Александр Смирнов

ЧЕРНЫЙ ГУСАР. РАЗВЕДЧИК ИЗ БУДУЩЕГО

Автор посвящает эту книгу Якушиной Наталье.

Автор благодарит художника Николая Зубкова, чьи работы вдохновили на появление Черного гусара.

Нам жизнь навязана; ее водоворот

Ошеломляет нас, но миг один — и вот

Уже пора уйти, не зная цели жизни…

Приход бессмысленный, бессмысленный уход!

Омар Хайям

ПРОЛОГ

1945 год. Весна.

Где-то в Восточной Пруссии, недалеко от Кенигсберга.

Чуть правее от того места, где они заняли позицию для наблюдения за прусским старинным замком, где, по мнению полковника Барыбина, должен был находиться немецкий штаб, в голубое небо ушла сигнальная ракета.

Лейтенант Зюзюкин докурил папироску, выругался и затушил окурок. Поднес к лицу бинокль и стал рассматривать замок. Тот высился над рекой и казался неприступной крепостью. Вот только ею он не был, пожалуй, лет этак тридцать, когда его крепостные стены были разрушены. Сейчас здесь, в отличие от Кенигсберга, было тихо, хотя и сюда ветер доносил отзвуки несмолкающей канонады. После двухлетних авианалетов англичан город вот уже целый месяц подвергался массированной артиллерийской атаке. Перед самой рекой вкопан столб, от которого тянется бельевая веревка прямо к стене. Чуть поодаль от нее небольшая калитка, слегка приоткрытая и так манящая войти внутрь цитадели. Крепостная стена разрушена, а вот основной дом и флигель почти в идеальном состоянии. Почти все ставни, кроме одного окна, на втором этаже дома, закрыты. Над главной башенкой развевается красное полотнище со свастикой.

— Ну, что скажешь, старшина? — проговорил лейтенант, протягивая бинокль лежащему сейчас с ним солдату.

— А разве у нас есть выбор?

Выбора, как всегда, не было. Приказ был овладеть высотой любой ценой.

Старшина, человек в возрасте, если верить той бумажке, что когда-то предъявил он, ему было пятьдесят с хвостиком. Звали его Игнат Севастьянович Сухомлинов. До войны обычный учитель в провинциальном городке. Преподавал иностранные языки и историю. Только благодаря тому, что идеально говорил на немецком, он и оказался в группе лейтенанта Зюзюкина.

— Не думаю я, товарищ лейтенант, — проговорил он, — что там может находиться немецкий штаб. Уж больно там все тихо. Будь там господа офицеры, мы бы с вами заметили хоть какое-то движение, а так особняк выглядит каким-то неживым. Если там кто-то и есть, так, думаю, только хозяева. Но все равно, я бы, товарищ лейтенант, посоветовал, — сказал он, возвращая бинокль, — в лоб не атаковать. Людей только зря положим, особенно в тот момент, когда будем переправляться через реку. Дайте карту, товарищ лейтенант, — проговорил Сухомлинов, — сейчас сориентируемся.

Зюзюкин достал планшет и протянул старшине. Офицер уже давно догадался, но об этом старался молчать: Игнат Севастьянович был дворянского рода и скорее всего во время русско-германской войны был не простым солдатом. О том, что Сухомлинов был офицером, говорило многое, как ни пытался скрыть он это под маской разночинца. Чувствовалась хватка. Особенно его советы в те моменты, когда молодого лейтенанта, угодившего на фронт зеленым и необстрелянным юнцом, прямо из учебки, охватывала паника и тот не знал, как поступить в той или иной ситуации. В качестве благодарности никакой информации особистам о странном солдате. Незачем им знать, что среди коммунистов есть офицер царской армии. Если человек в возрасте пошел на фронт добровольцем, так уж точно не для того, чтобы переходить на сторону врага, с которым он воевал еще в Первую мировую войну, а скорее для того, чтобы как-то защитить свое отечество. Ведь не убежал же он после революции в эмиграцию. Единственное, что смог для того сделать Зюзюкин, насчет этого Игнат Севастьянович не возражал, было назначение его старшиной роты.

Сухомлинов минут пять рассматривал карту. Затем ткнул пальцем чуть левее от их места.

— Здесь находится брод, — проговорил он.

— Откуда вы знаете?

— Я так понимаю, я должен ответить, товарищ лейтенант?

— Должны.

— Во время русско-германской я с отрядом разведчиков попытался проникнуть как можно глубже в тыл врага. Мы дошли как раз до этих мест.

— Понятно, — проговорил лейтенант и взглянул на точку на карте, куда указал старшина. — Далековато, конечно, а правее ничего нет?

— Мост. Вот только нет гарантии, что он не разрушен или не находится под охраной.

— Можно попытаться прорваться…

— Тогда уж лучше в лоб, товарищ лейтенант. Здесь, по крайней мере, нет пулеметных точек на стенах замка. Можешь убедиться. Предлагаю послать разведку и проверить, прежде чем туда, — старшина указал рукой в сторону замка. — Пусть прощупают.

— Разведчиков так и так пошлем. А вот насчет пулеметных точек ты, сержант, верно отметил. У меня такое чувство, что, кроме обывателей, там, пожалуй, никого нет. А то, что флаг не сняли…

Договорить не успел. Из калитки в стене с огромной корзиной вышла молодая женщина. Черное платье, белый фартук, несмотря на холодную апрельскую погоду, на ногах туфельки. Она подошла к бельевой веревке, поставила плетеную корзину на землю и начала доставать из нее простыни. До русских донесся мотивчик какой-то незатейливой песенки. Молодка, не обращая ни на что внимания, пела. Зюзюкину на мгновение показалось, что она вот-вот пустится в пляс.

Молодой лейтенант присвистнул. Старшина понимающе посмотрел на офицера. Зюзюкин женщин с прошлого года не видел. В самом конце тысяча девятьсот сорок четвертого года он угодил в госпиталь, где и провалялся аж до самого Нового года. Уж там-то офицер скорее всего оторвался на полную. Зато потом были непрекращающиеся сражения и переходы. Жизнь висела на волоске, и для какой-либо любви времени просто не было. А тут фройляйн. Да еще какая! Будь Сухомлинов помоложе, сам бы закрутил интрижку. Сейчас же, в глубине души, Игнат Севастьянович надеялся, что если между офицером и молодой фрау в будущем что-то произойдет, то будет только по обоюдному согласию. Бывший царский офицер ненавидел насильников. Сухомлинов надеялся, что лейтенант до их уровня не опустится и на отказ со стороны женщины среагирует адекватно. Не стоило вести себя по-фашистски.

Между тем Зюзюкин мысленно прикидывал их последующие действия. Сейчас с появлением мирных жителей обстановка кардинально изменилась. Убийство обывателей в планы не входило.

— Надо сделать все аккуратненько, — прошептал лейтенант. — Не хватало нам еще и мирных жителей уничтожать. Их вины в том, что фашисты напали на нашу землю, нет.

Они спустились с возвышенности. Бегом добежали до леска, в котором остановился лагерем их взвод.

Вошли в замок под вечер. Без шума, тихо. Да и чего было шуметь, как доложили разведчики Мордвинов и Челогуз, военных на территории усадьбы не обнаружилось. Жила в замке семья: старый барон с супругой, как выяснилось, очень ворчливой, их дочь, та самая, что развешивала белье, да две внучки (одной тринадцать лет, а второй четыре годика). Еще два месяца назад тут стоял немецкий полк, но и он после наступления Советской армии вынужден был отойти, оставив лишь взвод, состоявший в основном из необстрелянных юнцов, для обороны моста. Им предстояло дать бой, позволив тем самым минерам сделать свое черное дело. Все это лейтенанту Зюзюкину поведала молодая женщина. Вернее, рассказала она сержанту, а уж тот перевел ее слова для офицера. За все годы, проведенные на войне, лейтенант так и не выучил немецкий. Из всех слов знал только: «Гитлер капут», «хендехох» да «шнель». Зюзюкин внимательно слушал, делал пометки в блокноте, поинтересовался, отчего флаг с крыши не сняли. Получив ответ, тут же распорядился, чтобы рядовой Востриков стащил эту фашистскую тряпку. Уточнил у женщины, сможет ли она накормить бойцов. Девушка недовольно проворчала.

— Сами они, товарищ лейтенант, голодом сидят, — пояснил Сухомлинов.

Зюзюкин удивленно взглянул сначала на старшину, потом на женщину. Впервые он смог разглядеть ее. Когда на берегу в бинокль разглядывал, не вглядывался, да и что там увидеть можно было, затем, когда в замок вошли, их старик встретил, клюшкой размахивал, словно шпагой. Пытался атаковать, но его разведчики скрутили и в одной из комнат закрыли. Когда старик остыл, выпустили. Сухомлинов поговорил с ним, разъяснил ситуацию. Старый барон проворчал, но все равно признал свое положение. Долго ругался. То, что слова относились к Гитлеру и его окружению, догадаться было несложно. Затем, когда нашел свободную комнату, принялся изучать карту местности. Попросил только позвать хозяйку дома для разговора. Кинул взгляд, убедился, что это не супруга старого барона, а молодая женщина, вновь стал разглядывать карту. Так и слушал, что она говорит, ни разу не взглянув. Сейчас слова произнесенные задели за живое. Видел же он пасущихся около железных ворот двух козочек.

— А козочки? — поинтересовался Зюзюкин.

— Так это, товарищ лейтенант, для младшей девочки, — проговорил Сухомлинов, и офицер заподозрил, что тому удалось узнать очень даже много за то время, что они провели за стенами замка.

— Дети — это святое, — молвил Зюзюкин. — Как говорит наш уважаемый вождь и учитель — товарищ Сталин: дети за отцов не отвечают. — Лейтенант посмотрел на старшину, потом перевел взгляд на женщину и произнес: — Посмотри там наши пайки. И сами поедим, и их накормим.

Сухомлинов понимающе кивнул. Он и сам готов был это предложить, да вот только товарищ лейтенант успел сделать это раньше него. Хозяйка замка и старшина ушли. Лейтенант вновь склонился над картой, но сосредоточиться так и не смог. Встал с резного черного стула, на котором сидели в свое время бароны, провел по его спинке рукой и оценил работу мастера, изготовившего его в незапамятные времена. Вот только сейчас его больше всего восхитила фрау Черноволосая, в каштановом платье с белым передником, она вдруг всколыхнула забытые и оставленные в прошлом чувства. Ее миндальные глаза завораживали и манили. Интересно, а где ее муж? Ушел с отступающими немцами или уже давно погиб на восточном направлении? А может быть, барон (все же скорее всего женщина приходится старому барону и баронессе невесткой) воевал на Западе? Крутил отношения с распущенными француженками, гуляя по Монмартру и посещая «Мулен Руж». Ко всему прочему появилась возможность и оглядеть комнату. Просторная. Кроме дубового стола и нескольких стульев, вдоль стен книжные шкафы, заставленные старинными фолиантами. Несколько портретов. Два с мужчинами, и сразу видно, старинные, на одном дама в шикарном белом платье и огромном парике. Еще одна картина задвинута в угол. Стоит изображением к стене. Желания поворачивать и смотреть, что на ней, у Зюзюкина не было. Не стал он подходить и к книжным шкафам. Время у него еще будет, и он посмотрит. Зато подошел к окну. Распахнул его. В комнату ворвался холодный апрельский ветерок. Лейтенант невольно улыбнулся. Жизнь, несмотря на бушевавшую вокруг войну, несущую смерть и разрушения, продолжалась.

— Лейтенант, — раздался над ухом Зюзюкина голос старшины. — Проснитесь! Немцы!

Офицер вскочил.

— Немцы?

— Две колоны движутся в нашем направлении, — пояснил Игнат Севастьянович.

— Этого еще не хватало, — прошептал лейтенант.

После этих слов тот моментально протрезвел. От вчерашней выпивки и следов не осталось. Даже голова, как это бывало обычно, не болела. Вполне вероятно, что причиной отсутствия похмелья был коньяк.

— Немцы, говоришь? — пробормотал Зюзюкин. Тут же вскочил. Застегнул пуговицу на гимнастерке. Поправил портупею и кинулся к дверям. Прихватил лежавший на стареньком комоде автомат.

Чтобы разглядеть, что происходит в окрестностях, нужно было подняться почти под самый купол одной из башен замка. Именно там, еще вчера, лейтенант распорядился выставить пост наблюдения.

В коридоре лейтенант чуть не сбил женщину. Попытался извиниться за свою неловкость, но поняла ли его торопливую, да еще на незнакомом языке, речь фрау? Скорее всего — нет. Да вот только ждать, что это за него сделает старшина — неразумно. Сейчас, когда в их сторону шли немцы, была дорога каждая секунда.

По коридору бегом. По винтовой лестнице под самую крышу. Резким движением руки распахнул дверь и вошел в небольшое помещение. Тут два служивых. Один разглядывал в бинокль окрестности, второй сидел с закрытыми глазами у стены. Рядом с ним винтовка с оптическим прицелом. Во рту папироска, по всей видимости, трофейная.

— Ну, что тут у вас? — проговорил Зюзюкин, подходя к тому, что с биноклем.

— Немцы, товарищ лейтенант, — проговорил солдат.

— Знаю, что немцы. Сколько их?

Служивый не ответил. Он протянул офицеру бинокль. Зюзюкин прильнул к окулярам и присвистнул. В направлении замка двигались две колонны. Около ста человек. Возглавляли их несколько мотоциклистов, а замыкал армейский автомобиль, в котором, судя по униформе, эсэсовцы. Фашисты пытались прорваться из осажденного города и скорее всего о том, что замок уже занят русскими, даже не подозревали. В основном вооружены винтовками, у нескольких автоматы, парочка с фаустпатронами. И эта пестрая толпа «оборванцев» не походила на тех солдат, что гордо маршировали с поднятыми головами по советской земле. Сейчас их головы были опущены, и казалось, что перед собой они ничего не видят. Зюзюкин готов был поклясться, что сейчас они так же, как когда-то и его солдаты, готовы были уничтожить агрессоров, вторгшихся на их территорию. Да вот только когда идет война, по-иному быть не может.

За спиной у офицера скрипнула дверь. Невольно он обернулся. Вслед за ним на башню поднялся Сухомлинов. Бывший царский офицер был хладнокровен. На его лице и мускул не дрогнул, когда Зюзюкин протянул ему бинокль.

— Взгляни, старшина, — проговорил лейтенант, — что ты по этому поводу думаешь?

— Совсем еще дети.

— Дети? — удивился Зюзюкин.

— Дети, — проговорил Игнат Севастьянович, возвращая бинокль. — Эвон до чего их Адольф довел.

— Цитадель, я — Замок, — доносилось из соседней комнаты. — Цитадель, я — Замок.

Радист уже минут двадцать безуспешно пытался связаться со ставкой. Сухомлинов достал из кармана гимнастерки потемневший от пота и грязи платок и вытер проступившие на лбу капли. Бой уже длился несколько минут. Сначала были выпущены две гранаты по колонне. Сразу же вспыхнул один из мотоциклов, второй просто перевернуло взрывной волной. Затем отправилась на небо штабная машина с эсэсовцами. Фрицы рассыпались и залегли. Первые пять минут просто не могли понять, кто их атакует. Попытались поднять головы, и тут же прозвучала пулеметная очередь. Затем и у них нашлась светлая голова. Несколько человек, как отметил Сухомлинов, с минометом отошли. Минуты две возились, а затем… Грохот, дым и крики людей. Когда рассеялось, старшина понял, что больше не осталось наблюдательной точки, да и одного пулеметного гнезда лишились. Кто там был? Вроде Мордвинов. Жаль парня.

Застрекотали пулеметы на стене. Монотонно, с перерывами. Сначала один, затем второй. Вновь немцы прижали головы к земле. Чувствовалось, что умирать в их рядах никто не стремился.

Чуть слева шарахнуло, и старшину накрыло штукатуркой. Он невольно выругался. Прижался к земле. Невольно проскочила мысль, что не хотелось бы вот так вот по-глупому погибнуть, когда до победы осталось совсем ничего. Только продержаться, а там… Как в восемнадцатом веке, поедут по Берлину наши казаки. И ничто в этот раз не омрачит победу. Не окажется никого в Советском Союзе, кто протянет противнику руку. Гитлер — это не Фридрих Великий. А вот американцы? Союзнички. Пренебрежительно. Потомков эмигрантов, что съехались на американский континент со всего света, Сухомлинов не любил. Он помнил, как в детстве его отец рассказывал про революцию пятого года. Игнат поразился тому, что восставшие рабочие наотрез отказались громить фабрики Саввы Морозова, а заводы, принадлежащие американским воротилам, разносили в пух и прах. Тогда он спросил об этом отца.

— Понимаешь, сын, — проговорил тот, — Морозов, он ведь хоть что-то для рабочих делает. Больницу, школу и общежития построил. Деньги хоть и небольшие, но все же в Русскую землю вкладывает, а американцы что?

— Что американцы? — переспросил он тогда.

— Они в большей степени свои карманы набивают.

В тот момент, наверное, и принял решение Игнат Сухомлинов никогда из России, как бы обстоятельства ни складывались, не бежать. Поэтому, когда грянул Октябрьский переворот, назвать сие революцией у старшины язык не поворачивался, а затем Гражданская война, с белыми офицерами из бегущей Одессы на запад он не пошел. Остался в России. Стал простым гражданином. Затем, правда, пришлось документы и метрики подчистить. Хорошо, что друзья в Совдепии остались надежные.

Американцы. Союзнички. Тянули со вторым фронтом, а теперь вот, когда перелом произошел, рвутся к сердцу фашистского рейха. Эти способны все испоганить, как когда-то это сделал Петр Федорович. Неожиданно Сухомлинов подумал, что если бы у него была такая возможность, то наследничку Елизаветы он бы с радостью помешал.

— Цитадель, я — Замок, — вновь доносилось из соседней комнаты. — Цитадель, я — Замок.

Неожиданно голос изменился. Радист радостно вскрикнул:

— Есть связь, товарищ лейтенант!

Потом сменилось на:

— Цитадель, я — Замок. Ведем бой с превосходящими силами противника. Координаты…

Дальше старшина не слышал. Сначала был взрыв. Потом все поплыло перед глазами. Затем все в одно мгновение закончилось.

Лейтенант пришел в себя. Голова болела. В воздухе висело облако пыли. Рядом с убитым рядовым лежал Сухомлинов. Лицом вниз. Пулемет, раскуроченный и теперь бесполезный, валялся тут же. Зюзюкин поднялся и, пошатываясь, подошел к старшине.

— Игнат Севастьянович, — проговорил он, прикасаясь к спине бывшего царского офицера. — Ты как?

Тишина. Безмолвная и страшная.

— Игнат Севастьянович, — повторил Зюзюкин и перевернул старшину на спину. Тут же отшатнулся.

Сухомлинов был мертв. Огромные темные глаза, теперь уже безжизненные, смотрели куда-то вдаль. Невольно у лейтенанта проступила слеза. Сдержался.

— Унеслась душа в рай, — прошептал он.

ГЛАВА 1

Восточная Пруссия.

Апрель 1745 года.

Первая мысль — умер и попал на тот свет. Вот только одна загвоздка, в Бога последние семь лет Сухомлинов не верил. Да и как в него верить, когда он допускает такое. А раз Бога нет, то и загробной жизни тоже не существует. Отсюда вывод — он еще жив. Сержант пошевелил рукой. Точно — жив. Невольно двинул кистью и почувствовал, что коснулся стены. Открыл глаза. Так и есть, комната. До боли знакомая. Приподнялся. Огляделся. Знакомый комод, стол, правда, выглядевший совершенно новым, кушетка. Около стены. За стеной голоса. Говорили по-немецки. Вторая мысль — в плену. Почему тогда не убили?

Резкая боль. Схватился руками за голову. Непроизвольно взглянул на зеркало, которого он раньше здесь не видел. Оно висело там, где во время войны красовался портрет фюрера. Ахнул. Оторопел. Обомлел. Челюсть отвисла.

Тут же мысль, что кто-то портрет гусара перевесил. Полный идиотизм. Кому это могло понадобиться, и уж тем более — сейчас? И еще одна незадача. Гусар на портрете не в военном мундире с трубкой во рту, а в белой ночной рубашке с белым колпаком на голове.

Сухомлинов невольно протянул руку вперед, и гусар с картины сделал то же самое. Старшина замотал головой, барон повторил его движение. Игнат Севастьянович закрыл глаза, чтобы отогнать наваждение, и резко открыл. Ничего не произошло.

Сухомлинов поднялся с кушетки. Гусар повторил его действия. Старшина подошел и дотронулся до зеркала, теперь что это оно, Игнат Севастьянович был уверен. Человек из Зазеркалья коснулся его руки. Оба одновременно улыбнулись. Сухомлинов оттого, что больно уж забавно выглядел гусар. Барон? Тот лишь повторил за ним. Повторил, потому что…

Сухомлинов вернулся на кушетку и сел. Схватился руками за голову и закрыл глаза.

— Нет, — прошептал он отчего-то по-немецки. — Нет. Этого не может быть.

В переселение душ Сухомлинов не верил. Да вот только по ходу это произошло. Причем случилось по независящим от него причинам. Неужели судьба давала ему второй шанс? Но почему именно в тело прусского гусара? Ответов на эти вопросы не было.

Сухомлинов открыл глаза и снова подошел к зеркалу. Минут пять вглядывался в новое свое тело. Оно, сам себе признался Игнат Севастьянович, нравилось. Молодое, сильное. Вот только взгляд почему-то слегка затуманенный, словно он всю ночь гулял.

— Интересно, а как тебя звать, господин барон? — обратился Сухомлинов к зеркалу. — Молчишь. То-то. Да и с людьми, которых знал барон, будет сложно. Ведь они не будут же мне представляться. Может, мне амнезию изобразить? Не поверят.

Игнат Севастьянович отошел от зеркала. Нужно было одеться. Гусарский мундир нашел в кресле. Скомкан. Явно снимали впопыхах и с пьяного. Вздохнул. Не думал, что немцы могут напиваться до чертиков. Всегда считал это русской чертой. Неужели ошибался? Возможно. Не удержался, положил вещи обратно и подошел к окну. Как-то он сразу об этом не подумал. Открыл створки и выглянул на улицу. Знакомый двор замка. Крепостная стена еще целая. Внизу гуси, утки. Неужели так жили в середине восемнадцатого века прусские бароны? Пожал плечами и вернулся к креслу с мундиром.

— Никогда не поверю, чтобы барон дома в военном мундире ходил, — пробормотал Сухомлинов.

Он неожиданно вспомнил, что, когда отец ушел со службы, тот военную униформу никогда больше не носил. Все больше в штатском костюме, в крайнем случае в халате. Игнат Севастьянович оглядел комнату. Так и есть. Потрепанный халат висел на вешалке. Подошел, снял, примерил. Нет, такой он в своей предыдущей жизни никогда бы не надел. Да вот только жизнь у него теперь другая. Судьба дала второй шанс.

— Уж я его потрачу, — проговорил Сухомлинов и осекся. — Никак я выпавший мне шанс не потрачу, — махнул в отчаянии он рукой. — Черные гусары долго не живут. А барон — Черный гусар.

Дверь за спиной скрипнула. Старшина обернулся. Перед ним в проеме стоял слуга. Бирюзовая ливрея, белый, накрахмаленный парик, серые, почти до колен, чулки. В руках поднос. Самому явно за четвертый десяток перевалило, а выглядит молодцом. Да и звать, это Сухомлинов отчетливо помнил, — Бертольд. На службе у барона с самого рождения.

И вновь мысль: «А откуда я это помню?» Невольно Сухомлинов за голову схватился, сорвал колпак да на пол кинул.

— Говорил я вам, господин барон, что не надо так пить. А вы меня не слушали, — произнес неожиданно Бертольд, подходя к столу и ставя поднос с едой. — Мало того, господин барон, что напились так, еще и с господином Мюллером поссорились. Вызвали на дуэль. Обещали насадить того на шпагу, как цыпленка на вертел.

— Не может быть, Бертольд! — воскликнул Сухомлинов и вдруг понял, что все это время говорил на идеальном немецком языке.

— Может, господин барон, очень даже может. Вот я, сколько вас знаю, уже давно заметил, что вы прежде что-то делаете, а потом уже думаете. Сначала безумная любовь, а потом последствия. Ладно, молодая кровь. Потом вместо того чтобы, как все дворяне, пойти в драгуны, вы по пьяни записываетесь в гусары. Да не абы куда, а в Черные гусары. Теперь вот господин Мюллер. Может, стоило не обращать на его каверзы внимание?

— Каверзы? — переспросил Сухомлинов автоматически.

— Каверзы.

Тут же в голове бывшего старшины проскочила мысль, что судьба все-таки над ним посмеялась. Погибнуть в своей прежней жизни, чтобы потом умереть в следующей? Ерунда полнейшая. Злая шутка. В голове тут же пронеслись события предыдущего дня. Невольно Сухомлинов схватился за голову и воскликнул:

— Опять!

— Да, господин барон, — сказал слуга, — вы опять, не пропустили каверзные слова в ваш адрес.

Сухомлинов промолчал. Он-то имел в виду совершенно иное. Неожиданно для самого себя Игнат Севастьянович понял, что в его голове осталась память предшественника. Вот и имя слуги знает, хотя сам его видит впервые. Помнит, что было вчера. А может, это остатки памяти? В этом Сухомлинов не был уверен.

— Что ты там мне принес, Бертольд?

— Жареный цыпленок, светлое пиво, черный хлеб.

Старшина облегченно вздохнул. Одно радовало, что переместился в тело пруссака, а не китайца. Игнат Севастьянович представить себе не мог, как бы он стал жить в этом теле? От одних только червячков да жучков жареных его наизнанку выворачивало. В памяти всплыли последние дни перед Первой мировой войной, когда молодой Сухомлинов с дамой направился в китайский ресторан, что располагался… Впрочем, припоминать не хотелось. Воспоминания были очень уж плохими. Опозорился, одним словом. Даже рад был, что на следующий день отбывал в часть.

Сухомлинов сел за стол. Отломил от курицы, которая почти целый поднос занимала, ножку и жадно откусил. Чувствовалось, что барон изрядно проголодался, да и сам Игнат Севастьянович давно не ел. Двойной голод — страшнее ничего не придумаешь. Отчего старшина с удовольствием впился зубами в мясо птицы. Все-таки Адалинда хорошо готовила. Сухомлинов даже не задумался, а кто это такая? Прекрасно знал, что так звали его кухарку. Положил куриную ножку на поднос и сделал глоток из кружки. Пиво тоже оказалось божественно.

— Бертольд?

— Да, господин барон.

— Ты не в курсе, на чем я там собирался с господином Мюллером драться на дуэли?

Увы, но этот момент в памяти как-то не сохранился. Сухомлинов прекрасно помнил, как сидели они впятером (четыре мужчины и Катарина, дочь местного бюргера) внизу замка. В гостиной. Чинно разговаривали. Пили вино. Неожиданно Мюллер отпустил шуточку сначала в адрес хозяина дома. Барон сдержался, хотя и сжал кулаки. Затем нечто подобное было произнесено и в отношении девушки. В этот раз он не выдержал. Вскочил из-за стола. Подлетел к Мюллеру и ударил со всей силы кулаком по лицу. Наглец свалился со стула как подкошенный. Две минуты лежал без сознания. Тут к барону подошел его приятель по полку и сообщил, что скорее всего господин Мюллер это просто так не оставит.

— Будь что будет, — проговорил барон и вернулся на свое место. Налил вина и осушил одним глотком.

Что было потом — он не помнил. Скорее всего Мюллер вызвал его на дуэль, а он, как порядочный человек, этот вызов принял.

— Так какое оружие мы с ним выбрали? — еще раз спросил барон. — Я ведь вчерашнего вечера не помню.

Слуга покачал головой. Вздохнул и ответил:

— Вы предложили на шпагах, но господин Мюллер отказался. Заявил, что только он вправе выбирать оружие, господин барон.

— И какое же оружие он выбрал, Бертольд? Если не шпаги.

Слуга улыбнулся, обнажив желтые зубы.

— Пистолеты, господин барон.

— Пистолеты?

— Они самые, господин барон. Сказал, что таким образом уравняет ваши с ним шансы.

Выходило, со шпагой господин Мюллер обращался неважно. Сухомлинов не знал, как владел холодным оружием барон, а вот он сам саблю не держал в руках аж с Гражданской. Интересно, помнила ли его память эти навыки? В этом Игнат Севастьянович как-то сомневался, а вот с оружием — были шансы. Маленькие, но шансы. Ведь с пистолетами восемнадцатого века Сухомлинов общения вообще не имел. Вот если бы был револьвер или наган, так, может быть, шансы и были бы равны, а так… Игнат Севастьянович вздохнул. Вот вляпался.

— И на какой день назначена дуэль? — спросил он, ставя кружку на стол.

— На вечер, господин барон.

Судьба-злодейка явно отвела ему в новом теле короткий срок.

— Ладно, Бертольд, — проговорил Сухомлинов, — оставь меня одного. Мне нужно немного подумать.

Слуга поклонился и уже собирался уйти, как вдруг Игната Севастьяновича осенило:

— Бертольд!

— Да, господин барон!

— Принеси мне мой пистолет. Хочу потренироваться.

— Хорошо, господин барон, — сказал слуга и вышел из комнаты.

* * *

Пистолет был непривычен. Сознание отказывалось его воспринимать всерьез, а вот руки говорили, что для барона оно привычно. Вот только один вопрос сейчас волновал Сухомлинова: что сейчас возьмет верх — моторная память владения оружием, доставшаяся от прежнего хозяина тела, или его талант осваивать все новое довольно быстро. Сейчас Игнат Севастьянович пристально осмотрел устройство пистолета. Ничего на первый взгляд сложного. Ствол круглый, в казенной части обработанный двумя фигурными поясками. Хвостовая лопасть к концу расширена, и на ней прицельная прорезь. Медная мушка. Замок кремневый с железной полкой. Спусковая скоба медная. Сухомлинов улыбнулся. Даже фигурная. Явно человек, сделавший пистолет, обладал хорошим вкусом. Калибр не то семнадцать, не то восемнадцать миллиметров. Само оружие аж полметра. Один недостаток — из пистолета можно было сделать только один выстрел. Чтобы произвести второй, нужно было перезарядить. Как? Сухомлинов прекрасно знал. Сейчас, после того как Бертольд его принес, он самолично зарядил его. Подошел к окну и отворил створки. Вытянул руку и прицелился в голубя, что дремал на коньке крыши. Было любопытно, попадет он в него или нет.

Выстрелил. Комнату заволокло дымом. От непривычки чихнул. В голубя не попал. Рука все же подвела. Пуля угодила в кровлю. Черепица откололась и с грохотом упала на землю во дворе замка. Тут же из окон стали выглядывать слуги. Всех интересовало, что происходит. Барон невольно улыбнулся, развел руки в стороны и захлопнул окно. Стрельба по птицам из окна не лучшее занятие. Лучше спуститься на улицу и там потренироваться. Приобрести какой-никакой опыт. Положил оружие на стол. Решил перезарядить его чуть попозже. Тяжело вздохнул. Во время войны с таким оружием много не навоюешь. Придется вновь к сабле привыкать.

Подошел к креслу, снял колпак, затем халат и кинул на кушетку. Не выдержал и подошел к зеркалу.

— Ну и чучело, — пробормотал Сухомлинов, разглядывая себя.

Барон явно дней десять не мылся. Волосы сальные, локоны у висков напудрены и заплетены в короткую косу. Усы, длинные, черные как смоль, топорщились в стороны. Глаза слегка уставшие.

Вновь неожиданная мысль. А почему барон сейчас дома в своем замке, а не в полку? Сейчас же идет война за австрийское наследство? Вопросов много, а вот ответов пока нет. Он даже не знает теперешнего своего имени.

Взял с кресла сначала узкие суконные штаны черного цвета с серебристым вышитым узором. Надел. Потом суконный камзол, украшенный шнурами и пуговицами. Попытался припомнить, как он называется. Не то дулам, не то долман. Камзол черный, под цвет брюк, застегивался плотно от шеи до пояса. Намотал на шею галстук. Опоясался кушаком, и только тут Сухомлинов сообразил про сапоги. Огляделся, стараясь их отыскать. Не нашел.

— Бертольд! — позвал Игнат Севастьянович.

Тут же в дверях возник слуга. Складывалось ощущение, что стоял он в коридоре все это время и ждал.

— Бертольд! Где мои сапоги?

— Вот они, господин барон, — проговорил лакей, протягивая начищенные до блеска короткие сапожки, верхний край которых был обшит серебристым галуном.

Сухомлинов взял их в руки и только теперь заметил шпоры. Скорее всего, подумал он, они медные. Надел. Собрался было ментию, короткий кафтан, надеть, да передумал. Поднял его с кресла. Отряхнул и, протянув Бертольду, сказал:

— Почисти.

— Хорошо, господин барон, — проговорил слуга.

Взял ментию и ушел, оставив Сухомлинова одного. Тот же отыскал колпак, такой же черный, как его мундир. Взял в руки и оглядел. Мирлитон с плоским верхом и откидной на правой стороне лопастью, украшенной гарусной кистью. Но больше всего Игната Севастьяновича заинтересовал вышитый нитками символ Черных гусар — серебряный череп с костями. В голове сразу возникли образы эсэсовцев. Как-то было противно держать колпак в руках, а уж надевать на голову… Сдержался. Что поделать, что в будущем эту эмблему испоганят. Взял со стола пистолет. Перезарядил и собирался было выйти, как в кабинет вошел старый приятель барона Иоганн фон Штрехендорф.

— Вы куда-то собрались, Адольф? — спросил он.

Вот когда начинаешь жалеть, что тебя зовут так, а не иначе. Обычно имена выбирают родители, и ничего тут уже не поделаешь, но в ситуации с Сухомлиновым судьба словно поиздевалась над ним. Оставалось только надеяться, что фамилия барона была не Шикльгрубер. А еще бы не хотелось: Геринг, Геббельс и Гиммлер. Впрочем, решил Игнат Севастьянович, вполне возможно, что Адольфом Сухомлинов пробудет всего лишь несколько часов, а затем тело бедного барона предадут земле, а он вновь умрет.

— Я решил немного поупражняться в стрельбе, Иоганн, — проговорил бывший старшина. — Давно этого не делал.

— Ага, с позавчерашнего вечера, когда мы с тобой с выстрелами и песнями въехали в твой замок.

Приятель подкинул в небо пустую бутылку из-под вина. Он осушил ее сам. Предлагал барону, да вот только Сухомлинов отказался. Как бы ни складывались обстоятельства, а на дуэль нужно было идти с трезвой головой. Игнат Севастьянович вытянул руку и прицелился. У него была мысль сперва прогуляться по замку, тем более что приятель барона появился как раз вовремя, но одумался. Если жив останется после дуэли, так само собой будет возможность изучить свои владения. Причем сделать это так, чтобы не вызвать у окружающих кривотолков. Что это барон по замку ходит, словно никогда здесь раньше не бывал?

Прицелился. Выстрелил. Бутылка разлетелась вдребезги. На землю посыпались осколки.

— Уже уверенно, Адольф, — проговорил фон Штрехендорф.

Иоганн недоуменно смотрел на своего товарища по полку, когда тот сделал первые неудачные выстрелы. Он никак не мог взять в толк, почему барон так плохо стреляет. Ведь гусар прекрасно видел, как до этого тот, в каком бы состоянии ни был, владел пистолетом. Помнил, как они вдвоем, пьяные вдрабадан, отбивались от австрияков. Тогда минут десять продержались, пока не подоспели товарищи по полку.

Пока барон перезаряжал пистолет, а делал он это тоже на удивление медленно, фон Штрехендорф осушил еще одну бутылку.

— Ты готов, Адольф? — поинтересовался он.

— Готов, дружище, — сказал Сухомлинов и вытянул руку.

Иоганн, пошатываясь, подкинул бутылку в воздух, не устоял на ногах и упал в лужу. Игнат Севастьянович выстрелил. Бутылка вдребезги. Поднес ствол ко рту, дунул и только потом взглянул на гусара. Тот как свинья копошился в луже.

— Какой из тебя, к черту, секундант, — прошептал он. Повернулся в сторону дома и, увидев стоявшего у дверей и смотревшего, как господа упражняются в стрельбе, слугу, прокричал: — Бертольд, иди сюда!

Тот подошел. На фон Штрехендорфа даже не взглянул.

— Чем могу служить, господин барон?

— Унеси это тело в дом, — проговорил Сухомлинов. — Пусть проспится. Одежду отдай, чтобы почистили, нехорошо, если он пойдет на мою дуэль грязным, как свинья. Затем, если через пять часов в себя не придет, попытайся отпоить.

— Хорошо, господин барон.

Бертольд подошел к валявшемуся гусару и попытался его поднять. Выругался. Тут же ушел, отчего Сухомлинов проводил слугу удивленным взглядом. Затем вернулся, но уже не один, а с двумя здоровыми парнями. Игнат Севастьянович, помня, с какой прытью Фридрих II Великий забирал таких гигантов в прусскую пехоту, удивился, почему те не оказались там. Между тем Бертольд дал тем указания. Они подошли с двух сторон, не обратив внимания на лужу, и подняли гусара под руки. Поволокли. Начищенные до блеска сапоги покрылись пылью.

Между тем Сухомлинов перезарядил пистолет. С каждым разом стрелял он все увереннее и увереннее. Не то приноровился к незнакомому оружию, не то опыт, доставшийся от барона, передался «по наследству». Огляделся. Кидать пустые бутылки теперь некому было. Заметил краем глаза сороку, что сидела на ветке дерева. Прицелился и выстрелил. Птица не успела взлететь. Свалилась на землю.

— Уже лучше, — похвалил себя Сухомлинов.

Он уже было собирался еще раз перезарядить пистолет, да только не успел. Окно на первом этаже, там, где (если память Игнату Севастьяновичу не изменяла) была кухня, распахнулось, и высунулась полная женщина лет пятидесяти. Темно-серое платье, белый передник, волосы спрятаны под чепчиком. В руках поварешка.

— Господин барон! — прокричала она, Сухомлинов вздрогнул. — Обед готов, господин барон.

— Иду, Адалинда! — крикнул он в ответ. Запихнул пистолет за кушак и направился к дому.

Стол, на удивление, от яств не ломился. Первое, что предположил старшина, так это то, что барон к зажиточным землевладельцам не относился. Отчего и подался по наставлению покойного батюшки в созданный совершенно недавно полк Черных гусар. Сухомлинов невольно вздрогнул. Воспоминание из совсем еще недавнего прошлого барона всплыло в его голове. Причина нахождения бравого вояки в поместье, а не в полку с товарищами оказалась довольно банальна. Несколько дней назад его отец Христиан фон Хаффман, в этот момент Игнат Севастьянович вздрогнул, приказал долго жить. Предчувствуя скорую кончину, послал человека в полк с прошением отпустить отпрыска проститься с ним. Подполковник Винтерфельд тут же подписал разрешение, дав Адольфу фон Хаффману неделю срока на улаживание всех дел. Зная шебутной характер барона, заодно порекомендовал тому взять с собой фон Штрехендорфа.

Приехали, когда Христиан фон Хаффман почил, барон тут же потребовал прочитать завещание батюшки. Слегка расстроился, так как большую часть составляли долговые расписки. Затем предал родителя на местном кладбище земле и начал осваиваться, в первую очередь пригласив в свои владения кредиторов, среди которых оказался господин Мюллер и местный бюргер Генрих Шлаг, последний прибыл на следующий день, но не один, а с дочерью, молодой fräulein по имени Катрин. Когда молодой барон ее увидел, у него глаза тут же заблестели. Он словно вторые крылья приобрел. Бюргер тут же смекнул, что к чему, и незаметно, почти по-английски удалился. Старик явно рассчитывал с помощью красивых глазок дочери прибрать в свои руки угодья барона. А как это сделать, если не женить на единственном чаде молодого повесу.

Вот и гуляли впятером накануне вечером: молодой барон, фон Штрехендорф, Катрин да господин Мюллер с приятелем. Ну, а там само собой ссора и дуэль.

Сухомлинов зачерпнул ложкой из фарфоровой миски сырного супа и поднес сначала к носу. Принюхался. Пахло непривычно. Игнат Севастьянович никогда такого блюда не пробовал, в обычной жизни предпочитая густые серые щи да сытную душистую уху. Запихнул ложку с похлебкой в рот и закрыл глаза, пытаясь понять, что в нее намешано. Узнал картошку, лук, фарш. Зачерпнул еще и ощутил вкус сыра и грибов. Хорошо, что Адалинда умелая хозяйка и сотворила из всех этих ингредиентов вкуснейшую вещь.

Сухомлинов улыбнулся и подмигнул стоявшей в дверях кухарке. Та сразу покраснела от смущения, но не ушла, а стала и дальше смотреть за реакцией хозяина, опасалась, что может просто не угодить барону.

Игнат Севастьянович отставил тарелку в сторону, и тут же молодой слуга, все в той же серого света ливрее и белом, накрахмаленном парике, поставил ему второе блюдо. Затем аккуратненько положил перед бароном вилку и ножик. Сухомлинов облегченно вздохнул. Старый добрый бигус. Блюдо традиционное и популярное не только в Польше, Литве и Белоруссии, но и в России. Тушеная квашеная капуста с копченой колбасой. Как раз чтобы баланс витаминов в организме привести в норму. Только бы за трапезу приняться да обедом насладиться в полной степени, так нет, принесла нелегкая пастора. Аппетит тут же испарился.

— Я гляжу, вы не рады меня видеть, сын мой, — проговорил старый пастор в дверях.

— Как вы догадались? — пробурчал Сухомлинов.

— Да я вот погляжу, у вас и аппетит куда-то пропал. Тарелочку отодвинули. Али есть не желаете?

Священник прошелся по комнате, заглянул пристально сначала в глаза Бертольду, затем молодому слуге Зигфриду. Хищно улыбнулся и опустился на соседний стул. Пододвинул к себе тарелку с бигусом. Втянул носом исходящий от еды аппетитный запах и проговорил:

— Так ежели у вас аппетита нет, господин барон, вы не будете возражать, если столь отменно приготовленный обед скушаю я?

И, не дожидаясь ответа, начал смачно поглощать капусту.

— Чем обязан столь важному визиту, господин пастор? — поинтересовался Игнат Севастьянович, надеясь, что правильно обратился к священнику.

Пастор не отреагировал. Его сейчас больше интересовал обед. Казалось, ему было все равно, пост сейчас или нет. Главное было — набить брюхо.

— Хотелось бы узнать причину столь раннего визита? — полюбопытствовал Сухомлинов.

— Ваша дуэль, барон. Мне стало известно, и, вполне возможно, слухи могут поползти по округе. А если они достигнут ушей короля Фридриха, наказания вам будет не избежать…

— Если я не погибну на дуэли, ваше преподобие.

— Погибнете? — удивился пастор.

— А почему бы и нет?! Звезды не так расположатся, карты не так лягут, да и сам Господь Бог решит, что пришел конец моему пребыванию на этой грешной земле.

— Ежели Господь хотел бы вас забрать к себе, он бы нашел куда более подходящий способ.

Другой способ, отметил про себя Игнат Севастьянович, уже был. Там, в теперешнем будущем. Сейчас судьба давала еще один шанс умереть, но уже в результате лотерей. И все же, что ему предпринять? Поддаться уговорам пастора и, если господин Мюллер принесет извинения, не участвовать или же все же стреляться? В поисках ответа Сухомлинов взглянул на священника, словно тот знал ответы на его вопросы. А между тем пастор доел бигус и отодвинул тарелку.

— Хорошо приготовлено, — проговорил он. — Все же ваша кухарка лучшая в этих краях, барон. И все же я бы предложил вам закончить все это дело по-хорошему. Поскандалили, поругались и разошлись.

— Вас послал господин Мюллер, зная, что я хорошо владею любым оружием, ваше преосвященство?

— Да упаси Бог, господин барон. Господин Мюллер мне так же противен, как и вам. Таким жмотам, как он, незачем жить на этом свете, а гнить нужно в аду. Гореть в геенне огненной!

Экак заговорил, отметил про себя старшина. Гнить в аду, гореть в геенне огненной. И за какие это грехи?

— А перед вами-то чем провинился господин Мюллер?

— Я денег у него просил на ремонт костела. Он не дал. Вернее, давал, но под проценты. Это на дом Божий да под проценты?!

Меркантильные интересы, отметил Сухомлинов. У самого небось деньги под подушкой в чулке хранятся. Игнат Севастьянович взглянул на пастора пристально.

— А может, это, его, того?

— Чего того, господин барон? — не понял священник.

— Пристрелить.

— Да упаси Бог. Пусть живет.

— А может, припугнуть? Так, слегка, чтобы он потом на все службы ходил. Да и на собор во спасение его никчемной жизни денежек пожертвовал?

— Припугнуть? — удивился пастор.

— Припугнуть. Ранить слегка, да так, чтобы вы потом его отходили.

Священник побледнел. Рыгнул. Затем гневно взглянул на барона, потом ударил кулаком по столу и лишь только тогда произнес:

— Да что вы такое говорите, господин барон.

— Ладно. Пошутил я. Стреляться все равно будем. Решение я не поменяю. А уж там пусть сам Бог решает, кому жить на этой грешной земле, а кому нет.

— Эх, господин барон, господин барон, — прошептал священник, — выходит, я вас не убедил. Ладно, так и быть, пойдемте в вашу комнату.

— Это еще зачем? — вспыхнул теперь в свою очередь Сухомлинов.

— Исповедоваться. Ваш противник уже исповедовался. И вскорости прибудет. Кстати, где ваш секундант?

— Почивать изволит, — прошептал Игнат Севастьянович, — умаялся. — Взглянул на пастора: — А здесь нельзя?

— Нельзя что? — не понял тот.

— Исповедоваться?

— Вы странный, господин барон, — проговорил монах, — словно первый день живете. Нельзя. Тайна исповеди.

— Ладно, пойдемте. Надеюсь, эта процедура не займет слишком много времени.

Пока поднимались в покой, Игната Севастьяновича вдруг посетила мысль. А ведь он, если по совести говорить, живет-то в этом теле и в этой эпохе первый день. Там, сначала в царской, а затем и в советской России, все было совершенно по-другому. Дуэлей старался избегать, а если кто и напрашивался, то оба противника старались это дело проделать по-тихому. Предпочитая в основном холодное оружие и ведя поединок до первой крови. Вот только самих дуэлей было раз-два и обчелся. Война Гражданская — там уж не до выяснения отношений. А тут первый день, и сразу в пекло. Повезло, одним словом.

«Интересно, — подумал Сухомлинов, — а что я такое сделал, что мне вот такую судьбу уготовили? Вроде не грешил?»

Вот в чем каяться, когда не знаешь, в чем твой предшественник нагрешил? Общие фразы, удивительно, что пастор поверил. Грехи отпустил, а также посоветовал оставить завещание. Кому? Это уже другой вопрос.

— Вы считаете меня уже покойником, ваше преподобие? — спросил Сухомлинов.

— Нет, конечно, — опустив глаза, пробормотал священник, — но все же. Пути Господни неисповедимы. Мы же не знаем, какой срок вам отпустил Господь.

— А нам и не нужно, — сказал Игнат Севастьянович, — иначе жить было бы довольно скучно. Вот вам, святой отец, не скучно?

— Скучно?

— Ну, да. Вам ведь должно быть скучно. Каждый день одно и то же. Покойники, прихожане, проповеди. Ну, изредка какой-нибудь заблудшей овце, такому, как я — сорвиголове, грехи отпустите. Разве не скучно?

— Не скучно. Ведь и у вас разнообразия как такового нет.

— Зато у меня каждый день может быть последним.

Пастор понимающе кивнул:

— О, да. Вы же гусар. Постоянно рветесь в бой. Геройствуете. А вам это нужно? Вот и сейчас отправляетесь на дуэль, а наследника, которому вы могли бы завещать все это, — настоятель обвел рукой помещение комнаты, — нет.

— Так зачем же мне тогда завещание писать? — уточнил Сухомлинов.

Пастор промолчал. Взглянул в потолок, словно пытаясь сквозь каменный свод разглядеть небосвод.

— Может, пойдем в гостиную? — вдруг переменил тему разговора священник.

— Вы как желаете, господин пастор, — проговорил Сухомлинов, — а я бы хотел остаться.

— Как пожелаете, господин барон.

Пастор встал. Подошел к двери, но, прежде чем покинуть помещение, остановился и взглянул на Сухомлинова, словно пытаясь понять, что у барона на уме. Когда же фон Хаффман подошел к окну, улыбнулся и вышел, старшина на него даже внимания не обратил. Мысли крутились в голове, словно рой пчел. Все перемешалось. Судьба сначала дала шанс пожить новой жизнью, а теперь, выясняется, не надолго.

Информации о бароне было мало. Звали его Адольф фон Хаффман. Служил в полку Черных гусар. К тому же не безразлично относился к спиртному — любил выпить, о чем свидетельствовала головная боль поутру. Скорее всего — бабник, причем такой, который ценит в женщинах не только одну красоту, но и ум. И дамочек в обиду ни одному прохвосту, каким скорее всего являлся Мюллер, не даст.

— Сейчас нужно будет во что бы то ни стало, — проговорил вслух Сухомлинов, — заставить Мюллера извиниться или на худой конец выйти победителем.

Он отошел от окна и опустился в кресло. Достал трубку. Барон очень любил курить, причем курил очень дорогой табак. Сухомлинов попробовал табак на зуб, затем понюхал и только потом набил трубку. Закурил. Выпустил в воздух несколько колечек дыма и втянул их носом. Действительно, очень дорогой табак. Когда-то, еще в годы своей юности, во время Первой мировой войны, ему удалось точно такой же попробовать. Однажды им удалось захватить в плен германского офицера. Тот, как потом выяснилось, был заядлым курильщиком.

Закашлял с непривычки. Все же самосад, коим он баловался во Вторую мировую, был помягче.

— Бертольд! — прокричал барон, откладывая трубку в сторону.

Ждать пришлось недолго, старый слуга вскоре появился в дверях.

— Бертольд, как там мой приятель?

— Поставили на ноги, господин барон, — ответил тот.

— Надеюсь, он будет соображать, — проговорил Сухомлинов, — иначе толку от такого секунданта.

— Обещаю, что будет, господин барон.

Сухомлинов поднялся из-за стола. Подошел к слуге, обнял его за плечо и проговорил:

— Проводи меня к нему, друг мой.

Бертольд удивленно взглянул на своего хозяина. Тот так никогда не говорил. Да и поведение барона какое-то сегодня странное. Может, опасается, что сегодня его дуэль последняя? Но, как бы то ни было, повел хозяина в комнату, где сейчас завтракал фон Штрехендорф.

Комната находилась на первом этаже. Недалеко от кухни, отчего, когда в нее, следом за Бертольдом, вошел Сухомлинов, он ощутил запах готовящегося уже ужина. Небольшая, явно предназначенная для прислуги и до этого не использовавшаяся по назначению, она сейчас пригодилась. Все убранство — стол, кровать, старенький деревянный стул. За столом, поглощая бигус, сидел и обедал фон Штрехендорф. Увидев своего приятеля, он тут же отложил ложку.

— Рад тебя видеть, Адольф, — проговорил он.

— Ты как, Иоганн?

— Со мной все в порядке.

— Не забыл, что являешься моим секундантом?

— Что ты, дружище. Сейчас я пообедаю и буду готов на все сто.

— Вот и хорошо.

Неожиданно дверь за спиной скрипнула, и на пороге появился слуга.

— Прибыл господин Мюллер, господин барон, — доложил он.

— Ну, что же, я, по крайней мере, готов. Решение менять не буду, если только господин Мюллер не принесет извинение Катрин. Причем сделает это в нашем с тобой присутствии, Иоганн.

— Полностью с тобой согласен, — проговорил фон Штрехендорф. Он положил ложку с вилкой на стол и добавил: — Я готов, Адольф.

Оба выстрела грянули одновременно. Дым окутал поляну. Секунданты тут же кинулись к своим подопечным. Подбежали почти одновременно.

— Ну, что там у вас, фон Штрехендорф? — поинтересовался Курт, секундант господина Мюллера.

— У нас все нормально, — отозвался не Иоганн, а барон. — Ваш приятель очень плохо стреляет.

— Стрелял, господин барон, — поправил Сухомлинова Курт. — Зато вы отменный стрелок. Прямо в сердце. Господин Мюллер даже не мучился.

— Вам его жалко, Курт? — спросил Игнат Севастьянович, подходя ближе.

— Пожалуй, нет. Мерзкий человечишка был.

Сухомлинов удивился. Второй человек так негативно говорил о покойнике. Обычно о покойниках либо хорошо, либо ничего. Ладно, пастор, но этот? Вроде друг, и даже согласился принять участие в дуэли, зная, что за это по головке не погладят.

— Эвон как? — прошептал Игнат Севастьянович. — Но вы же его друг?

— Поддерживал отношения только из-за светлой памяти его отца. Вот тот был сама доброта. А Фриц, увы, пошел не в него.

— Я надеюсь, вы знаете, Курт, что теперь делать?

— О да. Никто не будет подымать шума.

Сухомлинов еле сдержался. О дуэли знала вся округа, за вечер слух разошелся довольно быстро. Того и гляди, как бы не нагрянула полиция и не, разбираясь, кто виноват, всех засадила бы в тюрьму.

— Вы же подтвердите, что я предлагал все это закончить миром? — уточнил Игнат Севастьянович.

— Само собой, господин барон. Вы же видели, что я настаивал на том, чтобы господин Мюллер принял ваши условия и принес извинения девушке. Но он отказался, и в итоге вот, — секундант указал рукой на тело.

— А ведь на его месте мог быть и я, — проговорил Сухомлинов.

— Могли, — согласился Курт, — да, видно, судьба на вашей стороне.

— Судьба, — прошептал барон, — вот только на чьей она стороне, решать, по всей видимости, королю. Может быть, вот это, — он рукой показал на Мюллера, — лучший исход. Гнить в застенках, на хлебе и воде не такая уж завидная участь. Иоганн, — проговорил он фон Штрехендорфу, когда тот подошел к ним, — выдели Курту денег на погребение.

Отошел в сторону. А ведь как все начиналось…

С фон Штрехендорфом они вышли в гостиную, где их уже ждал господин Мюллер и его секундант Курт Вернер. Одного взгляда Игнату Севастьяновичу хватило, чтобы понять, отчего его противник выбрал пистолеты. Вряд ли тот при его тучности мог бы с легкостью фехтовать шпагой или саблей. На Мюллере был коричневый кафтан с золотой вышивкой, точно такого же цвета брюки, заправленные в оранжевые сапоги, белоснежный накрахмаленный парик, потрепанная треуголка, а в руке трость. Вернер был одет попроще. Кафтан поношенный, брюки короткие до колен, мышиного цвета чулки и черные лакированные туфли с посеребренными пряжками. Под мышкой он держал коробку с дуэльными пистолетами.

— Добрый вечер, господин барон, — приветствовал Сухомлинова господин Мюллер, снимая с головы треуголку. Каким бы грубияном и проходимцем тот ни был, отметил Игнат Севастьянович, а в вежливости ему не отказать. — Надеюсь, я не заставил себя долго ждать?

— Вы вовремя, господин Мюллер, — ответил барон, — мы как раз с господином фон Штрехендорфом обедали.

— Вот и славно, господин барон, — проговорил дуэлянт и улыбнулся. — Умирать на пустой желудок — это большой грех. Кто знает, как там кормят.

— Где?

— А я не знаю, куда вы попадете, господин барон. Может, в рай, а может, и в ад.

— Не будем так далеко заглядывать, господин Мюллер.

— И то верно. — Толстяк достал часы и, взглянув на них, молвил: — Я скорее умру, чем возьму свои слова назад, господин барон.

— Значит, мое предложение озвучивать не стоит?

— Думаю, что нет. — Он взглянул на Вернера. — Курт, засвидетельствуй, что предложение господина барона закончить дуэль, так и не начав, я отверг.

Секундант утвердительно кивнул. Тут же протянул коробку. Фон Штрехендорф открыл ее и вытащил оба пистолета. Убедившись, что оба являются близнецами и отличаются только цифрами 1 и 2, положил их обратно.

— Вот наши условия, господин Мюллер, — проговорил Иоганн. — Во-первых, дистанция стрельбы не должна быть меньше 7 шагов. Во-вторых, — продолжал фон Штрехендорф, — если кто-нибудь из них будет серьезно ранен при первом выстреле, дуэль должна быть прекращена, если раненый признает, что его жизнь в руках соперника. Вы принимаете условия, господа?

— Да, — хором ответили оба дуэлянта.

— Тогда пройдемте на улицу. Там нас ждет карета.

Вскоре (Мюллер с секундантом в карете, а барон с товарищем на лошадях) они приехали на отдаленную поляну, пригодную для дуэли. Снег в этом месте уже почти сошел, и под ногами была сырая земля. Лужайку окружал густой лес, к тому же она была в стороне от дороги, так что дуэлянтам никто не мог помешать. Приятели спрыгнули с лошадей, Мюллер и Вернер выбрались из кареты, последний, наверное, уже пожалел, что надел туфли.

— Хорошее место, — отметил фон Штрехендорф. — Давайте пистолеты, Курт, пора их зарядить.

Невольно Сухомлинов потянулся.

— Хорошо-то как. Даже умирать не хочется. Правда ведь, господин Мюллер?

Противник промолчал. Игнат Севастьянович улыбнулся. Не хочет говорить — не надо. Снял с себя черную ментию и прикрепил к седлу. Остался в одном доломане. Его противник скинул кафтан, оставшись в бирюзовом камзоле и белой накрахмаленной рубашке.

— Господин барон, — обратился к Сухомлинову Курт. — Не могли бы вы расстегнуть свой доломан! Мне нужно убедиться, что под ним ничего нет.

— Вы считаете меня столь бесчестным человеком?

— Что вы, господин барон. Но порядок требует.

— Порядок, — прошептал Игнат Севастьянович. — Так и быть. — Он распахнул доломан. — Ну, убедились?

— Да, господин барон. Теперь вы, господин Мюллер, — попросил Курт, — не хотелось, чтобы нас потом обвинили в нечестной игре.

После того как дуэлянт выполнил его просьбу, фон Штрехендорф протянул заряженные пистолеты.

— Итак, господа, если вы не передумали, так, может, начнем?

Оба взяли пистолеты. Сошлись на середине поляны. Один из дуэлянтов направлялся на север, второй на юг, секунданты соответственно на запад и восток. Отсчитали положенное количество шагов, остановились, и Курт дал отмашку рукой. Первым стрелял господин Мюллер и промахнулся. Вот только Сухомлинов не спешил. Ему вдруг вспомнилась дуэль в кадетском корпусе. Тогда он всего лишь ранил противника, и тот признал себя побежденным. Вот и сейчас Игнат Севастьянович решил дать господину Мюллеру последний шанс. Он не торопясь прицелился и выстрелил. Ранил того в левую руку, как раз около указательного пальца.

— Может, не стоит продолжать дуэль, господин Мюллер? — язвительно спросил Сухомлинов, протягивая свой разряженный пистолет фон Штрехендорфу.

— Отчего же прекратить? Это всего лишь царапина, а не тяжелое ранение, — ответил тот, вручая свое оружие Курту.

— Я гляжу, вы спешите умереть, господин Мюллер.

— Да и вы тоже.

— Поверьте мне. Смерть не такая уж и замечательная, как кажется. Жизнь дается только один раз.

— Откуда вам знать, господин барон? Разве вы умирали?

— И не один раз, господин Мюллер. Поверьте мне на слово.

Фон Штрехендорф удивленно взглянул на приятеля, но ничего не сказал, да и сам Сухомлинов не стал вдаваться в подробности того, что совсем недавно он был совершенно другим. Знать тайну его перемещения из одного времени в другое, а тем более из одного тела в другое, кроме него, никому не обязательно.

Пистолеты розданы. И оба выстрела прозвучали одновременно. Все окуталось дымом. Сухомлинов точно знал, что Мюллер в него не попал, а вот попал ли он сам? Подбежал фон Штрехендорф. Оглядел его с ног до головы. Убедился, что цел. И тут раздался голос Курта.

— Прискорбно, — проговорил Сухомлинов, повернувшись к секундантам. — Выходит, я втянул вас в неприятности. Пастор мне ведь говорил, что слухи уже пошли. Я пытался остановить.

Мысль о том, что судьба все же издевается над ним, не давала Сухомлинову покоя. Оставалось надеяться, что она вновь выкинет какой-нибудь фортель.

— Нужно распространить слух, — проговорил Курт, — что господин Мюллер уехал в дикую Россию. Если уговорить пастора, то тогда все поверят.

— Пастора, — прошептал Сухомлинов.

Игнат Севастьянович прекрасно понимал, что задаром тот ничего делать не будет, а уж тем более зная настоящую причину. Решение нашел Курт.

— Господа, неужели вы считаете, что мой приятель оставил бы в живых барона?

Оба гусара удивленно взглянули на Вернера.

— Я не знаю истинных причин, — продолжал секундант, — но Мюллер специально спровоцировал вас. Сначала он попытался задеть вашу честь, но вы сдержались. Затем задел девушку, и вы не выдержали. Ваша реакция была молниеносной. Один удар, и Мюллер лежал на полу. Честно признаться, такой реакции он от вас не ожидал, но это было даже лучше. Зная, как вы прекрасно владеете саблей, мой друг выбрал пистолеты. Прогадал. Фортуна отвернулась от него. Финал вы сами видите.

— К чему это все, господин Вернер? — полюбопытствовал Иоганн.

— А к тому, что господин Мюллер прихватил лопаты, чтобы придать тело барона земле. Он хотел сообщить, что дуэль не состоялась. Вы приняли его извинения и, не заезжая в бывший свой замок, который подарили ему в качестве морального удовлетворения, уехали в Австрию. Так как опасались, что только за одно участие в дуэли вам уготована смертная казнь. Мюллер постарался бы, чтобы вас не стали искать.

— А если мы поступим точно так же? — спросил Сухомлинов.

— Боюсь, господин барон, — проговорил Курт, — у вас нет тех денег, коими владел покойный.

— Плохо. И что же нам остается делать?

— Придать, — секундант кивнул в сторону Мюллера, — тело земле. И пустить слух, как вы и предлагали, что господин Мюллер уехал из Пруссии в неизвестном направлении. Как он выезжал из своего дома в ваш замок, никто не видел. Скажем, что Мюллер просто испугался поединка и предложил ретироваться до лучших времен.

— А ведь отлично придумано! — воскликнул фон Штрехендорф. — Ну и где наши лопаты?

Тело господина Мюллера предали земле. Пастору посулили денег на собор, и тот пообещал уладить проблемы. Увиделись с Катрин. Девушка очень опечалилась отъезду барона. У Сухомлинова на секунду промелькнула мысль, что та была влюблена в Адольфа. После обеда выехали из замка, а уже через пять часов остановились на постоялом дворе, где и столкнулись с гонцом от полковника Винтерфельда. Тот приказывал немедленно прибыть в полк, так как начиналась военная кампания против австрийских войск, и полк Черных гусар должен был скрестить свое оружие против армии Надасти.

— Сегодня переночуем в гостинице, — проговорил Сухомлинов, складывая письмо. — А завтра поутру выступим в дорогу. Вряд ли эти несколько часов что-то изменят.

Ночью, когда фон Штрехендорф сладко посапывал в постели, накинув доломан и прихватив трубку, Сухомлинов выскользнул на улицу. Нашел недалеко от постоялого двора поваленное дерево. Разместился на нем и закурил.

В голове у него вновь кружились мысли. После того, как Сухомлинов избежал смерти на дуэли, жизнь стала приобретать новые краски. Ясно было одно, что вернуться в свое время он не мог. Игнат Севастьянович выпустил колечко дыма в черное звездное небо и вздохнул. Там, во время самой ужасной войны в истории человечества, он погиб. Здесь же его судьба неопределённа. Он совершил убийство, пусть и по правилам дуэльного кодекса. Но все равно, как бы это ни именовалось, это было преступление. А как говаривал Сократ: «Все тайное становится явным». Кто-нибудь проговорится, и слухи дойдут до высших инстанций, а тогда смертной казни не избежать.

— А что мне делать? — произнес вслух старшина. — Бежать в Россию, где я буду обычным немцем без званий и имени? Остаться в Пруссии, ввязавшись в кровавую войну?

Ответов не было. И все же выход, по мнению Игната Севастьяновича, пока был.

Австро-прусская война за наследство могла стать отправной точкой. Там, глядишь, если отличишься в сражении, старик Фриц может простить его за необдуманный и дерзкий поступок, пусть и защищавший женскую честь.

Сухомлинов затушил трубку. Выбил остатки табака на землю и направился на постоялый двор. Проскользнул в комнату. Иоганн фон Штрехендорф по-прежнему мирно посапывал в постели. Старшина улыбнулся. Вот кому можно позавидовать. Так же над головой висит дамоклов меч, а ему хоть бы что, спит как убитый.

Сухомлинов стянул сапоги. Забрался в постель, натянул одеяло чуть ли не по макушку и уснул.

Проснулся он с первыми петухами. Его приятель был уже на ногах и брил подбородок.

— Горазды вы спать, Адольф, — проговорил он.

— Устал, как собака. Все опасаюсь, как бы нас с вами за участие в дуэли не арестовали.

— А чего опасаться? — улыбнулся гусар. — Когда дойдет слух о случившемся, мы уже будем биться с австрияками. А там, глядишь, либо прославимся, либо Бог приберет нас к себе.

— Я бы не хотел так рано умирать, — проговорил Сухомлинов, поднимаясь с кровати и одеваясь.

— У нас с вами, барон, просто нет выбора, — молвил Иоганн. — Черные гусары долго не живут.

ГЛАВА 2

Гогенфридберг.

Июнь 1745 года.

В костре потрескивал хворост. Серый дым устремился в тесное ночное небо. Доносилось ржание лошадей, громкие разговоры и задорный смех гусаров над сальными шуточками. Кто-то чистил сабли, кто-то возился с конской сбруей.

Барон Адольф фон Хаффман пошевелил веткой в костре. Оглядел своих приятелей: Иоганна фон Штрехендорфа и Ганса Шнейдера. Улыбнулся, оскалив нечищеные желтые зубы. Как ни пытался бывший царский офицер их выбелить, у него ничего не получалось. В итоге вынужден был смириться, посчитав, что виной всему, скорее всего, трубка. Попытался бросить, но не смог, все равно, ни сигарет, тех, что курил во времена Российской империи, ни папирос, коими баловался в совдеповские времена, тут найти было невозможно. Та память, что досталась Сухомлинову в наследство от предшественника, позволила ему быстро освоиться с непривычной по своей конструкции трубкой. Например, барон выяснил, что его предшественник, в отличие от его приятелей, которые табак утрамбовывали в чашечке тампером, делал это с помощью большого пальца. Табак предпочитал хранить в кисете, не иначе подаренном когда-то дамой, с вышитой серебряными нитками латинской буквой Н. К тому же имелось огниво. Это тебе не коробку с папиросами в кармане френча таскать. Да и набивал трубку фон Хаффман как попало.

Адольф фон Хаффман выпустил в небо несколько колец дыма и взглянул на товарищей. С фон Штрехендорфом он (в данном случае — Игнат Севастьянович) был знаком с апреля, когда его приятель непроизвольно стал участником дуэли. С Гансом Шнейдером — в начале мая, когда они с Иоганном прибыли в полк. В тот момент барон отметил одну загадочную и непонятную неожиданность, случившуюся с ним. Где-то в глубине его души неожиданно срабатывал механизм при виде того или иного человека. В памяти тут же всплывали все сведения о товарищах барона. Вот и при виде Шнейдера Сухомлинов понял, что этот человек не раз прикрывал спину гусара во время баталий, как, впрочем, и сам барон. Именно ему, а не кому-нибудь другому и рассказали приятели о происшествии в замке фон Хаффмана. Тогда Ганс ответил просто:

— В хорошую вы историю угодили, господин барон. Если слухи о том, что вы участвовали в дуэли, дойдут до старого Фрица…

Шнейдер не договорил. Промолчал. Впрочем, и так было ясно, что им грозит.

— Даже если вы отличитесь в сражении, — добавил он, тут же вернув Сухомлинова с небес на землю, — и тем самым получите амнистию от самого старого Фрица, шансы равны нулю. Остается надеяться, что информация не дойдет до короля. Но, увы, господа, в это мало верится. Кстати, — вдруг обратился Ганс к Адольфу, — а кто это такой — господин Мюллер?

Сухомлинов попытался вспомнить. Увы, но, кроме того, что это один из соседей, припомнить больше ничего не смог.

— Давайте, Ганс, не будем его больше вспоминать, — произнес он. — О мертвых либо ничего, либо хорошо. А сказать хорошего о нем я ничего не могу.

— Бог с ним. Мне неважно — хороший он был человек или плохой. Сейчас не это главное. Меня больше интересует его статус в обществе. Он, случаем, не военный?

Тут уж рассмеялся Иоганн.

— С таким брюхом, как у господина Мюллера, я просто не могу представить его военным, — проговорил фон Штрехендорф. — Служить в армии, тем более старины Фрица, тяжело. Скорее всего обычный, зажиточный бюргер, промышлявший какой-никакой коммерцией и ростовщичеством.

— Вот-вот, — согласился Сухомлинов, — что-что, а деньги он под проценты любил давать.

— В хорошую же вы историю влипли, господа, — вновь произнес Шнейдер. — Будем надеяться, что и Фридрих задолжал в свое время этому дельцу.

Последние слова Ганс произнес с иронией и грустью в голосе.

Но как бы то ни было, а уже на следующий день оба гусара, отдохнув, явились на квартиру, что снимал в одном из домов города полковник Винтерфельд. Именно в это утро Сухомлинов решил для себя, что отныне Игната Семеновича Сухомлинова просто не существует. Что теперь он должен отказаться почти от всех своих старых привычек. Теперь он не кто иной, как Адольф фон Хаффман.

Но, когда прибыл на квартиру полковника, понял, что военная жизнь восемнадцатого века между сражениями не сильно изменилась. Все та же расхлябанность, пусть и с немецкой дисциплиной.

Ганс Карл фон Винтерфельд оказался не таким уж и страшным, как его описывали учебники истории в России в конце девятнадцатого века. Высокий, стройный, розовощекий. В скромном темно-синем мундире, белых чулках и черных, начищенных до блеска туфлях, он стоял у стола, склонившись над картой, когда после доклада адъютанта барон с приятелем вошли в его комнату. При виде прибывших офицеров улыбнулся.

— Я рад вас видеть, господа, — проговорил он. — Надеюсь, вам хватило времени, фон Хаффман, уладить все ваши дела?

— Так точно, господин полковник, — ответил барон, — хватило.

— Ну что же. Я рад за вас. При этом прошу вас принять мои соболезнования по поводу смерти вашего отца, барон. Были времена, когда мы с ним беседовали на различные темы.

В памяти Адольфа тут же всплыло, как лет пять назад полковник был направлен с дипломатической миссией в Санкт-Петербург. Тогда этот вояка, лет тридцати трех, заехал в их родовое имение, чтобы пообщаться с лучшим другом своего отца, с коим старый барон служил еще при прежнем правителе. Он-то и посоветовал Адольфу поступить на военную службу в формировавшиеся тогда гусарские полки. Даже рекомендательное письмо отписал своему дяде, у которого и сам, будучи еще пятнадцатилетним мальчишкой, проходил военную службу.

— С такой бумагой перед вами откроются любые двери, Адольф, — сказал в тот день он.

И в его словах не было ничего удивительного. Находившийся в свите Фридриха II, когда тот был еще кронпринцем, Ганс Карл фон Винтерфельд участвовал в Рейнском походе. Именно с этого важнейшего для обеих персон события и началась их с будущим прусским королем дружба. Поговаривали, что и по карьерной лестнице полковник двигался благодаря государю.

Полковник указал рукой на кресло, что стояло у стены, и сказал:

— Присаживайтесь, господа. — После того как оба гусара сели, продолжил: — Король наш, Фридрих, велел мне отправить разведывательный отряд, я хочу, чтобы возглавили его вы, господин барон.

Фон Хаффман вздрогнул. Третья война, первые две прошли теперь в далеком для него будущем, и вновь ему предстояло заниматься разведкой. В третий раз ползать по тылам врага. Хотя, с другой стороны, отметил про себя барон, все три войны друг от друга отличались. Причем чем дальше в будущее от него теперешнего уходили события тех лет, тем страшнее они становились.

— Вас это удивляет, господин фон Хаффман? — спросил фон Винтерфельд.

— Никак нет, господин полковник.

— Тогда отберите пятерых лучших гусаров и отправляйтесь.

Полковник подозвал к себе рукой Адольфа. Тот встал, подошел к столу с картой и склонился над ней.

— Вот сюда, — фон Винтерфельд ткнул пальцем в маленькую черную точку на карте.

Барон пригляделся и прочитал:

— Хохенфридберг.

— Да, господин фон Хаффман, — проговорил полковник, — именно сюда. Именно в этой местности Фридрих и хочет дать решающее сражение.

Барон еле сдержал улыбку. Битву при Гогенфридберге, как ее назвали на русский манер, нельзя было назвать решающей во Второй Силезской войне. Она больше запомнилась искусной подготовкой боя. Ведь перед самой битвой были пущены ложные слухи (к коим, вполне возможно, и предстояло приложить свои руки барону фон Хаффману), демонстративное отступление обоза в тыл и скрытное передвижение войск к месту битвы.

— Вашему отряду, — между тем продолжал фон Винтерфельд, — предстоит пускать среди австрийцев ложные слухи. Не удивляйтесь, барон, но от них будет зависеть исход сражения. Ведь уже сейчас стало известно, что австро-саксонские союзники собираются предпринять наступление от Траутенау к Ландсгуту. Австриякам, ведомым Карлом Лотарингским, и саксонцам, которыми командует герцог Саксен-Вейссенфельский, не обязательно знать, что наш король скрытно собирается перевести свою армию из Франкенштейна через Рейнберг к Ягурнику и Швейдницу.

Объясняя это, полковник взял длинную указку, что лежала на краю стола, и стал уже ею водить по карте.

— Славный генерал Дюмелен со своим авангардом выдвинется к Стригау. Вы же должны с помощью слухов сделать так, чтобы союзники подумали, что мы бездействуем. Пустим слух, что прусская армия собирается отступить.

Задача не из легких, но отряду барона удалось это сделать. Все было так, как и предсказывал полковник. Союзники действительно начали наступление сперва к Ландсгуту, а затем, когда распространился среди них слух об отступлении Фридриха II, они после полудня третьего июня выдвинулись восемью колоннами от Рейхенау. Как потом отметил в своих записях король Пруссии — без должного порядка. Третьего числа Фридрих, находясь в авангарде своих войск, лично имел возможность наблюдать за передвижением противника.

— И все же мы будем их атаковать, — заявил он офицерам, среди которых был полковник фон Винтерфельд, — и это несмотря на то, что союзники превосходят нас численно.

Тут же было принято решение произвести все это ночью с четвертого на пятое июня. Для чего необходимо было скрытно подвести армию к ручью Стригау.

— Господин Дюмелен, — обратился Фридрих к генералу, — вам необходимо форсировать ручей и занять позицию на противоположной высоте. Так вы сможете прикрыть свои боевые порядки.

Уже когда офицеры стали расходиться, король неожиданно распорядился полковнику фон Винтерфельду остаться. Тот выполнил приказ и минут пять ждал до тех пор, пока они с монархом не остались наедине.

— И как вы решили поступить с бароном и его другом? — поинтересовался Фридрих.

— Я думаю дать им шанс, Фриц.

— Шанс. Вот только боюсь, он им не поможет…

— Шанс погибнуть в бою, а не от топора палача, — пояснил полковник.

Этот шанс предназначался для Адольфа фон Хаффмана и Иоганна фон Штрехендорфа. После того как разведчики вернулись в отряд Черных гусар, полковник Ганс Карл фон Винтерфельд вызвал их к себе. Тут же, в лоб, не давая тем опомниться, заявил, что прусскому королю прекрасно известно о том, что произошло в окрестностях родового замка фон Хаффмана.

— Я не дал вас арестовать, господа, — продолжал полковник, — только из-за того, что у меня каждый человек на счету. Поэтому хочу вам дать шанс.

Приятели переглянулись. Неужели у них появилась возможность избежать наказания? Разочарование пришло сразу же, как только фон Винтерфельд сказал:

— Шанс погибнуть на поле боя, а не от топора палача. Ваше решение, господа? Должен предупредить, что конвой вас уже ждет.

Фон Хаффман только в это мгновение вспомнил, что видел дежуривших у шатра полковника двух солдат. Тогда он не придал этому значения и только удивился, а сейчас вот выяснилось, что были они здесь неспроста.

— А если нам удастся отличиться в бою? — с надеждой в голосе уточнил фон Штрехендорф.

— Боюсь, это вас не спасет, господа. Король гневался. Я ему сказал о вашей разведке и выполнении миссии по распространению слухов, но он и слушать не хотел. Так что, господа, ваше решение?

— Лучше погибнуть как воин, — проговорил Сухомлинов.

— А вы, господин фон Штрехендорф?

— Смерть от рук палача мне не нравится, господин полковник.

— Я так и предполагал, господа. Знал, что вы примете правильное решение. А теперь ступайте. Боюсь, я не знаю, насколько вам удалось отодвинуть день вашей смерти. Ведаю только одно, что сегодня или, по крайней мере, завтра этого не произойдет.

Офицеры поклонились и вышли из палатки. Уже на улице Иоганн кинул взгляд на стоявших караульных. Тяжело вздохнул.

— Ничего, мой друг, — проговорил Адольф, хлопнув его по плечу, — прорвемся.

На следующий день поступил приказ выступать. Полк Черных гусар вместе со всей армией занял ближе к ночи позиции и начал приготавливаться к утренней схватке. Теперь скрываться не было смысла, и Фридрих разрешил разжечь костры. За оставшееся время союзники, имея численный перевес, просто не решились уйти, несмотря на то что к сражению они не были готовы.

Костер догорал. Шнейдер достал саблю и стал чистить. Сухомлинов докуривал трубку, а фон Штрехендорф неожиданно встал и начал наматывать круги вокруг костра.

— Да сядь ты, Иоганн, — проговорил барон, — что случилось — уже не изменить. У нас с тобой нет другого выхода, как искать во время боя смерть. Я знавал людей, — неожиданно добавил Адольф, чем вызвал удивление у приятелей, — которые, находясь вот в таком же состоянии, совершали подвиги. Причем такие, за которые все их предыдущие прегрешения просто прощались.

Фон Хаффман вдруг понял, что сболтнул лишнего. Сейчас оба его товарища начнут перебирать всех знакомых барона, пытаясь понять, кого именно тот имел в виду. Неожиданно для себя бывший старшина понял, что приведенные примеры не из этой жизни, а из той, прошлой.

— Может, нам удастся сделать нечто, — мечтательно молвил он, — что растопит сердце старика Фрица, и тот нас простит.

— Не думаю, Адольф, — проговорил Шнейдер.

— Возможно, что ты и прав, Ганс. Но все же я не теряю надежды. Ведь надежда, она умирает последней.

— Мне бы вашу уверенность, барон, — проговорил Шнейдер.

Тут Ганс запустил руку во внутренний карман, достал бутыль с вином. Осушил ее и с размаху запустил в ближайшие кусты, благо там в данный момент никого не было.

— Вы как хотите, господа, — проговорил он, — а я спать.

Если Шнейдер уснул сном праведника, то барон фон Хаффман об этом мог только мечтать. Сейчас, перед битвой, он прекрасно осознавал, что опять находится на краю пропасти. Умирать барон во второй раз ни как отважный воин, ни как преступник, над которым завис меч правосудия, не собирался. Адольф в душе верил, что не зря его судьба выкинула из его времени в прошлое. Он это понял, когда во время дуэли выжил. Вот и сейчас, ворочаясь и прислушиваясь к храпу товарищей, барон вдруг задался вопросом, а почему именно он оказался в этом загадочном и непонятном полку Черных гусар. Обычно иррегулярная конница состояла из наемников, в основном венгров. Он и предполагал, что попадет именно в такой полк, а оказалось, что основная часть кавалеристов были низкорослые немцы, такие, как сам барон. Фон Хаффман тактично, чтобы не вызвать подозрения и непонятных толков, задал свой вопрос Шнейдеру. Ганс честно признался, что виной всему были деньги, которых отважному войну не хватало. Выходило, такие же проблемы должны были подвигнуть на службу в полку гусар и Адольфа фон Хаффмана.

— Чему я удивляюсь, — прошептал бывший старшина, закрывая глаза и делая попытку заснуть, — неспроста отец имел дружеские отношения с таким никчемным человечишкой, которым был Мюллер.

Последняя попытка уснуть оказалась удачной. Сон сморил барона фон Хаффмана, но, увы, ненадолго.

Утром его разбудил звук полковой трубы. Барон проснулся. Выругался и стал собираться.

Шли последние часы перед сражением.

Фридрих нервничал, хотя по внешнему виду было это трудно понять. Союзники численно превосходили прусскую армию. Вот только король считал, что этого для победы недостаточно. Он уже давно для себя решил, что побеждать нужно не числом, а умением. Для этого и приказывал нещадно муштровать своих воинов. Тяжело в ученье, легко в бою. Для себя эту истину Фридрих II открыл уже давно, отчего и шла его армия победоносно по землям австрийцев. В будущем, может, появятся люди, что придут к такому же выводу, да вот только пока ни среди его верных генералов, ни среди врагов таких даже близко не наблюдалось.

Монарх стоял в окружении своих офицеров, тех, что ему нужны были сейчас здесь, а не там — на поле боя. Темно-синий мундир, белые штаны, ботфорты. На поясе шпага. Треуголка, В левой руке трость.

Король вытянул руку, и тут же в его ладони оказалась подзорная труба. Адъютант среагировал быстро. Фридрих взглянул в нее и убедился, что все начиналось, как он и задумывал. Под бой барабанов, музыку флейт, с развернутыми знаменами, четкими линиями наступала его армия. Темно-синие мундиры, желтые камзолы, ярко-красные гренадерские шапки, черные треуголки. И все это под военный марш. Ружья наперевес.

— Красиво идут, — отметил король.

Перевел взгляд туда, где еще вчера вечером находились союзники. Усмехнулся. Вот она пестрота красок. Белые как снег мундиры австрийцев, пестрые доломаны гусар, красные как кровь кафтаны саксонцев. Разноцветные знамена. Идут навстречу своей погибели. Правда, делали они это как-то неаккуратно и даже вальяжно. До короля легкий ветерок донес звук барабанов. Чей он? Его пруссаков или союзников? Впрочем… Австрийцы движутся по левому флангу, саксонцы по правому, причем последние вот-вот наткнутся на авангард Дюмелена, а тогда их шансы покинуть поле боя победителями станут равны нулю.

Заговорили громко пушки, заявляя о своем существовании. Тут же дымом накрыло колонны саксонцев. Стало трудно что-то разглядеть в хаосе битвы, понять, что происходит. Дышать в дыму стало невозможно, и Фридрих уже собирался было направиться в шатер, когда до его уха донеслись радостные крики.

— Пехота пошла, государь, — проговорил один из офицеров, что сейчас стоял позади него.

Неожиданно для саксонцев начала атаку прусская гвардия и кавалерия. Союзники уже поняли, что не успевают развернуться в боевой порядок. Тут же зазвучала команда, но войска дрогнули. Начали отступать.

— Австрийцы к ним не успеют подойти, государь, — проговорил тот же офицер.

— Сам вижу, — прошептал король, поднося подзорную трубу к лицу.

Фридриха сейчас больше всего интересовало, что будет делать Карл Лотарингский? Сын герцога Лотарингского Леопольда и принцессы Элизабеты Шарлоты Орлеанской, тридцатитрехлетний принц Карл Александр уже в четырехлетием возрасте стал владельцем собственного полка. В семнадцать — кавалер ордена Золотого руна. В двадцать четыре вместе с братом уехал в Вену, где получил тут же звание генерал-вахтмейстера. Принимал участие в войнах с турками. В чине генерал-фельдмаршала выступил против Фридриха II. Прусский король этот факт не забыл. Иногда даже укорял этим своих старых генералов. В первые годы австро-прусской войны действовал против армии неприятеля очень даже успешно, но 17 мая 1742 года фортуна на какое-то мгновение от него отвернулась. После проигранного им сражения при деревне Готузиц близ Часлау Мария Терезия вынуждена была заключить мир в Бреславле, уступив Фридриху II Нижнюю и Верхнюю Силезию до Тешена, Троппау и землю по ту сторону Оппы и высоких гор, равно как и графство Глац. В качестве наказания Мария Терезия направила молодого офицера осаждать Прагу. Под стенами города фортуна вновь улыбнулась ему. Затем последовала победа при Браунау. Удалось занять всю Баварию, овладеть частью Эльзаса. Но вскоре вновь возобновилась война с Пруссией, и ему пришлось вернуться в Богемию. Теперь генерал-фельдмаршал смотрел, как терпят поражение саксонцы.

Фридрих видел в подзорную трубу, как австрияки торопились занимать оставленные позиции саксонцев. Пытаются удержаться. Вот только времени у них почти нет, так как несущиеся на волне успеха прусские пехотинцы тут же атаковали их.

— Правое крыло, — распорядился король прусский, — должно переменить фронт. Нужно, чтобы они действовали с фланга и попытались выйти в тыл австрийцам.

Гонец тут же вскочил в седло и умчался исполнять приказ. Фридрих II вновь взглянул в трубу. Карл Лотарингский, отбивая удары, не воспользовался задержкой (прусские силы начали переправу через ручей) для своевременного отступления.

Австрийцев граф Нассуйский начал теснить с левого крыла. Затем молниеносная атака конницы генерала Геслера. Союзники дрогнули и начали отступать. Причем делали они это вновь беспорядочно. Удар с правого фланга прусского крыла, и вот они уже стремительно бегут.

— Победа! — проговорил вновь тот же офицер. — Австрийцы разбиты.

— Не совсем, — молвил Фридрих II. — Австрийский авангард, состоящий из войск генерала Валлиса и Надасти, так и не принял участие в бою. Я так и не решился его атаковать.

— Но почему, ваше величество?

Король промолчал.

— Займите высоту у села Каудер, — приказал монарх и добавил: — И прекратите преследование. Битву мы и так выиграли.

Впоследствии австрийские полководцы оправдывались: «Мы не могли атаковать пруссаков отчасти по причине разделявших нас болот, а отчасти потому, что они сами перешли по ним и атаковали нас».

Тут, дорогой читатель, мы на какое-то мгновение от барона Адольфа фон Хаффмана вновь вернемся к Игнату Севастьяновичу Сухомлинову, чтобы понять, что творилось в душе у бывшего старшины Красной армии.

Болота — это уж слишком. Ту болотистую местность, что разделяла полк Черных гусар от австрийской кавалерии, по мнению Сухомлинова, так назвать у него бы язык не повернулся. Причиной их неактивных действий, считал Игнат Севастьянович, было то, что австрияки просто были смущены и устрашены самоуверенным и наглым наступлением пруссаков, ведь первые численно превосходили последних. Поэтому союзники не везде доводили дело до столкновения, ограничиваясь только залпами из карабинов, после которых частенько бросались в бегство. Зато прусским солдатам к таким маневрам было не привыкать. И казавшаяся неприступной австрийским генералам местность не оказалась такой уж серьезной преградой для Черных гусар. Переправившись с левого крыла вброд через стригауские воды, кавалеристы атаковали правый фланг австрийцев. Завязалась схватка, в которой оба дуэлянта получили шанс либо умереть достойно, либо совершить такой подвиг, после которого Фридрих II сменил бы гнев на милость.

Утром, находясь позади полковника, тот как раз наблюдал в подзорную трубу вражеские позиции, Сухомлинов о предстоящем очень много думал. Он уже понял, что никогда еще в жизни не участвовал в таких вот сражениях. Да, он воевал. Причем дважды, но всегда это были мясорубки, жизнь человеческая в которых ничего не стоила и места для подвига не было. В войне двадцатого века не будет всех красок битв более ранних эпох. Цвета померкнут, музыка, что сейчас доносилась до ушей барона, если и будет, то не такой воинственной. И все же, какая бы ни была война, эта пестрая или та, цвета хаки, война есть война. Убивают во все времена. Правда, здесь человек что-то еще стоил.

Сухомлинов закрыл глаза. Его прошлое, его будущее — все неожиданно смешалось. Судьба вновь издевалась над ним. Опять война, и вновь существует вероятность, что он погибнет. Вот только… Только лично он умирать не собирался. Ни во время сражения, ни от руки палача. Прощение прусского короля? Нет, на него Игнат Севастьянович не надеялся. Подумывал уйти с отступающими австрияками. В качестве пленного? А почему бы и нет. Главное — живым. А не будет ли это предательством? Сухомлинов усмехнулся. Нет, не будет. Это не его родина. Взглянул на друзей, к которым за последний месяц уже привык. Жалко их обоих. И все же, может быть, хоть фон Штрехендорфу повезет. Удастся ему отличиться, а там, глядишь, и смилуется старый Фриц. Все же Иоганн всего лишь секундант. Перевел взгляд на поле.

— Господа, — громко, что есть мочи проговорил полковник, — пора.

С этими словами Игнат Севастьянович вновь исчез.

Полковник поднял руку и указал в направлении противника. Как бы то ни было, но атака проходила по всем правилам. Сначала большой рысью, затем широким галопом, но всегда сомкнуто. Фридрих II считал, что при соблюдении этого неприятельская конница будет всегда опрокинута. Правда, существовала оговорка: «Если кто-нибудь из людей не исполняет своей обязанности и выскакивает из рядов, то первый же офицер или унтер-офицер должен его проткнуть палашом». Сухомлинову, офицеру, когда-то служившему в кавалерии, это было непривычно, но он прекрасно помнил, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут. И все же, когда с рыси гусары перешли на галоп, помня, что ему-то терять нечего, барон фон Хаффман, выхватив из ножен саблю, поскакал впереди всех, ведомый жаждой победы. Сейчас он еле сдерживался, чтобы не закричать: «Ура!»

Брызги из-под ног лошади. Лица друзей. Страх улетучился, а впереди враг, по-любому отступать не собирающийся.

С криками они налетели на кавалерию австрияков. Несмотря на то, что Фридрих не поощрял кавалеристов за пользование огнестрельным оружием во время атак, фон Хаффман не удержался и выхватил левой рукой пистолет. Сделал выстрел, убив тем самым одного из австрияков, и лишь после этого набросился с саблей на врага. Испытывал ли Игнат Севастьянович в тот момент те чувства, что были у него, когда он вместе с лейтенантом Зюзюкиным уничтожал фашистских оккупантов? Конечно же, нет. Было какое-то непонятное и непривычное чувство, словно он дрался сейчас из-за неизвестно чего. «Неизвестно чего? — пронеслось в голове Адольфа фон Хаффмана. — Как бы не так». Он бился за свою жизнь. За возможность победить в сражении. Отличиться и вымолить тем самым для барона фон Хаффмана прощение у прусского короля.

Сабли ударили друг об друга. Раздался неприятный звук. Лошади обоих противников затанцевали в непонятном танце. Оба врага то и дело уклонялись от ударов. Казалось, поединок мог затянуться надолго. Наконец фон Хаффману удалось произвести неожиданный для противника маневр. Он удачно увернулся от атаки австрийского драгуна и тут же контратаковал, нанеся мощнейший рубящий удар, пришедшийся точно по темечку. Не спасла и треуголка. Враг рухнул из седла на землю. Лошадь дернулась. Адольф фон Хаффман ударил плеткой по ее боку, и она унеслась прочь.

Барон огляделся. Его товарищи рубились насмерть. Иоганн фон Штрехендорф отбивался сразу от двоих. Шнейдер показывал мастерство какому-то австрийскому офицеру, нанося удар за ударом. Тот отбивался, причем, как отметил фон Хаффман, удачно. И все же с ним Ганс должен был легко справиться, а вот Иоганну помощь не помешала бы. Барон поспешил, но не успел. Фон Штрехендорф справился уже с одним и переключился на другого. Орудовал он саблей ловко. Уворачивался, наносил удары, наконец, выбил австрияка с коня, а затем, не оглядываясь на поверженного противника, устремился в гущу сражения, за ним помчался и фон Хаффман.

Уже через мгновение Адольф сообразил, что мчатся они вдвоем в сторону двух австрийских офицеров. Барон тут же понял, что задумал его приятель. Взять зазнавшихся дворян в плен и получить прощение у короля.

— Однако, — прошептал он, подлетая к офицерам.

Что-что, а в плен австрийцы сдаваться не собирались, а удирать уже было поздно. Они упустили момент, не заметили гусар и теперь вынуждены были обнажить сабли.

Сражались резво. И если бы не поспешивший к товарищам Шнейдер, неизвестно, чем бы это закончилось. В тот момент, когда один из австрияков замахнулся саблей, Ганс выстрелил. Попал точно в руку, чем спас фон Штрехендорфа от неминуемой гибели. В этот момент фон Хаффман увернулся от удара своего противника и сделал ответный выпад, рубанув так, что отсек офицеру несколько пальцев на правой руке. Сабли у обоих австрияков выпали из рук.

— Господа, — проговорил барон, — мне кажется, вы проиграли.

Он запустил руку в карман штанов и извлек батистовый платок. Кинул своему противнику. Тот тут же замотал рану.

— Спасибо, — проговорил австрияк.

— А теперь, господа, проследуйте с нашим приятелем, — добавил фон Хаффман. — Если, конечно, вам дорога жизнь.

Один из офицеров взглянул на Шнейдера. Обратил внимание на второй пистолет гусара и улыбнулся.

— Хорошо, господа, мы проследуем с вашим другом.

Офицеры ускакали со Шнейдером в сторону ставки Фридриха II. Барон надеялся, что Ганс сообщит королю, что и они с фон Штрехендорфом приложили к пленению австрийских полководцев руку.

А между тем атака продолжалась. Гусары бились неистово. Понять сейчас, на чьей стороне была удача, было трудно. Барон отметил, что полковой трубач своим упорством не уступал остальным воинам. Фон Штрехендорф куда-то рванул, все, что успел сделать фон Хаффман, так проводить его взглядом. И уже через минуту был сам атакован неприятелем. Пришлось вновь обнажить саблю и принять бой. На этот раз боец попался не такой опытный, чем предыдущие два. Несколько ударов, и с ним было покончено. Тот рухнул, как мешок с лошади. Разглядывать, кто это такой, не было никакого резона. Мимолетная стычка, в которой один из них должен был погибнуть. В этот раз повезло фон Хаффману, в следующий раз — одному Богу известно.

Барон окинул поля боя и заметил, как на фон Штрехендорфа мчится драгун. Белый мундир, черная треуголка, рыжие усы, в руках шпага, за спиной карабин. Казалось, он готов разрубить Иоганна на кусочки. Первая реакция фон Хаффмана была броситься наперерез. Удержался, понимая, что не успеет. Запихнул саблю в ножны, причем сделал это так быстро, что и сам удивился. Выхватил из-за пояса пистолет. Прицелился, как тогда на дуэли, и выстрелил. Попал в коня. Австрияк вылетел из седла и приземлился к ногам фон Штрехендорфа. Тут же вскочил и кинулся на Иоганна. В ответ друг барона ударил того саблей со всего размаха. Драгун схватился за лицо. Громко заорал и повалился на землю.

Подскакал фон Хаффман. Взглянул на приятеля и только успел спросить:

— Ты как? Живой?

И в этот момент артиллерийский снаряд разорвался в метре от приятелей. Взрывной волной обоих выкинуло из седла.

И снова первая мысль, промелькнувшая в голове Сухомлинова, — неужели умер? Вроде нет. Пошевелился. Боль пронзила все тело. Значит — еще жив. Вот только, может, как и в предыдущий раз, судьба перебросила его во времени. Игнат Севастьянович попытался вспомнить то, что произошло после взрыва. Совсем немного. Он летел. Падал. На мгновение потерял сознание, потом очнулся. Увидел бегущего, всего в крови, фон Штрехендорфа. Тот опустился перед ним на колени. Пощупал пульс. Вымолвил:

— Жив.

И тут же подозвал одного из гусар. Когда тот подъехал, распорядился отвезти фон Хаффмана в деревню, а сам, выхватив саблю, рванул опять в гущу событий. А дальше помутнение.

А может, он там, в восемнадцатом веке, умер? Ну, не довезли до деревни, не отдали маркитанткам. Душа переместилась во времени.

Сухомлинов, не открывая глаз, прислушался. Говорили на немецком.

Может, обратно в двадцатый век?

Игнат Севастьянович был не уверен. Немецкий язык не показатель. На нем могли говорить и тевтонские рыцари, и фашисты. А может, перемещения не было? Может, он сейчас в деревне и вокруг него австрийцы? Тоже, конечно, не подарок. Хотя, с другой стороны, и топор не грозит. Придет в себя и уйдет туда, где Фридрих его не достанет. Разве он виноват, что барон ввязался в дуэль с господином Мюллером? Ведь попытался сделать все, чтобы избежать. Не получилось. Теперь вот расхлебывай.

Он вновь прислушался. Говорили действительно на немецком. Причем голоса принадлежали мужчине и женщине. Причем речь, в чем Сухомлинов не сомневался, явно шла о нем.

— Выживет гусар? — уточнил мужчина у женщины.

— Если сразу не умер, то да. А он не умер.

— Когда он из седла вылетел, я уже подумал, — прощай, господин барон. А он, оказывается, только сотрясением отделался.

И все-таки господин барон, а не товарищ старшина или, чего хуже, брат Юрген. Значит, в восемнадцатом веке. Невольно пошевелился.

— О, смотри, — проговорила женщина, — кажется, наш раненый пришел в себя.

Неожиданно на своем лбу Сухомлинов ощутил сырую тряпицу. Капли потекли по лицу. Скатились по носу и коснулись губ. Водица холодная, отметил Игнат Севастьянович, колодезная. Заморгал и открыл глаза.

Над ним двое. Темноволосая молодая женщина в белой кофте и темно-коричневом сарафане, на голове белый чепчик, в руках сырая тряпица. Возле нее молодой гусар. Черный доломан, колпак. Стоял, опираясь на саблю, и пристально разглядывал барона.

— С возвращением, господин барон, — проговорил он, — а мы уж и не думали.

Фриц Болен, один из гусаров его полка. Фон Хаффман поморщился не то от боли, не то от света, что пробивался в небольшое окошко. Теперь он прекрасно вспомнил, что именно его и подозвал там, на поле, фон Штрехендорф. Служивый выполнил свою миссию, доставил его в деревню.

— Как там сражение? — полюбопытствовал Адольф.

— Так сражение еще вчера закончилось. Мы их одолели. Наша конница совершила подвиг. Генерал-лейтенант Гесслер со своими драгунами вовремя заметил, что австрийская пехота начинает подавать признаки некоторого расстройства. Не упустил момента. Двумя колоннами повел своих драгун. Да наши гусары на своем фланге подсуетились. Двадцать батальонов были опрокинуты в одну минуту.

Барон фон Хаффман дальше не слушал. О том, что было захвачено несколько сот пленных, множество знамен, литавр и прочих военных трофеев, он прекрасно знал. Австрияки отступили, а Фридрих не стал их преследовать. Сейчас его интересовало другое.

— Ты говоришь, вчера закончилось?

— Ну да. Вы в беспамятстве почти сутки провалялись.

— А мои друзья? Фон Штрехендорф и Шнейдер?

— Фон Штрехендорф погиб. Как раз в тот момент, когда я вас сюда доставил. Я же потом вернулся, смотрю, а его труп в окружении четырех мертвых австрийцев валялся. Видимо, рубился ваш друг отважно.

Фон Хаффман поднялся. Сел на деревянную кровать. Коснулся рукой матраса и понял, что тот явно не пуховая перина. Даже носом потянул, чтобы убедиться, что не ошибся. Пахло соломой.

— А Шнейдер?

— Того с депешей отправили в Берлин.

— Эвон как, — удивился барон.

— Так он ведь двух высокопоставленных офицеров в шатер короля доставил. Вот и велел их Фридрих в Берлин отвезти. Шнейдеру тут же звание присвоили.

— А нам с фон Штрехендорфом?

— Про вас не знаю, а Штрехендорфу ни звания, ни награды уже не понадобятся. Там, — и он взглянул на потолок, но Игнат Севастьянович понял, что тот имел в виду, — они уже не понадобятся.

Интересно, что теперь будет с ним? Вряд ли этот солдат сможет ответить на этот вопрос. Тут нужен некто, кто знает больше. Неожиданно заныла голова, и Сухомлинов руками коснулся своего лица. Хотя нет. Не своего. Лицо это принадлежало когда-то барону фон Хаффману, а теперь ему. Вот только долго ли ему придется с этим лицом жить? Пока судьба благоволила. Выжил после дуэли, чудом спасся во время битвы, хотя лучше бы погиб, и вот теперь… Адольф оглядел помещение, в котором оказался. Обычный австрийский домик, коих полно в этих краях. Одна дверь, за которой, скорее всего, прихожая, ну, или как она тут у них называется. Два окна. Одно закрыто ставнями, а через второе пробивается солнечный свет. Кровать, стол. Деревянная лестница в углу, ведущая на второй этаж. Именно оттуда и раздались шаги. Кто-то спускался. Шел не спеша. Фон Хаффман занервничал. Первое, что пришло на ум, — сам прусский король. Ошибся. Вот только человека, что спустился, Игнат Севастьянович желал бы видеть меньше всего. Полковник фон Винтерфельд.

— Я попытался его уговорить изменить решение, фон Хаффман, — проговорил офицер, опускаясь на стул, что стоял рядом со столом, — да вот только дружище Фриц ни в какую. Заладил, что закон для всех одинаковый. Уже и приказ подписал, чтобы тебя повесили. Ты что, барон, хочешь умереть таким образом?

— Боюсь, господин полковник, — ответил Адольф, — что умирать совсем не хочется. Ни повешенным, ни убитым.

— Понимаю, — проговорил фон Винтерфельд, наливая в кружку пиво. — А если вам, господин барон, дезертировать?

— Что вы такое предлагаете, господин полковник? — воскликнул фон Хаффман, понимая, что фон Винтерфельд говорил дело.

Фридрих все равно решение не поменяет, а так хоть какой-то шанс останется. Вот только куда беглому солдату податься? В Германских землях сыщут, на туманный Альбион глаза не глядят, остается Россия. Интересно, а понимает ли полковник, что именно туда подастся дезертир? Скорее всего — да. Небось рассчитывает, что тот станет неким подобием «барона Мюнхгаузена», только на службе не Екатерины Великой, а ее предшественницы Елизаветы.

— Я предлагаю вам, барон, дезертировать. Пустим слух, что вы умерли от ран. Видите ли, ваш друг оказал вам, как говорят русские, «медвежью услугу». Лучше бы он оставил вас на поле боя, барон…

— Но почему, господин полковник?

— Почему — что?

— Я не могу понять ваших действий, господин фон Винтерфельд. Зачем вам помогать преступнику?

Офицер рассмеялся. Наполнил кружку пивом. Залпом осушил ее, взглянул на барона и улыбнулся.

— Во-первых, вы мне симпатичны, барон. Во-вторых, я знаю вас и поэтому ни капли не удивлен, что вы оказались участником дуэли. — Фон Хаффман вдруг подумал, что, скорее всего, его предшественник, был еще тем забиякой, но фон Винтерфельд моментально все его суждения опроверг: — По пустякам вы, барон, не стали бы размахивать оружием, следовательно, была задета честь дамы. Если бы словом или делом оскорбили бы вас, вы бы сдержались. Не знаю, однако точно уверен, что отомстили бы обидчику, но как-нибудь деликатно. В-третьих, из-за уважения к вашему отцу.

Последнее было совершенно непонятно Игнату Севастьяновичу, сие было известно только предшественнику. Уточнять он не имел права, иначе бы вызвал удивление у полковника.

— Пока еще есть время, барон, дезертируйте, — проговорил фон Винтерфельд.

— Я подумаю, господин полковник.

— Вот и хорошо. Надеюсь, вы, барон, примете правильное решение, — добавил офицер, поднимаясь из-за стола.

Он направился к двери. Остановился. Надел на руки белоснежные перчатки и лишь после этого вышел.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — проговорил фон Хаффман, поднимаясь с кровати и подходя к столу. — Любопытно, какое же решение он мне предлагает сделать? Неужели рассчитывает, что я не поддамся на его провокацию и самолично пойду на эшафот? Нет уж — дудки. Не для этого мне судьба дала еще один шанс.

Сел за стол, и тут же к нему подошла хозяюшка. Да не просто так это сделала, а принесла обед.

— Умирать, господин барон, — проговорила она, — все же не на пустой желудок.

— Вы правы, сударыня, — молвил фон Хаффман и поцеловал руку прекрасной незнакомки.

Словно голодный зверь, он накинулся на еду. Дичь, а скорее всего это был голубь, была приготовлена на славу. Соус — пальчики оближешь. Удивительно, что у барышни нашлось время на всю эту стряпню. Достаточно было обычной каши.

— Я вам вычистила ваш мундир, барон, — сказала вдруг она, протягивая доломан.

— Спасибо, красавица, — проговорил фон Хаффман. Взял и положил на кровать.

Пообедав, барон подошел к окну и выглянул. На улице было тихо. Чуть поодаль виднелся лагерь пруссов. Возле дома, привязанной к тыну, стояла лошадь.

— Может быть, фон Винтерфельд надеется, что я все же решусь. Тогда как только вскочу в седло, так тут же буду убит при попытке к бегству, — прошептал фон Хаффман. — А что, гуманно. И совесть чиста. Э нет, господин полковник. Если я и дезертирую, то уж точно не на этой несчастной кобылке.

Фон Хаффман обошел комнату и приник к другому окну. С этой стороны был прекрасно виден лагерь Черных гусар. Солдаты кое-как отходили от битвы, подводя итоги и подсчитывая убитых. Готовили обеды, чистили оружие, тренировались. Именно в лагере можно было бы найти хорошего коня. Да и полковник вряд ли надеется, что он предпочтет трудности во время побега.

Адольф фон Хаффман надел доломан, отыскал колпак. Стер с него пыль и направился к дверям. Приоткрыл и тут же захлопнул. По ту сторону стояли два пехотинца, а значит, просто так дом не покинешь. Идти наверх тоже глупо, оставалось только одно. Барон приоткрыл дверь и произнес:

— Господа, не могли бы вы позвать полковника.

Пехотинцы переглянулись. Что было потом, фон Хаффман не знал, так как закрыл дверь. Взглянул на своего товарища по оружию, проговорил, доставая из ножен саблю:

— Не советую вам мешать мне.

Служивый кивнул. Он прекрасно слышал разговор барона с полковником. Подошел к столу и, сев, наполнил кружку пивом из кувшина. Сделал глоток и произнес:

— Я с вами, барон.

Фон Хаффман пробежал по комнате, открыл то окно, что вело в лагерь гусар, и выпрыгнул. Его приятель последовал за ним. Адольф взглянул на него и понял, что у того просто не было иного выбора.

— Давай я тебя раню саблей, и все будут думать, что ты преследовал меня, — предположил он.

— Не надо, господин барон. Полковник все равно не помнит, кто был с вами в доме. Я могу остаться в лагере, а когда он поинтересуется, мои приятели подтвердят, что ваш охранник с вами дезертировал.

Фон Хаффман понимающе кивнул. Дезертирство в прусской армии было в порядке вещей.

— Тогда достань мне коня, — приказал барон.

Служивый кивнул и ушел в лагерь. Пока его не было, Игнат Севастьянович думал. Он уже решил, как поступить. Правда, для начала нужно было отправиться в одно место, уладить дела барона Хаффмана и уже потом мчаться сломя голову в поисках приключений.

— Интересно, — проговорил барон вслух, — а получится ли из меня Мюнхгаузен?

— О чем это вы, господин барон? — произнес подошедший гусар.

— Не обращай внимания, приятель, — сказал фон Хаффман и только сейчас обратил внимание, что тот привел его лошадь.

Прижался к коню. Проверил наличие пистолетов. Затем пожал руку гусару, чем тот был сильно поражен, и только после этого вскочил в седло.

— Не держи зла, дружище! — прокричал он, уносясь прочь от прусского военного лагеря.

ГЛАВА 3

Силезия — Польша — Восточная Пруссия.

Июнь-июль 1745 года.

То, что в униформе Черных гусар много не проедешь, Сухомлинов уже понял на третий день своего бегства. И не только из-за того, что Фридрих за дезертиром отряд снарядил. Будет король из-за какого-то барона своими людьми разбрасываться. Вышлет гонца в Берлин, а уж оттуда человечек с отрядом в земли фон Хаффмана отправится. Там и дождутся. Глядишь, отдадут местному судье, а уж тот-то и решит его участь. Эшафот. Зрители, чтобы другим неповадно было. Веревка на шею. Барабанная дробь, и прощай, господин барон! Проблема была в другом: пока он ехал, на него каждый косился. Казалось, что вот-вот какой-нибудь житель выстрелит ему в спину. На второй день бегства Сухомлинов сначала оторвал с гусарского колпака эмблему мертвой головы, но и это не помогло.

Вечером третьего дня он снял для себя комнату в придорожной таверне «Старый бык». Причем появление Черного гусара не осталось незамеченным у сидевших в зале людишек. От взгляда Игната Севастьяновича не ускользнуло, что некоторые потянулись было к оружию. Не ускользнуло и казавшееся для глаза незаметным движение рукой хозяина таверны. Тут же зависшая с появлением гусара тишина неожиданно прекратилась, и в зале стало шумно. Остановившийся на мгновение у дверей барон опустил рукоять сабли и чинно прошествовал к стойке.

— Мне бы, хозяин, — обратился он, — комнату на ночь. В долгу не останусь. — И тут же положил на стол несколько монет.

Старик улыбнулся, продемонстрировав тем самым отсутствие нескольких зубов. Сгреб монеты со стойки. Поставил перед приехавшим путешественником кружку пива и молвил:

— Комната найдется. Марта! — прокричал он. И как только из-за двери выскользнула грудастая девица в желтой сорочке и в темно-синем сарафане с белоснежным фартуком, произнес: — Марта, приготовь для нашего гостя комнату на втором этаже.

Девушка презрительно взглянула на путешественника. Грязный немытый пруссак, в черном военном мундире. Больше на усатого рыжего таракана он похож, чем на человека. Фыркнула, прошептала: «Ему еще и ванна понадобится», изобразила на лице некое подобие улыбки и тут же ушла. Фон Хаффман недовольно покосился на нее, слова проигнорировал, а на ус намотал, что давно он не принимал ванну. Можно было поговорить насчет нее с хозяином таверны, но, увидев лицо старика, понял, что лучше этого не делать. Решил пару деньков потерпеть, на худой конец можно и в речке искупаться. Сейчас же взял кружку с пивом и направился к ближайшему столику. Опустился на лавку и после того, как кружка оказалась на столе, расстегнул пуговку на камзоле. Затем, сделав несколько глотков, Черный гусар вытянул ноги.

Ждать обеда долго не пришлось. Все та же Марта появилась из кухни с подносом. Маневрируя среди столиков и ускользая от сальных взглядов посетителей, она подскочила к столику барона. Вновь улыбнулась, только в этот раз улыбка была не наигранной, и поставила перед пруссаком тарелку с запеченными дикими голубями.

— Номер готов, сударь, — произнесла она.

Барон поблагодарил, а когда Марта ушла, разломил одного из голубей пополам и жадно стал есть. В первые дни дезертирства пообедать у него нормально не получалось. Сначала опасался, что за ним вышлют погоню, отчего и гнал коня во весь опор. Затем аппетит куда-то улетучился, и для поддержания себя в тонусе достаточно было родниковой или речной воды, а также лесных ягод. Заниматься охотой не было времени, хотя возможность на второй день побега существовала. Предпочел сэкономить пули и порох, так как точно был уверен, что спокойной жизни не будет, пока не окажется вдали от военных действий.

Голубь оказался приготовлен очень хорошо, хотя до кулинарного мастерства Адалинды было далеко. Чувствовалось, что Марта старалась. Скорее всего, хозяин таверны дорожил клиентами. Невольно фон Хаффман вздохнул, подумав, что больше никогда не отведает стряпни кухарки. Отпил из кружки пива и оглядел зал.

Трое явно разбойники. Одежда рваная и перепачканная, но при этом ведут себя так, словно их карманы были забиты золотыми талерами. Пили они какое-то дорогое вино, ели не иначе жареного поросенка, от которого на блюде остались только кости. В углу, прижавшись к стене, завтракал толстый монах. Перед ним стояло несколько бутылок вина, скорее всего, подешевле, а также на подносе лежали несколько рыбешек. Прежде чем перейти к поглощению пищи, брат Гранфло, как его тут же окрестил фон Хаффман, читал молитву. В отличие от разбойников, что время от времени то и дело бросали косые взгляды на гусара, монах ни разу не взглянул на барона, словно военного в помещении не было. Крестьянин, что уминал постную еду, занимал столик почти у самого выхода из таверны. Изредка он прекращал свое занятие и устремлял свой взор в сторону разбойников. Неужели боится, промелькнуло в голове фон Хаффмана. Ему-то чего бояться? Деньги у него если и есть, то вряд ли такие большие, чтобы смогли привлечь этих головорезов. Вот он, барон фон Хаффман, вполне может стать их следующей добычей.

— Если уже не стал, — прошептал Черный гусар, поднимаясь из-за стола и направляясь к стойке. Пора было уйти в номер. Не дай бог, какой-нибудь местный патруль сюда заглянет. Ради него служивые простят все прегрешения разбойникам.

— Вторая дверь справа от лестницы.

Барон фон Хаффман кивнул и направился к двери, за которой, по словам владельца таверны, находилась лестница. Невольно пошатнулся и тут же ощутил на себе взгляды разбойников. За спиной входная дверь скрипнула, и гусар невольно оглянулся. На пороге стояли два дворянина. Какими судьбами они оказались в этих краях, одному Богу известно. Кафтаны позолоченные, в руках трости, на поясе шпаги. Лица напудрены, точно так же, как и парики. У одного на лице мушка, над верхней губой. Вошли вальяжно, ни на кого не взглянув, словно тут и людей-то не было. Сразу к стойке.

— Обед на две персоны, — проговорил один из них по-немецки, но с жутким акцентом.

Тут же на стол выложили несколько монет, чем сразу же привлекли внимание разбойничков. Фон Хаффман облегченно вздохнул. В душе сразу же появилась надежда, что он для трех головорезов потерял какой-никакой интерес. Бывший старшина уже потом понял, как сильно он ошибся в тот момент. Сейчас же, еще раз окинув взглядом зал, фон Хаффман отворил дверь и стал медленно подниматься по лестнице.

Небольшая комната. Пара стульев, кровать, стол у окна. На столе кувшин с холодной водой и кружка, хотя, по мнению фон Хаффмана, она не нужна. Еще вазочка с цветами. Скорее всего, причуда хозяйки. Под кроватью — ночной горшок. На подоконнике потрепанная книга книг — Библия. На кровати старые пошарканные простыни, на удивление чистые. Зато по углам следы клопов. Игнат Севастьянович невольно поморщился. Как бы эти «драгуны» ночью отважного гусара не покусали! Они и нормально выспаться могут не дать. Будешь ворочаться на кровати, как черт на раскаленной сковородке. Вот только выбирать не приходится. Спать под открытым небом не хотелось, да и в таверне все же как-то было поспокойней. Хотя та троица, да сам хозяин дома не внушали ему доверия. Впрочем, и Марта та еще чертовка. Кто знает, что у этой женщины на уме?

Доломан полетел на стул, сабля прислонена рядом у второго. Один пистолет под подушку, другой на стол, сюда же положил гусарский колпак.

Подошел к окну и посмотрел на улицу. Благо окна выходили на дорогу. Разглядел свою лошадь, возле которой крутился внучек хозяина постоялого двора. Мальчишку явно заинтересовал вороной барона. Чуть поодаль стояла запряженная четверкой белых коней карета. Она явно принадлежала тем двум дворянам, что прибыли сюда сразу же после него. Кучер дремлет на облучке и явно в дальний путь, по крайней мере, сейчас не собирается. Вероятно, дворяне, как и фон Хаффман, решили переночевать на постоялом дворе. Слева от дороги огромный пруд, в котором плавают несколько уточек. Все же хозяин явно питался лучше своих посетителей, потчуя гостей жареной голубятиной. Неожиданно старик и сам появился на пороге дома с ружьем в руке. Вскинул его и выстрелил. Одна из птиц тут же была убита, другие выстрела испугались. Они было дернули, чтобы взлететь, но не смогли, старик явно подрезал им в свое время крылья. Хозяин таверны поставил допотопное ружье у дверей и просеменил к пруду. Вскочил в лодку, что была привязана у одиноко стоящего дерева, и отплыл. Вскоре он уже с тушкой спешил к дому. Прихватив ружье, он скрылся в здании.

— Не иначе, для дворян уточка, — прошептал фон Хаффман.

Между тем из таверны вышла уже знакомая троица. Остановились, взглянули на карету, потом в сторону лошади гусара и о чем-то стали тихо говорить. Еле фон Хаффман сдержался, чтобы не открыть окно. Кто знает, можно ли его вообще отворить? Да и звук может привлечь внимание. Но чтобы они ни задумали, о чем бы сейчас ни договаривались — главное, нужно было быть настороже. И все же мысль, что хозяин таверны может быть с разбойниками заодно, не покидала Игната Севастьяновича. Хотя, с другой стороны, не будет же старик грабить у себя дома. И все же, как считал фон Хаффман, береженого Бог бережет.

Сел Игнат Севастьянович на кровать, пуговку расстегнул на камзоле и задумался. Заинтересовали его два дворянина. Он сначала решил, что они местные, но когда заговорили, то понял — иноземцы. Судя по акценту и щегольскому наряду, вполне возможно и французы. Но как и почему в этих краях? На ум приходит только одно: направляются из Парижа в дремучую и чуждую для них Россию. За свою безопасность не опасаются. Неудивительно, если разбойники предпочтут ограбить не какого-то бедного гусара, пусть и барона, а двух французских франтов. Обчистив их словно…

Барон фон Хаффман попытался подобрать сравнение, а потом в отчаянии рукой махнул. А нужно ли на это тратить драгоценное время?

И все же безопасность была превыше всего. Судьба уже выкидывала такие фортели, что только и оставалось дивиться. Поэтому, прежде чем раздеться и лечь спать, фон Хаффман еще раз проверил пистолеты. Затем встал, подошел к двери и осмотрел ее. При желании она могла выдержать непродолжительную осаду. Вряд ли у разбойников будет время, если, конечно, старик не с ними заодно, на попытку проникновения в комнату, а значит, действовать они будут по-тихому. Поэтому для спокойствия достаточно замка или надежного слуги, что смог бы лечь у дверей. Увы, но слуги у него не было, зато замок нашелся, хотя правильнее сказать — задвижка. Старенькая, хорошо смазанная. Игнат Севастьянович улыбнулся и ею воспользовался. Тяжело вздохнул. Между дверью и косяком была щель, сквозь которую можно было бы просунуть нож.

— Крепко лучше не спать. Убить не убьют, а вот обворовать обворуют. А последнее уже проблемы путешественника, а не гостя.

Сдержал улыбку. С клопами разве крепко поспишь? Замучают «драгуны». Начнешь ворочаться, да так глаз и не сомкнешь. И все же выспаться требовалось, поэтому он снял камзол. Бросил его к доломану. Стянул сапоги. Грохнулся на кровать и захрапел. Впервые он был рад, что в этот раз спал без сновидений. Ближе к середине ночи проснулся, но не от клопов, которые почему-то не желали его атаковать, а от шороха. Открыл глаза. Кто-то с помощью ножа пытался проникнуть к нему. Убивать его явно не собирались, иначе не стали бы возиться с запорами, а просто снесли бы дверь с петель. Барон фон Хаффман взял со стола пистолет и навел на дверь.

— Кто там? — громко спросил Игнат Севастьянович, приподнимаясь с кровати. — Я вооружен и буду стрелять!

Нож моментально исчез за дверью, раздался шум убегающих ног. Кому они принадлежали, фон Хаффман разглядеть не успел, когда он открыл, человек, пытавшийся к нему проникнуть, уже спускался по лестнице. Были ли это разбойники или кто-то другой, одному Богу известно. Преследовать ночного посетителя Игнат Севастьянович не стал, а вместо этого опять закрыл дверь и тут же повалился на кровать. Он уже не опасался, что кто-то решится повторить свою попытку. Да и клопов не боялся.

Виконту д'Монтехо нормально поспать так и не удалось. Сначала клопы, решившие отведать иноземной кровушки, тревожили. Потом шум в коридоре и убегающие чьи-то шаги. Он так и не решился открыть дверь, чтобы полюбопытствовать, что же там происходит. Граф же Виоле-ля-дюк к тому времени перестал обращать внимание на маленьких кровопийц и уже спокойно дремал на старенькой кровати, которая, казалось, вот-вот посыплется. И это несмотря на всю худобу графа. Тот, в отличие от виконта, время от времени переворачивался с боку на бок. Тихонько храпел и однажды, как маленький мальчик, запихнул палец в рот и стал жадно посасывать. Зато д'Монтехо все же не удержался и встал с кровати. Подошел к двери и прислушался. Снаружи было тихо. Затем подкрался к окну и, отодвинув занавески в сторону, так, что образовалась маленькая щель, выглянул на улицу. Карета, запряженная четверкой лошадей, стояла на том же самом месте, где по приезде они ее и оставили. Кучер — молодой парень лет двадцати, служивший у графа с малолетства, мирно дремал, сидя на облучке. Как же в тот момент ему позавидовал виконт! Огромный диск луны висел в черном небе, освещая округу. Блики от него отражались в пруду. Виконт не выдержал и отворил окно. Прохладный ветерок ворвался в комнату и растрепал на его голове короткие волосы. Где-то прокричала сова, и д'Монтехо стало жутко.

Страху еще вечером на него нагнал граф, сообщив, что трое господ, что обедали в тот момент, когда они прибыли на постоялый двор, — разбойники. От Виоле-ля-дюка, несмотря на то, что он делал вид, что ему все безразлично, не ускользнуло, с каким любопытством те пялились на них.

— Уверяю вас, шевалье, — проговорил граф, когда они вошли в комнатку, любезно предоставленную хозяином таверны, — это разбойники. Правда, скажу вам сразу, вам их опасаться, когда с вами я, не стоит. Вы же знаете, как я владею шпагой.

Виконт утвердительно кивнул. Виоле-ля-дюк был признанный дуэлянт, за что в свое время и поплатился. Был сослан королем сначала в Австрию. Правда, и в Вене граф не угомонился. Вызвал на дуэль нескольких тамошних вельмож. В итоге — дипломатическая миссия, в которую Виоле-ля-дюк не желал ехать, в заснеженную Россию, где, по словам графа, по улицам бродили здоровенные голодные медведи.

— Да и вы, виконт, тоже, я знаю, не дадите себя в обиду, — подмигнул Виоле-ля-дюк, намекая о темном прошлом д'Монтехо.

Граф из-за пудры, что густым слоем покрывала лицо виконта, не заметил, как тот побледнел. О своем прошлом тот предпочитал молчать, и Виоле-ля-дюк об этом был прекрасно осведомлен. Зато до графа перед самым отъездом из Вены дошел слух, что его новый товарищ по злоключениям был вынужден остаться в Австрии, участвовал в дуэли, где умудрился отправить на тот свет человек пять или шесть. Вот только в цифры эти Виоле-ля-дюк не верил. Всегда найдутся люди, готовые приукрасить те или иные события по различным причинам.

Д'Монтехо вспомнил вечерний разговор и вновь побледнел. Неприятностей не хотелось. Он от них в последнее время просто устал. Надо было попасть в переплет в Париже, чтобы слухи о его злоключениях аж до короля дошли. Тот, чтобы не отправить молодого виконта на эшафот, и приказал д'Монтехо сначала ехать в Австрию, где он должен был отдать бумагу, как выяснилось, с неприятным для графа приказом, а затем в Россию, где ему предстояло вести… Впрочем, о своей миссии виконт предпочитал до поры до времени не вспоминать.

Д'Монтехо взглянул на графа. Виоле-ля-дюк мирно посапывал, вытащив палец изо рта.

— Тысяча чертей, — выругался виконт, — везет же графу. Спит как убитый. И кровососущие твари его не тревожат.

Вдохнул прохладного ночного воздуха. Закрыл окно и задвинул занавески. Направился к кровати. На клопов он решил не обращать внимания.

— Пусть меня они съедят, — проворчал он, накрываясь одеялом, — но я высплюсь.

Проснулся оттого, что его будил граф.

— Вставайте, виконт, — проговорил Виоле-ля-дюк. — Нас ждут великие дела!

— Ну, и ночка, — проговорил виконт, разглядывая свою белую рубаху. От той белизны, что была еще вечером, ничего не осталось. Бурые пятна крови то тут, то там выступили на ткани.

— Я гляжу, вас, виконт, как и меня, всю ночь беспокоили клопы.

— Если бы одни клопы, граф, — вздохнул д'Монтехо, — в соседний номер на этаже кто-то пытался проникнуть. К дверям я не подошел, но прекрасно слышал, как кто-то убегал.

— Мне не кажется это простым совпадением, виконт, — проговорил Виоле-ля-дюк, стягивая с себя окровавленную рубашку. — Вполне возможно, разбойники просто перепутали, — добавил он, доставая из сундука свежую. — А наш сосед их просто спугнул. Спася тем самым нас в лучшем случае от ограбления, в худшем…

Граф замолчал. Пояснять больше не требовалось. Он уже решил у хозяина расспросить об этом соседе.

— А сейчас, виконт, одевайтесь. Нас с вами ждет плотный завтрак и дальняя дорога.

Местная еда слегка непривычная. Капуста, которой их попытался сразу после приезда накормить хозяин таверны, им явно не понравилась. И если граф попытался ее вначале есть, то виконт сразу же сказал категорическое — нет и тут же затребовал одну из уточек, что были примечены им на местном пруду. Монеты сказали свое веское слово. Когда их старик увидел, он уже был готов сделать для посетителей все, лишь бы их не потерять. И все же утром на столе оказались все те же венские сосиски и пиво. Потом виконт направился к карете, а граф задержался. Расспрашивал старика о посетителях, что были вчера в таверне. Особенно его заинтересовал прусский солдат, остановившийся в доме на ночь. Вполне возможно, решил Виоле-ля-дюк, именно он и спугнул ночного грабителя. Возникло желание нанять служивого для охраны их, но сдержался. Расплатился со стариком и вышел на улицу. Уже садясь в карету, приметил одного из тех, кто вчера так неосторожно смотрел в их сторону. Так как тот был один, опасаться нападения не стал, о чем и пожалел вскоре, когда карета сначала въехала в густой лес, а потом выскочила на просторную поляну.

Выстрел раздался неожиданно. Прозвучал громко. Граф сначала не понял, и лишь через мгновение, когда карета повалилась набок, сообразил, что спокойное до этого момента путешествие закончилось.

— Тысяча чертей! — вскричал он и, помогая виконту, стал выбираться из кареты.

Успели до того момента, как к ним подскочили разбойники. Только их было не трое, как предполагал виконт, а четверо. Главарь навел на них пистолет и грозно потребовал отдать золото. Виоле-ля-дюк оглядел разбойников. Троих он признал сразу, это были те самые, что вечером сидели в таверне. Четвертого они раньше не видели. Все четверо вооружены шпагами, у каждого по пистолету, и только у одного он в руках, и тот, скорее всего, разряжен. Над стволом легкий дымок. Разбойники не видели в них серьезных противников. Граф улыбнулся, расстегнул кафтан, скинул на землю и, поставив в известность нападавших, что просто так он свою душу не продаст, вытащил из ножен шпагу. Затем взглянул на д'Монтехо, тот тоже остался в одном камзоле, и произнес:

— Ну, виконт, приступим.

Приятель графа кивнул и тоже обнажил шпагу. Встали в позицию. Разбойники переглянулись. Они потянулись за пистолетами, но главарь знаком дал понять — не надо. Вытащил из ножен саблю. Приятели поступили так же. Вот только на этом все их джентльменство, как поняли французы, закончилось.

Двое против одного. Ни виконту, ни графу к такой ситуации было не привыкать. Поэтому они накинулись на противников без оглядки, понимая, что шансы победить в этих дуэлях хоть и существовали, но были не такими уж великими.

Д'Монтехо достался главарь. Бился он яростно, часто атаковал, причем атаки чередовались с выпадами его товарища. Отчего виконту стало жарко. Он еле успевал укорачиваться. Вспотел. Но утереть выступившие капли, делавшие лицо из-за пудры липким, он никак не мог. Виоле-ля-дюку повезло чуть больше. Ему удалось одного из разбойников ранить уже после первой атаки. Надеялся, что тот прекратит бой и уйдет, да вот только надежды не оправдались. Тот прекрасно владел левой рукой. Удары, удары. Пару раз не повезло, и на рубашке выступила кровь от пары уколов. Один угодил в грудь, пройдя по касательной, поцарапав лишь кожу, второй угодил в левую руку. Виоле-ля-дюк еле сдержался, чтобы не взвыть от боли.

Помощь пришла неожиданно, прямо на дерущуюся группу летел черный всадник. Виконт глазам своим не поверил. Это был тот самый военный, которого он видел в таверне и который, как утверждал хозяин, снимал соседнюю комнату на втором этаже.

— Вот незадача, — проворчал, поднимаясь с постели, барон фон Хаффман, — хотел выехать чуть свет, а провалялся до десяти утра.

Потянулся. Клопы, сволочи, за всю ночь так и не побеспокоили. Видимо, чувствовали, что начни они глупые атаки на спящего гусара, то вряд ли бы легко отделались. Встал. Подошел к окну.

Французы уже собирались в дорогу. Один стоял около кареты и о чем-то беседовал с кучером, изредка бросая неуловимый взгляд в сторону здания. По всей видимости, решил Игнат Севастьянович, его приятель все еще был в таверне и скорее всего не рвался в дальнюю дорогу.

— Нервничает, — проговорил барон, — значит, спешат. Мечтают как можно быстрее уехать. Ага, а вот и сопровождение, — прошептал он, разглядев одного из разбойников. Тот сидел на поваленном дереве и курил трубку. Причем делал это так, что обративший на него внимание человек ни за что бы не подумал, что тот наблюдает.

Второй разбойник в это время стоял со своей лошадью и делал вид, что поправляет ее упряжь. Он тоже ни разу не взглянул в сторону кареты. Но фон Хаффман понял, что разбойник прислушивается к иноземной речи. Причем видно было, что он старался ничего не пропустить.

Между тем из таверны вышел второй француз. Поправил треуголку, взглянул на голубое небо и направился к карете. Сказал что-то своему товарищу и забрался внутрь. За ним последовал второй. Кучер отследил, как закрылась дверца, и хлестнул плеткой коней. Карета тронулась. Барон фон Хаффман ожидал, что ему сейчас посчастливится увидеть третьего из разбойников, но этого не произошло. Тот, что курил трубку, как только карета скрылась, тут же прекратил дымить и направился к товарищу. Второй разбойник отвязал лошадей, и вскоре они уже рысью поехали в том же направлении, в котором в это мгновение двигались французы.

— Не повезло, — проговорил Черный гусар и отошел от окна.

Не повезло французам. Именно им предстояло стать жертвами разбоя. Головорезы выбрали гуся пожирнее, а он военный гусар, да к тому же еще и дезертир, таковым не являлся. То, что третьего разбойника ему так и не удалось увидеть, говорило только об одном. Тот, скорее всего, ускакал вперед к остальной банде.

— Бедные французы, — проговорил фон Хаффман, одеваясь, — как они втроем справятся с целой бандой?

Шансы явно были на стороне разбойников.

Гусар застегнул доломан и только сейчас сообразил, что обедать уже поздно. Быстро собрал вещи, спустился вниз. Расплатился с хозяином да прихватил с собой остатки тех голубей, что вчера не доели посетители. Вышел на улицу и, вскочив на коня, поскакал в том же направлении, в коем уехала карета и преследовавшие ее разбойники.

Сначала были поля, затем они сменились небольшими рощицами, а вскоре фон Хаффман въехал в густой лес. Именно здесь, по его мнению, и должны были напасть разбойники на французов. Игнат Севастьянович не ошибся. Он остановил коня и прислушался. Лесную тишину нарушала отборная французская ругань. Кто-то поминал дьявола. Доносились удары сабель. По-видимому, дворяне просто так не желали делиться своим имуществом с разбойниками. Барон фон Хаффман соскочил с коня. Привязал его к дереву и направился на звук. Идти пришлось недалеко. Вскоре Черный гусар разглядел человеческие фигуры. Подкрался поближе и спрятался за елочку. Теперь, разведя лапы дерева, он мог прекрасно наблюдать.

Карета была перевернута. Убитый кучер валялся на земле. На его канареечного цвета камзоле выступали бурые пятна крови. Выстрел был меткий, и тот даже не понял, что произошло. Оба дворянина, выбравшись из кареты и скинув узкие кафтаны, теперь дрались с разбойниками. Только сейчас фон Хаффман сообразил, что разбойников было четверо. Черный гусар улыбнулся. Он рассчитывал, что тех будет куда больше. Ошибся, благо в лучшую для французов (в какой-то степени) сторону. Хотя, с другой стороны, вполне возможно, это был небольшой отряд одной из банд, что шастали в эту пору по местным лесам.

Невольно фон Хаффман восхитился умением французов. Шпагами те вытворяли невероятные чудеса. Игнат Севастьянович вздохнул. Шпага для бывшего русского офицера была оружием непривычным. Не любил он этот тонкий прутик. То ли дело шашка или сабля. Зато французы владели ею искусно. Разбойники ощутили это на своей шкуре, причем один из них в прямом смысле этого слова. Правую руку он прижимал к груди и, сжимая зубы от боли, пытался атаковать левой.

Решение барон принял молниеносно. Вернулся к коню. Забрался в седло и тут же поскакал туда, где было совершено на французов нападение. За несколько метров до того места, где дорога делала поворот и вот-вот должна была показаться перевернутая карета, он вытащил один из пистолетов. Изображать из себя джентльмена в данной ситуации, по мнению Сухомлинова, было глупо.

Как только разбойники стали ему видны, он прицелился и выстрелил. Одного выстрела хватило, чтобы уравнять шансы. Разбойник, тот, что дрался в паре с раненым товарищем, свалился на землю, словно мешок с песком. Его напарник покосился на убитого приятеля, но отступать не собирался. Несмотря на ранение, он продолжал атаковать француза. Причем с такой яростью, что фон Хаффман невольно восхитился им. Запихнул пистолет в кобуру, что была прикреплена к седлу, да спрыгнул на землю, выхватывая саблю, прямо на ноги и бегом к одному из разбойников.

Появление Черного гусара для разбойников было неожиданностью. Они думали по-быстрому расправиться с дворянами, хотя надеялись, что те отдадут деньги без боя. Не вышло. Сначала бились с переменным успехом, а когда инициатива уже, казалось, (несмотря на ранения) перешла в их руки, откуда ни возьмись появился пруссак. Словно вихрь ворвался. Одним выстрелом убил их товарища и тут же кинулся в мясорубку. Минут пять разбойники пробовали перевести бой в свою пользу, потом поняли, что ничего им в этой ситуации не светит, и кинулись наутек.

Барон фон Хаффман вытер клинок огромным листом лопуха и проводил взглядом неудачников.

— Merci pour votre aide, — проговорил граф, поднимая с травы кафтан.

— Что? — вырвалось у Игната Севастьяновича. О чем говорил француз, он прекрасно понял. Знания, полученные сначала в гимназии, а потом закрепленные в лицее, пришлись как никогда к месту.

— Я благодарить вас, господин… — коряво по-немецки забормотал Виоле-ля-дюк, замялся, но тут среагировал быстро прусский офицер.

— Барон фон Хаффман, — представился он.

— Граф Виоле-ля-дюк, — проговорил француз, — а это мой товарищ виконт д'Монтехо.

Черный гусар учтиво поклонился, не понимая, правильно ли он при данных обстоятельствах поступает.

— Так вот, господин барон, — продолжал между тем Виоле-ля-дюк, — я и мой товарищ хотели выразить вам свою благодарность. Вы вовремя появились и вмешались. В противном случае нам грозила бы неминуемая смерть.

— Не стоит благодарности, граф, — ответил Игнат Севастьянович, — на моем месте так поступил бы каждый. Даже вы.

— О, что вы, что вы, барон, — прошептал виконт. Затем взглянул на перевернутую карету и произнес: — Не могли бы вы нам помочь, барон, вернуть ее в исходное состояние.

Фон Хаффман еле сдержал улыбку. Французы, что с них взять, но вскоре, когда уже ставил карету на колеса, понял, что ошибся. Оба дворянина активно помогали ему, отчего с работой они справились довольно быстро.

— Жаль, что они убили Жана, — проговорил граф, кладя кучера на траву, — славный был малый.

— Мне кажется, господа, что его нужно предать земле, — проговорил фон Хаффман.

— Увы, барон, но у нас нет лопат, да и разбойники в скором времени могут вернуться.

Прусский гусар взглянул в ту сторону, куда удрали непутевые грабители.

— Вы правы, граф. Вот только я все же считаю, что это не дело бросать человека вот так, непогребенным.

— Что же вы предлагаете, барон? — неожиданно подал свой голос виконт.

— Я думаю, что его все же стоит доставить в деревню. Отдать местному пастору, и он уж позаботится о грешной душе Жана.

— Но Жан католик, а ваш пастор лютеранин.

«А я православный», — хотел добавить Игнат Севастьянович, но сдержался.

— Перед Богом все равны, господа.

Французы переглянулись. Они вынуждены были признать правоту пруссака. Да и выхода у них другого просто не было. Можно было бы поискать в этих краях и католического священника, да вот сколько бы на это ушло времени.

— Как же мы его доставим? — задал вопрос, что летал в воздухе уже несколько минут, граф.

— Привяжем его веревками, благо у меня они есть, к седлу, и пусть он едет на моей лошади. Ну, не везти же его в карете?

Французы закивали. Перспектива делить карету с покойником их не устраивала.

— А как же вы, барон? — полюбопытствовал виконт, понимая, что пруссаку все равно придется на чем-то ехать.

— А я поеду на облучке. Вам ведь все равно нужен другой кучер.

— О да, барон, — согласился Виоле-ля-дюк.

— Значит, так и сделаем. Вы, господа, пока есть возможность, перезарядите свое оружие. Кто знает, вдруг оно нам еще понадобится.

Пока французы возились, фон Хаффман посадил покойника в седло и крепко-накрепко привязал его веревками. Если бы у кучера не было головы, отметил про себя Игнат Севастьянович, он бы как две капли воды походил на персонажа Майн Рида. Затем прицепил лошадь позади кареты, дождался, пока французы заберутся внутрь. После чего обшарил карманы мертвого разбойника, лишние деньги им бы сейчас не помешали. Пусть убийца хоть раз позаботится о своей жертве. Затем оттащил разбойника под ели и наломал еловых лап. Нежно, словно перед ним лежал его близкий друг, накрыл того ими. Перекрестил на всякий случай и только после этого, вернувшись к карете, занял место кучера. Отыскал плеть, она лежала на сиденье. Размахнулся ею, и лошади медленно покатили вперед.

Ближе к вечеру они добрались до ближайшей деревни. Барон фон Хаффман тут же отыскал пастора. Вручил ему деньги, изъятые у разбойничка, обрисовал в багровых тонах (слегка приукрасив) события, произошедшие днем, и попросил того предать бывшего кучера земле. То ли боясь гнева Черного гусара, то ли священнику было все равно, кого хоронить, а может, тут сыграли свою роль и деньги, но пастор согласился.

— Вы, господа, — проговорил фон Хаффман, обращаясь к французам, — как хотите, но я бы пожелал остановиться на ночлег в этой деревеньке.

Виконт и граф переглянулись. Минуты три о чем-то говорили по-французски, отойдя в сторону, изредка косясь на пруссака. Наконец после разговора, окончания которого барон терпеливо дожидался, Виоле-ля-дюк подошел к фон Хаффману и сказал:

— Мы остаемся с вами, барон. У нас есть к вам деловой разговор, а на пустой желудок говорить о нем не хочется.

— Хорошо. Осталось найти только постоялый двор или дом, где нам любезно предоставили бы возможность поесть и выспаться. — Игнат Севастьянович взглянул на голубое вечернее небо и добавил: — Меня сейчас устроил бы и сеновал.

— Главное, — молвил виконт, — чтобы клопов не было.

Взглянув на него, фон Хаффман понял, что д'Монтехо изрядно помучился предыдущей ночью.

— Будем надеяться, что их не будет, господа, — проговорил барон и направился к первому же дому, что стоял невдалеке от кирхи.

Если уж не удастся остановиться на постой, то, по крайней мере, думал Игнат Севастьянович, он узнает, где можно остановиться и есть ли где в деревеньке постоялый двор.

Повезло. Фортуна повернулась к нему и в этот раз лицом. Хозяин, увидев деньги, что извлек из кошелька барон, не раздумывая согласился, пожаловавшись только, что потчевать ему сейчас добрых путников нечем. Из-за прусского короля Фридриха сейчас у него проблемы с продовольствием. Не иначе, решил фон Хаффман, местный землевладелец, а может быть, даже тот же пастор, устроил в этих краях продразверстку.

— Ничего, как-нибудь обойдемся, — проговорил Игнат Севастьянович, припомнив, что у него в сумке, которую он вовремя снял со своей лошади, лежало несколько тушек жареных диких голубей. Пусть только французы попытаются отказаться от столь щедрой трапезы. Не захотят — пусть спят голодными. — У нас есть с собой продукты, — пояснил он. Затем взглянул на французов, что скромно стояли у своей кареты, и прокричал: — Господа, я договорился! — Увидел, как лица обоих дворян расплылись в довольной улыбке, добавил: — Вот только еду вам придется взять свою.

Граф выругался. Открыл дверцу кареты и достал корзину.

Стол ломился от яств. Хозяйка была явно женщиной зажиточной, о чем свидетельствовал двухэтажный дом, к тому же на деньги жадной. При виде монет, что заплатил ей барон, сердце ее сразу же оттаяло, хотя вначале хотела их накормить овощной похлебкой, и накрыла стол от всей своей щедрой души. Попыталась было вертеться рядом с ними, чтобы угодить всем прихотям, но граф попросил ее оставить их одних. Женщина недовольно фыркнула. Пришлось ей удалиться, чтобы для гостей застелить кровати.

— У меня к вам, господин барон, — проговорил граф Виоле-ля-дюк, отламывая у жареной курочки крылышко, — деловое предложение.

Сухомлинов пододвинулся поближе, расстегнул пуговку на камзоле и промолвил:

— Я весь во внимании, граф.

Виоле-ля-дюк облизал куриную кость, бросил на поднос и продолжил:

— Мы, барон, направляемся в Россию.

Игнат Севастьянович кивнул.

— Дипломатическая миссия, — проговорил он.

— Вы угадали, барон.

— Это не трудно было сделать, но давайте не будем отвлекаться. Давайте так, граф, вы говорите, а потом я буду уточнять.

— Меня устраивает, господин…

— Адольф, — проговорил прусский офицер, — просто Адольф. Зачем все эти титулы?

— Согласен. Тогда просто Дюк. — Граф посмотрел на виконта: — А его зовите просто Луи.

Сухомлинов вновь кивнул. Виоле-ля-дюк, поняв, что теперь больше вопросов не будет, продолжил:

— Итак, господин… Адольф, у меня к вам деловое предложение. Вы же видите, что мы лишились единственного слуги, — граф взглянул на барона и понял, что сказал не так, поправился: — Единственного, кто может управлять каретой. Я гляжу, у вас, Адольф, есть опыт в кучерском деле. — Фон Хаффман кивнул, дескать, бывало. — Так вот, не могли бы вы сопровождать нас как минимум до российской границы, а уж там мы наймем местного кучера. Мы можем заплатить.

Виоле-ля-дюк замолчал. Игнат Севастьянович подождал несколько минут, делая вид, что обдумывает предложение, и наконец произнес:

— Во-первых, я не слуга.

— Да, да, — проговорил граф.

— То-то, а во-вторых, вы бы смогли нанять кучера в местной деревне.

— Могли бы, да вот только я, Адольф, не уверен, что местный житель согласился бы отправиться в дальние края.

— А вы думаете, я соглашусь, Дюк?

— Уверен.

— Мне бы вашу уверенность, — проговорил фон Хаффман.

— Вы человек военный и скорее всего в отпуске…

— Я — дезертир, — неожиданно заявил гусар, — дезертир. Я вынужден был покинуть службу, так как меня ждала смерть. — Увидев удивленные глаза французов, пояснил: — Меня должны были казнить за то, что я участвовал в дуэли. Меня приговорили к смерти, и я решил покинуть расположение полка. Не хотелось в моем-то возрасте болтаться повешенным на дереве.

— К чему такая откровенность, барон? — проговорил Виоле-ля-дюк.

— К тому, что я не встречал дипломатов, так умело владеющих шпагами. Я уверен, господа, что и в вашей судьбе не обошлось без дуэли.

— Да, вы правы, барон, — проговорил виконт. — Это одна из двух причин, из-за которой король французский Людовик отправил нас в холодную и чуждую Россию. — Вздохнул тяжело. — Подальше от двора.

— Хорошо, допустим, я соглашусь, — сказал фон Хаффман, выслушав д'Монтехо. — И доставлю вас не только до границы с Российской империей, а и в Санкт-Петербург, но хотел бы узнать, сколько вы мне заплатите.

Виоле-ля-дюк поднялся из-за стола, обошел его и, подойдя к барону, склонился над его ухом. Зашептал. Глаза барона округлились от удивления.

— Мне нужно подумать, господа, — проговорил фон Хаффман, — нужно подумать. Ответ я вам дам утром.

— Мы знаем ваш ответ, господин барон, — проговорил граф, — но так и быть, готовы подождать.

Дальше трапезничали уже в тишине. А затем разошлись по комнатам.

Вот только поспать барону не удалось. Сперва он много думал. Просчитывал все варианты. С одной стороны, Сухомлинова с Пруссией, кроме неприятностей, ничего не связывало, с другой, у барона фон Хаффмана здесь было имение. Бросать его вот так вот — глупо. Неизвестно, как сложится судьба, вдруг придется вернуться. Не сейчас, а позднее.

Затем, когда Сухомлинов уже решил, что ответ он примет поутру, ведь не зря же говорится: «Утро вечера мудренее!», в дверь постучались.

— Да, — проговорил Игнат Севастьянович, предполагая, что граф переменил свое решение и пришел сообщить об этом. Ошибся.

Дверь открылась. На пороге стояла хозяйка дома. В одной сорочке. Барон побледнел. Фон Хаффману вдруг показалось, что он угодил во времена Мессалины и Калигулы. В голове тут же закрутились мысли. Игнат Севастьянович попытался понять, правильно ли все с моральной точки зрения. Принято ли вот так вот вести себя в восемнадцатом веке? Или интимные отношения, которые и в его времена не очень-то сильно афишировали, тут в порядке вещей? Ведь обвиняли же Екатерину Великую во всех смертных грехах. А может быть, вся эта мораль только ширма греховных отношений?

— Господин барон, — проговорила женщина, подходя к нему, — я вдова. Мой муж погиб на войне. И у меня давно не было мужчины.

Барон фон Хаффман еле сдержался, чтобы не выругаться. У него отношений с женщинами лет пять не было. Когда началась война — было не до любви, а потом… Игнат Севастьянович ничего такого, причем уверенно, касательно барона фон Хаффмана сказать не мог. Старшина попытался поискать в своей памяти воспоминания, но так и не смог найти. Вполне возможно, об отношениях с женщинами барон просто пытался сразу забывать. И все же невольно он отстранился от фрау. Фон Хаффман попытался что-то сказать, но получился только лепет.

Женщина же присела на кровать, так что даже через одеяло барон почувствовал исходящее от нее тепло. Взглянула в глаза гусару и произнесла томным голосом:

— Меня зовут Моника.

— Адольф, — пролепетал барон в ответ.

Женщина больше ничего не произнесла. Неожиданно она прижала его к своей груди.

— Что вы делаете, фрау? — прошептал фон Хаффман.

Он и сам не понимал, почему оторопел. Может быть, не ожидал, или ему эта женщина просто не нравится? Хотя не нравиться дама в самом соку просто не могла. Просто все произошло неожиданно, спонтанно. Явно, будь на его месте барон фон Хаффман, тот бы не растерялся. Вполне возможно, не Моника, а он сам сидел бы у ее ног. И не просто сидел, а целовал руки и умолял бы о ночи любви. Времени попытаться понять причины такого нелогичного поведения у Игната Севастьяновича просто не было. Женщина оторвала его от своей большой груди и неожиданно поцеловала его в губы. У фон Хаффмана дух захватило. Что-то внутри него щелкнуло, и он неожиданно для самого себя перехватил инициативу. Барон отстранился на мгновение от дамы. Поправил щегольски усы. Подмигнул. И ринулся в бой. Нежно обнял даму и запустил руку в такие потаенные места, что у самого аж где-то внутри защемило. И через минуту он уже демонстрировал то, на что способен гусар. А он, как понял Сухомлинов, был способен на многое.

Утром он проснулся не один. Моника лежала рядом с ним. Мирно спала. Ее черные как смоль волосы струились по подушке. Рукой женщина обнимала барона. Фон Хаффман отстранил, стараясь не разбудить барышню, руку. Сел на кровати, и тут дверь отворилась. На пороге уже при всем параде возник граф. Он оглядел обстановку и прошептал:

— Да вы, барон, Казанова.

— Вот такие мы, — проговорил фон Хаффман, поднимаясь с кровати.

Виоле-ля-дюк тут же отвел глаза в сторону. Не смотря на барона, он проговорил:

— Мы собираемся в дорогу, барон. Вы надумали, Адольф?

— Надумал? — переспросил Черный гусар. Удивленно взглянул на графа и понял, о чем они вчера вечером говорили. — Надумал. Я еду с вами. Вот только в гусарском мундире путешествовать для меня опасно.

— Понимаю. Сейчас я вернусь с одеждой.

— Э, нет, Дюк, — молвил Игнат Севастьянович, понимая, что тот притащит что-нибудь этакое, что он даже под страхом смертной казни не натянул бы. — Лучше я сам разыщу для себя одежду. Правда, вам придется немного подождать.

— Мы готовы это сделать, раз вы согласны сопровождать нас. Я буду ждать вас у кареты.

Виоле-ля-дюк проговорил и ушел, закрывая дверь.

Барон фон Хаффман оделся и уже собрался уходить, как вдруг Моника проснулась. Она открыла глаза и взглянула на него.

— Уже уходишь? — спросила женщина.

— Да. Мне еще нужно найти подходящую одежду, — проговорил барон, — в этой, — он указал на свой мундир, — путешествовать по стране опасно.

— Может, останешься?

— Не могу. Я должен бежать…

— Так, может, я смогу тебя отблагодарить, — перебила она.

— За что? — не понял фон Хаффман.

— За сегодняшнюю ночь. Я могу дать тебе одежду своего мужа.

Она ушла. Барон представил, что сейчас она принесет нечто такое, по сравнению с которым мундир Черного гусара не будет выделяться. Но старшина вновь в который раз ошибся.

Серый кафтан, слегка потрепанный, коричневый камзол, пострадавший от моли. Серые, короткие до колен штаны, белые чулки и поношенные туфли с пряжками. В таком виде он больше походил на обывателя, чем на военного. Образ дополняла треуголка. То, что она была прострелена, барон фон Хаффман понял, когда взял в руки. Выбирать не приходилось. В таком виде можно было и в замок заехать. Никто бы не признал в нем барона, вот только рисковать Игнат Севастьянович не хотел.

Переоделся. Военную форму сложил в плетеную корзину, вышел на улицу и подошел к карете.

— Я готов, господа, — проговорил он.

— Вот и хорошо, господин барон, — молвил граф. — Вещи свои можете прикрепить позади кареты. Кстати, в этой одежде вы выглядите не так воинственно.

— Я знаю, граф.

Корзина была закреплена. Упряжь проверена. Появление пастора было как раз в тот момент, когда они собирались отбывать. Священник сообщил, что тело убитого слуги путешественников предано земле. Люди, что были отправлены на место нападения, вернулись ни с чем. Тело четвертого разбойника пропало, в чем не было ничего удивительного. Разбойники вернулись за убитым товарищем и также похоронили его. Пастор попытался вернуть еще деньги, что были обнаружены в карманах кучера (славный малый был бережлив и накопил немного), но французы отказались. Поблагодарили монаха и отправились в путь.

ГЛАВА 4

Восточная Пруссия. Граница с Россией.

Июль 1745 года.

Сухомлинов так и не мог понять, что же произошло в ту ночь на постоялом дворе. Что было тому причиной? Ненасытная страсть Черного гусара? Ведь сам Игнат Севастьянович не был с женщиной с самого начала той, оставшейся в его прошлом, войны, а ведь еще недавно он мог дать фору любому молодому. Но война войной, а женщины только после победы. Увы, но до победы дожить не удалось. Как-то вечером Игнат Севастьянович вспомнил лейтенанта Зюзюкина. Интересно, выжил ли тот в том сражении? Увы, но никто сейчас не мог ответить на этот вопрос. Невольно Сухомлинов улыбнулся. Отчего-то молодой повеса остался в его памяти в обществе молоденьких медсестер. Старшина даже завидовал ему в те дни. Он прекрасно понимал, что у Зюзюкина это может быть в последний раз. Оттого Игнат Севастьянович и не удивился тому, что перед самым появлением немцев у замка барона увидел лейтенанта в обществе немки, правнучки (в чем Игнат Севастьянович не был уверен) барона фон Хаффмана. Увы, но последние дни в своей прежней жизни были не такими счастливыми, как хотелось бы.

А между тем карета с французскими дипломатами приближалась к границе России. Ехали в основном, как отметил фон Хаффман, минуя города. Барона в какой-то степени это устраивало. Вполне возможно, уже был объявлен его розыск. Пусть он хоть и фигура не такая крупная, но все-таки дезертир, а дезертиров ни в одной армии мира не любили. Его поведение было понятно, а вот французов? Им-то чего опасаться? Все же куда приятнее провести ночь в городе. Игнат Севастьянович даже заподозрил, что на такое поведение у дипломатов должны быть веские причины. Вот только какие? Поэтому в один из дней вопрос, прозвучавший из уст графа, вывел фон Хаффмана из равновесия. Кроме того, барон вдруг отметил один любопытный момент в поведении французов. Каждый раз, когда они останавливались в придорожных гостиницах, а послы опасались ночевать под открытым небом, видимо, из-за страха разбойников, те постоянно брали с собой личные вещи. Сначала Игнат Севастьянович не придал этому значения, и только потом сообразил, что не все так просто. Фон Хаффман предположил, что среди этих вещей, что брали французы в номер, находились какие-то секретные документы. Вот только какие? Это был первый вопрос, а второй — как эти документы могли повлиять на мировую политику, а в частности, на ситуацию при русском дворе?

На четвертый день их путешествия неожиданно пошел проливной дождь, затянувшийся аж на целые сутки.

Остановились в гостинице. Пока французы располагались у себя в номере, фон Хаффман отправился пообедать. Заказал себе бигус и, пока ждал, вновь погрузился в грезы.

— Чертовка, — прошептал он.

— Кто?

Вопрос прозвучал неожиданно. Игнат Севастьянович вздрогнул. Взглянул на спрашивавшего. Это был граф Виоле-ля-дюк.

— Да трактирщица та, — прошептал барон, а граф присел напротив.

— О да. Шикарная женщина. Вот только не в моем вкусе.

Игнат Севастьянович промолчал, понимая, что на вкус и цвет товарищей нет. Подумал было перевести разговор в другое русло, уж больно не хотелось обсуждать его интимные похождения, да только француз сам сменил тему. Граф вытащил из кармана карту и положил на стол. Затем ткнул пальцем в точку на ней и произнес:

— Сейчас мы вот тут.

Барон утвердительно кивнул.

— Мне хотелось бы узнать, бывали ли вы, барон, в этих краях?

Игнат Севастьянович задумался. С одной стороны, в своей молодости ему приходилось здесь бывать. Да только в те времена места эти почти изменились.

— А в городе, — граф назвал название, — были?

Ну, как тут было не замяться Сухомлинову. Он невольно вздрогнул. Мысли полезли в голову одна за другой. Игнат Севастьянович даже не знал, что ответить. Барон уже понял, что им предстоит посетить этот город, иначе бы француз не спрашивал. Рискнуть или нет, вот что сейчас было главным у Сухомлинова. Сказать, что был, и заплутать? Или сообщить, что не был? А если встретится кто-нибудь знакомый? Ведь Игнат Севастьянович не помнил, да и не мог знать, был ли тут в свое время барон фон Хаффман. И все же он решил рискнуть.

— Я не был в этом городе, — проговорил Сухомлинов.

— Очень жаль, — молвил граф, — я надеялся, что вы подскажете хорошую гостиницу.

Спустившийся к столу виконт д'Монтехо сел рядом с графом. Посмотрел на блюда, что стояли перед бароном, и поморщился. Подошел трактирщик и выслушал пожелание гостя. Пообещал, что все будет сделано как можно быстрее.

— Увы, но барон не сможет нам помочь, виконт, — проговорил Виоле-ля-дюк.

Д'Монтехо удивленно взглянул на гусара.

— Увы, — молвил Игнат Севастьянович, — в этих местах я впервые.

Виконт вздохнул. Что-то сказал графу на французском языке. Фон Хаффман прислушиваться не стал. Не его это дело.

Неожиданно входная дверь в трактир скрипнула и привлекла внимание барона. Он оторвался от трапезы и взглянул на вошедшего человека.

Путник был весь в черном. Черный плащ, треуголка, сдвинутая аж на самые глаза, отчего были видны только длинные усы да борода-эспаньолка, такого же цвета штаны и сапоги, перепачканные не то в грязи, не то в глине. На боку шпага. Остановился в дверях и огляделся. Барон интуитивно почувствовал, что из-под треуголки глаза смотрят в его сторону. Что-то нехорошее проскользнуло в душе. Первой мыслью было — за ним, но незнакомец сделал вид, что ни французы, ни гусар его не интересуют. Прошествовал важно мимо бара и уселся за соседний столик. Щелчком пальцев подозвал хозяина трактира. Тот не замедлил себя ждать и уже через минуту кивал головой, а гость ему что-то говорил. После чего удалился, и вскоре, по всей видимости, супруга трактирщика принесла поднос с различными блюдами. Поставила это перед гостем.

Барон все это время не спускал глаз с путешественника. Все бы ничего, но был тот каким-то загадочным, а главное, усевшись за стол, незнакомец не только не снял треуголку, но и не расстегнул плащ, а он ему явно мешал в трапезе.

Между тем товарищи фон Хаффмана закончили обедать и удалились в комнату. Барон проводил их взглядом и остался за столом. Идти в комнату ему не хотелось. Там было скучно, а тут вроде начинались танцы. Несколько пьяных шляхтичей, а Игнат Севастьянович не сомневался в правильности своих выводов, начали приставать к служанке трактирщика. Тот сначала поворчал, затем махнул рукой и приказал музыкантам, что сидели до этого без дела, играть.

Зазвучала музыка. Шляхтичи начали танцевать со служанкой. Тут же под горячую руку попали две дамы, что решили пообедать в местном трактире. Барон и сам бы присоединился к веселью, но на душе отчего-то было тоскливо и тревожно. Он не выдержал и поднялся в комнату.

Пистолет под подушку. На стул кафтан и сабля. Сапоги стянул и поставил рядом с кроватью. Сам грохнулся на постель и тут же уснул.

Разбудил его шум. Барон прислушался и понял, что что-то произошло с его приятелями. Он вскочил. Обул сапоги. Взяв саблю, направился к двери, но открыть ее не смог. Кто-то закрыл ее с той стороны. Попытался выломать дверь, но ничего не получилось.

— Да что за день-то такой! — вскричал барон. Подбежал к окну и распахнул его.

Увы, но на ту сторону дома можно было попасть только по крыше.

Игнат Севастьянович выругался. Дождь лил как из ведра. Крыша была скользкая, и существовала вероятность свалиться с нее.

— Да что я, не гусар! — вскричал барон и вылез в окно.

Схватился за перекладину и подтянулся. Немного усилия, и вот он стоял на крыше. Рубаха промокла в одно мгновение.

— Пожалуй, — прошептал барон, — сейчас спешить не стоит. Черт с ними, с французами… не родня и есть.

Да только что-то там, в душе, не позволяло поступить как-то по-другому. Стараясь не упасть, он перебрался на ту сторону. Осторожно, понимая, что оплошность может привести к его гибели, спустился к краю крыши.

Выяснять, что происходит в комнате французов — некогда. Нужно было спешить. Барон ухитрился и ввалился в комнату. Причем сделал это как раз вовремя. Французов явно теснили. Двое прижимали графа, еще один атаковал виконта. Д'Монтехо только и успевал увертываться. Виоле-ля-дюк был слегка ранен. На рукаве его белоснежной рубашки была кровь. Нападающие были в черном.

— Я не опоздал, господа? — спросил барон, вынимая саблю из ножен.

— Вы как раз вовремя, господин барон, — проговорил виконт и попытался уколоть шпагой противника.

Один из атаковавших графа переключился на фон Хаффмана. Он сразу же накинулся на нового противника, да только барон был готов к этому. Игнат Севастьянович пару раз уклонился, пару раз попытался неудачно атаковать, затем сделал выпад и ранил нападавшего. Тот застонал. Схватился за руку. Понял, что проиграл, и тут же выскочил из комнаты. Преследовать его барон не решился. Между тем виконт справился со своим противником. Тот лежал, убитый, на кровати. Огляделся и пришел на помощь графу. Вдвоем они справились с третьим. Шпаги вошли в человека в черном одновременно. Получалось, что живым удалось уйти только одному. Барон подошел к убитым и осмотрел их. Он сразу же признал незнакомца. Эту бородку-эспаньолку было трудно спутать. Игнат Севастьянович видел ее один раз, но она крепко вошла в его память. Значит, незнакомец интересовался не им, а французами. Но когда и где господа хорошие могли перейти ему дорогу? Одно ясно, и граф, и виконт должны были их знать.

— Кто это такие? — спросил фон Хаффман.

— Не знаем, барон, — проговорил граф, но барон отметил, что в словах Виоле-ля-дюка прозвучала фальшь. Француз явно что-то недоговаривал или просто не хотел говорить.

Неожиданно Игнат Севастьянович подумал, что, вполне возможно, предыдущее нападение на французов разбойников в лесу было не случайно, а попытка проникнуть в комнату барона — не иначе, как всего лишь ошибка. Кто-то перепутал комнаты. Но ведь это могло быть и совпадение. Барон уже собирался обшарить карманы покойника, чтобы найти хоть какие-то документы, но французы остановили его. Он наклонился над одним. Расстегнул ворот рубашки и рукой сорвал золотой медальон. Виконт то же проделал и со вторым напавшим. Игнат Севастьянович, увы, но разглядеть, что это за медальон такой, не успел. Лишь проводил взглядом, как тот исчез в кармане Виоле-ля-дюка.

— Увы, Адольф, — в первый раз граф назвал фон Хаффмана по имени, — но нам нужно уходить.

Гусар удивленно взглянул на француза.

— Боюсь, что нас арестуют. Попробуйте доказать, что мы всего лишь защищались…

И снова фальшь. Такое ощущение, что нападение могло повториться, останься они здесь. Увы, но Игнату Севастьяновичу выбирать не приходилось.

— Дайте мне пару минут, — проговорил он, выскакивая в коридор. — Мне нужно собрать вещи.

Прежде чем попасть в комнату, пришлось повозиться с комодом, что стоял когда-то у стены, а сейчас закрывал вход. Собрав вещи, он уже минут через десять присоединился к французам. Видимо, графу удалось уладить возникшую проблему. Тот провожал их и заверял, что все будет в лучшем виде.

— Иллюминаты? — спросил маркиз де Шатре, разглядывая медальон, что пару минут назад протянул ему граф Виоле-ля-дюк.

Граф только и сделал, что развел руки в стороны.

— Странно. Почему они вдруг решили нам мешать? — не унимался маркиз.

Виоле-ля-дюк вздохнул. Он и сам не знал, что ответить. Сначала они с виконтом внимания ни на попытку проникновения в соседнюю комнату не обратили, а потом ничего такого о разбойниках не подумали. Мало ли их по свету мотается в поисках наживы. Были, правда, потом сомнения, что неспроста к ним барон немецкий пристал, да в предыдущую ночь они как-то сами собой и развеялись. То, что в комнату ворвались странные люди в черном, стало неожиданностью. Они даже разговаривать не стали, а сразу, словно волки, накинулись на них, хорошо, что гусар появился вовремя. Быстро расправились, жаль только один ушел. Он бы мог ответить на все вопросы, да где его теперь искать? Но как бы то ни было, а встречу переносить было нельзя.

Когда остановились на постоялом дворе, что находился в самом центре города, граф, убедившись, что Черный гусар закрылся у себя в номере, покинул гостиницу. Если бы он знал в тот момент, что барон осторожно, постоянно прячась в дверных проемах, шел за ним, был бы куда аккуратнее. Граф, конечно, озирался, пытаясь понять, идет ли кто за ним, но так слежку и не заметил. Он пересек несколько улиц. Постоял у ратуши и вошел в городской сад. Тут в тени деревьев его ждал человек от Людовика XV с секретным посланием.

— Иллюминаты, — повторил маркиз де Шатре. — Боюсь, они будут нам палки в колеса пихать. Не знаю, что и посоветовать… впрочем, граф, вы сюда не из-за них пришли.

Виоле-ля-дюк кивнул. Маркиз порылся в потайном кармане кафтана и извлек на свет божий конверт.

— Тут инструкции короля, — пояснил он. — У Шетарди возникли проблемы, и ему пришлось спешно покинуть Санкт-Петербург. Теперь миссия ложится на ваши плечи, граф.

— Понимаю, — прошептал граф, пряча документ.

— А теперь позвольте откланяться.

Маркиз исчез также быстро, как и появился. Виоле-ля-дюк прошел мимо спрятавшегося в кустах фон Хаффмана. Он спешил на постоялый двор. Впереди была Россия. Барон же во что бы то ни стало решил узнать, что это за бумага такая, ради которой французы заехали в город. Игнат Севастьянович нутром чувствовал, что от нее может многое зависеть, если уж не в его судьбе, так в судьбе России.

ГЛАВА 5

Рига. Балтийское море.

Июль 1745 года.

— Вот тебе, Адольф, рекомендательное письмо к моему верному другу в Санкт-Петербург, — проговорил Иероним Карл Фридрих фон Мюнхгаузен, протягивая бумагу, закрепленную своей подписью, барону фон Хаффману.

Черный гусар взял в руки. Пробежался по тексту глазами, удовлетворенно кивнул и запихнул письмо за пазуху. Затем поднял бокал с раунтальским вином и произнес:

— Твое здоровье, барон! — Взглянул на супругу кирасира и добавил: — И за твое, хозяюшка, тоже!

Игнат Севастьянович еще месяц назад и предположить не мог, что будет запросто сидеть в доме самого известного в мире барона. Да и вряд ли это бы произошло, если бы не судьба, забросившая его «душу» в прошлое. А ведь он, даже когда в Ригу с французами приехал, не предполагал, что на него наткнется. Видите ли, дипломаты вдруг надумали в столицу Российской империи по морю прибыть. Сами в гостинице расположились, а его (фон Хаффман в этот раз себя выругал) отправили нанять корабль. Ну, раз обещал, что до самого Петербурга доставит, то так и так вынужден выполнять. Прогулялся до пирса, нанял небольшую шхуну, французы, конечно, ругаться будут, так нечего бедного пруссака посылать. Шли да и нанимали бы галеон сами. Сейчас вот посапывали в гостиничном номере. Барон фон Хаффман в гостиницу спешить не собирался. В друзья к дипломатам не набивался, да и не желал. Пока с ними ехал, отметил, что те с каким-то секретным заданием в Россию спешат.

Поэтому прямо с пирса направился в кабак.

Распахнул дверь, вошел внутрь, осмотрелся. Его внимание сразу привлек кирасирский офицер, что сидел в обществе служивых людей за огромным столом. Перед ним кружка с пивом, слева треуголка. Глаза его блестели, а сам он что-то увлеченно рассказывал своим товарищам. В тот момент Сухомлинов и предположить не мог, что видит он «самого правдивого в мире» человека. Другие столики были заняты горожанами, и трудно было понять, пьют ли те вино или слушают забавные похождения кирасира.

Свободными оказались только два стола. Один у дверей, другой как раз рядом с весельчаком. Сухомлинов выбрал второй и, не обращая внимания на веселье, царившее за соседним столом, направился именно к нему. Опустился на дубовый стул как раз в тот момент, как зал наполнился озорным смехом. Тут же к нему подскочила молодая девица, спросила, что будет заказывать.

— Жареную рыбу и пива, — проговорил барон.

Пока ждал заказ, невольно прислушался и понял, что уже слышал этот рассказ.

— Помнится, было это лет пять назад, — проговорил кирасир, когда смех прекратился, — как раз в те годы, когда я вернулся после продолжительной осады Очакова в Санкт-Петербург. Ранним утром проснулся я в хорошем настроении и от нечего делать решил в окно выглянуть, благо погода была солнечная, а за окном раскинулся прекрасный пруд, в котором местная ребятня изредка ловила карасей, причем таких, что на сковородку не помещались. Вот только в этот раз ребятни не было, а пруд на удивление был усеян дикими утками. У меня аж дыханье прихватило. Стою и сказать ничего не могу. Откуда они в окрестностях города взялись — одному Богу известно. Э, думаю, не иначе фортуна мне улыбнулась. После возвращения из-под Очакова в кошеле моем мышь повесилась, а деньги казначей со дня на день только выдаст. Есть-то хочется. В животе заурчало. Я довольно быстро оделся. Схватил стоявший в углу старый добрый мушкет, да бегом вниз по лестнице. Ударился головой об косяк.

По залу вновь прокатился смех. Смеялись все. Не удержался и фон Хаффман. Теперь он припомнил эту историю и уже начал догадываться, кем был рассказчик.

Мюнхгаузен, а это был именно он, гневно посмотрел на одного из товарищей, и тот первым замолчал. После того, как это произошло, затихли и остальные.

— Удар был так силен, что из моих глаз, — продолжал кирасир, — посыпались искры. Понимая, что промедление смерти подобно, утки вот-вот улетят, я вскочил. Несмотря на сильную головную боль, спустился во двор дома, вылетел на улицу и побежал к пруду. Когда оказался на расстоянии ружейного выстрела, вскинул ружье и…

В зале повисла тишина. Все смотрели на рассказчика, ожидая, что тот произнесет: и выстрелил, но вместо этого прозвучало:

— …осечка.

Волна смеха прокатилась по залу. Смеялись все.

— Я не все рассказал, — проговорил спокойным голосом рассказчик. Зал затих, всем стало любопытно, что было дальше. — Так вот, оказалось, что у меня при столкновении вывалился пистон. Другой бы на моем месте растерялся, но только не я. Вспомнил, как при ударе из моих глаз посыпались искры. Понимая, что других вариантов у меня нет (возвращаться за другим пистоном времени не было), я открыл затравку. Поднял мушкет, прицелился в уток, а затем так сильно ударил по левому глазу кулаком. Искры посыпались вновь. Грянул выстрел. Когда пороховой дым рассеялся, я увидел, что у меня была богатая добыча: пять диких уток, четыре куропатки и одна пара лысок.

— Ну, ты и горазд сочинять, господин барон, — проговорил один из солдат, когда рассказчик замолчал. — Неужели ты думаешь, мы во все это поверим?

В зале повисла угрожающая тишина. Барон фон Хаффман покосился на Мюнхгаузена. Адольф на его месте давно бы за пистолет схватился, а этот только побледнел, кулаком по столу ударил и заявил:

— Барон Мюнхгаузен, запомните, никогда не врет!

Игнат Севастьянович еле сдержал улыбку. Специально обманывал слушателей барон или рассказывал свои нереальные истории для того, чтобы разнообразить разговоры, но делал он это явно умело. Первое, что хотел сделать фон Хаффман, так это подойти к барону Мюнхгаузену и с ним познакомиться. Вовремя сдержался, благо Карл был в компании, и неизвестно, как бы его товарищи отреагировали на поведение Черного гусара. Не дай бог, подумают, что тот не верит рассказчику.

— Ну, уж нет, — прошептал Игнат Севастьянович, — вот как только останется барон один, так сразу подойду, а если нет…

Фон Хаффман и думать не желал о таком варианте. Но даже если барон и останется один, то знакомиться нужно деликатно и осторожно, кто знает, отчего Мюнхгаузен после стольких насмешек не схватился за пистолет. Может быть, тот солдат приятель барона и ему прощались такие выходки. Ну, а если уйдет с компанией — не судьба.

Фон Хаффман еще раз оглядел барона. Кирасир, что сидел за соседним столиком и развлекал рассказами посетителей, еще не имел той славы, что будет у него через несколько лет. Сейчас это обычный офицер, предпочитающий время от времени присочинять о своих подвигах. Это потом от него отвернутся родственники, сказав на весь мир, что Иероним опозорил их фамилию. Барон Мюнхгаузен умрет в одиночестве.

Фон Хаффман вдруг задумался. О бароне он знал совершенно немного. В основном первые годы его военной карьеры, когда тот уверенно под патронажем знатных особ сделал несколько шагов вверх по карьерной лестнице. Началось же все лет десять назад, когда он, еще пятнадцатилетний юноша, в качестве пажа герцога Антона-Ульриха Брауншвейгского прибыл в Санкт-Петербург. Благодаря протекции его сиятельства был зачислен в первую роту Брауншвейгского кирасирского полка корнетом и уже через два года участвовал (как гусар) в походе русской армии во главе с фельдмаршалом фон Минихом под Очаковом. В чине поручика он застал воцарение Елизаветы Петровны и тут же получил назначение в Ригу, где находился Брауншвейгский кирасирский полк. Участь незавидная, да только лучше, чем Сибирь. А тут еще и вторую свою половину встретил, и уже через два года был женат. Умудрился побыть в качестве начальника почетного караула, благо ростом вышел. Случилось это в тот день, когда в Ригу прибыла принцесса Ангальт-Цербстская Софья Августа Фредерика. За что и получил через девять месяцев (ближе к Рождеству) право покинуть гарнизон и посетить свое поместье, в котором с тех пор, как уехал с герцогом, ни разу не был. Далее, как помнил Игнат Севастьянович, в биографии Мюнхгаузена было огромное белое пятно. Следующее упоминание о бароне произошло уже через пять лет, когда его произвели в ротмистры кирасирского полка. Именно сразу после получения повышения он оставил службу и вернулся с женой в свой родной город Боденвердер, где и познакомился с Эрихом Распе. Вот только все это будет у барона в будущем. Сейчас же двадцатипятилетний Иероним Карл Фридрих фон Мюнхгаузен сидел напротив него, в компании сослуживцев, травил байки и пил местное пиво.

— Вы бы лучше, господин барон, рассказали, — проговорил один из товарищей Мюнхгаузена, — о том, как вы ходили на кабана. А то как-то не верится, что вам удалось, выбив искру из глаза, одним выстрелом убить пять диких уток, четыре куропатки и одну пару лысок. Вы уж, господин барон, врите, да не завирайтесь.

Мюнхгаузен побледнел. Барон фон Хаффман и в этот раз отметил, что Карл еле сдержался, чтобы не схватиться за пистолет и не вызвать своего товарища на дуэль.

— Барон Мюнхгаузен, запомните, никогда не врет! — вновь повторил кирасир и со всей силы стукнул кулаком по столу. — А если вам не любо слушать меня, так не слушайте, но и рассказывать свои истории не мешайте.

— Эвон вы как заговорили, господин барон, — проговорил сослуживец, поднимаясь из-за стола. — По-вашему, получается: «Не любо не слушай, но лгать не мешай».

— Вы пытаетесь вызвать меня на дуэль, князь? — спросил Мюнхгаузен. — Так знайте — не дождетесь.

— Вы — лгун, барон.

— А вы можете доказать, что я лгу?

Князь взглянул на барона и промолчал. Ни опровергнуть, ни доказать правдивость своих слов ни один из участников сейчас не мог. Он уже хотел было уйти, а за ним собиралось проследовать еще трое его сотоварищей, но в дверях остановился.

— Вот что, барон, — проговорил князь, разворачиваясь, — сделаем так. Завтра мы будем участвовать в охоте, и вы прилюдно повторите свой подвиг. Вы согласны, барон?

Князь ожидал, что Мюнхгаузен струсит, отступит, признает, что приукрасил, солгал, но тот ничего этого не сделал. Барон поправил свой ус, достал трубку, раскурил и лишь после этого произнес твердым голосом:

— Отчего же, князь, я готов попытаться повторить подвиг. А что мы будем делать, если не обнаружим столько дичи, сколько ее было в тот раз?

— Вы, барон, будете ходить на охоту со мной до тех пор, пока не повторите подвиг.

Мюнхгаузен присвистнул.

— М-да, вот это мне повезло. Мне ничего не остается другого, как быть вашим спутником вечно. Мне и самому как-то не верится, что такое может повториться.

— Вы хотите сказать, что все, что вы только что говорили, барон, выдумка?

— Я не говорил, что все, что говорил до этого, было выдумано. Я утверждаю, что я действительно подстрелил пять диких уток, четыре куропатки и одну пару лысок. Я заявляю, что вероятность того, что это может повториться, равна нулю.

Князь его уже не слушал. Он надел треуголку, сделал шаг к двери и вновь остановился. Повернулся в сторону барона и произнес:

— Честь имею.

Ушел. Вслед за ним покинули Мюнхгаузена и другие собутыльники. Барон остался в одиночестве и даже слегка загрустил, отчего подозвал к себе девицу, что носила на подносе заказы, и потребовал, чтобы она принесла ему еще вина. Фон Хаффман решил воспользоваться ситуацией.

Игнат Севастьянович подошел к столику известного кирасира, поклонился и произнес:

— Позвольте представиться — барон Адольф фон Хаффман.

— Карл фон Мюнхгаузен, — проговорил барон, улыбнулся и указал рукой на стул, — присаживайтесь, барон.

Фон Хаффман сел. Принесли вино. Кирасир сделал глоток и произнес:

— Кислятина! — Взглянул на Игната Севастьяновича и сказал: — А пойдемте ко мне, барон. Я вас таким вином угощу.

— Хорошо, — согласился фон Хаффман. Подозвал девушку. Рассчитался монетой, что перепала ему от французов, и через несколько минут они с бароном покинули кабак.

Жил Карл фон Мюнхгаузен вместе со своей супругой Якобиной фон Дунтен в трехкомнатной меблированной квартире в нескольких шагах от ратуши. Появлению незнакомого человека в их доме баронесса была рада. Она тут же позвала служанку Гертруду и приказала накрыть стол. Девушка уже собиралась уйти, как ее остановил барон и попросил, чтобы та принесла еще и старого руантальского вина.

— Должны еще бутылки с сим благородным напитком остаться, — сказал он ей в напутствие.

Пока Гертруда ходила да стол накрывала, Сухомлинов оглядел «скромное» жилище барона. Зал, где располагался обеденный стол, просторный. Несколько резных стульев, секретер, диванчик. На стенах портреты. Скорее всего, родственники фон Дунтен, благо фамилия ее знатного графского рода. Спальня (дверца слегка приоткрыта). Посредине большая кровать с белым балдахином. На полу шкура медведя, вот только не белого, коего рассчитывал увидеть Игнат Севастьянович, а бурого. Пасть у хищника раскрыта. Кажется, медведь вот-вот цапнет вошедшего в покои незваного гостя за ногу. Третья комната — рабочий кабинет. На стенах оружие, Среди прочего разглядел Сухомлинов несколько турецких ятаганов. Напротив двери камин, возле которого кресло-качалка.

— Присаживайся, барон, — проговорил Мюнхгаузен, показывая на обитый зеленым шелком стул.

Сухомлинов опустился. Накинул салфетку и поднял бокал, наполненный вином.

— За знакомство, барон, — проговорил Мюнхгаузен.

Чокнулись. Одним залпом осушили.

— Рад видеть в Риге соотечественника, — молвил Карл. — Какими судьбами в Риге, барон? — поинтересовался он.

— Направляюсь в Санкт-Петербург, хочу поступить на службу.

— Неудачное время вы выбрали, барон, — вздохнул барон, — в России в последнее время к иноземцам, особенно к немцам, относятся подозрительно. — Затем на секунду задумался и произнес: — Хотя кто знает, может, отошли. Видите ли, дорогой барон, добро быстро забывается, а зло, пусть даже и во благо, помнится очень и очень долго. Но я вам скажу, что попытать счастья всегда можно. Вдруг повезет.

Мюнхгаузен наполнил вином свой кубок и кубок фон Хаффмана.

— Хотя поговаривают, что супругой будущего императора будет немецкая принцесса, — проговорил вновь Карл. — В прошлом годе, как сейчас помню, проезжала она через Ригу в российскую столицу.

Игнат Севастьянович сделал вид, что удивлен. Мюнхгаузен заметил это и произнес:

— Не верите. Думаете, что сочиняю, чтобы произвести на вас впечатление.

— Отчего же не верю? Верю.

Мюнхгаузен улыбнулся.

— Лично принимал участие, — похвастался он. — Я тогда командовал почетным караулом и видел принцессу Софию-Фредерику Ангальт-Цербстскую, как вас. Совсем молоденькая. С матерью в столицу ехала. Та на каждом шагу поучала свою дочь. Она мне улыбнулась, — неожиданно произнес Карл.

— Софья-Фредерика? — машинально спросил фон Хаффман.

— Нет. Иоганна-Елизавета — мать девушки.

Игнат Севастьянович еле сдержал улыбку. Мать будущей императрицы явно не была пуританкой. Несмотря на свой возраст, имела привычку заглядываться на молоденьких офицеров. А уж тем более на столь видного, как барон Мюнхгаузен, человека. Стоит отметить, что тот был сильного и пропорционального телосложения, с круглым правильным лицом. Неудивительно, что он понравился Иоганне-Елизавете, да и не только ей. Сухомлинов вспомнил, что еще в молодости читал мемуары императрицы Екатерины II. В них она отмечала «красоту» командира почетного караула. Тогда Игнат Севастьянович не придал этому значения, теперь понял, кого государыня имела в виду.

— Они прошли мимо нас, а вечером (обе дамы остались заночевать в доме бургомистра) мне пришлось присутствовать на званом ужине.

— Танцевали с принцессой?

— Скажу как на духу — да.

Фон Хаффман не знал, верить или не верить словам барона, помня, что тот любит немного приукрасить обыденность. Невольно покосился на супругу Карла, девушке явно было все равно. На лице несомненное безразличие к делам и поступкам супруга, до ее замужества да, вполне возможно, и после.

— Вот если бы вам к ней попасть, — задумчиво пробормотал Мюнхгаузен, — тогда, глядишь, вполне возможно, и удалось бы совершить головокружительную карьеру. Ну если и не к ней, а то к герцогу Гольштейн-Готторпскому, — увидев удивленное лицо барона Адольфа фон Хаффмана, пояснил: — Наследнику русского престола Карлу Петру Ульриху.

— Боюсь, что я для них птица не высокого полета, — признался Сухомлинов, — да и как я попаду к ним без рекомендательного письма.

— Письмо недолго написать, — усмехнулся барон и отпил из кубка, — только не им, а в Лейб-гвардии Конный полк. Вот только кому?

Больше к этой теме до конца трапезы не возвращались. Говорили больше о другом. Барон фон Хаффман вынужден был рассказать новому знакомому о своих похождениях. Поведал о дуэли, о войне с австрияками. Барон слушал, не перебивал, вполне возможно, что не в первый раз ему приходилось выслушивать подобные истории. В отличие от его рассказов, не было повествование фон Хаффмана ни фантастическим, ни реальным.

— Да, уж, — проговорил Мюнхгаузен, когда Игнат Севастьянович закончил говорить. — Теперь понимаю, почему вы, барон, так рветесь поступить на русскую службу. Вот только обязан я предупредить вас, что и в империи к дуэлям относятся так же трепетно, как и у старика Фрица. За прошлую вас не накажут, а за новые — не помилуют. Так что используйте свое оружие против турок и прочих врагов государства, а не против своих товарищей. — Прочитал наставление. Замолчал. Посмотрел грустно на фон Хаффмана и добавил: — Хотя иногда они бывают так невыносимы.

— Завтрашняя охота, — прошептал фон Хаффман.

— Пустяк. Все равно, такой ситуации, что была в то летнее утро — не будет. Постреляем, да и разъедемся. Причем каждый останется при своем. А вы, барон?

Мюнхгаузен поднялся из-за стола и направился в кабинет. За ним проследовал и Игнат Севастьянович. Только сейчас он обнаружил, что когда рассматривал комнату из залы, то не увидел диванчика и секретера, так как стояли они у противоположной стены. Карл рукой показал на диван, а сам расположился в кресле. На столике, что стоял рядом, открыл коробочку и извлек огромную пенковую трубку с коротким мундштуком. Гертруда поставила перед ним кубок с руантальским вином. Мюнхгаузен закурил, и комната наполнилась дымом. Сейчас он был поглощен мыслями. Предстояло решить, кому писать письмо в Санкт-Петербург. Попытался припомнить своих знакомых. Перебрал мысленно все кандидатуры, наконец остановился на одной. Служил тот в Лейб-гвардии Конном Его Величества полку. Было бы это до переворота, так написал бы напрямую (в крайнем случае, уговорил бы герцога) подполковнику и наследному принцу Курляндскому графу фон Бирону. Да только сейчас ни герцога Гольштейн-Готторпского, ни Бирона рядом не было. Новым шефом Лейб-гвардии Конного полка был полковник Ливен Юрий Григорьевич, а с ним Мюнхгаузен не был знаком. Помочь тот смог бы, Карл был в этом уверен, но только после того, как за человека попросит служивый, пользовавшийся у Ливена, по крайней мере, уважением. Таким человеком, по мнению Мюнхгаузена, был граф Семен Феоктистович Бабыщенко.

— Есть у меня один человек в Санкт-Петербурге, что сможет оказать услугу старому другу.

Сухомлинов удивленно взглянул на Мюнхгаузена. Тот улыбнулся и пояснил:

— Я ему жизнь спас под Очаковом. Тогда мы так рубили турок… так рубили турок. — Карл закрыл глаза и на мгновение погрузился в воспоминания. — Мне тогда Миних поручил доблестных гусар, понимал старик, что никого храбрее меня в тот момент в русском лагере не было. Отряд небольшой, но до ужаса отважный. И благодаря этой отваге нам с товарищами многое удалось. Меня ведь перед началом осады крепости, — продолжал Карл, — отправили с отрядом на разведку. Мы ушли глубоко вперед, оставив позади наш авангард. И тут я заметил приближающийся отряд неприятеля. Как потом выяснилось, турки сделали вылазку…

Сухомлинов вновь сдержал улыбку. Эту историю он читал в детстве. Когда-то Игнат Севастьянович просто зачитывался приключениями отважного барона, а некоторые даже знал наизусть. В этом барон с небольшим отрядом с помощью хитрости опрокинул неприятеля в бегство, причем не только загнал тех в крепость, но и выгнал их оттуда через противоположные ворота, которые, как утверждал сейчас Карл, он лично открыл.

— Конь мой вихрем носился по улицам крепости, — продолжал Мюнхгаузен, — не заметил, как оставил позади отряд. Тот просто не успевал за мной. Выгнав турок из города, я остановил коня на площади, собирался приказать трубить сбор. Вот только когда повернулся, увидел, что улицы были пусты. Ни гусар, ни жителей. В ожидании гусар я подъехал к колодцу, стоявшему посреди площади…

Сухомлинов в этот раз не выдержал и улыбнулся. Все было так, как описывалось в книжках. Видимо, действительно барон поведал свои истории Эриху Распе.

— Я сидел на одной половине коня! Задней половины не было, она была точно отрезана…

— Вода, которую пил ваш конь, барон, вытекала из него.

Удивленный барон взглянул на фон Хаффмана, фон Хаффман улыбнулся.

— Ничего удивительного, — пояснил он. — Что, по-вашему, должно было бы происходить, если у лошади не хватает второй половины тела. Кстати, а где была вторая половина?

— Стояла у ворот крепости.

Игнат Севастьянович не выдержал и рассмеялся. Отпил из кубка вино и спросил:

— А что там насчет графа Бабыщенко?

— Бабыщенко? — переспросил барон, видимо, забывший, из-за чего он ударился в рассказ об осаде Очакова.

— Вы говорили, что напишете рекомендательное письмо своему приятелю графу Бабыщенко, чтобы тот посодействовал мне в Санкт-Петербурге.

— Напишу. Вот только вино допью и напишу.

Когда руантальское закончилось в бокале, барон поднялся из кресла и сделал шаг. Пошатнулся. Сухомлинов на мгновение испугался, что тот сейчас упадет и прощай рекомендательное письмо. Вот только барон удержался, подошел к секретеру. Взял бумагу, перо. Несколько раз макнул пером в чернильницу, после чего написал письмо и протянул фон Хаффману.

Вот таким вот образом и получил Игнат Севастьянович бумагу, что могла пригодиться в Санкт-Петербурге.

— Обычно, — проговорил Мюнхгаузен, — мой приятель коротает свое время в одном из трактиров на Фонтанке.

Барон удивленно взглянул на гусара. Тот отчего-то не задал вопросов, которые по обыкновению должны были последовать после его слов. Пожал плечами и произнес название трактира. Фон Хаффман утвердительно кивнул. Адрес ему был прекрасно знаком. Сей кабак просуществовал, как помнил Игнат Севастьянович, аж до самого Октябрьского переворота.

Уже вечером фон Хаффман покинул дом барона фон Мюнхгаузена. Прибыл в гостиницу и завалился спать, а на следующий день он вместе с французами отбыл в Санкт-Петербург.

Голубое небо и морская гладь. Вверху белые, причудливых форм облака. Под ногами деревянная палуба, ставшая со временем для фон Хаффмана непривычной. Да, на деревянных парусниках, когда жил в Санкт-Петербурге, Игнат Севастьянович ходил, но это было давно, а тут настоящая шхуна, хозяином которой был голландец по фамилии Ван Гуллит. Лоцман, как сказали фон Хаффману в порту, самый опытный. Уже не один раз хаживал по Балтике из Антверпена в Санкт-Петербург с заходом, по торговым делам, в город Ригу. Как уверял Игната Севастьяновича голландец — тому просто повезло, что и в этот раз он надумал бросить якорь в Рижском заливе. Первоначально сюда Ван Гуллит заходить не намеревался, но, увидев в подзорную трубу красные крыши милого, как утверждал лоцман, для его сердца города, не выдержал и изменил курс. На носу, придерживая треуголки и кутаясь в плащи, несмотря на теплый морской ветерок, стояли оба француза. Сухомлинов бросил взгляд в их сторону и прошептал:

— Интересно, а какой бы вы корабль наняли, господа хорошие? Тот старый галеон, что стоял в рижском заливе и на котором был поднят датский флаг, или фрегат, принадлежавший, по всей видимости, англичанам?

Как бы то ни было, пора было покопаться в багаже этих снобов, чтобы понять, с какой целью они направляются в Северную столицу. Шансов обнаружить что-то стоящее нет. Да вот только вдруг кто-нибудь из них по беспечности да и сохранил какую-нибудь скандальную переписку. Сухомлинов решил воспользоваться случаем и ускользнуть в свою каюту, благо голландец выделил для каждого из пассажиров. Ван Гуллит, стоявший на мостике, проводил его взглядом. Лоцман понял, что у пруссака морская болезнь, посочувствовал барону и начал наблюдать за матросами.

Сухомлинов вошел в каюту и тут же направился к окну. Приоткрыл створку и выглянул наружу. Внизу была морская гладь. Несмотря на то, что море было спокойным, по телу пробежала дрожь. Игнат Севастьянович отметил, что такого за собой ни разу не наблюдал, скорее всего, это была реакция барона Адольфа фон Хаффмана. Даже на мгновение пожалел, что угодил в тело гусара. С другой стороны, трусом фон Хаффмана назвать нельзя было. Авантюристом, безрассудным, но только не трусом, иначе не вызвал бы тот на дуэль господина Мюллера, не служил бы среди гусар, да и на помощь дипломатам не решился бы прийти. Тут было что-то другое. И Игнат Севастьянович понял что. Наобум бывший офицер царской армии, а затем старшина Красной рисковать не собирался. Он высунулся наружу и оглядел корму корабля. Внизу руль, вверху каюта капитана. Разделяет их выступающее бревно, за которое можно зацепиться руками, внизу, между окном его каюты и рулем, еще одно. Поэтому можно пройти, придерживаясь за верхнее. Оценил расстояние до кают дипломатов. Вроде даже недалеко.

Снял кафтан, положил на кровать, остался в сапогах, брюках и белой рубашке. Открыл окно полностью, ветерок ворвался в каюту, и ступил на бревно. Схватился за верхнее и зажмурился.

— Главное не смотреть вниз, — прошептал барон.

Сначала открыл один глаз, затем другой. Сейчас с этой стороны окна каюта его выглядела совершенно по-иному. Вздохнул и перевел взгляд направо. Там были каюты французов. Всего несколько шагов, и он будет в одной из них. Вот только шаги эти давались очень тяжело. На секунду возникло желание не рисковать, а попасть к ним через двери. Сдержался от соблазна. Могли увидеть, да и вскрывать запоры ножиком, как это попытались сделать на постоялом дворе, — не хотелось. Это уже потом фон Хаффман понял, что гениальность в простоте, но сейчас шаг за шагом он добрался до окна каюты виконта. Только сейчас Игнат Севастьянович сообразил, что оно закрыто. Одной рукой держась за бревно, другой он попытался раскрыть створки. После нескольких минут ему наконец удалось, и фон Хаффман попал в каюту. Огляделся. Помещение, как у него. В углу у дверей сундук с вещами. Подошел, открыл и стал осторожно осматривать содержимое. Нижнее белье, еще один кафтан и камзол, короткие брюки и оранжевые чулки, черные штиблеты. Внизу несколько книг и стопка писем. Игнат Севастьянович вскрыл одно и выругался. Любовная переписка с какой-то маркизой. Вполне возможно, той самой, из-за которой виконт и оказался в столь затруднительном положении. Неожиданно для себя фон Хаффман поднес письмо к носу и принюхался. Пахло парфюмом. Это облегчало в какой-то степени задачу. Вскрывать теперь все и читать не было необходимости. И все же среди этой любовной переписки он обнаружил одно без запахов. Вскрыл его и начал читать. И вновь разочарование, писал отец виконта. Наставлял сына на путь истинный, давал ему советы насчет того, как вести себя молодому человеку в другом государстве.

Барон фон Хаффман выругался. Сложил все в ящик и только тут сообразил, что, уходя, он должен будет закрыть окно. Вот только как это сделать? Вновь выругался. Оставалось только одно — выйти через дверь.

Игнат Севастьянович закрыл окно и подошел к двери. Прислушался. С другой стороны в коридоре было тихо. Приоткрыл и выглянул наружу. Убедившись, что слух его не подвел, выскользнул в коридор и закрыл за собой дверь. Застыл как вкопанный, решая, закончить на этом похождения или продолжить. Вот только в этот раз, если и проникать в каюту графа, так через дверь.

— А, была не была, — махнул рукой барон и направился к двери.

Ножиком отворил и вошел внутрь. Огляделся. Сундук графа стоял у окна. Рядом на кровати несколько книг. Сухомлинов взял в руки одну и пролистал.

— «Магомет» Вольтера, — проговорил он, положив ее обратно. — А граф, я погляжу, человек начитанный, — восхитился Сухомлинов. — Поди, вольтерьянец.

Вольнодумцев Игнат Севастьянович не любил, как любой дворянин считал, что из-за них и произошли события начала двадцатого века. Именно вольтерьянцы, как их презрительно именовали в восемнадцатом и в начале девятнадцатого века, занесли в Россию чумные семена революций.

Сухомлинов открыл сундук. Все, как и у д'Монтехо. Одежда и обувь. Пара пистолетов и письма. Вынул аккуратно их и положил на кровать. Вскрыл одно и начал читать. Отложил в сторону, затем взял другое. Опять ничего интересного. Даже нюхать стал, чтобы не вскрывать письма от дам, вот только переписка парфюмом не пахла. Трудно было определить, кто автор, только по запаху. Выругался и стал читать одно за другим. Ему повезло, что он услышал шаги в коридоре и французскую речь. Выругался и стал складывать вещи графа в сундук. Сложил все, кроме двух писем, что он так и не успел вскрыть. Тут же запихнул их в карман и распахнул окно. Уходить через дверь было поздно. Выбрался на бревно, зацепился руками за верхнее и, понимая, что не сможет закрыть окно, начал медленно приближаться к окну виконта. Замер, когда услышал, как дверь в каюту графа распахнулась. Француз выругался, захлопнул окно, и барон понял, что тот решил, что распахнулось оно из-за ветра. Сухомлинов облегченно вздохнул. Впереди была только одна преграда — каюта д'Монтехо. Осторожно заглянул внутрь и увидел, что виконт лежит на кровати на животе и спит. Первой мыслью было, что оба француза успели напиться в обществе капитана судна. Но как бы то ни было, у Игната Севастьяновича появился шанс. Оставалось надеяться, что за то время, что он будет преодолевать окно, д'Монтехо не развернется, привлеченный шумом снаружи, и не обнаружит его. Потом доказывай, что ты просто любишь прогулки на свежем воздухе с письмами графа Виоле-ля-дюка в кармане. Стараясь не шуметь, он сделал первый шаг и остановился. Прислушался. Виконт не среагировал. Второй. Нога соскользнула, и Сухомлинов еле сдержался, чтобы не выругаться. Держась за верхнее бревно, Игнат Севастьянович нащупал ногой бревно. Он облегченно вздохнул, когда обеими стал твердо стоять. Вновь прислушался и вновь взглянул в каюту д'Монтехо. Француз спал как убитый.

— Эко надрались, — прошептал Сухомлинов и сделал следующий шаг.

Скрылся из вида и вновь облегченно вздохнул. До его каюты осталось совсем ничего. Всего лишь пара шагов. Но эти шаги самые важные. Хуже некуда, если сорвешься в каких-то сантиметрах от заветного окна.

Шаг, второй. Наконец окно. Вскользнул внутрь. Грохнулся на кровать и закрыл глаза. Усталость накатила. Страх улетучился. Полежал несколько минут, затем встал, подошел к окну и взглянул на море. Захотелось выпить. Тут же захлопнул ставни и извлек из сундука бутылку вина, подаренную бароном Мюнхгаузеном. Откупорил ее и сделал несколько глотков из горла. Только сейчас он понял, что на душе стало хорошо. Вытащил из кармана письма Виоле-ля-дюка, бросил на кровать. Еще один глоток и можно почитать, решил он.

Первое письмо не имело большой ценности, а вот второе было шифрованным посланием. Сухомлинов вздохнул, с такими депешами ему приходилось сталкиваться в своем прошлом, когда-то перед Первой мировой войной прошел курсы по тайнописи. Сотни различных документов, расшифрованных в свое время, прошло через его руки. Видел Игнат Севастьянович и тайные шифры Петра Великого и его последователей. Обычно тексты, подлежавшие шифровке, писались на русском, французском, немецком и греческом языках. В качестве условных обозначений вырабатывалась целая система цифр, идеограмм, особых значков, специально составленных алфавитов. Сухомлинов точно не помнил, расшифрованы ли были документы Петровской эпохи на данный момент англичанами или нет? А может, те вот-вот подберут ключи к посланиям? Да и русская криптографическая служба только-только начала выходить на европейский уровень.

Фон Хаффман пробежался глазами по тексту и выругался. Шифр был ему незнаком. Выходило, чтобы прочитать послание, понадобится как минимум время, а сейчас его у Игната Севастьяновича просто не было. Можно попробовать при приезде в Санкт-Петербург отдать сию бумагу Бестужеву-Рюмину (директору почт). Именно ему государыней Елизаветой была поручена обязательная перлюстрация дипломатической переписки. Он уже создал криптографическую службу, привлекши для этого ученых-математиков. Оставалось надеяться, что Христиан Гольдбах и Иван Эйлер осилят и это послание. Ведь смог же взломать, как помнил Игнат Севастьянович, Гольдбах шифр французского посланника Шетарди. В своих письмах, зная, что их вскрывают, он нелестно отзывался об императрице. Надеялся француз, что русские не сумеют их прочитать. Ошибался. Сумели, да еще и умудрились составить такую бумагу, за которую Елизавета тут же распорядилась выслать незадачливого дипломата из России. Арон фон Хаффман стукнул себя ладонью по лбу и прошептал:

— Вот я дурак.

Иоахим-Жак Тротти маркиз Шетарди был выслан из России накануне. Простили ему все его прежние заслуги. Во Франции он тут же угодил в Бастилию, где и пребывал по сей день.

— Уж не вместо ли маркиза в Санкт-Петербург едут господа хорошие? — прошептал Черный гусар, складывая письмо и запихивая в потайной карман на камзоле.

По возможности он передаст сию писульку если уж не Бестужеву-Рюмину лично, то, по крайней мере, одному из чиновников почтовой службы. Вот только как это сделать, чтобы не угодить под горячую руку Тайной канцелярии, ведь тем явно будет любопытна его личность. Может, попытаться наконец пихнуть ее в руки почт-директора Фридриха Аша? Человек образованный, догадается, что к чему.

В дверь постучались. Барон фон Хаффман встал, закрыл окно и после этого накинул камзол, но застегивать не стал.

— Да? — произнес он.

— Господин капитан, — проговорил человек на ломаном немецком, — ждет вас к столу.

— Сейчас подойду, — брякнул Игнат Севастьянович и стал застегивать камзол.

Он поднялся за моряком на верхнюю палубу и вошел в каюту капитана. Пятидесятилетний старый волк поставил на стол тарелку с селедкой, взглянул на гостя и произнес:

— Мне нужно с вами поговорить, барон.

Путешествие успокаивало, хотя после нескольких недель дороги из Вены в Ригу все же утомили. Тут же было спокойнее. Корабль покачивался. Небо над головой было голубое, а рядом стоял д'Монтехо. Граф взглянул на него. Улыбнулся. Ему уже раз приходилось путешествовать на корабле, а вот виконт совершал морской круиз впервые. Треуголка у него надвинута на глаза, плащ, несмотря на легкий ветерок, застегнут, в руках подзорная труба. Откуда она взялась у д'Монтехо, для Виоле-ля-дюка осталось загадкой. Тот изредка подносил ее к глазу и вглядывался в голубую даль, пытаясь в бескрайнем просторе разглядеть хоть какой-нибудь берег. Наконец виконт не выдержал и полюбопытствовал, а нельзя ли как-то разнообразить их путешествие.

— Ром подойдет? — поинтересовался Виоле-ля-дюк.

— Вполне, — кивнул д'Монтехо, — лишь бы ускорить наше с вами путешествие.

— Понимаю. Тогда пойдемте, полюбопытствуем у капитана. Да позовем нашего прусского друга.

Граф оглянулся и посмотрел в ту сторону, где еще недавно стоял барон фон Хаффман. Сейчас его там не было.

— Неужели ушел в каюту? — проговорил Виоле-ля-дюк. — Бог с ним, виконт, нам с вами больше достанется этого замечательного напитка. Сейчас же подождите меня, я поговорю с капитаном.

Граф направился к штурвалу, возле которого находился Ван Гуллит. Поклонился и полюбопытствовал. Француз не заметил неуловимую тень, что проскользнула по лицу голландца, да он, честно признаться, и не смотрел на капитана.

— У меня есть ром, — признался капитан, — и я готов угостить пассажиров.

На голландском он отдал распоряжение моряку, стоявшему у штурвала. Тот кивнул. Затем посмотрел на француза и произнес:

— Пойдемте в мою каюту, господа.

Ван Гуллит спустился с мостика, за ним проследовал граф, он незаметно махнул виконту, давая понять, что тот может присоединиться.

— А вы, капитан, случаем, не видели нашего приятеля? — полюбопытствовал Виоле-ля-дюк.

— Ваш земляк ушел в каюту. Мне показалось, у него морская болезнь.

— Он не наш земляк.

— Вот как!

— Он пруссак. Присоединился к нам в поездке в Россию.

— А, понимаю, — кивнул Ван Гуллит.

Он открыл дверь, ведущую в кормовую часть корабля, и пропустил вперед французов, после чего последовал за ними. Граф отметил, что каюта капитана находилась над каютами пассажиров и, как вскоре понял, занимала площадь трех помещений вместе взятых. Капитан вновь отворил дверь, пропуская их. В дверях граф остановился и замер. Не ожидал он, что попадет в такие шикарные покои. Капитан явно не экономил на своем комфорте. Огромное окно (от стены до стены). Стол, за которым можно собрать весь экипаж, что, вполне возможно, и было. В углу несколько сундуков, в одном из которых, вполне возможно, золото, а в другом навигационные приборы. На жердочке прикованная серебряной цепочкой живая обезьяна. Откуда она взялась у капитана, не ходившего в теплые моря, одному богу известно. Кровать, заправленная. Шкаф с массивными деревянными стойками. На столе маленькая коробочка.

— Присаживайтесь, камрады, — проговорил Ван Гуллит, указав на одну из лавок, что стояла около стола. Сам же направился к шкафу.

Присоединился он к французам только тогда, когда в руках оказалось три кубка и маленькая бутыль с ромом. Откупорил ее. Разлил по кубкам и подошел к шкатулке. Открыл ее и извлек трубку. Достал огниво и закурил. Граф закашлял. Капитан удивленно взглянул на него и подошел к окну и распахнул его. И тут он заметил внизу пруссака. Тот осторожно перемещался по деревянной балке от своего окна в сторону кают французов.

Голландец взглянул на французов. Нет — им он ничего не скажет. У их товарища есть какая-то цель, ради которой тот решился на столь опасный поступок. Может, пруссак, как и он, недолюбливал этих лягушатников? В таком случае дипломатов нужно задержать, то есть напоить.

— Выпьем за семь футов под килем, — предложил он.

Французы присоединились к его тосту. Пока пили, голландец обдумывал ситуацию. Он уже понял, что в деле замешана большая политика. Французы плыли в Санкт-Петербург, а значит, у них, кроме основной миссии, была тайная. Вполне возможно, что пруссак служит в русской разведке, ведь встретил их голландец в Риге — городе, принадлежащем России. Глядя на знатных дворян, Ван Гуллит вспомнил, как лет тридцать назад он совсем еще молодым встретился с русским царем — герр Питером. Тогда тот произвел огромное впечатление на матроса. С тех пор голландец считал себя преданным этой стране.

Кубок за кубком, и французы не заметили, как напились. Капитан учтиво предложил покинуть каюту. Граф согласился и через минуту увел виконта. Ван Гуллит подошел к окну и облегченно вздохнул. За это время он устал исполнять непривычную для него роль. Голландец взглянул вниз в надежде, что пруссак уже покинул каюту французов, и понял, что ошибся. Старясь не шуметь, Ван Гуллит наблюдал, как тот осторожно перемещается по балке. Он облегченно вздохнул, когда пруссак скрылся в своей каюте. Для начала дал прийти тому в чувство, а затем, приоткрыв дверь, подозвал матроса, дежурившего в коридоре.

— Позови ко мне барона, — приказал он.

Матрос поклонился и направился к лесенке, ведущей на нижнюю палубу. Голландец же вернулся к столу и наполнил два кубка ромом. Вытащил из шкафа блюдо с соленой селедкой и поставил по центру стола. Когда он это сделал, дверь открылась и в каюту вошел барон фон Хаффман.

— Мне нужно с вами поговорить, барон.

— Я не люблю лягушатников, — признался голландец. Барон фон Хаффман надеялся, что Ван Гуллит разъяснит, но капитан не подумал этого делать. Видимо, у него на это были свои причины, о которых пруссаку знать необязательно. — Поэтому я и не стал говорить о том, что видел.

— А что вы видели, капитан? — спросил фон Хаффман, понимая, что находится в неведении.

— Видел, как вы, барон, проникли в каюты ваших товарищей по путешествию и как потом бежали оттуда.

Игнат Севастьянович тяжело вздохнул. Он уже начал жалеть, что не вошел в каюту виконта, как все нормальные люди, через дверь. Капитан словно прочитал его мысли.

— Не уверен, что, если бы вы проникли в каюту по-другому, вам бы удалось что-то отыскать. А вы, барон, там что-то нашли. Или я не прав?

Ван Гуллит подозвал к себе мартышку. Та подбежала к старику и вскочила на колено. Барон не выдержал и улыбнулся.

— Или я, барон, не прав?

— Правы, капитан. Я действительно там нашел то, что мне было нужно. Вот только боюсь, вас это не касается.

— Касается, барон, — молвил голландец, вынимая пистолет. — Касается. Все, что происходит на моем судне, — Ван Гуллит сделал ударение на слове «моем», — меня касается. Так все же, что вы там нашли, барон?

— Письмо, — проговорил Сухомлинов, видя, как дуло пистолета было нацелено на него.

— Письмо?

— Да письмо. Переписка графа Виоле-ля-дюка с одним моим приятелем.

— Вы врете, барон. Врете. Вы не умеете лгать.

Фон Хаффман признался, что врать он действительно не умел. Таланта рассказывать фантастические истории, как это делал барон фон Мюнхгаузен, просто не приобрел. Поэтому гусар запустил руку в карман кафтана и извлек письмо. Протянул капитану. Старик вскрыл его и разочарованно вздохнул.

— Что же вы не сказали, барон, что это дело касается женщины? — спросил Ван Гуллит.

— Поэтому и не хотел говорить.

Голландец понимающе кивнул.

— Вот только я одного понять, барон, не могу, — произнес капитан, поглаживая обезьянку, — зачем было вламываться сначала в каюту виконта, а затем графа?

— Я не знал, кто из этих двоих…

— Я понял вас, барон. Можете не объяснять.

Старик прогнал обезьянку взмахом руки. Встал и налил сначала себе, потом барону рому.

— Поэтому то, что я видел, останется между нами. Вот только мне интересно, что вы теперь намереваетесь делать, барон?

— Как только сойду на берег, по возможности вызову графа на дуэль. А там пусть судьба наша будет в руках Бога.

— Мой вам совет, барон, — проговорил капитан, — оставьте свои планы. Дуэли в России запрещены, если у вас и был шанс, то им нужно было воспользоваться еще в Риге.

— А лучше в Польше, откуда я их сопровождал, — пояснил фон Хаффман, понимая, что ложь удалась, — вот только…

— Только?

— Только сейчас мне удалось добраться до вещей французов, до этого они не оставляли их ни на секунду. Но, как бы то ни было, я, может быть, воспользуюсь вашим советом, капитан. А теперь позвольте мне покинуть вас.

— А как же ром?

— Честно признаться, — проговорил фон Хаффман, — ползать над морской гладью очень трудно. Вы, капитан, может, и привыкли, а я вот нет. Позвольте мне удалиться в каюту.

— Хорошо, барон, ступайте. Должен вам сообщить, что завтра мы прибудем в Кронштадт.

Сухомлинов встал, направился к двери и вышел. Вернувшись в каюту, он грохнулся на койку и закрыл глаза. Ему вновь удалось выкрутиться. Его лжи позавидовал бы даже барон Мюнхгаузен. Радовало, что он не выкинул первое письмо, а запихнул его в карман кафтана.

Больше вплоть до Кронштадта гусар из своей каюты не выходил. Отсыпался.

ГЛАВА 6

Санкт-Петербург.

Август 1745 года.

Сухомлинов остановился перед дверьми, ведущими в трактир. В прошлой своей жизни он бывал тут один раз. Случилось это перед Первой мировой войной. Залетел сюда случайно и тут же был разочарован. Готовили в трактире неважно, экономя на продуктах. Последствия посещения были удручающие. Пришлось Игнату Севастьяновичу, в ту пору еще юноше, обратиться к знакомому лекарю. С того раза в это заведение старался не заглядывать. Сначала желания не было, а потом предпочел от глаз людских перебраться в провинциальный городок, где и прожил вплоть до второй страшной войны.

Вот только сейчас у барона фон Хаффмана выбора не было по трем причинам. Первой причиной стало то, что его любимый Демутов трактир на Большой Конюшенной улице дом 27 еще не существовал. Лишь через двадцать лет французский купец Филипп Якоб Демут выкупит участок да откроет тут гостиницу. Построит со стороны Мойки двухэтажный корпус, а с Большой Конюшенной — трехэтажный. Знатное место будет, одни фамилии постояльцев гостиницы о многом говорили. Взять хотя бы Отто фон Бисмарка, Александра Сергеевича Пушкина да декабристов. Перед самой Первой мировой там был ресторан «Медведь». Сухомлинов особенно любил вспоминать, как несколько раз слушал, как поет Федор Шаляпин. Вот только сейчас ни Шаляпина, ни гостиницы не было, а на ее месте находился участок, принадлежащий адмиралу Мишукову. Второй причиной было то, что именно в этой гостинице можно было отыскать друга барона Мюнхгаузена — графа Семена Феоктистовича Бабыщенко. Третьей причиной стало то, что в этом доме с момента его постройки вплоть до революции были самые дешевые номера. С клопами и прочими прелестями жизни, так только барону фон Хаффману к этому было не привыкать.

Позади Фонтанка, Апраксин двор с его блошиным рынком, впереди трактир, и, как рассчитывал Сухомлинов, новая жизнь, лучше той, прежней. В кошельке монеты, коими расплатились за оказанную услугу дипломаты.

Твердый шаг вперед. Рука коснулась кованой железной ручки. Потянул на себя, открыл и вошел внутрь. Огляделся. Трактир в будущем не изменится. Тот же запах сивухи, над головой облако густого табачного дыма. Стены побеленные, вот только столы, недавно изготовленные, не потемневшие от времени. Посетители почти не отличаются от тех, что видел он в далеком теперь для него тысяча девятьсот четырнадцатом году. Отличие лишь в том, что одеты они по нынешней моде. Простолюдины, офицеры, купцы, несколько крестьян да парочка студентов, забредших сюда заморить червячка.

Трактирщик тут же отреагировал на появление нового человека. Перестал вытирать тряпицей металлический кубок. Поставил его на стойку и уставился на гостя с таким видом, словно спрашивал: «Что в дверях-то стоишь? Проходи, раз пришел!»

Кроме трактирщика, отметил Игнат Севастьянович, на его появление отреагировали и офицеры. Они на мгновение прекратили пить и взглянули в сторону барона. Оценили вошедшего. Барон фон Хаффман понял, что не мывшийся вот уже три дня, чумазый, как черт, он не произвел на них впечатление. На всякий случай попытался определить по мундирам, каких они полков были. Разочарованно вздохнул. Офицера лейб-кавалерийского полка среди них не было, да и если бы и присутствовал, то никакой уверенности, что это граф Бабыщенко. Поэтому, придерживая сундук, в котором лежал его гусарский доломан, направился к трактирщику. Поставил его перед тем на стойку и проговорил:

— Я желал бы снять у вас комнату.

Произнес он это на ломаном русском. Как ни старался Игнат Севастьянович избавиться от акцента, так и не получилось. Тут же вновь ощутил на себе взгляды, и не только офицеров, но и простолюдинов. В памяти еще была жива дурная слава, связанная с Бироном. На иноземцев (впрочем, их недолюбливали во все времена) смотрели зло. Хотя большая часть немцев, французов, голландцев и швейцарцев приносили стране пользу. Вот только хорошее быстро забывается, а озлобление подолгу живет в человеческом сердце. Невольно Сухомлинов обернулся. Не сдержал улыбку, чем, может, сразу и разогнал недоверие к себе, и вновь, повернувшись к трактирщику, произнес:

— Я очень хотеть снять комнату в вашем доме. — Открыл кошелек. Высыпал несколько монет на стол и добавил: — Это задаток.

Мужичок взглянул на монеты. Одну взял в руки. Повертел, затем поднес и попробовал надкусить и лишь после этого улыбнулся.

— Глашка! — прокричал он. — Иди сюда!

Девушка, такая же чумазая, как и барон, сбежала по лестнице и вошла в залу. Подошла к трактирщику.

— Глашка, — сказал тот, — проводи господина в свободную комнату.

— Хорошо, Тихон Акимыч, — проговорила она, взглянула на фон Хаффмана и, улыбнувшись, скомандовала: — Ступайте за мной.

Черный гусар снял со стойки сундук и проследовал за девушкой. Прошествовал за ней по длинному коридору, поднялся по крутой лестнице на второй этаж и вскоре оказался у дверей, как потом выяснилось, двухкомнатной квартиры. Когда вошел внутрь, испугался, а осилит ли он финансово такие хоромы. Потом понял, что тех двух монет было достаточно, чтобы прожить в этой квартире как минимум неделю, а этого времени, по мнению Игната Севастьяновича, было достаточно, чтобы отыскать в городе графа Бабыщенко. Ведь должен же он когда-то прийти в трактир.

— Это вам, — проговорила девушка, протягивая ему ключ.

— Как тут пообедать? — полюбопытствовал барон.

— В трактире, но можно принести еду и сюда.

Игнат Севастьянович прошелся по квартире и оглядел комнаты. Комнаты смежные, чтобы попасть во вторую, нужно пройти через зал, посреди которого стол и несколько стульев, у стены диван. Вся мебель старая. На стене несколько дешевеньких картин, мазня какого-то неизвестного художника. Зеркало. В другой комнате кровать, стул и шкаф. Окна выходят на Фонтанку.

— Пожалуй, — проговорил фон Хаффман, — я буду столоваться в зале трактира.

— Как будет угодно, э? — молвила девушка.

— Господин барон, — подсказал Игнат Севастьянович.

— Как будет угодно, господин барон, — повторила Глаша, поклонилась и вышла из комнаты.

Теперь, когда он остался один, фон Хаффман открыл сундук и достал гусарский мундир. Повесил его на спинку стула и вздохнул. Удастся ли ему когда-нибудь еще надеть его? Вытащил из кармана два письма, одно от Мюнхгаузена для Бабыщенко, второе от неизвестно кого для графа Виоле-ля-дюка. Если не удастся отыскать графа Бабыщенко, он сам пойдет напрямую к Бестужеву. А там? А там будь что будет. Отправят в Тайную канцелярию — значит, такая судьба.

Тайнопись оставил в номере, письмо к Бабыщенко запихнул в карман кафтана. Оглядел себя в зеркале и усмехнулся. Затем вышел и направился в зал трактира. Там он заказал щи и чарку водки. Хозяин, конечно, удивился, но просьбу странного иностранца выполнил. Глаша вскоре сама принесла ему заказ. Игнат Севастьянович подмигнул и начал жадно поглощать обед. Впервые он был рад старым, привычным для него, а не для барона, харчам. Пока ел, осмотрел зал. Офицеры, что сидели здесь еще недавно, ушли. Крестьяне о чем-то оживленно беседовали. Сухомлинов прислушался и понял, что обсуждали предстоящую свадьбу принца Петра Федоровича (совсем недавно бывшего еще Карлом Петером Ульрихом Гольштейн-Готторпским) и Екатерины Алексеевны (известной еще недавно под именем принцессы Софьи-Фредерики Ангальт-Цербстской). Свадьба была назначена на август. Двое купцов за чаркой водки пытались договориться. Неожиданно дверь скрипнула. Невольно фон Хаффман взглянул. Вошел служивый в зеленом мундире, направился к стойке и потребовал водки. Вряд ли это был граф Бабыщенко.

Вот и просидел Игнат Севастьянович за столом почти весь вечер, из-за чего даже хозяин трактира начал на него коситься. Только потом сообразил, что наблюдать за входом можно было и из окна квартиры.

Увы, на следующий день сидеть в помещении, благо день выдался солнечный, не захотелось. Барону фон Хаффману вдруг так захотелось посмотреть город середины восемнадцатого века, что он не сдержался. Сразу же после завтрака, взяв треуголку, он выскользнул на улицу и направился в сторону Адмиралтейского луга, который сейчас использовали для военных учений. Иногда, когда была возможность, на месте будущего Александровского сада пасли скот. Уже подходя к началу Невского проспекта, Игнат Севастьянович отметил, что на лугу было много народа. Предположил, что проходят учения, но ошибся. Сейчас территория использовалась для народного гуляния (вполне возможно, что причиной сего была предстоящая свадьба Петра Федоровича). Фон Хаффман разглядел еще издали несколько каруселей, а когда подошел ближе, обнаружил парочку балаганов. Артисты, как могли, веселили публику. Огромный медведь танцевал под дудку.

Вскоре, как помнил Игнат Севастьянович, от луга ничего не останется. Сначала приводить в порядок местность начнет Елизавета Петровна, а затем ее начинания продолжит Екатерина II. С одной стороны Невского проспекта возникнет там, где находилось Адмиралтейство, парк, с другой, где через почти пятнадцать лет будет построен Зимний дворец, площадь.

Барона фон Хаффмана чуть не сбили с ног пробежавшие мимо него девицы. Еле устоял на ногах. Чинно прошествовал офицер. Детишки. Откуда-то донеслось:

— Пирожки. Кому пирожки?

Где-то играли на балалайке.

— Город совершенно не такой, каким я его помню, — прошептал Игнат Севастьянович, — ему всего-то сорок два года.

Вскоре он чуть не нарвался на очередную дуэль. Причем поединок из-за пустяка. Ну, загляделся. Ну, не заметил. Ну, наступил сначала на ногу, а потом толкнул так, что офицер в красном мундире чуть не упал. А когда на ломаном русском попытался извиниться, узнал все, что о нем тот думал. Еле сдержался, чтобы за подаренную французами шпагу не схватиться. Удержался. Предложил загладить вину чаркой водки, благо до ближайшего кабака было рукой подать. Офицер отказался. Сказал, что инцидент исчерпан и он принимает извинения. Затем их внимание было отвлеченно проехавшей мимо каретой.

— Государыня, — пробежался среди прогуливающихся ропот.

Вот только барона это не заинтересовало. Он решил еще по городу погулять. Полюбоваться строящимися зданиями.

Некоторых мест просто не узнал, а в иных обнаруживал пустыри да болота. Вернулся в трактир и впервые заказал ужин в номер.

Глашка через полчаса накрыла стол.

На третий день своего пребывания в Санкт-Петербурге фон Хаффман наконец-то встретился с графом Бабыщенко. С утра Игнат Севастьянович обедал в трактире, а затем перебрался к себе в номер, где и просидел у окна до тех пор, пока в двери заведения не вошел офицер в мундире лейб-кавалерийского полка. Тут же сбежал вниз. Влетел в трактир и огляделся. Служивый занял столик у окна и теперь сидел в ожидании обеда. Глаша крутилась на кухне, трактирщик, звали его на латинский манер Клавдием, стоял у стойки и наблюдал за посетителем. Студенты о чем-то жарко спорили в углу. Барону фон Хаффману показалось, что недовольны они были порядками в академии. Напротив них уснул за столом горожанин.

Игнат Севастьянович, понимая, что может и ошибиться, подошел к кавалеристу. Поклонился и молвил:

— Позвольте представиться?

Офицер кивнул.

— Барон фон Хаффман, бывший Черный гусар.

— Граф Семен Бабыщенко.

— Значит, я вас наконец-то нашел, граф.

— Нашли? — удивился кавалерист.

— Нашел. — Игнат Севастьянович, запустил руку в карман и достал письмо. Протянул его графу и сказал: — Это вам от барона Мюнхгаузена.

— Мюнхгаузена, — прошептал офицер, взял бумагу и развернул. Минут пять ее читал. Взглянул на барона. Усмехнулся и вновь перечитал письмо. — Садись, барон, — проговорил он, — в ногах правды нет. — Засмеялся.

Барон фон Хаффман сел напротив него, подозвал Глашу и попросил, чтобы она принесла самого лучшего вина. Девушка тут же ушла исполнять его просьбу, и уже минуты через три на столе стоял кувшин с красным вином и две чарки. Игнат Севастьянович наполнил их и предложил выпить за знакомство.

— Нелегкую мне задачу поручил барон, — проговорил граф, — но карточный долг…

— Карточный долг? — удивленно переспросил фон Хаффман.

— Он, родной. Проигрался я было в пух и прах, а барон возьми да и приди на выручку, — пояснил Бабыщенко и, заметив удивленные глаза пруссака, спросил: — А вам-то что Карл рассказывал?

— Дескать, спас вас во время похода на Очаков.

— Эко он загнул. Кто кого и спас. — Граф улыбнулся. — Мы тогда под городом стояли. Я со своими драгунами, он с гусарами. Не знаю, кто по глупости доверил юнцу командование, но, как бы то ни было, вляпался наш отважный барон по полной. Отправили его с отрядом на разведку, а он возьми да и угоди в ловушку. Из крепости отряд вышел, да им навстречу. А барон, он ведь человек горячий, решил турок преследовать, да вслед за ними в крепость и влетел. Хорошо, что сообразил, прежде чем в авантюру соваться, человека в штаб отправить. Миних сразу просек, что к чему, да меня, благо я в тот момент поблизости был, к нему на выручку с двумя сотнями драгун и отправил. Еле гусар выручили. Барона отбили. Ну и шороху порядочно наделали, а уже на следующий день Миних распорядился Очаков взять… а потом, через год, вынуждены мы были вновь его туркам отдать. Впрочем, я отвлекся. Вернемся к нашему барону. Так вот под Очаковом я с бароном и сдружился. Это уже потом, после возвращения в Санкт-Петербург начал рассказывать свою историю. Ту самую, где он на половине лошади скакал, а вторая за воротами осталась. Небось слышали?

Сухомлинов кивнул.

— А уже здесь я и вляпался в неприятности. Да все из-за тетки. Тройка, семерка, туз. Три карты, которые из бедного дворянина могли меня превратить в зажиточного. Да будь она неладная. Прогорел я и только из-за одной карты…

— Пиковой дамы, — проговорил Сухомлинов, припоминая повесть Пушкина.

— Да нет, там не дама была. Но, как бы то ни было, пришлось в долги влезать, а тут Мюнхгаузен возьми и помоги. Вот и приходится теперь пытаться вам помогать. Карточный долг, будь он неладен.

— Неужели все так сложно? — поинтересовался Игнат Севастьянович.

— А то. Будь бы вы русским или татарином, так проблем никаких, а вы немец. Сейчас всякий видит в немцах зло. Так что в полки вам путь заказан. Будь вы трижды герой и храбрец. В России только один человек, который обожает все немецкое.

— И кто это? — полюбопытствовал фон Хаффман.

— Петр Федорович. Наследник.

Игнат Севастьянович кивнул. Про наследника он как-то и забыл. Тот не играл еще никакой роли при дворе. Паренек был простой, достаточной изысканностью, коей обладали люди его положения, не обладал. Вот отчего при первой встрече с Елизаветой он не произвел на нее впечатления. Да и внешний вид государыне не понравился.

— Уж больно он худ, — проговорила она в тот день, когда аудиенция с наследником закончилась. — Болезненный. Да и цвет лица у него какой-то нездоровый.

Воспитателем сейчас и там, в Гольштейне, был академик Якоб Штелин. Отношения между Петром и академиком будут всегда доверительными. Приехавший из Гольштейна ученый останется с наследником до самого его падения. Якоб вынужден принять официальную версию о слабоумии Петра Федоровича, хотя в душе и будет знать, что это не так. Неожиданно для себя Сухомлинов вдруг понял, что гордится будущим монархом. Даже в угоду увеличения своей политической популярности Петр III не стал манипулировать со своей верой. До последних дней он оставался лютеранином. Вот только солдат, что были с ним в последние дни его жизни, у него сейчас не было. Лишь только через пять лет государыня соизволит дать Петру разрешение выписать небольшой отряд голштинских солдат. И лишь через десять лет им удастся составить гарнизон крепости Петерштадт, построенной в резиденции великого князя Ораниенбауме специально для маневров. Петр собирался вверить им свою охрану. Не сложилось.

— А солдат пока у него нет, — прошептал Игнат Севастьянович.

— Вот именно. Будь у него гвардия, и я бы вас, барон, пристроил на военную службу.

— А если не говорить, что я прусский барон?

Граф Бабыщенко рассмеялся, привлекая таким образом к их персонам внимание.

— Боюсь, что не получится.

— Даже если пойти ва-банк?

— А если тройка, семерка?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — перебил его фон Хаффман.

— И то верно. — Граф на мгновение задумался, словно оценивая шансы Черного гусара. — Хотя давайте попробуем. Попытка не пытка. Я сведу вас с одним человеком, а уж там все будет зависеть от вас.

— Вот если бы вы меня с Бестужевым свели, — проговорил барон.

Семен Бабыщенко чуть не подавился. Побледнел.

— Зачем? — полюбопытствовал он.

— Дела к его сиятельству.

— Не хотите говорить, барон, не надо. Но, вполне возможно, узнав причину столь дерзкого решения, я бы сумел вас отговорить от глупости. Неужели вы, барон, думаете, что Бестужев замолвит за вас словечко?

— Не думаю. У меня есть одно дело к его сиятельству.

— А поконкретнее? — настаивал на своем Семен.

— Письмо.

— Письмо?

— Точнее, зашифрованное послание французского монарха к дипломатам. Может, от сей переписки судьба государства решится.

— Может, — согласился Бабыщенко, — а может, и нет. Зато ваша судьба станет всем известной. Прямиком в Тайную канцелярию угодите. Тут же узнаете, почем пуд лиха. Но, да ладно — бог вам судья. Вы если уж и надумаете к его сиятельству на прием навязаться, так уж без меня, а у меня свои дела.

Семен взглянул в окно и выругался.

— Я тут с вами, барон, заболтался, а ведь меня ждут еще дела.

Сухомлинов взглянул в ту сторону, куда только что смотрел граф. Там на дороге стояла карета, а молодой офицер в красном мундире расхаживал из стороны в сторону по набережной, изредка подходя к ограде.

— Дуэль? — спросил шепотом барон.

Граф побледнел. Взглянул с любопытством на пруссака, затем оглядел присутствующих, стараясь понять, а не громко ли было произнесено слово, и кивнул.

— Знакомая ситуация, — произнес Игнат Севастьянович. — Именно из-за нее я и здесь. Вам секундант не требуется, граф? — прошептал он.

— Вы знаете, чем это будет вам грозить? — полюбопытствовал Бабыщенко.

— А что мне терять?

— И то верно, если, конечно, вы не дорожите своей жизнью? Хотя что я вас спрашиваю, вы же сами лезете в руки Тайной канцелярии.

— Если бы дорожил, — усмехнулся барон фон Хаффман, — так никогда бы не оказался в России. Служил бы сейчас в Черных гусарах да рубил бы австрийцев. Так ведь нет, сижу теперь перед вами. Да пытаюсь вас уговорить с Бестужевым меня свести.

— Черт с вами, — махнул рукой граф, — так и быть. — У Сухомлинова вспыхнула надежда, что тот сведет его с Бестужевым, если после дуэли жив останется, но тот предложил ему быть всего лишь секундантом.

Пообедали. На голодный желудок умирать, да и убивать не хотелось. Вышли из трактира и к карете.

— Прошу меня извинить, — проговорил Семен Бабыщенко, обращаясь к офицеру. Тот побагровел, отчего графу пришлось вносить ясность: — За непредвиденную задержку. Думаю, вам, князь, не терпится меня убить?

— Не такой я уж и кровожадный, граф, — проговорил тот, — мне достаточно будет нескольких капель крови, что выступят на вашей белоснежной рубашке после того, как я вас раню.

Пока оба офицера обменивались любезностями, Игнат Севастьянович оглядел их. Оба были одеты во все красное: камзол, кафтан и штаны. На ногах начищенные до зеркального блеска ботфорты. Оба в париках, у обоих шпаги. Вся лишь разница в том, что князь чуть повыше ростом.

— Позвольте представить, князь, — сказал между тем Бабыщенко, — барон Адольф фон Хаффман. Мой секундант.

— Немец, — удивленно проговорил офицер. — Хотя чему я удивляюсь? Интересно знать, как там поживает ваш приятель, барон фон Мюнхгаузен?

— Живет и не тужит, — пробормотал Черный гусар. — Я его недавно в Риге видел в полном здравии.

— О, я гляжу, он у вас еще и разговорчив. Кстати, вам, барон, повезло, что я два раза на неделе на дуэлях не дерусь. Тем более в публичных местах.

Только сейчас Игнат Севастьянович признал офицера. Это был тот самый служивый, которого он вчера чуть не уронил.

— Позвольте представиться, князь Сухомлинов Феоктист Эрнестович.

Игнат Севастьянович чуть не поперхнулся. Кого-кого, а родственника, пусть и седьмая вода на киселе, встретить в огромном городе он не ожидал. Это Ивановых, Петровых и Сидоровых в России как собак нерезаных, но никак уж не Сухомлиновых. Видимо, судьба в очередной раз подбрасывала ему свинью. Это ж надо быть секундантом у человека, что будет драться с одним из твоих родственников. Вот только выбирать не приходилось.

— Ну, что ж, господа, — продолжал Феоктист Эрнестович, — поехали на место дуэли.

Всю дорогу, пока ехали к месту дуэли, Игната Севастьяновича не покидала мысль, что об этом поединке он слышал. Неожиданно он понял, что уже когда-то слышал о графе Бабыщенко. Когда барон Мюнхгаузен произнес его имя, ему показалось, что оно ему знакомо. Подумал, что это один из известных офицеров восемнадцатого века, отличившийся во время Семилетней войны, теперь же, когда встретился с Сухомлиновым Феоктистом Эрнестовичем, все стало на свои места. Картинка приобрела очертания. В голове всплыли события из его детства. Комната в фамильном имении, портрет на стене. Художник превосходно передал черты князя. Того самого, что сидел напротив него в карете и дремал. Офицер был спокоен. Игнат Севастьянович попытался подобрать сравнение, и ему это удалось. Феоктист Сухомлинов был спокоен, как удав. Неудивительно, для графа, впрочем, как и для князя, дуэль закончилась плачевно. Бабыщенко был убит, а Сухомлинов угодил в ссылку. Его родственники всегда считали, что тот легко отделался. Ни для кого не было секретом, что князь был отъявленным дуэлянтом. Обычно он прекращал бой после первой капли крови, но только не в этот раз, что-то изменилось, и Феоктист заколол графа. Ждать помощи от него теперь не приходилось. Придется искать другого человека, который сможет посодействовать с устройством на военную службу в России. Внезапно Игната Севастьяновича осенило. Ему вдруг стало любопытно, а присутствовал ли во время дуэли прусский барон фон Хаффман? Черный гусар вдруг попытался вспомнить все, что ему было известно. Что-что, а фамилию прусского гусара он услышал впервые еще в замке барона, а следовательно, что-то пошло не так. Что-то изменилось. Вот только насколько?

— Ну и дурак ты, барон, — прошептал он.

И как бы тихо гусар ни произнес фразу, он все равно потревожил князя. Тот открыл глаза и посмотрел на пруссака.

— Что вы сказали, барон? — спросил он.

— Я сказал: ну, и дурак ты, барон.

— А я погляжу, что вы человек самокритичный, — констатировал Феоктист. Он вновь закрыл глаза, но через мгновение вновь их открыл: — А с чего, позвольте полюбопытствовать, дурак?

— Так второй раз попадаю в неприятное положение.

— Любопытно.

— Видите ли, князь, — откровенно признался Игнат Севастьянович, — но в Россию я попал именно из-за дуэли. Мне пришлось вызвать на поединок одного господина и… убить. Король Фридрих II не прощает такого. Мне пришлось позорно дезертировать из армии и бежать в Россию.

— Вы служили, барон?

— В полку Черных гусар.

Феоктист изменился в лице.

— Наслышан я об этом полку. Говорят, там служат славные воины.

— Это верно, — подтвердил барон, — только я к ним уже не отношусь.

— Не думаю. Гусар остается гусаром всегда. — Неожиданно князь задумался. — А чем вы собираетесь заниматься в России? — полюбопытствовал он.

— Хотел бы поступить на службу. Даже рекомендательное письмо привез для графа Бабыщенко, от барона Мюнхгаузена…

— Этого лгуна!

— Он не лгун, князь, а фантазер. Ничего страшного в том нет, что он любит приукрасить. Кто знает, может быть, в будущем его рассказы будут нравиться детям. Вот только сейчас разговор не о бароне Мюнхгаузене.

— Это верно. Извините меня, что перебил, и продолжайте, барон.

— Извинения приняты, князь, — проговорил Игнат Севастьянович, понимая, что ему удалось познакомиться с еще одним замечательным человеком. Вот только таким ли уж продолжительным будет их знакомство? — Так вот, князь, письмо было предназначено графу, а вы его собираетесь убить…

— Ранить, — поправил его офицер.

— Вы собираетесь его ранить, а выйдет так, что убьете.

— Да бог с вами, барон.

— Я серьезно, князь. Дуэль — это не игрушки. Если уж и вызывать на дуэль, так не из-за пустяков.

— А вы из-за чего дрались, барон?

— Из-за женщины.

Князь понимающе кивнул.

— Да, — проговорил он, — мой повод по сравнению с вашей причиной кажется надуманным. Я постараюсь удержать себя в руках.

Между тем карета выехала из города и покатила по проселочной дороге. Барон поглядел в окно. Рядом с каретой на коне скакал граф Бабыщенко. Видно было, что, в отличие от князя, тот нервничает, хотя (в этом Игнат Севастьянович был уверен) вряд ли у него это была первая дуэль. Секундант князя Сухомлинова правил каретой.

Вскоре выехали на огромную поляну. Карета остановилась.

— Я предпочитаю проводить дуэли здесь, — сказал князь в тот момент, когда соскочивший с облучка «кучер» открыл ему дверь кареты. — Тут нас никто не побеспокоит.

Прежде чем начать бой, князь поинтересовался, не желает ли граф принести ему извинения, на что Бабыщенко твердо и однозначно ответил:

— Нет!

— Ну, нет, так нет, — проговорил князь Сухомлинов, — тогда приступим, граф.

Кафтаны полетели на зеленую траву. Туда же проследовали камзолы и треуголки. Оружие выбирал князь. Именно он принял решение драться на шпагах, а не стреляться из пистолетов.

Встали в позицию. Поприветствовали друг друга. Только после этого князь нанес свой первый удар. Метко, да вот только граф успел увернуться. Затем контратаковал и оказался вновь в позиции защищающегося. Феоктист постоянно наносил удар за ударом. Бабыщенко уклонялся, вовремя отходил, иногда делал немыслимые кульбиты. И вскоре начал уставать. Зато князь, казалось, не знал усталости. Все яростнее и яростнее теснил он противника к речке. Затем резким ударом выбил шпагу из рук графа. Та подлетела в воздухе и впилась в землю.

— Может, прекратим это издевательство, граф? — спросил князь, прекращая атаку и давая возможность сопернику подобрать оружие. — Принесите мне извинения, и я их приму.

— Нет, князь, — проговорил Бабыщенко, подходя к шпаге. Он ее выдернул. Обтер листом лопуха и вновь встал в позицию. — Продолжим, ваше сиятельство.

— Боюсь, что теперь у вас не остается ни одного шанса прекратить поединок без крови. Ну, раз вы, граф, этого желаете, я готов пойти вам навстречу.

Князь отсалютовал противнику и произнес:

— Ну, что ж — продолжим!

Атаки возобновились. Игнат Севастьянович отметил, что Феоктист стал действовать не прямолинейно. Все больше и больше в его действиях было различных уловок.

Неожиданно Бабыщенко нанес контрвыпад. Князь увернулся вовремя. Шпага разорвала его белоснежную рубашку.

— Я погляжу, вы не теряете духа и просто так сдаваться не собираетесь.

Возникла пауза, которой воспользовался граф. Перевел дыхание и сделал несколько шагов назад. Улыбнулся и поманил к себе князя. Противник сделал шаг к нему навстречу, и они вновь сошлись.

Игнат Севастьянович не сводил внимание с дуэлянтов.

Он еще отметил, что князь действует куда увереннее, чем его противник. Словно на тренировке, просчитывая все ходы графа на несколько шагов вперед. При этом барон понимал, что князь при всем желании мог бы покончить со своим соперником уже давно. Вот только он почему-то не спешил. Складывалось чувство, что в какой-то степени издевался над Бабыщенко. Граф это уже начал понимать и теперь ни в какую не хотел приносить свои извинения, разумея, что, так или иначе, ему все равно пришлось бы это сделать. Наконец он предпринял очередную атаку и…

Князь Сухомлинов явно устал от всего этого. Он сделал последний выпад и ранил графа. На рукаве Бабыщенко проступила кровь. Граф выронил шпагу и начал оседать. Барон и секундант князя вскочили с поваленного дерева и подбежали к проигравшему. Схватили его под руки, не дав ему свалиться на землю.

— Я удовлетворен, — проговорил князь, обтирая листком подорожника лезвие шпаги. — Могу для вас пригласить врача, граф.

— Не надо, ваше сиятельство, — произнес Бабыщенко. — Мне уже лучше. Можете не держать меня, господа, — добавил Семен, обращаясь к секундантам. — Рана несерьезная. Жить буду.

Он не заметил, что барон облегченно вздохнул. Покачиваясь, подошел к речке и опустился на колени. Зачерпнул воды и сделал несколько глотков. Остатки вылил и вновь зачерпнул. Обмыл холодной водицей лицо и, повернувшись к секундантам, поинтересовался насчет платка, коим он смог бы перевязать рану. Барон вопросительно взглянул на секунданта князя. Тот подошел к карете, открыл дверь и достал белую тряпицу. Протянул графу, тот забинтовал рану.

— Не связывайтесь с князем, — проговорил Бабыщенко, обращаясь к барону фон Хаффману. — Он отлично фехтует, барон. Считайте, что вам повезло, что князь не участвует в двух дуэлях зараз.

— Я уже это понял, граф.

— Да будет вам, господа, — проговорил, подходя к Бабыщенко, князь Сухомлинов, — я же не такой кровожадный. — Граф воспользовался ситуацией и протянул руку в качестве извинения. Князь улыбнулся и пожал ему руку. — В качестве применения предлагаю, — предложил Феоктист, — пропустить по чарочке. Выбирайте трактир, граф.

— Да на Фонтанке. В том самом, где я вас ждал.

Вошли в трактир. Бабыщенко тут же подозвал Глашу, что-то ей прошептал на ушко. Она кивнула и убежала. Через минуту подошел хозяин трактира. Взглянул на графа и улыбнулся:

— Чем могу вам служить, граф?

— Тихон, — запросто обратился Бабыщенко по имени к трактирщику, — нам бы комнату, где мы бы смогли уединиться и спокойно поговорить.

— Пойдемте за мной, господа.

Они проследовали за ним в небольшую комнатку на первом этаже, находившуюся недалеко от стойки. В комнате царил полумрак, единственное маленькое окошко выходило в колодец двора. Здесь только один стол и две лавки.

— Прошу, господа, — проговорил трактирщик, открывая перед ними дверь в помещение.

Вошли внутрь. Огляделись. Хозяин подошел к столу. Полотенцем смахнул пыль со стола.

— Подойдет, — произнес князь Сухомлинов, оценив комнатку. — Теперь, любезный, накрой нам да водки принеси.

Трактирщик улыбнулся. После чего начал пятиться к двери.

— Много водки, — поправил Феоктиста Бабыщенко.

Тихон кивнул. Он прекрасно знал, что граф больше всего на свете обожал водку. Употреблял ее беспощадно.

— Верно, много водки. А еще тащи свое фирменное, мы тут надолго засядем.

Хозяин несколько раз поклонился, при этом продолжая пятиться. Затем выскользнул наружу. Приятели расположились за столом. Треуголки легли рядом на лавку. Барон расстегнул пуговицу на рубашке и расслабил шелковый шарф. Князь провел пальцем по столешнице и улыбнулся. Трактирщик поддерживал тут чистоту, раз достаточно было, чтобы подготовить к трапезе, просто смахнуть пыль. Граф оглядел стоящие на столе кружки. Остался доволен и проговорил:

— Жизнь хороша, и жить — хорошо.

— Я рад, что нам удалось уладить наши разногласия, граф, — проговорил князь, — не доведя дело до смертоубийства.

Замолчали, так как в комнату вошел трактирщик. Лично принес съестное и кувшин с водкой. Поставил на стол и удалился, оставив приятелей наедине. Игнат Севастьянович взглянул на селедку и проглотил слюну. Сколько лет он не ел ее? Даже забыл, когда это было в последний раз. Жаль, не было картофеля. Он еще не скоро появится на столах бедняков. Сейчас его в пищу употребляла только придворная знать. Тяжело вздохнул. Это не ускользнуло от князя, но тот ничего по этому поводу не сказал. Феоктист оглядел помещение и спросил:

— Вы уверены, граф, в том, что нам не помешают и уж тем более не подслушают?

— Уверен.

— Хорошо. Тогда разливайте водку, барон.

Пили понемногу. В основном беседовали. Фон Хаффману вновь пришлось рассказать свою историю, а графу продемонстрировать письмо барона Мюнхгаузена.

— Этот фантазер много хочет, — проговорил князь Сухомлинов, — его рекомендация и гроша ломаного не стоит, да вот только я готов вам помочь, барон. Это будет сделать, честно признаюсь, — офицер взглянул на Игната Севастьяновича, — довольно сложно. Но вы, барон, мне понравились. Вы отважны, смелы и, как мне кажется, не глупы. Вот только безрассудны. Не каждый решится выступить секундантом у незнакомого человека, тем более зная, чем это грозит. И все-таки я сделаю все, что в моих силах. — Князь задумался. Выпил и произнес: — Я попытаюсь порекомендовать вас одному влиятельному человеку при дворе. Человеку неоднозначному.

— Бестужев-Рюмин? — сделал предположение граф Бабыщенко.

— А вы проницательны, граф. Я знаю, что вы поступили бы точно так же. Вот только у вас граф, увы, нет никаких шанцев.

— А у вас, князь?

— У меня, — князь Сухомлинов задумался на мгновение, — есть. — Офицер взглянул на фон Хаффмана и произнес: — Если вам, барон, удастся убедить Бестужева-Рюмина, что вы полезный для России человек, он сделает все. Вот если бы у князя Петра Федоровича была своя гвардия, — с задумчивостью выговорил он, — тогда все было бы намного проще, но, увы, государыня против этого. Она опасается, что если у князя Петра Федоровича будет своя армия, то он совершит то же самое, что несколько лет назад сделали гвардейцы для самой государыни.

Бабыщенко кивнул. Затем взглянул на барона, дескать, а я что вам говорил. Фон Хаффман промолчал, понимая, что его будущее зависит от множества обстоятельств. Все будет зависеть от расположения звезд, до сегодняшнего дня, в чем Игнат Севастьянович не сомневался, они был на его стороне. Ему казалось, что он видит улыбающееся лицо фортуны.

— Но для знакомства нужна веская причина, барон, а ни у меня, ни у вас ее нет.

— Есть, — проговорил Игнат Севастьянович. — Я сам искал встречи с Бестужевым.

Князь удивленно посмотрел на барона.

— Так оно и есть, — проговорил граф Бабыщенко, — у барона есть письмо к его сиятельству, но что за письмо, он не говорит.

— Письмо? — переспросил князь.

— Письмо, — подтвердил фон Хаффман.

По взгляду барона князь понял, что тот в присутствии графа не скажет, от кого оно и почему его нужно вручить именно Бестужеву. Фон Хаффман подмигнул своему дальнему родственнику и подлил водки в кубок. Вскоре графин опустел, и Бабыщенко ушел за вторым. Пока он отсутствовал, князь прошептал:

— Сейчас граф напьется, и мы с вами, барон, поговорим тет-а-тет. Раз уж вы опасаетесь говорить при нем.

Бабыщенко вернулся с полным графинчиком, и застолье продолжилось. Первым не выдержал граф. Последний кубок он даже не допил. Уснул. Князь аккуратненько положил его на лавку. Вышел, пошатываясь, из комнаты. Вернулся не один, а с Тихоном. Указал рукой на спящего графа и произнес:

— Поместите его куда-нибудь. Пусть проспится.

Трактирщик удивленно взглянул на князя. Тот усмехнулся и положил перед ним несколько монет.

— Все будет в лучшем виде, — проговорил Тихон. Монеты спрятал в карман на фартуке. Поднял с лавки графа и, придерживая, вывел из комнаты. Куда он его повел, ни барона, ни князя уже не интересовало.

— Теперь нам никто не помешает, — проговорил князь Сухомлинов. — Теперь можно спокойно поговорить. Итак, я хотел бы вам, барон, задать только один вопрос. Чье это письмо, Адольф, которое ты хочешь передать Бестужеву?

Неожиданно для Игната Севастьяновича перешел на «ты». Назвал барона по имени, давая таким образом понять, что фон Хаффман может быть с ним откровенен. Игнат Севастьянович понимал, что другого шанса встретиться с Бестужевым у него просто нет. Вот только все рассказывать князю Сухомлинову было нельзя. У Бестужева должен остаться интерес для знакомства с прусским офицером.

— Шифрованное письмо от французского короля к дипломатам. Вот только кто они такие, я не скажу.

— Не велика тайна, — проговорил князь, — секрет Полишинеля. Но бог с вами, не хотите говорить, не надо. Но все равно я должен сначала передать это письмо Бестужеву, а уж потом он, может быть, и согласится. Если получится, то встреча состоится, а если нет… — Князь замолчал, взглянул на барона: — Будем искать другой способ. Но мне нужно послание.

— Я отдам его вам завтра.

— Хорошо. Завтра, так завтра. Надеюсь, что вы не сами напишете послание, чтобы попытаться таким образом добиться аудиенции с его сиятельством?

— Нет, конечно.

— Я вам верю, барон. Ладно. Завтра на Невском проспекте. В том месте, где я чуть не вызвал вас на дуэль.

— Хорошо, князь.

Они еще немного посидели. Князь затребовал к себе трактирщика. Когда тот явился, рассчитался за обед и попросил перенести пьяненького графа в его карету. Трактирщик убежал выполнять его приказ, а сам князь, надев треуголку, протянул барону в знак дружбы руку и произнес:

— До завтра, господин барон.

Ушел. Хаффман доел оставшуюся селедку. Встал и, пошатываясь, направился в свою квартиру. На лестнице чуть не упал. Вспомнил историю, рассказанную Мюнхгаузеном, рассмеялся. У двери провозился с замком. Наконец справился и вошел внутрь. Долго стоял у окна, задумавшись. Затем достал спрятанное письмо. От этого послания зависела его судьба. Не выдержал и грохнулся спать.

Зато утром следующего дня ужасно болела голова. Пришлось Игнату Севастьяновичу звать Глашу и требовать рассолу. Какими были глаза девушки, когда она услышала, что желает постоялец. Сперва не поверила и подумала, что ослышалась. И лишь только потом, когда пруссак повторил свою просьбу, поняла, что тот был знаком с русским способом борьбы с похмельем. Убежала. Минут через пять принесла кувшин с рассолом. Протянула барону. Тот осушил его одним залпом, обтер рукавом усы и произнес:

— Хорошо.

Уже днем Игнат Севастьянович был на Адмиралтейском лугу. Отыскал карету князя. Тот приоткрыл дверцу, давая понять, что разговор состоится внутри.

— Письмо, — проговорил князь, когда барон оказался в карете.

Игнат Севастьянович запустил руку за пазуху и достал бумагу. Протянул ее. Князь развернул, пробежался взглядом по тексту и проговорил:

— Тайнопись. Надеюсь, за ней скрыты важные секреты, иначе…

Его сиятельство замолчал. Поднял с сиденья ларец, открыл его и положил письмо внутрь.

— Я вам сообщу о месте и времени встречи с Бестужевым-Рюминым и только при условии, что его заинтересует это.

Князь похлопал рукой по крышке ларца.

— В противном случае нам придется искать другого человека, что замолвит за вас слово при дворе, — добавил он.

— Фимка! — прокричал Бестужев, сворачивая письмо. Затем взглянул на князя Сухомлинова и спросил: — Откуда?

— Немец один передал.

— Немец? — Алексей Петрович поморщился.

— Прусский барон, дезертировавший из армии короля Фридриха.

— Эвон как? Откуда это у него взялось?

— Говорит, что выкрал у французского дипломата.

— Что за дипломат?

— Не могу знать. Не говорит.

— Плохо, очень плохо, — проговорил Бестужев, отходя от окна. — Да и не надо. Сами узнаем. Чай, в бумажке этой, — он потряс письмом, — упомянуто имя.

Прошелся до стола. Отодвинул стул. Сел.

— Что хочет немец за письмо?

— На службу поступить хочет!

— Немец да на русскую службу? — удивился Алексей Петрович. — Цена за письмо довольно высокая. Его же у нас заклюют. Помнят еще немецкую политику. Ладно, поговорю с матушкой. Глядишь, что-нибудь и придумаю. А может, к вам в кавалерию?

— Ваше сиятельство, — проговорил Сухомлинов, — а может, вам с бароном поговорить?

— Ты что, вздумал мне советы давать? — возмутился Бестужев. — Но кое в чем ты, князь, прав. Встретиться с пруссаком надобно. А вот и Фимка, — проговорил граф, когда в зал вошел денщик его сиятельства. — Долго же ты шел. — Протянул письмо и приказал: — Отнесешь Эйлеру. Узнай, когда он сможет расшифровать.

Ефим взял письмо, поклонился. Ушел. Князь Сухомлинов проводил взглядом молодого человека в лиловой ливрее.

— Вот что, князь, — проговорил граф, вставая из-за стола и подходя к Сухомлинову, — встречусь я с твоим немцем. Но мне сначала письмо требуется расшифровать, а на это время нужно. — Граф задумался, хотел было назвать, сколько именно, но передумал: — Я пошлю вам человека, он сообщит вам, князь, когда именно и где. А теперь ступайте.

Феоктист Эрнестович поклонился. Надел треуголку и вышел. Бестужев проводил его взглядом и прошептал:

— Будем надеяться, что шифр господа французы не изменили.

Граф не ошибся. Через три дня Эйлер прислал расшифрованное письмо. Алексей Петрович пробежался по тексту и вздохнул:

— Я так и знал. Что ж, думаю, я, кажется, придумал, как помочь прусскому барону. Нужно поговорить с матушкой императрицей насчет просьбы князя Петра.

Взглянул на Ефима. Взял бумагу и начал писать. Когда закончил, протянул ее денщику и сказал:

— Доставишь это князю Сухомлинову в Лейб-гвардии Конный. Отдашь лично в руки. Запомнил — лично в руки?

Денщик кивнул. Запихнул бумагу в карман и покинул зал.

Граф Бестужев-Рюмин назначил встречу на 21 августа. В тот день, когда должна была состояться свадьба князя Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны.

ГЛАВА 7

Санкт-Петербург.

Август 1745 года.

День 21 августа прошел для барона в напряжении. Накануне вечером к нему на квартиру приехал князь Сухомлинов. Кавалерист постучался в дверь и только после разрешения войти открыл ее. Тут же с порога сообщил, что граф Бестужев-Рюмин будет ждать фон Хаффмана завтра. На церемонии венчания князя Петра Федоровича и принцессы Екатерины Алексеевны.

— Неплохо бы, барон, одеться во что-нибудь неожиданное, — добавил князь, глядя, в какую задумчивость вогнали Черного гусара известия. Вполне возможно, пруссак уже давно свыкся с мыслью, что позорное бегство из армии Фридриха не поможет ему сыскать славы в России. Барон забыл, что страна еще не отошла от правления курляндца. — Надеюсь, у вас что-нибудь подходящее найдется? — уточнил он.

— А что? — пролепетал Игнат Севастьянович, приходя в себя. Все же новость стала для него неожиданной. Он уже стал опасаться, что тайная переписка французского графа с королем не такая уж и важная. А вон как все по-другому повернулось. Неожиданно подумалось, уж не к Екатерине ли Алексеевне в советники они направлены? Ведь увлеклась же, как помнил Игнат Севастьянович, в будущем русская императрица французскими мыслителями. В частности Вольтером.

— Да вот говорю, барон, есть ли у вас некий наряд, что мог бы поразить великого князя?

Игнат Севастьянович задумался. В словах князя было разумное зерно. Все же, как известно, встречают по одежке, а уж провожают по уму. Из одежды только черный гусарский мундир, колпак с черепом, ну и, пожалуй, ничего. Костюмчик, подаренный французскими дипломатами, от обычной одежды ничем не отличался.

— Гусарский мундир, — проговорил он.

— А ну, покажите.

Барон фон Хаффман подошел к шкафу (трактирщик пошел на его уговоры и притащил в квартиру) и открыл дверцу. Извлек на свет божий слегка испачканный мундир и показал князю.

— Вполне, — кивнул князь Сухомлинов, затем приказал барону одеться.

Игнат Севастьянович выполнил его приказ. Кавалерист теперь оглядел его и констатировал:

— То, что надо. Вот только в порядок бы привести.

Весь оставшийся вечер фон Хаффман провозился с мундиром. Выпросил у Глаши утюг. Девушка хотела сама погладить, но он ей не доверил. Не дай бог сожжет, а у него другого нет. Вот удастся на службу поступить, тогда обзаведется другим, а пока придется довольствоваться этим. Еще затребовал ножницы, из-за чего тут же услышал упрек:

— Такой мундир и испортить.

Пришлось объяснять, что кое-что придется отпороть.

Глаша все принесла. Оставила его одного за работой. Когда она уходила, фон Хаффман проводил ее взглядом и вдруг понял, что девушка в него влюбилась. Усмехнулся. Погладил свои усы и провел рукой по щекам.

— Вот черт, давно не брился.

За делами застала его ночь, а утром, если бы не пушечные выстрелы из крепости да с кораблей, так вообще не проснулся бы. Точно бы опоздал. Как только глаза протер, вспомнил, к чему они были.

— Ё-моё, — прошептал он, вскакивая с постели, — это же сигнал для сбора войск.

В памяти тут же всплыли воспоминания, полученные еще в гимназии. Свадьба князя Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны началась в пять часов утра в пятницу. После канонады войска будут построены шпалерами от Зимнего дворца (еще старого) до Казанского собора. Именно в нем (совсем непривычном для глаза человека двадцатого века) и будет происходить венчание. Выстрелов, как отметил Игнат Севастьянович, было пять.

— Ё-моё, — повторил барон, подходя к окну, — уже шестой час. Церемония вот-вот начнется, а я еще не готов.

Надеяться, что за ним приедет в карете князь Сухомлинов, не стоило. Тот, скорее всего, уже спешил с остальными кавалеристами на построение.

Вообще-то церемония, выработанная по версальскому образцу, началась уже три дня назад, когда по городу начали совершаться разъезды герольдов, сопровождаемые отрядами гвардейцев и драгун. Под звук литавр (барабанщики в эти дни отрывались от души) они извещали о готовящемся обряде.

Ровно к шести часам утра Игнат Севастьянович добрался до Зимнего дворца. Тут уже было порядочно народу. Среди различных карет суетились люди. Бегали слуги. Дворяне изображали из себя важных персон, ходили вальяжно. Друг с другом вели беседы, изредка ругая кучеров, что дремали на облучке, и слуг, то и дело норовивших попасть под ноги кому-нибудь из знати. Дамы хвастались своими нарядами, и лишь только барон фон Хаффман чувствовал себя белой (это несмотря на черный цвет мундира) вороной. Он уже начал впадать в отчаяние, понимая, что заблудится в этой катавасии, как вдруг его окликнули. Игнат Севастьянович оглянулся и увидел карету. В окошко высунулся князь Сухомлинов и поманил его рукой. Барон словно на крыльях подлетел к нему.

— Я погляжу, вы готовы, барон, — проговорил князь, выбираясь из кареты. Учтивый слуга, коего Игнат Севастьянович видел накануне в окно, открыл дверцу и помог хозяину выбраться. — Не удивляйтесь, что я здесь, а не на плацу, — проговорил Феоктист. — Карточный долг, — недвусмысленно пояснил он. Фон Хаффман улыбнулся.

Не иначе, князь Сухомлинов в свое время обыграл кого-то из вышестоящих офицеров в карты, и теперь те были согласны закрыть глаза на отсутствие его в полку. Игнат Севастьянович оглядел Феоктиста. Тот сейчас был в обычном (слегка пышном) кафтане и треуголке. На ногах белоснежные чулки, черные, начищенные до блеска (слуги явно постарались) с золотыми пряжками туфли. Обе руки в перчатках. В правой у него — трость.

— Можете не спешить, барон, — проговорил он, глядя, как вельможи поспешили во дворец. — Я уверен, что молодая еще одевается. Сейчас ей доставят свадебное платье. Она выберет драгоценности, а парикмахер приведет ее милую головку в порядок. Я в какой-то степени завидую братьям Орловым.

Игнат Севастьянович удивленно взглянул на князя. Тот заметил его взгляд и пояснил:

— Они вблизи видели принцессу. Сопровождали ее от самой границы. — Неожиданно замолчал. Устремил свой взор на подъехавшую пышную карету. — А вот и граф Бестужев-Рюмин, — пояснил он.

Барон хотел было направиться к его светлости, но князь удержал.

— Не сейчас, барон. Позже. Граф даст нам с вами знак, когда к нему можно будет подойти. А теперь пойдемте во дворец. Не нужно отрываться от общества.

Великий канцлер был облачен во все пурпурное, единственным пятном другого цвета на его одежде была голубая Андреевская лента. Игнат Севастьянович не мог не проследить, как тот важно прошествовал в сторону Зимнего дворца.

После церемонии, проведенной в Зимнем дворце, барон и князь еще три часа проторчали в карете князя Сухомлинова. Предстояло ждать, когда торжественная процессия двинется в сторону Казанского собора, а это было назначено на одиннадцать часов. Пока сидели, разговорились. Князь высказал свое удивление:

— Честно признаюсь, я не пойму, почему Бестужев решился вам помочь. Он не любит Пруссию.

— И Францию, — напомнил Игнат Севастьянович.

— …и Францию, — согласился с ним офицер.

— Значит, письмо, что вы передали Великому канцлеру, было достаточно важным. Таким, что заставило его изменить свое отношение если уж не к самой Пруссии, так уж к отдельному немцу. Может быть, граф вспомнил, что он своими успехами при государыне Елизавете обязан двум немцам: герцогу Бирону и графу Остерману?

— Вполне возможно, — согласился князь.

— Я знаю, — молвил барон, — что Великий канцлер недолюбливает и князя Петра Федоровича.

Князь Сухомлинов удивленно взглянул на пруссака.

— Если вы, барон, намекаете, что его появление здесь и сейчас неуместно, — проговорил он, — то вы глубоко ошибаетесь. Великому князю по статусу положено присутствовать на таких мероприятиях, приятны они или нет.

— Я имею в виду, князь, как он сможет помочь мне, если во всей России к немцам (в данном случае Игнат Севастьянович имел в виду всех иностранцев) относятся с подозрением. Только один человек возьмет меня к себе на службу — князь Петр Федорович. А он, как мне кажется, с подозрением отнесется к немцу, порекомендованному ему человеком, коему Петр не доверяет.

— Неужели вы, барон, думаете, что его сиятельство будет действовать напрямую?

— Нет, конечно.

— Мне кажется, за вас похлопочет другая особа…

— Елизавета?

— Вполне возможно.

Между тем часы Петропавловской крепости пробили одиннадцать часов. Из Зимнего дворца на улицу стала выходить знать. Выбрались из кареты и князь с бароном. Присоединились к процессии. Шли медленно, на почтительном расстоянии. Игнат Севастьянович невольно уловил на себе взгляд князя Петра Федоровича. Будущего монарха явно привлек костюм гусарского офицера. Причем наследник нисколько не сомневался, что кавалерист сей в свое время проходил службу при короле прусском Фридрихе II.

— Сейчас для народа по приказу матушки императрицы выставлено угощение, — прошептал неожиданно князь. — Жареные быки, бочки с вином, целые горы хлеба. Вечером на Неве будет великолепный фейерверк, не уступающий потехам Петра Алексеевича. Елизавета Петровна желает, чтобы церемония вошла в историю и затмила своим размахом шутовскую свадьбу, устроенную Анной Иоанновной.

Игнат Севастьянович еле сдержал улыбку. Уж не хотела ли государыня таким образом унизить обоих венчающихся? Сравнение, приведенное князем Сухомлиновым, вышло каким-то двояким.

Процессия между тем вошла внутрь. Князь и барон проследовали за знатью. Разместились возле колонны. Отсюда было видно почти все. Резной алтарь, священников, молодоженов, а главное — остальных посетителей.

Государыня императрица в роскошном платье рядом с Бестужевым. Оба французских дипломата примостились в глубине зала. Наблюдали за происходящим, не обращая на присутствующих никакого внимания. Английский посол с переводчиком, последний что-то вполголоса говорил. Скорее всего, переводил, как предположил Игнат Севастьянович, слова, произносимые патриархом.

— Граф Разумовский, — проговорил князь и ткнул барона в бок.

Игнат Севастьянович проследил за взглядом князя Сухомлинова и увидел молодого человека лет тридцати шести.

— Морганатический[1] супруг императрицы Елизаветы Петровны, — прошептал князь. — Сын простого украинского казака Григория Яковлевича Розума. Гляди, чего он достиг… третье лицо в государстве, после государыни и канцлера. Мой начальник.

Игнат Севастьянович прекрасно знал, что Разумовский был полковником Лейб-гвардии Конного полка, но вынужден был сделать удивленное лицо.

— Лишь бы мне ему на глаза не попасться.

Явно, князь Сухомлинов должен был находиться среди офицеров, а не в соборе. Значит, как понял Игнат Севастьянович, офицер, что закрыл глаза на его отсутствие, — не полковник Разумовский, а кто-то другой.

— А может, стоило к нему за помощью обратиться? — прошептал барон.

— К Разумовскому? Да нет. Не стоит. Фаворит-то он фаворит, а политику с постелью никогда не путает. Рядом с ним его брат — Кирилл. Граф Российской империи, а с недавних пор — камергер.

Семнадцатилетний отрок стоял рядом с Алексеем Григорьевичем и глазами поедал Екатерину Алексеевну. Совсем еще юн, отметил Игнат Севастьянович. Совсем еще недавно граф учился у знаменитого математика Леонарда Эйлера. Для чего и был отправлен по указу государыни два года назад сначала в Гёттингенский, а затем и Берлинский университет. Вернулся, как предполагал барон, в Санкт-Петербург недавно. Вполне возможно, только на церемонию венчания.

— Генерал-прокурор Никита Юрьевич Трубецкой, генерал-губернатор города Москвы Александр Борисович Бутурлин, генерал-поручик Салтыков Петр Семенович, — продолжал перечислять присутствующих князь Сухомлинов.

Барон только и успевал оглядывать называемых людей. Сравнивать то, что он перед собой видел, с тем, чему его учили.

— Генерал-поручик Шувалов, — вдруг проговорил князь, и в голосе, как показалось Игнату Севастьяновичу, прозвучала нотка страха. — Инквизитор. Сейчас состоит под началом Ушакова.

Барон взглянул на тридцатипятилетнего отрока, стоявшего позади, как предположил Игнат Севастьянович, скорее всего, не иначе старика Ушакова. На Шувалове орденская лента Александра Невского, взгляд, как отметил барон, словно у орла — цепкий. В их, в отличие от Ушакова, сторону не смотрит.

А между тем церемония длилась и длилась. Барон даже начал уставать. Наконец все закончилось. К ним подошел человек Бестужева, когда они выходили из собора.

— Граф будет ждать вас после банкета в Зимнем дворце, — проговорил он и тут же скрылся в толпе.

— Я же говорил, барон, что канцлер сам сообщит, когда и где мы с вами сможем с ним поговорить.

Зимний дворец. Просторный зал. Здесь Игнат Севастьянович один раз был в своей предыдущей жизни. Это было все перед той же Первой мировой. Вот только тогда уже не до танцев было. Сейчас барон не завидовал будущей императрице. Девушка вот уже который час танцевала с бесконечной чередой престарелых вельмож. Игнат Севастьянович среди прочих отметил и графа Ушакова. Когда же очередь наконец-то вот-вот должна была подойти к нему, он приметил в дверях все того же лакея Бестужева. Человек графа сделал знак рукой, и князь Сухомлинов сказал:

— Пора.

Барон недовольно взглянул на приятеля.

— Да натанцуешься еще, — прошептал Феоктист.

— Но не с будущей государыней.

Проговорил и тут же заметил, как князь удивился.

— Неужели вы, барон, считаете, что она когда-нибудь взойдет на трон?

— Так ведь Елизавета Петровна взошла…

— Так ведь это же дочь Петра.

— Ну и что?

— А это какая-то немка.

— Так ведь и князь Петр Федорович тоже не полнокровный русский.

— Эвон вас куда, барон, понесло. Так это ведь не наше с вами дело.

Вдоль стены, обходя графов и князей, они прошли всю комнату и выскользнули в темный коридор. Только несколько факелов освещали узкий проход в одну из дальних комнат, где сквозь щели двери пробивался свет.

— Государыня, — прошептал князь Сухомлинов, — надеется, что Екатерина забеременеет и родит для нее наследника императорского трона.

— А как же Петр?

— Петр? — Офицер усмехнулся. — Он не рожден для власти. Его удел — княжество.

Они остановились у дверей. Князь Сухомлинов поправил кафтан и открыл дверь. Вошли в освещенное солнечными лучами помещение. Замерли на пороге.

— Добрый вечер, господа, — проговорил, поднимаясь из-за стола, граф Бестужев. Затем взглянул на Сухомлинова и спросил: — Так это и есть твой немец?

— Он, ваше сиятельство.

— Тогда оставь нас наедине, князь.

Офицер поклонился и ушел. Было слышно, как он прошел по длинному коридору и вышел в зал, где все еще танцевала Екатерина. Бестужев-Рюмин указал рукой на кресло, что стояло рядом со столом, и произнес:

— Присаживайтесь, барон.

Пока гусар садился, достал из-за стола письмо французов и положил перед собой.

— Откуда оно появилось у вас, барон? — поинтересовался канцлер. — Впрочем, можете не говорить, барон. Я догадываюсь. Моим людям удалось расшифровать его. Что бы вы, барон, хотели бы получить за эту услугу?

— Я хотел бы поступить на службу, ваше сиятельство.

— На службу? А вы знаете, что это в сложившейся ситуации довольно сложно сделать?

— Догадываюсь. Я слышал уже не от одного человека, что немцу на Руси сейчас тяжело. Но я готов вытерпеть все трудности, чтобы эта страна стала моей родиной.

— Поэтому вы и выкрали это письмо?

— В какой-то степени. Видите ли, ваше сиятельство, — проговорил барон, — пусть я и родился в Пруссии, в стране, которую вы ненавидите, но душой я русский.

Игнат Севастьянович вдруг понял, что не лукавит. Тривиальная фраза, прозвучавшая из уст иностранца, была бы пафосной, но только не в отношении барона фон Хаффмана. Душа Адольфа осталась в Пруссии. Бестужев удивленно взглянул на гусара. Ему на мгновение показалось, что слова барона были искренни.

— Да, но вот только как это доказать? — молвил Великий канцлер, поднимаясь из-за стола.

Он подошел к окну и взглянул на улицу, где уже начался фейерверк. Было видно, как взвиваются в голубое небо яркие огни.

— Вот им-то, — Бестужев указал рукой в окно, — как вы докажете, что вы не тот немец, под которым они находились столько лет. Вам известно, барон, что они, — Игнат Севастьянович прекрасно понимал, что канцлер имел в виду сейчас русский народ, — ненавидят молодоженов? Они для них немцы. Даже принятое православие не сблизит их с массами. Елизавета Петровна прекрасно понимает это, поэтому и желает, чтобы появился наследник.

— Но он ведь тоже будет немцем!

— Ошибаетесь, барон, рожденный в России уже русский, пусть даже в нем течет девяносто девять процентов немецкой крови. Вы же, барон, родились там, а не здесь. Выходит, вы немец! Такой же, как Лефорт, Бирон, Остерман…

Бестужев замолчал. Вернулся к столу, сел. Убрал бумагу в стол и произнес:

— Но не все так плохо, как кажется. У меня есть идея, барон, которую я попытался воплотить, — продолжал канцлер. — Я нашел вам одно место, которое устроит и меня, и вас, и государыню, и человека, которому вы будете служить.

Барон удивленно взглянул на Бестужева.

— Что я должен сделать для этого?

— Служить в первую очередь мне, а затем уж стране. Я добился того, чтобы Елизавета разрешила Петру Федоровичу иметь свой полк. Не тот, что стоит в Риге, а другой, что будет находиться в его резиденции. Пришлось убедить государыню, что если у князя будет полк, находящийся под командованием надежного человека, то она сможет не бояться за свой трон. Якобы подчиняющийся Петру Федоровичу полк будет на самом деле служить только государыне. Поэтому я и предложил на должность полковника вас, барон.

— Но почему меня, ваше сиятельство? — спросил Игнат Севастьянович, до сих пор не понимающий действий Великого канцлера. Вроде все логично, Бестужев задумал игру. Для него нужно взять под контроль все действия Петра Федоровича. Быть в курсе того, что тот задумал. Вроде все логично, да только остается один вопрос: а почему именно барона, человека без году неделя находящегося в России, назначать полковником? Поэтому Игнат Севастьянович тут же разъяснил для Бестужева свой вопрос:

— Есть одна вещь, барон. Вы же сами желаете послужить новой родине. Я не интересуюсь причинами вашего бегства из Пруссии, а вы ведь бежали?

Барон кивнул.

— Я ненавижу Пруссию, но я также ненавижу и Францию, король которой то и дело плетет вокруг российского трона свои интриги. Поэтому я вынужден смириться с действиями Фридриха II и готов довериться первому встречному пруссаку, чем знатному и уважаемому щеголю из Франции. Вы же только что заявили, что готовы служить России, так послужите ей. Вы искали полк, в котором смогли бы это честно и достойно выполнять. Я нашел его вам. К тому же Петр Федорович не согласится, чтобы его солдатами командовал не пруссак.

— Хорошо, — проговорил Игнат Севастьянович, выслушав пламенную речь графа. — Вот только есть одна загвоздка.

— Не понял? — проговорил Бестужев, делая удивленное лицо.

— Князь согласится на личную гвардию, а это не обязательно, чтобы был полк, для начала хватит и ста человек, но только при одном условии.

— При каком? — Казалось, канцлер был озадачен.

— Солдаты его гвардии должны быть голштинцы.

— Этот сброд! — вспыхнул Алексей Петрович.

— Сброд не сброд, просто у вас, ваше сиятельство, выхода иного нет. Русские не пойдут служить князю, в жилах которого течет немецкая кровь, а пруссаков, надежных, как я, вы столько вряд ли отыщете. Голштинцы с радостью согласятся послужить будущему монарху.

— Во-первых, барон, вы себе льстите.

— Возможно, — согласился Игнат Севастьянович.

— А во-вторых, у меня нет гарантии, что они будут служить не только князю, но и государыне.

— А вот это, ваше сиятельство, уже моя забота. Или вы сможете среди служивых, что сейчас несут службу государыне, найти человек сто немцев?

— Думаю, я для начала попытаюсь отыскать, а уж затем приму решение выписать голштинцев. Сколько вы говорите вам, барон, нужно солдат?

— Для начала человек сто.

— Хорошо, они у вас будут. Но этот процесс займет время. У вас, барон, есть средства, на которые вы смогли бы жить в Санкт-Петербурге?

Игнат Севастьянович признался, что его скромные финансы медленно и верно стремятся к нулю. Бестужев покачал головой. Открыл верхний ящик стола и извлек на свет божий маленький мешочек из телячьей кожи. Положил его перед бароном и произнес:

— Возьмите. А теперь ступайте. Аудиенция закончилась.

Гусар встал, взял деньги. Поклонился и направился к двери.

— А где вы служили у Фридриха? — вдруг спросил Бестужев.

— В Черных гусарах.

— Любопытно, — проговорил граф и погрузился в изучение бумаг, что стопочкой лежали на столе.

Игнат Севастьянович миновал коридор и вышел. Танцы подошли к концу. Елизавета Петровна прекратила празднования и самолично проводила новобрачных в опочивальню. Ушли и гости. В зале остался только князь Сухомлинов.

— Ну как? — поинтересовался он, когда барон вышел.

— Все вроде налаживается.

Они спустились на улицу. У кареты князь остановился и спросил:

— Вас подвезти, барон?

— Не нужно. Я дойду сам.

— Как знаете, барон.

Он успел выхватить только из ножен саблю, но было поздно. Могучий удар сзади оглушил его, и он как тюк рухнул на булыжную мостовую.

В голове тут же пролетели последние минуты перед нападением.

Когда расстался с князем Сухомлиновым, даже не подумал, что его персоной интересуются, а про взгляд Ушакова просто забыл. Все мысли были о предстоящем будущем. Казалось, судьба вновь ему выкинула козырную карту. Отчего не обращал внимания на здоровенного дядину, что преследовал его от самого Зимнего дворца. Не почувствовал опасности, даже когда чуть не поравнялся с двумя мужиками в черных одеждах, их прекрасно было видно при свете уличных фонарей. На маленького, что стоял и смотрел в темные воды Фонтанки, он даже и не подумал. А тот вдруг неожиданно прекратил созерцать водную гладь, повернулся и направился навстречу. Мысль проскочила у Игната Севастьяновича, что это по его душу, в тот момент, когда в руках у коротышки мелькнула шпага. Барон остановился, выхватил саблю и тут же схлопотал по полной. Оставалось гадать, кому бедный пруссак понадобился. Кому он успел перейти дорогу? Сначала предположил, вдруг прознали, что он немец, и решили убить. Так ведь фон Хаффман своего происхождения не скрывал. Нет, тут явно не было национальной подоплеки. Второй мыслью Игната Севастьяновича было — может, французы? Пронюхали про пропавшую корреспонденцию. Проанализировали все факты и поняли, кто виновник. Хотя рязанская морда третьего, того, что стал заходить слева, говорила совершенно о другом.

Может быть, Тайная канцелярия? Ведь заинтересовался же им в Казанском соборе Ушаков. Распорядился полюбопытствовать, что за личность присутствует на церемонии. А когда состоялась тайная встреча с канцлером, так тем более вопросы появились, ответы на которые мог дать только барон. Вот и решили его пригласить на прием к графу таким незатейливым способом. Дождались подходящего момента (когда на улице не стало прохожих) и арестовали.

Все это мгновенно пролетело в голове Игната Севастьяновича. Он еще раз взглянул на напавших на него людей и потерял сознание.

— Немчура, — выругался тот, с рязанской мордой и со всей силы ударил барона ногой в бок.

— Перестань, Аким. Мы свое дело сделали, остальным пусть палач занимается, — проговорил коротышка. Пока громила подбирал саблю барона, он запихнул два пальца в рот и свистнул. Из подворотни выехала карета. Кучер, тоже во всем черном, остановил карету. Рязанец открыл дверцу.

— Свяжи ему руки! — приказал коротышка Акиму.

Тот выполнил приказ и собирался еще раз пнуть, но здоровяк оттолкнул его.

— Оставь, — проговорил он и оторвал барона от мостовой, словно тот ничего не весил. Затем, словно какой-то тюк, забросил немца внутрь кареты. Тот ударился и застонал.

— Жив немчура, — проговорил Аким, взглянул на товарища и добавил: — А я уже думал, что ты, Афоня, его в мир иной отправил. Экак ты его припечатал!

— Так я ведь не со зла, — усмехнулся здоровяк, взглянул на коротышку и спросил: — И куда теперь его, Фрол Семенович?

— В Петропавловскую. Завтра туда приедет его сиятельство. Узнает, что за беседы вел пруссак с канцлером.

— А что, — Афоня кивнул в сторону барона, — важная шишка?

— А черт его знает? Ушаков лично считает, что да.

Проговорил и забрался внутрь. Афоня сел рядом с кучером, а Аким встал на карету сзади. Возничий хлестнул лошадку плеткой, и они поехали.

Барон наконец-то пришел в себя и открыл глаза. Огляделся. Он лежал на холодном полу небольшой камеры. В помещении пахло сыростью, а где-то в углу капала вода. Фон Хаффман поежился и поднялся. Из одежды штаны да перепачканная белая рубашка, доломан и колпак, а также сапоги куда-то подевались. Охрана словно желала, чтобы он замерз в невыносимых условиях. Приподнялся с пола и направился к небольшому окну, что было чуть ли не под самым потолком. Попытался встать на цыпочки и увидеть, что творится снаружи. Увидел только голубое небо. Там, снаружи, начинался новый день.

— Сколько же я провалялся без сознания? — прошептал барон.

В животе заурчало, и Игнат Севастьянович понял, что давно не ел. По привычке подошел к двери и начал усиленно молотить по ней.

— Чего надо? — раздался басистый голос с той стороны.

— Жрать давай! — прокричал барон, не переставая стучать.

— Деньги давай, тогда и еда будет, а так сиди молча и жди своей участи.

Только сейчас Игнат Севастьянович вспомнил про кошель, подаренный Бестужевым-Рюминым. Начал его искать и вскоре понял, что тот пропал. Выругался, вновь подошел к двери и ударил что есть силы кулаком.

— Что тебе нужно? — вновь поинтересовался охранник.

— Поесть бы принес, служивый, а я потом тебе деньги, когда на свободе буду, отдам.

— Что-то мне в это не верится. Попавшие сюда обычно выходят отсюда вперед ногами, а если своим ходом, то либо на помост к палачу, либо прямиком на виселицу.

Неожиданно Игнат Севастьянович понял, что в чем-то стражник прав. Выругался. И еще раз осмотрел камеру. Увидел охапку соломы, направился к ней и сел. Раз уж еды не дождешься, так, по крайней мере, посидит, подумает. Неспроста его глава Тайной канцелярии распорядился арестовать. Наверно, в отличие от Бестужева, свою игру затеял. Интересно, начнет пытать или предложение сделает, от которого, по мнению Ушакова, он (пруссак) не сможет отказаться. А Игнат Севастьянович и не думал отказываться. Зачем? Неожиданно подумал, а может, стоило письмо не Бестужеву отдать, а Шувалову? Тут же отверг мысль. Сколько бы Тайная канцелярия с тайнописью провозилась? Месяц? Два? Или рано или поздно на поклон к тому же Бестужеву пошли? Нет, все же правильно он сделал, что доверился Алексею Петровичу. Удастся теперь раньше контроль над французскими дипломатами взять, да и за Екатериной следить постоянно будут. Неожиданно подумал, что, получись задуманное у Великого канцлера, так не допустил бы того, чтобы баба на императорский трон покусилась. Вдруг Игнат Севастьянович поймал себя на мысли, что именно из-за нее ворвался в Россию дух вольтерьянства. Если во время Великой Отечественной он считал, что все зло от фашистов, то теперь неожиданно, побыв несколько месяцев в шкуре пруссака, понял, что ошибался. Франция принесла гнилой дух свободы в Россию. А свобода — это анархия и разруха. То ли дело прусская дисциплина. Игнат Севастьянович вдруг понял, что стал думать иначе. На мгновение испугался, уж не начала ли в нем просыпаться душа Адольфа фон Хаффмана. Не хватало еще раздвоения личности.

В замке вдруг что-то щелкнуло, и Игнат Севастьянович понял, что кто-то собирается войти. Думал, что сам граф Ушаков, но ошибся, в проеме появился солдат с миской.

— Я, чай, не злодей, — проговорил он, ставя ее на пол. — Вот только не уверен, будешь ли ты это есть, ваше сиятельство.

— Мне лишь бы червячка заморить, а то на пустой желудок умирать не хочется.

— Рано тебе, ваше сиятельство, о смерти думать. У нас сразу не казнят.

— Эко ты утешил.

— Мне тут с тобой балакать нечего. Ты просил тебе поесть принести, я принес.

Закрыл за собой дверь. Снова услышал Игнат Севастьянович, как поворачивается в замке ключ. Барон поднялся с соломы и подошел к миске. Взял в руки и оглядел содержимое. Огромная черная репа. Любимое блюдо Суворова Александра Васильевича, и не только его одного. Обтер ее об рукав и впился в нее зубами. Жадно стал жевать, благодаря служивого, что тот принес именно репу, а не что-нибудь другое.

Вскоре вновь дверь скрипнула. Барон взглянул на дверь, ожидая, что сейчас вновь войдет служивый и заберет тарелку, но вместо него вошел Шувалов. Александр Иванович подошел к пруссаку и оглядел того с ног до головы.

— Не думал, что тобой заинтересуется граф Ушаков, — проговорил он. — Не думал. Да, видно, есть у его сиятельства к тебе вопросы. Хочет знать он, кто ты? Да о чем с Великим канцлером не дале как вчера беседовал. Так что вставай, пойдешь со мной.

Игнат Севастьянович поднялся. Взглянул на Шувалова. Природа явно обделила инквизитора красотой. Вполне возможно, именно по этой причине он был таким злым. Такими же злыми были люди небольшого роста. Игнат Севастьянович вдруг вспомнил, что нарком Ягода был обделен именно этим.

— Советую честно признаться, — предложил Шувалов, — в противном случае с вами будет разговаривать кат.

Общаться с палачом у барона не было никакого желания, к тому же скрывать фон Хаффману от графа Ушакова нечего.

— Мне скрывать нечего, — проговорил Игнат Севастьянович и вышел из камеры следом за Шуваловым.

— Присаживайтесь, барон, — проговорил Ушаков, указав рукой на табуретку, что стояла рядом со столом. — В ногах, как говорят в России, правды нет. Вам врать нам не резон.

Игнат Севастьянович сел. Затем взглянул на Шувалова, что остался стоять в дверях.

— Ступайте, Александр Васильевич, — проговорил старый инквизитор, — я уж как-нибудь сам допрошу нашего многоуважаемого барона. Я ведь уверен, что мы с вами, уважаемый барон, как-нибудь да найдем общий язык?

Фон Хаффман кивнул. Взглянул на Шувалова и заметил, как у того изменилось лицо. Человек, приставленный к графу Ушакову самой Елизаветой Петровной, остался недоволен приказом. Вот только выбора у него не оставалось, и он должен был покинуть комнату. Когда за ним дверь закрылась, инквизитор взглянул на Игната Севастьяновича и проговорил:

— Надеюсь, вы, барон, понимаете, почему вы здесь?

— Где здесь? — Фон Хаффман сделал вид, что не ведает, куда он попал.

— Хорошо, — молвил Ушаков, — будем считать, что вы не знаете. Вы слышали о Тайной канцелярии, учрежденной еще при Петре Великом? — полюбопытствовал он.

— Конечно, — сказал Игнат Севастьянович.

— Так вот, повезло вам или угораздило, но вы оказались в Тайной канцелярии пока в качестве гостя.

— Гостя? — переспросил барон.

— Пока да.

— А это, — фон Хаффман продемонстрировал, что находится в штанах, рубашке и босиком, — как понимать?

— Издержки работы. Мои люди слишком прямо поняли мой приказ. Желаете, чтобы вернули вашу одежду?

— Конечно, — проговорил фон Хаффман, — по крайней мере, я в ней буду чувствовать себя комфортно.

Ушаков взял в руки колокольчик, что стоял на столе, и позвонил. Вошел Шувалов. Александр Васильевич ожидал, что граф предложит ему присоединиться к разговору, а тот вместо этого велел вернуть барону для начала сапоги. Шувалов скорчил недовольную рожицу и скрылся исполнять приказ. Пока его не было, Ушаков проговорил:

— Извините, барон, но мундир и саблю я вам вернуть пока не могу. Я еще не сделал вам свое предложение, а вы не согласились его принять.

Игнат Севастьянович тут же смекнул, что тот, скорее всего, предложит на него работать, и не ошибся. После того как Шувалов принес сапоги (и тут же покинул кабинет), а он их неспешно надел, Ушаков продолжил:

— Мне прекрасно известно, что вы встречались с Великим канцлером. Мне хотелось бы знать цель вашей встречи.

— Я просил графа посодействовать устроиться на службу…

— Не верю, чтобы просто так Алексей Петрович согласился встречаться с каким-то немцем, когда он вас, пруссаков, да этих лягушатников на дух не переносит.

Сухомлинов усмехнулся. Менять свое решение он не стал. Посмотрел на Ушакова пристально и произнес:

— Я доставил его сиятельству письмо французского короля их послу.

— Такие письма желательно доставлять сюда, а не отвлекать Великого канцлера по пустякам. С чего вы решили, что письмо заинтересует Бестужева?

— Это тайнопись.

— Эвон как! — воскликнул Ушаков. — Действительно правильное решение. Только у Бестужева есть шифры к таким бумагам. Сколько я ни пытался выманить их у него, никак не получалось. Только откуда какому-то заштатному барону известны секреты Российского государства?

Игнат Севастьянович вздрогнул. Как-то он и не подумал.

— Ведь французского посла несколько лет назад выгнали именно из-за переписки, которую Великому князю удалось прочитать. Позорное бегство Шетарди не прошло в Пруссии незамеченным. Король Фридрих отметил гениальный ум Бестужева.

Глаза Ушакова засветились каким-то загадочным блеском. Игнат Севастьянович так и не смог понять, был ли он восхищен канцлером или просто позавидовал, что самому ему не пришло в голову отслеживать тайную переписку послов.

— Бестужеву удалось, я так понимаю, расшифровать? — спросил инквизитор.

— Да.

— И что же в нем было?

— Мне неизвестно, но я могу догадываться.

— Вот как? И что же там, по вашему мнению, написано?

— Король Людовик предлагает переманить на свою сторону молодую Екатерину.

— Почему именно ее, а не кого-то другого?

— Петр Федорович, он пруссак в душе. Поклоняется и боготворит короля Фридриха.

— Это мне известно.

— Великий канцлер ненавидит как пруссаков, так и французов, отчего вряд ли пойдет на сделку как с теми, так и с другими.

— Но с вами-то он пошел, — усмехнулся Ушаков.

— Тут совершенно иной случай, ваше сиятельство. Видите ли, я — дезертир!

— Могу ли я узнать причину этого?

— Отчего же. Раз уж откровенно беседуем — в Пруссии мне грозила смертная казнь, и я вынужден был покинуть армию и бежать.

Ушаков встал из-за стола, подошел к маленькому окну, выходившему во двор Петропавловской крепости, и задумался. Замолчал и барон.

— Продолжайте, барон, — проговорил инквизитор. — О причине вашего бегства из Пруссии я могу догадаться — дуэль. — Повернулся, увидел удивленное лицо гусара и добавил: — Также мне известно, что уже в России вы вляпались в нечто подобное. Вы не можете жить без дуэлей, барон?

— Можно я, ваше сиятельство, промолчу?

— Не хотите говорить и не надо. — Ушаков вновь сел за стол. — Итак, выходит, Петр — не пойдет, Бестужев тоже. А я?

— Боюсь, что нет, ваше сиятельство, — проговорил Игнат Севастьянович, — должен вас огорчить, — лицо графа изменилось, — но ваше время медленно подходит к концу. Огромного влияния, того, что было раньше, у вас теперь нет. Вон к вам какого помощника приставили. — Барон кивнул в сторону двери, и Ушаков понял, кого тот имел в виду.

— А ему?

— А у него той власти нет, которая нужна французам. Да и кто даст гарантию, что через два-три года он займет ваше место. Так что остается только молодая Екатерина.

Ушаков посмотрел на барона и произнес:

— Тогда давайте я скажу, что задумал Бестужев, а вы, барон, всего лишь подтвердите, так оно или нет.

Инквизитор встал и начал ходить по комнате. Казалось, ему было так проще сосредоточиться на своих мыслях.

— В общем, так. Письмо от короля послу несло информацию завербовать Екатерину Алексеевну, и Бестужев это понял. А тут еще вы с просьбой устроить вас на русскую службу. Вы пруссак — он вас, конечно, не любит, но французов ненавидит еще больше. Он с удовольствием помог бы вам пристроиться в какой-нибудь полк в благодарность за то, что немцы когда-то помогли ему добиться определенных высот, да вот только есть маленькая загвоздка. Немцев сейчас не любят. Только один человек, как вы сказали, их, боготворит — Петр Федорович. Так почему бы не убить двух зайцев сразу. Помочь вам и пристроить к государю надежного человека, что будет держать его под контролем. Без советов которого этот юнец и шагу не ступит. У вас, барон, не было выбора. Вы согласились. Я прав, барон?

— Так точно, ваше сиятельство.

Ответил по-военному, отметил про себя Ушаков, а это значит, действовать нужно напрямую, а не ходить кругами.

— Согласились бы вы, барон, доставлять мне информацию о действиях Бестужева? — вдруг спросил прямо в лоб инквизитор.

— Увольте, ваше сиятельство, — ответил Игнат Севастьянович, понимая, что таким образом он подписывает себе смертный приговор.

— Ну, такой ответ я и ожидал. Спросил так, чтобы проверить вашу реакцию. Если вы не хотите информировать о Бестужеве, то не будете и распространяться и о нашем с вами разговоре. Или я неправ?

— Правы, но только при условии, если Бестужеву не стало известно о причине моего ареста. Ведь я же вам поведал, о чем мы с ним говорили на встрече.

— Я гляжу, вы не глупы, барон. Что ж, если Алексей Петрович вдруг поинтересуется, то можете сказать все, о чем мы с вами только что говорили.

— Даже о том, что вы предлагали о нем доносить?

— Даже об этом. Вы ведь все равно отказались. — Ушаков улыбнулся. — Вы ведь собираетесь информировать Бестужева о действиях князя Петра Федоровича и его супруги?

— Да.

— Тогда, может, решитесь продублировать эту информацию и для меня.

— Это приказ?

— Пока просьба.

Игнат Севастьянович задумался. Информировать Тайную канцелярию о состоянии дел у наследника престола он должен, так как от этого будет зависеть судьба страны. Но не окажется ли он в положении стукача? Ответить Ушакову категорично — нет, значит остаться здесь навсегда, дать утвердительный ответ — и на свободе, а там поступать хитро. Доводить до великих сановников только ту информацию, с которой ему самому не справиться. Удастся самому наставить на путь истинный Петра (насчет Екатерины он не надеялся), так это просто замечательно, если нет, то тогда пусть канцлер да инквизитор этими делами занимаются.

— Хорошо, — проговорил фон Хаффман, — я буду дублировать отчеты.

— А я уж попытаюсь посодействовать Алексею Петровичу в его начинаниях.

Игнат Севастьянович удивленно взглянул на Ушакова.

— А что вы на меня так смотрите, барон? Я поддержу Бестужева, когда он будет просить у государыни разрешение на создание личного полка князя Петра Федоровича. Ведь должен же быть у наследника полк, которым вы бы смогли командовать. — Инквизитор улыбнулся. — Я даже могу помочь вам подобрать служивых. Обрусевших немцев, — пояснил он.

И все же к нему Ушаков решил приставить своих людей, решил Игнат Севастьянович. Ладно, решил он, разберемся. Может, кто и пригодится. Инквизитор взял колокольчик и позвонил. Вошел Шувалов (он, видимо, так никуда не уходил, а простоял все время за дверями).

— Барон свободен, — проговорил граф, — верните ему одежду и оружие. Да проводите до ворот.

Барон фон Хаффман поднялся с табуретки.

— Благодарю вас, граф, — проговорил он.

— Благодарить будете потом, а сейчас ступайте…

Вернувшись в трактир, Игнат Севастьянович поднялся к себе в квартиру и затребовал, чтобы ему нагрели воду. Хотелось смыть с себя запах казематов. Немного подумать и отдохнуть. Пока Глаша возилась с водой, фон Хаффмана вдруг осенило, что с момента прибытия его в Санкт-Петербург он не курил. Возиться с трубкой ему не хотелось, а самокрутку сделать было не из чего.

После того, как вымылся и пообедал, Игнат Севастьянович уединился в своей квартире. Уже ближе к ночи в дверь постучались. Он подошел, открыл и обомлел. На пороге стояла Глаша.

ГЛАВА 8

Санкт-Петербург — Ораниенбаум.

Сентябрь 1745 года.

Елизавета Петровна прочитала бумагу, поданную ей Бестужевым, и произнесла:

— Гнать и этих французов из столицы! Не хватало, чтобы они против меня Екатерину с Петром настраивали! Гнать их поганой метлой, чтобы духу их тут не было!

Гнев императрицы можно было понять. Алексей Петрович, сначала не желавший показывать послание государыне, передумал. Решив, что это будет неплохой козырь в его политической игре. Причем сделал это в присутствии важнейших людей государства, среди которых был и граф Ушаков. Хотелось до боли увидеть реакцию инквизитора на очередной свой провал. Ведь это его работа разоблачать шпионов и заговоры в России. Бестужев уже давно догадывался, как тот кусает локти от того, что расшифровка корреспонденции иностранных послов на родину проходила не через Тайную канцелярию.

— Зачем, матушка? — проговорил неожиданно граф Ушаков. — Ну, выгоним из России этого злодея, так супостаты других пришлют, а мы и ведать не будем об их планах. Тут же все налицо, вот заговор, а вот злодеи. Бери — не хочу. Дадим им вольготно себя чувствовать.

— Вот так вот дать свободно по нашей земле бродить да козни строить?

— А мы к государыне, чтобы они вольготно себя не чувствовали, к Петру Федоровичу да Екатерине Алексеевне людей приставим, — предложил инквизитор. Затем взглянул на Бестужева и добавил: — Раз уж ты, ваше сиятельство, эту игру затеял, то и продолжай. Есть небось задумка? Знаю, что есть. Без нее ты бы с эпистоляцией этой не посмел бы при всех нас государыню тревожить. Тет-а-тет переговорил бы. Или я не прав, Алексей Петрович?

— Гляжу, от тебя ничего, Андрей Иванович, не утаишь.

— Так на то мы, Алексей Петрович, и Тайная канцелярия, чтобы о тайном да секретном ведать. Так есть у тебя задумка, граф?

— Есть.

— Излагай, ваше сиятельство! — приказала Елизавета.

— Боюсь, что не понравится оно тебе, матушка.

— Ты излагай, а уж мы там решим: понравится оно нам или нет.

Бестужев поклонился. Оглядел присутствующих дворян, задержал свой взор на графе Ушакове, словно ища у старого инквизитора поддержку. Андрей Иванович подмигнул, и Алексей Петрович понял, что тому все ведомо.

— Видишь ли, матушка, — издалека начал Бестужев. — Прогнать этих мерзавцев из России, конечно же, можем, как это уже раз сделали с маркизом де Шетарди, да вот только вместо них Людовик XV пришлет других. Я, конечно, понимаю, что ты симпатизируешь французскому королю, да вот только он таких чувств к тебе не испытывает. Об этом вон письмецо его к дипломатам громко кричит. Может, не стоит, матушка, их гнать?

— Не тяни, Алексей Петрович, а то прогоню тебя, — прервала Елизавета, — раз уж начал говорить, так говори по существу. Что ты, граф, предлагаешь?

— Разрешить Петру Федоровичу иметь свою армию.

— Что? — вспыхнула императрица, вскакивая с трона. — Ты совсем ополоумел, канцлер?

— А по мне, дело говорит Алексей Петрович, — подал свой голос Ушаков.

Все взглянули на него в ожидании, что гнев Елизаветы обрушится и на графа. Та опустилась в кресло и молвила:

— Ладно, продолжай, граф. Хотя помни, к чему могут привести твои идеи. Али забыл, к чему привела такая вот потеха Софью?

— Ты, случаем, государыня, не на своего батюшку намекаешь? — уточнил Бестужев.

— А я гляжу, умен ты, Алексей Петрович. Значит, ведаешь, а раз ведаешь, так тебе и ответ в случае чего держать.

— Ведаю, государыня. Вот только мы не армию позволим великому князю, а полк. Ну, или на крайний случай человек сто.

— Так и этих ста, Алексей Петрович, будет достаточно, чтобы свергнуть меня.

— Экак ты его, матушка, боишься. Да только он чужеродное вкрапление на земле русской. Все ему не по нутру. Народ сразу же поймет, что к чему, да и скинет.

— А я к тому времени в лучшем случае монахиней буду.

По залу прокатился поддерживающий императрицу ропот. Многие из присутствующих понимали, что вслед за головой Елизаветы Петровны (племянничек может и не пожалеть тетку) полетят и их головы.

— Сам окажусь среди вас, — проговорил Бестужев. — Да вот только мы отрядом из ста человек командовать своего поставим. Человека проверенного.

— Не приблизит Петруша к себе русского, Алексей Петрович, — проговорила Елизавета. — Сам ведаешь, что голштинцы ему нужны…

— А пруссака, матушка? — поинтересовался Великий канцлер.

— Пруссака, — государыня задумалась, — пруссака приблизит. Тем более, Петруша короля ихнего, Фридрикуса, боготворит. Да вот только где мы такого пруссака возьмем, чтобы он верой и правдой мне служил? Не желаю я, чтобы у Петра Федоровича свой Лефорт появился.

— Не появится, матушка, слово даю, — проговорил Бестужев.

— Эх, Алексей Петрович, да твоими устами мед пить. Ладно, дай мне срок подумать.

Ушаков этого ожидал. Взглянул на Великого канцлера. Тот замялся. Не решается поперек сказать.

— Так долго думать, государыня, нельзя, — проговорил Андрей Иванович. — Французы уже шахматную партию играть начинают, а мы только с тобой фигуры расставляем. Может быть, стоит согласиться с планом Алексея Петровича?

— Торопишь ты меня, батюшка, ой торопишь. В этом деле подумать нужно…

— Так за тебя это уже твои верные советники продумали. Тебе только решение принять. Разрешить Петру Федоровичу солдат своих собственных иметь.

— Ну, мне бы взглянуть на вашего пруссака. Да поговорить.

— Я прикажу, чтобы он прибыл в Летний дворец, государыня, — проговорил Бестужев.

— Не сейчас, Алексей Петрович, не сейчас. Давай вечерком. Чай, это на политическую ситуацию не повлияет?

— Не повлияет, матушка.

— Вот и хорошо, а теперь ступайте.

До того памятного для Игната Севастьяновича дня жизнь словно замерла. В ожидании сообщений от Великого канцлера дни тянулись медленно. Барон в основном коротал время в обществе графа Бабыщенко, что наведывался в трактир. То за игрой в карты, за бутылкой превосходного вина, которое обнаружилось в подвалах у Тихона. Трактирщик при виде монет, подаренных Бестужевым, готов был отдать барону все самые лучшие напитки в надежде на то, что ему удастся приобрести их куда больше у заморских купцов. Кроме всего прочего, не опасаясь за свою жизнь, Игнат Севастьянович начал прогуливаться по городу. Теперь, когда на горизонте забрезжили хоть какие-то перспективы, он мог уделить время для таких прогулок. Вечера, а иногда и ночи проводил в постели с Глашей, отчего изредка, да и ловил на себе сердитый взгляд Тихона Акимовича. В итоге в первые сентябрьские дни это безделье ему наскучило. Игнат Севастьянович уже хотел было ввязаться в какую-нибудь неприятную историю. Вызвать знакомых французов на дуэль, в конце концов. Когда вдруг в дверь его квартиры на втором этаже постучались. Барон прекратил чистить свой пистолет, встал из-за стола и направился открывать. Когда он это сделал, то обомлел. На пороге в парадном мундире с начищенными до блеска пуговицами, в накрахмаленном белом парике, опираясь на шикарную трость с позолоченным набалдашником, стоял князь Сухомлинов.

— Не ожидал? — спросил Феоктист, входя в квартиру. Не дождавшись ответа, оглядел помещение: — Так вон ты где обитаешь? Ну, ничего, вроде вскоре тебе придется сменить постой. Елизавета Петровна тебя к себе требует. Вот и отправил меня граф Бестужев за тобой. — Окинул взглядом барона и добавил: — Придется тебе, брат, переодеться, ну не в таком же виде к императрице на прием идти.

Фон Хаффман и сам понимал, что в халате, пусть даже из отменного китайского шелка, в тапках, сшитых русскими умельцами наподобие турецких, с непобритым лицом (пусть и щетина всего лишь трехдневная) идти на прием нельзя.

— Мне бы минут десять, — проговорил он, направляясь в соседнюю комнату.

— Да хоть час, — молвил князь, закрывая входную дверь. — Государыня нас с тобой, вернее тебя, ждет вечером. Считай, что твоя судьба сейчас решается.

Феоктист Сухомлинов подошел к столу. Взглянул на пистолет, потом взял бокал с красным вином и принюхался. Сделал глоток, выплюнул и произнес:

— Я гляжу, ты, барон, на широкую ногу живешь. Вино-то урожая тысяча семьсот шестнадцатого года.

Как любой пьяница, князь Сухомлинов мог с трех глотков определить, что это за вино, когда оно собрано и откуда привезено. Только сейчас ему было не до этого. Его внимание привлекала старая газета «Ведомости». Она лежала на подоконнике. Верхний лист ее, словно по линейке, был оторван. Тут же рядом с ней лежал этот лист, порванный на несколько одинаковых прямоугольников, стояла раскрытая табакерка. Но больше князя Сухомлинова поразила свернутая из одного из газетных прямоугольников трубочка. Он взял ее в руки. Минуты три крутил ее в руках, пытаясь понять, что это и для чего предназначается, наконец не выдержал и положил обратно, на подоконник.

Из комнаты в гусарском мундире вышел барон. Князь невольно присвистнул.

— Ну, как, сойдет для приема? — полюбопытствовал пруссак.

— Еще как. Слышь, дружище, — молвил Феоктист, — ты мне поясни, что это такое? — и князь рукой показал на газетную трубочку.

— Самокрутка, — проговорил барон, запихнул в рот и поджег огнивом.

В комнате запахло паленой бумагой и знакомым до боли табаком. Князь выругался. У него не хватило ума поднести этот странный предмет к носу и понюхать. Между тем Игнат Севастьянович пару раз затянулся и затушил самокрутку. Положил на подоконник и спросил:

— Ну, и когда пойдем к государыне?

— Чуть позже. А сейчас пойдем, перекусим немного. У меня там, — он дотронулся рукой до живота, — внутренности уже между собой диалоги вести начали.

Лишь только после плотного ужина, который себе закатил князь Сухомлинов, они отправились в карете. Прибыли как раз в тот момент, когда начало смеркаться и на улице стали зажигать фонарщики один фонарь за другим. Кучер остановил карету перед главным входом. Открыл для князя и барона дверь и помог им выбраться.

— Вот и приехали. Если вы понравитесь государыне, то служба вам обеспечена.

Игнат Севастьянович промолчал. Он прекрасно понимал, что князь имел в виду сейчас не внешние качества барона, а его сущность. Если Елизавете удастся разглядеть в пруссаке преданного империи человека, подчиняющегося только ей, а не великому князю Петру Федоровичу, то его судьба решена. Тут же будет составлена бумага, позволяющая бывшему принцу Карлу Петеру Ульриху Гольштейн-Готторпскому, а теперь наследнику русского трона великому князю Петру Федоровичу иметь собственное войско, пусть состоящее на первом этапе всего лишь из ста человек. Зато, как отметил Игнат Севастьянович, на пять лет раньше, чем это произошло в той истории, которую он прекрасно помнил.

Место, в которое приехала карета князя Сухомлинова, Игнат Севастьянович не узнал (сюда он так и не успел прогуляться). Он долго осматривался, пока не различил знакомые очертания. В будущем в этом месте построят Михайловский замок. Именно в нем найдет свою смерть император Павел. Сейчас же на его месте стоял деревянный летний дворец, построенный по проекту Растрелли. По повелению любящей пышность и великолепие Елизаветы Петровны, он, несмотря на то, что строился как временный, был отделан с большой роскошью. Игнат Севастьянович неожиданно вспомнил, что по приезде в Петербург Елизавета Петровна велела строить для себя сразу два дворца, один временный, деревянный, около Полицейского моста, другой каменный на набережной Невы.

— Вылезай, барон, — проговорил князь Сухомлинов, когда карета остановилась. — Приехали.

Они выбрались из кареты и направились к дворцу. Вошли в двери, по сторонам которых стояли два семеновца, поднялись на второй этаж, прошлись по длинному коридору (казалось, ведущему в бесконечность) и остановились. Служивые преградили им дальнейший путь. Пришлось стоять и ждать, пока из тронного зала не вышел Бестужев.

— Привел, князь, — проговорил он. — Хвалю. Теперь постой здесь да подожди. Мы уж как-нибудь без тебя. — Затем взглянул на барона, покачал недовольно головой, и Игнат Севастьянович понял, что канцлер догадался, что тот побывал в Тайной канцелярии. — Ступай за мной.

Барон фон Хаффман вошел в просторный имперский зал, посреди которого стоял трон. На нем в роскошном платье восседала императрица. Утверждалось, что она никогда не надевала одно и то же платье дважды. На голове аккуратная прическа и диадема. Справа и слева от трона два семеновца. У обоих штыки прикреплены к ружьям. Вдоль стены восседали в креслах дворяне. По памяти Игнат Севастьянович припомнил почти всех. Заметил, как пристально смотрит на него Ушаков, удивленно взирает Кирилл Разумовский, с недоверием пожирает Шувалов.

— Вот, матушка, — проговорил Бестужев, — человек, о котором я тебе давеча докладывал.

— Ты садись, Алексей Петрович, — молвила Елизавета и стала оглядывать прусского гусара.

Черный мундир, начищенные до блеска сапоги, на боку сабля (почему-то у Игната Севастьяновича ее не отобрали), гусарский колпак прижат к груди левой рукой. Волосы заплетены в две косички и торчат в стороны. Топорщатся черные усы, а в глазах какая-то хитринка. Вот и пойми, можно ли доверять ему.

— Кто такой? — поинтересовалась она, когда Великий канцлер занял положенное ему место.

— Прусский барон Адольф фон Хаффман. Прибыл, чтобы поступить на русскую службу.

Елизавета задумалась. Покосилась на дворян и произнесла:

— Я желаю лично поговорить с бароном. Без лишних глаз и ушей.

Встала с трона и направилась к маленькой дверце с правой стороны от трона.

— Ступай за мной, барон!

Игнат Севастьянович щелкнул каблуками и, повернувшись, чеканя шаг, последовал за ней. Вошел в небольшую комнату. Диванчик у стены, несколько шкафов, что выглядят почему-то не к месту. Портрет Петра Великого. Стол со всеми письменными принадлежностями, на полу ковер с маленьким ворсом. Императрица присела на диванчик и проговорила:

— Рассказывай, да подробно. Кто такой, почему в Россию приехал. Ведь от этого много чего зависит, да не ври.

Пришлось Игнату Севастьяновичу рассказать, как служил в полку Черных гусар, как приехал в свой замок и вынужден был ввязаться в дуэль (из-за женщины), как бежал из армии. Как путешествовал с французами.

— Так это ты тайное письмо у французов выкрал? — спросила молчавшая до этого императрица.

— Я, ваше величество, — ответил Игнат Севастьянович и улыбнулся. Он уже понял, что Бестужев довел содержание письма до ушей государыни. Он представил, как та разгневалась. Даже предположил, что вскоре оба посла с шумом вылетят из России.

— Продолжай, — проговорила между тем Елизавета.

А продолжать, в общем-то, больше было не о чем. Пришлось рассказать о Мюнхгаузене, о графе Бабыщенко и князе Сухомлинове, что согласились похлопотать за него перед важной персоной.

— Вот тогда-то письмо французское и пригодилось, — закончил свой рассказ барон.

Елизавета Петровна замолчала. Еще раз оглядела гусара, словно раздумывая, стоит ли ему доверять Петра Федоровича, наконец решилась и произнесла:

— Готов ли ты на службу, барон, поступить, которую тебе Великий канцлер предложил?

— Так точно, ваше величество.

— Подчиняться мне, а не наследнику престола?

— Так точно, ваше величество.

— Что ты заладил, так точно, да так точно, — вспыхнула Елизавета. — Ты же немец, могу ли я тебе доверять?

— Можете, ваше величество! Я ведь хоть и родился в Пруссии, но всем сердцем прикипел к России.

— В отличие от Петра Федоровича, — прошептала Елизавета, а барон сделал вид, что этого не заметил. — Хорошо, — сказала она после минутного молчания, — считай, что твоя судьба решена. Даю тебе два дня, чтобы все дела в столице уладить. В скором времени выезжаешь в Ораниенбаум. А теперь пойдем и сообщим о моем решении графам Бестужеву да Ушакову, уж больно они за тебя ратовали.

Вышли в тронный зал. Елизавета тут же потребовала писца, тот появился незамедлительно. Сразу же взял в руки перо и приготовился записывать приказ. Когда же на бумаге Елизавета поставила свою роспись, граф Ушаков, и Великий канцлер Бестужев облегченно вздохнули. Теперь у них было всего два дня, чтобы подыскать в русской армии обрусевших немцев, преданных Елизавете и готовых послужить Петру Федоровичу.

Когда все стали расходиться, Бестужев окликнул барона. Игнат Петрович остановился.

— А ты, барон, — проговорил канцлер, — останься. Мне нужно с тобой поговорить. Вопросы, понимаешь, накопились.

Фон Хаффман понимающе кивнул. Вдвоем они вышли из тронного зала. Бестужев подошел к князю Сухомлинову и молвил:

— Ступай, брат, мы еще с бароном обсудим кое-какие вопросы. Не опасайся, мой денщик доставит его потом на квартиру.

— Значит, покидаете нас, господин барон? — проговорил Тихон Акимыч через три дня после того, как у Игната Севастьяновича состоялся разговор с императрицей.

— Покидаю, — отвечал фон Хаффман, расплачиваясь с трактирщиком за жилье. — Я поступил на службу и теперь вынужден перебраться в Ораниенбаум.

— Неужто на службу к самому великому князю?

— К нему.

Тихон разочарованно покачал головой. Выбор пруссака он не одобрял, и будь перед ним русский, высказал бы все, что он об этой авантюре думает, но сейчас рядом стоял немец, а у них душа потемки. К тому же, несмотря на то что он и был пруссак, этот иноземец пришелся ему по сердцу. За месяц постоялец заплатил в срок. Стряпней (в отличие от других) был доволен.

— Вы уж нас не забывайте, — добавил вдруг старик, — если дела вдруг пойдут не так, всегда рад вам предоставить квартиру.

Игнат Севастьянович прекрасно понимал, что Тихон Акимыч лукавил. Ни один трактирщик не предоставит жилье человеку с материальными проблемами, а они обязательно возникают, когда вдруг дела начинают идти не так.

— Господин барон нас покидает, Глаша, — проговорил Тихон, когда к стойке подошла девушка. — Он получил выгодную должность и вот теперь уезжает из города.

— Как жаль, господин барон, — молвила девушка и сделала такое лицо, словно только что проглотила кислую дольку лимона.

— Увы, фройляйн, но служба зовет, — сказал Игнат Севастьянович и подмигнул девушке. Глаше уже вчера было известно, что его переводят офицером во вновь образующийся гарнизон города Ораниенбаума. Девушка вначале просилась с ним, но гусар был категорически против. Это могло бы помешать его задумкам, а они вдруг неожиданно у него появились. Игнат Севастьянович понял это, когда, проходя мимо одного из городских соборов, увидел юродивого. Тот сидел и произносил непонятные фразы. Барон остановился и прислушался. Внезапно грязный ободранный мужичок в одном лапте произнес:

— Подай копеечку.

Игнат Севастьянович вытащил кошель и высыпал тому в рваную шапку несколько полушек. Глаза у юродивого засветились, и он вновь залепетал. Он сгреб денежки и запихнул за пазуху. Взглянул на человека в черном мундире, неистово начал креститься и произнес:

— Дым, взрывы, война.

— А что, если… — пролепетал Игнат Севастьянович.

О чем мог говорить сумасшедший? О будущем?

Прошлом? Или это был бессмысленный набор фраз, навеянный внешним видом гусара? Но, как бы то ни было, это натолкнуло Игната Севастьяновича на мысль. Неожиданно он понял, что должен рассказать о будущем. В голове завертелись «шестеренки» и стала вырисовываться картинка грядущего разговора с великим князем. Вспомнилась старинная легенда о монахе Авеле. Как помнил фон Хаффман, тот еще не родился. Ему еще предстояло появиться на свет в одной из глухих деревень. И уж если тот смог предсказывать судьбу России во времена Екатерины Великой, то он вполне может попытаться сделать это уже сейчас. Вот только стоит ли делать это самому или найти посредника (наподобие блаженного, что сидел сейчас напротив него)? Сделать из него нового Нострадамуса. Причем такого, чьи слова смогли бы кроме всего прочего не только предсказывать предстоящие события, но и влиять на них. Жаль, конечно, что все эти предсказания будут недолгими. В один момент кто-нибудь к ним прислушается. Механизм истории на мгновение замрет, а затем выберет другой путь, а в этом случае все его знания сводятся к нулю. То есть не будут ничего стоить. Барон нащупал в кармане трубку. Достал ее и закурил.

— Интересно, а Петр Федорович так же обожает мистику, как будет обожать ее Павел? — спросил он вслух, разглядывая юродивого.

Об этом можно было узнать, познакомившись с будущим императором лично.

Считалось, что Петр Федорович был инфантильной личностью. Как писала в своих мемуарах его супруга: «Он (Петр) накупил себе немецких книг, но каких книг? Часть их состояла из лютеранских молитвенников, а другая — из историй и процессов каких-то разбойников с большой дороги, которых вешали и колесовали». Вот только можно ли было верить женщине, которая вероломно скинула его с помощью гвардейцев с законного трона? Вполне возможно, она просто пыталась обелить себя, унизив таким образом своего супруга. Как помнил Игнат Севастьянович, она терпеть не могла, когда Петр Федорович музицировал на своей скрипке. Интересно, он умел на ней играть или нет? Впрочем, как отметил фон Хаффман, сейчас не об этом. В исторических хрониках о том, был ли император поклонником мистики, не сообщалось.

— Надеюсь, Павел пошел в отца, — прошептал он.

Окрыленный неожиданной идеей, фон Хаффман вернулся в трактир, где и застал своих приятелей. Князь Сухомлинов и граф Бабыщенко в ожидании его коротали время за чаркою вина. Увидев барона, Феоктист встал из-за стола, оставив своего товарища в одиночестве, и направился к Игнату Севастьяновичу навстречу.

— Пойдемте в вашу комнату, барон, — проговорил он.

Пруссак утвердительно кивнул. Они поднялись на второй этаж. Именно там князь и сообщил, что Бестужеву удалось найти несколько человек, что готовы были поступить на службу к Петру Федоровичу. Как утверждал Феоктист, были это обрусевшие немцы.

— Я вот тут подумал, — проговорил Игнат Севастьянович, — что, может быть, стоит сделать так, чтобы сотня великого князя состояла наполовину из немцев и русских.

— Зачем? — не понял князь Сухомлинов.

— Это даст возможность Петру Федоровичу понять русскую душу. Пока он еще подросток, есть шанс изменить его отношение к своему народу.

— А зачем? — еще раз задал все тот же вопрос князь.

— Чтобы после смерти Елизаветы Петровны, — барон взглянул на Сухомлинова и осознав, что тот может неправильно его понять, пояснил: — Когда-нибудь она все равно умрет, князь. — Князь кивнул. — Так вот после смерти государыни именно он станет наследником престола.

— Или сын Петра, — высказался Феоктист.

— Если Елизавета успеет в последние дни жизни написать завещание, — подсказал Игнат Севастьянович.

— Хорошо, пусть не успеет. Пусть его выкрадут и сожгут. Ладно, пусть будет Петр, и что тогда?

— Тогда будет гарантия, что Екатерина, а в ней вообще ни капли русской крови, не взойдет на престол.

Князь рассмеялся.

— Вы мне, князь, не верите, а я не исключаю такой возможности. Несколько «неправильных» реформ, недовольство Петром III, и никакой гарантии, что поддерживаемая гвардией Екатерина не взойдет на престол.

Феоктист махнул рукой.

— Вы бредите, барон. Но так и быть, только по дружбе, я передам ваши мысли Великому канцлеру. Кстати, совсем забыл. Бестужев требует, чтобы вы прибыли в Ораниенбаум как можно раньше.

Пруссак удивленно взглянул на князя Сухомлинова.

— Французы начали игру, а Бестужеву это не нравится, — проговорил офицер. — А теперь пойдемте и присоединимся к нашему другу, пока он чего-нибудь там внизу не натворил.

Спустились в зал. Присоединились к графу Бабыщенко. Посидели втроем еще немножечко. Сначала ушел граф, а затем и князь. Ночью к нему вновь пришла Глаша. Вот тогда он и рассказал ей, что вынужден покинуть столь гостеприимный дом. Тогда у нее были красные от слез глаза. Зато сейчас она была невозмутима.

— Мне удалось купить вам коня, барон, — проговорил Тихон Акимыч, — как вы и просили. Он ждет вас на улице.

— Спасибо, любезный, — произнес Игнат Севастьянович и вышел из трактира.

На улице, у чугунной ограды был привязан вороной конь. Барон оглянулся на трактир, улыбнулся. Подошел к нему, вскочил в седло и поехал.

Барон остановил лошадь перед огромной лестницей, ведущей к дворцу, построенному когда-то для его сиятельства князя Александра Даниловича Меньшикова. Тут же подбежал к нему слуга в голубой ливрее, коротких до колен серых штанах, белоснежных чулках и начищенных до блеска туфлях. Схватил лошадь за узду, давая возможность приехавшему господину с нее слезть.

— Спасибо, любезный, — проговорил фон Хаффман, когда твердо стоял на земле. Запустил руку в карман и вытащил копеечку. Протянул слуге и сразу же отметил недовольную гримасу оного. Понять, что именно послужило причиной такой реакции, было достаточно сложно. То ли монетка оказалась не той, на которую он рассчитывал, то ли ему не понравилось, что перед ним в который раз был немец. Барон сделал вид, что не заметил его реакции. — Я к его высочеству, — проговорил Игнат Севастьянович.

Слуга выдавил нечто напоминающее улыбку и указал рукой в направлении лестницы.

— Благодарю, любезный, — сказал барон и направился в указанном направлении.

В Ораниенбауме он бывал один раз и прекрасно знал, где находятся покои Петра Федоровича. Сейчас же ему приходилось делать вид, что он здесь впервые. Поднялся на первую площадку и оглянулся. Слуга уводил его коня в сторону конюшни. Оставалось надеяться, что о нем тут позаботятся. На второй остановился, чтобы оглядеть парк. Отметил про себя, что с этих пор до тех, когда он был здесь, тот не изменился. Вот только деревья были еще не такими большими, но то и понятно. По ним еще трудно было понять, что наступила осень. Листья еще зеленые, высаженные цветы, что росли вдоль аллей, радовали глаз, а небо было таким голубым, что просто зачаровывало. О том, что наступила осень, говорило лишь солнышко, которое даже в середине дня уже не так сильно грело. Радовало еще то, что не было ветра, пронзительного и холодного. Да и площадь перед дворцом не была превращена в военный плац, где под игру флейт, грохот барабанов в скором будущем будут маршировать голштинцы. Накатившие мысли о своем предыдущем приезде сюда отогнал. Будет возможность, решил Игнат Севастьянович, поностальгирует. Вспомнит свою бурную молодость, но не сейчас. На всякий случай оглядел себя с ног до головы и остался доволен. Поднялся на самый вверх и остановился перед дворцом. Сейчас он был окрашен в небесно-голубой цвет. Серая крыша, маленькая башенка с золотой короной. Дубовые ворота, возле которых лакеи все в тех же камзолах. Чуть правее карета князя, видимо, тот собирался на конную прогулку. Все суетятся, бегают. И среди этого хаоса «огромным ярким пятном» человек в темно-зеленом, расшитым золотым позументом, кафтане. На голове треуголка, а в руках трость. Именно к нему и решил обратиться барон. Легкой кавалерийской походкой Игнат Севастьянович направился к нему. Остановился. Снял с головы колпак. Щелкнул каблуками, как это делали немцы, поклонился и произнес:

— Позвольте представиться — барон фон Хаффман, прибыл к великому князю по повелению ее императорского величества Елизаветы Петровны.

Протянул бумагу, написанную под диктовку Бестужева одним из государевых чиновников и подписанную государыней. Человек в темно-зеленом мундире взял ее в руки, но прежде, чем прочитать, представился:

— Личный библиотекарь князя Петра Федоровича — Якоб Штелин.

Человек, назначенный Елизаветой Петровной сразу же после приезда наследника в Россию и пробывший с ним до самого его падения. Известный математик, в друзьях у которого был Карл Филипп Эммануил Бах, второй из пяти сыновей Иоганна Себастьяна Баха. Как и отец — композитор и музыкант. Один из основателей классического музыкального стиля, сочинял в эпохи рококо и классицизма. Если память не изменяла Сухомлинову, Штелин сейчас принимал участие в подготовке издания Академией наук первого атласа Российской империи.

Якоб развернул документ, пробежался по нему взглядом и улыбнулся.

— Рад вас видеть, барон. Сейчас я позову человека, и он вас проводит в кабинет наследника. Боюсь, что с поездкой придется подождать. — Он огляделся. Взглядом отыскал нужного ему человека (им оказался немец) и позвал: — Гюнтер!

Гюнтер был двухметровым великаном. Ему бы в гвардии Фридриха II Великого служить, а не прозябать в лакеях Петра Федоровича. Идеальная фигура для солдата, и вполне подошел бы для будущей роты, если бы не одно «но»! Игнат Севастьянович (тут, наверное, в нем проснулся дремавший Адольф фон Хаффман) предпочел бы видеть все же кавалеристов при будущем императоре. От них, как считал барон, было бы куда больше пользы в данный момент, чем от пехотинцев. Так что придется пока Гюнтеру в лакеях побыть.

По распоряжению Штелина, тот отвел барона фон Хаффмана в кабинет Петра Федоровича. Прежде, чем войти, лакей остановил Игната Севастьяновича рукой, затем вошел внутрь. Его минуты две не было, наконец он вышел и произнес:

— Его высочество ждет вас, барон.

Игнат Севастьянович толкнул дверь и вошел в комнату. Огляделся. Просторное помещение. Стены обтянуты тканью. Несколько портретов, среди которых Сухомлинов узнал Петра Великого. Вполне возможно, решил он, что таким образом императрица пыталась пробудить в мальчишке дремавшие чувства. Ну, не полноценный же Петр Федорович, в конце концов, немец. Все же есть в нем русская кровь, доставшаяся ему от дочери Петра Алексеевича — Анны. Паркетный пол, начищенный до блеска и поскрипывающий под сапогами. Вдоль стен множество полок, что были заставлены солдатиками, сделанными не только из олова, но и из дерева, воска, свинца и, как отметил Игнат Севастьянович, скорее всего из ваты, закрепленной сахарной пудрой. У дедушки явно солдатиков в свое время было куда меньше. Петр Великий предпочитал играть в другие игры. На огромном столе — игрушечная фортификация. Вокруг него сотня маленьких плоских солдатиков из серебра. В углу, у самых балконных дверей две механические фигуры саксонской работы.

Когда барон вошел в кабинет, Петр возился с солдатиками. В этот момент у Игната Севастьяновича язык не повернулся, чтобы назвать его по имени. Наследник государственного трона выглядел совсем мальчишкой. Петр взглянул в его сторону только тогда, когда барон закашлял. Посмотрел пристально, по-видимому, оценил униформу гусара, так как тут же вернул одного из серебряных солдатиков, что сжимал в руке, на место. В спешке поставить его твердо на гладкую поверхность стола не смог, отчего тот тут же свалился на бок. А дальше был принцип домино. Вот только в этот момент наследника это уже не интересовало. И если свою супругу он оставил в Петергофе ради детской забавы, то теперь солдатиков кинул из-за гусарского мундира.

— Позвольте представиться, Ваше Высочество, — проговорил князь Сухомлинов, — прусский барон Адольф фон Хаффман.

От слов «прусский барон» глаза Петра Федоровича засветились.

— Прибыл к вам по личному распоряжению Ее Величества Елизаветы Петровны.

Протянул бумагу, но Петр ее в руки брать не стал. Зато взял колокольчик и позвонил. Тут же из соседней комнаты вышел негр.

— Нарцисс, позови мне писаря.

Пятясь спиной, негр выскользнул в ту дверь, через которую только что вошел Сухомлинов. Пока не пришел писарь, Петр осмотрел гусара с ног до головы. Все время молчал и лишь только раз спросил:

— В каких войсках Фридриха Великого вы служили, барон?

— Черные гусары.

Петр понимающе кивнул, хотел было что-то еще спросить, но тут в кабинет вошел Нарцисс.

— Писарь, — проговорил он, открывая дверь и пропуская того в кабинет.

С подносом (на котором чернильница и перо) в одной руке, в другой свернутая бумага, он поклонился князю и подошел к маленькому столику, на который Игнат Севастьянович и внимания не обратил. Поставил и приготовился писать. Вот только Петр неожиданно приказал:

— Мне нужно, чтобы ты прочитал бумагу, написанную моей теткой.

Писарь взял бумагу в руку. Сначала пробежался глазами по тексту и лишь потом начал читать:

— Указ Ея Императорского Величества Самодержицы Всероссийской из Правительствующего Сената. Объявление о монаршей воле…

Делал писарь это медленно, с паузами. Сначала по-русски, а затем переводил на немецкий, родной для Петра, язык. Елизавета позволяла наследнику создать «для государственного приличия» почетную роту, которая полностью и только подчинялась бы Петру Федоровичу. Затем указывалось число служивых. Игнат Севастьянович заметил, как сначала вспыхнули глаза великого князя, а затем, когда была произнесена цифра, неожиданно и быстро потухли. Петр сжал руки в кулаки, и было видно, что он еле сдерживался, чтобы не сорваться на отборную немецкую ругань. Мечта, казавшаяся, вот-вот воплотится во что-то существенное и у него появятся свои собственные солдаты (такие же, как у Фридриха Великого), которыми он может командовать, рушилась на глазах. Сухомлинов не удивился бы, если бы у этого взрослого ребенка на глазах выступили слезы.

— Подлинной за подписанием Правительствующего Сената. Сентября 2 дня, 1745 года. Печатано в Санкт-Петербурге при Сенате. Августа 4 дня 1745 года, — закончил чтение монаршей воли писарь.

— Вон! — вскричал великий князь.

Писарь попятился к столу, чтобы забрать свои причиндалы, но Петр Федорович вновь прокричал:

— Вон!

Топнул ногой. Взглянул на барона, а когда дверь за писарем закрылась, проговорил:

— Тетушка издевается надо мной, барон. — Выругался. Сделал это по-немецки, отчего слова прозвучали еще грубее.

Он обошел стол, плюхнулся в кресло и вытянул ноги.

— Она издевается надо мной, барон, — повторил он уже спокойно.

— Разрешите, Ваше Высочество, мне сказать, — попросил Игнат Севастьянович.

Петр взглянул на него.

— Ну, говорите, барон.

— Мне кажется, это лучше, чем ничего. Вам позволили иметь при себе роту, а это уже что-то. Глядишь, со временем удастся уговорить государыню на большее, ведь она опасается вас.

— Опасается меня? — переспросил Петр.

— Опасается. Она считает, что если у вас будет своя собственная гвардия, то вы совершите переворот и скинете ее с престола, как некогда она поступила с императором Иваном и его регентом Бироном.

— Но я не хочу править этой страной. Мне нужна моя Голштиния! Только там меня любят.

Барон понимающе кивнул.

— Я вас понимаю, Ваше Высочество, — проговорил он. — Я тоже скучаю по своей Пруссии. — Игнат Севастьянович вдруг признался, что в какой-то степени это было так. Видимо, та память, что осталась от Адольфа фон Хаффмана, не хотела никуда уходить. — Вот только в отличие от вас, Ваше Высочество, я не могу вернуться на родину.

— Почему? — спросил Петр.

Игнат Севастьянович хотел убить себя. Он уже мысленно ругал себя за необдуманные слова. Что будет, когда Петр узнает, что он вынужден был дезертировать из армии Фридриха Великого.

— Я участвовал в дуэли, но вынужден был бежать. Так как за это преступление мне грозила смертная казнь, — решил идти ва-банк барон.

— В дуэли?

— Из-за женщины, — проговорил фон Хаффман, не зная, как отреагирует князь. Поймет ли он его.

— Я бы из-за женщины в такую авантюру влезать не стал бы, барон. Вот из-за Голштинии, — задумчиво проговорил Петр, — я бы начал войну.

Барон фон Хаффман понял, что великий князь тут же забыл о его проступке, предавшись мечтаниям об его бывших землях, в которых он был бы полноценным правителем.

— А чем вам плоха Россия, Ваше Высочество? — спросил в лоб Игнат Севастьянович.

Петр взглянул на барона удивленными глазами. Не понимая, отчего пруссак не ведает о причинах, ведь о них с самого его приезда твердят при дворе.

— Русские меня не любят, барон, — проговорил он. — Считают дурачком, что способен только играть в солдатики. Да к тому же тетка. С чего ей пришло в голову, что я должен был жениться на этой девке?!

Девкой Петр Федорович явно назвал свою законную супругу — Екатерину.

— У королей не спрашивают, на ком и когда жениться. Даже для своего сына вы будете сами искать невесту. Причем из знатного рода.

— Сына?

— Ну, ведь вы же собираетесь оставить кому-то свою Голштинию после смерти?

Петр Федорович задумался, взглянул на барона таким взглядом, словно говоря: «Издеваетесь, барон?»

— Мне кажется, вы, Ваше Высочество, способны отвоевать для себя ваше герцогство, — проговорил фон Хаффман, не понимая, для чего он это делает.

Глаза Петра засветились.

— А к тому же вы, Ваше Высочество, скорее всего не желаете, чтобы вас, после того как вы взойдете на трон, а это когда-нибудь произойдет, скинула с него ваша супруга.

— Я ее в монастырь отправлю…

— Это пока громкие слова, Ваше Высочество. Да вам и не позволят. А чтобы этого не случилось — вам нужна своя гвардия. Для начала хотя бы сто надежных человек, готовых за вас отдать жизнь. Причем половина из них должна быть русскими.

— Русскими? — Петр скривился. Это ему не понравилось.

— Русскими. Поймите, Ваше Высочество, — проговорил фон Хаффман, подходя ближе к Петру Федоровичу. — Как вы будете относиться к своему народу, так и они будут относиться к вам. Я не удивлюсь, что если Екатерина и надумает вас свергнуть, то она обязательно воспользуется вашей неприязнью. Вы хотите этого?

— Но я не люблю Россию, — твердил великий князь. — Я не люблю Россию. Я желаю вернуться в мою любимую Голштинию.

— Ага, сейчас вам это так спокойно сделать, Ваше Высочество, вам не дадут. Вы прямой наследник императорского трона, а значит, от вас постоянно будет исходить угроза. Вы хотели бы, что бы вас, Ваше Высочество, задушили шарфом, убили во время игры в карты или повесили, как несколько дней назад вы, Ваше Высочество, поступили с мышью?

Петр побледнел. Об этом не знал никто, кроме его дрожащей и нелюбимой супруги Катьки.

— Откуда? Откуда вам это известно?

— Да об этом судачат в столице, — слукавил Игнат Севастьянович. О том, что случилось во дворце, никому не было известно. Екатерина Великая об этом событии упомянула лишь в мемуарах.

— Катька, — зло проговорил Петр. Взял со стола фигурку солдатика и в порыве гнева переломил пополам. Кинул в сердцах на пол. — И что мне делать?

— Я же говорю. Первое, поблагодарить тетушку за то, что она позволила вам, Ваше Высочество, иметь собственную армию. Пусть и небольшую, но армию. Второе, переменить отношение к русским. Не корчить из себя невесть знамо кого, а поступать, как поступал ваш дед — Петр Великий.

Петр начал расхаживать по комнате. Неожиданно хотел было смести рукой со стола фортификацию, но фон Хаффман остановил.

— А вот это зря, — проговорил он, подходя к столу. — С помощью этого можно анализировать различные ситуации.

Великий князь удивленно взглянул на барона. Игнат Севастьянович усмехнулся. Он понял, что ему удалось надавить на невидимые струны души наследника. Тот затребовал тут же пояснить, что сие значит. В нескольких словах, на примере фортификации и солдатиков, что были сейчас перед ними на столе, фон Хаффман попытался объяснить, как действовали солдаты Петра Великого при осаде Орешка и как оборонялся неприятель. Проиграл сражения в нескольких вариантах, отчего глаза Петра Федоровича засветились.

— Пока у вас нет собственных потешных полков, что были у вашего деда, государь, будем довольствоваться этим, — пояснил Игнат Севастьянович.

— Хорошо, — проговорил Петр, когда гусар закончил свои манипуляции. — Сколько нужно времени, чтобы сформировать роту почетного караула? — поинтересовался он.

— Месяц, чтобы набрать людей в России, и два месяца, чтобы найти их в Пруссии.

Игнат Севастьянович специально произнес «Пруссия», зная, что сам наследник предложит свое герцогство. Так и случилось.

— Как только освоитесь в Ораниенбауме, так сразу же отправитесь в Голштинию. Я напишу письмо дяде, и он вам поможет. А теперь ступайте, барон. Я распоряжусь, чтобы вам выделили домик.

Когда фон Хаффман уходил из кабинета, то увидел, как Петр берет в руки колокольчик. И уже через мгновение мимо него туда прошел Нарцисс.

Ближе к концу сентября до великого князя дошел слух, что в окрестностях Ораниенбаума появился монах, утверждавший, что ему известно будущее. В тот же день Петр Федорович пригласил к себе в кабинет Якоба Штелина, барона фон Хаффмана, в подчинении которого уже было аж двадцать прекрасных кавалеристов, прибывших в Ораниенбаум по рекомендации Ушакова (среди которых было пятеро обрусевших немцев), и еще парочку дальних родственников, что прибыли в Россию вместе с великим князем. Эти двое не нравились фон Хаффману, и он дал слово, что избавится от них по возможности.

— Итак, господа, — проговорил Петр, когда они сидели за круглым столом, — что вы скажете насчет непонятных слухов, что ходят сейчас по Ораниенбауму?

— Вы, Ваше Высочество, насчет разговоров о таинственном монахе? — уточнил Штелин.

— О нем самом, учитель.

— В мистику я не верю и считаю, все то, что рассказывает монах…

— А он что-то рассказывает? — полюбопытствовал Петр.

— Да, Ваше Высочество, рассказывал. Говорят, он утверждает, что через шестнадцать лет вы станете монархом.

Игнат Севастьянович отметил, как изменилось лицо Великого князя. Скорее всего, тот ожидал, что это произойдет намного раньше.

— И что вы поправите всего год… — Штелин замолчал.

— Что вы замолчали, Штелин? — спросил Петр, понимая, что тот сделал это неспроста.

— Вас убьют.

— Убьют.

— Говорят, заговорщики, после вашего низложения, сопроводят в Ропшу. Где и убьют. Народу сообщат, что у вас, Ваше Высочество, смерть была вызвана приступом геморроидальных коликов, усилившихся от продолжительного употребления алкоголя, и… — Штелин побледнел, словно не зная, как сказать. Наконец-то набрался смелости и произнес: — Сопровождавшихся обильным поносом.

Петр Федорович побледнел. Вскочил со стула и начал расхаживать по комнате и молчать. На него то и дело присутствующие бросали взгляды.

— Вот что, барон, — наконец произнес он, — отыщите мне этого монаха. Я лично хочу с ним побеседовать.

— Хорошо, Ваше Высочество, — сказал Игнат Севастьянович, поднимаясь со стула. — Вот только боюсь, мне не удастся заняться этим делом лично. Вскорости я должен отплыть в Гольштейн.

— Так поручите это вашим людям, барон, — приказал Петр. — Ведь это вы отвечаете за мою безопасность, а я чувствую, что монах этот многое знает.

— Будет выполнено, Ваше Высочество, — проговорил Игнат Севастьянович, опускаясь на стул. Он еле сдержал улыбку, а ведь причины были. Монаха он отыщет, но только после возвращения из Гольштейна. А все потому, что монаха как такового не было, а слухи распускал сам Сухомлинов, пытаясь таким образом заинтересовать Пера Федоровича своей судьбой. Игнат Севастьянович рассчитывал, что за время своего путешествия за пределы империи ему удастся написать ту самую книжку, которую в будущем напишет монах Авель.

Тем же днем он оставил распоряжение своим товарищам по оружию, чтобы те по окрестностям искали бы таинственного монаха. Чему гусары (фон Хаффман настоял на том, чтобы гвардия Петра Федоровича на первых порах состояла именно из этих храбрых воинов) были очень рады. Не было желания участвовать в муштре, которой их время от времени пытался озадачить молодой Петр.

На следующий день поутру барон фон Хаффман выехал в столицу, где для него у Великого канцлера Бестужева лежал паспорт. Алексей Петрович лично выправил для гусара документ.

ГЛАВА 9

Санкт-Петербург — Голштиния.

Конец сентября — октябрь 1745 года.

Елизавета удивленно взглянула на Бестужева. Алексей Петрович вот уже минут тридцать как уговаривал ее подписать паспорт для вице-канцлера Воронцова. Бывший и до сих пор верный союзник Бестужева стал неожиданно для него новым соперником. Алексей Петрович неожиданно для графа Воронцова вышел на главные роли, отталкивая того на задний план. Вице-канцлеру никак не хотелось становиться скромным спутником блестящей планеты. А раз самолюбие задето, то и враги Великого канцлера возжелали этим воспользоваться. Сделали из двух бывших приятелей соперников. Увы, но подчиняться граф Воронцов не любил. И если канцлер слишком рьян в политических делах, то и дело советуя государыне матушке двинуть войска на Пруссию? А если Пруссия не испугается одного движения войск и нужно будет действительно начать войну? Для чего подвергаться такой опасности? Еще вице-канцлера беспокоило, что Бестужев в последнее время зуб точит на Францию. Сначала Шетарди из России выгнал, теперь вот распорядился людей за новыми французскими послами следить. Того и гляди, войну и с ними затеет. Граф Воронцов даже подумывал вооружить против Бестужева молодой двор, но Алексей Петрович как-то об этом проведал. Карты перед вице-канцлером открывать не стал. А зачем? Решил на время удалить того из России. Предложил Елизавете Петровне его в Австрию для переговоров отправить. Чай, Мария Терезия не сразу бумаги о сотрудничестве подпишет. Потянет, а там, глядишь, над молодым двором можно контроль будет взять. Благо принцессу Цербстскую (мать Екатерины Алексеевны) вынудили покинуть Петербург, снабдив на прощание изрядной суммой денег да двумя сундуками с китайскими вещами и материями. Пусть лучше у себя дома козни строит, чем тут под самым носом у государыни. И ничего, что та падала на колени пред императрицей да со слезами просила прощения, если в чем-нибудь оскорбила ее величество. Елизавета была непреклонна. Несколько слов Алексея Петровича, и решение ее было неизменно. Сказала лишь только:

— Поздно, матушка, об этом думать.

Принцесса так и ушла несолоно хлебавши. Поделом ей. Нужно было не с французиками да пруссаками якшаться, а с ним — Великим канцлером. Да и ее изгнание безмолвный намек для Брюммера. Дескать, и воспитателю великого князя пора в дорогу собираться. Мальчишка и так слаб (и душевно, и физически), так еще и этот с ним обращаться не умел: то выходил из себя, причем забывался до неприличной брани, то начинал униженно ласкаться. Забывшись, как-то раз он набросился с кулаками на наследника престола (что было непозволительно). Петр вскочил на окно, желая позвать часового. Если бы не Штелин, что удержал его, неизвестно, какие были бы последствия. Князь тут же бросился в спальню и вернулся через пару минут со шпагой в руке.

— Если ты еще раз посмеешь броситься на меня, то я проколю тебя шпагою, — проговорил он Брюммеру.

Может, холодность, возникшую в их отношениях, никто бы не заметил, если бы барону фон Хаффману не сообщил об этом Штелин. Игнат Севастьянович тут же сообщил в столицу об этом Бестужеву. Алексею Петровичу этого было достаточно, чтобы начать свою игру против Екатерины Алексеевны. Первый удар был по ее матери, теперь вот Воронцов, а затем, глядишь, и до других врагов доберется. Хотел сразу же после свадьбы, но появление французской тайнописи заставило изменить планы и перенести разговор с Елизаветой Петровной на более поздний срок. Ожидал подходящего момента. Когда же он наступил (барон фон Хаффман просил изготовить ему паспорт для поездки в Голштинию), решил убить сразу двух зайцев. Сперва подсунуть бумагу насчет графа Воронцова, а затем попросить насчет пруссака. Вот только сначала Елизавета ни в какую не желала удалять от себя (пусть и на короткое время) вице-канцлера. Пара слов, и ее удалось переубедить, точно так же, как он это делал до этого.

— Вам повезло, Алексей Петрович, — молвила Елизавета, беря в руку перо. — Я и сама в какой-то степени недовольна вице-канцлером.

Протянула бумагу канцлеру и произнесла:

— Докладывайте, граф, как там у нас обстоят прусско-саксонские дела?

— Из-за свадьбы, Ваше Величество, как-никак целую неделю гуляли, совет пришлось отложить. Как только граф Воронцов покинет Россию, незамедлительно проведем совещание. К тому же Розенберг отзывается своим правительством на родину.

— Что это значит? — полюбопытствовала Елизавета.

— Ничего удивительного, государыня. Мария Терезия отзывает своего посла, потому что Россия не хочет признать существования договора с Австрией в такое время, когда последняя крайне нуждается в помощи. И другие послы — датский, голландский, английский — уедут, видя, что им незачем жить и, вероятно, дворы будут присылать в Петербург только посланников или даже резидентов. Лучше бы Людовик своих отозвал, — шепотом добавил он.

Елизавета задумчиво взглянула на канцлера.

— Хорошо. Прикажи собраться чрезвычайному совету завтра, канцлер. Бог с ним, с Воронцовым. Сегодня же пошлите ему указание и паспорт. Пусть граф поправит свое здоровье вдалеке от дождливого Петербурга.

— Хорошо, матушка.

Елизавета взглянула на Бестужева. Алексей Петрович и не собирался уходить.

— Ну, что там у вас еще, граф?

— Еще один паспорт.

— Что-то вам, граф, сегодня паспорта понадобились, — проговорила государыня.

— Так ведь дела государственные, матушка.

— Ох, Алексей Петрович, — вздохнула она, — вы ведь ко мне просто так и не ходите. Все по делам. Хоть бы раз на чаек пожаловали. Для кого в этот раз паспорт, граф?

— Для прусского барона, что состоит на службе у вашего племянника.

— Уж не того ли, что ты сосватал Петру Федоровичу?

— Его, государыня.

— А паспорт-то ему зачем?

— Хочет солдат в Голштинии набрать для службы в роте великого князя.

Бестужев ожидал, что императрица откажется подписывать бумагу, приготовленную Алексеем Петровичем заранее, но ошибся. Елизавета, не проронив ни слова, поставила на ней росчерк.

— Надеюсь, что не совершаю глупости, граф, — молвила потом она, — иду ведь на твоем поводу. Надеюсь, ты будешь, Алексей Петрович, под контролем ситуацию держать. В противном случае нам с тобой головы не сносить. Ты же, граф, знаешь, что я до сих пор против того, чтобы у Петра Федоровича была своя собственная армия. Достаточно ему игрушечных солдатиков, что привезены были ему из немецких земель.

Граф Воронцов по приказу императрицы покинул Санкт-Петербург на следующее утро, а уже вечером канцлер собрал совет. Во время совещания, на котором присутствовали кроме самого графа Бестужева фельдмаршал князь Долгорукий, фельдмаршал граф Леси, генерал граф Ушаков, обер-шталмейстер князь Куракин, генерал граф Румянцев, тайный советник барон Черкасов, тайный советник Юрьев, тайный советник Веселовский, статский советник Андриан Неплюев, обсуждался вопрос: «Надлежит ли ныне королю прусскому, яко ближайшему и наисильнейшему соседу, долее в усиление приходить допускать, или несходственнее ли будет королю польскому, яко курфюрсту Саксонскому, по действительному настоящему с ним случаю союза помощь подать и каким образом?» Сейчас, в связи с женитьбой наследника на Екатерине Алексеевне, нужно было срочно решить этот вопрос. В результате было принято решение отправить двенадцатитысячную армию на границу с Пруссией. На следующий день Елизавета Петровна одобрила решение совета, приказав отправить из Лифляндии и Эстляндии в Курляндию такое число полков, какое можно будет расположить на зимних квартирах в секвестрованных герцогских имениях. Решено было дать королю польскому знать об этом.

В какой-то степени это устраивало Бестужева. Ситуация с Пруссией очень беспокоила, но больше всего его волновало то, что французы активизировались у молодого двора, пытаясь повлиять на неокрепший разум Екатерины.

В результате с паспортом для барона фон Хаффмана тому было отправлено письмо. Человек графа должен был доставить его немедленно. Местом для встречи был назначен тот самый трактир, в котором до встречи с канцлером проживал пруссак.

Князь Сухомлинов, граф Бабыщенко да барон фон Хаффман сидели в трактире и пили пиво. Вот уже второй день Игнат Севастьянович ждал паспорта от Бестужева. Тихон Акимыч сразу же, барон и заикнуться еще не успел, предложил ему комнату. Отказываться гусар не стал. Он сразу предположил, что вот так вот, сразу, документ все равно не привезут, даже если за него походатайствует перед Бестужевым князь Сухомлинов. Поэтому, как только в трактире появились приятели, они сразу же закрылись в отдельной комнате, где попивали пиво да обсуждали последние события. Ближе к вечеру оба офицера уехали в полк, а к полдню следующего вернулись. В отличие от них, Игнат Севастьянович ночь провел в объятиях Глаши. Та опять явилась к нему в квартиру ночью. Кинулась в объятия и начала целоваться, признаваясь барону в любви. Игнат Севастьянович напомнил ей, что он немец. Ответом был ошарашен. Девушку это не волновало, отчего барон понял, что бушевали в ее груди к нему амурные чувства. Зато утром, прежде чем засесть с приятелями в трактире, он прогуливался по городу.

Ефим появился неожиданно. Барон уже и ждать перестал. Мирно беседовал с приятелями, как вдруг дверь в каморку раскрылась и вошел человек Бестужева. Игнат Севастьянович увидел, как Тихон развел руки в стороны, давая понять, что сделал все, что мог. Трактирщик не знал, что барон ждал человека. Игнат Севастьянович вдруг понял, что совершил глупость, не поставив того в известность. Ефим узнал барона, но прежде, чем отдать документы, покосился на товарищей гусара.

— При них можно, — молвил Игнат Севастьянович, протягивая руку.

Ефим улыбнулся, запустил руку за пазуху и достал две бумаги, чем вызвал удивление у барона. Протянул. Игнат Севастьянович взял. Одной был паспорт, подписанный императрицей, а второй — письмо, на котором было твердой рукой выведено: «Лично в руки». Прежде чем его вскрыть, барон оглядел паспорт. Затем, взглянув на Ефима, поинтересовался:

— Канцлер больше ничего на словах не просил передать?

— Ничего, господин барон, — проговорил человек Бестужева, поклонился и добавил: — Разрешите откланяться, господа.

С этими словами он покинул офицеров. Игнат Севастьянович проводил его взглядом и только после этого взломал на письме сургучовую печать. Развернул, прочитал и взглянул на приятелей.

— Французы зашевелились, — произнес он, оба офицера удивленно взглянули на барона. — Те самые, у которых письмо я тайное выкрал, — пояснил Игнат Севастьянович. — Подбираются к Екатерине Алексеевне, а я должен в Голштинию ехать. Эх, не вовремя.

— Может, мы сможем помочь? — полюбопытствовал князь Сухомлинов.

— Боюсь, что нет. Тут только я один справлюсь. Чувствую, что только я да Штелин убедить наследника сможем. Нужно, чтобы Катька все время при муже находилась, а не обитала в стороне.

— Верно подмечено, — согласился граф Бабыщенко. — Вот князь помалкивает, а я все-таки скажу, а ты уж, барон, смекай, что да как. Слух ходит среди гвардейцев, что шашни крутит Екатерина с прусским посланником графом Станиславом Понятовским.

— Поляк не так страшен, — проговорил Игнат Севастьянович, понимая, кого имел в виду Бабыщенко. — Хуже, если среди ее окружения офицеры русской армии появятся.

— Намекаешь, барон, на возможный заговор против Елизаветы Петровны? — спросил князь Сухомлинов.

— Ну, до заговора далековато. Чтобы он получился, нужно, чтобы на ее стороне был не один офицер, а по крайней мере несколько полков. Да и чтобы солдат Елизавета Петровна обижала, а ведь государыня с нами, как с малыми детьми, носится, — пояснил Игнат Севастьянович. — Я опасаюсь, что она великому князю наставит. Не хотелось бы, чтобы на троне вместо наследника Петра Федоровича какой-то бистрюк оказался. Не для того ее государыня Елизавета Петровна из немецких земель в столицу привезла. — Барон со всей силы ударил по столу. Оба офицера удивленно взглянули на него. Они и представить не могли, что пруссак будет так ратовать за государство Российское.

Сердце вдруг екнуло у Игната Севастьяновича в груди. Он тут о братьях Орловых подумал, а ведь человек, которому суждено было стать отцом будущего императора Павла, под самым носом у Петра Федоровича находится. Барон с ним пару раз во дворце сталкивался. Звали его Сергей Васильевич Салтыков. При дворе служил камергером и до сих пор в сторону Екатерины Алексеевны не смотрел. Человек общительный, к тому же красавец, он вот-вот должен был стать душой «малого двора» и самым близким человеком как великому князю, так и великой княгине. Если раньше он опасности как таковой не представлял, все же отношения между ее высочеством Екатериной Алексеевной и им произойдут через восемь-девять лет. Именно тогда Сергей Салтыков будет посредником между великой княгиней и Великим канцлером. Таким же, как теперь был барон. Не станет ли появление Екатерины Алексеевны при дворе катализатором? Или уговорить, промелькнуло в голове у Игната Севастьяновича, отправить девятнадцатилетнего Сергея Васильевича куда-нибудь в Европу? Хотя бы в ту же Францию или Испанию. Братья Орловы и Григорий Потемкин сейчас опасности не представляли. Оба Григория и Алексей еще только пешком под стол ходить научились.

— С поляком как-нибудь разберемся, — проговорил Сухомлинов. — Отвадим его от посещения молодой княгини. Пусть в Польшу убирается, коли против государыни козни начинает творить.

Барон разорвал письмо Бестужева и положил на тарелку. Поднес к нему свечу и поджег. Запылало оно ярким огнем. В комнате сразу запахло горелым. Даже Тихон Акимович заглянул, увидел, что бумага горит, проворчал что-то под нос и тут же захлопнул дверь.

— Когда в Голштинию уезжаешь, барон? — полюбопытствовал князь Сухомлинов.

— Завтра. Шхуна уже в порту стоит под парусами. Меня дожидается, а я вот паспорт тут ждал, — Игнат Севастьянович потряс перед приятелями бумагой.

Утром барон растолкал Глашу. Ночью она вновь пришла к Игнату Севастьяновичу.

— Вставай, — проговорил он, — мне уже нужно уходить.

Девушка соскочила с кровати, быстро оделась и убежала, захлопнув за собой дверь. Игнат Севастьянович тяжело вздохнул. Привык он уже к этой девице. Поднялся с кровати. Провел по лицу рукой и понял, что не мешало бы побриться. Трехдневная щетина уже давала о себе знать. Если в Ораниенбауме Игнат Севастьянович старался бриться каждый день, то тут, в столице, как-то так получилось, что времени на эту процедуру просто и не осталось. Вот только в таком виде идти на корабль он не желал.

Шевалье д'Монтехо он встретил в порту. Тот крутился возле одного из кораблей. Стараясь быть незамеченным, Игнат Севастьянович решил проследить за французом. И как потом понял, правильно сделал. Дипломат явно кого-то ожидал. Нервничал, расхаживал из стороны в сторону, наконец не выдержал, опустился на тюк и начал насвистывать какую-то незнакомую для барона мелодию.

Наконец с корабля по деревянному трапу стала спускаться девушка. Как только шевалье ее увидел, то сразу прекратил насвистывать. Поднялся с тюка и пошел к ней навстречу. Сорвал со своей головы шляпу и как истинный француз сделал реверанс.

— Мне долго пришлось вас ждать, маркиза, — проговорил он, как только ее ножка коснулась земли. Девушка тут же протянула руку в белой перчатке. Шевалье припал на колено и прикоснулся к ней губами.

— Путешествие было невыносимым, — проговорила маркиза. — В море все время штормило.

— Вы привезли?

— Привезла.

— Так дайте мне его, маркиза, — попросил он, протягивая руку.

Девушка запустила пальчик в вырез платья и вытащила оттуда маленькую записку. Протянула ее шевалье. Тот жадно схватил и развернул. Пробежался глазами. Вскричал:

— Каналья!

Скомкал и бросил на землю.

— Это, уважаемая маркиза, я и без записки знал, — проговорил он, — мне, как и графу Ля Дюку, нужны подробные инструкции, а не общие фразы.

— Не сердитесь, шевалье, — молвила она, — это не моя вина. Людовик при мне написал ее и отдал.

— Но разве вы ее не читали, маркиза?

— Нет, шевалье.

— А может, он вам сказал что-нибудь на словах?

— Увы, шевалье.

Было видно, что д'Монтехо гневался. Еще немного, и он бы сорвался, но этого не произошло. Удержался. Посмотрел на маркизу и проговорил:

— Неужели вы не утешите бедного шевалье, маркиза?

Уловив невидимую улыбку, он вдруг попятился к своей карете, что стояла сейчас недалеко. Девушка тут последовала за ним. Игнат Севастьянович плюнул в сердцах. Явно тут попахивало интрижкой. Неудивительно, если послание Людовика это всего лишь повод для встречи двух любовников. А уж не из-за этой ли крали шевалье оказался в России? Между тем д'Монтехо открыл дверцу кареты и помог даме забраться внутрь. Затем залез сам. Кучер, сидевший на облучке, явно из русских, проследил за ними взглядом и, лишь убедившись, что оба внутри, хлестнул плеткой. Лошадь неспешно поехала по мощеной каменной мостовой.

Игнат Севастьянович подобрал бумагу, уроненную французом, и развернул.

«Вы, конечно, знаете, и я повторяю это предельно ясно, что единственная цель моей политики в отношении России состоит в том, чтобы удалить ее как можно дальше от европейских дел. Все, что может погрузить ее в хаос, прежнюю тьму, мне выгодно»,

— писал Людовик.

Выругался.

Барон медленно спускался по трапу. Неожиданно, когда оставалось сделать всего лишь шаг, чтобы вступить на землю Шлезвиг-Гольштейна, он остановился. Запустил руку в карман кафтана и достал кисет. Вытащил оттуда трубку с заранее набитым табаком и закурил. Затем выпустил колечко дыма в воздух и сделал последний шаг.

Перед ним был Киль — портовый город и одновременно столица герцогства. Позади узкий Кильский фьорд. Отсюда недалеко до Дании, достаточно сесть в карету и пересечь границу. Ведь теперь Игнат Севастьянович вновь вступил на землю, находящуюся под властью Прусского королевства. А это значило, что вновь появилась угроза для его жизни. Оставалось надеяться только на герцога Ольденбургского, к которому и был послан он с целью вербовки солдат для будущей армии Петра Федоровича. Еще несколько лет назад управлявший во время малолетства наследника русского престола (тогда лишь наследника Голштинии) Фридрих Август сколотил при дворе сильную партию. Когда же Елизавета Петровна вдруг объявила Петра Федоровича великим князем (это сделал приехавший из России барон Фридрих-Сигизмунд Корф), стало ясно, что прежняя администрация, во главе которой все еще стоял Фридрих Август, должна была прекратить свое существование. В тот год Елизавете Петровне барон Корф писал, что без умиления видеть нельзя, какую преданность оказывают голштинцы своему земскому государю. Эх, если бы все так трепетно относились к наследнику русского престола! Идиллии не бывает, и всегда найдутся те, кто сможет составить оппозицию. Неудивительно, что, когда великий князь садился в коляску, Гольмер (человек Петра Федоровича), трепля по плечу надворного канцлера Вестфалена, говорил: «Слава богу! Он уехал, и мы его более не увидим». Администраторская партия, приведенная в уныние, считала, что провозглашение совершеннолетия герцога слишком поспешно. Госпожа Брокдорф, принадлежавшая к администраторской партии, уверяла сначала, что Корф приехал в Киль вовсе не для провозглашения совершеннолетия герцога; но когда кильский батальон был собран на площади, приведен к присяге и три раза выпалил из ружья с криком «Виват!», то она, всплеснув руками, сказала: «Боже мой, что это в Петербурге делается! Граф Брюммер еще на последней почте ко мне писал, что о совершеннолетии ничего не упоминалось, и боюсь, что надежда его получить звание наместника не сбудется». И Гольмер, а вскоре и граф Брюммер по личному приказу (с согласия императрицы) в тот же год получили от великого князя приглашение приехать в столицу Российской империи. Наследник обещал обеим невероятные почести. И вот сейчас дамоклов меч, занесенный Великим канцлером Бестужевым-Рюминым, завис в нескольких вершках от шеи графа Брюммера. Но сейчас графа, и как утверждали языки, самого честного человека в герцогстве, не было. Сухомлинов лично видел его в день своего отъезда, беседующего с великим князем. Тут же вовсю правил принц крови, все тот же Фридрих Август. Штатгалтеру в помощь был (с молчаливого согласия Елизаветы Петровны и барона Корфа) определен надворный канцлер Вестфален, основным недостатком которого были боязливость и нерешительность. Вот и получалось, что человеком, который смог бы сейчас помочь барону фон Хаффману, был только принц — Фридрих Август. Именно о нем говорили при дворе Петра Федоровича как о человеке с добрым сердцем, хорошо образованном, но с чрезвычайно слабым характером. К тому же дядя (а он являлся прямым родственником и жене великого князя) любил давать полезные советы. Иногда действовал супротив собственных интересов, если они были полезны для уроженцев германских земель.

Принц Фридрих Август оглядел гостя с ног до головы и вздохнул. Никогда не предполагал, что нечто подобное случится. Он рассчитывал, что великий князь пришлет ему из России несколько полков солдат, с которыми он разобьет датчан, а вышло совершенно иначе. В Киль прибыл только один человек от Карла Петера Ульриха, да и тот оказался немец. Но больше всего расстроило дядю великого князя, что барон Хаффман привез с собой письмо от племянника с просьбой набрать ему рекрутов. Солдаты для его личной гвардии, как написал юноша. Фридрих Август фыркнул. Давно ли сосунок играл в солдатики? Теперь вот армию требует. Ладно бы полк, с помощью которого можно было бы попытаться захватить власть в неприятной стране матушки племянника — России. Так ведь нет. Требует отрок всего лишь полсотни низкорослых мужиков, способных превосходно хотя бы держаться в седле. С таким количеством солдат к власти не придешь. Принц еще раз взглянул на посланника и улыбнулся. Человек во всем черном, с тоненькой шпагой на поясе, явно являлся военным. Он стоял сейчас перед Фридрихом Августом, прижимал к груди треуголку и ожидал ответа.

— Хорошо, — наконец проговорил принц Фридрих Август, — я окажу моему любимому племяннику услугу. Найду для него воинов, вот только для этого придется вам, господин барон, задержаться в Голштинии, ну, минимум на месяц. У вас есть где остановиться, мой друг?

— Увы, нет, — произнес молчавший до этого Игнат Севастьянович. — Я только что прибыл из России и сразу же направился к вам.

Сухомлинов не лукавил. В раскинувшемся по побережью Балтийского моря городе ему пришлось изрядно поплутать, пока разобрался во всех этих узких улочках, прежде чем он добрался до замка. Не помогли и расспросы встреченных им горожан. Как бы те ни старались кратко описать ему маршрут, он так ничего и не смог понять. Барон понял, что до замка осталось совсем чуть-чуть, когда он вдалеке разглядел четырехэтажное здание, в центре которого была пятиэтажная башенка с зеленой крышей и механическими часами, которые указывали, что уже наступил полдень. Игнат Севастьянович остановился у одноэтажного здания, на другой стороне улицы, на которой находилась резиденция герцогов, и начал всматриваться в происходящее. Обратить внимание на странного человека в суете, что царила здесь, было достаточно сложно. Мимо проехала карета, прошел отряд кильского батальона. Прокатил груженную овощами телегу, явно спеша на рынок, местный крестьянин. Мимо барона проскакали несколько кавалеристов, явно спеша в порт. Вот только все это Игната Севастьяновича сейчас меньше всего интересовало. Его взгляд был устремлен в сторону здания. Его заинтересовали круглые окна на втором этаже, а также караул, что стоял у огромных дверей, ведущих внутрь. Синие, как у пруссаков, мундиры, в руках алебарды, на головах треуголки. Лица напряженные, и становится сразу понятно, что посторонний без всякого дозволения внутрь замка просто так не войдет. А попасть туда барону было необходимо. Поэтому, прежде чем направиться к ним, Игнат Севастьянович снял с головы треуголку и извлек припрятанную в ней бумагу от великого князя. Петр Федорович обещал, что она откроет перед бароном Адольфом фон Хаффманом все двери в Голштинии. Фон Хаффман в этом ни капельки не сомневался. Его волновало только одно, способна ли сия бумаженция спасти его в том случае, если он вдруг угодит в лапы прусского суда? Ведь теперь он вновь находился на положении дезертира, так позорно бежавшего с поля боя. На всякий случай пробежался по тексту глазами и, только убедившись, что великий князь не написал ничего лишнего, направился в сторону ворот. Алебарды тут же преградили ему вход в замок. Барон остановился и стал ждать, что произойдет дальше.

Из ворот вышел полный офицер все в том же синем мундире. В одной руке он держал надкушенное яблоко. Прожевав кусочек, он взглянул на Игната Севастьяновича и поинтересовался, что тому нужно. Барон протянул письмо Петра Федоровича. Офицер пробежался по тексту глазами. Улыбнулся и приказал пропустить. Алебарды тут же приняли первоначальное положение. Солдаты вытянулись по стойке «смирно», и фон Хаффман отметил, до какой степени мундиры на них были узки.

— Следуйте за мной, барон, — проговорил голштинец.

Пришлось подниматься аж на третий этаж. Потом минут десять-пятнадцать (определить точно нельзя было) ему пришлось прождать аудиенции у Фридриха Августа. Наконец офицер вышел из дверей приемной и сказал:

— Вас ждут, господин барон.

Так что снять квартиру в городе барон не успел. То, что сборы отряда для великого князя будут продолжительные, он предполагал, но при этом и рассчитывал, что принц позаботится о комнате для человека Карла Петера Ульриха, да вот только этого не произошло. Фридрих Август вновь взглянул на барона и произнес:

— Я вам посоветую гостиницу «Schwert und Kreuz». Там берут недорого, и к тому же хорошо кормят. Скажите, что от меня, и Герда, так зовут хозяйку, выделит вам лучшую комнату. Мне там будет легче отыскать вас, когда просьба моего любимого племянника будет выполнена, барон. Вот только есть одно «но»!

— Вы имеете в виду деньги? — тут же уточнил Игнат Севастьянович, понимая, что для набора рекрутов без них не обойтись. Достал кошелек, наполненный ефимками, и поставил перед принцем. — Это мне дал великий князь, — проговорил он и тут же добавил: — Надеюсь, этой суммы будет предостаточно?

Стоявший до этого у окна Фридрих Август перевел взгляд с барона на мешок с деньгами. Его глаза блеснули. Он подошел. Взял в руки. Взвесил и молвил:

— Вполне.

Открыл в столе ящик и тут же опустил туда кошель. Посмотрел на портрет Карла Петера Ульриха, что висел на стене, и произнес:

— На этом, господин барон, боюсь, что наша аудиенция закончилась. Можете ступать. Надеюсь, вы прислушаетесь к моей просьбе и остановитесь в той гостинице, что я вам порекомендовал.

Последние слова принца больше походили на приказ, чем на просьбу или совет. Фон Хаффман утвердительно кивнул. Щелкнул каблуками, отметив при этом, что Фридриху Августу это понравилось, развернулся и вышел из зала. В коридоре его ждали знакомый офицер и камердинер. Оба вели беседу, которая тут же закончилась, как только появился из зала гусар.

— Разрешите вас проводить, господин барон, — проговорил офицер.

Вполне возможно, решил Игнат Севастьянович, тот опасался, что гость заблудится в бесконечных коридорах замка. Барон явно был не против этого, хотя маршрут, которым его сюда привели, запомнил хорошо. Вот только отказ могли оценить совершенно по-другому, а этого фон Хаффману не хотелось.

Камердинер проводил их взглядом и вошел в кабинет принца. Тот сидел за столом и писал. Фридрих Август отвлекся на мгновение от дела и взглянул.

— Первое, приставьте к этому барону нашего человека. Нам нужно знать все его шаги, — проговорил он.

— Опасаетесь, что он прибыл сюда, Ваше Высочество, неспроста?

— Честно признаюсь — да. Вполне возможно, мой племянник решил присоединить нашу Голштинию к России. Во-вторых, нужно набрать для моего племянника пятьдесят мужиков, что будут служить великому князю в России.

— А деньги? — задал вопрос камердинер.

Фридрих Август открыл ящик. Минуты две выбирал, какой из десятка мешочков с монетами подать. Наконец вытащил, но это был совершенно другой, а не тот, что подал ему до этого барон фон Хаффман. Кинул на стол. Камердинер сделал несколько шагов вперед, взял кошель в руки и после этого вернулся на свое место.

— Это приказ о наборе в армию, — проговорил между тем принц, дописывая бумагу.

Быстрым движением руки поставил подпись. Дождался, когда она подсохнет, и протянул камердинеру.

— Запомни, — добавил он, — у нас с тобой месяц. За месяц ты должен представить передо мной как минимум сто человек, чтобы потом человек Петра Федоровича, — Фридрих Август впервые назвал наследника русского трона новым именем, — смог выбрать пятьдесят.

— А что будем делать с остальными? — полюбопытствовал камердинер.

— Включим в городской батальон.

Камердинер улыбнулся.

Вечером Игнат Севастьянович открыл для себя две вещи. Во-первых, он убедился уже в который раз, что барон Хаффман пользуется успехом у противоположного пола. Не успел фон Хаффман поселиться в гостинице, что ему посоветовал Фридрих Август, как тут же ощутил на себе пристальное внимание хозяйки. Дама лет тридцати тут же стала за ним ухаживать, то и дело делая недвусмысленные намеки. Уже потом ему удалось выяснить, что женщина была вдовая. Гостиницу получила в наследство от покойного мужа. Содержала ее в достатке (благодаря посетителям, что рекомендовали ей принца Фридриха Августа). Ходил слух, что женщина в те времена, когда был жив ее покойный супруг, наставляла тому рога именно с дядей великого князя. Потом что-то случилось, и тот прекратил обращать на нее внимание. Вполне возможно, предположил Игнат Севастьянович, причиной была смерть владельца гостиницы. Вполне возможно, получив свободу, фрау начала активно пытаться соблазнить принца на брак с ней. Терять власть из-за любви к обычной трактирщице Фридрих Август не желал. Раз получила отказ, стала искать новых кандидатов на роль мужа. Вот и попал барон фон Хаффман под горячую руку. Еле продержался до вечера. Чтобы как-то избавиться от ее общества, хоть на какое-то время, он отправился на прогулку. Вот тогда-то Игнат Севастьянович и убедился во второй раз, что навыки, полученные во времена жизни в Советской России, не пропали даром. Барон вдруг обнаружил за собой «хвост». Несколько людей в черной одежде постоянно крутились вокруг него. Предположить можно было только одно — принц Фридрих Август приставил за ним наблюдение. Видимо, не доверял дядя человеку племянника. Строить из себя революционера не было никакого желания. Да и зачем? Все равно знают, где он поселился. Это — во-первых, а во-вторых, общаться с кем-то еще, кроме дамы и принца, у него не было возможности. Погулял по городу, посмотрел местные достопримечательности, а они, на удивление, нашлись, и вечером вернулся в гостиницу. Тут же заказал обед в номер. Ожидал, что ужин принесут слуги, но когда дверь в его комнату открылась, у него просто челюсть отвисла. С подносом в руке к нему вошла сама хозяйка. По-шустрому, видимо, при покойном муже только этим и занималась, накрыла столик. Жареный гусь, бутылка шнапса. Тут же присела на диванчик, при этом край юбки задрался (умышленно или случайно, этого Сухомлинов не знал) и обнажил ножку в белой туфельке. Игнат Севастьянович невольно покосился и тут же отвел взгляд. Между тем дама откупорила бутылку и начала наполнять красным вином бокалы.

— За знакомство, господин барон, — проговорила дама, протягивая ему.

Фон Хаффман взял бокал, но прежде, чем пригубить, оглядел Герду. Женщина в теле, огромная грудь, озорные с хитринкой глаза. Увы, но не в его вкусе. Вот только просто так от нее не избавишься, не сейчас, так в течение месяца залезет к нему в постель. Может быть, любовь с первого взгляда у нее, а может, какие-нибудь виды. Вот только что с него взять? Поместье осталось в Пруссии. Служба в России не сахар, да и не всякая туда поедет жить. Он же оставаться в Голштинии не желал. Все же земли, в какой-то степени находящиеся под протекторатом Фридриха II Великого. И где тут гарантия, что тот не предъявит на дезертира свои права. Фридрих Август пойдет на все, лишь бы только не разгневать «старшего брата». Да оно и понятно. С севера Дания на его земли косится то и дело, желая вторгнуться и отнять, с юга Великий король, который так и норовит полностью и навсегда подмять эти земли под себя.

— За знакомство! — проговорил он и сделал глоток.

Удивился. Хозяйка не пожалела для него самого лучшего вина. Чарка за чаркой — не устоял, утром проснулся рядом с Гердой. Выскользнул из-под одеяла и стал одеваться.

— Ты куда, барон? — раздался вдруг голос женщины.

Игнат Севастьянович вздрогнул. Проснулась хозяйка. Приподнялась на кровати и смотрела сейчас на барона хитрым взглядом.

— Ты прости меня, хозяюшка, не удержался. Видать, выпил вчера чрезмерно.

— А вчера, барон, в любви сладкой клялся. Это не ты не удержался, а я не устояла.

Лукавила Герда. Сама же в чарку подливала да подол изредка поправляла, привлекая тем самым внимание к ее ножкам. Не иначе, душа барона Адольфа фон Хаффмана в нем проснулась.

— И что же, — полюбопытствовал Игнат Севастьянович, — я теперь на тебе жениться обязан?

Вогнал даму в краску. Не ожидала она такого, да и не такие цели преследовала. Хотела малого… так нет, пруссак сам тему женитьбы завел.

— Что ты! Что ты, барон! Какая женитьба? Ты согрешил, я согрешила. А кто сейчас не грешен? Так что же, всем сейчас под венец идти…

Договорить она не успела. Внизу раздался шум. Ругань. Кто-то явно разломал об стену несколько стульев. Требовал хозяйку. Слуги явно к такому были не готовы.

— Так вот где эта… — дальше фон Хаффман не расслышал, так как раздался топот по деревянной лестнице.

Никто не стал стучаться и ждать разрешения войти. Дверь от удара распахнулась. В проеме стоял гигант в прусском узком мундире темно-синего цвета. Понять, какого звания атлант, было сложно. Одно ясно, сей воин являлся любовником Герды и явно претендовал на владение гостиницей. Сейчас красными от гнева глазами он пялился на полуобнаженного барона, видя в нем соперника. На хозяйку один раз взглянул (та лишь одеяло больше на себя натянула), пролепетал:

— А с тобой я потом поговорю.

И тут же накинулся на барона. Ожидал, видно, что легко с конкурентом разделается. Не получилось. Игнат Севастьянович уклонился, а затем нанес удар кулаком в челюсть атлету. Тот отлетел к стене и опустился на пол.

— Предупреждать, хозяюшка, надо, — проговорил фон Хаффман, — что у тебя, муж такой ревнивый.

— Не муж он мне…

Гигант пришел в себя. Замотал головой и только сейчас понял, что произнесла Герда. Еще сильнее вспыхнул. Вскочил и бросился на противника. Игнат Севастьянович уклонился, но все же удар пропустил. Кровь выступила на губе. Вытер рукавом рубашки, что была до этого времени белоснежной, и нанес второй удар. На этот раз атлет влетел уже в окно. Створки отворились, и тело служивого оказалось свисавшим снаружи. С улицы донесся смех. Видимо, шум, случившийся поутру в гостинице, привлек внимание. Вполне возможно, предположил Игнат Севастьянович, что такое происходило уже не в первый раз. Голштинец выругался. Встал, опираясь на раму. Развернулся и посмотрел на барона.

— Еще хочешь? — поинтересовался фон Хаффман, припоминая старые навыки боксерской школы. Тут же встал в позу, приготовившись к новой атаке, которая не замедлила повториться.

В этот раз Игнат Севастьянович отправил вояку в нокаут. Когда гигант рухнул на пол и перестал шевелиться, он взглянул на Герду. Та встала с кровати и, накинув на себя простыню, уже готова была выскользнуть из номера.

— Ну, что мне с ним делать, хозяюшка? — спросил Игнат Севастьянович.

— Сейчас человека пошлю. Он тебе поможет.

— Ты уж, хозяюшка, побыстрее, а то гляди, кабы… — Фон Хаффман вдруг понял, что та этого и добивается.

Герда явно желала, чтобы кто-то отправил ее ухажера на тот свет. Игнат Севастьянович решил, что от него она этого не добьется. Вот только если он отпустит этого гиганта с миром, приключения в этой любовной интрижке не закончатся. Сколько еще будет принц Фридрих Август для великого князя людей искать? Месяц, два? Может, при случае поговорить с этим атлетом тет-а-тет получится. Не стал дожидаться, пока хозяйка гостиницы ему человека в помощь пришлет, выволок он волоком вояку на первый этаж. Лишь только тут обнаружился доброжелатель, что помог открыть ему дверь, ведущую на улицу. Затем посадил гиганта у дверей. Похлопал по щекам и, дождавшись, когда тот придет в сознание, вернулся в номер. В окно видел, как тот, поднявшись, сначала подумал было рвануть обратно, затем неожиданно поглядел на окно, у которого стоял барон. Хитро улыбнулся и направился в сторону порта.

Только теперь Игнат Севастьянович разглядел приставленных к нему людей Фридриха Августа. Бедные не отходили от барона ни на шаг. Удивительно, как они допустили, что к нему громила вломился? Или указания на охрану его персоны не было?

Оделся. Спустился в обеденный зал. Заказал обед. Пока ждал, подошла Герда. Подсела рядом. Руку на руку его положила, но Игнат Севастьянович тактично убрал ее.

— Все, что было ночью — случайность. Я сюда не амур крутить прибыл, а по делам его высочества князя Петра Федоровича, — молвил он. — А с вашими ухаживаниями, глядишь, и смертишку лютую накличешь. Это что за громила в мою комнату вломился?

— Иоганн Кеплер, рядовой городского батальона.

— И часто он вот так вот? — спросил фон Хаффман.

В этот момент подошел слуга и поставил перед ним поднос с жареной уточкой, бутылку вина да две луковицы. Игнат Севастьянович покосился. Захотелось чего-нибудь родного, русского. Тех же щей. Да вот только умеют ли щи в этих далеких от России землях готовить? А если и умеют, то такие ли они вкусные?

— Частенько. Все руки моей добивается, — между тем продолжала оправдываться Герда, — а я все отказываю. Не знала, не ведала, что он сегодня заявится.

Чувствовал Игнат Севастьянович, что лукавит дама. Да бог ей судья. Потерпит барон чуть-чуть, а там глядишь, в Россию вернется. Главное, только живым остаться. Сколько раз он от смерти уходил, смотришь, и в этот раз бог смилуется.

— И что мне теперь делать? — как бы невзначай спросил он.

— Убей его, милый мой.

— С чего это?

— Так полюбила я тебя, барон.

Фон Хаффман рассмеялся. Потом успокоился. Отломил крылышко от утки, но, прежде чем начать есть, взглянул на хозяйку и сказал:

— А мне-то какой с этого прок, хозяюшка? Да и за убийство Фридрих Август по голове не погладит.

— Я тебя отблагодарю. А то, что ты его убил, так об этом никто не догадается.

— Твоими устами, хозяюшка, да мед пить. Поешь-то ты складно, да вот на деле все иначе выходит. Меня же первого и заподозрят.

Герда так и прикусила губу. Побелела. Вскочила и ушла.

— Вот и еще одного врага нажил, — прошептал Игнат Севастьянович, наполняя кубок красным вином. — Ничего. Одним больше, одним меньше.

Понадеялся, что оскорбленная женщина не надумает и его со свету сжить.

Две недели пролетели незаметно. Несколько раз ходил на прием к принцу Фридриху Августу. Пару раз прогулялся на пристань и все ждал. Ждал, что-либо герцог местный найдет ему пятьдесят воинов для великого князя, либо что его, подкараулив, попытается убить Кеплер. И дождался…

ГЛАВА 10

Европа.

Осень 1745 года.

Две недели пролетели незаметно, а все из-за того, что вставал Игнат Севастьянович поздно, зато спать ложился рано, как только темнело. Почти весь день, если не поступало приглашение от Фридриха Августа на обед, он занимался тем, что писал. Ему удалось раздобыть немного бумаги, несколько гусиных перьев, чернила и прочие аксессуары. Наконец-то у него появилась возможность записать свои знания на бумагу. Игнат Севастьянович надеялся, что ему удастся именно таким образом подсказать, если, конечно, получится (Петр мог просто проигнорировать), будущему императору, как поступать в той или иной ситуации. За день до того случая, что произошел с ним, барон вдруг задумался, а правильно ли он поступает? Если Петр Федорович узнает, что будет задушен русскими солдатами, не озлобится ли он на русский народ еще сильнее, не станет ли доверять немцам еще больше? С этими мыслями и простоял у окна весь вечер, вглядываясь вдаль. Но ответов так и не нашел, зато отметил, что за ним по-прежнему «хвост», приставленный принцем. И это было не так уж и страшно, Игнат Севастьянович даже привык. Изредка, проходя мимо них, учтиво кивал им. В этот раз ему показалось, что он увидел Кеплера. Иоганн почему-то был в сером, как осенний день, кафтане, коротких штанах, коричневых, перепачканных грязью чулках и темных, правда, в пыли, туфлях. На голове треуголка. Первоначально думал, что не он, но когда солдат повернулся к нему лицом, сомнения рассеялись. Кеплер кого-то ждал. Фон Хаффман предположил, что хозяйку гостиницы. Увы, это оказалось не так. Убедился через несколько минут, когда женщина в сопровождении слуги вышла из дома и направилась в сторону рынка. Иоганн на это никак не отреагировал. Вполне возможно, поняв, что с Гердой у него ничего не получится, нашел себе другую даму сердца. Вот только покрутившись невдалеке от гостиницы, дождавшись, когда хозяйка вернулась, а на улице стало темнеть, Кеплер вдруг, насвистывая себе под нос какую-то мелодию, неожиданно ушел. Игнат Севастьянович простоял бы у окна еще дольше, если бы не стук в дверь. Подумал, что хозяйка решила попытаться завладеть его сердцем еще раз, но ошибся. Пришедшим оказался человек от принца, Фридрих Август в который раз приглашал его на обед. Барон поблагодарил, а когда дверь за посетителем закрылась, выругался. Принц вот уже который раз приглашал его на прием, но о деле, порученном ему великим князем, ни разу не говорил. Отказаться было неудобно.

То, что этот обед запомнится надолго, Игнат Севастьянович не предполагал. Все было как всегда. Скромная трапеза, разговоры ни о чем. И даже на вопрос, как обстоят дела с набором рекрутов для великого князя, принц промолчал. Уже когда обед подходил к концу, как бы невзначай пробурчал только, что люди уже посланы по деревням да городам герцогства. Посетовал, что денег, выделенных его высочеством, мало, на что тут же получил твердый ответ:

— Больше денег, увы, великий князь мне не выделил.

Фон Хаффман лукавил. Вот только на это у него были свои причины. Он надеялся, что тех средств, что были у него сейчас, хватит на обратный путь. Возвращаться все-таки придется по землям прусского короля. Он бы предпочел морским путем, да только навигация скоро закончится, а так как принц с набором рекрутов тормозит, придется идти пешком. Последнее было громко сказано. Игнат Севастьянович надеялся, что удастся раздобыть лошадей, а для этого, как известно, нужны деньги.

Услышав, что денег больше не будет, принц побледнел. А то и понятно. Вот и получалось одно из двух. Либо принц его больше на обед не пригласит, либо ускорит дела. Фон Хаффман рассчитывал на последнее. Поэтому покидал замок с надеждой.

А затем был сюрприз, о котором он обязан был догадаться.

Из-за начавшегося холодного осеннего дождя Игнат Севастьянович вдруг забыл о своих «телохранителях». Даже не обратил внимания, что они пропали. Как не заметил, что от самого замка за ним на достаточном расстоянии следовал какой-то человек. Шел тот тихо, незаметно и признаков своих не подавал, а даже если бы и подал, то вряд ли Игнат Севастьянович обратил бы на это внимание.

Нападение произошло, когда барон свернул на узкую улочку, пройдя по которой, он через несколько минут оказался бы у гостиницы. За мгновение он вдруг ощутил, что происходит что-то странное. Выхватил шпагу из ножен и обернулся. На него, весь сырой, с такой же шпагой, как у него, приближался здоровенный мужик. Черная маска скрывала его лицо.

— Вот только тебя мне и не хватало, — прошептал Игнат Севастьянович, вставая в позицию. — Ну, что же ты, дружище. Начинай.

Такая выходка еще сильнее раззадорила нападающего. Он бросился на барона, словно перед ним был главный враг в его жизни. И только тут до Игната Севастьяновича дошло, кем мог быть этот громила в темных одеждах. Как же он сразу не догадался? Прошептал только:

— Старею.

Отбил первый удар, нанесенный врагом, и впервые в жизни допустил ошибку, сделав шаг к стене.

— Ну что, рогоносец, — проговорил барон, обращаясь к противнику, — ты готов?

Соперник взревел. Сорвал с лица маску, и Игнат Севастьянович понял, что не ошибся. Это действительно был рядовой Иоганн Кеплер. Здоровяк, который пригодился бы ему там, в России. Вот только, похоже, замыслам Герды суждено было осуществиться. Несколько ударов, решил Сухомлинов, и здоровяк отправится к праотцам.

Да вот только атаковал сейчас не он, а Кеплер. Игнат Севастьянович только и успевал, что отражать удары. Наконец все же пропустил. Шпага вошла в грудь. Он сделал шаг к стене и начал медленно опускаться. Последнее, что увидел барон, прежде чем потерял сознание, было то, как к нему на помощь спешили люди принца.

— Где же вы, сволочи, раньше были? — прошептал барон.

— Наконец-то он пришел в себя, — раздался над ухом Игната Севастьяновича голос.

Барон зашевелился и открыл глаза. Над ним склонилась хозяйка гостиницы. В руках у нее порванная на ленточки простыня, на глазах слезы.

— Раз это ты, — забормотал Игнат Севастьянович, — значит, я не в раю.

— Но и не в аду, мой милый барон. Тебе просто повезло, мой любезный друг, — защебетала она, — шпага задела ребро и в каких-то дюймах прошла мимо сердца. Но, господин барон, — пролепетала Герда, вытирая слезы, — но ведь вы, — она снова перешла на «вы», отметил Сухомлинов, — не собирались убивать несчастного Кеплера, и уж тем более ввязываться в драку с ним.

— Я и не собирался, — произнес Игнат Севастьянович и попытался подняться. Жуткая боль пронзила все тело, и он застонал.

— Не вставайте, — тут же молвила хозяйка гостиницы, — лекарь запретил вам подниматься.

— Я и не собирался драться, — повторил фон Хаффман. Оглядел комнату и понял, что находится в своем номере: — Он сам накинулся на меня. Попытался убить, я защищался и если бы…

— Если бы не люди Фридриха Августа, ему бы это удалось.

Игнат Севастьянович закрыл на мгновение глаза, стараясь хоть таким образом утихомирить вспыхнувшую боль. Затем посмотрел на Герду и задал единственный вопрос, что интересовал его с того момента, как он пришел в себя:

— Что стала с Кеплером?

— Люди принца схватили его. И теперь он сидит в темнице и дожидается решения трибунала. Оказывается, несколько дней назад он покинул полк.

— Дезертир, — прошептал Игнат Севастьянович.

— И что теперь с ним будет?

— В лучшем случае сгниет в темнице, в худшем — четвертуют.

— Почему в лучшем? — уточнил барон.

— Новый правитель может расщедриться и объявить амнистию, и тогда Кеплер покинет застенки.

Игнат Севастьянович собирался кивнуть, но передумал. Испугался, что боль может вернуться.

— Я рад, что мои люди успели вовремя, — раздался голос.

Барон повернул голову и увидел вошедшего в дверь человека в черном. Удивленно взглянул на него. Раньше он его никогда не встречал. Вот и сейчас оставалось выяснить, кто это. А тот, опустившись в кресло, сам представился:

— Майор фон Зюйдергорн. Жандармерия города Киль.

— Так это вы приставили ко мне тех двоих.

— Я, но по личному приказу его высочества.

— Выходит, — проговорил фон Хаффман, делая вид, что удивлен, — Фридрих Август мне не доверяет.

— В какой-то степени да. А еще он опасался за вашу жизнь, барон.

— Вот только вот этого не надо. Я не так глуп, как кажется, майор, чтобы верить всему. Здесь в Голштинии, а особенно в городе Киль, у меня до этого момента врагов не было. Да и этот, — Игнат Севастьянович взглянул на Герду, — появился чисто случайно. Всему виной моя слабость в отношении к женскому полу. Понимаете, майор, не могу пропустить ни одной юбки.

Офицер понимающе подмигнул.

— Так вас никто и не обвиняет. Человек, который на вас напал — арестован.

— А нельзя ли его освободить, майор?

— Боюсь, что нет.

— А если за него похлопочет сам принц? — задал наводящий вопрос фон Хаффман.

— По вашему делу его, может, и простят, но вот дезертирство…

— А это уже мои проблемы, майор.

Офицер пожал плечами.

— Если он вам так дорог, что вы готовы замолвить за него словечко перед герцогом, то его, может быть, и отпустят. Вот только какой вам от этого прок?

— Разрешите мне, майор, не раскрывать свои планы.

— Ну, не хотите, так и не надо. А теперь позвольте откланяться.

Майор ушел, захлопнув дверь. Фон Хаффман просто не успел высказать все, что об его подчиненных он думает. Сколько времени они ходили за ним, а в этот раз куда-то пропали. Будь рядом, может, Кеплер и подумал бы, стоит ли нападать, а так выбрал момент и вляпался в неприятную историю. Хотя, если честно признаться, решил Игнат Севастьянович, попал в неприятности он, когда влюбился в эту особу, что сидела сейчас напротив него. Холодная, лживая и готовая пойти по трупам, вот только для чего? В то, что она влюбилась в барона, фон Хаффман не верил. Тем более не верил в то, что она испытывала хоть какие-то чувства к Иоганну Кеплеру. Мужика спасать нужно.

Между тем девушка встала с кресла, подошла к столу и взяла маленький пузырек с каким-то снадобьем, явно принесенный лекарем. Наполнила содержимым кубок и поднесла к барону.

— Пейте, барон, это облегчит вашу боль, — проговорила она.

— Вы лучше бы вина мне налили, сударыня, — молвил Игнат Севастьянович, но все же микстуру выпил. Не опасался, что это яд. Уже потом выяснил, что это было снотворное.

Вырубился и заснул. Пока спал, женщина сама вымыла пол, убирая с него следы крови. Затем ушла, чтобы распорядиться насчет ужина для барона. В какой-то степени она чувствовала за собой вину в отношении пруссака. Единственное, что она не понимала, так это для чего барон настаивал на помиловании Кеплера. Надеялся, что тот продолжит свои атаки в отношении ее и она сдастся? Неужели мстит за то неудобное положение, в котором оказался фон Хаффман?

В постели Игнат Севастьянович провалялся почти две недели. Такого чудодейственного средства, что дала в свое время д'Артаньяну его матушка, у барона не было. Приходилось принимать то, что доктор прописал. И все это время хозяйка гостиницы ухаживала за ним. Благо, в постель не рвалась, и это Игната Севастьяновича сейчас устраивало. Зато, как только ему стало лучше, прибыл человек от принца с просьбой явиться в замок. Пришлось уже на следующий день туда отправиться.

Барона ожидали радостные для него новости. Наконец-то удалось нанять аж шестьдесят добровольцев, готовых служить в холодной России, да не кому-нибудь, а самому великому князю, как обмолвился Фридрих Август, будущему императору. Вот только такого количества Игнату Севастьяновичу было не нужно. Они могли бы пригодиться в будущем, но не сейчас. Барон поинтересовался у принца, что тот будет делать с теми, которых он отбракует.

— Зачислю в городской батальон, барон, благо есть вакансии, — был ответ.

Фон Хаффман понимающе кивнул.

— Не желаете ли взглянуть на них? — поинтересовался Фридрих Август.

— Да, ваше высочество.

— Тогда пройдемте со мной, барон.

Они спустились во двор и прошли в казармы, двухэтажное здание, соединенное с замком стеной. Миновали плац и вошли в двери. Тут к принцу подскочил офицер и доложил, что новобранцы построены и ждут.

Втроем они прошли по длинному коридору и вошли в просторный зал, в котором офицеры оттачивали свое владение шпагой. Сейчас тут находились те, кому только предстояло служить. Они выстроились в шеренгу. Сейчас в своей обычной одежде новобранцы не напоминали грозных вояк. С левой стороны в мундире голштинских гвардейцев стоял офицер. При появлении Фридриха Августа он вытянулся по стойке «смирно» и прокричал:

— Смирно!

Новобранцы, кроме одного, что стоял в конце шеренги, проигнорировали приказ.

— Смирно! — прокричал офицер еще раз.

На этот раз шевеления закончились. Офицер, чеканя шаг, направился к принцу. Остановился в метре, вытянулся и отчеканил:

— Новобранцы построены, ваше высочество.

Из шеренги кто-то присвистнул. Гневный взгляд офицера заставил человека больше не выражать такими звуками свои эмоции. Если бы он понял, кто был виновником, то, наверное, приказал бы всыпать тому шпицрутенов, посчитал Игнат Севастьянович. Между тем Фридрих Август улыбнулся. Подошел к офицеру, дружески похлопал по плечу, чем немало удивил барона, и только после этого направился осматривать воинов. Следом за ним, постоянно соблюдая расстояние, шел фон Хаффман. Внешним видом новобранцев, в отличие от барона, принц явно был недоволен. Низкорослые, слегка полноватые. В основном крестьяне. Бежавшие, скорее всего, от семьи в поисках счастья. Зато все эти параметры прекрасно подходили для задуманного бароном. А то, что они слегка полноваты, то тренировки, коими, в чем Игнат Севастьянович ни капли не сомневался, их нагрузит молодой князь, приведут мужиков в порядок. Между тем Фридрих Август останавливался, указывал на того или иного новобранца и заставлял выйти из строя.

— Открой рот, — приказывал он каждому.

Лишь только после того, как убеждался, что у тех хорошие зубы, хлопал по плечу и произносил:

— Гут!

Тех же, у кого были проблемы (а таких насчиталось человек пять), заставлял отойти в сторону, каждый раз бросая гневный взгляд на офицера. Тот в свою очередь как-то сжимался и бледнел, предчувствуя шпицрутены. Обойдя строй, Фридрих Август остановился и проговорил:

— Видишь, каких мы для великого князя людей нашли.

— И все же я вынужден, ваше высочество, нескольких отсеять. Боюсь, Петру Федоровичу не позволят иметь войско, превышающее разрешенный регламент.

Дядька наследника русского престола понимающе кивнул:

— Хорошо, барон. Я не буду вам мешать.

Принц ушел, оставив фон Хаффмана и новобранцев. Офицер, вновь вытянулся по стойке «смирно», и как только правитель покинул зал, облегченно выдохнул. Игнат Севастьянович взглянул на него и промолчал. Затем подошел к тем пятерым, вытащил из кармана кошель. Открыл его и протянул пять монет (каждому по одной).

— Это вам за причиненные трудности.

Гневно взглянул на офицера. В этот раз тот не побледнел, и уж тем более не сжался, а скорее, наоборот, расправил плечи. Сухомлинов еле сдержался. Обошел строй еще раз и произнес, обращаясь к офицеру:

— Вон те пятеро пусть выйдут из строя!

— Какие? — не понял служивый.

— Самые высокие.

Офицер тут же назвал новобранцев по фамилиям, и Игнат Севастьянович поразился, насколько тот был осведомлен. Неожиданно он подумал, что, вполне возможно, что те пятеро, коим он только что «позолотил ручку», всего лишь статисты, приглашенные лишь для массовости. Так сказать, попытка выполнить приказ принца на сто процентов. И нет ничего страшного, ведь все равно предполагалось, что служивых для Петра Федоровича будут отсеивать.

Из строя вышли еще пять здоровяков. Они были на голову, а то и на две выше остальных. Игнат Севастьянович оглядел их и вздохнул. Хороши молодцы, да вот только «не кондиция». Пусть служат на родине, а этих, что сейчас стояли в строю, он заберет с собой в Россию.

— Эти не подходят, — проговорил барон, обращаясь к офицеру, — а тем, — он кивнул на строй, — разъяснить, куда они отправляются служить.

— Уже разъяснили, господин барон, — усмехнулся офицер, — знают, милые, что их ждет.

— Вот и хорошо. Разместите их пока в казармах замка. Мне нужно еще кое-какие дела с его высочеством уладить.

— Хорошо, господин барон.

Игнат Севастьянович еще раз осмотрел строй. Затем покинул казарму и направился в замок. У ворот его уже ждал адъютант принца.

— Фридрих Август ждет вас, — проговорил он.

Поднялись в кабинет. Принц стоял у окна, держа на руках маленькую собачку. Он повернулся и произнес:

— Все ли вас устраивает, барон?

— Да, ваше высочество.

Принц погладил собачку и недвусмысленно намекнул на благодарности. Игнат Севастьянович клятвенно пообещал принести кошель перед отъездом, но за одну небольшую услугу.

— Какую? — поинтересовался Фридрих Август.

— Отдайте мне Иоганна Кеплера! — настойчиво попросил он.

— Для чего он вам, господин барон?

— У меня есть на него планы.

— Если вы его хотите убить, то палач сделает все более качественно и куда законнее, чем то убийство, что вы задумали, барон.

— С чего вы решили, ваше высочество, что я хочу его смерти?

— Разве я не прав? — удивленно спросил Фридрих Август.

— Увы, нет, ваше высочество. Я хочу забрать его с собой в Россию.

— Вы думаете, барон, что он согласится?

— А разве у него есть выбор? — вопросом на вопрос спросил Игнат Севастьянович.

Принц улыбнулся.

— Вот только мне нужна бумага, позволяющая его забрать из казематов.

— Будет вам бумага, — проговорил Фридрих Август. Опустил собачку на пол, и она тут же подбежала к ногам барона, завиляла хвостом. Сам же принц сел в кресло пододвинул к себе бумагу, взял перо и написал приказ. Затем протянул ее барону.

— Эта бумага разрешает вам забрать Иоганна Кеплера из тюрьмы. А теперь ступайте.

Барон подошел. Взял документ. Поклонился. И пятясь к двери, вышел наружу. Там Игнат Севастьянович пробежался глазами по тексту. Все складывалось очень даже хорошо. Лишь бы Иоганн не уперся. А то, не дай бог, согласится принять смерть. Игнату Севастьяновичу оставалось надеяться, что удастся найти такие слова, что повлияют на солдата.

Спустился по лестнице. Правильнее сказать — сбежал. Выяснил у дежурного офицера, где находится тюрьма, и направился туда. Неожиданно Игнат Севастьянович испугался, что принц сможет передумать.

— Выходит, у меня просто нет выбора? — прошептал Иоганн Кеплер.

После нескольких дней заточения вдруг начались какие-то подвижки. Когда появился охранник и велел собираться, даже подумал, что все. Герцог ни за что не простит покушение на человека, что прибыл по поручению Карла Петера Ульриха. С неохотой поднялся с соломы и направился к дверям. Вот только когда вышел, обомлел. В коридоре, рядом с охранником стоял барон.

— У меня к тебе разговор, Иоганн, — проговорил пруссак.

Вспыхнула на мгновение надежда. Непроизвольно кивнул и проследовал за бароном. Позади них семенил охранник, видимо опасался, что служивый вновь накинется на пруссака. Вот только Кеплер теперь уже насчет этого ничего не думал. Да и зачем? Там, в камере, где твои соседи только голодные крысы, так и норовившие тебя укусить, жизнь пролетела перед его глазами. Эх, лучше бы об этом он до своего идиотского поступка подумал, а не сейчас. Может, и избежал бы неприятностей. Неужто до последнего верил, что в убийстве барона его не заподозрят? Вот и сейчас, шагая позади пруссака, мысленно прикидывал, что же с ним будет. Даже предположил, что его жизнь принц Фридрих Август отдал в руки барона. Не ошибся, вот только после беседы понял окончательно, что ему грозит. Пруссак предлагал ему отправиться с ним в Россию.

— Выходит, что — нет! — был ответ.

С одной стороны, за дезертирство казнят, да еще и попытку убийства припомнят, с другой, где гарантия, что во время войны его не прихлопнут. Это Голштиния ни с кем не воюет. Россия же постоянно в военных походах. Недавно со Швецией отношения в который раз выясняла, до этого у Турции выход в Черное море оспаривала. Неизвестно, что еще императрице всероссийской в голову придет. Но если там перспективы погибнуть были туманны, то здесь они просто маячили.

Кеплер, прежде чем ответить, оглядел кабинет. Небольшой, с высокими потолками. Стены отштукатурены. На стенах никаких портретов. Только стол и два стула. За дубовыми дверями охранник. Стоит и ждет его решения. Одно слово, и дверь откроется.

— Здесь смерть, а там слава, женщины и деньги, — повторил вновь Сухомлинов.

Даже если тут и избежит смерти (вдруг Фридрих Август изъявит милость), шансов продолжить ухаживания за Гердой почти нет. Если бы она хотела, то не произошли бы те события, из-за которых он бежал из гарнизона. Не было неудачного покушения, да и не сидел бы он сейчас в тюрьме. Вспомнил, как налились кровью глаза, когда он увидел ее в объятиях барона. В тот раз сдержался, но потом чертов гусар никак не выходил из головы. Попытаться добиться в России чего-то можно. Вон у барона ведь получилось, так и у него получится. А там и до славы рукой подать. Женщины? Если удастся заглушить те чувства, что питал к Герде, так они никуда не денутся. Деньги? И он задал этот вопрос барону. Сухомлинов в ответ вынул небольшой мешочек. Развязал его и положил на стол две серебряные монеты.

— Это ты получишь сразу, если согласишься, — проговорил фон Хаффман.

Кеплер уже собирался протянуть руку и взять деньги, но барон пододвинул их к себе и повторил:

— Они твои, но при условии, что согласишься. Мертвому они не нужны.

— У меня нет выбора. Я согласен, — молвил Иоганн и протянул руку, чтобы взять монеты.

— Не так быстро, — проговорил Игнат Севастьянович. Он протянул один серебряный, а второй вернул обратно в кошелек. — Не то чтобы я боюсь, что ты убежишь с моими деньгами. Как убежишь, так и поймают. Стоит только мне слово перед Фридрихом Августом замолвить, и на тебя тут же откроют охоту. Доставят живым или мертвым. Хотя последнее для тебя было бы лучшим исходом. Я опасаюсь совершенно другого. — Поймал удивленный взгляд громилы, улыбнулся и пояснил: — Поедем мы по землям Фридриха II, а с твоим ростом есть все шансы угодить к нему в гренадеры. Боюсь, что вытащить тебя из рук его величества у меня не получится. Сам нахожусь в немилости.

Иоганн взял монету. Барон улыбнулся и прокричал:

— Стражник!

Дверь в камеру скрипнула, и на пороге появился все тот же охранник.

— Принц позволил мне забрать с собой этого заключенного, — молвил Игнат Севастьянович, запуская руку за пазуху. — Вот даже бумага специальная имеется. — Тут же извлек ее из внутреннего кармана и протянул караульному.

Тот взял. Прочитал.

— Все нормально. Можете забирать его.

Подошел, снял кандалы с рук и ног. Кеплер потер запястья.

— Приятно чувствовать себя опять свободным, — проговорил он. — Не знаю, чем я теперь буду вам обязан.

— Будьте любезны, Иоганн, во время нашего путешествия не подведите.

— Постараюсь, но обещать не могу.

Охранник проводил их до самых ворот тюрьмы.

Протянул бумагу караульному, что нес там вахту. Тот тут же не замедлил их открыть, выпуская обоих наружу. Уже здесь, на улице, Игнат Севастьянович остановился.

— Вот что, Иоганн, — проговорил он, — я сейчас возвращаюсь в гостиницу. Завтра иду в городскую казарму за нашими товарищами, и уже к вечеру мы выступаем. Вы уж сами решайте, как вам поступить. Можете со мной, а можете уладить свои личные дела в городе, ведь, наверное, такие у вас имеются.

— Имеются. Вот только даже если бы их не было, в гостиницу я больше не пойду. Не желаю ее больше видеть.

— Хорошо. Поступайте, как желаете. Но знайте, я вас буду ждать в полдень у замка.

— Будет исполнено, господин барон.

Неожиданно для Кеплера барон протянул ему руку, давая понять, что теперь он бывшему солдату гарнизона доверяет. Последовало рукопожатие. Разбежались, как в море корабли.

Правда, прежде чем идти в гостиницу, барон направился на рынок, где продавали коней, и приобрел для себя черного жеребца. И лишь только после этого он добрался до гостиницы. Игнат Севастьянович разговаривать с хозяйкой не стал. Говорить, что Кеплер теперь свободен, не стоило. Бегом поднялся в номер. Начал собирать свои вещи. Потом лег спать. Не отреагировал, даже когда Герда ближе к двенадцати ночи постучалась в дверь. Зато утром в хорошем настроении он отправился к замку. Там у ворот его ждали всадники. Ровно пятьдесят человек. Барон выругался. Начал было корить себя за глупость, когда за спиной раздался голос Кеплера:

— А вот и я, господин барон.

Игнат Севастьянович развернулся и увидел великана. Тот держал под узду коня. На нем была все та же серая одежда, что и несколько дней назад. На поясе была прикреплена шпага. В двух кобурах, что были закреплены на седле, вложены пистолеты. Сухомлинов не сомневался, что те были заряжены.

Барон кратко описал их маршрут. Объяснил ситуацию, что была в немецких землях. Назначил заместителей, среди которых оказался и Кеплер, и лишь только потом дал команду выступать.

Их путь пролегал через Росток, Штеттин, Данциг и Кенигсберг. С таким отрядом Игнат Севастьянович рассчитывал посетить родной замок барона. Затем через Ригу прямиком в Ораниенбаум, где его уже будет ждать его высочество Петр Федорович.

— Иоганн, — раздался вдруг голос.

Фон Хаффман невольно вздрогнул. Что-то подсказывало, что обращались к нему, а не к Кеплеру, которого и рядом сейчас не было. Отряд разбил лагерь недалеко от Ростока, а сам барон отправился в город, чтобы разведать обстановку да заодно пополнить запасы. С собой взял юркого паренька по имени Зигфрид. Пока тот улаживал дела, он (барон фон Хаффман) отправился в трактир, чтобы перекусить в первый раз за все время путешествия по-человечески. То, что им удавалось добыть в пути от Киля до этого города, его, к сожалению, не устраивало. Иоганн, вспомнил вдруг Черный гусар, было вторым именем барона. Так называть его мог только человек из далекого прошлого фон Хаффмана. Те, с кем он познакомился совершенно недавно, знали его не иначе как барон Адольф фон Хаффман.

Игнат Севастьянович обернулся на голос и обомлел. Перед ним стоял Ганс Шнейдер. Гусар в темно-синем костюме стоял, опираясь на трость.

— Не ожидал вас, Иоганн, здесь встретить. Прошел слух, что вы бежали в Россию.

Барон рукой показал на соседний стул. Шнейдер тут же исполнил его просьбу, понимая, что просто так на вопросы его приятель не ответит. Подозвал трактирщика и заказал вина. Тот кивнул и тут же ушел выполнять его просьбу. Пока его не было, Игнат Севастьянович проговорил:

— Я поступил в России на службу к великому князю Петру Федоровичу…

— Тому, что, несмотря на свой возраст, в оловянные солдатики играет, — усмехнулся Шнейдер.

— Играет, — согласился фон Хаффман. — Пока в оловянные, а потом и свою армию иметь будет.

— Не верю!

— А ты думаешь, я сюда на воды отдыхать приехал?

— А разве нет?

— Для отдыха я бы выбрал место подальше от старины Фрица. Чай, небось до сих пор мечтает мне голову за ту злосчастную дуэль отрубить.

Шнейдер побледнел. Игнат Федорович заметил, что рука приятеля скользнула к эфесу шпаги.

— Брось, дружище, — проговорил он, — не думаю я, что у нас Фриц такой уж кровожадный. Небось, отошел. После многочисленных побед. Забыл, что у него когда-то в гусарах Адольф Иоганн фон Хаффман служил.

— Не знаю. Может, и отошел. Вот только неделю злился на полковника за то, что он тебе дал возможность скрыться.

— Неужели прознал старик, что именно он поспособствовал мне дезертировать?

Ганс удивленно взглянул на барона, и Игнат Севастьянович вдруг понял, что сболтнул лишнее.

— Не бойся, я про это Фридриху не сообщу. Не того я полета птица, чтобы с королем за одним столом сидеть да шнапс пить. Король ругался за то, что не приставил полковник к тебе человека, что не отходил бы от твоей кровати ни на минуту.

— Ну, что сделано, то сделано. Прошлое не вернешь.

— Не вернешь, — согласился Шнейдер. — Так, значит, ты в этих краях, мой старый друг, по делам?

— По делам.

— А что за дела?

— Я же не спрашиваю, какими судьбами ты здесь!

Ганс Шнейдер взглянул на трактирщика, что принес вино. Потом перевел взгляд на пустые бокалы и протянул один. Его тут же наполнили из кувшинчика.

— А я и не скрываю, — проговорил он, когда трактирщик отошел, — приехал сюда на воды. После ранения при Соре я вынужден был взять отпуск, благо полковник не возражал, и отправился в эти края.

И вновь память барона фон Хаффмана напомнила о себе. Игнат Севастьянович вдруг вспомнил, что Ганс Шнейдер был из этих мест.

— Прихожу в себя, — продолжал между тем гусар, — лечусь. Параллельно изучаю научные книги.

— Не иначе, в ученые метишь?

— Почему бы и нет. Война вскоре кончится…

— Ты еще в монахи подайся.

— Шутишь?

— Конечно. Какой из тебя монах? Ты ведь ни одной юбки не пропустишь.

— Тебе не уступлю.

Фон Хаффман утверждать обратное не стал. Не хотелось хвастаться своими похождениями. Неожиданно Ганс вдруг сменил разговор.

— Как ты сбежал, все у нас разладилось. Разведке вдруг уделять внимания стали меньше. Да и сама армия, из-за множества откомандированных по разным делам отрядов, значительно уменьшилась, — проговорил вдруг Шнейдер, и Игнат Севастьянович понял, что тот хочет поведать о последнем сражении, в котором участвовал его приятель. — Вот этим и воспользовался Карл Лотарингский. Нанес по нашей армии внезапный удар, благо погода ему благоприятствовала. Стоял легкий туман, что позволил скрыть его приближение. — Ганс отхлебнул из бокала, посмотрел куда-то вдаль холодным взглядом и продолжил: — Раним утром. Потом говорили, что часов, наверное, около пяти, когда Фридрих проводил совещание с командованием, король и узнал о столь дерзкой наглости австрийской кавалерии. Лично выскочил государь из шатра, чтобы увидеть все своими глазами. Было поздно. Австрийцы построили боевые порядки. Понял, что пути к отступлению перекрыты. Вот только австрияки почему-то медлили. И тогда Фридрих пошел ва-банк. Король воспользовался медлительностью и атаковал. Через три часа наши войска наносили удары на правом фланге и в центре. Я был на правом фланге с нашими доблестными гусарами. Нам было легче, чем пехоте в центре. Те были встречены массированным огнем мушкетов и артиллерии. Они были отброшены. Мы несли большие потери, но с третьего раза все же смогли опрокинуть австрияков. Нам помогло мародерство, что учинили те. Наконец их сопротивление в центре было сломлено. Австрияки начали отступать к лесу, до которого мы их и преследовали. Мне, правда, победу увидеть не удалось, пуля попала в плечо, и я свалился с лошади. Когда же меня подобрали маркитантки, мне стало известно, что уже к полудню все поле боя принадлежало нам. Австрийцы отступили к Яромиру, Фридрих велел разбить лагерь на поле боя, где и оставался аж пять дней. Меня же раненого отправили в родные земли.

Шнейдер замолчал, взглянул на фон Хаффмана.

— Как бы я желал, чтобы ты был в тот день на поле битвы с нами, барон. Но ты дезертировал.

Он стукнул по столу, чем привлек к ним внимание.

— Если бы я не дезертировал, — прошептал Игнат Севастьянович, — так меня все равно там бы не было. Если не меч палача, так топор или веревка…

— А если бы Фридрих передумал?

— Не думаю, дружище.

Ганс тяжело вздохнул. Фон Хаффману вдруг стало интересно, как в отношении него теперь поступит его приятель.

— Я по-прежнему в розыске? — поинтересовался он.

— Увы, мой друг, но розыск не отменили. Теперь тебя ищут как отъявленного дуэлянта и дезертира. — При последнем слове лицо Шнейдера изменилось, словно он только что съел кислый лимон. Игнату Севастьяновичу стало понятно, что тот никогда бы не выдал его как дуэлянта, но вот к дезертирству у его приятеля было, по всей видимости, совершенно иное отношение. Ганс не уважал людей, бежавших позорно с поля боя. Вот только Сухомлинов поле боя никогда не покидал. Дрался до последнего. И в те годы, когда воевал в царской армии, и в тот период, когда вынужден был защищать свою родину от немецких оккупантов в форме солдата Красной армии, ни когда был гусаром. Игнат Севастьянович был уверен, что и Адольф Иоганн фон Хаффман ни за что бы поле боя не покинул, иначе уклонился бы от дуэли с господином Мюллером. Ох уж этот бюргер, как же он изменил обычный образ жизни барона!

— Ты меня сдашь властям? — спросил он, наливая вино в бокал Шнейдера.

— Я никогда не предаю друзей, даже если те вынуждены были дезертировать, — на слове «вынуждены» Ганс сделал ударение, давая таким образом понять, что прекрасно понимает, в каком положении оказался его товарищ. — Если бы хотел, давно бы это сделал. Для меня все еще по-прежнему существует такое понятие, как честь. Если тебе хочется меня обидеть, так давай скрестим наши шпаги на пустыре.

— Я не собираюсь и не собирался с тобой драться, друг. К тому же у меня есть миссия, что я должен выполнить.

— Так ты — Миссия? — улыбнулся Шнейдер.

— В какой-то степени. Я тоже хочу изменить жизнь…

— Свою?

— Нет. Чужую. Но от судьбы этого человека в какой-то степени, на данном этапе, зависит моя участь.

— Я, кажется, догадываюсь, кто этот человек, — молвил Ганс.

Фон Хаффман улыбнулся.

— Ты хочешь повторить судьбу Лефорта, Бирона?

— В какой-то степени. Единственно, я не хочу закончить свою жизнь как Бирон. Категорически против того, чтобы провести остатки отведенного мне пути в Сибири.

Шнейдер наполнил еще раз бокал и тут же залпом осушил.

— И куда ты теперь? В Россию?

— Я не буду говорить. Боюсь, что лишние знания укорачивают жизнь. Забудь, Ганс, что ты меня встречал. Для тебя же лучше. Спокойнее.

— Согласен.

Игнатий Севастьянович встал из-за стола.

— Надеюсь, еще увидимся, — проговорил он. — Auf Wiedersehen.

Откланялся. Бросил на стол серебряную монету и вышел из трактира. Не пройдя квартала, наткнулся на Зигфрида. Юнец тащил две корзины, наполненные припасами.

— Пора к своим возвращаться, — проговорил Сухомлинов, забирая у того одну из корзин.

Игнат Севастьянович всегда придерживался правила: доверяй, но проверяй. Он верил, конечно же, что Шнейдер не сдаст его властям, но опасался, что тот по пьяни вдруг проговорится и привлечет к его персоне ненужное внимание.

Дней через пять отряд оказался в землях Восточной Пруссии. Что-то внутри Игната Севастьяновича шептало ему, что барон фон Хаффман оказался в родных краях. Неожиданно что-то заныло под ложечкой, какие-то чувства, незнакомые Сухомлинову, но так понятные Адольфу заставили изменить его планы. Вместо того чтобы проехать в стороне от своего родного поместья, не сказав товарищам по путешествию ни слова и пришпорив лошадку, Игнат Севастьянович поскакал к замку. Кеплер проводил его взглядом.

— Куда это он? — спросил Зигфрид.

— Замок у барона в этих краях, — проговорил Кеплер (только ему фон Хаффман поведал историю барона).

— Ну, значит, проведает земли да нас потом догонит.

— Если догонит, — вздохнул Иоганн. — Что-то я опасаюсь за нашего командира.

— А чего опасаться — барон птица вольная.

— Да есть причины, — проговорил верзила, взглянув на Себастьяна. Голштинец пользовался уважением у барона и являлся заместителем во время его отсутствия. — Я вслед за бароном поскачу, как бы чего недоброго не случилось. Мы вас потом догоним. Дня через два-три. Думаю, барон, если все нормально будет, денек-другой предпочтет в замке переночевать.

— Ладно, догоняй приятеля, — проговорил Себастьян.

Кеплер пришпорил коня и поскакал следом за бароном. Настиг он фон Хаффмана у замка. Адольф сидел под деревом и, казалось, смотрел на замок. Кеплер огляделся. Приметил удачное место, откуда, как предполагал Иоганн, было хорошо видно и барона, и дорогу, ведущую к замку, и саму фортификацию. Кеплер никак не мог понять, почему вдруг фон Хаффман остановился у реки. Одумался? Или у него были какие-то другие причины, о которых Иоганн просто не знал. Человек, укутанный в серый плащ, на белоснежной лошадке появился совершенно с другой стороны. По позе, в которой сидел наездник, Кеплер понял, что это женщина.

— Так вот ты кого ждал, господин барон, — прошептал он, но ошибся. Фон Хаффман неожиданно вздрогнул, когда его тела коснулась рука. Спешившаяся девушка подошла к барону так тихо, что тот даже не расслышал.

И так барон вздрогнул…

Игната Севастьяновича охватывали странные чувства. С одной стороны, вроде перед ним поместье барона, в котором фон Хаффман прожил все детство, с другой — крепость, в которой ему в жизни удалось побывать всего два раза. Сначала как солдат Красной армии, с другой… Тут сложно было даже что-то сформулировать. Самозванец, которому замок и не родной вовсе. Нужно было бежать отсюда. И внутренний голос навязчиво кричал это, но при этом второй (а голосов почему-то было два) требовал, чтобы он увидел ту, ради которой ввязался в дуэль.

Игнат Севастьянович и сам не знал, почему свернул. Вместо замка приехал сюда, к реке. Спрыгнул с лошади. Минут пять стоял, а затем опустился на жухлую траву. Сел, обхватив руками ноги, и закрыл глаза. Прислушивался к шуму текущей воды. Не расслышал, когда к нему подошли сзади. Вернулся в реальность только тогда, когда чья-то рука коснулась его плеча. Непроизвольно вздрогнул и открыл глаза. Без страха встал. Враги и полицейские так не поступают. Уже по одному прикосновению понял, что стоявший за его спиной человек девушка. В этом он тут же убедился, когда повернулся.

Это была Катарина. Девушка тут же скинула с головы капюшон и прильнула к его груди.

— Я знала, что ты вернешься, Адольф, — прошептала она.

Игнат Севастьянович провел рукой по ее шелковым черным волосам. Какая-то искра вновь проскочила между ними, и в голове моментально прояснилось. Фон Хаффман улыбнулся. Теперь он прекрасно понимал, почему барон в тот вечер не удержался.

— Но тебе нельзя этого делать. Жандармы тебя все это время разыскивают, — продолжала девушка.

Игнат Севастьянович вдруг понял, что еще немного, и его вольные похождения закончились бы в один момент. Тогда прощай, Россия, Петр Федорович, личная гвардия Его Высочества! Да здравствует топор палача, а что еще хуже, виселица, а все из-за того, что весной он вступился за честь и достоинство стоявшей сейчас перед ним девушки! Оказывается, у барона к Катаринке (как нежно называл ее Адольф) были чувства.

— Я ждала тебя. Чувствовала своим сердцем, что ты вернешься, — проговорила она. Со всей страстью, что кипела сейчас в ее нежной девичьей груди, стала его целовать.

Игнат Севастьянович вдруг понял, что ответная страсть охватывает его. Дремавший до этого внутри него барон вдруг ожил и залепетал:

— Ich liebe dich, meine Seele.

Их уста слились в страстном поцелуе. Неожиданно что-то в голове фон Хаффмана щелкнуло. Игнат Севастьянович отстранил от себя девушку и посмотрел в ее голубые глаза.

— Как же ты обнаружила, что я вернулся? — спросил он.

— Я каждый день приезжала сюда. На берег реки. На наше место.

В голове вновь что-то щелкнуло, и фон Хаффман вдруг сделал шаг назад. Только сейчас он заметил, как в их сторону направляются несколько человек в черных кафтанах, двое из которых были вооружены допотопными фузеями. Еще у одного был старенький мушкет, а у замыкавших процессию троих верзил — алебарды. Возглавлял же эту процессию молодой мужчина в темно-сером кафтане, в белоснежной рубашке. В руках офицер сжимал саблю.

— Вот незадача, — прошептал Игнат Севастьянович.

В то, что девушка могла его предать, он не верил. Скорее за ней был закреплен наблюдатель (а может, и не один), который каждый день, на протяжении нескольких месяцев, в надежде, что ему удастся заловить дезертира, ходил на берег реки. Любопытно было знать, кому господин барон Адольф Иоганн фон Хаффман так неудачно перешел дорогу, раз на него организовали целую охоту. В этот раз охотникам повезло. Пока барон и Катарина лобзались на берегу, тот успел сбегать за помощью.

Сухомлинов вытащил из ножен шпагу. Сделал в воздухе ею восьмерку и со всего размаху рубанул воздух.

— Лучше погибну в бою, чем от руки палача, — проговорил Игнат Севастьянович. Взглянул на Катарину. Улыбнулся: — Уходи. Тебе этого видеть не нужно.

Девушка попятилась к лошади. Накинула капюшон на голову, скрывая таким образом лицо. Барон вздохнул. По крайней мере, он не увидит ее слез. Катарина вскочила в седло, пришпорила и умчалась в сторону замка. Фон Хаффман проводил ее взглядом. Взвесил в руке шпагу. С таким оружием против семерых хорошо вооруженных воинов, у которых, наверное, и приказ: «Живым в случае сопротивления не брать», у него не было никаких шансов. Вот только умирать как трусу, преступнику не хотелось. Адольф решил прихватить с собой на тот свет как минимум двоих из жандармерии, понимая, что на большее рассчитывать, пожалуй, не стоит.

Полицейские остановились. Тут же обе фузеи и мушкет оказались направлены в его сторону. Офицер опустил саблю и сделал шаг вперед.

— Барон, — проговорил он, — предлагаю вам сдать свое оружие. Вы же видите, что сопротивление бессмысленно.

Фон Хаффман расхохотался. Эхо прокатилось над берегом реки.

— Я хочу продать свою душу как можно дороже.

Офицер усмехнулся.

— Неужели вы рассчитываете, что вам удастся уйти от ответа перед судом? Надеетесь, что мои люди будут стрелять на поражение, или предполагаете, что я соглашусь скрестить с вами саблю? Не надейтесь. Нам дано указание только вас ранить. Обездвижить и только после этого доставить вас в Берлин, где вас, барон, и будут судить за участие в дуэли и дезертирство.

Рассчитывал Игнат Севастьянович легко отделаться — не получилось. О таком варианте он забыл. Поэтому, не мешкая, чтобы те не успели среагировать, со шпагой кинулся на офицера. Думал, что хоть этого прихватит в ад.

Офицер приготовился было нанести отпор дезертиру, как вдруг со стороны леса с шумом выскочил всадник, вооруженный шпагой.

— Это что за… — пролепетал он, когда кавалерист ворвался со всей скорости в его отряд, убивая сразу двоих с алебардами.

ГЛАВА 11

Кенигсберг, Рига.

Осень 1745 года.

Неожиданность сыграла на руку. Барон одним ударом шпаги вывел офицера из игры, отправив того к праотцам. Фузилеры не успели даже выстрелить, как потом выяснилось, оба ружья не были заряжены. Явно предполагалось, что дезертира возьмут без всякого шума. Вполне возможно, ожидали, что, оценив шансы (как-никак, две фузеи да мушкет), барон одумается и отдаст себя в руки правосудия. Да так в какой-то степени и случилось, если бы не появившийся всадник, которым оказался не кто иной, как верзила Кеплер. Именно ему была уготована миссия — убить фузилеров. Неожиданно, быстро. В результате трое с алебардами уже через минуту уносили ноги в сторону замка. Пока все это происходило, Сухомлинов поднятой саблей офицера атаковал мушкетера. Что тот и успел сделать, так это прикрыть лицо мушкетом. Вот только ему не повезло, и кончик клинка все-таки задел щеку. Ружье тут же полетело на землю. Руки машинально устремились к лицу. Игнат Севастьянович, после того как служивый был обезоружен, больше атаковать не стал. Кинул саблю на землю и поднял мушкет. Затем взглянул на жандарма. Тот уже медленно стал оседать. Затем кинул мушкет соскочившему с коня Иоганну и близко, не опасаясь больше за свою жизнь, подошел к раненому. Нужно было оказать помощь. Жандарм тяжело дышал, был бледен и, казалось, испустит дух только от одной мысли. Фон Хаффман усмехнулся. Наклонился и осмотрел рану.

— Ничего, жить будешь, — проговорил барон.

Удар, что он нанес, был отменный. Рассечена верхняя бровь. Содрана кожа на щеке. Руки жандарма были в крови.

Фон Хаффман огляделся. Увидел тело фузилера. Подошел и стащил с него куртку. Мертвому она все равно не понадобится. Но брать не стал, а кинул под ноги. Оторвал от сероватой рубахи рукав и направился к мушкетеру. Замотал.

— А теперь уходи, — приказал Игнат Севастьянович. Служивый бросил взгляд на Кеплера, и барон понял, что тот без мушкета уходить не собирается. — Оружие останется у нас. Оно тебе больше не понадобится.

Мушкетер встал и пошатнулся. Кеплер тут же протянул ему бутыль с вином. Солдат сделал глоток.

— Уходи! — еще раз приказал барон. — А ну, бегом!

Несколько шагов. Косой взгляд на мушкет. Жандарм явно опасался, что может прозвучать выстрел в спину. Затем, поняв, что все обойдется, прибавил шаг, а затем припустил со всей мочи в сторону замка. Так, что пятки засверкали. Игнат Севастьянович улыбнулся. Бертольд сделает все, чтобы помочь раненому. Вот только теперь поездка в поместье вновь откладывается на неопределенный срок. Проводил взглядом жандарма и взглянул на Кеплера. Тот спешился. Подошел к убитым фузилерам и поднял их ружья.

— Не заряжены, — молвил он, после того как попытался выстрелить в воздух. — С собой возьму, — проговорил Иоганн, крепя их к седлу.

— А, делай что хочешь, — молвил Игнат Севастьянович и махнул рукой. Опустился на холодную землю и сел. Дуэлянт, дезертир, а теперь еще и человек, оказавший сопротивление во время ареста. Закурил козью ножку. Задумался. Затем взглянул на Кеплера и задал вопрос, интересовавший его с того момента, как громила летел на них: — А ты, брат, откуда здесь взялся? Тебе ведь в Петербург спешить надобно.

— Не мог же я вас одного оставить. Тем более долг за мной.

— Какой еще долг? — удивился Игнат Севастьянович.

— Вы мне жизнь спасли.

— Эка невидаль.

Махнул рукой в отчаянии. Раньше над ним одним угроза висела, теперь уже над обоими.

— Уходить нужно, барон, — вдруг проговорил Кеплер, — сейчас алебардщики с подмогой вернутся, и все мои усилия псу под хвост.

Игнат Севастьянович взглянул в ту сторону, куда несколько минут назад бежали жандармы. Затем посмотрел на Иоганна и сказал:

— И то верно, вот только…

— Что только? — уточнил верзила.

— Вот только я все равно должен попасть в замок.

Кеплер удивленно взглянул на барона. Тот так и стремился попасть в ловушку. Ведь за стенами замка его, скорее всего, ждали.

— Не бойся, — продолжал между тем фон Хаффман, — со мной ничего страшного не случится…

— Я уже видел, — фыркнул Иоганн, понимая, что, по всей видимости, он зря вмешался в происходящее.

— …это мой замок, и я в нем ориентируюсь, как рыба в воде, — слукавил фон Хаффман. Игнат Севастьянович был внутри крепости всего несколько раз, ходил по ее коридорам, но вряд ли этого было достаточно. Оставалось надеяться, что память барона фон Хаффмана вновь проснется и подскажет ему. — Мне нужно отыскать одну вещь, — добавил он.

Что это была за вещичка такая, ради которой стоило лезть с головой в омут, Игнат Севастьянович не знал, но что-то внутри него твердило, что она ему еще может пригодиться. Вот тут Сухомлинов даже пожалел, что душа Адольфа Иоганна фон Хаффмана накануне дуэли куда-то девалась. А может, она переместилась в его тело? — неожиданно для себя подумал фон Хаффман. Интересно, что она натворит в будущем? А может быть, ее выбросило в прошлое? Но, увы, об этом ему никто не мог сказать. А может быть, она притаилась где-то глубоко и ждала своего часа? Что тогда может произойти, было довольно трудно представить.

— И все-таки я должен отправиться в замок, — твердым голосом заявил барон.

— Я пойду с вами!

— Не делай глупости. Езжай в Кенигсберг и жди меня в таверне.

Игнат Севастьянович назвал название заведения. В нем он никогда не был и уж тем более не слышал, но зато твердо был уверен, что таверна эта существовала.

— Хорошо, я подожду вас, — согласился Кеплер, складывая мертвых солдат поддеревом, — но если вы к вечеру не приедете, то я завтра утром начну штурм вашего замка.

Фон Хаффман рассмеялся, представив, как это будет выглядеть. Чтобы его отбить из рук жандармов, да еще в крепости, нужно как минимум человек пятьдесят. Служивые Петра Федоровича уже далеко ушли. Пока Иоганн будет ездить за подмогой, уйдет не один день, а за это время его уже увезут из его усадьбы.

— Не вздумай высовываться. С твоим ростом точно угодишь в армию к старику Фрицу. Я-то вот выкручусь, а вот как ты будешь выкручиваться…

— Так, может, мне вас в лесочке подождать.

— А тут тебя и подавно схватить смогут.

Игнат Севастьянович взял коня под уздцы и пошел в противоположную от замка сторону. Кеплер удивленно взглянул на командира, да вот только барон знал, что делал. Вернее, Иоганн думал, что тот знал, что фон Хаффман делает. Сухомлинов шел наугад. В этом направлении его вело внутреннее чутье, а может быть, и внутренний голос. На самой опушке Игнат Севастьянович остановился и взглянул на Кеплера. Тот вскочил на своего коня и поскакал в сторону города.

Фон Хаффман углубился в лес. Вскоре ему ничего другого не осталось, как привязать коня к дереву и дальше двинуться в полном одиночестве. Углубился в чащу и только тут понял, куда направляется. Именно в этой местности находился тайный подземный ход, ведущий в замок. Игнат Севастьянович вздохнул. Жаль, что в своем прошлом, когда был солдатом Красной армии, он не знал о его существовании. Как бы тогда проход мог им пригодиться!

Обнаружил, спустился и пошел по темному сырому коридору, ориентируясь только на память фон Хаффмана. Сухомлинов понимал, что им барон пользовался не раз. Вполне возможно, даже для встреч с Катариной. Игнат Севастьянович коснулся рукой стены и ощутил кирпичную кладку, покрытую плесенью и каплями воды. Вскоре он остановился и прислушался. Тишина. Неожиданно фон Хаффману подумалось, что, вполне возможно, сейчас над ним река. Эх, если бы он считал шаги, так сказать мог бы с точностью. Интуиция подсказывала, что именно так и ориентировался тут барон, когда забывал прихватить с собой факел. Вздохнул и продолжил свой путь. Где-то приблизительно через полчаса, Игнат Севастьянович мог и ошибаться, он остановился перед массивной дверью. Уткнулся в нее носом в прямом смысле этих слов. Нащупал ручку и потянул. Дверь скрипнула. Невольно вздрогнул и потянулся рукой к шпаге. Прислушался. Тишина. На той стороне, по-видимому, никого не было. В том, что это так, убедился, когда все же открыл дверь. Выругался.

Фон Хаффман постарался осмотреться. Не получилось. В комнате царил полумрак, а единственное окно было зашторено. Игнат Севастьянович достал из кармана кисет и извлек огниво. Зажег одну из свечей, что была закреплена в одной из жирандолей. Тут же в комнате благодаря многочисленным зеркалам стало светло. Теперь появилась возможность осмотреться. Комната небольшая. Стены, обвешенные зеркалами. Массивный шкаф, заставленный книгами. Игнат Севастьянович пригляделся к корешкам. Барон (или его отец) явно увлекался немецкой поэзией. Несколько философских книг, Библия. Рядом с окном секретер, а около камина, который не иначе как недавно топили, кресло. На полу, с правой стороны — дрова. И никаких намеков на наличие потайной двери, ведущей в подземный ход. Игнат Севастьянович даже испугался, что, если понадобится уносить ноги, это у него так быстро не получится. А вообще-то комната ему была прекрасно знакома. Здесь фон Хаффман оказался во время своего первого пребывание в замке. Это случилось в его прошлой жизни. Вот только та вещь, за которой он сюда пришел, а в этом Игнат Севастьянович ни капли не сомневался, находилась не здесь. Прежде чем идти за ней, нужно было отдохнуть и отыскать выход. Дверь захлопнулась неожиданно. Поэтому фон Хаффман опустился в кресло и взглянул на стену. Что-то подсказало ему, что для того, чтобы открыть дверь, нужно повернуть одну из жирандолей. Вот только какую? Около того места, где была дверь, их было две. Которая из этих двух? Но в этот раз внутренний голос молчал. Игнат Севастьянович подошел и коснулся руками канделябров. Повернул оба одновременно, и проход открылся.

Фон Хаффман облегченно вздохнул.

— Теперь можно было идти за ларцом, — проговорил Игнат Севастьянович. Неожиданно он понял, что сейчас только что назвал ту самую вещь, за которой сюда пришел. — Хотя, — он подошел к окну, — можно слегка вздремнуть.

Барон прекрасно знал, что в эту комнату никто не войдет. Бертольд сюда не заглядывал, а жандармы о том, что здесь есть потайной ход, даже не подозревали. Поэтому и вновь сел в кресло, предварительно сняв кафтан (тот тут же оказался на секретере), треуголку. Вытянул ноги и положил голову на спинку. Закрыл глаза и заснул.

Проснулся, когда на улице было темно. Только сейчас сообразил, в каком состоянии находится Кеплер. Понадеялся, что у того хватит ума еще немного подождать, прежде чем с головой кидаться в новую авантюру.

Оделся, подошел к дверям. Прислушался. С той стороны вновь висела мертвая тишина. Надавил на ручку и попытался открыть. Дверь ужасно запищала, отчего Игнат Севастьянович еле удержался, чтобы не выругаться. Прекратил попытку, прислушался. В коридоре было тихо. В обманчивую тишину не поверил, но в коридор вышел. Нужно было пройти совсем ничего. Мимо кабинета барона, того самого, в котором они с Зюзюкиным пили коньяк. Сделал несколько шагов и только сейчас обратил внимание, что из-за двери, ведущей в кабинет, пробивался тоненький лучик света. Там кто-то был. Вот только кто? Хорошо, если Бертольд, а если жандармы? И все же идти нужно. Фон Хаффман с удовольствием повернул бы, но внутренний голос подсказывал, что идти нужно. Поэтому, готовясь к худшему и надеясь на лучшее, Игнат Севастьянович, осторожно ступая, пошел по коридору. Остановился у двери. Прислушался. В кабинете явно были двое. Они явно спорили, и фон Хаффману вдруг подумалось, что он не удивился бы, если бы сейчас вспыхнула ссора. Заглянул, на свой страх, в небольшую щель между дверью и косяком и усмехнулся. Жандармы, те самые в черных одеждах, играли в карты. Служивый, сидевший к двери спиной, явно проигрывал. Барон отстранился от щели, опасаясь, что другой его заметит, но тот, поглощенный игрой, даже не посмотрел на дверь.

Фон Хаффман, стараясь не шуметь, прокрался мимо них. Наконец оказался у дверей в спальню покойного отца и замер. Неожиданно он испугался, что сейчас в неподходящий момент дверь может скрипнуть. И все же рискнул. Потянул на себя и открыл. Ничего не произошло. Дверь не скрипнула, да и в самой спальне никакой засады не было. Оглянулся по сторонам и вошел внутрь. И тут вновь дал о себе знать внутренний голос. Интуитивно, как считал Игнат Севастьянович, он прошел мимо ложа. Отодвинул в сторону балдахин и нажал невидимую панель. Что-то щелкнуло, сработал какой-то механизм, и в стене образовался проем, где на полочке, обтянутой темным бархатом (сейчас трудно было определить цвет материала), стояла шкатулка. Сухомлинов вынул ее оттуда. Поставил на кровать и открыл. Внутри лежали семейные драгоценности. Неожиданно Игнат Севастьянович понял, с какой целью он сюда так рвался. Барон знал, что сокровища могут ему пригодиться в России. Извлекать содержимое из ящичка не стал, а захлопнул крышку и направился к двери.

— Добро пожаловать домой, господин барон, — раздался незнакомый голос.

Игнат Севастьянович поднял глаза и взглянул. В проеме стоял тот самый жандарм, что сидел лицом к двери. Видимо, от его взгляда не ускользнула тень, мелькнувшая в коридоре. За его спиной находился второй. Фон Хаффман невольно улыбнулся. Пока сейчас ситуация складывалась в его пользу. По одному он с ними как-нибудь разберется. Вдвоем те в спальню не проникнут.

— Я готов, господа, — проговорил барон, ставя шкатулку на кровать. — Я готов, господа, — повторил он, извлекая из ножен шпагу.

Он мог бы отступить к окну и попытаться выпрыгнуть, но фон Хаффман этого делать не собирался. Игнат Севастьянович улыбнулся, ну что ж, вновь его жизнь (уже в который раз) висела на волоске. Стоило рискнуть и попытаться выиграть, тем более что в последнее время ему понравилось жить, пусть и не в своем теле. Дожидаться, когда его попытаются взять, фон Хаффман не стал. Он атаковал, но, увы, неудачно. Жандарм увернулся.

— У меня есть приказ живым вас не брать, господин барон, — проговорил он. — Я же, погляжу, сдаваться по-хорошему вы не желаете, а то и понятно. Кому охота быть повешенным? Ну, что ж, я принимаю ваш вызов.

Усмехнулся, отчего на душе у Игната Севастьяновича пробежали кошки. Сухомлинов и представить не мог, что нарвется на такого же дуэлянта, как и он сам. Вот только этот дуэлянт всегда выходил сухим из воды.

В полумраке мелькнуло лезвие шпаги. Салют, служивый явно бравировал. Позиция и атака. Игнат Севастьянович с трудом отбил выпад. Перевел дыхание и тут же попытался контратаковать. Тоже неуспешно. И вновь выпад, только сейчас барон укрылся за балдахином, что висел над кроватью. Бертольд так и не решился снять его. Вполне возможно, что и к лучшему. Зато Игнат Севастьянович неожиданно дерганул за него, и вся эта конструкция начала падать. Оставалось только придать направление, и он это сделал. Жандарм запутался, и этого оказалось достаточно, чтобы проткнуть его шпагой. Ткань тут же стала темной.

— Ну, кто следующий? — проговорил барон, но вместо ответа раздался выстрел.

Стрелок явно был никудышный. Пуля прошла рядом и впилась в стену. Второй жандарм явно не собирался заниматься ерундой. Приказ был один — арестовать барона, а как уж они это сделают, неважно. Если случайно убьют, так никто их за такую оплошность ругать не будет. А ненужная бравада ни к чему. Рассчитывал убить из пистолета — не получилось. Пришлось в сторону откинуть и со шпагой наперевес кинуться в комнату. Споткнулся о тело товарища и полетел вперед, уже не контролируя свои действия. Игнат Севастьянович шпагу положил на кровать и со всей силы треснул жандарма по голове стулом. Полицейский рухнул на пол, а стул рассыпался.

— Эка незадача, — проговорил фон Хаффман, присаживаясь и осматривая жандарма. — Жить будет, — прошептал и нащупал рукой покрывало. Стащил его, и только сейчас вспомнил о шкатулке. Та с шумом упала на пол, и ее содержимое выпало. Прежде, чем все сложить, связал жандарму покрывалом руки за спиной. Сломал шпагу и бросил в камин. Теперь, когда ему ничего не угрожало, начал собирать драгоценности. Делал он это быстро и при этом их не разглядывал.

Неожиданно в коридоре раздался шум. Фон Хаффман дернулся и схватился за шпагу. В комнату заглянул Бертольд.

— С вами все в порядке, господин барон? — проговорил тот, после того как признал в незваном госте хозяина.

— Со мной-то все. Есть еще жандармы в замке?

— Нет, господин барон. Только эти двое. Остальные вас по окрестностям ищут. Как утром прибежали алебардщики да сообщили, что вы разгромили их отряд, так тут же на ваши поиски и выступили. — Бертольд взглянул на тела, что лежали посреди комнаты. — А с этими что, господин барон?

— Один мертв, а второй лишь только обезврежен.

Бертольд сначала покачал головой, затем улыбнулся, а потом, увидев учиненный беспорядок, побледнел и произнес:

— Ну и беспорядок вы учинили, господин барон.

— Ну, уж извини, Бертольд. Тут моей вины нет. Это все они, — фон Хаффман указал рукой на жандармов. — Я бы ценности, принадлежащие мне, забрал да ушел… Да вот только они мне помешали.

Фон Хаффман собрал все. Встал и направился к двери. Коснулся рукой Бертольда за плечо и произнес:

— Мне пора уходить.

— Может, поужинаете, барон? Адалина приготовила ваш любимый бигус.

— С удовольствием, да вот только…

— Но все же…

— Ладно, — махнул рукой Черный гусар, — пошли.

Они вышли в коридор, но тут внимание привлек шум на улице. Игнат Севастьянович подошел к окну. На территорию замка въезжал небольшой отряд. Жандармерия, поняв, что попытки поиска дезертира ни к чему не привели, вернулась в форт.

— Ходит слух, что замок Фридрих Великий хочет передать под тюрьму.

— Экая глупость, Бертольд, — проговорил барон, — мое поместье не подходит для этого. Хотя… — Игнат Севастьянович не договорил. — Ладно, мне сейчас не до этого. Если не уйду сейчас, то тебе придется наблюдать, как меня казнят.

Фон Хаффман направился в кабинет, где был вход в подземный ход. Остановился у двери и, взглянув на Бертольда, произнес:

— О подземном ходе никому!

— Хорошо, господин барон.

Игнат Севастьянович открыл дверь, но, прежде чем войти, еще раз посмотрел на Бертольда.

— Прощай, мой старый друг! — проговорил он, скрываясь в темной комнате.

Сухомлинов не знал, удастся ли ему еще хоть раз вернуться в родное поместье барона. Он, не задумываясь, вскочил бы на своего коня да поскакал бы нагонять отряд, что ушел вперед, да только так Игнат Севастьянович поступить не мог. Сейчас ему предстояло ехать в Кенигсберг, где в придорожном трактире его должен был ждать Кеплер. Барон надеялся, что за время его отсутствия с храбрым малым ничего не случилось. Он надеялся, что даже если и были поползновения забрать того насильно в прусскую пехоту (благо рост позволял), они были доблестно отбиты и вербовщики ушли несолоно хлебавши.

В отличие от Сухомлинова, который и бывал-то в Кенигсберге только один раз, барон частенько (пока еще не служил в гусарском полку) туда наведывался. Таверна, в которой он велел остановиться Кеплеру и ждать его возвращения, была ему прекрасно знакома. Именно здесь Адольф провел все свои отроческие годы. Да и первую свою любовь он встретил именно в этом заведении. Вот только от любви той ничего уже и не осталось. Время стерло все раны в его сердце, девушка уехала в Баден-Баден и вышла замуж за знатного дворянина, а он встретил другую. Именно эта другая и стала причиной его нынешнего состояния. Ну, никак он не мог сдержаться, когда господин Мюллер стал вольно или невольно задевать своими необдуманными фразами Катарину.

Сухомлинов по интуиции отыскал трактир. Оглядываясь, нет ли поблизости подозрительных (с его точки зрения) личностей, вошел в здание. Тут же поинтересовался у хозяина, не снял ли у него комнату высокий молодой человек.

— Прибыл такой. Потребовал номер. Заплатил за проживание вперед и ушел к себе. Оттуда больше не выходил. Моя горничная попыталась доставить ему оплаченный ужин, но он ее просто не впустил, — с дрожью в голосе пробормотал трактирщик. — К тому же он прекрасно вооружен.

— Это мне известно, — молвил Сухомлинов.

Игнат Севастьянович затребовал поднос с едой.

А когда тот ему любезно был предоставлен, попросил отвести его к молодому человеку.

— Но он же вооружен… — взмолился трактирщик, понимая, что в его богоугодном заведении начнут стрелять.

— Ничего. Как-нибудь справлюсь.

Молодая служанка, которой и восемнадцати лет, наверное, не было, проводила его до номера. Игнат Севастьянович попросил ее постучать в дверь, а затем приказал уйти. Та выполнила его просьбу и тут же со всех ног умчалась обратно в зал.

— Тысяча чертей! — раздался голос Иоганна Кеплера. — Я же просил не беспокоить. Уходите, или я начну стрелять.

— Успокойтесь, Иоганн, это я.

— Барон!

Тут же дверь открылась. Кеплер был взъерошен. В руке он сжимал мушкет жандарма. Увидев фон Хаффмана с подносом, он другой рукой втащил его в дверь и тут же захлопнул.

— Что случилось, мой друг? — поинтересовался барон.

— Мне кажется, что на меня началась охота, господин барон. Как только я въехал в городские ворота, так тут же ощутил на себе чьи-то взгляды. Потом мне удалось узнать, кому они принадлежали. Эти двое, по всей видимости, вербовщики, проводили меня аж до таверны. Один куда-то ушел, а второй остался внизу.

Игнат Севастьянович поставил поднос на стол и подошел к окну. Заметил краем глаза, как Иоганн накинулся на ужин. Даже пожалел, что не заказал вторую порцию. Потом посмотрел на улицу и только теперь обратил внимание, что у одного из столбов вертится мужчина в темно-синем кафтане, белом парике и треуголке.

— М-да. Дела серьезные. Вот только я не пойму, почему они вас не взяли в трактире?

— Одному богу известно. Может, не хотят привлекать внимание. Дождутся, когда я выйду из таверны. Проводят до ближайшего леса…

— …и там вас посвятят в гвардейцы Его Величества, — закончил за него Сухомлинов.

— Вот именно.

— Только сейчас вы не один, Иоганн, и они вряд ли решатся на вас напасть. Тем более вы им нужны живым. А мы уж вдвоем по-любому можем оказать сопротивление.

— Вашими устами, барон, да мед пить.

— Забудьте о них, мой друг. Давайте наедимся вдоволь, а завтра поутру выступим в путь. — Игнат Севастьянович достал ларец и поставил на стол.

— Я бы предпочел посетить кирху и помолиться, барон. Кстати, вы когда в последний раз исповедовались пастору?

Игнат Севастьянович задумался. А ведь верно. Со священнослужителями он давненько не общался. Последним, с кем ему удалось побеседовать с глазу на глаз, был пастор из его имения. Аж с апреля месяца, а на дворе уже середина осени. Неужели жизнь в Советской России сделала его атеистом? Нет, решил он, от Бога отворачиваться нельзя. Вот только религию поменять можно. И не только ему одному.

— Давненько, — признался барон.

— Вот то-то. Может, все наши неприятности из-за этого?

— Не думаю. Собор посетить нужно, но только не здесь и не сейчас. Вот как только выберемся из Кенигсберга, так сразу это и сделаем. По суше нам с вами ехать теперь опасно. Уж больно много желающих помешать нам.

— Что же делать, господин барон?

— Тебе сидеть и ждать. А я в порт пойду насчет корабля договариваться. Глядишь, кто-нибудь и согласится.

Игнат Севастьянович раскрыл ларец и начал извлекать содержимое. В основном украшения, доставшиеся ему от родителей. Мешочек с золотыми монетами. Их хватит не то что корабль нанять для плавания в Ригу, а даже на нечто большее. К тому же внутри оказалось письмо от отца. В прошлый раз, когда Адольф прибыл на похороны, у него просто руки не дошли, а потом, когда в тело вселилась душа Сухомлинова, уже не до этого было. Игнат открыл послание и начал читать. И чем дальше в текст он погружался, тем сильнее и сильнее бледнел. Наконец не выдержал и выругался. Отменно по-русски. Отчего тут же уловил на себе удивленный взгляд Кеплера.

— Я себя все время корил за смерть господина Мюллера, а оно вон как выходит, — пояснил барон. — Бюргер тот большой мразью был.

Объяснять Иоганну, с чего он сделал такие выводы, фон Хаффман не стал. Зачем посвящать человека в подробности «своей» жизни? Сейчас о будущем думать нужно, а не причитать, что все могло бы быть по-другому. Вряд ли судьба даст ему еще один шанс изменить прошлое. Игнат Севастьянович сложил все обратно в ларец и взглянул в окно. Наступил вечер, а это значило идти в порт было уже бесполезно.

— Ладно, — молвил он. — Нужно хорошенько выспаться. Вполне возможно, что завтра мы покинем Кенигсберг. Надеюсь, что ночью нас с тобой никто не потревожит.

Слова оказались пророческими. Никто за всю ночь не попытался проникнуть к ним в комнату. Зато сразу же, как только наступило утро, Игнат Севастьянович собрался в порт. Он извлек из ларца несколько монет. Запихнул их в кармана камзола. Сухомлинов уже собирался выходить, как за окном вдруг застучали капли дождя.

— Вот незадача, — прошептал барон, понимая, что в такую погоду не всякий согласится выйти в море. — Ну, если не удастся нанять корабль, то придется уходить по суше.

Фон Хаффман опасался, что со дня на день закончится навигация и не всякий согласится пережить зиму в незнакомых краях.

— Жди меня тут, — проговорил он, обращаясь к Иоганну.

Вот только Кеплер и сам не собирался. Зато барон считал, что в их случае промедление смерти подобно. Никто не придет в таверну и не предложит свои услуги перевозчика. Поэтому Игнат Севастьянович, спустившись на первый этаж, выпросил у хозяина на время плащ. Он готов был его купить, да вот только владелец заведения не собирался продавать, но, увидев монету, согласился одолжить.

Всегда стоит надеяться на лучшее. Поэтому тому, что фортуна ему вновь улыбнулась, Игнат Севастьянович не удивился. Смельчака, что согласился отправиться с ними в Ригу, несмотря на непогоду, он все-таки нашел. Обнаружил в портовом трактире. Старик рыболов сидел за дальним от входа столиком и пил пиво. Почему-то он сразу приглянулся Сухомлинову. Игнат Севастьянович усмехнулся и направился прямиком к нему. Ожидал встретить пруссака, а встретил курляндца. Остановился перед ним, хотел было попросить разрешения присесть, но рыбак заговорил первым:

— Ну, что встал как истукан?! Дело есть, так садись.

Барон взглянул на лавку. Была та просаленной и грязной. Хозяин не очень-то заботился об удобстве посетителей, да и понятно. Ближайший трактир был отсюда довольно далеко, а мореходам всегда хотелось обмочить горло здесь и немедленно. Прежде чем присесть, Игнат Севастьянович повернулся и крикнул хозяину заведения:

— Рому!

Шнапса не хотелось, пива тоже. Местная атмосфера требовала чего-то экзотического. И таким напитком для барона оказался ром. Рыбак удивленно посмотрел на пруссака, но ничего не сказал. Дождался, когда для барона принесли напиток и тот сделал глоток, и только после этого спросил:

— И какое у тебя ко мне дело?

— Нужно двоих господ доставить в Ригу.

— В Ригу? — то ли переспрашивая, то ли удивляясь, прошептал старик.

— В Ригу. И желательно в море выйти сегодня.

— В такую непогоду, — молвил рыбак и указал рукой на окно.

— Если не сможете, то…

— Отчего не смогу? Не в такую погоду за корюшкой хаживал, вот только…

— Что только?

— Стоить это будет довольно дорого.

Фон Хаффман запустил руку в карман камзола и показал две монеты.

— Этого хватит? — поинтересовался он.

У старика глаза заблестели, и Игнат Севастьянович понял, что не ошибся. Вот только чувствовалось, что рыбак и за меньшую сумму согласился бы.

— Достойная оплата, — прошептал старик, — я доставлю вас в Ригу, — добавил он, протягивая вперед руку.

Фон Хаффман усмехнулся. Одну монету вернул в карман камзола, а вторую протянул.

— Вторую получишь в Риге. Когда выходим в море?

— Да хоть сейчас.

— Сейчас, увы, не получится. Мне еще за человеком сходить нужно.

— Тогда я буду вас ждать часов в десять на пирсе.

— Идет.

Кеплер, как и положено, ждал его в комнате. Когда вошел внутрь, тот сразу же доложил, что вербовщики начали себя активно вести.

— Какая нам теперь разница, — проговорил Игнат Севастьянович, — уже сегодня мы отправляемся в море. Баркас уже ждет нас.

Собрались. Барон вернул плащ хозяину. Выпросил у него человека. Тому предстояло их оружие (кроме шпаг) доставить на баркас. Но прежде, чем идти, пообедали. И лишь только потом вышли на улицу. Не спеша направились в сторону порта, и тут Игнат Севастьянович обратил внимание, что за ними идут трое в черном.

— Не нравится мне это, — прошептал он, понимая, что без поединка вряд ли им удастся уйти.

— За нами идут, — раздался голос Иоганна.

— Я знаю. Так что держи руку на эфесе. Боюсь, просто так…

Договорить барон не успел. Трое в черном приступили к активным действиям. Нелогично они поступали, ох, нелогично. Им бы отступить, сдаться, так нет же. «Вербовщики» ускорили шаг и вскоре перешли на бег. Расстояние между ними моментально стало уменьшаться. Фон Хаффман и Кеплер остановились и стали спиной к спине. Приготовились и дождались. Вербовщики остановились, сопротивления они явно не ожидали. Старший вытащил шпагу и проговорил:

— Отдайте нам великана, господин хороший. И ступайте себе с миром. Вы нам не нужны. За вас нам денег не заплатят.

Фон Хаффман усмехнулся. Если бы они знали, что перед ними дезертир, то вряд ли так говорили. Игнат Севастьянович посвящать в подробности не стал. Он лишь отсалютовал шпагой и произнес:

— Это мой человек. Я его нанял. И он будет служить мне! Я сказал — мне! Если вы хотите его забрать, так попробуйте.

— Хорошо, — проговорил вербовщик. — Я буду вынужден отправить вас к праотцам.

— Попробуйте.

Вербовщик скинул треуголку. Та упала на землю, у самой стены здания. Скинул кафтан и встал в позицию. Его товарищи так поступать не собирались, да и фон Хаффман с Кеплером тоже. Игнат Севастьянович сделал несколько шагов вперед и атаковал главного. Тот уклонился. Отступил. Двое его товарищей накинулись на Кеплера.

— Поосторожнее, вы, идиоты, — прокричал главный, — он нужен нам живым. За раненого нам столько денег не отвалят.

Его слова подхлестнули Иоганна, и он начал активно атаковать, нанося удар за ударом. Вербовщики только и успевали уклоняться, изредка переходя в контратаку. Наконец Кеплеру удалось вывести одного из них из схватки. Он сделал удачный выпад и проткнул того насквозь. Соперник повалился. Шпага застряла в его теле, и не было времени вытаскивать. Второй вербовщик решил воспользоваться безоружностью Иоганна, бросился на него. Да вот только Кеплер успел увернуться. Он подпрыгнул, оттолкнулся ногами от стены и оказался за спиной нападавшего. Не ожидавший этого вербовщик тут же рухнул под ударом кулака.

В это время продолжалась схватка между лидером и фон Хаффманом. Она шла на равных. Барон атаковал, вербовщик защищался, контратаковал. Наносил удар за ударом, среди которых один оказался точным. Шпага скользнула по руке, порвав кафтан.

— Каналья, — словно мушкетер из романа Александра Дюма, выругался Игнат Севастьянович.

Между тем каменная мостовая под ногами стала скользкой. Дождь сделал свое дело, и тут, и там стали появляться лужи. Игнат Севастьянович отступил и чуть не споткнулся. Еле удержался. И тут же отбил очередную атаку. Затем сделал выпад и ранил вербовщика. Тот пошатнулся. На мокром рукаве серой рубашки проступили капли крови. Тот дотронулся рукой. Понял, что случилось, и решился в последний раз атаковать. Атака не получилась. Кулак второй раз за день опустился на голову. Освободившийся от соперников Иоганн пришел на помощь, оглушив тем самым врагов. Видя, что им повезло, фон Хаффман посмотрел на Кеплера и сказал:

— Нужно уходить. — Потом добавил: — Пока они в себя не пришли.

Бегом они добежали до порта. Игнат Севастьянович был уверен, что их никто не преследует. Пока бежали, чуть не опрокинули тележку какого-то торговца.

Зато в порту облегченно вздохнули. Теперь оба чувствовали себя в безопасности и уже вскоре были в море.

— Барон! — раздался за спиной знакомый голос. Игнат Севастьянович вздрогнул, оторвался от курочки и посмотрел. В дверях трактира стоял барон Иероним фон Мюнхгаузен. — Какими судьбами в наших краях? — на весь зал проговорил тот.

Фон Хаффман рукой показал на свободный стул. Без лишних слов Мюнхгаузен все понял. Подошел, сел, прежде чем повторить свой вопрос, подозвал трактирщика, и только после того, как хозяин лично притащил для того ужин, повторил свой вопрос:

— Так какими судьбами вы, барон, в наших краях?

Игнат Севастьянович отхлебнул из кубка и ответил:

— Выполняю приказ великого князя Петра Федоровича.

— Можете не говорить, — рассмеялся Мюнхгаузен, — небось наследник приказал вам съездить в немецкие земли и купить оловянных солдатиков, коих его высочество так обожает.

— Солдатиков, да вот только не оловянных. Государыня разрешила наследнику иметь собственную гвардию.

— Так вам, барон, удалось поступить на службу к его высочеству?

— Вашими стараниями, мой друг. Помните, вы мне посоветовали обратиться к графу Бабыщенко?

— А как же! И он вам, барон, помог.

— Ну, не он, а его приятель князь Сухомлинов. Впрочем, не будем углубляться в подробности. Лучше скажите, барон, как прошла дуэль?

— Дуэль?

— А, понимаю, с нашей последней встречи у вас, барон, наверное, была не одна схватка.

— Само собой, мой друг. О той дуэли, о которой вы меня спрашиваете, я даже и не помню. Зато давайте я вам расскажу о том, что со мной случилось на прошлой неделе?

— Небось опять на уток охотились?

— Да что вы, барон. На прошлой неделе я на уток не охотился. Они уже давно улетели. — Мюнхгаузен тяжело вздохнул.

— Значит, на белого медведя.

— На медведя да, но не на белого. Но это было не на позапрошлой неделе, а на прошлой.

Барон начал рассказывать, вдаваясь в подробности, о которых Игнат Севастьянович не слышал. Вполне возможно, что Эрих Распе умышленно умолчал о них. А может, и не слышал этого рассказа, но, как считал Сухомлинов, это было даже и к лучшему. Еще неизвестно, что приукрасил бы писатель.

— А где ваши солдаты, барон? — вдруг прервав свой рассказ, спросил Мюнхгаузен.

— За городом.

— И сколько же у вас смельчаков, мой друг?

— Пятьдесят один. Славные парни. Все голштинцы.

— Так вы были в Голштинии?

— Да, барон. Я был в Голштинии. А иначе где бы я смог еще нанять людей для его высочества?

— Если бы у меня были столько же смелых воинов, когда я попал в плен к турецкому султану, то этого бы никогда не произошло.

Фон Хаффман улыбнулся. Мюнхгаузена вновь понесло. У него опять проснулась фантазия, и он стал рассказывать. На этот раз Карл Иероним прошелся по турецкому султану. Припомнил тому гарем, в котором, по словам барона, было не то сто, не то двести, а может, и целая тысяча наложниц. Похвалил янычар, сказав, что таких отважных воинов в землях мусульманских еще поискать нужно.

— А вот вино, — вздохнув, молвил Карл, — у султана дрянь. Кислятина, которую еще поискать нужно.

— Так ведь он вроде мусульманин, — напомнил Игнат Севастьянович. — А они вроде, если мне память не изменяет, не пьют.

— При всех не пьют, — расхохотался Мюнхгаузен, — но когда остаются наедине или в кругу верных друзей. А я стал другом султана. Они употребляют еще как. Но все равно вино у них дрянь.

— И вы, барон, решили доказать султану, что пили самое лучшее вино на свете.

— Конечно. Я решил доставить ему бутылочку руантальского. Султан согласился, но поставил условие, чтобы я доставил ему его в этот же день и желательно до вечера. Я усмехнулся. Мне, вернее, моим друзьям, это было под силу.

— А у вас были там друзья?

— О да, барон. Четверо. Один имел очень острый слух. Мог слышать о том, о чем говорят при русском дворе.

— А о вас там не вспоминали?

— Вспоминали и даже собирались выкупить. Вот только я не собирался ждать, когда это произойдет. — Барон отпил из кубка и взглянул на фон Хаффмана. — Но вернемся к моим друзьям. Так вот один из них обладал идеальным и острым слухом. Второй был охотником и мог убить в глаз белку, что находилась в тысячах, — Карл задумался, — нет, в миллионах верст от того места, где он в тот момент находился. Третий был силач, способный унести на своей спине все сокровища, что имелись у султана, а четвертый скороход.

— Скороход? — переспросил Игнат Севастьянович.

— Скороход. Когда он никуда не спешил, всегда таскал с собой гирю.

— Так ведь он мог бы спокойно убежать из дворца султана…

— Мог. Вот только все четверо были преданы мне и не хотели меня бросать. Да и, честно признаюсь, вчетвером мы топтали султанских цыпочек.

Игнат Севастьянович еле сдержался, чтобы не засмеяться. Он так и представил, как Карл ночью крадется по коридорам султанского дворца только с одной целью затащить одну из красавиц к себе в постель. Да султан просто не обратит на это внимания, если, конечно, женщины сами не выдадут ловеласа. Но, учитывая, как подвешен язык Карла, вряд ли это произошло бы, будь это на самом деле.

— Так вот с султаном я побился на то, что вино будет самое вкусное и доставлено вовремя. Если бы я проиграл, то навеки оставался бы в плену у султана, — Сухомлинов вновь еле сдержал улыбку, — а если бы выиграл, то смог бы унести столько, сколько сможет унести один человек.

— То есть совсем ничего, — проговорил Игнат Севастьянович.

— Вот-вот, и султан точно так же подумал. Вот только он не знал о силаче. Короче, в назначенный день поутру скороход отправился в путь. По моим расчетам, он должен был обернуться не иначе как за три часа. Но прошли три часа. Четыре, пять, шесть. А его все еще не было. Тогда я попросил слухача послушать, о чем разговаривает султан и не колотят ли для меня виселицу. Он, конечно, согласился на мое условие в случае проигрыша, но все же, наверное, решил укоротить мой срок жизни. — Игнат Севастьянович решил промолчать, что до султана, наверное, все же дошел слух о ночных похождениях барона. — Так вот, мой приятель расслышал в сотнях, тысячах, миллионах шумов храп нашего скорохода. Я тут же приказал определить, где бездельник спит. Тут же получил результат — под Веной. Всего-то в десяти минутах его ходьбы. Видимо, решил прикорнуть, да уснул. Ну, тут я к глазастому. Так и так — выручай. Тот стреляет из мушкета, благо султан дозволил ему оставить его себе. Пуля точно угодила в плод дерева, под которым спал скороход. Тот проснулся и через пятнадцать минут был при дворце. Видели бы вы, барон, как гневался султан. У него оставался только один шанс выиграть спор. Да вот только после того, как он сделал всего несколько глотков, ему пришлось признать свое поражение. Я унес всю казну султана.

— И где казна сейчас?

— Султан отправил за нами погоню. Корабль с сокровищами потопили, а мы впятером добрались вплавь до берега. Там наши дороги разошлись. Мои приятели решили вернуться на родину, а я отправился в Санкт-Петербург. Но если бы у меня были ваши пятьдесят смелых голштинцев, я бы привез все сокровища в Россию, дав турецкому флоту, что преследовал нас, бой.

Мюнхгаузен замолчал. Осушил кубок и взглянул на фон Хаффмана.

— И куда вы сейчас, барон?

— В России миссию я свою выполнил. В переделки попадал, пока возвращался, но, увы, не в такие, как вы, отчего похвастаться ими даже как-то неудобно…

— Неудобно только штаны через голову надевать, барон, — проговорил Мюнхгаузен. — Я же вам рассказал, так и вы поведайте о своих путешествиях.

Игнат Севастьянович вздохнул. Выхода у него другого не было. В лагерь он уже вернуться все равно не успеет. За солдат, что стояли сейчас лагерем под стенами Риги, он не опасался. Мужики все серьезные. Справятся. За него опасаться не будут, так как в курсе, что у барона в городе есть старый приятель.

— Хорошо. Так и быть. Расскажу.

В отличие от Мюнхгаузена приукрашивать свои похождения Игнат Севастьянович не стал, а даже, наоборот, скрыл некоторые подробности.

Сначала просидели в трактире, потом перебрались в дом к Мюнхгаузену. Карл выделил для своего приятеля комнату.

Утром они распрощались, и уже через несколько часов отряд в количестве пятидесяти двух человек выступил в сторону Ораниенбаума.

В этот день впервые за столько дней пошел снег.

ГЛАВА 12

Россия. Санкт-Петербург, Ораниенбаум.

Ноябрь-декабрь 1745 года.

Дверь в кабинет скрипнула, и вошел офицер. Инквизитор оторвался от бумаг и взглянул на него.

— Ну, чего тебе? — проговорил старик.

— В Петербург вернулся Черный гусар, ваша светлость.

Ушаков положил перо. Поднялся из-за стола и подошел к окну. На улице была мерзкая погода. Второй день шел не то дождь, не то снег. Белоснежные снежинки кружили в холодном питерском воздухе, падали на теплую землю и тут же таяли, оставляя после себя многочисленные лужи.

Инквизитор облегченно вздохнул. Наконец-то он дождался возвращения Черного гусара. Под таким именем у него среди агентов, а тот им являлся, значился барон фон Хаффман. С негодованием он воспринял в свое время отъезд гусара, понимая, что на какое-то время Великий князь останется без присмотра, а тут еще эти слухи. Поговаривали, что под Ораниенбаумом ходит какой-то не то старец, не то блаженный, который твердит «на всю ивановскую», что ему известно грядущее. Да вот только супротив решения Великого канцлера не попрешь. Алексей Петрович лично настоял на том, чтобы барон отправился набирать солдат для наследника. Прошло достаточно времени, и вот Черный гусар вернулся.

— Ну, докладывай. Что там? — спросил Ушаков.

Офицер кратко описал события последнего дня.

Выяснилось, что барон вместо пятидесяти человек, что должен был доставить из Голштинии для великого князя Петра Федоровича, привел пятьдесят одного. Последнее очень удивило инквизитора. Он тут же уточнил: не ошибся ли офицер, докладывая ему это.

— Никак нет, ваше сиятельство, не ошибся.

— Хорошо, продолжай, — проговорил Ушаков.

После того как разместил голштинцев, отправился в столицу, где и встретился с графом Бабыщенко и князем Сухомлиновым. О чем разговаривали приятели, агентам узнать так и не удалось.

— А вот это существенный недостаток, — проговорил инквизитор, по-прежнему наблюдая за снегом, что кружил за окном. — Необходимо впредь таких недочетов не допускать.

Ушаков не доверял на все сто процентов пруссаку. Мало ли, какие мысли бродят в немецкой голове. Уже один раз случилось, что прозевали, и к власти пришел Бирон. Не хватало, чтобы нечто подобное повторилось. Кто знает, может быть, принц Фридрих Август, родной дядька наследника, пообещал тому солдат и средств для свержения нынешней власти? Или тот же король прусский Фридрих, прозванный Великим? Ведь возвращался же барон через прусские земли? Мало ли что утверждает, что дезертир, а если лукавит? Кто ведает, а вдруг призван Фридрихом для свержения законной правительницы, дочки Петра Алексеевича — Елизаветы? То-то непорядок. А тут этот ротозей, другого слова Ушаков сейчас просто подобрать не смог, даже не в курсе, о чем барон шушукался со своими приятелями. Свежи еще были в памяти Андрея Ивановича те дни, когда гвардия свергала с трона ненавистного Бирона.

— Установить за бароном наблюдение, — приказал Ушаков, — да мне все своевременно докладывать. К Бестужеву он уже ходил?

— Никак нет, ваше сиятельство. Почти весь день в трактире провел.

— Не иначе, в обществе какой-нибудь молодки?

— Так точно, ваше сиятельство.

Ушаков усмехнулся. Какими бы ни были в Европе девушки, а наши были краше всех. Он и сам бывало, в молодые годы, ни одной юбки не пропускал.

— Вот что, любезный, — проговорил он. — Отправь человека к барону с приказом, чтобы тот немедленно прибыл в Экспедицию. Ежели откажется, под арест.

— А не рано ли, ваше сиятельство? — удивился офицер.

— Как бы это оно того, не поздно было.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

— А теперь ступай.

Служивый ушел, а инквизитора замучил кашель. Намедни, прогуливаясь по столице, умудрился простудиться. А уже ведь не молод. Оттого такие простуды о себе все чаще и чаще знать дают.

— Пора бы тебе, Андрей Иванович, на покой, — обратился сам к себе Ушаков. Годы уже не те, чтобы экой махиной руководить. Дорогу, пожалуй, нужно уступать тем, кто помоложе. Да вот только не на кого все оставить. Разве что Шувалов. Да вот только горяч он. Как получит в руки всю полноту власти, так сразу на Бестужева-Рюмина зуб будет точить да ловить того на ошибках. Хитер канцлер, да все равно промахи совершает. Но сейчас он нужен и государыне, и стране. Где мы еще такого толкового соправителя найдем?

Закашлял. Отошел от стола. Сел за стол да вновь к своим бумагам вернулся.

Граф Бабыщенко поднял бокал с руантальским вином и произнес:

— С возвращением, барон!

— С возвращением, — поддержал Семена князь Сухомлинов.

Сделали по глотку, и оба одновременно скривились.

— Ну и кислятина, — прошептал Бабыщенко, ставя бокал на стол. — Неужели именно это вино пьет мой друг Карл?

— Это, — подтвердил Игнат Севастьянович.

— Если это, то его рассказ, как он с султаном поспорил, — вранье.

— Или султан не пил ничего вкуснее этого, а тот напиток, что он предлагал барону, еще хуже, — усмехнулся фон Хаффман. Прежде, чем угостить приятелей вином, Игнат Севастьянович поведал им историю, рассказанную Мюнхгаузеном.

— И все равно, то, что вам рассказал барон, больше смахивает на фантазию, — продолжал между тем князь. И тут он взглянул на Игната Севастьяновича: — А ведь вам пришелся по вкусу сей напиток, барон?

— Не буду скрывать — он мне понравился. Конечно, не шедевр, но все же.

Игнат Севастьянович хотел было сказать, что в день отъезда из Риги посоветовал Карлу Иерониму фон Мюнхгаузену, что неплохо было бы на его месте записывать похождения. Барон обещал подумать. Фон Хаффман сомневался, что Карл прислушается к его советам. Все же автором рассказов о похождениях барона, скорее всего, станет кто-то другой.

— Давай, приятель, лучше водочки, — предложил граф Бабыщенко. — От нее куда больше толка, чем от этой кислятины.

— Возможно, — согласился с ним барон, — вот только есть одна маленькая проблема…

— Какая? — уточнил князь.

— Я хотел посетить Великого канцлера.

Князь Сухомлинов понимающе кивнул. Он прекрасно понимал, что барон лишь на день вырвался из Ораниенбаума в столицу. Вот только, оказавшись в знакомом трактире, застрял надолго. Граф и князь с самого утра отдыхали здесь в обществе девиц. При появлении барона девицы были вынуждены покинуть их общество. Сначала фон Хаффман не собирался тут долго засиживаться. Спешил сначала к Великому канцлеру, затем… Куда, он не пожелал рассказывать, но князь в душе вдруг понял куда, но говорить во весь голос о своей догадке не стал. Не его это тайна. Задержался.

— Завтра с утра поедешь. Раз уж по нашей с приятелем причине сегодня не получилось, так я тебе карету, барон, пришлю.

— Я собираюсь принять православие, — неожиданно заявил барон. Приятели удивленно взглянули на него. — Не смотрите на меня так, господа, но я принял решение. Хочу таким примером показать великому князю, что такой шаг в России очень необходим.

Игнат Севастьянович удержался и не сказал приятелям о нескольких вещах. Во-первых, он уже заявил о своем решении Петру Федоровичу. Тот, как и его приятели, удивился, но отговаривать барона не стал. Во-вторых, Игнат Севастьянович потребовал, чтобы Петр Федорович начал говорить как можно чаще на русском языке. В-третьих, упросил, чтобы великий князь из Петергофа перевез в Ораниенбаум свою супругу. Великий князь дал согласие подумать. Барон же был уверен, что к этому вопросу ему еще суждено будет вернуться и он попытается сделать это раньше, прежде чем она проникнется духом вольтерьянства. Да и к Бестужеву Игнат Севастьянович спешил именно по этой причине. Вполне возможно, Великий канцлер поспособствовал бы его реформам в обществе наследника. Надавил бы на того через государыню. Вот только барона волновало, захочет ли та повлиять на наследника? Может быть, Елизавета Петровна видит в племяннике всего лишь промежуточное звено между ней и сыном Петра Федоровича?

— Похвально, — одобрили его решения приятели. — А Петр Федорович как к этому отнесется? — на всякий случай уточнил граф.

— Он дал согласие, чтобы я принял православие.

— Ну, и в какой день? — спросил князь.

— Думаю, на начало декабря.

Князь мысленно вспомнил всех святых, чьи именины были в начале зимы. Список получался внушительный. Феоктист не сомневался, что барон решил выбрать себе и новое имя. Ведь стал же великий князь — Петром Федоровичем, а Софья — Екатериной. Только вряд ли они пользовались при этом православным календарем. Да их и понять можно. Выбора как такового у них просто не было. Князь прекрасно помнил, что на этих именах настояла сама государыня, хотя Сенат и Синод предлагали воспользоваться другими именами. Так для Петра Федоровича предлагали имя Василий, да вот только Елизавета не пошла на уступки.

— Может, и имя себе новое выбрал? — полюбопытствовал князь Сухомлинов.

— Выбрал, — кивнул барон. — Игнатий. Говорят, что от латинского слова «огонь» происходит. А вы, господа, знаете слово «огонь».

Барон, конечно же, шутил. Объяснять истинную причину выбора этого имени ему не хотелось. Да и никто бы не поверил, а еще хуже — тут же бы приняли за второго Мюнхгаузена.

— Игнат фон Хаффман? — уточнил граф Бабыщенко.

— Фамилию я менять, в отличие от религии, не собираюсь.

— Так, значит, крещение назначено на 2 декабря, — проговорил князь Сухомлинов.

— Не понял? — удивленно посмотрел на князя барон.

— Я имею в виду, что именины святого Игнатия отмечают второго декабря.

Игнат Севастьянович расхохотался. Князь явно обладал дедукцией, кто знает, из него, может быть, вышел бы отменный сыщик.

— Так давайте выпьем за ваше возвращение, барон, да за решение принять православие, — молвил граф, поднимая бокал.

В комнату, где они сидели, вошла Глаша. Незаметно подмигнула барону, и тот проговорил:

— Боюсь, господа, что я вас вынужден буду покинуть. Я уже отменно набрался, чтобы твердо стоять на ногах. На прием к Бестужеву, по всей видимости, опоздал. Если я сейчас не лягу в кровать и не высплюсь, то завтра опять опоздаю. С Алексеем Петровичем шутки плохи.

Последнее Игнат Севастьянович сказал специально, чтобы товарищи по попойке не настаивали еще немного посидеть и лишь только потом проводили его до комнаты, которую Тихон Акимыч уже в который раз ему любезно предоставил. Неожиданно фон Хаффман подумал, что продай он сейчас сокровища барона, то выкупил бы трактир целиком. Одна незадача, Игнат Севастьянович никогда не был дельцом. Не имел той жилки, что была им присуща, и, скорее всего, быстро бы разорился. Его дело воевать, в крайнем случае, детей истории учить.

Барон откланялся и поднялся в свою квартирку. Разделся и развалился на кровати, как делал это уже столько раз. Глаша не заставила себя ждать. Она открыла дверь и проскочила в комнату. Игнат Севастьянович встал. Она кинулась к нему и прошептала:

— Я скучала, барон.

Гусар промолчал. Точно такие же слова в отношении девушки он произнести просто не мог. Игнат Севастьянович признался себе, что таких чувств к ней не испытывал, но и отказать в близости барон не смел. Опасался, что своими действиями испортит отношения не только с ней, но и с хозяином трактира.

Губы их встретились, и вскоре они оказались в одной постели, а уже утром в двери постучались. Игнат Севастьянович встал. Накинул халат, надел на голову чепчик, который ему носить не нравилось, и направился к дверям. Открыл их и увидел человека в черном мундире. Черт, как же он устал от представителей власти! Сначала голштинцы, потом пруссаки, и вот теперь русские. Тайные организации предпочитали из всех оттенков почему-то только темные краски.

— Вам пакет от господина Ушакова.

Этих слов было достаточно, чтобы понять, что к чему. Не нужно было гадать, от какого Ушакова послание. Игнат Севастьянович взял конверт.

— Может, что велели передать в устной форме? — поинтересовался он.

— Никак нет. Я жду вас внизу, барон.

— Тогда можете ступать, — проговорил Игнат Севастьянович и тут же перед носом у экспедитора захлопнул дверь.

Подошел к столу. Взял со стола нож и разрезал конверт, извлек из него бумагу и прочитал. Всего несколько строк да подпись. Подпись инквизитора России.

— Придется отложить посещение Великого канцлера, — проговорил огорченный барон. Сухомлинов прекрасно понимал, что уклониться от предложения Тайной канцелярии ему не удастся. По всей видимости, у инквизитора к нему было много вопросов.

Скомкал записку, кинул на стол и начал одеваться. К Ушакову опаздывать не стоило. Глаша проснулась и посмотрела на барона.

— Ты уже уходишь? — спросила она.

— Да. Мне нужно срочно по одному делу.

— К Великому канцлеру?

— Ты подслушивала мой разговор с графом да князем?

Девушка кивнула.

— Только я слышала не все, — добавила она.

— Сейчас я направляюсь не к Бестужеву.

— А к кому?

— Много будешь знать — скоро состаришься, — пошутил Игнат Севастьянович.

Девушка насупилась. На мгновение барону показалось, что она даже обиделась.

— Ну, не могу я тебе сказать, — проговорил барон, — не могу.

Он застегнул доломан. Опоясался кушаком и после этого накинул на плечи ментик. Направился, взял колпак и вышел из комнаты. Спустился и вскоре оказался на набережной. Человек в черном ждал его у кареты. Он открыл дверцу, и барон забрался внутрь. За ним последовал экспедитор.

Ушаков закашлял. Игнат Севастьянович покачал головой.

— Вот видите, барон, зима не началась еще, а я уже приболел, — проговорил он.

— Не бережете вы себя, ваше сиятельство.

— Не берегу. Потому что не имею права. Особенно когда кругом одни заговоры.

Фон Хаффман вздохнул. Разговор уже шел около часа. В основном спрашивал инквизитор. Причем большинство его вопросов относилось к его поездке. Графу было интересно все, что связано с Голштинией. Пришлось выкладывать всю информацию, благо такой уж секретной, по мнению Игната Севастьяновича, она не была.

— Меня вот что беспокоит, барон, — проговорил Андрей Иванович, — вы же отправлялись пятьдесят человек нанять для его высочества, а прибыли с лишним человеком. Где вы взяли деньги на него?

— Из своих личных сбережений, ваше сиятельство.

— Будем считать, что я вам поверил, барон.

— Видите ли, ваше сиятельство, этот человек обязан мне жизнью.

— Вы имеете в виду того великана, что был в вашем отряде? Он единственный, кто выделяется из толпы.

— Да, ваше сиятельство.

— И все же мне интересно, для чего он вам нужен?

Игнат Севастьянович никогда не задумывался об этом. Ни тогда, когда Кеплера вытаскивал из застенок, ни тогда, когда они путешествовали по немецким землям, ни сейчас, когда тот остался в Ораниенбауме. Вытащил из петли, предложил служить при дворе великого князя. Игнат Севастьянович считал, что этого для счастья было достаточно. Кто знает, а вдруг Иоганн когда-нибудь пригодится. Ведь выстреливает же ружье, как утверждал Чехов, если оно появлялось в пьесе. А жизнь, будь она неладна, — пьеса с множеством персонажей. Прав был Шекспир, сказав: «Пусть жизнь игра, а люди в ней актеры». Вот только отчего-то режиссер не рассказал этим актерам сюжета пьесы. Попробуй тут угадай, попадаешь ты в амплитуду режиссерской задумки или нет? Поэтому и сказал фон Хаффман первое, что пришло в голову:

— Он будет моим денщиком.

— Что-то вы перемудрили, барон. Ему бы в гвардии служить, эвон как вымахал.

И вот после этих слов граф Ушаков закашлял. Неужели заболел его сиятельство, решил Игнат Севастьянович. Инквизитор подтвердил его слова.

— Но бог с этим кашлем, барон. Ваши французы за последние дни стали себя активно вести. Все чаще и чаще их видят в Петергофе.

— Так я, ваше сиятельство, уже посоветовал великому князю ее к себе в Ораниенбаум забрать.

— Да вы, барон, я гляжу, времени зря не теряете.

— Так, ваше сиятельство, промедление смерти подобно.

— Согласен. Вот только я боюсь, что Петр Федорович к вашим словам не прислушается. Не любит он свою жену.

— Это уже другой вопрос, — молвил фон Хаффман. — Великий князь — это не обычный человек, который имеет возможность выбирать не только супругу, но и свою судьбу. На нем большая ответственность. Ему нужно страной управлять, — Ушаков усмехнулся, и Черный гусар понял, что это в планы Елизаветы Петровны явно не входило.

— Увы, барон, — проговорил Андрей Иванович, — хотел бы я от вас утаить кое-что, да, видимо, не смогу. Вы человек, барон, умный и должны понимать, что голштинец не подходит на роль императора.

— Из-за того, что он немец?

— Если бы. Екатерина I тоже не была русской, да и к дворянскому роду не относилась. Вот только жена Петра Алексеевича, в отличие от его внука, ратовала за Россию, а наследник, будь оно неладно, только в Европу и смотрит.

— Так и дед его смотрел… — начал было барон, осекся, вдруг сообразив, что говорить стал не дело. Испугался на мгновение, что сказанное вызовет сейчас гнев у Ушакова. Вот только этого не произошло. Андрей Иванович, хоть и заметил непростительную дерзость от пруссака, сдержался.

— Вы правы, барон, — проговорил он. — Правы. Вот только дед брал оттуда все хорошее, а ваш подопечный того и гляди, всякую грязь потащит. Эвон как он в рот вашему королю заглядывает.

— Увы, но Фридрих Великий уже не мой король, — проговорил Игнат Севастьянович.

— Значит, вы, барон, надеетесь изменить мировоззрение великого князя?

— Надеюсь. Хочу попробовать. И буду очень рад, если получится.

— И ваши теперь действия, барон?

Фон Хаффман стал делиться своими планами, но только теми, которые имел право знать инквизитор. Раскрывать все карты перед Ушаковым было нельзя. Иначе неизвестно, как истолкует тот его задумки. Но Андрей Иванович прервал его. Игнат Севастьянович удивленно взглянул на инквизитора.

— Мне это неинтересно, барон. Тем паче вряд ли вы задумаете что-то такое, что пошло бы вразрез моим интересам. А если и задумали, то вряд ли будете об этом, тем более мне, вот так вот рассказывать. Об этом делятся обычно под пытками. Мне интересно, что вы, барон, намерены теперь делать? Вы получили возможность служить при дворе, но ведь на этом ни один человек не остановится.

— Что вы имеете в виду, ваше сиятельство? — уточнил фон Хаффман. Барон прекрасно понимал, что Ушаков спрашивает не о его будущем визите к Бестужеву.

— Мне интересно, намерены ли вы, барон, жениться?

— Увы, ваше сиятельство, но об этом я и не думал. Молод еще. Зато хочу принять православие.

— Православие? — переспросил инквизитор. Взглянул удивленно на пруссака.

— Так точно.

— Мне непонятны ваши мотивы! Зачем это делать, барон?

— Я хочу стать русским!

— Похвально, барон! Вот только быть русским трудно.

Фон Хаффман не стал говорить, что был им в предыдущей своей жизни. Ему не привыкать. Ушаков вновь закашлял.

Дверь отворилась, и в кабинет вошел генерал-поручик Шувалов. Прошел и сел в соседнее кресло. Игнат Севастьянович сначала взглянул на него, потом посмотрел на Ушакова. Андрей Иванович понял его взгляд и произнес:

— Аудиенция закончилась. Мой человек проведет вас. Моя карета, барон, к вашим услугам. Куда скажете, туда кучер вас и доставит.

Фон Хаффман поклонился. Надел колпак и, чеканя шаг, покинул кабинет. В коридоре его ждал знакомый экспедитор.

— Граф велел доставить вас туда, куда вы пожелаете, барон, — проговорил он.

Игнат Севастьянович кивнул, но сейчас называть место своего посещения не стал. Вместо этого только скомандовал:

— Проводите меня для начала до кареты. Иначе я заблужусь в этих лабиринтах.

Бестужев-Рюмин в этот раз не оказался таким обходительным. Он был даже недоволен тем, что барон фон Хаффман сразу же после приезда не прибыл к нему. Игнату Севастьяновичу пришлось признаться, что в первый день с глупости отметил свой приезд в компании друзей.

— Пили вино? — полюбопытствовал Великий канцлер.

— Да, ваше сиятельство.

— Хорошо, это было вчера, а сегодня-то что заставило вас опоздать?

— Граф Ушаков.

— Ушаков? — переспросил Бестужев.

— Так точно, его сиятельство прислал за мной карету, и я не мог отказать.

— Андрею Ивановичу трудно отказать. Человек честный и неподкупный, он, как и я, ратует за сильную Россию. Боюсь представить, что будет с Тайной канцелярией, когда он вынужден будет уйти в отставку.

Игнат Севастьянович взглянул на канцлера.

— Стар он стал. Уже на ладан дышит. Елизавета хочет его на покой отправить, да вот только пока существенного повода нет.

— Болен он, — вдруг сказал барон, — простудился.

— Лихоманка?

— Я не врач, ваше сиятельство, диагнозы ставить не умею.

— Жаль, конечно, если государыня воспользуется его болезнью. Мы-то с тобой об этом не сообщим, так ведь она все равно проведает.

— От Шувалова?

— А ты, барон, я погляжу — не глуп. Сам догадался али кто подсказал?

— Сам, ваше сиятельство. Да и другого человека на месте Ушакова не вижу.

Бестужев прошелся по кабинету. Остановился у камина. Коснулся рукой канделябра. Вздохнул. Затем повернулся, взглянул на барона и молвил:

— Вот и я не вижу. И государыня так же считает. Был бы другой вариант, самолично бы настоял, да Елизавету переубедил, но такого человека, к тому же способного, я найти в окружении не могу. Вот ты, барон, может быть, на эту должность и подошел бы, но есть одна загвоздка.

— Это из-за того, что я немец? — уточнил фон Хаффман.

— Из-за этого самого, будь оно неладно. Да и, честно сказать, ты мне сейчас при дворе Петра Федоровича нужен. Вот ты мне, барон, честно скажи, что делать собираешься?

— Креститься. Хочу православным стать.

— Похвально, — проговорил Бестужев, — да вот только я не об этом.

Игнат Севастьянович только сейчас сообразил, что интересы у двух влиятельных людей противоположные. Если графа Ушакова интересовала его личная жизнь, то Бестужева интересовали его дела при дворе Петра Федоровича. Пришлось рассказывать о том, что хочет уговорить наследника, чтобы тот супругу свою перевез в Ораниенбаум, подальше от французского влияния. Найти того человека, что пускает по округе слухи о смерти Петра Федоровича.

— Смерти? — переспросил Бестужев, садясь в кресло. — А ну, господин барон, об этом поподробнее.

Игнат Севастьянович вздохнул. Ну, хоть кого-то заинтересовали слухи, пущенные им. Поэтому, не задумываясь, рассказал Алексею Петровичу все то, что было известно ему о перевороте 1762 года.

— Слухи. Ложь, — проговорил Бестужев, когда Игнат Севастьянович закончил говорить. — Но все равно ты этого человека сыщи. Доставь лично к Ушакову. Пусть старик разбирается, что к чему. В то, что это местный Нострадамус, лично я не верю.

Барон почтительно кивнул. Он прекрасно знал, что «живым» пророка взять все равно не удастся. Ближе к весне, решил Игнат Севастьянович, он предъявит Петру Федоровичу какого-нибудь мертвеца. И ничего не будет удивительного, если в его вещах обнаружат пророчество. Только сейчас, глядя на Великого канцлера, фон Хаффман вдруг понял, что у пророчества этого два варианта. В первом оно продлится до октября семнадцатого без изменений. Это, конечно, при условии, что к словам старика не отнесутся серьезно, даже когда произойдут десятки знамений. И во втором варианте изменения начнутся, как только после очередного знамения кто-нибудь испугается, схватится за голову и начнет совершать совершенно иные поступки. В этом случае история Сухомлинову будет незнакома. Любое событие будет для него сюрпризом. И кто знает, приятным ли?

Был, правда, еще и третий вариант. Это его вмешательство. Изменения уже начались, но пока были не существенные и на общую картину не влияли. Долго ли это продлится, одному Богу известно. А может быть, история возьмет свое и все вернется на круги своя.

В середине ноября, после продолжительных холодных дней, когда старенький ментик перестал спасать, наконец-то выпал первый снег. Барон стоял у окна и всматривался в белоснежную гладь застывшего пруда, где под бой барабана маршировали его гусары. Великий князь, как ни убеждал его фон Хаффман, не отказался от муштры. Попытки доказать, что гусары и пехотинцы это разные виды войск, оказались напрасными. Кавалеристы сначала пороптали, но потом после пары убеждений были вынуждены подчиниться забавам Петра Федоровича. Они надеялись, что скоро все это закончится. Им бы сейчас на конях скакать.

Минуту назад ушел его Кеплер. Своим ростом он произвел на неказистого великого князя огромное впечатление. Петр, не задумываясь, произвел его в камердинеры. В какой-то степени голштинца это устраивало.

Игнат Севастьянович взглянул на лежавшее на столе письмо от Петра Федоровича и покачал головой. Великий князь требовал его к себе. В памяти всплыл вызов к нему после возвращения из столицы. В тот день Петр Федорович был не в духе. Его чем-то расстроило выступление в организованном им небольшом театре. То ли актеры играли ужасно, то ли любимый пес облаял возвращавшегося оттуда князя.

— Вы долго были в столице, барон! — вскричал Петр в тот день. — Мне кажется, вы служите двум господам!

— Никак нет, ваше высочество, — проговорил Игнат Севастьянович. — Всему виной дела амурные. Я так долго был без женского общества, — слукавил он, — что просто не смог удержаться.

— Считайте, что я вам поверил, барон. А теперь — ступайте!

Что сегодня было в голове у наследника — одному богу известно. Он мог просто позвать барона посетить вместе с ним только что открытый им театр. Петр Федорович до безобразия любил музыку. Иногда сам музицировал. Причем, как теперь выяснилось, очень даже хорошо. То, что писала о нем в будущем Екатерина Великая, в большей степени было клеветой. По ее мнению, тех недостатков (пьянство, игра в солдатики) было недостаточно. Вот только Игнат Севастьянович, несмотря на все свои старания, так и не угадал. Поэтому, кутаясь в епанчу, что ему несколько дней назад подарил великий князь, он спешил на прием. По лестнице, минуя охрану, поднялся на второй этаж. Уточнил у графа Дивьеру, камергера его высочества, где находится Петр Федорович, и, не стучась в дверь, вошел в кабинет. Будущий император был не один. Рядом, около стола с оловянными солдатиками, стояла Екатерина Алексеевна. Впервые фон Хаффман видел ее так близко. Девушка зловеще взглянула на барона, словно тот был виновником чего-то такого, о чем Игнат Севастьянович и представить не мог. Гусар сорвал с головы треуголку и сделал реверанс.

— Вызывали, ваше высочество? — спросил он.

Петр взглянул на Черного гусара. Затем перевел взгляд на Екатерину и проговорил:

— Позволь представить тебе моего наиверного слугу, барона фон Хаффмана. — После чего подошел к барону, коснулся его плеча и молвил: — Супруга моя — Екатерина.

Трудно было понять из его слов, как он относится к жене. Вроде произнесено нейтрально, даже безразлично, с другой стороны, глаза наследника так и кричали, что супруга его ему не по душе. Вот только поделать монарх ничего не мог. Не будь сейчас тетки, отправил бы суженую в монастырь, как сделал это когда-то его дед, да женился бы на другой. Игнат Севастьянович припомнил даже ее имя — девица Карр, фрейлина императрицы. Да и Екатерина, видимо, испытывала к нему точно такие же чувства. Был ли у нее сейчас любовник, фон Хаффман не помнил.

Неожиданно Екатерина подмигнула барону. В отличие от Петра Федоровича, который готов был вспыхнуть скорее от гнева, чем от ревности, фон Хаффман сделал вид, что не заметил этого. Игнат Севастьянович прекрасно понимал, что таким образом Екатерина хотела заставить ревновать к себе человека, который ее не любил. Вот только пока ее попытки были напрасны.

— Ступай, — проговорил Петр, обращаясь к супруге, — мне с бароном нужно обговорить кое-какие дела.

Екатерина фыркнула, задрала кверху носик и гордо, не оглядываясь, вышла из комнаты.

— Вот видишь, какую супругу мне отыскала моя любимая тетушка, — проговорил Петр, как только дверь за ней закрылась. — Ко мне холодна, а другим только и успевает глазки строить. Вон и тебе пыталась…

— Я что-то не заметил, — промямлил барон.

— …я рад, что послушался тебя, мой лучший друг, — продолжал между тем великий князь, — привез ее в Ораниенбаум. Здесь под пристальным наблюдением она вряд ли что-нибудь учинит такое, что сможет принести мне вред.

Барон фон Хаффман надеялся, что ему не выпадет роль соглядатая. Ему повезло. Выбор пал на Кеплера. Но вот повезло ли Петру Федоровичу? Здоровенный камердинер мог запросто приглянуться Екатерине.

— Вы бы, ваше высочество, поискали на эту роль кого-нибудь другого. А то, не дай бог, вместо одного результата вы получите противоположный.

Петр задумался. Взял в руки одного из солдатиков. Минуты две-три вертел в руках, наконец вернул его в композицию, что была на столе, и произнес:

— А ведь ты, барон, прав. Но вернемся к тебе. Ты просил у меня разрешение на принятие православной веры?

— Так точно, ваше высочество!

— Так вот. Мы подумали и приняли решение позволить тебе это сделать. Надеюсь, ты уже выбрал день и имя, под которым тебя крестят?

— Второе декабря. Игнатий. Я уже с местным батюшкой договорился. Мы с ним ждали вашего разрешения.

Священник почему-то настоял, чтобы Петр Федорович дал свое согласие. Словно крестился не прусский барон, а как минимум сын самого великого князя. Вполне возможно, батюшка просто боялся, а может, просто не верил в искренность чувств гусара. Надеялся, что «проклятый немчура» передумает.

— А вызывал я тебя не для того, чтобы ты с моей супругой познакомился. Звал я тебя совершенно по другому делу. Ты, случаем, не забыл, что должен мне отыскать того самого провидца, что кричит на каждом углу о моей гибели?

— Нет, ваше высочество. Но он словно сквозь землю провалился, — ответил Игнат Севастьянович, — может, ушел куда-нибудь в пустошь, а летом опять в окрестностях Ораниенбаума появится.

Петр Федорович тяжело вздохнул. Видимо, его очень озадачили предсказания пророка. Игнат Севастьянович начал вдруг опасаться, а не поспешил ли он? Вдруг слухи о смерти, да еще от рук русских гвардейцев, вызовут у великого князя еще большую нелюбовь к русскому народу? Оставалась только одна надежда направить мысли Петра Федоровича, пока есть такая возможность, в нужном направлении. И тогда Игнат Севастьянович спросил:

— Как вы, ваше высочество, собираетесь поступить, если предсказание — правда?

Петр ничего не ответил.

— Вот что, барон, — проговорил наконец он, — сначала найдите мне этого блаженного, а потом уж и поговорим, что да как. А теперь ступайте к вашему священнику да сообщите приятные для вас вести.

Игнат Севастьянович поклонился. Покинул зал.

Об отставке главы Тайной канцелярии графа Андрея Ивановича Ушакова Игнат Севастьянович узнал уже после крещения. Столь любопытные новости ему привез на следующий день князь Сухомлинов. Тот словно ураган ворвался в квартиру барона, грохнулся в кресло и, не стряхивая снег с ботфорт, проговорил:

— Главного инквизитора — Андрея Ивановича Ушакова — государыня матушка отправила по состоянию здоровья в отставку.

Игнат Севастьянович опустился на кровать. Стянул с головы ночной колпак, благо до этого мирно спал в своей кровати и видел четвертый сон, и взглянул на князя.

— Заместо него теперь Шувалов? — уточнил он.

— Он самый. Даже не знаю, что теперь будет. Как говорят у нас в России, новая метла по-новому метет.

— Что будет, что будет, — прошептал барон, — перемены будут. Если Шувалов про меня забыл, то Тайная канцелярия мной интересоваться больше не будет, а если нет, то все останется, как и было. Дамоклов меч нависнет над Великим канцлером.

— Не понял? — удивился князь.

— А что не понять? Шувалов захочет большего влияния на Елизавету и начнет постепенно устранять противников. А Алексей Петрович сейчас находится в их числе. Если Шувалову удастся, то и нас с тобой заденет, князь. Нужно что-то делать, а вот что, я пока не знаю.

Игнат Севастьянович встал с кресла и подошел к окну. На дворе уже была зима. Белый снег лежал на земле. Маленькие небольшие тропки тянулись от одного здания к другому, и только плац да широкая аллея, ведущая от дворца, были почищены. Высоко в небе, словно чей-то глаз, сияла луна. Внизу около караульной будки ходил караульный.

— Ушаков только болен? — уточнил барон.

— Сильно кашляет. Врачи утверждают, что может совсем слечь, — и тут князь понял, на что именно намекает фон Хаффман. — Вот только вряд ли он уже вернется к своим обязанностям.

— Значит, у нас в запасе еще как максимум год.

— Год? — переспросил Сухомлинов.

— Неважно, князь. Это мысли вслух. Как бы то ни было, но Шувалов уже новый инквизитор, а это значит, кресло под Великим канцлером вот-вот пошатнется…

Игнат Севастьянович так и не мог понять, почему его заботит судьба Бестужева-Рюмина. Вполне возможно, что из-за того, что Великий канцлер повлиял на его судьбу уже здесь, в России, барон считал себя должником. И долг этот он собирался вернуть.

Вот только когда шанс вернуть долг появится?

ГЛОССАРИЙ

АНТОН УЛЬРИХ (нем. Anton Ulrich Herzog von Braunschweig-Wolfenbüttel, 17 (28) августа 1714, Беверн — 4 (15) мая 1774, Холмогоры), герцог БРАУНШВЕЙГ-БЕВЕРН-ЛЮНЕБУРГСКИЙ — отец российского императора Ивана VI Антоновича.

БЕСТУЖЕВ-РЮМИН, АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ (1693–1766), граф, российский государственный деятель и дипломат. Родился 22 мая (1 июня) 1693 в семье дворянина П. М. Бестужева, в будущем симбирского воеводы, гофмейстера курляндского двора, тайного советника и графа. В 1708–1710 учился в Копенгагене, в 1710–1711 в Берлине; овладел латинским, французским и немецким языками. Дипломатическую карьеру начал в 1712; входил в состав российской делегации на мирном конгрессе в Утрехте. В 1713, с согласия Петра I, стал камер-юнкером при дворе ганноверского курфюрста Георга, который, заняв в 1714 английский престол, отправил его своим послом в Россию. В 1717 вернулся на русскую службу; в 1718 назначен обер-камер-юнкером при вдовствующей герцогине Курляндской Анне Ивановне. В 1720 стал русским резидентом (дипломатическим представителем) в Копенгагене; успешно противодействовал английскому влиянию в Дании; в 1724 добился от датского короля признания императорского титула за Петром I и права беспошлинного прохода русских судов через Зундский пролив. Пользовался доверием Петра I. В 1724, по случаю коронации Екатерины I, пожалован в действительные камергеры. В правление Екатерины I и Петра II находился в немилости. По воцарении Анны Ивановны назначен в 1731 резидентом в Гамбург, а в 1732 — чрезвычайным послом в Нижнесаксонском округе. Примирил прусского короля Фридриха-Вильгельма I с кронпринцем Фридрихом (будущим Фридрихом Великим). Оказал важную услугу императрице, изъяв из архива герцогов Голштинских в Киле завещание Екатерины I в пользу потомков Петра Великого. В 1733 сблизился с фаворитом Анны Ивановны Э.-И. Бироном. В 1734 стал послом России в Дании; награжден орденом Св. Александра Невского. В 1736 произведен в тайные советники. В 1740 отозван в Петербург, получил чин действительного тайного советника и по инициативе Э.-И. Бирона назначен кабинет-министром в качестве противовеса А. И. Остерману. Перед кончиной Анны Ивановны сыграл важную роль в назначении Э.-И Бирона регентом при малолетнем Иване VI Антоновиче. После падения регента 8–9 (19–20) ноября 1740 арестован, заключен в Шлиссельбургскую крепость, предан суду и 14 (25) января 1741 приговорен к четвертованию, замененному новой регентшей Анной Леопольдовной в апреле 1741 ссылкой в его имение в Белозерском уезде; был лишен всех чинов, должностей и поместий.

ГАЙДАР, АРКАДИЙ ПЕТРОВИЧ (1904–1941), настоящая фамилия Голиков, русский писатель. Родился 9 (22) января 1904 в Льгове Курской губернии. Сын учителя из крестьян и матери-дворянки, участвовавших в революционных событиях 1905.

ГАНС КАРЛ фон ВИНТЕРФЕЛЬД (нем. Hans Karl von Winterfeldt; 4 апреля 1707, Фанзелов, Померания — 8 сентября 1757, Гёрлиц, Саксония) — прусский генерал, ближайший советник и друг Фридриха II. Смертельно ранен в 1757 году в сражении при Мойсе (Семилетняя война).

ГИТЛЕР, АДОЛЬФ (Hitler, Adolf) (1889–1945), фюрер и канцлер Германии. Родился 20 апреля 1889 в Браунау-ам-Инн (Австро-Венгрия). Отец Гитлера Алоис носил фамилию своей матери — Шикльгрубер (родители еще не состояли в браке), а в 1877 взял фамилию отца — Гитлер. Алоис был трижды женат, его третья жена Клара (урожденная Пёльцль) родила пятерых детей, из которых лишь двое — Адольф и его младшая сестра Паула — дожили до зрелого возраста.

ЖАК-ИОАХИМ (Жоакен) ТРОТТИ маркиз де ла ШЕТАРДИ (фр. Jacques-Joachim Trotti marquis de la Chétardie; 3 октября 1705 — 1 января 1759) — французский дипломат и генерал.

ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА (1709–1761) — российская императрица (с 25 ноября 1741), дочь Петра I и Екатерины I Алексеевны. Родилась 18 декабря 1709 в подмосковном селе Коломенском еще до заключения церковного брака между царем Петром и Екатериной, став «вторым подарком» отцу после успешной Полтавской баталии, свершившейся в том же году.

ЕКАТЕРИНА II АЛЕКСЕЕВНА (урожденная Софья Августа Фредерика) (1729–1796) — российская императрица (с 28 июня 1762), единственная из русских правительниц, удостоившаяся в исторической памяти соотечественников, как и Петр I, эпитета «Великая». Родилась 21 апреля 1729 в Штеттине в семье обедневших князей Ангальт-Цербстских (север Германии), получила домашнее образование (немецкий — родной, французскому, танцам, музыке, основам истории, географии и богословия обучили домашние учителя). В 1744 прибыла в Петербург по приглашению императрицы Елизаветы Петровны, искавшей своему воспитанному в Голштинии племяннику Петру-Ульриху Федоровичу невесту в Германии. Крещенная в России под именем Екатерины Алексеевны, была выдана в 1745 замуж за Петра-Ульриха, будущего наследника престола.

КАРЛ (Karl) (1712–1780), или Карл Александр, принц Лотарингский, сын герцога Лотарингского Леопольда. Родился 12 декабря 1712 в Люневиле.

КАРЛ ФРИДРИХ МЮНХГАУЗЕН (нем. Karl Friedrich Hieronymus Freiherr von Münchhausen, 11 мая 1720, Боденвердер — 22 февраля 1797, там же) — немецкий барон, потомок древнего нижнесаксонского рода Мюнхгаузенов, ротмистр русской службы, историческое лицо и литературный персонаж. Имя Мюнхгаузена стало нарицательным как обозначение человека, рассказывающего невероятные истории.

МАРИЯ ТЕРЕЗИЯ (Maria Theresia) (1717–1780), эрцгерцогиня Австрии, королева Венгрии и Чехии, жена императора Священной Римской империи Франца I, мать Марии Антуанетты, королевы Франции. Старшая дочь императора Карла VI, родилась 13 мая 1717.

ОТТО ЭДУАРД ЛЕОПОЛЬД фон БИСМАРК-Шёнхаузен (нем. Otto Eduard Leopold von Bismarck-Schönhausen; 1 апреля 1815 — 30 июля 1898) — князь, политик, государственный деятель, первый канцлер Германской империи (второго рейха), прозванный «железным канцлером». Имел почетный чин (мирное время) прусского генерал-полковника в ранге генерал-фельдмаршала (20 марта 1890).

ПЕТР III ФЕДОРОВИЧ (КАРЛ ПЕТР УЛЬРИХ) (1728–1762), российский император. Родился 10 (21) февраля 1728 в Киле в герцогстве Гольштейн (северная Германия). Сын герцога Карла-Фридриха Гольштейн-Готторпского, племянника Карла XII Шведского, и цесаревны Анны, дочери Петра Великого и Екатерины I.

РАЗУМОВСКИЙ, АЛЕКСЕЙ ГРИГОРЬЕВИЧ (1709–1771), граф, российский государственный деятель, морганатический супруг Елизаветы Петровны. Родился 17 (28) марта 1709 на хуторе Лемеши Козелецкого уезда Черниговской губернии в семье реестрового украинского казака Г. Я. Розума. В юные годы пас деревенское стадо; тогда же выучился грамоте у деревенского дьячка; имея прекрасный голос, пел в хоре при церкви села Чемеры. В 1731 проезжавший через Чемеры один из придворных Анны Ивановны Ф. С. Вишневский, пораженный его вокальными данными, увез его в Петербург, где он стал певчим украинской дворцовой капеллы.

РУДОЛЬФ ЭРИХ РАСПЕ (нем. Rudolf Erich Raspe; март 1736 — 16 ноября 1794) — немецкий писатель.

УШАКОВ АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ (1672–1747) — начальник Тайной розыскной канцелярии, сенатор, возведен в графское достоинство. Родился в 1672 году в Новгородской губернии. Сын бедного дворянина, ведущего свой род от одной из самых старинных русских семей. Андрей Иванович и четыре его брата рано остались сиротами, все заботы о них взял на себя единственный крепостной их отца, крестьянин Аноха. До двадцати лет Ушаков вел ничем не примечательную деревенскую жизнь. В 1691 году Петр I издал указ, предписывавший всем дворянам без исключения, свободным от службы, явиться в Москву в распоряжение царя. Братья Ушаковы приехали в Москву и все пятеро были записаны в солдаты.

ШУВАЛОВ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ (1710–1771) — граф, камергер, начальник Канцелярии тайных розыскных дел, гвардейский поручик, генерал-фельдмаршал, сенатор, член Санкт-Петербургской конференции, родной брат Петра Ивановича Шувалова и двоюродный брат Ивана Ивановича Шувалова, фаворита Елизаветы Петровны.

ФИЛИПП I, герцог ОРЛЕАНСКИЙ (фр. Philippe, due d'Orléans; 21 сентября 1640, Сен-Жермен-ан-Лэ — 8 июня 1701, Сен-Клу) — сын Людовика XIII Французского и Анны Австрийской, младший брат Людовика XIV Французского. Имел титулы «Единственный брат короля» (фр. le Frère unique du Roi) и «Месье» (фр. Monsieur). Родоначальник Орлеанской ветви дома Бурбонов.

ФИЛИПП II, герцог ОРЛЕАНСКИЙ (фр. Philippe, due d'Orleans; 2 августа 1674 — 2 декабря 1723) — регент Французского королевства при малолетнем короле Людовике XV с 1715 по 1723 год, племянник Людовика XIV.

ФРИДРИХ АВГУСТ ГОЛЬШТЕЙН-ГОТТОРПСКИЙ (нем. Friedrich August von Oldenburg; 20 сентября 1711, дворец Готторп — 6 июля 1785, Ольденбург) — князь-епископ Любекского княжества и позднее герцог Ольденбургский из дома Гольштейн-Готторпов. Родной брат короля Швеции Адольфа Фредрика. Дядя Екатерины Второй (брат ее матери Иоганны Елизаветы).

ФРИДРИХ II (Friedrich II) (1712–1786), прусский король из династии Гогенцоллернов, прозванный еще при жизни Фридрихом Великим. Третий сын Фридриха Вильгельма I и Софии Доротеи Ганноверской, сестры английского короля Георга II. Родился 24 января 1712 в Берлине.

Примечания

1

Морганатический брак — такой брак между лицами неравного положения, при котором супруг (или супруга) более низкого положения не получает в результате этого брака такого же высокого социального положения. Морганатический брак является частным случаем мезальянса.

Content

Александр Смирнов
ЧЕРНЫЙ ГУСАР. РАЗВЕДЧИК ИЗ БУДУЩЕГО

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛОССАРИЙ

Примечания