по институту, чтобы не поймал на обмане.

Маша побродила по пустому коридору, чтобы успокоиться. Она всё равно не сумела бы заснуть. Закрывала глаза, и перед ними вставал дом с дырами окон, из которых лезли наружу щупальца тумана.

Ей хотелось поговорить, но было не с кем: Сабрина не жаждала бесед, Ляля, наверняка, уже легла спать. Не будить же её — это выглядело бы как жест отчаяния. Ещё отчаяннее было звонить Мифу. Только ему позволительно будить Машу посреди ночи. Наоборот — никак.

Не с кем поговорить, совершенно не с кем.

Маша вернулась в комнату отдыха и с ногами забралась в кресло, бросив тапочки рядом. Растение, похожее на папоротник, отгородило её от всего мира. Снова экран телефона — снова алая пасть летучей мыши.

Миф однажды спросил, как её зовут. Её звали Эми. Маша дала ей имя просто так, совсем не задумываясь, почему Эми, а не Сьюзи, например.

Она не услышала шагов — Сабрина всегда ходила бесшумно — зато Маша успела заметить движение за узорчатой перегородкой. Сабрина, как была, в спортивных брюках и футболке, непривычно — с распущенными волосами, возникла из полутёмного ответвления коридора.

— Еле нашла тебя. Ты быстро сбежала.

Белая футболка с надписью на спине — что-то многозначительное о лепестках сакуры. Сабрина села на подлокотник кресла, на тот, что был дальше от приставучих листьев.

Маша быстро, как будто её застукали за преступлением, убрала телефон в карман. Алая пасть Эми и запись о том, что ей звонил Миф, канули в темноту. Сабрина сделала вид, что не заметила.

— Маша, ты же понимаешь, что у тебя с ним ничего быть не может?

Её волосы пощекотали Маше плечо.

— В каком смысле? — растерялась она. Впервые за много дней Сабрина заговорила с ней о Мифе. Впервые за много дней Сабрина заговорила с ней. Дежурные вопросы-ответы не в счёт, конечно.

— У него жена и, судя по всему, любовница. Все вакантные места заняты. На что ты вообще надеешься?

— Я же… — испугалась Маша и не смогла договорить. Она никогда не думала о таком — не приходило в голову. И вообразить себя претендующей на что-либо подобное было унизительно, как будто стоишь в очереди в дамскую комнату, а очередь всё не движется.

— Слушай, я понятия не имею, что он тебе наговорил и что у вас там уже было. — Сабрина смотрела сверху вниз, участливо и так всепрощающе, что унижение внутри Маши выпустило когти и угрожающе царапнулось. — Но это безнадёжные отношения. Он поиграет с тобой и бросит, как ты не можешь понять.

Чувствуя, как горячая волна захлёстывает её с головой, Маша зажмурилась посильнее, потом открыла глаза. Волна схлынула, но на щеках наверняка остались следы — вот они и горели.

— Всё не так, — сказала она механически, потому что нужно было что-то сказать.

— А как? — Сабрина сидела на подлокотнике кресла, такая прямая и правильная, что позавидовала бы Горгулья.

Она сказала совсем не то, что собиралась. Не то, что было бы правильно и разумно. Она сказала то, что диктовала рванувшая наружу обида.

— Слушай, ты не хотела говорить о Мифе, вот и не нужно. Я сама разберусь с этим. Бросит, значит, бросит. Не твоё дело.

Она ощутила, как Сабрина сползла с подлокотника. От движения воздуха шевельнулись резные листья. Маша отвернулась, чтобы не видеть. Щёки пылали по-прежнему, спрятанный в карман телефон жёг кожу через тонкую подкладку джинсов.

Сабрина всё ещё стояла рядом — и пыталась успокоиться, — это Маша знала, даже не оборачиваясь. А если бы обернулась — прочитала бы ещё раз претензионную надпись о лепестках сакуры. Почему она никак не может запомнить эту надпись…

— Я ждала, что ты это скажешь, — жёстко произнесла Сабрина, пока Маша размышляла, куда ей сбежать. — Но я всё-таки надеялась, что ты будешь вести себя разумнее. Ну теперь мне придётся идти на крайние меры. Пойми, я только хочу защитить тебя.

Маша всё-таки обернулась: Сабрина стояла к ней в полоборота, очень собранная, и сосредоточенно щурилась в угол комнаты.

— Что ещё за крайние меры?

Сабрина не ответила. Она кривила губы и размышлениями не делилась. Машу затрясло. Она повторила снова, уже не надеясь на ответ.

— Какие меры?

Что ещё ей было делать? Уронить голову на подставленные руки и расплакаться? Обещать, что больше никогда? Уйти, чтобы не видеть? Маша собиралась сделать хоть что-то, но она так устала, что просто сидела, цепляясь ногтями за облезлую обивку кресла.

Сабрина обернулась.

— Все, которые потребуются. Я добьюсь, чтобы он отстал от тебя. Я пойду на кафедру и рассажу всё. Они должны разобраться. Я, в конце концов, поговорю с его женой. Он не имеет права так себя вести. Маша, так не может продолжаться, потому что не может и всё!

Ночь, которая до того казалась неприятной, стала вдруг абсолютно невыносимой. С лестницы потянуло запахом гниющих листьев. Навязчивый, горький аромат разлился в воздухе, от него першило в горле, слезились глаза. Маша зажмурилась.

— Ну как, как он себя ведёт? Ты что, свечку держала? Ничего не было, пойми. А то, что я чувствую — мои личные проблемы. При чём здесь Миф?

— Я понимаю, — обречённо сказала Сабрина. — А вот ты не понимаешь. Если бы он вёл себя, как следует, ты бы ничего не чувствовала. Он должен был заметить и тут же провести черту. Он не имел права такое допускать. Ты что, не понимаешь, что он нарочно тебя влюбил?

Ночь сыпалась на её голову новыми обидами, сколько их было — не сосчитать, и каждая норовила придавить к полу.

— Сабрина, нет.

— Что? — она запнулась на полуслове. Порозовевшие в пылу спора щёки горели теперь истерическим, нездоровым румянцем.

— Сабрина, не смей. Если ты сделаешь… если ты скажешь… мы с тобой больше не подруги.

Маша говорила медленно, потому что каждое слово ещё предстояло вытолкнуть из себя. А в горле больно колотилось сердце.

— Так, значит, — после секундной тишины сказала Сабрина. Маша больше не поднимала голову. Она видела колени Сабрины, обтянутые узкими брюками. Напряжённые, выпрямленные ноги. — Ну ладно. Как скажешь.

Она развернулась и пошла. И шла невозможно долго, пока не скрылась в темноте коридорного отростка. Маша подумала, что нужно заплакать. Так было бы правильно, честно. Ведь она причинила боль Сабрине, значит, должна страдать и сама.

Не плакалось.

Тошнотворный запах с лестницы расползался по этажу. От него скручивало пустой желудок.

Рваное утро явилось по звонку будильника. Маша открыла глаза и несколько мгновений соображала, откуда слышится музыка, потом сообразила схватить со стола телефон. Она поняла, что было в нём странного: будильник обычно ставила Сабрина, и на её будильнике играла скрипка — так выбрала Маша. Сегодня зазвонил другой будильник, поставленный на всякий случай. Электронная мелодия в четыре ноты.

Хотелось засмеяться. Истерично захихикать. Маша поднялась, рукой опираясь на спинку кровати. Соседняя постель была застелена. На письменном столе неровной стопкой громоздились только Машины учебники.

— Замечательно, — пробормотала она, опускаясь обратно в кровать. Первой парой была история у Ли. Ну её, эту историю. Она с головой завернулась в одеяло, хотя тусклый утренний свет нисколько не мешал.

Мешали мысли. Из-за них Маша никогда не смогла бы уснуть. Она вслепую пошарила рукой по столу и схватилась за телефон. Первая пара. Наверное, Сабрина просто ушла раньше, чтобы не нужно было шагать вместе от общежития к учебным корпусам и мучиться, не зная, что сказать. Такое поведение в её стиле.

Медленно приходя в себя, Маша стала собираться. Уже стоя на пороге, она вспомнила, что после занятий обещала зайти к Мифу. Ей был нужен фонарь, хороший, мощный, чтобы идти в чёрный дом. Фонарь она, конечно, не раздобыла, и теперь уже не раздобудет.

«В следующий раз», — мрачно пообещала себе Маша. И скривилась, представляя, сколько ещё раз ей придётся входить в могильную развалюху на окраине города. Если только не случится чудо, и сущность не выберется к Маше сама собой. А чудо, естественно, не случится.

Утренний ветер был, пожалуй, раза в два холоднее, чем вчера, он упрямо лез под серую форменную куртку. Маше всё время чудился запах сигаретного дыма, но позади неё никто не шёл. До занятий было ещё полчаса.

Сабрины не было в коридоре у дверей аудитории. Она не явилась и позже, когда, чуть прихрамывая, на кафедру взошёл Ли и рассеянно начал читать то же, что читал в прошлую пятницу.

Ладно бы история — чёрт с ней, — Сабрина не явилась на занятие к Максиму, и вот уже от этого Маше стало не по себе. Наплевав на дисциплину, она выложила телефон рядом с собой на парту и тыкала в него каждый раз, как только преподаватель отворачивался. Отмирал чёрный экран, игрушечная Эми скалила два острых зуба. Ни сообщения, ни звонка. И куда теперь бежать?

На второй перемене Маша забилась в угол под лестницей и, ворочая в голове сотню неуклюжих фраз, набрала номер Сабрины. Конечно, она не ответила. И в следующем перерыве, и через один. После занятий Маша спустилась к Мифу.

Дверь в его кабинет была приоткрыта, оттуда тянуло холодным сквозняком. Маша вошла, оттолкнув по привычке дверцу шкафа. В комнате совсем не пахло табачным дымом, но было очень холодно. Здесь пахло тем же, от чего скручивало Машин желудок ночью.

Она не поверила, прошла дальше. Миф сидел за столом, сцепленные пальцы замерли, как у восковой фигуры. Очки сползли на самый кончик носа — Маша испугалась, что они вот-вот упадут. Миф сидел за столом и смотрел в разворот блокнота. Она различила там несколько строчек, нацарапанных простым карандашом. Но не успела прочитать.

— А, Орлова, — поздоровался Миф. — Молодец, что пришла пораньше. Как ты себя чувствуешь?

«Паршиво», — хотела сказать Маша, но сказала:

— Хорошо. Спасибо.

— Хорошо — это отлично.

Миф поднялся и пошёл за ветровкой. Удивительно, как он не мёрз в ней. Полосатый свитер выглядел потёртым и наверняка грел так себе, плохонько грел. Пока Маша наблюдала за Мифом, она вспомнила про блокнот. Обернулась — но его уже не было на столе.

Стоя в узком проходе между шкафами, Миф звякнул ключами в кармане. У него была целая связка брелоков, но Маше никогда не удавалось разглядеть их. Иногда она даже сомневалась, что среди тряпичных зайцев и пластиковых зверей найдётся хоть один ключ.

— Ну что, пойдём?

На ней была серая куртка, та, что из летнего комплекта формы, и одна только рубашка под ней. Маша не представляла, как продержаться в заброшенном доме хоть час. Но она покорно пошла следом за Мифом, даже не пытаясь ругать себя за рассеянность. Какой смысл? Была бы рядом Сабрина, она обязательно бы ткнула пальцем в термометр за окном.

По дороге Маша снова набрала номер подруги, хоть и не представляла, как и о чём будет говорить с ней при Мифе. Пустое — всё равно телефон отзывался длинными гудками.

Миф смотрел на неё — сегодня даже чаще, чем обычно, отворачивался от дороги и смотрел. Маше казалось, что он вот-вот спросит у неё что-то, но он молчал, криво улыбался и снова сосредотачивался на дороге. Барабанил пальцами по рулю, когда они вставали на светофорах.

— Мифодий Кириллович, — не выдержала Маша, когда мимо пронёсся знакомый квартал. Впрочем, она бы здесь давно заблудилась — новостройки в спальных районах повторяли друг друга, как списанные контрольные.

— Мы же договорились, — мягко прервал её Миф.

Она с трудом вспомнила о вечернем разговоре.

— Мифодий…

— Миф.

Его имя походило на шуршание дворников по лобовому стеклу, на глухой шум автомобилей, проносящихся мимо, на хлопок дверцы. На всё сразу. Его имя было — всего три буквы, а прилепленное окончание, да ещё и отчество казались чужеродными.

— Хорошо. — Маша замялась. — Миф. Вы знаете, я не очень понимаю, что должна делать. У меня нет системы знаний. Я действую только на интуиции и… — она едва не проговорилась о «правилах». — Только на интуиции, и всё. Я тычусь, как слепая.

Миф усмехнулся, тормозя машину на очередном светофоре. Мигнул зелёный, и он не сразу тронулся с места. Сзади нетерпеливо посигналили.

— Маша, брось уже эти умные слова. Они годятся только для напыщенных чиновников. Можно сколько угодно строить системы знаний, писать учебники и ни черта, прости, не чувствовать. Ты боишься, что ничего там не найдёшь?

Она помолчала, осознавая вдруг, как холодно и пусто внутри. Раньше было по-другому, рядом с ним было тепло. Миф морщился, пытаясь без помощи рук загнать очки обратно на переносицу.

— Не бойся. Ничего страшного. У нас ещё есть время.

Он сказал это таким тоном, как будто времени не было совсем. Маша сжалась на сидении, представляя, как вечером пятницы весь мир проглотит чёрное ничто, выползшее из заброшенного дома. Она представляло это и представляла, пока от мысленных образов не перестало перехватывать горло.

— Приехали, — сообщил Миф и открыл дверцу, впуская в салон клубы холодного ветра.

Маша замёрзла сразу же и поняла, что больше не отогреется. Сунув руки в карманы, она пошла следом за ним, меся ногами осеннюю грязь. Миф шёл прямо через полосу земли, некогда бывшую газоном, упрямо игнорировал дорожки, будто на этом пути ему дорога была каждая секунда.

Навесной замок упал ему в руки, как перезревшее яблоко. Маша стояла в двух шагах от двери и чувствовала, как внутри ворочается что-то страшное, нехорошее.

— Ну, заходи, — сказал Миф, и чёрное ничто снова полезло из дома наружу.

Так показалось Маше. Она зашла, огляделась. Всё тут осталось по-старому, точно так же валялся в углу сломанный стул. Хотя с чего бы дому меняться? Она всё-таки чуяла, что в нём что-то изменилось. В комнатах стало теплее, чем на улице, хотя выбитые окна пропускали все сквозняки на свете.

Маша побродила по коридору, чувствуя себя беспомощной и глупой. Она старалась, чтобы мусор не так сильно хрустел под ногами. Миф — она видела, проходя мимо — был в комнате со стулом, закрыв глаза, он сидел на поваленном дверном косяке.

Она сломалась. Маша хорошо чувствовала теперь, что в доме есть сущность, но она как будто постоянно стоит за спиной и не желает появляться перед глазами. В один момент, когда за окном стемнело настолько, что даже тумана было не различить, она поняла, что с этим домом никогда ничего не выйдет, села на грязный подоконник и со злостью отшвырнула в сторону сухую ветку.

Рядом, у жилой многоэтажки, светились фонари, и прохожие двигались — как в театре теней — кто с собакой на поводке, кто с сумками, кто налегке. Маша наблюдала за всем этим мельтешением отстранённо, прикрыв глаза. Она впервые поняла, как сильно устала.

Внутри всё гудело от напряжения, как будто дрожали высоковольтные провода. Хотелось обратно, в общежитие. Нет. Маша зажмурилась и пощупала свои ощущения. В архив. Архив был самым «чистым» помещением на её памяти. То, что жило в старом доме, утомило её настолько, что не хотелось не только работать. Не хотелось чувствовать.

Она не смогла бы точно сказать, сколько времени провела, сидя на подоконнике, а очнулась от того, что в комнате зазвучали шаги. В мутном полумраке Маша различила силуэт Мифа и запоздало испугалась.

— Да, не поддаётся нам эта штука, — сказал он весело. — Ну и ладно. Пусть. Давай руку.

Его оживление не успокоило Машу, наоборот, насторожило ещё больше.

— Помните, вы сказали, что у нас есть время только до пятницы. Сегодня пятница. Мы сюда больше не поедем?

Миф остановился в шаге от неё. Свет далёких фонарей отражался в его очках, и казалось, что посреди комнаты над полом висят два огонька.

— Ты устала, да? Это понятно. На счёт твоего вопроса — не знаю, как выйдет. Возможно, я поеду один. Возможно, тебе самой захочется вернуться сюда. Посмотрим.

Маша передёрнула плечами вместо ответа. Тупая боль в затылке мешала думать непредвзято. Она представила себя со стороны, как мог бы её видеть Миф — чёрная тень на подоконнике, против уличного света. Она представила себя, как могли бы увидеть случайные прохожие, если бы ей взбрело в голову рассматривать старый дом, а не проскакивать мимо на предельно возможной скорости — чёрная тень в оконном проёме. Вот так и рождаются байки о призраках.

Она протянула Мифу руку, сама не понимая, зачем. Не таким уж и высоким был этот подоконник. Его пальцы оказались сухими и прохладными, за них было очень хорошо держаться. Очень надёжно.

Маша понятия не имела, почему вдруг оказалась к нему так близко, что ладони скользнули по свитеру — мимо расстёгнутой ветровки. Она не успела подумать, что это. Она успела только почувствовать острый укол страха и — такой же острый — приступ восторга, который на грани с отчаянием.

Миф её поцеловал, и Маша ощутила его руку, лежащую у неё на затылке, шершавость его свитера под своими ладонями. На мгновение стало очень тепло.

Он оторвался от неё, словно не хватало воздуха, и прижал снова. Даже если бы Маша решила сопротивляться, она бы не смогла. Но она и не решила. Миф, запутавшись пальцами в её волосах, скользнул губами к виску, потом к уху. Его дыхание защекотало Маше шею.

— Я тебя проклинаю, — прошептал он ей прямо в ухо, обдавая лихорадочным теплом.

Мгновение Маша не могла пошевелиться. Миф всё ещё обнимал её, но теперь уже в его объятиях была одна видимость. Хрупкое наваждение — дёрнись и всё рассыплется. Её руки затряслись.

Маша оттолкнула от себя Мифа и отлетела сама, обратно, к подоконнику, так что спиной врезалась в полуобвалившийся косяк. Она жадно втянула холодный воздух, пальцами проскребла по оконной коробке. Нужно было обернуться и снова посмотреть на него, но Маша не могла себя заставить.

Нужно было обернуться. Там, за её спиной, в полумраке комнаты горели два янтарных огонька.

— Хватит, — отчётливо спокойно сказал за её спиной Миф. — Истерик не надо. Не здесь, по крайней мере. Пойдём.

Она не чувствовала физической боли. То, что напугало Машу больше всего, было сродни и страху, и отчаянию, но болью это не было совершенно точно. Осторожно, опираясь на подоконник, она повернулась в сторону Мифа. Два рыжих огонька горели в центре комнаты.

Она не могла ничего сказать, слова просто не рождались внутри. Истерика законсервировалась там, как закатанная в банку рыбёшка. Миф взял Машу за руку и вывел из дома. Пока он шипел, разыскивая ключи по карманам ветровки, она покорно стояла рядом, мысль была всего одна и простая донельзя: «Холодно».

Дул северный ветер, обтрясая последние листья с деревьев. На улицах уже не было прохожих. Маше показалось, что всех людей просто стёрли с лица этого мира, как будто гигантским ластиком. Или она сама попала в другой мир, в совершенно пустой, тёмный мир.

Миф всё время смотрел на часы. Пока они ехали — когда останавливались на мигающих впустую светофорах, пока неслись по вымершей трассе — каждую минуту он дёргал манжет рубашки. Маша дышала на стекло и наблюдала, как растекается по нему запотевшее облачко.

Она не хотела спрашивать Мифа, куда он её везёт. Видела сама, что в общежитие: мимо летели незнакомые офисные здания — тёмные, круглосуточные магазины — в них теплился свет. Миф почти не разговаривал с ней, хоть иногда Маше казалось, что ему очень хочется заговорить. Он оборачивался к ней, открывал рот и тут же кривился.

— Холодно? Печку включить?

Она молчала. Она не могла заставить себя говорить. Вокруг всё плавало, словно в сиропе.

Миф остановил машину в глухом переулке, так что общежития видно не было. Хотя свет уличных фонарей просачивался в машину, на лице Мифа лежала тень.

Вероятно, он не хотел, чтобы их разговор слышали. Хотя о каком разговоре могла идти речь? Её рот так пересох, что язык больно царапал нёбо. Она думала чужие мысли и ловила себя на том, что забывала имя.

Миф достал с заднего сиденья бутылку воды и сунул Маше в непослушные пальцы. Держа бутылку в полусогнутой руке, Маша так и осталась сидеть неподвижно.

— Пей, — сказал Миф.

Она подумала, что было бы неплохо выплеснуть ему в лицо эту воду. За всё. Было бы красиво, как в фильме.

Миф сам вылил воду ей в рот, Маша не ощутила ничего — ни вкуса, ни прикосновения пластика к пересохшим губам. Даже не поняла, были ли вода горячей или холодной.

Она откинулась на спинку сиденья, попутно осознавая, что опять забыла своё имя. Миф вздыхал рядом. Маша чувствовала, он смотрит на неё, наблюдает, как за подопытным зверьком. Страх и отчаяние внутри собрались в безобразный комок и полезли наружу. Она захрипела, потом зарыдала, в голос, не в силах остановиться.

Миф сидел так близко, что Маша ощущала его тепло, но ни разу больше к ней не прикоснулся. Он терпеливо ждал, когда закончится её истерика. Может, всё ещё наблюдал, но, занавесившись от него волосами, Маша не видела.

— Можешь успокоиться и начать меня слушать, — сказал он ей, когда всё отчаяние кончилось.

Миф сидел в той же усталой позе, опустив руки на колени.

— Не бойся, — сказал он наконец. Маша поняла — впервые за весь вечер он сказал то, что по-настоящему имело смысл. — Это не навсегда. Я сниму это. Мне потребуется время, но я его сниму.

— Что это такое? — спросила она, ощутив свой голос, как нечто осязаемое, имеющее вкус и запах.

— Проклятье. Подходящее слово, думаю. Я не люблю книжные термины, пусть будет по-простому — проклятье. Однажды я его подцепил. Понятия не имею, где. Но ты пойми, что так для нас обоих будет проще. Ты должна мне верить.

«У тебя нет другого варианта», — добавил за него трескучий ветер за окном.

— Я ничего не понимаю, — призналась Маша. Минуту она думала, какой задать вопрос, но мыслей в голове всё ещё было предательски мало.

Миф свёл пальцы у подбородка.

— Летом я где-то подцепил проклятье. Я не могу снять его с себя, потому что сама природа проклятья препятствует этому. Но я могу его передать. Тебе, например. Я передал его тебе, и у меня теперь развязаны руки. Я найду способ его снять.

Маша видела — проклятье сидело у неё в ладонях, вместе с пылью заброшенного дома, вместе с потёками туши. Оно сидело там, и Маша не знала, что с ним делать.

— Почему я? — спросила она у проклятья.

— Ты — легче всего. Нельзя просто так взять и кому попало отдать его. Требуется много условий, понимаешь? — Голос Мифа нервно взмыл на высокие ноты и тут же спустился обратно. — Много факторов. Потом узнаешь, зачем тебе это сейчас.

— Нужно, чтобы влюбилась, да? — сказала она неожиданно для самой себя. Вспомнилась Сабрина, которая стояла посреди комнаты. Сузив глаза, она укоризненно качала головой. Всё качала и качала, никак не могла остановиться.

— Да, — произнёс Миф, как будто нырнул в прорубь.

Они молчали так долго, что проклятье в её ладонях умудрилось заснуть, и отчаяние чуть притихло. Маша подумала, что к этому ведь можно привыкнуть. Должен быть способ, чтобы привыкнуть к отчаянию и жить с ним, жить, ходить на занятия, вставать в шесть утра, писать рефераты. Забиваться в переполненный автобус, раскрывать зонт, выходя из дома, рассматривать витрины магазинов. Вместе с отчаянием.

— А где его можно подцепить?

Миф смотрел прямо перед собой.

— Любая неизвестная сущность теоретически может быть его носителем. Я провёл тебя по тем местам, где сам бывал летом. Я уже проверял их, но решил, что будет вернее, если их проверит ещё кто-нибудь. Ты, например. Да что я рассказываю. Ты сама видела, что все сущности, кроме последней, не представляли собой опасности. С последней, скорее всего, и нужно разбираться. Я разберусь.

«Как же вы разберётесь, вы же сами сказали, что не можете», — почти вырвалось у Маши. Она хрипло выдохнула и облизнула пересохшие губы.

— Быть проклятым опасно?

— Не опаснее, чем жить. Не перебегай улицу на красный свет и не ешь просроченные продукты, вот и всё. Просто там, где другим может повезти, тебе не повезёт.

— Ну спасибо, — сказала Маша. Впервые — зло. Злость вскипела в ней на эту единственную секунду. Как легко он скинул на неё проклятье. Как легко сказал — тебе не повезёт.

— Ладно. — Миф поднялся, поправляя ветровку, словно не безразлично было, как он выглядит. — Поехали. Я довезу тебя домой.

От ненависти её вело к отчаянной нежности, хотелось вцепиться в Мифа и не отпускать, и так без конца. Порочный круг следовало хоть как-то прервать, и Маша рвала его, как умела. На прощание Миф сказал ей:

— Ну, удачи.

И всё.

Маша поднялась на пятый этаж, проигнорировав бухтение вахтёрши, вошла в пустую комнату и, не зажигая света, упала на кровать. От соприкосновения с курткой покрывало делалось влажным. Только лёжа ничком на кровати, она поняла, что Миф сказал только «ну, удачи». Он не обещал позвонить, не назначал встречи, он даже не сказал, как всегда: «ну, до понедельника».

Подушка пахла духами Сабрины, едва различимыми арабскими нотками. Странно — подушка принадлежала Маше, а пахла другим человеком. Маша поднялась, сгребла со стола ноутбук и ушла в комнату отдыха, где было пусто и тихо, только тикали круглые часы на стене.

Она загрузила систему, автоматически набрала пароль. Крошечное сообщение в углу экрана сказало о том, что Интернет подключен. Маша сразу включила несколько программ. В мессенджере повисло сообщение: кто сейчас в сети. Алекс.

Она удивилась, что не удалила его месяц назад. Позабыла, наверное, а ведь собиралась отправить его номер в чёрный список. С тех пор она редко включала мессенджер — и без того дел полно. Этой ночью в сети больше никого не было — все её знакомые спали.

Её руки замерли над клавиатурой, потом сами собой набрали в окошечке:

«Привет, Алекс».

Программа отозвалась коротким звуком, похожим на смешок. Его ответ не заставил себя ждать.

«Привет! Ты куда пропала? Я уже боялся, что обидел тебя».

Улыбающиеся рожицы. Много-много улыбающихся рожиц. Они все таращились на неё, подмигивали и скалились, как умалишённые. Вовсе ей не хотелось говорить с Алексом. Просто ей срочно требовалось хоть чем-то забить голову, чтобы не вспоминать. Хоть глупой болтовнёй.

«Была занята. Учёба, сам понимаешь».

«Понимаю. А теперь свободна?»

«Наверное».

Повисла пауза, сделалось ненадёжным подключение к интернету. В этой пустоте Маша слышала, как тикают настенные часы. Пальцы нервно вздрагивали над клавиатурой, но что писать дальше, она не знала. Когда программа снова хихикнула, она испытала огромное облегчение.

«У тебя что-то случилось?» — написал Алекс и притих.

Она коротко рассмеялась — всё равно ведь никто не услышит, а если услышит, решит, что она болтает по телефону.

«Я рассталась с парнем», — написала она, отчаянно промахиваясь по клавишам. Так было даже лучше — пусть Алекс ощутит, как она расстроена. — «Совсем. Выяснилось, что он меня никогда не любил. Он меня использовал».

Так легко было творить собственную реальность, что на миг ей стало весело. На миг ей стало казаться, что всё именно так и произошло — простецкая любовная история. Завтра можно рассказать подружкам.

«Понятно», — написал Алекс после долгой паузы. — «Я могу чем-то помочь?»

«Поговори со мной».

Они просидели до четырёх утра, перебрасываясь сообщениями, иногда лениво, иногда перебивая друг друга. Алекс болтал, перескакивая с темы на тему. Наутро Маша не могла вспомнить и половины того, о чём они говорили, а ночью разговор дал свои результаты — он её успокоил. Он вернул её в привычный мир, где не было заброшенного дома, не было смерти в облике недоразвитого мальчишки, не было проклятий. И Мифа.

Мифа в нём не было тоже.

В воскресенье Сабрина не вернулась. Маша проспала до полудня, встала разбитой и долго не могла прийти в себя. Она бродила кругами по комнате, думая, за что теперь хвататься. Благодаря Мифу она забросила учёбу. Пока что это не особенно отражалось на оценках — опять же, благодаря Мифу, но теперь… кто вообще знает, что будет теперь?

Она хотела выйти прогуляться по городу, но улицы затапливал такой густой туман, что идти куда-либо напрочь расхотелось. Несколько раз Маша набирала номер Сабрины и каждый раз бросала трубку, вдоволь наслушавшись коротких гудков. В конце концов, она не выдержала и позвонила Мифу. Вроде бы так всегда делают брошенные девушки — названивают своим бывшим.

К её удивлению трубку подняли довольно быстро. Голос, который ей ответил, с равной вероятностью мог принадлежать и мужчине, и женщине.

— Я могу поговорить с Мифодием Кирилловичем? — стушевавшись, выдала Маша.

— Вы кто? Вы его знаете? Девушка! — Голос по ту сторону трубки стал истерично-женским, и Маша испугалась, что сделала что-то запретное.

— Извините, — пробормотала она.

— Девушка! Не кладите трубку. Вы ему кто?

Но Маша уже сбросила вызов. Помаявшись ещё, она оделась, взяла конспекты и ушла в читальный зал, чтобы хоть как-то скоротать день. Когда думаешь о нормах права и концепциях стратегии, нет сил, чтобы размышлять о Мифе.

Она чувствовала себя убийцей времени — не самое приятное из чувств.

Глава 4. Призраки несбывшихся желаний

Любовь — глупая сила.

Сабрина пришла на лекцию Горгульи — не решилась пропустить. Она вошла за две минуты до звонка, со спортивной сумкой через плечо. Сумку бросила в угол и села за первую парту, как будто Маши там не было и быть не могло.

Шумел просыпающийся институт, первая группа рассаживалась в аудитории. Из приоткрытой двери было видно, что на лестничном переходе, у окна, стоит Горгулья и ждёт звонка.

— У меня с Мифом всё, — вполголоса произнесла Маша. — Совсем.

Сабрина обернулась к ней. Волосы, не забранные резинкой, были чуть влажными от утреннего дождя и пахли арабскими духами. Глаза Сабрины сделались бешенными, потом — испуганными.

— Что он тебе сделал?

На второй парте Ляля громко жаловалась на то, как всю ночь писала реферат. На четвёртой стрекотал какой-то прибор в руках Ника.

— Ничего. Просто сказал, что… всё. — Маша знала, что одногруппники не станут подслушивать, но говорить в полный голос она всё равно не могла. Сказать правду — тем более. По утрам всегда бывало особенно паршиво. Она не могла даже накраситься толком — текла любая тушь.

Сабрина вздохнула и порывисто схватила Машу за руку, потом обняла.

Следующие дни ползли друг за другом, медленные, как ржавые трамваи. Сидеть на занятиях было ещё терпимо, на переменах Маша отвлекалась болтовнёй с одногруппниками, но по вечерам начиналась настоящая мука. Сабрина тут была не причём, наоборот, она всеми силами пыталась развлечь Машу, но той хотелось разве что лежать, глядя в стену.

Или лениво перебрасываться сообщениями с Алексом — тоже ничего. С ним она как будто жила в другом мире, в придуманном, и там жилось легче.

«Ну ладно», — писал каждый день в семь вечера. — «Я пойду на тренировку. Опаздывать нельзя, тренер — зверь. Сто приседаний пропишет, и привет».

«А я схожу на шахматную секцию», — вдохновенно врала ему Маша. Врать было легко и весело, а в шахматы она не играла отродясь.

Но возвращаться по вечерам в общежитие делалось всё невозможнее.

Когда она шла по улицам, чудился шум колёс за спиной. Казалось, что за ней едет машина Мифа. Тянуло обернуться. Вот бы и в самом деле это был он. Он бы вышел к ней и сказал, что всё не так. Что все было неправдой.

В четверг вечером Маша осталась после занятий в архиве — писать литературный обзор для курсовой. Она успела зарыться в бумаги с головой, когда услышала за спиной шаги. Шли явно двое, и ни один из них не был женщиной архивариусом. Уж шаги той Маша успела изучить от и до, к тому же она припадала на одну ногу.

— Привет. Ты Маша Орлова, да?

Двое — девушка в чёрном рабочем халате и ещё одна, в модном костюме, замерли возле её стола. Маша обернулась к столу архивариуса: за ним никого не было. Странно, хранительница, наверное, вышла.

— Да.

— Еле тебя нашли. Прячешься ты что ли, — сказала та, что была в рабочем халате.

Маша хотела бы возразить, что найти её не так уж сложно, достаточно посмотреть в расписание занятий, но слова показались лишними. Вряд ли им было интересно слушать.

— Вот что, я — Аня, лаборантка, а это Карина. — Она кивнула в сторону спутницы. Та держалась прямо и холодно. — Она соискатель, пишет диссертацию у Мифодия Кирилловича. Ты должна знать.

— Не припомню, — проговорилась Маша.

— У нас к тебе небольшое дельце есть. Да не бледней ты так, можно подумать, мы тебя на ограбление зовём. Расслабься.

У Ани были длинные волосы, до пояса и все в мелких завитушках. Ничем не забранные они, наверное, страшно мешали ей и постоянно падали на лицо.

— Дело такое — нужно составить отчёт по гранту. Куча документов, сама понимаешь. — Аня многозначительно кивнула на толстые папки, которые громоздились на стеллажах. — Ты теперь работаешь у Мифа, так что ты с нами.

— Он мне ничего не говорил, — качнула головой Маша. Разговор сворачивал на неприятные темы, и у неё заныли обветренные губы.

— Конечно. Он у нас — деловая колбаса, вечно всё забывает. А уж работать с документами — это вообще не царское дело, сама понимаешь. — Аня заговорщицки подмигнула ей. Карина стояла рядом прямая, как палка, и молчаливая.

— Ну… я помогу, если это так важно. А что надо делать?

Аня обернулась к Карине и кивнула ей, та выступила вперёд, и Маша только сейчас заметила небольшой, но уже оформившийся животик под стильной блузкой. Карина села на стул напротив неё, скрестила на груди руки.

Маша не заметила, когда Аня вышла.

— Так, — произнесла Карина учительским тоном. — Понимаешь, в чём дело. В отчёте нужно определённое количество статей, а у нас не хватает. Сама видишь, как я буду в таком положении по недостроям лазить?

Маша молчала. Она уже начинала понимать, куда клонит её собеседница, но чуяла, что ничего хорошего из этого не выйдет. Карина смотрела на неё сверху вниз, хоть и была примерно такого же роста.

— Миф сказал мне, что у тебя есть данные по каким-то аномалиям. У него на столе лежала твоя статья. Можем что-нибудь придумать и опубликоваться в соавторстве. У меня есть кое-какие связи в редакторской коллегии, а тебе на третьем курсе настоящая статья — большой плюс. В общем, ты нужна науке. — Уголок её губ дёрнулся, как будто наружу рвалась улыбка. Маленькая и слабая — она так и не прорвалась.

— В каком смысле? Если моя статья у Мифа…

Аня нагнулась к столу, враз сделавшись ближе. У неё были неестественно синие глаза.

— Там нет части расчетов. Ты, наверное, забыла их отдать. Где они?

Три распечатанных листа с расчетами лежали в сумке. Маша вынула их и протянула Карине. Сердито поджав губы, та просмотрела данные. За цифрами и сухими оборотами фраз прятался мальчик в большой не по размеру куртке. Смертёныш. Но Карина этого не знала.

— Не докторская диссертация, но пойдёт. Кажется, вот здесь ты неправильно посчитала. Ладно, я переделаю. Пока.

Маша услышала, как шагает между стеллажами женщина-архивариус. Она замерла в другом углу залы, зашуршала бумагами. Карина ушла, не оглядываясь. Глядя ей вслед, Маша ощутила вдруг острую ревность. Очевидно, что Карина красивее её. И умнее — она ведь соискатель. В сравнении с ней Маша едва ли выбивается из массы прочих серых мышей. И Миф наверняка…

Она одёрнула себя. Никаких больше мыслей о Мифе. Никаких!

Архивариус проковыляла мимо, походя заглянув в Машину тетрадь. Увидела там пустой разворот и хмыкнула.

В пятницу Миф не пришёл на лекцию. Они всей группой стояли под дверями аудитории. Давно пропел звонок, в соседних комнатах начались занятия, а Миф так и не пришёл.

— Ну, кто пойдёт на кафедру спрашивать? — Ляля окинула всех строгим взглядом.

Староста Мартимер спрятался от него в углу. Кто-то из второй группы отпустил замечание о том, что стоило бы подождать ещё минут десять и тихонько сбежать через чёрный выход. Миф всё-таки не профессор. Или профессор? Тут мнения разделились.

— Я пойду, — сказала вдруг Сабрина.

Послышалось несколько разочарованных вздохов.

Маша ожидала поймать её взгляд, но Сабрина развернулась и сбежала вниз по лестнице. Девушки из второй всё порывались уйти, поудобнее перехватывали сумки, медленно, как будто непроизвольно отступали прочь от аудитории, но никто так и не рискнул сбежать.

Сабрина вернулась быстрее, чем все ожидали. Перескакивая через ступеньку, она забралась на этаж, и десять шагов до аудитории шла, как по битому стеклу.

— Его не будет, — сказала загробным голосом. — Можем идти.

По коридору пронёсся радостный гул, и даже Маша улыбнулась — и наконец позволила себе вдохнуть полной грудью. Разбредалась вторая группа. Рауль с Ником отбыли в подвал, в приборный кабинет. На верхних ступеньках лестницы Ляля и Мартимер обсуждали, куда податься до следующей пары.

Сабрина осталась на месте.

— Маша, — сказала она, когда возле аудитории не осталось никого, кроме них. — Ты должна мне рассказать. Что у вас случилось?

— Ничего, — живо затрясла головой Маша. — Честное слово, ничего.

— А почему он уехал? Мне сказали на кафедре, что он куда-то уехал.

— Откуда я знаю! Может, в командировку. Ты что, думаешь, будто жизнь Мифа только вокруг меня вращается?

Сабрина развернулась и пошла к лестнице, бросив на ходу:

— Почему когда дело касается Мифа, ты постоянно врёшь и изворачиваешься?

Маша хотела броситься за ней следом, но передумала. Она выпила чаю в буфете и ушла в архив, чтобы там закопаться в пожелтевших от времени бумагах и временно обо всём забыть. Следующей парой был семинар с Максимом.

Маша три раза пересаживалась с автобуса на автобус. Она сверялась с картой и напряжённо слушала объявления остановок. И всё равно проехала на одну дальше.

По обеим сторонам улицы тянулись однотипные высотки, бестелесно-серые от дождя и тумана. Перчатки она, конечно, забыла, и голую руку, в которой держала карту, обдувало ледяным ветром.

Больше всего она боялась пропустить нужный поворот во дворы. По таким районам можно блуждать часами и всегда выходить к одному и тому же месту. Дома, маленькие магазины, госорганизации. Скоро ведь стемнеет, а она так и не раздобыла фонарь.

Чёрный дом рядом с жилой девятиэтажкой сложно было не заметить. Об него спотыкался фонарный свет, как будто наталкиваясь на стену. Дом стоял между новенькими высотками, как грязная дворняга на выставке породистых собак.

У Маши не было ключей. Она прошла по бывшему газону — наискосок, утопая в жирной грязи, и заглянула в окно. Оттуда повеяло знакомым ароматом разрухи и плесени. В полумраке коридора она различила светлое пятно — сломанный стул.

Миф сказал, что если и есть в городе сущность, которая накладывает проклятья, она живёт в этом доме. Он сказал, что проверил все остальные места — с помощью Маши проверил — и там ничего не было. Он сказал, что разберётся, и уехал. Бросил её наедине с проклятьем. Всё.

Она прыгнула, подтянулась на руках и села на подоконник. Привычно заныли виски. Здесь и правда что-то жило, и оно не собиралось выходить к ней так просто, как смертёныш.

— Эй, — позвала Маша в пустоту. Она знала, что идёт на большой риск, просто появляясь здесь, но разве она могла по-другому? Миф передал ей проклятье и уехал со спокойной душой. Поделом ей — не будет такой дурой.

Сквозняк пошуршал слежавшимся мусором. Это вряд ли походило на ответ, но пока ей было достаточно и такого.

— Я сделаю тебя сильным. Хочешь? Ты же хочешь стать сильным?

Она перекинула ноги через подоконник, почти на ощупь прошла вглубь комнаты. Внутри было гораздо сумрачнее, чем виделось через окно. Силуэт рухнувших перил казался человеком, присевшим на корточки.

Способ, который собиралась использовать Маша, противоречил всем правилам, мыслимым и давно забытым. Он противоречил даже здравому смыслу.

Всё так же на ощупь Маша достала из сумки жестяную миску — взяла с кухни ту, которую было не жалко — поставила её на пол. Глаза уже привыкли к полумраку. Маша видела светлый круг миски, призрачные пятна своих ладоней.

Она достала бутылку с водой, отвинтила крышку. Даже привычный плеск звучал здесь глухо и потусторонне. Маша чувствовала, как затекают от неудобной позы ноги. Она наполняла миску, пока не поняла, что полилось через край, потом вынула нож.

Складной нож она этим утром долго искала. Он оказался в рюкзаке, Маша его так и не вынула после полевой практики. Его пришлось наточить — на практике кому-то из группы пришла в голову идея вырезать по дереву, и лезвие напрочь затупилось.

На самом деле Маша всегда очень боялась боли, любой. Даже сдачи крови она боялась, как ребёнок. Даже порезав палец на кухне, обливалась слезами. Это был повышенный болевой порог. Побочный эффект её особой чувствительности к сущностям.

Она взяла нож покрепче, чтобы не дрогнули руки, и полоснула ладонь поперёк. В полумраке комнаты кровь казалась смолой — тягучие, упругие капли падали на поверхность воды и тонули, растворяясь.

Дрожа от боли, Маша бросила в сумку нож, достала из кармана платок и зажала им рану. Дождалась, пока высохнут слёзы на глазах.

— Ешь, — сказала она, глядя прямо перед собой. — Ты можешь поесть.

«Никогда не корми их. Они станут сильными и придут за тобой», — было такое правило. Она не могла вспомнить, где прочитала его. Может, нигде и не читала, а ей просто рассказали.

Маша отлично помнила его, но теперь была другая ситуация и её собственные правила. Зажимая платок в руке, она поднялась, прислушалась.

«Нельзя прислушиваться, если различаешь в дальней пустой комнате подозрительный шорох», — правило, выцарапанное на задней парте в аудитории номер триста один. — «Они станут сильными и придут за тобой».

Она стояла и слушала. Гудел в коридоре ветер, где-то на периферии мира, очень далеко шуршали колёса машин. Она слушала, прикрыв глаза, хотя и так мало что видела в темноте.

— Иди сюда, — сказала Маша, чувствуя, как её голос затухает, едва прозвучав. Запасы смелости истощались — она и так сделала слишком много против правил. К тому же от волнения отчаянно колошматило сердце, а это было плохо. Ведь он наверняка питается страхом, как и все они.

— Иди, — шепнула она и услышала, как в дальней комнате раздаётся тихий шорох, потом снова и ещё. Это были бестелесные шаги. Тот, кто шёл в дальней комнате, не имел массы тела, физически под ним просто не могли скрипеть старые доски: он не имел тела вообще. Его шаги существовали только затем, чтобы их слышали.

Маша ощутила, как мурашками холода покрываются её руки и ноги. Мгновение она не могла заставить себя шевельнуться и отчаянно пыталась вернуть власть над своим телом. Она слушала шаги.

«Если слышишь шаги за спиной — не оборачивайся».

Они были уже в коридоре, когда Маша сбросила оцепенение. Она бросилась к окну. Онемевшие ноги никак не хотели подниматься выше, Маша забралась на подоконник только с третьей попытки. Мир вокруг неё потёк, как разбавленные водой краски. Пока она бежала — она не слышала шагов за собственным топотом. Когда на секунду замерла на подоконнике — они оказались уже совсем близко. Кажется, у самой миски.

«Не оборачивайся!»

Она зажмурилась и махнула в темноту за окном. Грязь пружинила под ногами, хрустели ветки чахлого кустарника. Не особенно ориентируясь в темноте, Маша побежала и выскочила на освещённую площадку у подъезда высотки. Там на неё удивлённо обернулись две мамаши с колясками.

Ждать автобуса пришлось очень долго. Маша успела отчаяться, когда он всё-таки пришёл — пустой и сонный. Она села у окна, достала из сумки телефон. С экрана ей улыбалась зубастая летучая мышь.

Может, позвонить Мифу ещё раз? В самом деле, не убьёт же он её за один единственный звонок. Она впервые подумала, что, может быть, всё не так, всё по-другому. Может, проклятье — это не так уж страшно? По крайней мере, всё плохое, что с ней случилось в последнее время — в архиве с верхней полки свалилась стопка дел, больно ударила по голове. Женщина-хранительница долго укоризненно молчала.

Возможно, Миф не бросил её, а ему вправду потребовалось срочно уехать. Но он вот-вот вернётся и поможет. И тогда то, что затеяла Маша, её месть, окажется полной глупостью.

Телефон задрожал в руках, и от того казалось, что Эми презрительно кривится. Было ещё не поздно всё остановить. Нужно позвонить Мифу и рассказать. Он знает. Он скажет — как остановить.

Маша нашла в телефонной книге его номер и замерла, глядя в экран. Звонить или нет? Что если он вправду бросил её, тогда какой беспомощной и жалкой она ему покажется.

Звонить? Она вздохнула и последним усилием переключилась на другой номер. Набрала его и послушала, как успокаивающе звучат длинные гудки.

— Ты поговоришь со мной? — спросила она у Алекса, только различив его дыхание в телефонной трубке.

Ляля заметила, что из общежития начали пропадать тараканы.

Раньше, стоило включить свет на кухне или в туалете, из-под ног обязательно выскакивал хоть один, а то и компания, и бросались врассыпную по щелям. Ляля лежала с книжкой на кровати — соседка так и не вернулась, поэтому ноги можно было взгромоздить на изголовье второй койки — и краем глаза наблюдала, не пробежит ли кто. Не пробежал. Вчера утром она нашла тараканий труп посреди комнаты — странно так сдох, как будто места другого не нашлось. Или бежал в ужасе.

Ляля вздохнула и, отложив книжку, склонилась к нижнему ящику стола. Там, завёрнутый в полиэтилен, лежал кусок красного кирпича. Там же была припрятана ступка, вымазанная в красном, и пачка соли. Скоро это всё пригодится.

Вздохнув ещё раз, Ляля поплелась по соседям — у кого-нибудь да нашлось бы молоко. Мимо запертой душевой она прошагала быстро: там гулко стонали трубы, вслушиваться не хотелось. Окно между этажами какая-то добрая душа уже закрыла. Считая про себя, Ляля перешагивала через каждую седьмую ступеньку.

На четвёртом этаже свет горел ярче.

— Молоко есть? — Она заглянула в первую комнату слева.

— Масло чёрного тмина, — буркнул Мартимер, кивая на маленький холодильник в углу комнаты. — Ты попробуй, оно гораздо лучше.

— Тьфу на тебя, ещё пробовать.

Ляля хлопнула дверью. Пришлось тащиться на пятый этаж — а это опять мимо душевой.

— Молоко есть?

Сабрина, сидевшая на кровати, показала взглядом на холодильник.

— Хороший ты человек, — со слезами в голосе призналась Ляля и вытащила с верхней полки непочатый пакет. — Спасибо. Я потом отдам.

Сабрина мотнула головой — «не утруждайся».

Ляля пошлёпала к выходу.

— А что, уже нужно? — спросила она так, словно только что поняла, зачем Ляле молоко. — Рано в этом году.

— Рано, — согласилась Ляля. — Я думала, недельки две ещё спокойно походим, а тараканы уже пропали. Так что…

Она многозначительно развела руками.

— Тьфу ты, — невнятно ругнулась Сабрина. — Нужно было вещи утром постирать. Теперь в душевую после темноты не зайдёшь.

Ляля понимающе вздохнула.

— А где Машу потеряла?

Сабрина отвернулась к окну. Это означало — «понятия не имею».

Она вошла в комнату общежития уставшая и мокрая. Бросила сумку у порога.

Сабрина сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки. Её взгляд застыл на одной точке — где-то за дверцей шкафа. Раскрытая книжка была забыта.

— Ты знаешь, что говорят на кафедре? — медленно произнесла Сабрина. — Мартимер был на собрании старост, услышал случайно. Миф сбежал. Он никого не предупредил, что уезжает. Его даже жена ищет, говорит — был и пропал. А у него маленький ребёнок, между прочим.

— Да? — Маша постаралась, чтобы голос звучал отстранённо. Какую там погоду обещают на завтра? А, Миф сбежал… Ну что ж, на юге вообще шквальный ветер, говорят, вот им плохо, а Миф сбежал — это ерунда. — Он раньше пропадал, помнишь? Может, это его любимое развлечение.

Она включила чайник. Задёргивая шторы, прошлась по комнате.

— Маша, что он тебе ответил? Ты же призналась ему, я правильно понимаю? А он что?

— Что? — Маша пожала плечами, не спеша оборачиваться в сторону Сабрины. В узкой щели между шторами она рассматривала оранжевые квадраты общажный окон. Почти за всеми копошилась жизнь. У крыльца стояла машина. Она пригляделась: нет, не Мифа, какая-то другая, незнакомая машина. — Конечно, он сказал, что между нами ничего быть не может. Что нам лучше не видеться некоторое время.

Сабрина смотрела ей в спину, и от этого мокрая куртка ещё сильнее липла к телу. Маша нашла в себе силы и обернулась.

— Пойду в душ, а то замёрзла.

Она схватила с полки полотенце и вышла, прямо в куртке и уличной обуви. Вспомнила, что в кармане остался лежать телефон. Он был влажным и лёгким. Меню телефонной книги никак не хотело поддаваться замёрзшим пальцам, но Маша добралась до нужного номера.

— Алекс, помнишь, ты говорил мне, что сможешь через базы данных найти адреса? Мне нужен один…

По утрам, как обычно, текла с ресниц чёрная краска, но Маша упрямо красилась снова и снова. Неподвижная Сабрина сидела рядом, за первой партой и вздыхала:

— Маша, не мучайся так, а…

— Всё нормально.

— Я вижу, как нормально.

За кафедрой распалялась Аннет — молодая, очень гордившаяся защищённой до срока диссертацией — и постоянно косилась на них. Маша откладывала зеркало и влажную салфетку в сторону, пыталась что-нибудь записать, но слова лекции скользили мимо неё и никак не вязались друг с другом.

Каждое утро она мечтала позвонить ему и сказать: «Я тебя ненавижу. Ты чудовище. Ты ещё узнаешь, как это, когда вот так предают». Каждый полдень она была готова всё ему простить. Каждый вечер она клялась себе, что никогда не покажет Мифу это отчаяние. А если он вернётся, будет издали смотреть на него. Вот бы увидеть его снова.

Каждый раз, когда рука тянулась к телефону, она звонила Алексу и слушала его развесёлую болтовню про учёбу, секцию, компьютерные игры и ещё тысячу абсолютно скучных тем. Но он узнал для неё адрес Мифа, за это Маша готова была слушать ещё миллион рассказов.

У Аннет был один недостаток — или достоинство — за пятнадцать минут до окончания пары она незаметно сползала с научных тем и переключалась на обывательские рассказы о том, какая сегодня была пробка на проспекте Рождественского, и как у её подруги украли сумку с кошельком, паспортом и дорогущей помадой.

Тогда парни принимались за свои дела, а девушки внимали и поддакивали. Перебить Аннет в такие моменты мог разве что ректор, и то не факт.

— Я убью твоего Мифа, — сказала Сабрина, откидываясь на спинку стула. — Можно я его убью?

— Делай, что хочешь.

Маше незачем было убивать Мифа. Она знала, что уничтожит его, но по-другому. Она уничтожит его жизнь, и пусть он почувствует, как это, когда тебя предают. Для исполнения её плана требовалось время и терпение, поэтому Маша терпеливо вытирала потёкшую тушь и перекрашивалась заново. Поэтому она уговаривала себя не звонить ему.

После лекции они спустились в библиотеку. Пока Сабрина выписывала учебники, Маша подошла к стойке с научными журналами, от скуки подцепила свежий институтский вестник. На обложке красовался герб — здание в овале и хищная птица в полёте над ним. Она перелистала страницы и зацепилась вдруг взглядом за знакомую фразу.

«Сущность четвёртого порядка была определена нами как модификация…»

Смертёныш. Она точно помнила, что писала так о нём. Маша хмыкнула и принялась листать дальше. Мало ли аномалий четвёртого порядка описывается каждый месяц сухими научными фразами. Сабрина у стойки библиотекаря любовалась потолком в ожидании, когда ей принесут книги.

Маша вернулась назад, к статье и нашла фамилию автора. «Сибирская К.», — курсивом вилось под названием. Название было путаным, незнакомым Маше. Но цифры в колонках таблицы она помнила почти наизусть. И пропущенную запятую во втором абзаце. Она почувствовала, как внутри стало горячо, а потом сразу холодно.

«К» — это Карина, никаких сомнений. Можно, конечно, подняться на кафедру и спросить, кто такая эта Сибирская, но к чему формальные выяснения, они не в кабинете следователя. Вот статья, вот буква «К» — обрезанное имя. Всё предельно ясно. Соискателям вроде бы очень нужны статьи в центральной печати, а Картина в её-то положении — разве может лазить по чердакам и подвалам.

Заложив нужное место пальцем, Маша подошла к Сабрине. Та перебирала книги под бдительным взглядом библиотекарши.

— Это из фонда редких… только в читальном зале.

— Сабрина, — позвала Маша.

Та дёрнула плечом.

— Секунду. Выпишите мне эту в читальный зал.

— На неделю. Хватит? — Библиотекарша так сморщилась, будто Сабрина отбирала у неё младенца.

Маша тронула подругу за локоть.

— Посмотри, а?

— Погоди говорю.

Маша отступила, заново пролистала журнал. Может, сделать копию на память? А, чёрт с ним. Она вернула журнал на стойку и пошла к Сабрине, которая уже тащила гору книг к столу.

— Что ты хотела?

— Ничего, ерунда, — через силу улыбнулась Маша.

На следующую пару Миф снова не пришёл, и это уже никого не удивило. Группа постояла под дверями аудитории положенные пятнадцать минут и хотели уже разбрестись, кто куда, но, цокая каблуками, пришла Аннет.

— У вас же семинар сегодня? Вот и отлично. Идёмте.

В маленькую угловую комнату набилось сразу два потока — третий курс и четвёртый. Выяснилось, что Аннет попросили взять третьекурсников к себе, «чтобы не бродили по коридорам».

— Уж лучше бы побродили, — проворчала Сабрина, раскладывая вещи на первой парте.

Пока Аннет суетилась, заставляя парней поплотнее закрыть окна, пока комната была похожа на растревоженный муравейник, Сабрина вытащила Машу в коридор.

— Слушай, ты знаешь, кто его любовница? Она работает гардеробщицей в библиотеке.

— Чья? — не сразу сообразила Маша. — А-а-а… Откуда ты знаешь?

Сабрина закатила глаза: «ну что за глупые вопросы».

— Видела. Она его встречать ходила к институту, к последней паре. И они вместе уходили. Я очень хорошо запомнила её — она ещё носит такие перчатки без пальцев. Даже когда работает.

Маша пожалела, что никогда раньше не смотрела в лицо библиотечной гардеробщице. Теперь она хотя бы знала, красивая ли она. Впрочем, какая разница.

Отвернувшись в сторону, Сабрина продолжала:

— Говорят, что она тоже исчезла. Но вообще-то она вроде в отпуск ушла. Здесь по-разному говорят. Тьфу, приходится верить в эти сплетни.

— Зачем ты мне рассказываешь? — хмуро поинтересовалась Маша. Она тёрла лоб, пытаясь вспомнить гардеробщицу, которая ходила в перчатках без пальцев. То ей казалось, что она точно помнит её рыжий свитер и вежливую улыбку, то наоборот — не помнит ничего.

— Начинаем, — повысила голос Аннет, прерывая сразу весь шум.

Маша вошла, за ней следом Сабрина. За первой партой сидели две девушки с четвёртого курса. Одна — имени Маша не знала, но все её звали почему-то Пёс — криво усмехалась.

Их вещи нашлись на последней парте — брошенные кое-как. Сумка Маши придавила тетради. Здесь дуло из окна, а от батареи пыхало жаром.

— Ну конечно. Прогуливали, наверное, весь месяц, а теперь решили намозолить преподу глаза. — Поджав губы, Сабрина распрямила смятый лист в тетради и села.

Начинать скандал было бесперспективно — Аннет уже вещала из-за кафедры.

— Ну что, поскольку у нас получается сдвоенная пара, предлагаю так: доклады делаем по очереди. Сначала четвёртый курс, потом третий. Или… — Она нервно дёрнула верхнюю пуговку на блузке.

— Или наоборот, — закончила за неё Пёс. Она обернулась и сказала в тишину аудитории. — Сначала третий курс. Дедовщина, ребятки, дедовщина, а вы что думали.

— Да мне всё равно, — буркнула Сабрина, — могу и первая выступить.

Кругом заворчали, но тихонько, чтобы не вызвать истерику у Аннет. Она и так была на грани. Тяжело дышала, так что чуть ли не лопалась на груди атласная кофточка.

— Начинайте уже хоть кто-нибудь!

Вышла Сабрина, получила своё отлично и успокоилась. За ней потянулись остальные. Как всегда, к концу пары Аннет начала тяжело вздыхать и рисовать в блокноте инопланетные цветы. Понимая, что она уже почти не слушает, все несли откровенную чушь, стараясь только не очень удаляться от научного стиля. Пятёрки в журнале липли в столбик — одна к другой. За десять минут до звонка вышла Пёс.

С задней парты Маша плохо видела, какие схемы она рисует на доске. Но слышимость в аудитории была вполне приличная. Для порядка Маша даже шикнула на сидящих впереди.

— Аномалии четвёртого порядка можно классифицировать следующим образом…

Вымученный доклад, до последней строчки списанный из учебника, — от него хотелось зевать. Маша легла грудью на парту и заставила себя слушать дальше. Если она правильно помнила, в той книжке была одна неточность.

Осталось пять минут до конца пары. Сабрина умиротворённо складывала журавлика из клетчатого листа.

— Аномалии четвёртого порядка разворачиваются чаще всего близко к людям, но они не несут никакой опасности.

— Можно вопрос? — Маша подпрыгнула на месте.

Вскинулась Аннет, которая уже дремала. Сделала умное лицо. Вопросы на семинарах она всегда поощряла.

— Да-да, задавайте.

С задней парты ей не было видно, какое выражение приобрело лицо девушки по кличке Пёс, но Маше казалось, что злобно-собачье. Сабрина слишком резко провела журавликом по краю парты.

— Вы сказали, что они не опасны для людей, а как на счёт бродяги? Мне всегда казалось, что это довольно опасная аномалия.

Она села, провожаемая взглядами однокурсников. Аннет покивала. Покачивалась её выставленная в проход нога в чёрном чулке.

— Кстати, этот вопрос освещался в моей диссертации. Очень любопытно, я слушаю.

Они все обернулись к Псу, а та перебирала отпечатанные листы. Бесполезно: Маша знала, что ответа на этот вопрос нет в учебнике. Молчание неприлично затягивалось.

— Ну что же вы? — Аннет горестно вздохнула.

— Сейчас, — хрипло попросила та. Квадратный подбородок заходил вправо-влево.

По аудитории пополз шумок — все уже получили свои пятёрки, все ощутили приближение перемены. Никого не интересовали аномалии.

— Прискорбно, — заметила Аннет. — Вы не смогли раскрыть тему. Больше тройки поставить не могу.

Секунду Пёс наблюдала за движением её руки над журналом.

Маша прикусила губы, чтобы они не расползлись в улыбку. И грянул звонок.

На большой перемене Маша увидела, что дверь в кабинет Мифа приоткрыта. Она часто прогуливалась мимо, чтобы первой узнать, если что, но такое видела впервые. Из комнаты под лестницей тянулась ниточка табачного запаха и жёлтого света. Странное дело — Миф никогда не оставлял дверь приоткрытой. Но Машино сердце всё-таки пропустило удар.

Она сбежала с лестницы и осторожно заглянула в щель. В проходе между книжными шкафами она увидела стремянку в четыре ступени и девушку на ней — та копалась на верхних полках.

— Привет, Карина, — через силу улыбнулась Маша, протискиваясь между шкафом и стремянкой.

Та с недовольным видом обернулась. Она была в узком бежевом платье, отчего подросший живот выделялся ещё сильнее.

— А Мифодия Кирилловича сегодня не будет, ты не знаешь? А то мне нужно у него спросить… слушай, а можно я одну книжку возьму? Мифодий Кириллович мне разрешил, честное слово.

— Точно разрешил? — Губы Карины дрогнули. — Ну бери уже.

Маша прошла к его столу: прижатые клавиатурой, там всё ещё лежали её расчеты. Рядом валялись жёлтые листочки для заметок. Записи на них — не разобрать. У Мифа почерк ещё хуже, чем у неё.

Она вытащила с полки какой-то учебник, потеснила фотографию серьёзного человека. Замерла и прислушалась: Карина чем-то шуршала на полках. С её места нельзя было увидеть, что делает Маша за столом Мифа. А реши Карина спуститься с четырёх ступенек, Маша успела бы замести следы.

Она открыла верхний ящик стола. Там громоздилась целая свалка ключей: новых и старых, жёлтых и серебристых. С брелоками и без. Сжав зубы, чтобы не застучали, Маша схватила один, с брелоком в виде ракушки. За ним потянулся второй, почерневший от времени. Оба Маша сунула в карман сумки.

— Ты нашла книжку? — с нажимом спросила Карина.

— Да-да. — Маша выскочила на неё из-за шкафов, прижимая к груди учебник. — Спасибо тебе большое-пребольшое.

Улыбаясь в её заледеневшее лицо, выскочила в коридор. Маша добежала до ближайшего поворота и остановилась там, чтобы перевести дыхание. Надо же было состроить из себя такую идиотку. Переволновалась. Впрочем, Карина вряд ли заметила, у неё же так много дел. Украсть у кого-нибудь статью, например.

Как обычно, уйдя из архива, она решила срезать путь через задний двор института. Разгорались жёлтые пятна фонарей и затмевали ранние звёзды. Холодный ветер влезал под куртку и вёл себя там совершенно безобразно.

Когда Маша пробежала наискосок площадку для построений, со ступенек запасного выхода её навстречу поднялись трое. Их голоса она услышала чуть раньше, чем различила силуэты — женские, с нарочито-грубоватыми нотками. Серая курсантская форма была на троих, на третьей была кожаная куртка.

— Ну наконец-то, мы уж думали, ты никогда не выйдешь, — сказала Пёс, привычными движениями затягивая волосы в хвост на затылке.

Маша отступила на шаг. Онемевшими от холода пальцами сильнее вцепилась в ремешок сумки. С трёх сторон её обступали стены института — тёмные окна. Попробовать бы вернуться назад, но дверь открывалась электронным пропуском, а его она уже положила в сумку. Пока добежит, пока станет искать — не успеть, ох, не успеть.

Вторая девушка была выше её примерно на голову и носила форменную куртку, закатывая рукава, как будто собиралась мыть посуду. Её звали Лида или Лиза, и она сидела с Псом за одной партой. Третью Маша никогда не видела — или видела, но не запомнила.

— Это Маша Орлова, — отрекомендовала её Пёс. — Она ученица Мифа, и поэтому считает, что ей всё позволено.

— Ой, как страшно, — фыркнула Лида-Лиза. — Вдруг она на нас привидение напустит!

— Не напустит, Миф от неё свалил. Небось достала она его вконец.

Маша тяжело перевела дыхание, уговаривая себя быть спокойнее. Если дело закончится оскорблениями, ничего от неё не убудет.

— Ясное дело, что не понравилось. Чему тут нравиться, — сказала третья. Из-под шапки выбивались длинные волнистые волосы. Маша её вспомнила.

Она переступила на месте, чувствуя, как промокли кроссовки. Самое время перейти на сапоги. Но лучше немедленно выбраться из лужи.

— Если вы закончили, то я пойду.

— Стоять. — Пёс взяла её за плечо. — Мы что, зря тут мёрзли весь вечер?

Маша оттолкнула её руку. Жест вышел слишком уж нервным.

— Не мои проблемы, где вы мёрзли.

— Буйная какая, — ласково заметила Пёс, оборачиваясь к подругам. — Ты это, дорогая, лучше не надо. Лучше сразу попроси прощения, и пойдёшь себе, куда ты там шла. Вот честное слово, я добрая, но очень уж ты нехорошо поступила.

Маша смотрела ей в лицо сквозь холодную морось. Правда что ли извиниться? Слова — это просто слова, от неё не убудет. Пёс милостиво улыбнулась.

— Ну? А мы тебя на диктофон запишем, а то вдруг снова захочешь влезть, куда не просят. Аня?

— Угу. — Та протянула вперёд телефон — на экране бежали зелёные секунды.

— Да пошла ты, — огрызнулась Маша и первая ударила.

Голова Пса мотнулась. Похоже, она просто не ожидала, потому что иначе вряд ли пропустила бы удар. Маша бросила сумку на землю и ударила снова. Как любила говорить Горгулья: «Если уж начала, то продолжай, иначе зачем начинала». Но в этот раз удар пришёлся в блок.

Пёс отскочила, налетая на Аню, и та выронила телефон. Он шлёпнулся в лужу — тут же погас зеленоватый свет экрана.

— Вот зараза, — обречённо выплюнула та. — Мы же вроде по-хорошему, а?

Драки как таковой не получилось. Ей едва удалось вывести из строя Аню, чтобы та, шипя, убралась в темноту. Одну руку Маше быстро заломили за спину, а Лида-Лиза держала крепко. Пёс выцарапала из лужи телефон и для ясности ударила Машу по лицу. Закровила губа — не смертельно, но обидно.

— Мои условия всё ещё в силе, — сказала Пёс, приводя телефон в чувства. — Можешь прорепетировать пока. Я подскажу слова, если надо.

Ударила в солнечное сплетение, быстро, без замаха. Как учила Горгулья. Пытаясь вдохнуть, Маша смотрела в лужу под ногами — там отражалось жёлтое пятно фонаря.

В двухсекундной тишине она услышала шаги и, жмурясь от боли, взмолилась, чтобы это был кто-то из преподавателей. Они не могут пройти мимо и не вмешаться. Они обязаны…

Маша подняла взгляд на Пса. Та склонила голову на бок.

— Выпусти меня. Вылететь из института захотела? Так это тебе уже обеспечено.

Она закричала так громко, как смогла, и услышала, что шаги быстро приближаются. Одновременно на первом этаже института вспыхнул свет сразу в нескольких окнах.

Маша вывернулась из рук Лиды-Лизы, но споткнулась о собственную брошенную сумку и чуть не свалилась на асфальт. В эту секунду Пса смело на землю — и над ней возникла Сабрина. Маша поймала её сумасшедший взгляд.

Хлопнула дверь. Ярко вспыхнувший полицейский фонарь ослепил всех пятерых. Маша закрылась от него рукой, слизывая кровь с разбитой губы. Пёс так и осталась лежать на асфальте. Рядом с ней замерла Сабрина. Аня и Лида-Лиза остались за пределами светлого пятна.

— Отлично. Превосходно, — прозвучал голос Горгульи. Против белого света нельзя не разглядеть даже фигуры, но и не узнать её — невозможно. — Все пятеро. Ко мне в кабинет. Немедленно.

— Ну всё, карапузики, доигрались, — с истеричной весёлостью сказала за Машиной спиной Аня.

Над дверью запасного выхода горела красная лампа. Сбежать никто не решился. Следом за Горгульей они прошли по короткому аппендиксу коридора. Тем же составом поднялись по лестнице. Скупо освещённый институт мельтешил тенями и отзвуками шагов.

Стараясь смотреть только под ноги, Маша спросила:

— Как ты попала сюда?

Сабрина закатила глаза.

— Ты часы вообще видела? Время — девять вечера, архив уже закрылся. Честно говоря, я подумала, что ты пойдёшь гардеробщице лицо бить.

У Маши с опозданием затряслись руки и ноги, но она попыталась улыбнуться:

— Ей-то зачем?

— Ну, кто тебя знает.

Они сели напротив Ани, Пса и Лизы, деланно их не замечая. В кабинете Горгульи горело несколько ламп, и стулья там стояли в два ряда — у одной стены и у другой, как будто специально, чтобы столкнуть нос к носу непримиримых противников.

Горгулья заперла дверь на два оборота, а ключ оставила в замке. Машу покоробил неприятный скрежещущий звук.

— Медицинская помощь нужна? — Горгулья прошла мимо, всем поочерёдно заглянув в лица. Маша отвернулась, пряча от неё разбитую губу и ссадину на скуле, которую уже начало мерзко саднить.

— Нет.

— Отлично, тогда сразу к делу. Кто начал драку?

Повисло молчание, опасное, как затишье перед бурей. Горгулья прошла к столу, прислонилась к нему так, чтобы видеть всех сразу. В штатском костюме она смотрелась нелепо, как автомат, завёрнутый в кружева. Ей больше шёл камуфляж, который она носила на полевой практике. Впрочем, до полевой практики было ещё далеко.

— Ну? Я что, играюсь тут с вами, да? Был вопрос: кто начал драку?

— Я начала, — сказала Маша. Хотела подняться, но не решилась — её трясло. В свете ламп стало заметно, как перепачкана в грязи форменная куртка.

Горгулья вздохнула, протянула паузу, как будто мысленно досчитала до десяти.

— Орлова. Ты последнее время очень мне не нравишься. Пропускаешь занятия, считаешь возможным, чтобы преподаватель просил за тебя. Теперь ещё и это. Как прикажешь понимать? Тебе учиться надоело, да?

— Нет. — Маша всё-таки встала. Ощущать себя полностью побеждённой и размазанной было невыносимо. — Я не пропускала без уважительных причин. И я никого не заставляла за меня просить. И я защищалась…

Ей было холодно.

— Сядь, — сказала Горгулья без выражения. Привычно провела рукой по ёжику светлых волос. — М-да, учишь вас, учишь, а вы потом устраиваете нам. Сейчас я позвоню вашему куратору, четвёртый курс. Завтра объявим общий сбор. Объясню вам при всех, что нарушать дисциплину нельзя. Если вы за три — а кое-кто и за четыре — года ещё не поняли.

— Прости, что втянула тебя в это, — сказала Маша, сползая с подоконника.

Пора было спать, но как-то не спалось. Почти все окна в общежитии потухли. Светилось только два — на седьмом этаже в соседнем крыле. И Маша не задёргивала шторы. В последние дни она нарушила уже столько правил, что ещё одно было сущей мелочью.

— Да ладно. — Сабрина перевернулась на спину, потянулась к тумбочке за часами. За окном давно повисла мутно-жёлтая от фонарного света ночь. Такая яркая, что в комнате можно было заваривать чай, не зажигая лампу. — Если всё закончится промыванием мозгов, то пусть.

Впервые за последнее время Маша так долго не выходила в Интернет, не говорила с Алексом. А он уже набросал ей на телефон кучу взволнованных сообщений и пару раз позвонил. Отвечать ему не хотелось, но Маша заставила себя включить компьютер.

— Кто тот парень, с которым ты общаешься теперь? — Сабрина приподнялась на локте, заглядывая в экран, где появилась стандартная заставка.

— Алекс? Мы с ним случайно познакомились. В сети.

— У вас с ним что-то серьёзное?

Маша стащила с постели одеяло, завернулась в него, как в кокон, хоть в комнате и было тепло.

— Нет, конечно. Я скоро его брошу. Вот залижу раны и сразу брошу.

— Ну ты даёшь, — сказала Сабрина без выражения.

Он написал первым — оказалось, что он до сих пор висел в сети. Ждал её? Машу кольнуло предчувствие скорой развязки.

«Где ты была? Я волновался».

«Извини. Встречалась с друзьями. Не думала, что так задержусь», — написала она и сама усмехнулась написанному. И ведь ни слова лжи.

Алекс помолчал и кинул ей пульсирующее сердечко.

«Не пропадай больше».

Маша помедлила с ответом, бездумно шатаясь по страничкам интернета. Заглянула в свой почтовый ящик — пусто. За её спиной Сабрина тяжело вздохнула и перевернулась на бок. Маша отодвинула экран в сторону, чтобы не мешать ей.

«Знаешь, пока тебя не было, я сидел и думал», — Алекс печатал, путая клавиши, и делал глупейшие ошибки. Значит, волновался. — «Я на самом деле ни к кому так не привязывался раньше. Скажешь кому — засмеют. А тебе смешно?»

Она потянула ещё немного, заставляя его повторить последнюю реплику. В конце концов, всегда можно сослаться на неверное соединение с интернетом.

«Нет. Не вижу ничего смешного».

«Ты мне нравишься», — написал он. — «Очень. Мне никто раньше так не нравился».

Маша фыркнула вслух.

— Ну чего там? — сердито проворчала Сабрина.

— Я завтра тебе расскажу, спи.

«Алекс, ты мне тоже нравишься. Давай встретимся». — Она печатала вслепую, ленясь потянуться, чтобы включить настольную лампу. По два раза перечитывая фразу перед тем, как отправить её в полёт по виртуальному пространству.

Она успела перелистать страниц десять с забавными картинками, прежде чем пришёл ответ.

«Мне страшно разочаровать тебя».

Алекс говорил точно так, как Маша от него ожидала.

«Ты меня не разочаруешь».

Было видно, как он пишет, стирает написанное и пишет снова. Маша ждала огромного сообщения с оправданиями, отказами и ещё чем похуже. Но когда ей пришёл ответ, она даже не сразу заметила его — таким куцым он вышел.

«Приезжай ко мне завтра».

Маша откинулась на спинку стула и покачала ногой. Да, сегодня она торопила события, но Алекс торопил их ещё больше. На такой резкий поворот она не рассчитывала. Она думала встретиться с ним где-нибудь возле статуи матери-птицы, или у концертного зала, или в тихом кафе подальше от центра города. Она собиралась увидеть испуганного, чуть-чуть неловкого и очень неуверенного в себе парня-программиста.

А идти одной к нему в дом было опасно.

«Так сразу?»

«Не бойся», — и глупо улыбающаяся рожица. — «Если захочешь уйти — я не буду держать. Обещаю».

«Может, увидимся где-нибудь в городе?»

Ответ пришёл не сразу, она успела испугаться, что Алекс сорвался. Два раза проверила соединение с интернетом — соединение было.

«Маша, правда, приходи лучше ко мне».

Она помедлила и написала: «Хорошо». Потом стёрла и вдалась в объяснения:

«Ладно, но я пока не знаю, что будет завтра с учёбой. Давай я позвоню тебе после обеда».

Пусть помучается, размышляя, придёт она или всё-таки нет.

Она обернулась: за окном в жёлто-сером мареве плавали городские огни. Погасло окно на седьмом этаже. Давно спала Сабрина, отвернувшись к стене. Правильно — завтра вставать к первой паре.

Маша покачала ногой, завернутой в одеяло, послала Алексу виртуальный поцелуй и вышла.

Слова Горгульи ещё отдавались эхом в голове. «Шаг вперёд. Эти курсанты грубо нарушили дисциплину…» Маша замечала на себе взгляды, слышала перешёптывания за спиной. Сплетни разлетелись даже слишком быстро.

«С пометкой в личное дело».

Она думала, будет хуже — но оказалось, что ей всё равно. Горгулья поступила даже слишком мягко. Если бы вышло чуть серьёзнее — переломы, кровь на асфальте, — то могли бы и выгнать. Ещё им повезло, что в деле была замешала Сабрина. Лишаться Сабрины институт не захотел бы — как же, звезда учёбы и соревнований.

Одно радовало — Псу и её подружкам тоже пришлось несладко. Куратором у четвёртого курса был Дровосек, а это похуже Горгульи. После общего сбора Маша мельком видела Лизу. Лицо той было красным и кажется даже заплаканным.

«Встать в строй».

И потянулись привычные занятия. Маша нетерпеливо поглядывала на часы. Ей ещё никогда так не хотелось сбежать в муторной лекции Ли, а Максима прокрутить с ускорением. Слишком уж много слов он говорил.

Время тянулось медленно — в час по чайной ложечке. Алекс забрасывал её сообщениями, на которые Маша глубокомысленно молчала. Когда до конца пары оставалось двадцать непреодолимо длинных минут, она вырвала из блокнота лист и написала Сабрине:

«Иду сегодня в гости к Алексу, он пригласил».

Та прочитала, сделала страшные глаза. Ответ она писала, дырявя ручкой тонкую бумагу. Может, и на парте оставались царапины.

«Ты с ума сошла? Вдруг он маньяк, ему сорок лет, и он держит в подвале десяток таких, как ты? Только от одного избавились, ты следующего нашла».

Маша в задумчивости побарабанила ручкой по коленке.

«Не знаю. Поэтому я оставлю тебе его адрес и телефон».

Максим обернулся на шорох комкаемой бумаги — Маша виновато улыбнулась ему. Сердито поджав губы, Сабрина уткнулась в конспект. Комок записки укатился на край парты. Маша потянулась за ним, аккуратно расправила на коленке и нацарапала:

«Я буду отправлять тебе сообщения раз в полчаса».

Сабрина даже не глянула на неё, сделала вид, что очень увлечена лекцией. Но не выдержала и приписала:

«Раз в пятнадцать минут».

«Ладно».

— Я вообще не понимаю, зачем так наряжаться для парня, которого ты всё равно бросишь?

Маша стояла перед зеркалом. Единственное большое зеркало в их комнате было на обратной стороне дверцы шкафа, и чтобы стоять перед ним, требовалось перегородить дверцей весь проход. Она думала — красить глаза, или не стоит. Всё равно ведь попадёт под дождь.

— Потом расскажу. Если получится то, что мне надо.

— А если не получится?

Маша подумала и вернула тушь в косметичку. Форменная куртка плохо подходила для свидания, но другой у неё не было.

— Тоже расскажу. Но лучше бы получилось.

Сабрина вздохнула.

— Возьми мои сапоги. Твои кроссовки не идут к чёрному платью. — Сабрина села по-турецки на кровать. Она выглядела растерянной. Бралась за книгу и тут же её откладывала. — Ты странная последнее время. Пропадаешь где-то, ничего не говоришь. Надеюсь, ты на самом деле не собираешься убивать Мифа? А то я уже всё передумать успела.

— Сдался он мне, чтобы его убивать. Ладно, я пойду.

Она обняла Сабрину на прощание, но та не шевельнулась. Так и осталась сидеть поникшая, с опущенными плечами.

Автобус плыл в тумане, как корабль. Вечер пятницы — привычная толчея на остановке, толчея у дверей автобуса. Маша протиснулась подальше в салон, чтобы не затоптали. Ей далеко было ехать — до самого центра. В колготках непривычно замерзали ноги, ветер забирался под узкий подол платья.

Никогда она не была коварной соблазнительницей, и теперь чувствовала себя донельзя неловко. Казалось, любой, кто взглянет, тут же рассмеётся — и эта собралась использовать парня в своих целях?

В интернете всё было легко и просто, теперь казалось почти невозможным. Жаль, конечно, что проклятья не передаются по интернету.

— Девушка, вы выходите на следующей? — Машу потеснили к выходу.

Она махнула рукой и вышла за остановку до своей. Шлёпая по лужам в модельных сапогах Сабрины, приводила в порядок растрёпанные чувства. В конце концов, она уже так много сделала для исполнения плана, останавливаться сейчас было бы глупо.

Миф скоро вернётся — не может же он пропадать вечно, — и она должна успеть к его приезду. Совсем другой вопрос — как ко всему этому отнесётся Сабрина.

«Она меня съест, и будет права», — два раза повторила Маша про себя.

Съест. Поэтому рассказывать ей раньше, чем всё произойдёт, тоже не стоит.

Алекс был ни при чём. Алекс просто случайно подвернулся ей под руку. Вовремя подвернулся, надо сказать. Но единственное, что испытывала к нему Маша — жалость. Он не виноват, что Миф наградил её проклятьем. Он не виноват, что ей срочно необходимо избавиться от проклятья, пока драки на заднем дворе института не переросли в нечто более опасное. Одно дело — проклятому сидеть за компьютером, совсем другое — бродить по домам, полным аномалиями. А ей предстояло там побродить, о, ещё как.

Маша быстро нашла его дом — высотку на главном проспекте. Постояла, задрав голову, попробовала высчитать его окно в мешанине бликов и дождевого марева. Дом тянулся на весь квартал — от университета до посольства, в нём было десять подъездов и восемнадцать этажей. Муравейник — где уж тут найти несчастного Алекса.

Кодовый замок ей открыл мужчина с собачонкой, вместе они вошли в лифт.

— Четвёртый, — выдохнула Маша, отрезая себе пути к отступлению.

Лифт выпустил её на нужном этаже. Сбегать теперь означало бы выставить себя полной дурой. Замерев у двери, она вынула телефон, написала сообщение Сабрине.

«Я у квартиры, сейчас зайду».

Отправила. Перевела телефон в беззвучный режим. Приглушённая трель звонка пропела по ту сторону дверей. Маша быстро отдёрнула руку от кнопки, словно та была раскалённой. Ей долго не открывали, потом в квартире послышались шаги.

— Здравствуйте. — На пороге стояла женщина — совершенно обычная, каких полно в городе — она годилась Маше в матери. — А вы к кому?

Первая её мысль была — сказать, что ошиблась адресом и уходить. Алекс наверняка испугался встречи и просто дал ей не тот адрес. Или ещё хуже — Алекс на самом деле сорокалетний мужчина с женой, двумя детьми и тёщей в арьергарде. И сейчас будет некрасивая сцена.

Маша сжала зубы, приказала себе успокоиться и разжала.

— Добрый день. А я к Алексу. Он здесь живёт?

Губы женщины дрогнули в призрачной улыбке. Была она или только показалась — уже разобрать.

— Проходите.

Любая квартира имела свой запах. Маша вошла и ощутила его: оттенок сирени в духах женщины, химическая нотка новой мебели и немного ароматов с кухни. Квартира была под стать дому — прямо с порога она заявляла: «Я замечательная. Я в центре города». Здесь, похоже, вёлся вялотекущий ремонт: у шкафа лежали рельсы плинтусов.

— Проходите в комнату, он вас ждёт. — Она удалилась на кухню, и Машу покоробило от внезапного одиночества. Что же, Алекс такой важный человек, что к гостям лично не выходит?

Она сняла куртку, сбросила никому не продемонстрированные модельные сапоги. На всякий случай достала телефон из сумки и зажала его в руке. Если что, сможет послать тревожный сигнал Сабрине. Ковролин щекотал ступни.

Маша толкнула дверь в комнату — легко поддалась серебристая ручка. Вошла: во всю стену было окно, и в сумрачной комнате, без включенного электрического света, серое городское небо показалось ей очень ярким. Против света, вполоборота к ней, в кресле сидел молодой человек.

— А ты красивая, — сказал он. Наверное, улыбнулся. Маша не могла разобрать наверняка, но его лицо дрогнуло. — Я даже не ожидал, если честно.

Она замерла у двери, машинально проводя рукой по волосам.

— Спасибо, что пришла, — произнёс Алекс и развернул инвалидное кресло.

— Скажи честно, ты в шоке?

Маша сидела на краю широкой кровати, судорожно сведя колени и приложив ладони к горящим щекам. Алекс был рядом. Не прикасался, но и не отдалялся слишком. Ровно настолько, чтобы Маша могла видеть его глаза. Ровно настолько, чтобы, спрашивая, он мог заглядывать в глаза ей.

— Нет, я не… дело не в тебе. — Она понимала, что и жестами, и дрожащим голосом выдаёт своё замешательство, но взять себя в руки не могла. Не получалось.

— Ладно, не смущайся, я привык, — засмеялся Алекс. Маше показалось — наиграно. — Нужно было сказать тебе раньше, но я не решился. Думал, так у меня больше шансов.

Он развёл руками. Маша подняла голову: симпатичный, в общем-то, парень — короткие светлые волосы, чистые светлые глаза, разве что ноги тонковаты. Его ноги были одеты в джинсы, наверное, размера на два меньше, чем носила она. Алекс всё разводил и разводил руками.

Судьба или происки проклятья? У неё не было времени искать кого-то другого, но и причинять неприятности Алексу она тоже не имела права. Он и так обижен жизнью. Миф бы смог. Она не могла.

Когда сидишь у экрана и, зевая, набиваешь на клавиатуре любовные признания, можно проклясть человека как угодно. Когда приходишь к нему домой, вдыхаешь запах сирени, сидишь на краю постели — это уже невозможно. Значит, Миф выиграл.

Хотя в таком положении были и плюсы. Алекс привяжется к ней быстрее и прочнее, чем любой другой. Он её не обманет. И вряд ли побежит искать, если она уйдёт. Маша улыбнулась через силу.

— Что же ты мне рассказывал о тренировках по каратэ?

— Нет, — смущённо промямлил Алекс. — Ты не подумай. Я просто… А ты на самом деле играешь в шахматы?

— Ага. — Маша прошлась по комнате, ведя пальцем по лакированным краям шкафов. — Скоро турнир в институте, так я собираюсь его выиграть.

Из окна было видно, как бегут по проспекту серые люди — под цвет городского вечера. Машины разноцветной мозаикой заполнили дорогу.

— Ты бросишь меня? — жёстко потребовал Алекс.

Маша отвернулась от окна: он был в центре комнаты, в первый раз отдалившись от неё так сильно, что не рассмотреть верхнюю пуговицу на рубашке.

— С чего ты взял?

— Ну, ты красивая, умная и, судя по всему, с большим будущим. А я кто такой?

Она взобралась на прохладный подоконник. Мелькнула мысль о том, чтобы всё рассказать ему, признаться. Вдруг он согласиться помочь в обмен на регулярные встречи? Маша тряхнула головой — глупо, как же глупо.

— Судя по всему, гениальный программист?

Он отвёл взгляд.

— Такой уж и гениальный. Хотя ради тебя я бы постарался стать таким.

Восклицательный знак. Десять тысяч восклицательных знаков и жёлтая глупо улыбающаяся мордочка на экране компьютера. Вот как всё это выглядело. Она милостиво улыбнулась.

— Ну хорошо, Алекс, живи пока. Но если ты додумаешься ещё раз меня обмануть — тогда точно всё.

Он порывисто кивнул. Помолчал, прячась за полумраком комнаты. На письменном столе процессор мигал алым индикатором.

— О чём поговорим?

В очередной раз отрываясь от окна, Маша пожала плечами.

— О любви, о чём же ещё.

Она возвращалась домой, в темноте, когда автобусы превратились в проворные подсвеченные аквариумы. Маша еле дождалась своего. В кармане лежал телефон с шестнадцатью сообщениями Сабрине. В последний раз она писала ей, что уже направляется домой.

Забившись на дальнее сидение, Маша порылась в сумке: ключ с брелоком-ракушкой, и ещё один, на простом кольце, были здесь. Неувязочка вышла — она так и не избавилась от проклятья, а впереди маячили выходные, на которые у Маши было много планов. Даже слишком много.

Она закрыла глаза и прислушалась: мерно гудел двигатель автобуса, царапали крышу ветки, низко повисшие над дорогой. Глухо билось её собственное сердце.

Маша сама себя загнала в угол. Она не могла взять и бросить всё на полдороги, хотя бы потому что она уже прикормила сущность из заброшенного дома. Самую опасную, самую сильную. Специально — чтобы не было путей к отступлениям. Осталось ещё две сущности. Два ключа притаились в сумке под блокнотом.

Миф без сомнения умный и опытный, но с тремя одновременно ему не справиться. Маша знала, что ударит по нему его же оружием — так больнее. Ведь и он ударил её по самому больному.

К рыжему дому-свечке Маша выбралась только в самом конце недели. На лавочке у подъезда никого не было. У двери ютилась облезлая чёрная кошка. Она нагло мяукнула, требуя, чтобы ей открыли дверь. Код домофона Маша помнила.

Кошка прошмыгнула у неё между ног и растворилась в темноте лестницы. Лампа не горела, и подъезд изнутри освещали только бледные полоски дневного света. В нос сшибал запах кошачьей мочи и ещё какой-то дряни.

Маша поднялась по знакомым лестницам, по дороге замечая, что у почтовых ящиков больше нет раскладного стульчика, а сами ящики справа почернели. Подожгли их что ли?

Она шла дальше, взглядом задевая двери квартир. Если в квартиру уже вселились, то рядом с дверью лежал коврик. Маша считала коврики и понимала, что их стало заметно меньше. На шестом этаже она заглянула в дальнюю часть коридора и наткнулась там на опечатанную дверь. Белый язычок бумаги подрагивал на сквозняке, чудом не оторвавшись до сих пор. Что было написано на нём, Маша не разобрала.

До чердака оставалось всего два лестничных пролёта, когда Маша ощутила присутствие сущности. Она замерла на лестничной площадке, покрутила головой: бетонное эхо доносило голоса.

— Новый дом, новый, — убеждал один, громкий, уверенный. — Залатаем трещину, и будете жить дальше.

Второй бубнил что-то неразборчивое. Маша подкралась к самому повороту, но разбирала разве что одно слово из каждого десятка сказанных.

— Рухнет… болеют… эпидемиологический надзор…

Она осторожно выглянула: Смертёныш стоял там, между двумя женщинами, на редкость одинаковыми в строгих костюмах и в лихорадке спора. Он грыз семечки, с детским любопытством переводя взгляд с одной на другую. Кучка шелухи на полу росла. Спорщицы топали ногами, так что шелуха хрустела под каблуками туфель, но они не слышали.

— А ты, оказывается, вовсе и не четвёртой категории. Третьей, как минимум, дорогой.

Ей показалось, что Смертёныш глянул на неё и, кажется, растянул губы в дебильной улыбке, хотя против света было не разобрать толком.

Минут через двадцать они сидели на чердаке. Здесь было холодно, ветер колотился в слуховые окна. Казалось, весь дом качается под его порывами. От плеча Смертёныша, которым он прижимался к Маше, ей было только холоднее.

Он грыз семечки. На грязные детские пальцы капала слюна. От его куртки ничем не пахло, хотя судя по виду, нести должно было за три пролёта.

— Что ж ты никак не наешься? — спросила его Маша. — Весь дом, похоже, сожрал. А если нет, то скоро доешь. Дальше что?

Он промычал в ответ что-то невнятное, не вынимая пальцев изо рта. Маша вздохнула, повозив ногой вправо-влево, так что в гравии вырисовался чёткий полукруг.

— Хочешь, я заберу тебя с собой? Новый дом — будет много людей. — Она похлопала по карману, там зазвенели ключи.

Смертёныш смотрел на Машу внимательно, словно и в самом деле — осознанно. Она сняла с плеча тяжёлую сумку и, роясь в ней, произнесла:

— Но для начала тебе нужно стать сильнее.

Маша старалась говорить — что угодно — всё то время, пока была с ним рядом. Потому что голос, как любое другое проявление личности, привязывал сущность к ней, как собаку привязывает команда «к ноге».

Она говорила что-то — не особенно выбирая темы — пока резала себе ладонь наискосок. От основания большого пальца до мизинца. Пусть он запомнит вкус её крови вместе со звуком голоса. Когда она позовёт его в следующий раз — Смертёныш всё вспомнит.

На следующий день у неё почти не было сил. Ощущая на себе взгляд Сабрины, Маша добрела до кухни и сварила себе пшеничную кашу из пакетика. Еле-еле съела полпорции.

Верный признак — если после таких экспериментов хочется есть, значит, всё сделано верно. Если едва заставляешь себя, чтобы не свалиться без сил — всё из рук вон плохо. Непрофессионально.

Маша ничего другого и не ждала. Где ей было набираться профессионализма? Всё, что Миф говорил о таланте и интуиции — чушь собачья, на одном таланте никому ещё выехать не удавалось. На таланте и неимоверных усилиях — возможно.

Она выпила горсть таблеток — где-то там были витамины и анальгетики — и снова легла стать, до обеда.

К обеду тело ломило, но уже не так сильно. Сабрина, к большому Машиному облегчению, ушла. Вернее всего, в библиотеку. Маша оделась, чувствуя гигантское омерзение к дождю за окном, невыученным конспектам на письменном столе, кроссовкам, которые не успели просохнуть на ночь.

Замерев у стола, она поразмыслила о том, чтобы оставить Сабрине адрес, куда собирается. Написать на листке из блокнота и сунуть под клавиатуру. Будет искать и найдёт. А ведь точно — будет.

«Тьфу, я ведь думаю так, словно не вернусь». — Маша невесело усмехнулась и вышла, тут же позабыв, заперла ли она за собой дверь комнаты.

Добираться пришлось с пересадкой.

— Девушка, уступите место. Вы что, не видите, что мне плохо! — На лице женщины застыла гримаса ненависти. Когда-то Маша листала учебник по спецкурсу и видела, что такое выражение лица способствует обострению внутренних защит. Но если всегда ходит с таким — защиты просто иссякнут.

Она уступила, не вдаваясь в споры, но усталость смыла привычную интеллигентность.

— Ясное дело — плохо. Вы бы поснимали с себя амулеты. Из них как минимум три — для призыва, а не для защиты, — сказала Маша, давя из себя улыбку, и ушла в другой конец салона, слыша злобное уханье в ответ.

Оглянулась — женщина уже перебирала подвески, потом бросила их и принялась ощупывать серьги.

Гадкое предчувствие жило внутри. Маша ощупывала его со всех сторон, пытаясь понять, к чему это. Потом она вспомнила о бумажке, на которой записала адрес Мифа. Адрес нашёл для неё Алекс, хоть долго ругался, плакался, что слишком сложно, но добыл в конце концов.

Она вышла из автобуса за четыре остановки до нужной и долго плутала по кварталам, приставая с вопросами к прохожим, пока не нашла нужную улицу. Она тянулась вдоль набережной.

Это была старая улица, одна из самых старых в городе, наверное. Слева застыл бесконечный бетонный парапет, о который билась вода. Справа тянулись дома — не чопорные многоэтажки. Каждый из домов — в кованой ограде, перед дверями одних — каменные демоны. На крыше других — скрипучие узорные флюгеры. Каждый в своём личном тумане. И притихшая дорога между ними и рекой.

Маша нашла дом номер семнадцать. Перед ним оказалась детская площадка — всего пара лесенок и качели, пустая песочница. На краю песочницы сидела женщина и завязывала шарф девочке, та несмело брыкалась, но терпела.

— Ветер с реки, — громко выговаривала ей женщина, — простынешь.

Маша не видела лица девочки. Повернувшись боком к низкой ограде, словно кого-то ждала, она исподтишка понаблюдала за ними. Девочка возила совочком по сырому гравию. Из гравия никак не лепился кулич. Женщина так и осталась сидеть на краю песочницы, неловкая, как большая птица на тоненькой ветке.

Маша хотела заговорить с ней, но не знала, как начать. Она и без представлений узнала её, ту, которую никогда не видела. В трёхэтажном доме не так уж много квартир. Очень маленькая вероятность, что среди всех жителей дома найдётся ещё одна мама с маленькой дочкой.

С реки и правда дул холодный ветер. Девочка принялась собирать жухлые листья. Вряд ли она прожила на свете больше пяти лет, и шапка с огромным помпоном то и дело сползала на ухо.

Давно пора было уходить, но Маша никак не могла оторвать от них взгляда. На этих людей — понурую женщину и девочку, завернутую в шарф, — она собиралась наслать сущностей. То есть, конечно, в основном удар придётся по Мифу, но и на них аукнется, тут не рассчитаешь наверняка.

На них.

Многие от такого сходят с ума. Первокурсников пугают жуткими историями, сотни раз перевранными, но всё равно верными по сути. От такого сходят с ума. Даже если не попадают в тихий дом на отшибе города, всё равно не могут жить по-человечески.

Боятся смотреть в окна по ночам, впадают в истерику от тихого шороха воды в трубах.

Вот на что она обрекает девочку с большим помпоном.

Маша развернулась и зашагала прочь. Перебежала дорогу: за парапетом набережной в воде плавали посеревшие листья. Река кружила их в крошечных водоворотах, подбрасывала на волнах. Своего отражения Маша не увидела.

Наверное, просто не хотелось видеть.

Глава 5. Глупая сила

Забросив в сумку учебник по истории, она сбежала по лестнице. Пропускной терминал мигнул зелёным. В холле библиотеки было тускло и прохладно, как всегда. На дверях читального зала висела табличка: «проветривание десять минут». Витиеватая загогулина внизу.

На ощупь Маша отыскала в сумке номерок, протянула его гардеробщице.

— Пожалуйста.

Маша увидела её руки — коротко остриженные ногти, серенькие перчатки без пальцев — и ощутила, как всё сжалось внутри. Она подняла глаза: гардеробщица уже возвращалась с её курткой. Улыбнулась отстранённо, как будто своим мыслям и положила куртку на узкую перегородку.

— Спасибо.

Она уже уходила. Маша кое-как оделась и побежала к выходу. Дороги от библиотеки до главного корпуса — минут на пять, но она торопилась, так что поскальзывалась на обмякших палых листьях, распугивала первокурсников.

Дверь под лестницей. Из щели выбивалась струйка сигаретного дыма. Маша дёрнула дверь, и та легко поддалась. В кабинете Мифа горела одна единственная лампа. Он стоял посреди комнаты и курил с таким видом, будто размышлял о самом важном жизненном вопросе.

Маша запнулась о прислонённую к шкафу стремянку, та загремела, и Миф обернулся. Сигарета таяла в его пальцах, утекала дымом под потолок.

— Орлова, молодец, что пришла, — сказал Миф без улыбки.

А она так долго думала, что ему сказать, и теперь не могла подобрать слов.

— Садись, — добавил он, помолчав. Сам остался стоять.

Маша села на привычное место. Попробовала спрятаться за аквариумом, как вдруг заметила, что он вымыт, наполнен прозрачной водой, и в ней плавает новая золотая рыбка.

— Ну и что ты творишь? Ты можешь мне объяснить? — со спокойствием смертельно больного поинтересовался Миф.

Маша вцепилась в подлокотник. Она ждала от него всякого: угроз, ругани, не ждала только ледяного спокойствия, и получила именно его. То подленькое существо внутри, которое жаждало мести, так и осталось голодным.

— Что я творю? — сказала Маша срывающимся голосом. — Я пытаюсь снять проклятье, которые вы на меня наложили. А что, по-вашему, я должна творить?

Он с силой растёр недокуренную сигарету в пепельнице.

— Ты должна была ждать.

— Но вы ведь исчезли, бросили меня.

— Но я ведь вернулся.

Маша замолчала. Она могла доказывать ему, что не умеет читать мысли, и что он должен был оставить ей знак, хоть ползнака, что вернётся. Но в голове, как надоедливая муха, крутилась единственная мысль: «Ты слишком много требуешь от мужчины, который тебе не принадлежит».

Если бы на её месте была гардеробщица в серых перчатках, она бы, конечно, имела право требовать и топать ногами.

— Значит так, — сказал Миф, не глядя на неё. С книжных полок ухмылялись фотографии серьёзных людей. — Так. Раз обычные слова на тебя не действуют, то я приказываю. Как старший по званию приказываю тебе не лезть в это. Учись, гуляй, читай книжки, или чем вы там занимаетесь по вечерам? Только не лезь.

«Любопытно, что его вернуло», — думала Маша. — «Замучила совесть? Дотянулось правосудие в виде жены с ребёнком? Или он предчувствовал страшную гадость, которую я собиралась ему устроить?»

— А вы что будете делать? — Она сложила руки на коленях. Изобразила из себя хорошую девочку, сама уже не веря в то, что может быть хорошей.

Миф постучал ногтем по стеклу аквариума. Рыбка меланхолично водила прозрачным хвостом вправо-влево и не замечала его. Словно бы нарочно.

— А я буду всё это разгребать.

Она смотрела на него снизу вверх, как и положено примерной ученице.

«Радуйся, Миф. Живи этой секундой, пока ещё можешь. Пока ты всё ещё думаешь, что я верю тебе».

— Да я ничего. Я просто хотела узнать, а как вы будете это разгребать? Как в прошлый раз, или всё-таки как-то по-другому. Хорошо, если бы по-другому, а то ведь в прошлый раз вы ушли, сбежали, трясясь за свою драгоценную жизнь.

Миф посмотрел на неё прямо. Очки сползли на кончик носа.

— Что ты сказала?

— А что, всё было не так? — притворно удивилась Маша. — А я отлично помню. Было лето, была недостроенная больница, в которую вы послали нас с Сабиной. Была сущность, которую сначала не распознали, а потом она увела Сабрину, и несколько дней никто понятия не имел, жива она или нет. Я помню, как вы сбежали, как только почуяли, что сущность — не просто какой-то там завалящий домовой дух.

Он выпрямился и сжал пальцами переносицу. Полосатый свитер натянулся на груди от тяжёлого вздоха. По столу ползала мелкая мушка. Она замерла на расстоянии вытянутой руки от Маши, умываясь. Маша прихлопнула её ладонью и не попала — мушка поползла дальше, на пяти ногах, с перебитым крылом.

— Так значит, вот как ты всё видишь, — сказал Миф. — А хочешь знать, как вижу я? Как я вижу девчонку, которая по причине крайней глупости и самонадеянности влезла в самый центр аномалии, а другая собиралась последовать за ней, чтобы, значит, трагически там погибнуть. И как я, вытаскивая тебя оттуда за шиворот, спасал твою бесполезную жизнь, чтобы сейчас выслушивать обвинения.

Маша добилась своего — она его разозлила. Миф крутил в пальцах карандаш, так что его очертания расплылись, стали похожими на крылья бабочки. Страх потерять Мифа совсем, отчаянное желание вернуть всё назад — вот что он хотел в ней вызвать. Маша проглотила всё это вместе со своей полумёртвой любовью и почти не подавилась.

Глядя в окно, он произнёс:

— Не понимаю, зачем женщине вообще лезть в эту профессию. Сущности питаются эмоциями. При твоей истеричности, при твоём постоянном фонтанировании эмоциями ты не сможешь долго работать. Тебя сожрут. Дочиста выпьют и выбросят. Они потому и выходят к тебе так быстро. Для них ты — яркая лампа в темноте.

Как он бил — как всегда, в самое больное. Ещё месяц назад Маша просто умерла бы от таких слов. Теперь она глотала их, как камни. Неприятно, но терпимо.

— Но тогда я нашла Сабрину.

— Потому и нашла. Больница выплюнула карамельку, когда перед ней замаячил шоколадный торт. Я понятно изъясняюсь?

Была бы в ней хоть толика тщеславия, слова Мифа её бы уничтожили. Единственная из студентов третьего курса, которую допустили к полевой работе, одна из немногих живущих, к кому сущности выходят сами собой — и вот причина. Истеричность. Уникальная, непревзойдённая, гениальная истеричность.

— Значит, вы брали меня с собой, как приманку? Чтобы сущности быстрее выходили, да?

— Бездоказательно, — произнёс Миф, откидываясь на спинку скрипучего офисного стула. — Я брал тебя с собой, потому что ты моя ученица, и я вообще-то зарплату за это получаю. А что ты там выдумала, никого не интересует.

— Вообще-то вы повесили на свою ученицу проклятье.

Он зажмурился и через секунду открыл глаза.

— И что? Тебя поезд переехал? Выпала с пятнадцатого этажа? Ты сидишь передо мной живая и здоровая, ещё имеешь наглость огрызаться. Так что всё с тобой в порядке, не прибедняйся.

«Что я делаю», — запоздало отдёрнула себя Маша. — «Чью совесть я пытаюсь пробудить. Легче пробить лбом стену».

— Отдавай ключи. — Миф похлопал рукой по краю стола. — Давай-давай. Думаешь, я не заметил пропажу?

Ключи лежали под блокнотом, но Маша показательно долго копалась в сумке, прежде чем их достать. За потемневшее кольцо зацепилась её собственная связка, и Эми глянула в лицо Маше, скаля пластиковые зубы.

— До свидания, — сказала она напоследок.

— Всего хорошего, — пробормотал Миф и отвернулся.

Маша не зажигала свет. Она сидела на полу, привалившись к Сабрининой кровати, закрывала глаза и открывала снова. Полоска фонарного света просочилась сквозь шторы и легла на пол разделительной чертой. Одна половина комнаты принадлежала Маше, другая — ему.

Он пришёл. Он так долго брёл по городу, по улицам, залитым туманам, по глухим задним дворам, по широким проспектам. У него не было глаз, чтобы видеть. Но он наконец-то пришёл. Маша закрывала глаза и слушала его — за шкафом звучали шаги. Нечеловеческие. Грохот, от которого сотрясался пол, и затем тихий шорох, будто вторую ногу он волок за собой.

Может, это была вовсе и не нога. Маша всё-таки оставалась человеком, и воображение у неё тоже было человеческим. Оно вовсе не подходило для того, чтобы представить себе неовеществлённую сущность.

Шаги звучали на одном месте, звучали и звучали, как будто расстояние от двери до шкафа — многие километры по бурелому, пустыням и обвалам. Не отрывая глаз, она позвала его опять.

Значит, яркая лампочка в темноте. Не самое обидное сравнение. По крайней мере, у неё есть время и силы до того, как она прогорит. До того, как ей за неуплату обрубят электричество.

Скоро он придёт, и тогда Миф увидит, какая она бездарность.

В коридоре послышались шаги, потом — скрип ключа в замочной скважине. Сабрина вошла, громко хлопнув дверью, и тут же включила свет. Мгновенно рассеялось всё: шаги, мысли, чувство холода на кончиках пальцев. Маша ощутила себя на полу, скрюченной в неудобную позу. Щекам было холодно. Она провела ладонью: слёзы.

— Ты чего? — глухо от испуга спросила Сабрина. Наверняка она не ожидала увидеть её здесь — так рано, одну, в темноте.

— Это просто эмоции. Яркая лампочка.

Не снимая уличной одежды, Сабрина опустилась рядом. Заглянула ей в лицо — Маша не потрудилась даже отвернуться.

— Я влюбилась в Мифа, — сказала Маша, глотая холодные слёзы.

— Это я уже давно поняла.

— Я влюбилась в Мифа, а он наслал на меня проклятье. Потому что проклятье нельзя скинуть на кого угодно. Можно только на беззащитного, а самый беззащитный — тот, кто любит.

Сабрина слушала её, не прерывая. Она сделалась неподвижной и бледной, как фарфоровая кукла, и неудобно подвёрнутая нога должна была давно затечь, но Сабрина не меняла позы.

— Потому он и наслал проклятье на меня, а потом сбежал. Может, он хотел сбежать навсегда, но не получилось, может, просто решил развеяться. Понятия не имею. Теперь он вернулся.

— И что теперь? — спросила Сабрина тихо, как будто от её голоса могли рухнуть стены.

— Теперь ничего. Он не будет снимать проклятье. Я же видела его. У меня такое ощущение, что я знаю его насквозь. Он всё время врёт. Ему от меня больше ничего не нужно. И он не шевельнётся. Понимаешь?

За одной стеной громко и нескладно пели, звенели посудой за другой, в коридоре — топали. Маша чувствовала, как за воротник рубашки текут слёзы и думала, как же хорошо, что сегодня она не красила глаза.

Сабрина тряхнула головой.

— Нет, почему именно на тебя? Или что, Мифа кроме тебя никто не любит? Мне не понятно.

Она вытерла щёки рукавом. Тёмные пятна проступили на серой ткани.

— Это как раз понятно. Жену и любовницу жалко, а меня — нет. Непонятно, что делать дальше.

Утробное пение в соседней комнате скомкалось кашлем.

— Сволочь, — прошипела Сабрина, отворачиваясь к шкафу. Сжала пальцами край одеяла. — Скотина. Ненавижу.

Они посидели молча, каждая в коконе своих мыслей. Сабрина барабанила пальцами по спинке кровати. Маша слушала мир вокруг себя. Ей было почти плевать, что сделает с ней проклятье. Сегодня ей стало легче уже от того, что мир вокруг перестал вращаться бешеной каруселью. Больше не требовалось ни обвинять Мифа, ни защищать его перед собой. Все заняли свои места. Вот преступник, вот жертва. Вот злой умысел, вот мотив. Как в учебнике — всё ясно.

— Должен быть выход, — жёстко произнесла Сабрина. — Не бывает так, чтобы преподаватели скидывали на курсантов проклятья и весело сбегали. Нужно рассказать на кафедре.

Маша покачала головой.

— И как мы это докажем? Миф скажет, что ничего не было, что я вообще сама подцепила это проклятье, а теперь наговариваю на бедного Мифа.

— Глупости! Они поверят. Мы не такие уж отвратительные обманщики, чтобы нам не верили.

— Да, — хохотнула Маша. — Я уже представляю статью в газете, знаешь. «Как выяснили наши корреспонденты, в институте обороны произошёл небывалый скандал. Одна курсантка, Даша Соколова (имя и фамилия изменены) возвела клевету на честнейшего преподавателя, всяческого героя и заслуженного…»

Сабрина толкнула её в бок.

— Прекрати.

Она села рядом, спиной к кровати, плечом касаясь Машиного плеча. По коридору протопала, хохоча, шумная компания. Скрипнула дверь — кто-то высунулся и посулил позвать коменданта. Хохот и голоса стали тише.

— В конце концов, — сказала Сабрина, застывшим взглядом испепеляя шкаф, — пусть просто снимут проклятье. Нам же не нужно, чтобы его казнили на главной площади. Пусть снимут, ведь они не имеют права оставлять тебя в беде, а уж потом мы посмотрим, да?

От горечи сводило скулы. Натужное веселье схлынуло, как море, оставив за собой бесплодную пустыню и трупы рыб. Маша закрыла глаза, открыла. Мир вокруг жил своей привычной жизнью, и его звуки заглушали звуки не-жизни. Тяжёлых шагов с подволакиванием она больше не слышала.

— Я ни к кому не пойду.

Сабрина усмехнулась:

— Я пойду.

Миф приходил на лекции, но больше не смотрел в её сторону, хоть Маша всегда садилась за первую парту. Ей казалось, даже сядь она прямо за кафедру, Миф всё равно сделает вид, что её не существует. Она тщательно конспектировала все его слова, каждое слово — аккуратным почерком, и основные термины — красной ручкой. И не к чему было придраться. Но Миф и не пытался. За первую же срезовую контрольную она получила высший балл — и ни пометочки на полях, хотя у остальных замечаний было предостаточно, даже у Сабрины.

Дни тащились, медленные и тяжёлые, как пятьсот-весёлые поезда. Каждый пах крепким чаем и ветром с реки. В одну из суббот Маша не выдержала и села на тридцать шестой автобус. У неё при себе снова ничего не было, и она убеждала себя, что даже складной ножик взяла случайно — он валялся на дне сумки неделями, и периодически она видела его, когда доставала тетрадки. Теперь у неё не осталось даже ключей.

Заброшенная стройка была на самом краю города, где пейзажи из высоток медленно перетекали в трёхметровые заводские заборы. Невозведённый дом в два с половиной этажа торчал посреди пустыря. Каркали антрацитовые вороны — каждый величиной с небольшую собаку — и не разлетались, когда приближалась Маша. Она увидела совсем свежий собачий труп — рыжая дворняга лежала в кустах, голова валялась тут же — вывалив язык между жёлтых клыков. Вороны прыгали вокруг неё, но не подходили.

Все окна на первом этаже закрывали ржавые решётки, вероятно, такие же старые, как и сама стройка. Единственный незамурованный проём закрывала железная дверь и навесной замок, ржавый и негодный свиду, но основательный. Это Маша знала наверняка.

Она обошла стройку вокруг, разводя в стороны одревесневевшие стебли чертополоха. Под ногами хрустела кирпичная крошка. Окна второго этажа смотрели на мир кусочками голубого неба — над ними почти не осталось перекрытий, и в них не было решёток. Но туда она не смогла бы забраться.

Вороны прыгали вокруг и разевали костяные клювы. Маша вздрагивала каждый раз, когда птицы с шумом вылетали из зарослей. Других входов в здание не нашлось, тогда она бросила сумку рядом с большими окнами, села на кирпичный выступ. Здесь она почти ничего не ощущала, только непривычный для стройки запах — смесь сырой земли и жжёных листьев. Здесь не было привычного для заброшенных жилищ мусора. Вороны прыгали в двух шагах. Вдалеке шумела трасса.

— Здравствуй, — сказала Маша и разом перестала слышать ветер и автомобили. Её втянуло в обморочную тишину стройки. — Помнишь меня? Я уже приходила.

Она судорожно вдохнула, как будто собиралась нырять. Вороны прыгали тут же и блестящими глазами смотрели на Машу.

— Ты слышишь? Подай знак, если слышишь меня.

Маша закрыла глаза. «Не оборачивайся», — орал здравый смысл. Большие окна за её спиной задышали трупным смрадом. Вороны с шумом и карканьем поднялись в воздух и закружили, не решаясь опуститься на землю.

— Выходи, — сказала Маша. — Я помогу тебе выйти. Выходи и иди за мной.

Послышался шорох — как будто ветер протащил по земле ворох листьев. На ощупь она нашла молнию на сумке, дёрнула её. На самом дне в углу валялся раскладной ножик. Открыла слезящиеся глаза и увидела свою ладонь: белую, как бумага, с полузажившим шрамом наискосок. Резать снова было в три раза больнее, чем впервые. На лезвие застыли пятна. Вот удивилась бы Сабрина, найди она безобидный перочинный нож, не годящийся даже для нарезания хлеба.

Маша стряхнула капли крови на примёрзшую землю. Ощущение чужого присутствия стало таким явным, что заныла спина.

— Выходи, — повторила Маша и поднялась.

«Не оборачивайся», — взвыл внутренний голос. Вороны кружили в небе — чёрные кресты на голубой простыне.

Она постояла, сжав руку в кулак, чтобы немного утихомирить кровь, и обернулась: в оконных проёмах никого не было. Полумрак и кирпичная кладка стен, потолки из бетонных плит. Чёрные решетки. Кровь никак не останавливалась, и пальцам стало мокро. Маша разжала руку, собираясь лезть в сумку на носовым платком. И тут между прутьями решётки она увидела его.

Человеческое существо в ней сжалось от страха, хотело закричать и не смогло. Хотело побежать и не шевельнулось. Прошла тяжёлая секунда. Маша подняла глаза: птиц в небе больше не было.

Она пила таблетки горстями, почти ничего не ела и на лекциях спала с открытыми глазами. Ляля носила ей конспекты — сделать копию. Сабрина за двоих рисовала таблицы и графики.

Днём и ночью горела подсветка института, потому что день мало чем отличался от вечера. Поздняя осень ударила морозами и прибила к земле сухую траву. Миф делал вид, что Маши не существует, а она так часто смотрела на его номер в своей телефонной книге, что однажды не стерпела.

Голос Мифа был усталым. Странно, что он вообще поднял трубку. Мог бы и не поднимать.

— Ну и что ты творишь?

— Я? — испугалась Маша.

— Зачем моталась к стройке? Или я непонятно выразился, когда приказал тебе сидеть на месте?

Она замолчала — Миф всё знал, и от этого Маше сделалось стыдно, будто она лазила в буфет за вареньем и разбила банку.

— А вы меня бросили.

— Привыкай, — сказал он, помедлив, — в этой жизни рассчитывать можно только на самого себя. Никто другой тебя не спасёт.

Она помолчала ещё и бросила трубку.

Ночами она почти не спала — слушала не-человеческие шаги в пустых коридорах. В душевой выли трубы. Сквозь плотные шторы просвечивались пляшущие тени. Скоро они должны были прийти — всё трое. У Маши было уже не так много сил, но от отчаяния она надеялась, что этого хватит. Она угасала. Что делать потом, она не знала.

Ляля передвигать по общежитию перебежками. У пояса болтался мешочек с кирпичной крошкой, солью и каплей молока. Дверь в блоке была приоткрыта. Ляля подождала у косяка, принюхалась — вроде бы ничего.

На лестнице, у тусклой лампы, зависла тень, обойти её удалось, только прижавшись вплотную к перилам. Почуяв Лялю, тень вспучилась и потянула к ней ложноножки.

— А вот выкуси, — прошипела Ляля и бросила в угол щепотку кирпичной крошки с солью. Тень прижалась к стене.

Ляля сбежала по лестнице, не оглядываясь. Мимо душевой — бегом. Хорошо, что находились умные люди и вовремя запирали двери туда, ещё и подпирали снаружи стулом. Хотя к утру стул все равно оказывался отодвинут, а дверь приоткрывалась на целую ладонь, но кто знает, что было бы, если бы её не запирали. Конечно, гораздо хуже.

Седьмую ступень на каждой лестнице покрывал слой пыли — туда никто не наступал. Зеркальные панели на дверях закрывали простынями. Навстречу Ляле попались только две девушки из второй группы да парень с пятого курса, она обменялась с каждым понимающими взглядами.

Первокурсники предпочитали отсиживаться по комнатам, они уже понимали, что стулья и замки — недостаточная защита, а в соль с кирпичной крошкой всё ещё не верили, поэтому по ночам спали по очереди.

В холле общежития ярко горел свет. Покосившись на дверь подвала, Ляля шмыгнула в закуток между комнатой вахтёрши и доской объявлений. Там помещался буфет.

— Мне два пирожка с повидлом и один с капустой. Нет, два с капустой, пожалуйста. — Она высыпала из кулака нагретые монеты.

Парень с четвёртого курса покупал подогретую котлету.

— Скорее бы уже сессия, чтобы общежитие снова почистили, — сказал он, понимающим взглядом мазнув по Ляле. Взгляд замер на мешочке у пояса. — Надоело это.

— Ага, — вздохнула она, прижимая к груди свёрток с пирожками. — В этом году как-то быстро и жестоко всё вышло. К чему бы?

Дорога обратно оказалась чуть проще: тень на лестнице сидела смирно. На бегу вынимая ключ из кармана, Ляля воткнула его в замок, прокрутила. Ну вот и родная комната, под порогом — соль и кирпичная крошка, шторы плотно закрыты. Можно расслабиться.

Маша вошла в квартиру Алекса и тут же ощутила это. Похолодели кончики пальцев. Стянув сапоги быстро, как только смогла, она не дослушала предложение чая и бросилась в его комнату.

Рядом с погасшим компьютером стояла глубокая тарелка с водой. Шторы были задёрнуты — горела свеча. Она увидела стриженый затылок Алекса. Тот склонился над книгой.

Маша закрыла глаза и почувствовала незнакомые тяжёлые шаги за стенами. Шаги были снаружи, но уже близко.

— А ну-ка стой!

Алекс обернулся, сияя на неё улыбкой.

— Ты как раз вовремя, можешь помочь. Я тут пытаюсь разобраться с технологией вызова, мне принесли книжку. Ну ты же знаешь, да?

В несколько шагов она пересекла комнату и смахнула со стола тарелку. Вода в ней уже порозовела от крови. Тарелка упала на колени Алексу, брызнув порченой водой ему на одежду. Маша раздёрнула шторы.

Она прислушалась: шагов больше не было. Видимо, Алекс не преуспел в призывах. Ему сложнее: он-то — не яркая лампочка, обычный огарок в темноте.

— Идиот, — сказала она членораздельно. — Никогда больше так не делай. Понял меня?

— Почему?

Алекс смотрел на неё бездомным псом, пальцы сжимались на подлокотниках кресла. Маша знала, что её услышит его мать и наверняка осудит, потому что зазорно кричать на инвалида.

— Потому что ты вообще не представляешь, что это, что случается! Людей потом по кускам собирают, а в лучшем случае — сразу в дурдом. Ты об этом мечтаешь, да?

Он опустил голову.

— Извини, я не знал.

— Извини, — передразнила его Маша. Злость схлынула, оставив горькое послевкусие. Её ведь разозлил не глупый эксперимент Алекса. В конце концом, тихий дом, самый спокойный район города — всё, что могло сюда прийти — пара домовых духов из подвала. Ну скрипела бы дверь по ночам. Разбилась бы пара чашек. Вряд ли их хватит на большее.

Она злилась на себя, потому что секунду назад видела себя со стороны. Безрассудную, ошалевшую от свалившейся на неё силы. Она пошла в чёрный дом — и никакие правила не были ей указом. Она пошла к Смертёнышу, и ей было плевать, что маленький мальчик уничтожает целый дом. Она пошла на заброшенную стройку, и то, что увидела там — ввело бы в ужас любого нормального человека, а она потащила это за собой.

Прижавшись спиной к подоконнику, Маша провела руками по лицу, раз, другой. Сжала зубы, чтобы они не застучали.

Она очнулась от прикосновения — Алекс сжимал её локоть.

— Прости, я всё понял. Правда понял. И спасибо, что так переживаешь за меня.

Маша смотрела в его глаза.

— Я тебя люблю, — сказал Алекс.

Повисла дурацкая пауза. Он кривился в невесёлой улыбке.

— А ты меня?

— Я не уверена, что правильно трактую термин любовь, — сказала Маша и отвернулась.

Мама Алекса уже называла её Машенькой, щебетала, когда открывала двери, и угощала чаем с дорогими конфетами. Маша не любила сладкого, но конфеты ела, чтобы никого не обидеть. Алекс сидел рядом и смотрел на неё влюблёнными глазами.

На четвёртом свидании он протянул ей коробочку, оббитую красным бархатом. Маша вздрогнула. Вероятно, есть нечто такое в женских инстинктах, чтобы при виде красного бархата сбивалось дыхание и учащался пульс.

Руки Алекса нервно дрогнули. Наверняка в его мечтах Маша кидалась ему на шею.

— Не бойся, это всего лишь цепочка.

— В честь чего? — Маша провела рукой по горлу, как будто могла убрать то, от чего голос делался сдавленным.

— Просто в знак любви. Если не хочешь — не бери, я выброшу её в окно. — Лицо Алекса сделалось злым и каким-то измождённым.

На белой атласной подушечке вилась цепочка — широкая, золотая. Прямо как в фильмах. Маша взяла коробочку из его рук и поставила на стол, рядом с компьютерным монитором.

— Давай так. Ты подаришь мне её позже. Нужно ведь ещё пообщаться, проверить отношения.

— Всё ясно. — Он крутанул колёса инвалидного кресла, так что сразу оказался к ней спиной. — Ты просто не хочешь иметь дела с таким уродом, как я. Скажи сразу, что хочешь меня бросить. Не понимаю, к чему тянуть.

Она села на край кровати, устало сложила руки на коленях. Рассказать бы прямо сейчас. Рассказать бы всё честно и уйти, пока зыбучие пески этой семейки не утянули её на дно. Потому что иначе не выпутаться из постоянной лжи.

— Алекс, знаешь… — пробормотала она. Голос сделался потусторонним, страшным — Алекс резко обернулся.

В чём она перед ним виновата? Почему чувствует себя таким ничтожеством, поднимаясь в лифте на его этаж, нажимая на упругую кнопку звонка? Она ничего ему не сделала. Она его не любит, и что? Можно подумать, у всех молодых пар, которые только начали встречаться, пылают шекспировские страсти.

— Знаешь, Алекс, я хотела объяснить тебе одну вещь. Только выслушай меня, пожалуйста, до конца. Я — очень плохой человек. То, что я творю, непорядочно, поэтому я хочу тебе рассказать.

Его затрясло. Маша ещё никогда не видела, чтобы человека трясло так сильно, чтобы губы не складывались в слова. Алекс принялся хватать её за руки.

— Замолчи! Нет, замолчи.

Его пальцы были цепкими и влажными, и Маша сдалась.

— Ты любишь его, да? — зашипел он, больно сжимая её пальцы.

Она испугалась.

— Кого?

— Своего Мифодия.

Нужно было договорить до конца. Раз начала, то продолжай, иначе зачем начинала, — так любила говорить Горгулья. Особенно тем, кто не подготовился к семинару. Она тяжело сглотнула.

— Ты знаешь…

Алекс вдруг отступил.

— Я не хочу ничего слышать про твоего бывшего. Это пройдёт. Я знаю, всё будет хорошо, ты только не уходи. Пообещай мне, что не уйдёшь.

Она чувствовала себя прикованной наручниками к батарее. Хотела сбежать, а не могла. Выдуманный мир и настоящий так удачно совпали, что ей не пришлось объясняться — Алекс сам умножит три на четыре. Вышло красиво, как в любовном романе.

Они сидели на подоконнике лестничного окна — между четвёртым и пятым этажами. В спину поддувало холодными ночными сквозняками. Рауль цеплял струны гитары, и они стонали, как обиженные птицы.

— Знаешь, жизнь — такая удивительная штука, — сказал он, сощуривая глаза, как будто в тупике общажного коридора притаилась великая мудрость, и её требовалось рассмотреть. — У меня была девушка, но её пришлось бросить. Она меня не понимала!

— Это как раз таки не удивительно. Иногда даже я тебя не понимаю, — усмехнулась Маша, покачивая в воздухе ногами. Она наблюдала за серой тенью, которая то выползала из-за дверного косяка, то пряталась обратно. Мимо проскочила девушка с первого курса — тень вытянулась и потемнела, напитавшись от её страха.

— Не оборачивайся! — крикнула в спину первокурснице Маша.

Тренькнула гитарная струна, как будто всхлипнул ребёнок. На четвёртом этаже захлопали дверями.

«Сейчас позовут комендантшу или просто прибегут ругаться», — лениво подумала она, но никто не вышел на лестницу. Тень забилась в угол, так что теперь её вряд ли получилось бы отличить от обычной игры света. Мигнула тусклая лампочка.

— А мне сегодня, кажется, делали предложение, — улыбнулась Маша.

— Надеюсь, ты отказалась?

Она кивнула.

— Ну и правильно, любовь — это крест, который весьма трудно тащить по жизни.

— И это мне ты говоришь, творческая личность? — усмехнулась Маша, забрасывая ногу на ногу. Мимо тени прошлёпала Инесса — девушка из второй группы, бросилась, не глядя, щепоткой кирпичной крошки и соли. — Любовь — это вдохновение.

Рауль задумчиво ущипнул гитарную струну, она взвизгнула, как испуганная собачонка.

— Выдуманная любовь — вдохновение. Настоящая — тяжёлый крест. Я тебе не советую.

Она усмехнулась. В спину дуло ледяным сквозняком, и хоть батареи под окном были горячими, она всё равно продрогла. Маша больше не спала ночами, теперь она просто не могла спать. Она слышала разом весь не-человеческий город, его шаги, стоны, шорохи. Она оборачивалась и наступала на седьмые ступеньки. Влипнуть сильнее, чем влипла она, было невозможно. Ночами она сидела в гудевших душевых и на открытых окнах.

Иногда к ней приходили одногруппники. Маша подозревала, что они договорились и приходили по очереди. Они, наверное, боялись за неё. Позавчера с ней сидела Ляля, клевала носом в конспекты, но трещала без умолку. Вчера — Ник готовил оладушки, и они с Машей просидели всю ночь на кухне. Завтра наверняка не будет спать Сабрина.

Хотя теперь-то ей совершенно нечего было бояться. Даже ползучая тень под дверью принимала Машу за свою.

* * *

Горгулья пришла на вторую пару и одним жестом заставила молчать всех, включая покрасневшего Максима и Лялю, которая грустно маячила у доски.

— Маша Орлова, зайди ко мне в кабинет после занятий.

Хлопнули двери. Со всех сторон на Машу посыпались смешки и косые взгляды. Сидящий сзади Рауль ткнул её в спину отточенным карандашом.

— Ей, красавица, что ты опять натворила?

Маша дёрнула плечом.

— Я из-за тебя в идиотский ситуации, — сказала она Сабрине.

Та приподняла левую бровь. Правой у неё получалось выразительнее, но Маша сидела слева.

— Ты в ней не из-за меня.

Опять заговорила Ляля, пространно рассуждая о решении задачки — когда она не знала решения, всегда пускалась в размышления. Маша собрала тетрадки и ручки в сумку, не дожидаясь конца пары, и ещё минут двадцать сидела перед пустым столом. Ничего не записывала и старалась никуда не смотреть.

После звонка она взбежала по лестнице так быстро, как только смогла, растолкала тихих первокурсников, которые толпились перед большой лекционной аудиторией. Кабинет Горгульи был в самом конце коридора.

Маша постучала и, ничего не услышав, нажала на ручку. Горгулья сидела за столом. В серой форме, сосредоточенная, сжатая. Она подняла глаза на Машу и кивнула.

— Садись, куда хочешь.

Маша выбрала стул у окна, в середине длинного ряда. Так ей казалось безопаснее. Горгулья поднялась и прошлась перед ней, с силой впечатывая в пол низкие каблуки туфель.

— Так значит, проклятье, — сказала она таким тоном, будто они продолжали давний разговор. — И ты можешь объяснить мне, как всё получилось?

У Маши пересохло во рту, а язык намертво прилип к нёбу. Рассказывать обсидиановой горгулье про любовь? Она сочтёт всё выдумкой, сумасшествием, температурным бредом, да чем угодно, кроме правды. Сумка оттягивала плечо. Маша бросила её на соседний стул.

Горгулья села рядом и заглянула Маше в лицо сквозь занавеску её волос. Неожиданно мягко сказала:

— Не бойся. Я заметила, что ты стала другой. С тобой что-то произошло.

Маша не знала, что отвечать. Ей удивительно было уже то, что Горгулья сидела рядом и так спокойно размышляла — изменилась. Изменилась — значит, сначала была одна, а потом стала другая. Какой же она была раньше?

Она закрыла глаза.

— В общем, мы с ним бывали на разных… объектах, и я вытаскивала сущности. Или не вытаскивала.

Горгулья резко подобралась.

— На каких именно? Можешь перечислить все?

Маша тяжело сглотнула — пересохшее горло не выносило такого количества слов — и стала перечислять. Когда добралась до стройки, где умирали бродячие псы, Горгулья встала.

— Ты заходила туда? Насколько далеко?

— Заходила, конечно. Несколько раз. И в двухэтажный дом на улице Восстания. Нельзя? Я была с Мифодием Кирилловичем, у него ключи…

— Ключи. Это меня и беспокоит. Нам запрещено водить курсантов к сущностям сильнее четвёртой категории. Мифу, конечно, закон не писан, — пробормотала она, отворачиваясь к окну, и прикусила губу, как будто сожалела о сказанном. — Теперь мы найдём на него управу. Зря ты не рассказала раньше.

Маша смотрела в пол, на разошедшиеся доски паркета. Рассказать раньше. Рассказать всё, и стать монстром, гораздо страшнее Мифа. Она не только заходила в поле действия сущностей, она ещё и кормила их собой.

— Не бойся, — повторила Горгулья, — он тебе больше ничего не сделает. Но для начала нужно провести кое-какие проверки. Проклятье хорошо выявляется приборами. Нам нужны доказательства, понимаешь?

Маша угрюмо качнула головой. Унизительнее не придумаешь — доказывать, что стала жертвой. Миф будет смотреть на неё с ещё большим презрением, чем сейчас.

— Можно как-то без этого?

— Нет. Нельзя. — Горгулья подхватила трубку телефона, но пока набирала номер, всё ещё выговаривала Маше: — Как ты себе представляешь суд без доказательств? Ты скажешь одно, он — другое, и что дальше? А… Алло, деканат?

День превратился в отпечаток грязного ластика — им пытались стереть небо, но за окном клиники остался этот серый мазок с комочками облаков. Приборы спали. Маша сидела на жёсткой кушетке, закрыв глаза, и пыталась слушать мир вокруг себя. Мир жил привычной жизнью, хлопали двери, звучали голоса. Потусторонних шагов не было.

Наверное, у специализированной клиники была очень хорошая оборона. А она маялась невозможностью перебить оборону, выйти, услышать те шаги. Ключи у неё отобрал Миф, но она всё ещё могла доехать до улицы Восстания и через окно влезть в заброшенный дом. Хотелось на волю.

Мазок неба за окном потемнел до синевы.

В комнату вошли — Маша вздрогнула и очнулась. Врач — высоченный мужчина, белый халат на нём казался куцым, сел за стол. В его руках зашуршали тонкие приборные ленты, ослепительно-голубые, с тонкими чёрными ниточками графиков. На стул опустилась Горгулья.

— Так, — сказал врач и привычно потянул низким голосом: — Та-а-ак. Странно. Ничего тут нет. Совсем ничего.

Под взглядом Горгульи он просмотрел всю ленту до конца, хотя и после этого не изменил решение.

— Ничего нет. Я, дамы, в войну ещё здесь работал. Я такое видел, вы себе не представляете.

— Представляем, — глухо подтвердила Горгулья. Он как будто не услышал.

— Я такое видел. А с этой девочкой всё совершенно нормально. Сами взгляните. Ладно, не надо. Но я понятия не имею, по какому поводу паника.

Маша смотрела на него зачарованно. Под её взглядом врач откинулся на спинку стула и закинул руки за голову. Обернулся к Маше и подмигнул. Горгулья сидела, не шевелясь. Казалось, даже на её лице двигаются одни лишь губы.

— Может быть так, что приборы не увидели проклятья?

Врач дёрнул плечами.

— Теоретическим может, конечно. Техника ведь не совершенна. Но я никогда такого не встречал, да. Обычно хоть что-нибудь да проявляется.

— Можно я пойду? — сказала Маша громко. На неё никто не обратил внимания.

Сейчас ей выскажут. Сейчас ей всё выскажут, чтобы не смела очернять образ Великолепного Мифа.

Горгулья взялась за переносицу.

— Можно повторить все эти опыты?

— Теоретически да. Буду ждать вас завтра.

— Можно мне идти? — сказала Маша с отчаянием. Её передёргивало от ужаса, стоило представить, как она остаётся с Горгульей один на один.

Врач обернулся к ней, глянул жалостливо.

— Ну иди уже, иди, горе. Ты радоваться вообще-то должна. С проклятьем, знаешь, как живётся. Врагу не пожелаешь. От проклятий умирают вообще-то.

Она вспомнила болезненное лицо Мифа после того, как он пропал в первый раз. Тени под глазами, бесцветные губы, глубокую морщину на лбу. Значит, не пожелаешь врагу? Тогда что же, почему она ничего не ощущала, кроме острого желания забиться в угол?

Маша сползла с кушетки и поплелась к двери. Затёкшие ноги приходили в чувства.

— Стоять, — скомандовала Горгулья. Она заставила её обернуться и долго смотрела в глаза. — Лучше тебе сразу сказать правду.

Ошалевшая от усталости и несправедливости, Маша не стала сдерживаться.

— Миф сказал мне, что где-то подцепил проклятье. Он не мог выяснить, где, не мог его снять. Он сказал, что если перекинет проклятье на меня, ему будет легче, он сразу со всем справится. Если он врал, то зачем?

— Горе, тебе в эти дни бывало плохо? Болело что-нибудь?

Маша перевела взгляд на врача. Над его головой мазок неба красился в серо-жёлтый. В больничном парке зажигались фонари. Горгулья смотрела на неё устало и выжидательно. Даже если бы Маша бросилась сейчас бежать по вихляющимся коридорам, Горгулья всё равно бы поймала её этим взглядом и остановила бы.

— У всех бывают дни, когда плохо, — сказала Маша уже не так уверенно.

— Как у всех — не считается.

— Тогда нет. — Она опустила голову.

— Тогда нет и проклятья. Нечего тут доказывать. Я уж не знаю, зачем вашим недоброжелателям такое выдумывать. — Он повертел в руках приборную ленту, как будто пытался завязать её в бантик.

— Так можно мне пойти? — повторила Маша голосом двоечника с задней парты.

Она ушла со второй пары. Сабрину бросила в библиотеке и сбежала, стараясь не обращать внимания на суровый взгляд охранника. Куртку насквозь продувал ветер.

За ночь лужи покрылись льдом, и под ногами хрустело. Маша добежала до автобусной остановки, только потом оглянулась. В сонном мареве институт блестел окнами.

Сегодня должно состояться заседание кафедры. И хорошо бы без неё. Маша отключила телефон и сунула его поглубже в сумку. Не хватало ещё сидеть там, в сотый раз рассказывая, в сотый раз убеждаясь, что ей никто не верит. Приборы не врут, значит — врёт она.

…Заполночь в комнате горел свет.

— Хоть ты мне веришь?

Сабрина неопределённо покачала головой, так что край ей широкого рукава мазнул Машу по плечу. Пауза всё тянулась. Пауза была слишком красноречивой.

— Я верю в то, что твой Миф — сволочь. Этого мало?

— Ясно, — сказала Маша и легла лицом к стене. Спать она не могла, а лежать лицом к стене — запросто. — То есть, по-твоему, я вру, что он меня проклял, да?

Сабрина соскользнула с края постели. Неслышно прошла по комнате — Маша наблюдала за её тенью на выцветших обоях и кусала ноготь. Тень взмахнула руками-крыльями.

— Почему ты так вцепилась в это проклятье? Довольно уже того, что Миф приводил тебя к сущностям высокого уровня. Я понимаю, что ты на него обижена, но зачем говорить о том, что не может быть доказано в принципе? — Она помолчала и добавила потухшим голосом: — Даже если проклятье и было, но, скажем, ушло со временем, нужно было сразу идти к Горгулье, а не выжидать неизвестно какой погоды у моря.

Маша крепко зажмурилась, чтобы не видеть тень. Можно, к примеру, представить, что её нет в этой комнате, а вокруг — разрушенный дом на улице Восстания.

— Но ты же не хотела мне говорить, ты же молчала до тех пор, пока совсем паршиво не стало, — сказала Сабрина и выключила свет.

Утром Маша видела, как секретарша из деканата крепит на доске объявлений листок: «Собрание состоится…». Оставалось только убегать.

Что ей слушать на собрании? Маша и так закрывала глаза и видела, как Миф поднимается, тянет паузу, чтобы слова его звучали весомее. Как он мерит широкими шагами расстояние от задней парты до кафедры.

— Коллеги, вы знаете историю этой девочки с её собственных слов. Было бы неплохо выслушать ещё и мой взгляд на это. Понимаете. — Он отводит глаза. В очках играют солнечные блики. Ворот светлой рубашки аккуратно расправлен над воротом свитера. — Произошла неприятность. Да, именно неприятность, по-другому это назвать трудно. Так случается. Девочки влюбляются в преподавателей. Возможно, я неправильно среагировал, не сразу понял.

Блики в очках. Взгляд поверх — на всех сразу и ни на кого. Холодное безразличие.

— Она обиделась, когда я сказал, что между нами, естественно, ничего быть не может. От обиды и наговорила всякого, проклятье ещё какое-то приплела. Молодость, гормоны. Это простительно, конечно.

Простительно! Простительно, к чёрту его! Маша была точно уверена, что он скажет именно так. И слушать это она не собиралась и не могла.

Она знала, что проклятье есть, и этого было достаточно. К чёрту всё.

Автобус ехал очень медленно — капля в ливне городского транспорта. На всех перекрёстках стояли заторы. Телефон мёртвым камнем лежал в сумке. Маша буквально ощущала его, и её казалось, что ей должны названивать с десятка номеров. Скоро заседание кафедры.

Она никогда ещё не сбегала с занятий.

Автобус вырвался из пробок и покатил по улице, которая с обеих сторон была заставлена типовыми пятнадцатиэтажками. Спальные районы потянулись справа и слева. Маша вышла на остановке — снова пропустила нужную — и по замерзшим лужам пошла к брошенному дому.

Она увидела его издали. В тени чёрных, словно обожженных деревьев дом казался непривычно маленьким. В Машиных мыслях он давно вырос до размеров небольшого замка. Миф стоял на дорожке, ведущей к дому, и курил.

Их взгляды встретились. Миф бросил сигарету под ноги и махнул Маше. Она пошла ему навстречу — сама не понимая, зачем. Просто пошла, как крыса под звуки свирели.

— А я сразу подумал, что ты сюда пойдёшь. Я же забрал у тебя все ключи. А там решётки на окнах, замки, коды. Через окно лазаешь, как шпана, да?

Маша остановилась в двух шагах от него. Она уже видела, что он знает о миске с кровавой водой внутри чёрного дома. Видел — или предполагает, что увидит — примерно ту же картину на чердаке у Смертёныша и на брошенной стройке. И знает, для чего всё это.

— Ты на меня их натравить хотела? Ну и как успехи?

Маша упрямо молчала, пытаясь спрятать руки в рукавах, а лицо — за завесой волос. На крошащейся от старости асфальтовой дорожке дотлевала почти целая сигарета.

— Иди сюда. — Миф шагнул вперёд, попытался схватить Машу за плечо. Она увернулась. — Иди, не бойся. Ну хочешь, я извинюсь? Извини. Я переживаю за тебя.

— Как-то поздно вы распереживались, — буркнула она, отступая ещё на шаг. Сбежать бы, но за спиной Мифа маячил чёрный дом. Ей было некуда больше пойти. Не в институт же, на показательное заседание кафедры.

Миф сощурил глаза под очками.

— Не груби. Ты много глупостей натворила, но их всё ещё можно разрешить. Если ты будешь вести себя, как вменяемый человек, а не как истеричка.

— И что вам от меня нужно в этот раз? Побыть «яркой лампочкой» ещё где-нибудь?

Он сделал выпад, Маша не успела увернуться, и Миф крепко схватил её за локоть.

— Давай поговорим в машине. Холодно здесь, и дождь обещали.

Чёрный седан стоял тут же, в конце дорожки.

— Пристегнись.

Маша хватала ртом воздух. Внутри машины было накурено, но Миф не открывал окна. Боялся, что она закричит? Её замутило.

— Ты можешь пристегнуться?

Непослушными руками она пошарила вокруг, наткнулась на холодную ленту ремня безопасности. Пристегнулась.

— Куда мы едем? Хотите потащить меня на заседание кафедры?

Миф нервно хохотнул, трогая машину с места.

— Ну вот ещё, мне только цирковых представлений не хватало. Ты что думаешь, мне интересно перед ними оправдываться? Виноват я или нет — не их дело.

Глядя, как мелькают за окнами типовые высотки, Маша проглотила ярость, потом обиду, потом омерзение. Как всегда — смелость быстро закончилась. При Мифе она становилась немой и покорной, как овца. Она не умела ему сопротивляться.

— Так значит, ты их и правда на меня хотела натравить? — спросил Миф почти со смехом, как будто Маша атаковала его игрушечными солдатиками.

— Если бы я могла, я бы всю вашу жизнь разрушила. — От её дыхания на стекле появился запотевший островок.

— Ну-ну, и что бы ты сделала? Рассказала бы жене про любовницу? Домовых бы подняла на восстание? Не смеши. Разрушила бы она… Силёнки не те.

Маша закрыла глаза и в шуме двигателя попыталась различить знакомые нечеловеческие шаги. Напрасно — он был слишком далеко. Она сознательно тянула его в другой конец города, теперь, выходит, должна тащить обратно? Знать бы, куда её привезёт Миф.

Стекло было холодным — Маша прижималась к нему лбом. На светофорах на неё оборачивались водители и прохожие. Может быть, стоило покричать о помощи, постучать в стекло, чтобы обратили внимание, а потом на ближайшем посту дорожной полиции остановили бы Мифа. Маша думала обо всём этом вяло, словно бы следила за действиями персонажей в фильме. Она устала.

Минула черта города.

— Зря вы так ругаетесь, Мифодий Кириллович, — сказала она, тщательно артикулируя, зная, что ему неприятно так называться. — Я почти вытащила сущность из дома на улице Восстания. Я бы вытащила и посмотрела, могла она наложить проклятье или нет.

Миф даже не глянул в сторону Маши.

— Узнала. Сожрал бы он тебя, вот и всё.

— Так вы меня спасаете?

За окном потянулись реденькие лесопосадки. Молодые сосны протягивали ветви к машине, а ветер у обочин поднимал крошечные вихри из листьев. Маша оглянулась на город, убегающий назад, и ей стало жутко. Она скрюченными пальцами поцарапалась в стекло.

Миф заговорил, сначала вовсе себе под нос, потом громче, но всё равно — Маше не полагалось слышать его слова. Он говорил сам с собой.

— Надоело. Они считают, что могут мне указывать. Собрали заседание кафедры, заседальцы недоделанные. Воспитывать собираются. Какое тут, ко всем демонам, воспитание.

Он мельком глянул на Машу и одобрительно усмехнулся, оценив её пришибленный вид.

— Нет на тебе проклятья, можешь не убиваться так. Оно до сих пор на мне.

Она хотела вдохнуть и не смогла.

— Как это на вас? А то, что со мной творится — это что такое?

— Какое — такое? — Миф покачал головой, не отрывая взгляда от дороги, хотя она была почти пустая.

Редко-редко навстречу им выезжала машина — выныривала из тумана в низине и проносилась мимо, заставляя пригибаться сухую придорожную траву. Дорога шла с холма на холм, вверх-вниз.

— Насколько я знаю, ничего с тобой не было. Статью украли — так сама виновата. Нечего было отдавать её первому встречному. А с дракой совсем просто — уважительнее надо со старшими, уважительнее. И ничему тебя жизнь не учит. Давай сюда телефон.

Маша послушно вытащила его из сумки — холодное безжизненное тельце — и протянула Мифу. Одной рукой он вскрыл мобильный, вытряхнул аккумулятор и карту и бросил всё это в бардачок.

Она сидела неподвижно. Сосны за окном изошли на нет, и потянулись глухие бетонные заборы с пиками на верхушках. Машина чуть подскочила на железнодорожном переезде.

— И что теперь? — спросила Маша звенящим от злости голосом. — Заново проклинать будете?

— Есть одно предположение, — уклончиво отозвался Миф.

— Какое?

Он не ответил. Свернул с главной трассы влево, потом ещё раз влево. Машина запрыгала по размытой дождями грунтовке.

— Какое? — крикнула Маша, срываясь на высокие ноты.

Вдалеке, в туманном мареве, замаячили низенькие строения, ограды, вихляющая лента дороги. Миф усмехнулся. «Истеричка», — подумал он. Маша готова была поклясться, что он подумал именно так.

— Ну, дело в том, что проклинать могут не только сущности. Что вообще значит — проклинать? Ты слышала? Читала хоть? Я на твоём месте перерыл бы всю библиотеку. Так значит, проклятье — некое недоброе пожелание. Очень сильное. Оно въедается в человека, пожирает его изнутри, как глист. Ясно тебе?

Маша сидела, глядя на дорогу. Из тумана торчали острые пики и крыши, как грибы. Крыш было всего несколько, и все они — маленькие, под какими не поместится и самая захудалая халупа. Потом машина нырнула в ещё один овраг, туман стал ближе, строения приблизились, и Маша увидела кладбище: сторожку, несколько старых склепов вдалеке, кресты, кресты, кресты до горизонта.

Судя по крестам, кладбище было очень старым, сейчас уже так не хоронили. Миф вздохнул, тяжело, как будто горло ему перетянули удавкой.

— Сущность проклинает именно потому, что она такой создана. Изначально враждебной. Человек проклинает, только если очень сильно ненавидит. Знаешь, как это?

Маша пожала плечами. Она терпеть не могла философские размышления за кружкой чая. Или за рулём машины, как сейчас.

— А мне кажется, ты знаешь.

— Вы хотите сказать, что это я вас прокляла?

Она закрыла глаза и почти услышала шаги — где-то на периферии сознания, так тихо, как будто она их нафантазировала. Но они были.

Миф ей больше ничего не сказал. У ворот он остановил машину и вышел поговорить со сторожем. Через запотевшие стёкла Маша видела, как Миф демонстрирует сторожу синее удостоверение. Тот достаёт очки из кармана пуховика, внимательно вчитывается и кивает.

Маша ткнулась в бардачок. Ломая в отчаянии ногти, вытащила откуда мобильный, сунула на место аккумулятор.

— Вот не доходит с первого раза. Отдай. — Миф вырвал телефон из её одеревеневших пальцев.

Когда он вернулся за руль, в машину проник резкий запах мёрзлого воздуха и высокого неба. Маша старалась не дышать, вжавшись в дверцу со своей стороны. Она жалела, что не села назад: вытащить её оттуда было бы труднее.

Сторож загремел цепями, заскрипел воротами. Створки вычертили полукруги на подтаявшей земле. Они въехали на кладбище, и вокруг разом стало тише.

Аллеи здесь спутались в паутину, а главная то и дело двоилась и троилась. Ехать приходилось очень медленно, один раз Миф чуть не угодил колесом в воронку просевшей земли и долго ругался от облегчения, что всё-таки не угодил. Посреди дороги оказалось дерево — уверенная сосна одним боком подпирала оградку, и проехать мимо было невозможно. Миф остановил машину так близко к дереву, что это стало ясно.

— Дальше придётся пешком.

Маша вжалась в сиденье.

— Что вам от меня нужно?

— Не мне, а нам. — Миф нетерпеливо махнул рукой. — Идём уже, не буду я тебя убивать, слишком много возни. Тебе самой станет легче, если всё это кончится.

Он постоял, облокотившись на открытую дверцу, рассматривал непривычно поголубевшее небо.

— Как всё это кончится? — спросила Маша, отлипая от стекла.

— Очень просто. Твои способности не бесконечны, как только они иссякнут, всякая нечисть перестанет к тебе липнуть. И ты от меня отцепишься. Ну, выходи. Я что тебе, мальчишка, чтобы ждать весь день под дверями?

Она вылезла, перебравшись на сиденье водителя, потому что дверцу с другой стороны подпирала облезшая оградка. Ноги слушались так себе. Маша выбралась на воздух и тут же чуть не свалилась, споткнувшись о корень.

— А когда они иссякнут?

— Надеюсь, что скоро.

Миф уверенно шагал по узким вихляющим тропинкам. Шуршали ленты на облысевших венках. Маша боялась потерять его из виду. В таком пейзаже не помогла бы и красная ветровка — везде было пёстро, хоть цвета поблекли от непогоды.

— Куда мы? — хрипло переспросила Маша раз, потом ещё. Ветер заставил её закашляться.

Миф на мгновение обернулся.

— Разве не знаешь? Я был о тебе лучшего мнения. Сейчас мы направляемся к самой сильной сущности нашего города, если считать вместе с пригородом. Ну, скажем по правде, есть и сильнее, но все они очень уж далеко. Запоминай, спрошу на экзамене.

«На экзамене». Маше хотелось рассмеяться. Она уже и забыла, что будет что-то ещё кроме серой дороги, сухой травы и кладбища. Если будет ещё экзамен, значит, жизнь не кончена.

Он замер возле высокого надгробия с золочёной надписью. Когда-то золочёной — теперь почти всё стёрлось, на камне осталась размазня из грязи и позолоты. Миф выудил из кармана сигарету.

— Дальше иди сама.

Дальше маячили тёмные развалины, там не было травы, даже сухой. Там не росло ни одного дерева. Маша попятилась.

— Я не пойду. Мне уже здесь страшно.

Чиркнув пару раз зажигалкой, Миф ругнулся и вынул изо рта сигарету.

— Это самовнушение. Здесь ещё не страшно. Вот шагов через десять — да. Но ты не бойся, как только он лишит тебя сил, я тебя вытащу. Понимаешь? Иди, другого выхода нет. Или ты лишишься своих способностей, или весь институт будет истерически рыдать ещё два года. Ты — непосильная ноша для нас.

— Вы сказали, что не будете меня убивать.

— Он тебя не убьёт. Сразу — не успеет. А потом я тебя вытащу, я же сказал. Иди уже.

Маша развернулась и бросилась прочь. Она тут же потеряла дорогу, заблудилась в переплетении тропинок, наткнулась на высокое надгробье в виде ангела, которое точно не видела прежде. Остановилась, чувствуя, как паника подступает к горлу. Миф её не догонял.

Со всех сторон пейзаж был примерно одинаковый. Она стояла в низине, и ни сторожки, ни высокой наружной ограды не видела. Идти обратно Маша боялась — вдруг в узком проходе её встретит Миф. Талант талантом, но в драке со взрослым мужчиной она не победит.

Тогда она прислушалась: в ветвях деревьев шумел ветер. Эти деревья были старыми, такими же старыми, как само кладбище, они прорастали сквозь мёртвых, и в другой раз Маша стала бы параноидально прислушиваться к каждому. В другой раз — если бы столкнулась с таким деревом где-нибудь в спокойном городе. Сейчас её больше занимало другое.

По всему кладбищу стелился низкий утробный вой, он как туман расползался по земле, заставлял оградки мелко трястись. Маша отступила в самый угол, прижалась к надгробию в виде ангела, но гул добрался до неё и здесь.

Бесполезно. Нужно было срочно выбираться с кладбища, иначе её затянет. Маша чувствовала знакомое покалывание в пальцах. Она попыталась успокоиться — вдох, выдох. Её сумка осталась лежать в машине Мифа. Телефон — там же. У неё не было другого выхода, кроме как выбираться самой. Кого тут звать на помощь?

Выглянуло солнце и чуть разбавило туман в низине. Маша различила покрытый трещинами склеп возле огромной липы — там она точно проходила. За ним само собой нашлось надгробие со стёршейся позолотой.

Гремя цепью, сторож запер кладбищенские ворота. Сел на скособоченную скамейку у дома. Солнце припекало здесь так, что оттаяла ледяная корочка на земле. Он сидел и щурился на солнце, как в последний раз. Как будто мог отогреться.

Миф оставил машину в десяти шагах от ворот и присел рядом, закурил.

— А если она не выберется? — поинтересовался сторож, разминая в пальцах подаренную ему сигарету. Курить он никогда не курил — не ел, не пил и не спал, — но любил ощущение рассыпающегося табака под пальцами.

Миф усмехнулся, тоже сощурившись на солнце.

— Шериф, она выберется. Куда она денется.

— Нет, а если всё-таки не выберется? Люди на это кладбище давно не суются. Только ты. Да и ты уже лет пять не появлялся.

Миф подумал и вывалил из кармана ветровки целую пригоршню амулетов, перепутанных друг с другом так, что уже не распутать. Они почернели, всё до одного: и жёлтый глаз на вощёном шнурке, и прозрачный шарик — внутри него вместо пузырьков теперь был туман, и заяц с пуговичными глазами, и серёжка в форме ангельского крыла, и ещё что-то, что — не разобрать.

— Ну не выберется, и бог с ней, — буркнул Миф и нашарил в кармане летучую мышь с пластиковым оскалом. Поддел брелочное кольцо ногтем и нацепил его на общую связку. Подбросил на ладони. — С каждым разом таскать тяжелее, но они ещё работают. Шериф долго терзал сигарету в пальцах.

— А ты пять лет не появлялся. Пять лет — это же много для человека?

— Как сказать, как сказать, — протянул Миф и затянулся новой сигаретой.

Тёплый дым в горле почти принёс облегчение. Но здесь даже табачный дым пах странно, гниющей листвой и сырым туманом. Миф взглянул на часы и приказал себе остаться ещё на тридцать минут, хотя его тянуло уехать немедленно.

Вскоре он понял, что часы остановились. Ещё бы, на них же не было амулетов. Солнце спряталось за облака, и ледяной ветер затушил огонёк зажигалки. Ёжась, Миф поднялся и прошёлся взад-вперёд перед воротами.

— Куда ты теперь? — спросил Шериф. Когда-то Миф сам научил его этой фразе и ещё десятку подобных. До этого Шериф мог лишь рычать — то грозно, то жалобно. А ещё Миф принёс ему жёлтую звезду, чтобы прицепить к куртке, слева, на грудь.

— Уж точно не в город. — Миф помолчал, вцепившись в прутья ограды, как заключённый в свои решётки. — Я только что угробил девчонку. Если она умрёт, то проклятье уйдёт, конечно, но возникнут другие проблемы. И ещё это идиотское заседание кафедры. В общем, мне лучше исчезнуть. Пусть поищут её и решат, что её съело то чудо из брошенного дома. Сама виновата, нечего было его кормить.

Он обернулся: оказалось, Шериф давно ушёл в дом, и дверь была плотно закрыта изнутри. Выходит, он разговаривал сам с собой. На Шерифа не стоило обижаться: откуда ему знать о вежливости?

Миф лбом прижался к ржавым прутьям и краем сознания ощутил шаги. Первая мелькнувшая мысль — выдержат ли амулеты ещё одну встречу, но он тут же понял, что шаги человеческие, хоть и слегка странные, будто идущий продирался через терновник.

Он увидел её через пару минут — по главной аллее Маша шла, замирая на каждом шаге, рассматривала глинистую дорогу у себя под ногами и делала ещё один шаг. Руки она прятала в карманах.

Миф облизал пересохшие губы. Маша подняла голову и тут же увидела его. Кажется, улыбнулась. Между ними оставалось шагов двадцать — не больше, а он ещё не знал, что ей говорить. Жалких двадцать шагов.

Она пробежала их так, словно могла не успеть. Прижалась к прутьям с той стороны. Слишком уставшая, чтобы говорить, перепуганная.

— Ох, я уже собирался вызывать спасателей, — наконец выдавил из себя Миф. — Будешь знать, как сбегать от меня, ясно?

Её взгляд сделался жалким. На створках ворот звякнула цепь.

— Погоди, я сейчас сторожа позову, он откроет, — сказал Миф и отвернулся, чтобы только не видеть её взгляда.

Маша забралась на заднее сиденье, отказалась от воды и сразу легла, ткнувшись лицом в пыльный чехол. Пахло сигаретами.

— Замёрзла? — спросил Миф чужим голосом.

Она не ответила. Миф так говорил с тех пор, как встретил её у ворот, будто в горле у него застряла рыбная кость, ему плохо, ему больно, а вылезать она не собирается, и даже запить нечем. Этой рыбной костью была она.

— Хочешь, принесу плед из багажника?

Маша снова не ответила. Какого демона ей сдался плед. Так ничего и не дождавшись, Миф вздохнул и завёл машину. Та бодро запрыгала по ухабам.

— Так ты замёрзла или нет? — Он как будто задался целью вытребовать с неё хоть слово.

Маша перевернулась на спину и уставилась в клочок неба за окном. Убегало вдаль чёрное пятно сторожки, из-за облаков снова показалось солнце — холодная монетка в небе. Замёрзла ли она? Это ощущение было не главным и уж точно — не единственным.

— Вы вроде не собирались меня убивать, — сказала она тоже не своим голосом — чужим.

— Я тебя не обманывал, — жёстко произнёс Миф и разом как-то успокоился. Опустились судорожно распрямленные плечи. Маша не могла сказать точно, но ей показалось, что выезжая на трассу, он свернул в другую сторону. Не к городу.

— А что тогда?

— Я сделал всё, как сказал. Он тебя зацепил. Понимаешь, если аномалия слишком сильная, она способна зацепить человека и волочиться с ним хоть в другой город, хоть в другую страну. Так бывает. Он выпьет тебя, ты погаснешь и будешь как все, ясно?

Ей было неясно.

— Почему я должна быть как все?

— Потому что быть как все — хорошо. Потому что паршиво быть лампочкой, на которую слетается всякая пакость. Потому что я так сказал, Маша, демоны тебя побери! — Он в исступлении стукнул ладонями по рулю.

В повисшей тишине машина попала колесом в выбоину и ощутимо дёрнулась. Миф вполголоса выругался и сбросил скорость. Мимо полетели промышленные постройки, частные дома, поползли толстые провода. Только проводив их взглядом, Маша заговорила снова.

— Вы не ответили. Почему?

— Потому что это ты наслала на меня проклятье. А ты не аномалия, Маша. Я тебя просто так не уничтожу. Мой единственный выход — лишить тебя сил. Я сдохнуть не хочу, понимаешь? Что ты заставляешь меня оправдываться! Я знаю, что делаю, а ты должна меня слушать.

Она села, потянулась к передним сиденьям, так что почти коснулась его волос. Сказала в самое ухо:

— Хороший план, наверное. Но вы ошиблись. Я вас не проклинала. Мне бы даже в голову не пришло.

— Ты сделала это непроизвольно. — Учительский тон, которому Маша долго не решалась противоречить. — Одной только ненавистью. Чувством, без слов, без заклинаний. Когда я отказался вытаскивать твою подругу из заброшенной больницы.

Где-то здесь крылась страшная несправедливость, а Маша не знала, как объяснить это ему.

— Нет, неправда, Миф. Я никогда не испытывала к вам ненависти. Даже тогда. Отчаяние, страх — может быть. Потом — злость. Или не знаю, что ещё.

Он вывернул руль так, что машина вильнула по дороге вправо-влево. Миф закрыл глаза. Посидел так, словно считал до десяти, и не секунду обернулся к Маше. В солнечных лучах очки блестели так, что за ними Маша не видела глаз.

— Какая разница, какие названия ты даёшь своим ощущениям. Мы имеем то, что имеем. А имеем проклятье, которое я больше нигде не мог подцепить. Если бы оно было в какой-то из сущностей, его бы так же легко подцепила и ты. И ещё — я не могу передать проклятье тебе, а это может быть в том случае, если у тебя защиты, которых нет, конечно. Ты даже кирпичной крошкой пренебрегаешь, хотя твоим друзьям она очень помогает. Или если ты наслала проклятье сама. Всё сходится.

— Да что сходится? Я не ненавидела вас, можете это понять или нет? Не было ненависти. Я вас любила. И сейчас люблю. На того, кого любишь, можно злиться, можно в пылу ярости говорить, что ненавидишь. Но его нельзя ненавидеть по-честному.

Машина вылетела на обочину и зависла над кюветом, потому что за секунду до падения Миф успел затормозить. Он обернулся — губы были презрительно сжаты. Мимо, гудя, как пароход, пронёсся огромный грузовик.

— Я же сказал, мне всё равно, как ты это называешь. И хватит пудрить мне мозги. Ты не можешь любить меня теперь. Я не верю. А если хочешь надавать на жалость, то фокус не пройдёт.

Она слишком устала, чтобы спорить, но пнула его сиденье и сказала:

— Вы равняете всех по себе.

Миф мотнул головой, опять блеснули в солнечном свете узкие прямоугольные очки.

— Невозможно любить того, кто предал.

— Да вы вообще любить не способны. — Маша откинулась на спинку сиденья. — Никого, кроме себя.

За окном качалась под ветром сухая трава — степь тянулась до самого горизонта, деревья притаились испуганными стайками. Куда бежать? Ни одного дома в зоне видимости. Телефон и сумка — у Мифа. Без денег она далеко не убежит.

— Ты жить меня не учи, — сказал он и снова завёл автомобиль. Маша видела, как нервно подрагивают руки Мифа на руле. Внешне он всегда был спокоен, а изнутри?

— Куда мы едем? Я хочу есть, — буркнула Маша в сторону.

— Успеешь.

Глава 6. В сущности

Ты слышишь — кто-то рядом.

Степь накрылась темнотой, как одеялом. Фосфоресцировали чёрно-белые дорожные ограждения, и горели красные глаза теплоцентрали, но до них всё время было далеко. Маша задремала, привалившись боком к дверце.

Ей снилась кладбищенская сущность: туман под ногами, низкий гул, от которого покачивалась трава, деревья, прорастающие сквозь мёртвых. Постепенно гул складывался в тихий ласковый напев — дрожащий мягкий голос выводил колыбельную. Несколько нот, две строчки, протяжное подвывание и всё заново.

Это была женщиной с кукольно-бледной кожей. На руках — рваные кружевные перчатки, в волосах запутались травинки. Подол её платья туманом расстилался на всё кладбище. Она шла медленно, делала шаг и ждала, делала шаг и снова ждала, глядя Маше в спину.

С бешено колотящимся сердцем Маша проснулась. Вспомнила, что сущность — образование нечеловеческой природы. Очеловечивает её только воображение — лепит, как из пластилина, фигурку, которую легче понять и признать, чем абстрактную энергетику места. От этого стало спокойнее.

Она облизнула сухие губы. Миф сосредоточенно вёл машину. Вокруг горели городские огни, их было много, желтоватых и тусклых. Мигнул на перекрёстке светофор и автомобиль Мифа с двумя другими тронулся с места. Когда она засыпала, вокруг была степь.

— Что это за город? — Маша озиралась на светящиеся окна магазинчиков и редкие фонари. Они переехали горбатый мост, свет фар выхватил из темноты чугунные перила. Она не узнавала этих улиц, и людей на улицах почти не было.

Миф пропустил её вопрос мимо ушей. Он заметно устал — то и дело клевал носом, но каждый раз вздрагивал и снова принимался следить за дорогой. Под колёсами застучала брусчатка.

— Так, — сказал он, въехав в тёмный двор. Сжал пальцами переносицу, сшибив очки вниз. — Так. Приехали.

Маша попробовала дёрнуть дверцу, но не смогла открыть её больше, чем на сантиметр — упёрлась в кирпичную кладку. Как в полусне попробовала ещё раз — железо проскребло по кирпичам.

— С другой стороны, — раздражённо прикрикнул Миф.

Она вышла, попала ногой в лужу и ощутила, как затекло всё тело. Дом вырастал из темноты, как будто был в неё закопан. Маша не сразу поняла, что это дом. Прямоугольники окон были тёмными.

Взяв её за локоть, Миф взошёл по трём скрипучим ступеням. Пасть подъезда разинулась им навстречу. Оттуда ничем не пахло, будто старый дом был стерильным. Деревянные лестницы скрипели на все голоса.

В руках Мифа оказалась гремящая связка брелков. Там, Маше почудилось, она различила знакомый оскал летучей мыши, но тут же потеряла его из виду.

— Зачем вам столько брелоков?

— Это вещи живых людей. Пока они у меня, сила этих людей меня охраняет.

Миф втолкнул её в крошечную прихожую, набитую хламом, о который Маша раз пять споткнулась, и включил свет. Лампочка закачалась, и Маша увидела, как с потолка разбежались штук десять толстых тараканов.

— Это чистый дом? — удивилась она, вспоминая скрипучие лестницы и пасть подъезда — в таких домах, казалось бы, должны водиться самые жуткие сущности.

— Ну да. Он приготовлен под снос, поэтому здесь почти никто не живёт. — Миф запер входную дверь и постоял, привалившись к ней спиной. Он выглядел старше своих лет, и Маша вспомнила тот день, когда столкнулась с ним в коридоре, так запали глаза и кожа обтянула выступающие скулы. Она испугалась.

— Что с вами?

Миф криво усмехнулся.

— Со мной проклятье, ты ещё не поняла? Раздевайся и марш на кухню.

Раздеваться она не стала: квартира не отапливалась, а на старой газовой плите работала всего одна горелка. Ручки остальных были выломаны. Кран долго плевался ржавчиной и грязью, а из-под чайника выскочил ещё один таракан. Маша посмотрела на него почти что с нежностью.

Миф вошёл и тут же опустился на табуретку.

— Подай мне белый пакет. Да не там, бестолочь, шкафчик слева от плиты.

Проглотив замечание о том, что она не обязана знать, что где лежит в чужой квартире, Маша вынула шуршащий пакет и подала ему. За полиэтиленом проглядывались упаковки с надписями — лекарства, скорее всего.

Маша стояла, прижавшись спиной к кухонной тумбе. Она смотрела, как Миф подрагивающими пальцами развязывает тугой узел на полиэтилене. Морщился, ругает весь мир вполголоса, сжимает уставшие пальцы в кулаки.

Она отдавала себе отчёт в том, что могла сбежать. Перевес сил был на её стороне. Просто сбежать — вон из квартиры, вниз по лестнице, в чужой город. Плевать, что в чужой. Главное — вокруг будут люди, а не сущности. С людьми можно договориться. В конце концов, она найдёт отделение полиции и потребует позвонить в институт.

Но она не могла бросить Мифа в таком состоянии.

— Давайте я помогу.

Пакет вывалился из его рук на пол, Маша наклонилась и подобрала с бледного линолеума пузырёк с жёлтыми таблетками, старую бумажную упаковку средства для желудка.

Миф выхватил пакет из её рук, выдавил на ладонь несколько таблеток из скрипучего блистера и разом проглотил, даже без воды. Стало очень тихо, только шуршала вода в закипающем чайнике. За окном было совсем черно — ни звёзд, ни фонарей.

— Знаешь историю, — сказал вдруг Миф. — Один человек поехал, значит, на дачу, хотел кое-какие вещи собрать. Ночь была, темно. Оставил машину у гаража, чтобы фары светили внутрь, занимается своими делами. Вдруг слышит детский голос: «Я тебя вижу».

Глядя мимо неё, он стащил очки и повертел их за дужку. Стёкла отбрасывали на столешницу круглые жёлтые блики.

— Он решил, что чей-нибудь ребёнок гуляет. Походил вокруг, поискал. Никого не нашёл. Снова занимается своими делами, и снова голос: «А я тебя всё равно вижу». Он уже испугался слегка, крикнул в темноту, поругался, обошёл всё вокруг метров на тридцать. Вроде тихо везде. Вернулся к машине, и снова голос: «Я тебя вижу». Он струхнул окончательно, прыгнул в машину, по газам дал и уехал к чёртовой матери, даже гараж не закрыл.

Зашумел чайник, и Маша обернулась, чтобы выключить газ. На крошечной кухне это было просто — только протяни руку. Но Миф молчал, ждал, когда она снова к нему обернётся. Очки покачивались в его руке.

— Ехал, пока не успокоился. Был уже на трассе, но остановил машину, решил выйти подышать воздухом. Выходит, и тут снова голос: «Я тебя вижу».

Маше, слышавшей истории и похуже, стало жутко, по спине пробежались мурашки. Остановившийся взгляд Мифа казался пластиковым.

— Ничего не хочешь спросить?

Она сидела, сложив руки на столе, как примерная школьница.

— Хочу. Какого демона этот человек потащился ночью на дачу?

Взгляд Мифа наконец стал осмысленным. Он надел очки. Мигнула лампочка под потолком, и стало слышно, как где-то рядом стучит по рельсам поезд.

— Потому что самоуверенный идиот. Потому что ему интересно стало, видите ли. Думал, что его не коснётся, потому что он особенный. И я такой же. Полгода бегаю от девчонки-третьекурсницы, а она всё: «Я тебя вижу, я тебя вижу». И достаёт же в другом городе, в другой стране достанет. А что скажешь, девчонка, которая запросто вызывает к себе любую сущность — это не интересно? Да здесь на докторскую диссертацию материала наберётся. Жаль только, что жизнь дороже.

Маша сжалась на табуретке, руки втянула в куцые рукава форменной куртки.

— А что с тем человеком стало?

— В психушке. Сущность мы от него быстро отцепили, а детский голос он до сих пор слышит.

Миф поднялся и подошёл к окну. Его лицо больше не было лицом смертельно больного. Может, помогли лекарства и отдых. А может, Мифу стало легче в чистом доме. Маша налила кипятка из чайника в кружку со сколотой ручкой. Отпила, морщась. Вода была сладковатой на вкус.

— А ты жалостливая, — сказал Миф, нервно потирая руки, словно замёрз. В его устах это звучало вовсе не комплиментом. — Я знаю про Алекса, я думал, ты его сразу попытаешься проклясть. Парень в тебя влюблён, как идиот. Ты его пожалела, выходит.

Маша долго сопоставляла факты друг с другом.

— Откуда вы всё знаете?

— Просто. Он мне сам обо всём рассказал, мы давние знакомые с его матерью. А телефонный номер и правда раньше был мой, потом я отдал его Алексу.

Просто отлично — какой же непрошибаемой дурой она выглядела, когда просила у Алекса достать адрес Мифа. Как он стонал, что это муторно и долго. Неплохие актёрские способности.

— Миф, если всё так, что нам делать? С этим вообще можно что-то сделать?

«Пока я не попала в психушку, а вы — на кладбище», — добавила она в мыслях.

Он спрятал глаза. Может, и не нарочно, но Маша видела, как Миф отворачивается, сжимая пальцами виски.

— Собственно, всё, что мы можем попытаться сделать — лишить тебя этого дара и понадеяться, что тогда проклятье исчезнет само.

Он всё равно был не такой, как обычно. Маша изо всех сил старалась не замечать этого, но оно лезло в глаза: и наигранные жесты, и взгляд в сторону.

— На тебя зацепилось уже несколько сущностей, троих ты забрала сама, ещё одно — которое на кладбище. Все довольно сильные. Отсюда до них слишком далеко. Если они потянутся за тобой, у тебя просто кончатся силы. Если уж и так не получится уничтожить проклятье, тогда я не знаю. Это уже как ковровая бомбардировка, понимаешь? Демоны побери, откуда ты вообще взялась на мою голову!

— Хорошо. Давайте попробуем так, — сказала Маша, пытаясь скрыть дрожь в руках. В кружке плескалась вода. На стол выбежал матёрый рыжий таракан, поводил усами и шмыгнул обратно в щель между столешницей и стеной.

«Чистое место», — подумала она почти что с ужасом. — «Здесь нет даже намёка на какую-нибудь сущность».

— А это надолго? Пару дней хватит?

— Откуда я знаю, — огрызнулся Миф. — Сколько понадобится. Я запру дверь снаружи. В доме никто не живёт, справа — стройка, слева — промышленный склад. Окна ты, конечно, можешь разбить, но прыгать не советую. Пятый этаж всё-таки. Расшибёшься, двор глухой, никто не поможет.

Он говорил, глядя в сторону. Маша молчала, а тревога внутри всё росла. Наконец она не выдержала.

— Зачем? Я же сказала — давайте попробуем. Это значит, что я не убегу. Я не хочу, чтобы меня запирали!

— А придётся. Если ты, к примеру, запаникуешь, будешь не в себе?

Голос Мифа звучал фальшиво, как сладкое сюсюканье с младенцем. Маша тряхнула головой.

— Когда вы придёте?

— Через два дня. За два дня они точно сюда не доберутся. Если всё получится — отцеплю их от тебя, и всё. А если будет нужно, уйду снова. Увидим.

Она проглотила слюну, тягучую, сладкую, как ржавая вода.

— Другого выхода всё равно нет?

Миф отлип от подоконника.

— Так, я пойду в магазин, куплю какой-нибудь еды. А ты спать ложись что ли.

На третий день он не пришёл. Маша всё время просидела у окна, но это было бессмысленно. Миф ей не соврал хоть в этом — двор был глухим, за всё время она ни разу не наблюдала, чтобы там проходили люди или хоть бежала собака. Птицы чёрными крестами зависали в небе, но птицы — это совсем не то.

Она рассчитывала продукты на два дня, свято уверенная в том, что Миф вернётся. На третий стало нечего есть. В шкафчике над плитой Маша нашла жестяную банку, на донышке которой была греча вперемешку с мёртвыми маленькими жучками. Она выбрала жучков и высыпала крупу в кастрюлю, залила всё это ржавой водой.

Соли не нашлось, но сошло и так. К вечеру она поняла: Миф так часто обманывал её, что обмануть ещё раз не составило бы труда.

На четвёртый день из квартиры пропали все тараканы. Раньше они были повсюду. Маша заходила на кухню — и из-под её ног в разные стороны разбегались рыжие твари. Она шла обратно в комнату, и видела ещё троих — на стене возле кровати. Они бежали от неё нехотя, будто выполняя давно осточертевший ритуал.

Утром четвёртого дня она не нашла ни одного, хотя специально проверила все верные места — под веником, в шкафчике над плитой, в укромной щели между двумя тумбами. Один лежал под батареей, лапами кверху. Из крана капала ржавая вода.

Пятой ночью пришли они.

К тому времени Маша больше не смотрела в окно, она лежала на кровати, отвернувшись к стене, и смотрела в темноту. Темнота была здесь глубокой и топкой, как заброшенный колодец. Огромное здание склада закрывало собой все городские огни.

Незаметно для себя она задремала и во сне услышала тихий напев — две строчки, три ноты, долгий стон в конце. Стало теплее. Маша открыла глаза: в комнате было светло настолько, что она различала контуры предметов и лица.

Женщина-кладбище стояла у стены. По полу туманом стелился шлейф её платья. На её лице застыло плаксивое выражение, на руках — перчатки, испачканные в жирной земле. Она не пела — музыка просто была её частью. Тем образом, который невозможно вообразить визуально, но он легко складывается в три ноты и протяжный напев.

Восковая кукла — такой её представила в тот день Маша. Кукла, конечно, не умеет плакать, но искривлённые в гримасе плача губы застыли, вылепленные мастером.

Смертёныш устроился у Машиных ног. На краешке кровати он сидел, сгорбившись, как настоящий маленький мальчик, который боится, что его ударят. Горка чёрной шелухи на полу подрастала.

Когда глаза совсем привыкли, Маша различила третью сущность — ту, которая из заброшенной стройки с заколоченными окнами. Ту, к которой она так и не успела сходить, выкрав ключи у Мифа, и пришла гораздо позже, чем к остальным.

Уложив неестественно вытянутую морду на тонкие лапы, сущность притаилась в углу комнаты. Подрагивали прозрачные уши.

— Спасибо, что пришли, — искренне сказала Маша, садясь на кровати. — Я думала, вы уже не придёте.

Смертёныш прижался к её коленям. Его волосы под ладонью Маши были холодными и колкими, как ранний снег. Пёс поднял острую морду, его пустые глазницы налились серым светом. Молчала квартира, погружённая в тишину.

Маша ждала: не было калеки из дома, что на улице Восстания. Но она услышала его шаги на кухне. Он шёл дольше всех, потому что был старше всех, и мешала изуродованная нога. Ещё у него не было глаз — совсем не было лица, — и он не знал, куда идти, плутал по чужому городу. Может быть, часами бродил вокруг её дома. Маша позвала его громче. Он услышал.

— Пойдём. — Она взяла Смертёныша за грязную ладошку. Пёс на тонких лапах подбежал к Маше, сухим носом провёл ей по щеке.

Женщина-кукла сделала шаг и замерла. Калека был на кухне — Маша чуяла его.

И они ушли.

* * *

Она жила в доме Мифа. По утрам она наблюдала, как Миф встаёт по будильнику, с недовольным лицом наблюдает, как женщина — его жена — готовит завтрак. С недовольным лицом бреется. Надевает вечный полосатый свитер.

Готовила она всегда одно и то же — диетическую яичницу в каком-то специальном контейнере. Маша наблюдала через её плечо за тем, как женщина бьёт яйца ножом. Натруженные руки с выступающими костяшками пальцев дрожат. Она бьёт, но нечётко, и скорлупа идёт мелкими трещинами. Кусочки скорлупы надают в белый контейнер, в уже разбитое и вылитое яйцо, их теперь не выудить оттуда.

Просыпается девочка и долго стоит на пороге растрёпанная, в пижаме, пока мать не шикает на неё:

— Иди оденься.

Девочка редко улыбалась — когда смотрела утренний мультик, когда получала на десерт пирожные, и когда вечером возвращался Миф. Может быть, она улыбалась ещё и когда ходит гулять, но Маша этого не видела. Она жила только в доме.

Больше всего она любила наблюдать за Мифом, когда ночами он запирался на кухне. Тогда им никто не мешал. Маша садилась напротив, чтобы видеть его лицо. Сменялись красные цифры на электронных часах. Она тянулась к Мифу и осторожно обнимала его за плечи.

Ночами на запертой кухне Миф пил коньяк.

Бывало, что ночами ему приходили сообщения от Этты. Беззвучно содрогался мобильный — Миф отворачивался и делал вид, что не видит, а потом всё равно читал. Маша заглядывала ему через плечо, но не читала. Ей незачем было читать, чтобы чуять их смысл. Там было не очень хорошо. Там плакалось и не верилось в будущее.

Когда Миф уходил на работу, Маша ждала его у дверей, слушала шаги на лестнице. Бежали красные минуты на электронных часах. Миф часто задерживался. Когда особенно сильно — женщина приносила в прихожую стул, садилась там и читала. Девочка садилась с игрушками у неё ног.

Все вместе они ждали Мифа.

Впрочем, Маша не ревновала. Глупо — она ведь прекрасно знала, что Миф не любит эту женщину с натруженными руками, не любит Этту, которая пишет слезливые сообщения, и даже девочку не очень любит. Девочка для него не человек — зародыш человека.

По ночам в окна сыпал влажный снег, и Маша наблюдала за тем, как Миф спит. Он спал на самом краешке кровати. Маша тогда садилась рядом, брала его за свесившуюся руку и сидела до утра, впитывая его сны.

* * *

«Как ты там? С утра молчишь, я, кажется, беспокоюсь. Сегодня вроде хорошая погода. Пройдёмся вечерком?»

— Это вы Мифодий Кириллович?

Он поднял взгляд от мобильного и машинально стёр сообщение, тут же забывая, о чём писала Этта.

В узком проходе между шкафами стоял мужчина с серой форме. Миф не видел его раньше — наверное, этот из другого отдела. Раньше его допрашивал другой.

— Это я.

Он сунул телефон в карман брюк, передумал и бросил на стол, рядом со связкой амулетов. Они почернели уже полностью, только летучая мышь ещё скалила белые клыки. Иногда Мифу казалось, что она вот-вот вцепится ему в палец.

— Капитан Калинский. — Человек в форме махнул перед ним удостоверением. — Я по поводу…

— Да знаю я, — раздражённо перебил его Миф. — Спрашивайте уже. О чём вы ещё меня не спрашивали?

Телефон на столе пиликнул. Покосившись на хмурого капитана, Миф подтянул мобильный к себе. «Новое сообщение» — «прочитать».

«Эй, ответь мне, я волнуюсь!»

Сообщение унеслось в корзину — виртуальный комок бумаги. Капитан терпеливо ждал.

— Я не по этому поводу. Хочу сообщить, что мы получили ордер на обыск вашего дома и личной машины.

На стол лёг лист с жирной печатью — Миф взглянул искоса.

— На каком основании? Ничего не доказано. Нет трупа — нет убийства.

Во всём была виновата Горгулья. Стоило Мифу не явиться на заседание кафедры, и она тут же закатила такую истерику, что докатилось до декана, потом — до ректора. Потом оказалось, что у неё есть какие-то связи в силовых структурах, так что уже через неделю на ушах стоял весь институт. Хотя казалось бы, что такого? Ну курсантка, ну прогуляла пару лекций.

— Вы ошибаетесь. Вы утверждаете, что не виделись с Орловой Марией девятого ноября, так? Если я правильно помню, вы сказали моему коллеге, что в этот день уехали в Полянск.

— Ну да. — Хмуро отозвался Миф. — То, что я не явился на заседание кафедры — наши личные проблемы, вас это не касается.

Снова взвизгнул телефон. Миф, не глядя, ткнул в него пальцем. Он и не читая знал, что там будет.

«Ты что, обиделся?!»

Море грустных рожиц.

— Я не претендую, — сказал капитан. — Но нашёлся человек, который видел, что девятого ноября вы встречались с Марией Орловой.

Внутренне его передёрнуло. Так далеко от института, кто его мог видеть на улице Восстания?

Новое сообщение.

«Ответь мне, ну пожалуйста!»

Со злости он выключил телефон, отшвырнул его на край стола. Капитан наблюдал за всем этим со скучающим выражением лица.

— Ну да. — Миф откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Отчаянно хотелось курить, но не при этом цербере. Этот ещё чего доброго заметит, как дрожат его руки. — Встречались мы. Случайно. Это запрещено законом? Это ещё ничего не доказывает.

— Да? — Следователь даже не попытался изобразить удивление. — А то, что она садилась в вашу машину, доказывает или нет? Вам лучше пройти со мной и самому открыть машину, иначе мы будем вынуждены…

— Да-да-да, — перебил его Миф, не желая слушать, каких там неприятностей ему собираются наобещать. Подхватил ключи со стола — ключи зацепились за связку амулетов. Распутывая цепочки, Миф припоминал самые страшные ругательства.

На улице он всё-таки закурил. Машина стояла на заднем дворе института, присыпанная утренним снежком, а из окон на них пялились сотни глаз. Миф стоял к ним спиной — лицом к машине — и видел, как шарят по ней чужие руки в медицинских перчатках. Его тошнило от всего этого: от обыска, табачного дыма, трёх чашек кофе. Кроме кофе он ничего не ел с утра.

Пока работали эксперты, капитан стоял, чинно сложив руки на кожаной папке. Потом его подозвали. Миф не видел, что они нашли — за чужими спинами он видел только распахнутые дверцы собственной машины, открытый багажник.

Следователь принёс ему чёрный огрызок в полиэтиленовом пакете.

— Ваше?

— Что это?

Из окон института на них таращились. Из окон своего кабинета наверняка таращилась Горгулья.

Телефон. Её сумку Миф утопил в болоте — лучшее решение из всех существующих. В том же болоте утопил телефон с сим-картой. Вычистил заднее сиденье, чтобы там не осталось волос и прочей прелести, которую так любят эксперты.

Капитан прикрыл глаза. Похожий на заведённого болванчика, сказал:

— Обломок от крышки телефона. Он завалился под водительское сиденье. Знаете, такие, чтобы можно было снять и вынуть аккумулятор, к примеру, чтобы человек не смог позвонить…

— Знаю. — Миф оборвал его медленную речь. — Это её. Ну, выронила телефон, а потом не заметила, что кусок откололся.

— Слабовато выглядят эти ваши оправдания. Вы бы лучше сознались. — Он зажал папку подмышкой и понёс осколок экспертам. Те тут же слетелись на него, как птицы на раскрошенный батон.

Миф сунул замёрзшие руки в карманы.

— Ну и? Я встретил её на Восстания, подвёз до перекрёстка с Кленовой, там высадил. Больше ничего не знаю. Что дальше?

— Предлагаю съездить к вам домой прямо сейчас. Так сказать, раньше начнём — раньше закончим, — пожал плечами следователь.

У главного входа в институт их ждала служебная машина и фургон экспертизы. К тонкой колонне жалась девушка в куцей куртке и перчатках без пальцев. Куртка была наброшена на плечи — от библиотеки тут было пять минут быстрого шага, — но трясло её уже так, будто прождала не меньше часа.

— А вот и наш свидетель, — сказал капитан обыденно. Отчески похлопал Этту по плечу.

Она подалась к Мифу, пытаясь схватить его за руки. Миф отшатнулся.

— Ну прости меня. Я же видела, что ты с ней. Ты был с ней. Ты с ней встречался, а мне врал!

Зарыдала. Вот курица.

Не оглядываясь, Миф обошёл её по широкой дуге и забрался в машину. На заднем сидении ему было непривычно, но за рулём скучал водитель, а рядом с ним сел капитан. Поправил на коленях кожаную папку.

— Поехали.

Этта сбежала по ступенькам и замерла, глядя им вслед. Миф решил — хорошо, что он оставил телефон в кабинете. Сейчас она бы забросала его сообщениями. Плохо, что придётся впускать этих в свой дом. Ничего они, конечно, не найдут, но истерик потом будет дня на три.

— До одиннадцати справитесь? У меня лекция, — сказал он.

Следователь качнул головой — вправо-влево. Коротко стриженый затылок исчез из поля зрения Мифа — возникло лицо. У капитана был такой особый рисунок губ, уголками вниз. Оттого всё время казалось, что ему неимоверно противен собеседник. А голос звучал тускло. «Как же я устал», — слышалось в этом голосе через фразу.

— Отмените лекцию. Вы не попадёте сегодня в институт. Завтра тоже. И ещё десять лет. Я забыл вам сказать одну интересную вещь: вашу машину зафиксировали дорожные камеры на трассе номер тридцать два. На фотографиях видно, что с вами в машине кто-то есть. Предположительно пропавшая девушка.

«Забыл ты, как же. Небось приберёг на сладкое».

— Остановите машину, — сказал Миф хрипло. — Я всё расскажу.

Двор был глухой — решётка с одной стороны — ещё свежие следы сварки, стена заводского склада, бетонный забор. Единственный вход — через дом, отведённый под снос. Сунув руки в карманы, следователь обошёл весь двор по периметру, заглянул в каждый угол, за ржавую коробку гаража, раздвинул ногой сухой кустарник. Остановился и глянул на окна дома.

— Это вам зачтётся, — сказал капитан. — Так старательно меня ещё никто за нос не водил. Куда она, по-вашему, могла сбежать из запертой квартиры на пятом этаже? Замок целый. Окна запечатаны.

— Я же сказал — она исчезла, — упрямо повторил Миф.

Уже темнело. Над Полянском разливалась синева, подсвеченная снизу фонарями. Миф закрыл глаза и полной грудью вдохнул прохладный ветер.

— Придётся вас арестовать, — произнёс капитан со вздохом. Так, словно он только что на это решился. — Посидите, подумаете, может, чего ещё вспомните. А то плохо у вас с памятью, как я посмотрю. Или с фантазией.

Вечером Миф не вернулся, но два раза звонил телефон. Он стоял в прихожей, на тумбе, на кружевной салфетке из пластика. Тут же на стене висело овальное зеркало. Глядя из зеркала в лицо женщине, Маша чуяла, о чём идет беседа. Ей не нужен был смысл. Она и так поняла — всё очень плохо.

Ночью девочка плакала. Женщина неприкаянно бродила по комнатам, то принимаясь перебирать вещи, то всё бросала и садилась. Всю ночь на кухне горел свет.

Когда над городом занялся ржавый рассвет, Маше стало совсем паршиво. Она трижды пробовала выбраться из квартиры, чтобы найти Мифа, но терпела неудачу за неудачей. Ей хотелось взвыть — но не было голоса. Хотелось заплакать — не было слёз.

Она снова смотрела из зеркала: женщина стояла на пороге, дёргая молнию на сапогах. Она подняла голову. Маша всё поняла — она собиралась идти к Мифу. Взвыть захотелось ещё сильнее, но она не могла взвыть.

Маша ударила — изнутри по зеркалу, изо всех сил. Побежала паутина трещин. Новый удар — и осколки посыпались на ковёр. В каждом из них Маша видела бледную женщину, которая прижималась спиной к двери и медленно сползала по ней на пол. Летели осколки. Кривился её рот в крике.

Маша выбралась из зеркала и оказалась на кухне. Там были стеклянные дверцы в шкафах. В осколки их все, в мелкое крошево! В мелком крошеве плавал ржавый рассвет.

Боль не уходила, боль оставалась внутри. Маша забилась в угол под вентиляцией и свернулась в комок пыли. Теперь ей не хотелось никого видеть.

— Что с тобой? — Миф не ожидал, что разговор начнётся с этого вопроса. Он ожидал, что объясняться заставят его, но увидел её и не сдержался.

Амина села напротив него, устроив сумку на коленях. В комнате с голыми стенами, было одно единственное окно, но света хватило, чтобы Миф увидел порезы на её лице и руках. Мелкие, но свежие.

— Зеркало разбилось. Это сейчас не самое важное. Скажи лучше, за что тебя сюда. Следователь сказал мне, подозрение в убийстве.

Он поморщился. Как же он устал от этой истории — рассказывать, раз за разом всё больше увязая в подробностях.

— Подозрение в похищении. И то, от своих показаний я откажусь, а ничего больше у них на меня нет, и вряд ли будет. Трупа нет — нет убийства. Тем более что я её не убивал.

Она не знала, что говорить дальше. Потом попросила жалобно:

— Скажи честно.

Горло сжалось судорогой злости.

— Я её не убивал! Если ты мне не веришь, можешь уходить.

Амина сидела перед ним, белая, как стены этой комнаты. Даже зеленоватая.

— Все твои командировки… что мне теперь думать? Ты каждый раз врал мне, что уезжаешь по работе, а сам девчонок возил в старую квартиру, да?

Ещё одна истеричка. Первая шлет тысячи сообщений на выключенный телефон, трётся у колонны, глядя, как его под конвоем ведут в служебную машину, вторая сбегает в непонятном направлении, третья решает утроить сцену ревности в комнате для допросов.

Миф сжал переносицу, поднимая очки выше.

— Прекрати, это ерунда. У меня с ней ничего не было кроме работы.

— Что же это за работа такая, за которую сажают в тюрьму?

У них было мало времени, а за дверью наверняка ждал следователь. Мифа раздражало, что она тратит бесценное время на глупое выяснение отношений. Но она была нужна ему сейчас, как никогда. Ещё несколько дней в камере, и он сойдёт с ума.

Он зарылся пальцами в волосы, закрыл глаза, пережидая бурю.

— Мне нужен адвокат. Пусть добьётся, чтобы меня выпустили под залог, иначе я тут в чём угодно сознаюсь.

— Хорошо, — сказала Амина. Взялась обеими руками за край стола и отодвинулась. Ножки стула проскребли по линолеуму пола. Она словно хотела быть как можно дальше от Мифа. — Я постараюсь.

— Постарайся. И что всё-таки стало с зеркалом?

Амина неопределённо качнула головой.

— Недалеко от дома стройка, там сваи забивают. Такой грохот, что зеркало разбилось. И стёкла из шкафов повылетали.

— Какая стройка в зимой?

Она вздохнула и встала.

Сабрина вернулась в общежитие под вечер и, не раздеваясь, села на кухне.

— Хочешь чаю? Я поставлю, — предложила Ляля.

Они встречали Сабрину вчетвером: Рауль с гитарой на подоконнике, Мартимер и Ник на соседних стульях. Гитарная струна тихонько застонала.

— Не надо мне ничего, — сказала Сабрина, глядя в одну точку. — Они нашли её сумку. Это точно её сумка, я видела. Говорят, её нашли в каком-то болоте за городом.

— Ну и подумаешь! — громко возмутилась Ляля, набирая воду в чайник. Водопроводная труба под мойкой загудела, и Ляля швырнула в неё щепоткой соли с красным кирпичом. — Мало ли что сумка. Пока тела не нашли — ничего не понятно ещё.

— Правда, — сказал Ник, — может быть, Маша сбежала от Мифа и скоро найдётся. Главное, что тела не нашли.

— Может, оно в другом болоте, вы не подумали? — произнесла Сабрина, закрывая руками рот.

— Вот вы чукчи, — сказала Ляля, громко бросая чайник на плиту. — Нельзя так думать, а то они услышат. Они всё слышат.

— Не шумите. — Ник обернулся к двери. — Комендантша ходит по коридорам. Говорят, она сегодня зверствует. Наверное, чем-то недовольна.

* * *

В притихших коридорах загорался свет. Тени прятались по углам. Она шла — удары каблуков разносились от лестницы до лестницы. Она замирала у дверей, и полоски света под ними гасли. Утихали голоса. У одних дверей она стояла несколько секунд, и тогда её обитатели побыстрее ложились спать, у других — десять минут и даже больше. Тогда в комнате останавливались все часы, шли помехами экраны компьютеров.

Она шла дальше — из щели выскочил заблудший таракан, в ужасе метнулся из угла в угол, да так и сдох, не добежав до стены. Она шла — пол вздрагивал. Не дойдя трёх шагов до кухни, она остановилась. Из лестничных пролётов потянуло холодным ветром.

На кухне притихли, мигнула лампа под потолком. Она постояла ещё секунду и пошла на следующий этаж.

* * *

Вечером женщина принесла тонкие коричневые свечки и расставила их по квартире. Две — на кухню, одну на тумбу рядом с телефоном, в комнату девочки — три, потому что там защита нужнее всего, остальные — в зал. Свечи чадили чёрным дымом. Маша наблюдала за рыжими огоньками, тянулась к ним, чтобы погреться.

Напрасно. Она замерзала всё больше. Холодный снег сыпал в окна, но дело было не в снеге. Она была привязана к Мифу, она им питалась. Его не было — и Маша медленно угасала. Скоро она превратилась бы в тот самый комок пыли под вентиляцией. Но теперь уже не на время. Теперь — навсегда.

Сущность третьей категории навсегда стала бы комком пыли.

Маша спряталась в трубах ванной комнаты и заплакала оттуда. Пламя свечей потухло. Сначала — в кухне и комнате девочки, после — под зеркалом. Свечи в зале погасли самыми последними. Женщина зажигала их снова, они испускали едкий дым и гасли.

Маша плакала: ей хотелось, чтобы снова была ночь, и снова Миф заперся бы на кухне. Она обнимала бы его за плечи и заглядывала через плечо в лужицу коньяка на дне стакана, не видя своего отражения.

Утром пришёл человек в чёрных одеяниях. Он тоже жёг свечи, читал вслух книгу — Маша видела, как разевается его рот. Она не слышала звуков, но ей и не нужны были звуки, чтобы понять — им страшно. Этой женщине, девочке, которая до сих пор не могла зайти в ванную. И человеку в чёрном одеянии, потому что гасли его свечи.

Маша выхватила книгу из его рук и швырнула о стену. От их страха становилось легче. Больше страха — больше сил у неё, больше времени, чтобы дождаться Мифа.

Она швыряла посуду из буфета, била старомодные тарелки. Скоро пол был устелен осколками. Маша вернулась в ванную и заплакала в трубах.

Ночью девочка и женщина не спали — сидели со включенным светом в зале, жгли оплывшие свечи. Маша их не гасила — зачем? Неинтересное занятие. Окна, задёрнутые плотными шторами, двери, которые подпёрли журнальным столиком, Машу не удержали. Она пришла к ним в зал и долго сидела у кровати.

Заплаканная девочка уснула на руках матери. Маша взяла ребёнка за руку и впитала в себя её неровный сон. Было хорошо — не так, как с Мифом, но тоже ничего. Она обхватила девочку собой и принялась пить её, жадно, почти не чувствуя вкуса.

Девочка проснулась, хватая ртом воздух, забилась на руках женщины, путаясь в одеяле, белая до синевы. Они наскоро оделись и ушли из дома, а Маша осталась ждать — комком пыли под вентиляцией. У неё теперь были силы, но их стоило поберечь.

Белая лампа горела над столом — утро выдалось сумрачным. От света болели глаза.

— Я больше не могу, — сказала Амина, пряча глаза. — Я не понимаю, что происходит. Я думала, такое бывает только в детских страшилках.

Миф смотрел на неё без интереса: сложенные на столе руки, смятая блузка, неубранные волосы. Женщина-горе. Адвоката она, конечно, не искала, бессмысленно и спрашивать.

— В чём дело?

— В нашей квартире… — Она прерывисто вздохнула, сгорбилась ещё сильнее. — Понимаешь, там что-то есть.

— Объясняй быстрее, у меня всего пятнадцать минут, — раздражённо оборвал её Миф. Пятнадцать минут — и ни минутой больше. А она смеет транжирить их на поэтические вступления.

Она и вправду выглядела так, будто не спала несколько ночей к ряду. Миф удивлялся, как она вообще двигалась и складывала слова в осмысленные предложения.

— Посуда сама собой бьётся. По ночам из ванной слышится жуткий звук, то ли вой, то ли плач. Свечки гаснут. Этой ночью оно напало на Диану и стало её душить. Нам пришлось уйти из квартиры. Просидели всю ночь у соседей. Но это не выход, понимаешь, это не выход. Диану до сих пор трясёт, она спать не может. Я отвела её к Марианне, чтобы не тащить сюда.

— Зеркало тоже не из-за стройки разбилось, да? — процедил сквозь зубы Миф. Он мог бы сказать, что так и знал, но нет. Он всего лишь предчувствовал.

— Это чертовщина какая-то.

— Никакая это не чертовщина. Это сущность, и её можно изгнать. Иди в Центр, напиши заявление, что… — Он осёкся. Провернул её слова в голове — тяжелые, как мельничный ворот. Непохожие на правду. Откуда в его квартире сущность? Это ведь чистый дом, один из самых спокойных районов, там в жизни ничего подобного не было. — Я должен посмотреть на это.

— Как? — плаксиво протянула Амина.

Миф поднялся. Если следователь и правда наблюдал за их разговором, сейчас он должен заинтересоваться. Под удивлённым взглядом жены Миф прошёл к двери, стукнул в неё кулаком.

— Я знаю, где она. Мне нужно попасть в мою квартиру.

Пол на кухне был устелён осколками — Амина не успела или не смогла их убрать. Миф увидел, какими голыми выглядели шкафы без стёкол в дверцах. В квартире стояла тишина. Он вошёл в ванную — услужливо зажглась лампа под потолком. В ванной было чисто и привычно, только вода капала из крана ржавая, грязными потёками изукрашивая раковину.

Тонкая трещина шла по оконному стеклу на кухне. Капитан поскрёб ногтем застывший свечной воск на столе.

— Вы обещали показать тело девушки, — напомнил он бесстрастно.

Миф отвернулся.

— Не тело, её саму.

— То есть вы похитили её и всё время прятали в квартире?

— Да. Нет. Не я. Сами увидите.

Двое оперов разбрелись по квартире, перебрасываясь шуточками о том, как же, должно быть, расстроилась жена Мифа, что перебила всю посуду. Понятые замерли на пороге, суеверно старясь не наступать на осколки зеркала.

Электронные часы остановились и показывали какую-то абракадабру. Миф сел на табуретку, покрутил в пальцах чайную ложку. Следователь стоял за его спиной молчаливым знаком вопроса.

Миф закрыл глаза.

Уставшее сознание плохо подчинялось. Память выдавала совершенно идиотские образы, а ему нужен был всего один, но в самых полных подробностях.

Он помнил её такой: в маскировочных брюках, в топе на тонких бретельках. Когда бретельки падали с плеч, обнажались незагорелые полоски. Волосы были острижены коротко — так удобнее, меньше мороки на полевой практике. Она носила сумку через плечо. Но эту сумку он утопил в болоте.

Ещё — спортивные часы на левой руке. Миф хорошо помнил её такой, какой она была в заброшенной больнице, и очень плохо — какой она была после. Почти не обращал внимания. А сейчас главное было — ничего не забыть. Если из сущности и материализуется просто кукла, пусть эта кукла будет похожа на оригинал. Чтобы в неё поверил следователь.

— Ну, — сказал Миф тихо, — я тебя жду. Выходи.

И зажмурился от напряжения, а ещё от страха, что ничего не выйдет.

Миф обернулся: она стояла у мойки, под решёткой вентиляции. Левая бретелька топа сползла, обнажив бледную полоску на плече. В руке она сжимала фонарик. Маша разжала пальцы, и фонарик стукнулся об пол. Она не шевельнулась.

— Что вы с ней сделали? — медленно проговорил следователь, и Миф готов был поклясться, что впервые слышит в его голосе ужас.

Горгулья явилась минут через семь.

— Это правда она?

— Я понятия не имею. Я никогда не превращал сущностей в людей. Скажем так, я никогда не встречал сущность, которую можно было бы вернуть в человеческий облик.

Миф сидел в больничном коридоре, он не мог её видеть. То, что раньше двигалось, творило глупости и болтало без умолку, теперь было неподвижным слепком человека. Она не шевельнулась бы, не моргнула, даже если бы он начал резать её на куски. Вызванный врач диагностировал ступор. Придурок.

— Есть возможность, что это не она, просто какая-то материализованная сущность? — Горгулья стояла перед ним, загораживая собой окно и отросток коридора. Она умела вот так взять и загородить собой весь мир.

— Нет, это она. То, что было ею, во всяком случае. Если бы сущность была чужеродной, она могла бы принять облик, но ненадолго и не стала бы точной копией.

Горгулья упёрла руки в бока.

— Были прецеденты?

— Чего? — вяло отозвался Миф. Он так устал, что запросто мог бы проспать двое суток, но понимал, что этого ему никто не позволит. Придётся рассказать эту историю ещё раз сто. Убеждать, ссылаться на крупный учёных, многозначительно молчать.

— Были прецеденты, когда человек превращался в сущность?

— Как по-вашему, мы можем узнать о таких прецедентах? Он сам прибежит нам рассказывать? Люди пропадают сплошь и рядом. Кто их знает, зарезали в подворотне, продали на органы или превратили в сущность? Ну кто об этом может знать? — Миф выдохся.

Горгулья отвернулась и отрезала:

— Ясно.

Они молчали ещё долго, потом из палаты вышел врач.

— Горе луковое, — сказал он Горгулье укоризненно, как старой знакомой. Она поймала врача за локоть.

— Могу я к ней зайти?

— Зайти-то можно, но зачем? Она всё равно не разговаривает.

Горгулья отодвинула его плечом и вошла. Миф приготовился ждать её, опустил голову на подставленные руки, закрыл глаза. В темноте метались яркие пятна: осколки посуды, зелёный топ на тонких бретельках, красная малина. Нет, это кровь. Пятна крови на полу, на стенах — откуда их столько? Он никого не убивал, откуда тогда пятна?

Он вздрогнул, понимая, что задремал. Сел ровно, пытаясь угомонить бешено колотящееся сердце. Теперь всё будет хорошо. Обвинения снимут, конечно. Вот вам Маша — никто её не убивал. Битую посуду можно выбросить и купить новую. Этта пусть убирается к демонам. Теперь всё будет хорошо.

Или теперь всё начнётся сначала?

Горгулья вскоре вышла, и её застывшее лицо напоминало лицо Маши — взгляд сквозь мир.

— И как теперь объясняться перед её родителями?

— Скажи им, что ребёнок чудом спасся, они будут благодарны. — Нервно рассмеялся Миф.

Горгулья посмотрела на него так, словно хотела ударить, но передумала. Сдержалась. И ушла по коридору, впечатывая шаги в паркетный пол.

Сабрина приходила чаще остальных. Миф не являлся вообще.

Сабрина и сказала им за день до.

— Ни о чём её не спрашивайте, ни о Мифе, ни о чём, в общем. Когда она вспоминает, она как будто снова уходит туда.

Группа настороженно молчала, отодвинув в сторону конспекты. В перерыве между двумя парами философ вышел подышать в коридор, и хорошо. Никому не хотелось болтать об этом при нём.

— А я и не собиралась, — обиделась Ляля. — Я вообще спросить хотела. Она мне платье поможет сшить к новогоднему балу, или я опять в форме должна идти?

Ватная тишина приложилась к окнам со стороны улицы. Маша вошла и замерла в приходе между партами, как будто забыла, что делать дальше.

— Привет, — сказал Ник. — Хочешь, возьми мои лекции переписать. У меня почерк понятный, не то, что у этих.

Он презрительно махнул рукой в сторону второго ряда.

— А ты мне платье сошьёшь? — Отряхивая руки одну о другую, из-под парты возникла Ляля. Она завязывала шнурок, а взъерошена была так, словно копала подземный ход.

Маша прикусила губу, глядя куда-то в угол. На ней была новая форма, новая сумка висела на плече. И причёска была новая, точнее, очень старая — с такой стрижкой она ходила летом, чтобы волосы не мешались.

— А, — произнесла она чуть погодя, — извините. Я просто иногда забываю, что нужно отвечать… голосом. Я странная, да?

— Видал я и страннее, — вздохнул со второй парты Рауль. — И это, застегни верхнюю пуговицу. Ходишь, как шпана.

Вошёл философ — во фланелевой рубашке под классическим пиджаком, в джинсах — и осторожно, будто по минному полю дошёл до стола. Пока все рассаживались, улыбнулся Маше.

— Давно вас не видно. Без вас было скучно. Никто не рассказывал про материализацию смерти… или как там?

Маша, успевшая сесть, вскочила. Провела взглядом, как будто ножом, из угла в угол комнаты. В напряжении прикусила губу и, пальцы, сжавшие край парты, побелели. В тишине медленно перевернула страницу Ляля.

— Извините. Я просто забываю, что нужно говорить… словами. — Маша села и, оглянувшись на остальных, тоже открыла тетрадь.

— А, — глухо отозвался философ. — Хорошо, я учту. Давайте продолжим рассматривать статью.

Глава 7. Седьмая ступень

Никогда не становись на седьмую ступень любой лестницы.

Попадёшь в подвал, где живёт человек без лица.

Надпись на стене общежития

Скорчившись, она сидела на его кровати. Кресло Алекса стояло на середине комнаты — далеко. Может, чтобы она не смогла увидеть, как его трясёт.

До праздников оставалось чуть больше недели, когда Маша решила снова объявиться перед Алексом. Ей стало легче. По крайней мере, больше не хотелось забраться на шкаф и свернуться там клубком.

Гулять по улицам всё равно приходилось осторожно — на каждом шагу напоминая себе, что люди видят её, и что нельзя открыть дверь, не прикасаясь к ней. И что говорить нужно словами.

— Я просто не понимаю. Если ты хотела меня бросить, почему нельзя просто сказать об этом? — Голос Алекса сорвался на высокие ноты.

— Пойми, мне сложно объяснить тебе. Многое произошло. Но ты здесь ни при чём.

Он всплеснул руками, звонко шлёпнул по подлокотникам кресла. Наверное, на кухне вздрогнула его мама. Она сидела там и ждала, чем закончится разговор.

— Скажи честно, ты меня любишь? Вот хоть немного?

Маша сглотнула горькую слюну. Она научилась ходить по улицам и открывать двери, но с чувствами всё равно было сложно.

— Алекс, я хорошо отношусь к тебе. Иначе я бы не пришла. Ты можешь оценить хоть это. Понимаешь, на самом деле, очень мало людей, которые… которым…

— Которые ко мне хорошо относятся, да? Ты это хотела сказать — очень мало людей, которым не плевать на меня? Это всё потому, что я урод?

— Нет, я не о том.

Она вернулась потому, что ей было, к кому возвращаться. Потому что каждый вечер к ней приходила Сабрина и сидела рядом. Маша уже не была сущностью, и она не могла обхватить Сабрину собой. И человеком она ещё не была, чтобы донести благодарность словами. Зимними вечерами они так и сидели друг против друга. Молча.

Потом Сабрина по ночам готовилась к занятиям, чтобы не бросить учёбу окончательно.

— Очень мало людей, способных на хорошее отношение. Способных любить — ещё меньше, наверное. Мы просто могли бы…

— Мы не могли бы, не могли! — закричал Алекс, кулаками ударяя по подлокотникам. Беспомощный и жалкий. — Я тебя люблю и ненавижу, ясно?

— Когда любят — не могу ненавидеть.

— Могут!

В коридоре послышались шаги, и затихли они под дверью. Маша так и видела, как эта женщина стояла там, сжимая и разжимая кулаки — её сына обидели.

— Убирайся, — сказал Алекс.

За дверью его мама вздохнула с облегчением — Маша ощущала её вздох всем телом.

Она могла бы завладеть этим домом. Невидимым руками она потянулась, обхватывая комнату, увидела всё сверху: вычурную люстру, пушистый ковёр, зеркало в ванной и зелёную с переливами плитку.

Маша ощутила в себе силу — забытый сладкий привкус. Женщина за дверью была в её власти, и парень в инвалидном кресле тоже. Она смотрела на них сквозь стены, из зеркал и оконных стёкол, из каждого хрусталика в люстре. Она была полом под их ногами, дверными ручками, которые выскальзывали из их пальцев. Сжать и ударить немного — они увидят. Они закричат, а Маша будет пить их страх. Нет.

Она тряхнула головой. Встала.

— Тогда я пойду. Пока, Алекс.

Тяжёлая дверь хлопнула за её спиной, впиваясь в косяк тонкими щупальцами замков. Маша постояла на лестничной площадке, вдыхая спёртый воздух.

«Человеком быть лучше, чем сущностью, — сказала она себе. — Человеком быть лучше».

— Почему?

— Человек может, что угодно. Столько вариантов! А ты хочешь быть сущностью, не мочь даже выйти из своего дома, застрять там, да?

Сабрина мерила комнату шагами. Она явно злилась — потому что не могла объяснить. Она думала, что лучше — и всё. Но Маша спорила.

— Какие варианты? — в который раз повторила она. — Кто угодно может растоптать мою любовь, уничтожить меня. Просто использовать и уйти. А сущность всесильна. Я была с ним, сколько хотела. Я была ему ближе любовницы. Я могла бы убить его, вытащить его душу и оставить с собой навсегда, если бы только захотела.

Сабрина замолчала и села рядом с Машей на больничную кровать. Мягко просел матрас. Палата была одноместной, им никто не мешал, только в окно, выходящее в коридор, иногда поглядывали медсёстры.

— Маша, ну скажи, зачем он тебе? Он же самовлюблённый престарелый неудачник. В его возрасте мужчины дослуживаются до полковника, горы сворачивают, аномалии на раз-два разделывают, котят там с деревьев снимают. А он что? Ты посмотри на наших преподавателей. Горгулья была военной, но её отправили в отставку из-за ранения. Ли давно на пенсии. С Максимом вообще очень мутная история. Аннет только и способна, что учебник вызубрить и пересказать. А Миф что? Раз он такой умный и сильный, почему не добился большего? Хочешь сказать, он великий учёный? Маша, я смотрела в библиотеке, единственная статья, которую он написал за год, это в соавторстве с тобой.

— Почему он меня не любит? Я некрасивая, да? Глупая? — Язык плохо её слушался, хотелось просто обхватить Сабрину собой, впитать её мысли и донести ей свои. Но так было нельзя.

Глаза Сабрины стали печальными.

— В том то и дело. Ты видела его женщин? Одна — курица-наседка, другая — серая мышь. А ты… он просто боится тебя. Рядом с тобой он — ничтожество, пустое место. Ты уже сейчас обошла его на сотню шагов. Он завидует тебе. Чёрная зависть. Ты даже с сущностью в заброшенной больнице разделалась, а он сбежал в ужасе.

— Он сказал, что я не разделалась. Просто повезло.

— Думаешь, он всегда правду говорит? Он брал тебя с собой, потому что хотел чему-то научить? Да он просто тебя использовал, потому что сам ничего не мог. Ты слышишь меня? — Сабрина повысила голос.

Маша кивнула. Она уже умела говорить, но ещё не умела плакать, и невыплаканное горе стояло комом в горле. В прежнем состоянии она стала бы колотить стёкла и посуду, страшно выть в трубах. Сейчас она могла только беспомощно дрожать.

— Я его не проклинала. Я же никогда не испытывала к нему ненависти.

Сабрина обняла её. Маша прижалась к плечу подруги, непривычно ощущая прикосновения, запахи, звуки. От её волос знакомо пахло арабскими духами. От всего этого кружилась голова.

— Знаю, — сказала Сабрина. — Ты не умеешь ненавидеть. Потому к тебе незнакомые люди на улицах тянутся. Да что люди, даже сущности.

В окна с шорохом сыпался предпраздничный снег — сухая крупа. Переступая босыми ногами, Ляля стояла на табурете посреди комнаты. Топорщился неподрубленными краями подол платья — зелёного в чёрную звёздочку.

— Долго ещё, а?

— Будешь дёргаться — как воткну в тебя булавку, — пообещала Маша, поднимаясь с корточек. Сотнями иголок покалывало онемевшие ноги. — Снимай, буду дошивать.

— Воткни уже, если тебе от этого полегчает, — проворчала Ляля, барахтаясь в сколотом булавками платье. Их перламутровые разноцветные головки были как насекомые на чёрных звёздах.

Как только она осталась в белье, в коридоре зашумели шаги.

— Вот как всегда, — буркнула Ляля, заворачиваясь в покрывало.

Дверь хлопнула. Дыша утренним морозом, в комнату влетела Сабрина. Бросила сумку на стул.

— Как зачёт? — поинтересовалась Маша, поднимая голову от шитья. Она сидела, привалившись боком к процессору — грелась. В комнате было прохладно, хоть давно уже включили отопление. Компьютер успокаивающе гудел.

— Сдала. Ну а что делать, не все же произвели такое неизгладимое впечатление на философа, что он им автоматы влепил. Приходится вот сдавать, как видишь.

Снег таял на чёрных волосах. Сабрина бродила по комнате, звенящая от молчания, как дерево в инее, включая чайник, разгребая тетради на столе. Три учебника по философии отправились в сумку — «на вынос». Два учебника по криминальной психологии — на стол.

Следом за Сабриной в комнату ввалились Ник, Рауль и Мартимер. Расселись по стульям и кроватям, потом Ник спросил:

— Можно к вам?

Ляля зашевелилась в своём коконе из покрывала.

— Нельзя, раз уж ты спросил.

Обсудили зачёт: кто блеснул цитатой Канта и назвал его Контом, кто рассыпал по полу шпаргалки, кто довёл философа до нервного хохота. Маша смеялась до боли в скулах. Она уже умела смеяться.

— Эх, — мечтательно сказал Мартимер, обмахиваясь зачёткой. — Вот пережить бы ещё три экзамена, а там — каникулы. Домой поеду.

«Домой», — сладко закололо у всех в сердце. Такое простое заклинание счастья.

— Три? — Ляля, похожая на большую зелёную гусеницу, добралась до него и ткнула босой ногой под колено. — Четыре, чукча.

— А, — он замялся. — Три. Я вам сказать забыл, сущностей перенесли на летнюю сессию.

Маша уткнулась в шитьё, сделав вид, что не существует. Когда упоминали Мифа, ей отчаянно хотелось сделаться комком пыли. Миф был ей, как больная часть тела, на которую все таращатся. Как уродливая рана наискосок лица.

— Миф, сказали, в больнице. Скорее всего, до сессии не выйдет. Так что летом.

Царапался в окна сухой снег.

— А что с ним? — спросил Ник, покосившись на Машу.

Она чувствовала его взгляд. Взгляды их всех.

— А кто его знает.

— Так. Тихо! — скомандовала Сабрина. — А ну марш за чашками. А то у нас столько нет, на вас не запасёшься.

Как только парни вышли, Маша опустила платье на колени и отвернулась к стене.

— Эй, — забеспокоилась Ляля.

Она ни в чём не обвиняла Мифа, хотя хмурый следователь требовал написать заявление. Похищение — ладно, чёрт с ним, ну хотя бы на оставление в опасности.

— Ты же была в опасности, ты понимала это, а он, как преподаватель, нёс ответственность…

Она отказывалась, отодвигала подальше лист бумаги и казённую ручку, затисканную множеством влажных пальцев.

— Я сама, понимаете?

— Сама. — Капитан злился, она чуяла, когда тянулась к нему невидимыми руками. Он злился, хотя голос звучал обыденно, даже безразлично. — Что сама? Сама заставила его увезти тебя в другой город и запереть в квартире? Может, умоляла ещё, а он героически отказывался?

— Сама, — шёпотом повторяла Маша, охрипшая от споров.

— То есть ты понимаешь, что этот человек — преступник, что он будет и дальше так поступать, с тобой, да мало ли, с кем ещё, но отказываешься помочь мне?

Для того чтобы видеть насквозь, не обязательно иметь невидимые руки. Этот следователь видел её насквозь, будучи обычным человеком. Самым обычным. Она чувствовала, как заливается краской.

— Ты же сама — будущий военный, защитница. Ты не можешь понять, что оставлять всякую сволочь безнаказанной — нельзя?

Маша зажимала рот руками и беззвучно рыдала от отчаяния. Первой не выдержала Горгулья, которая была обязана присутствовать на всех допросах подопечной. До сих пор она ничем не выдавала своего присутствия, сидела на стуле в углу, казалось, даже не слушала. Но вдруг встала.

— Оставьте вы её. Видите — не станет она ничего писать.

— Вот и спасай таких, — выплюнул им вслед капитан.

Маша долго ждала, что Миф придёт к ней хотя бы поговорить. Она не стала бы требовать от него объяснений. Дни складывались в бесконечные монологи — некому было высказать всё, что копилось внутри.

Вечер накатился быстро и необратимо. Маша едва успела дошить платье и вынуть из него последние булавки — причёсанная и надушенная Ляля уже собиралась впрыгнуть в него и так.

— Какая я теперь раскрасавица. А вы что встали? Одевайтесь уже, чукчи, скоро начнётся.

— Пойдём? — спросила Сабрина, когда Ляля, по-солдатски топая, выскочила из комнаты. — Как ты?

— Я отлично, правда, — через силу улыбнулась Маша. — Пусть сам разбирается.

— Ну вот и правильно, — вздохнула Сабрина. Поверила или нет — не ясно, всё-таки она слишком хорошо знала Машу.

Но тогда она сама верила в то, что говорила. Маша старательно выслушала поздравительную речь ректора, похлопала. Потом был концерт самодеятельности — его она почти не смотрела, просидела, ткнувшись лбом в спинку переднего кресла.

Когда приглушили свет и объявили бал, Маша потихоньку выбралась из актового зала и сбежала вниз по лестницам. Институт стоял тихий и праздничный, и приглушённая музыка из зала долетала даже к посту охранника.

Маша выбралась под зимний ветер, постояла на пороге, решаясь на следующий шаг. Если она придёт к нему — что скажет? А если он не станет говорить с ней? Если её просто не пустят в больницу?

Она рассовала по карманам куртки пропуск, ключи и деньги. Пожалела, что надела юбку — единственное, что было нарядного в шкафу, — но мороз кусал теперь через тонкие колготки. В небе загорались робкие звёзды.

Долго не было автобуса. Маша стояла на остановке одна и совсем продрогла, когда он приехал — почти пустой, тёплый изнутри. Она вошла, села рядом с радиатором. Потекли мимо разукрашенные огнями улицы. В стекле она видела своё отражение и обводила его пальцем.

«Было так: мальчишки гоняли по площадке мяч, — рассказала она своему отражению, — А потом один из них сказал, мол, а вы знаете, что в старом двухэтажном доме — вон, видите, рядом с новой пятнадцатиэтажкой — живёт привидение. Когда-то давно там жила семья, но что-то у них случилось, то ли глава семьи перепил и зарубил жену топором, то ли повесился кто-то от неразделённой любви, но теперь там никто не живёт, и даже подходить боятся, потому что там — нечисть. Привидения, значит.

Мальчишки сделали вид, что не поверили. А потом, когда немного стемнело, стали друг друга подначивать. Брать на слабо. Так и пошли все вместе в старый дом. Вошли и видят: обычный заброшенный дом, хлам везде, битые стёкла. Было ещё достаточно светло, чтобы различать предметы. Они бегали, пугали друг друга, изображали жуткий вой.

Стемнело ещё сильнее, и они нашли лестницу на второй этаж. Не вспомнить уже, кто первый сказал, что привидение живёт на втором этаже, но идти туда никто не решался. В конце концов, один пошёл.

Лестница была старая, скрипела на сотню голосов, вся ходила ходуном. Но он шёл, потому что в спину смотрели товарищи, в глазах которых ему очень не хотелось выглядеть трусом.

Когда он поставил ногу на седьмую ступеньку, старая доска проломилась. Он упал, цепляясь за перила, но и перила не выдержали. Рухнула вся лестница — целая гора гнилых досок. Он кричал, но его друзья уже разбегались. Он упал — и лестница завалила его сверху.

Потом ему трудно было ходить, потому что болела нога — она стала ненормально огромной, безобразной. Ему приходилось волочить её за собой. Ещё у него не было лица, потому что падал он лицом вниз и расшиб его в кровавое месиво — потому он не видел.

Ещё он был очень голоден, потому что никто и никогда не забирался в старый дом на улице Восстания. Все знали, что там живёт призрак. Теперь уже — это было правдой».

Маша выскочила из автобуса за остановку до больницы. Она шла по притихшему тротуару, пушистому от снега. Следом за ней шли они: калека из чёрного дома, женщина-кладбище, пёс на тонких длинных лапах и мальчишка в грязной куртке. Снег под светом фонарей делался похожим на плесень.

«В одной семье дети очень просили завести собаку, и вот однажды они принесли в дом красивого ласкового щенка. Щенок всем нравится, он был такой смышлёный, запросто носил всем тапки, и даже родители, которые были против животных в доме, согласились его оставить.

Но однажды случилось несчастье — щенка выпустили побегать, он упал в выгребную яму, долго барахтался там, а когда его нашли и вытащили — он был уже совсем уставшим и мокрым. Он заболел — ничего не ел, тельце пошло язвами.

Дети плакали. Однажды они проснулись и не нашли щенка. Отец сказал им, что он, должно быть, гуляет где-то, а может даже заблудился. Дети искали его везде, где могли, но так и не нашли.

Щенок вернулся через день — грязный, дрожащий, ничего не стал есть, только попил воды и лежал на своём коврике. Дети обрадовались, гладили его, пытались накормить, но отец с матерью смотрели хмуро. Одёргивали их, мол, он же больной, ещё заразитесь.

На следующий день щенок снова пропал, и повторилась та же история. Но в этот раз он не пришёл ни на следующий день, ни через. Он пришёл через неделю, совсем уже слабый. Он не мог даже пить. Ночью он умер.

Отец отнёс его подальше и закопал, и тогда же дети узнали, что оба раза он заводил их щенка подальше, чтобы тот не смог вернуться. Во второй раз он даже завёз его на другой берег озера. Больной, — так объяснился отец, — вдруг вы бы заразились.

Но щенок вернулся снова. Теперь он изменился, он больше никогда не смог ни есть, ни спать. Он просто очень хотел вернуться туда, где его ждали.

В том доме больше никогда и никто не жил, и когда его снесли, на его месте даже не смогли построить новый».

Иллюминация проспектов осталась позади, Маша свернула во дворы, чтобы вокруг было меньше фонарей и людей. Их и так было немного — в предпраздничном городе, в хрупком морозном вечере живые жители города разбегались по домам. Она замерзала и тут же забывала об этом, потому что четверо обступали её.

«У одного мальчика умер папа, и мама вышла замуж второй раз. Но отчим невзлюбил мальчика, и как только мама уходила из дома — бил, издевался, как мог, выгонял его на улицу. Мама не верила в рассказы мальчика, она думала, что это обычная детская ревность.

Но однажды отчим ударил мальчика так, что тот умер. Тогда отчим закопал его тело рядом с домом, а матери сказал, что мальчишка, наверное, сбежал куда-то и скоро вернётся. Мама заплакала и стала искать мальчика, но найти не могла.

Мальчик всегда был рядом, но она его не видела. Он оказался привязан к дому и не мог даже уйти к тем родным, которые были похоронены на местном кладбище. Он так и остался не в мире живых и не в мире мёртвых — посередине. И к человеку, который умирал, он приходил воплощением смерти, чтобы проводить его душу туда, куда ему самому дороги не было».

Она дышала на коченеющие пальцы — перчатки остались в комнате. Снежинки падали на лицо и каплями воды текли по щекам, по шее.

«Эта женщина была известна всему посёлку. Местная легенда и развлечение — сумасшедшая. Её покосившийся убогий домик ютился на окраине. Чаще всего женщина никого не трогала — просто сидела на обочине и плакала. Если какой-нибудь сердобольный незнакомец спрашивал, чем ей помочь, она трясла головой, выкрикивала только:

— Сын! Сын мой ушёл. На войну, без разрешения. Я запретила ему, а он ушёл. Я всё жду, а он всё не возвращается.

Она не хотела слушать, что война закончилась много лет назад. Она всё плакала и плакала, пока не исчезла. Жители посёлка забеспокоились, пошли к ней домой и нашли там её труп. Женщина была одета в старомодное платье, на руках — перчатки, испачканные в земле. Было похоже, что перед смертью она копала земляной пол своей хибары. Удивились, но не слишком — всё-таки сумасшедшая, что с неё взять.

Вскоре её похоронили, а на месте её дома решили построить новый — нашлись хозяева и желающие. А когда принялись копать яму для фундамента, нашли человеческие кости в полуистлевшей военной форме. Череп был проломлен, а шее нашёлся именной жетон.

Это был сын умершей женщины, которого она убила сама, лишь бы не выпустить из дома. Сумасшедшая. Сумасшедшая».

Маша сидела на каменной тумбе, у лап оскалившегося демона. Ей не было холодно — она давно стала частью города, а город не может мёрзнуть. Четверо стояли полукругом. Каждый — неподвижная восковая кукла.

— Знаете, мы с вами больше не увидимся, — сказала Маша. — Я не смогу к вам приходить. Но я буду вас помнить. Обещаю.

Где-то далеко взорвался фейерверк, рассыпав по желтому мрамору неба цветные осколки. Квадраты окон зажигались и гасли, поднимался и утихал ветер.

Они ушли по очереди, и каждый на прощание прикасался к Машиной руке, даря каплю собственной силы, как когда-то она дарила им свою кровь. Последним ушёл Смертёныш, и когда его фигурка растворилась в сыпучем снеге, Маша ещё сидела на каменной тумбе. Слушала холодный город, смотрела в небо. Прощалась.

Когда холод пророс в ней изнутри, Маша поднялась и побежала через широкий двор. Здание больницы было уже близко — через дорогу, где впустую мигал светофор.

Она вошла: никого не было в просторном холле. На вымытых ступенях оставались её следы — потёки тающего снега. Мимо прошла санитарка, охая и вздыхая, что приходится работать в такой праздник, на непрошеную гостью она не обратила и капли внимания.

Маша бежала по лестницам, старательно перепрыгивая седьмые ступени на каждой. Она не смотрела в тёмные окна, не оборачивалась, слыша шорохи за спиной. В тёмной ванной жутко выли трубы — Маша пробежала мимо.

У кого-то из пациентов она спросила про Мифа, ей указали в конец коридора. Под высокими потолками притаились тени — свет горел не везде, а в том отростке коридора, куда она попала, было совсем мрачно. Маша стукнулась в одинокую дверь — никто не ответил, и она вошла.

Здесь пахло сигаретным дымом, но совсем не так, как пахло им в кабинете под лестницей. Здесь витал только призрак того запаха, и Миф — нет, его призрак — стоял у окна, под открытой форточкой. Просторное помещение, гулкое и холодное, освещалось только городскими фонарями.

— Спасибо, что пришла, — сказал он как обычно. Колечко дыма вместе с окурком улетело в прозрачную темноту.

Маша сняла мокрую куртку и бросила её на железный стол. Она ощутила на себе взгляд Мифа: коленки под тонкими колготками, завиток волос, прилипший к щеке. Вряд ли она ему нравилась, хоть когда-то, но он смотрел, не отрываясь.

На Мифе были футболка с драконом, потёртые джинсы. Он снял очки, повертел их за дужку, снова надел.

— Знаешь, — сказал он, наконец. — Всё, это пат. Я не знаю, что теперь делать. Но когда ты пришла, мне вдруг стало легче. Знаешь, давай попробуем так. Ты же хочешь этого.

Маша подалась к нему, пальцы скользнули по нарисованной драконьей пасти. Однажды так уже было — она помнила, как хорошо было прикасаться к нему, как замирал внутри приступ отчаянного восторга. Маша протянула руку и, сняв с него очки, на ощупь опустила их на подоконник. Холодный ветер из приоткрытого окна полоснул её по руке.

Маша поцеловала Мифа. Ощутила тонкий запах табачного дыма, горький привкус во рту, его волосы у себя под пальцами, его губы — пересохшие — под своими губами. Руки Мифа по-хозяйски легли ей на талию.

Ничто внутри не дрогнуло.

Она отстранилась и через его плечо посмотрела в разукрашенную ночь за окном.

— Я никогда не испытывала к вам ненависти. Но может быть, этого и не нужно. Для кого-то проклятье — ненависть. Для кого-то — любовь. — Она помолчала и поправила: — Для вас — моя любовь.

— Как грустно, — отозвался Миф. Он тоже смотрел в сторону, поверх её плеча. Куда-то в тёмный угол.

— Я рассказала истории тех, кто был ко мне привязан, и они смогли уйти. Расскажите мою историю, чтобы я ушла. Я не могу больше так. Я не хочу вас любить.

«Одна девочка влюбилась в своего преподавателя. Это была симпатичная и умная девочка, и раньше она не позволяла себе всяких вольностей. Но в этот раз вышло так — она взяла и влюбилась.

У преподавателя была жена и дочь, а ещё — любовница, так что девочке не осталось места в его жизни. Поэтому её любовь стала для него проклятьем. Преподавателю сделалось очень плохо от её любви — он мучился, болел, не понимал, что с ним происходит. В жизни всё пошло кувырком.

А она искренне считала, что любовь несёт добро и счастье, и никогда не думала, что может быть наоборот.

Тогда преподаватель решился на страшный шаг — он захотел уничтожить девочку вместе с её любовью. Он запер её в старом доме, на верхнем этаже, чтобы она не могла сбежать. Дом был давно брошен, до людского жилья — далеко, она не могла позвать на помощь. Она умерла, а потом пришла в дом к своему преподавателю, потому что очень хотела остаться с ним навсегда. Тогда она ещё не поняла, что любовь для него — проклятье».

Content

Мария Александровна Чурсина
Проклятье

Пролог

Глава 1. Бездарность

Глава 2. Смертёныш

Глава 3. Чистейшая ложь

Глава 4. Призраки несбывшихся желаний

Глава 5. Глупая сила

Глава 6. В сущности

Глава 7. Седьмая ступень