Халлгримур Хельгасон

101 РЕЙКЬЯВИК

Посвящается Хлину

U cant В dead all the time[1]

Кари Лейбовиц

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Лолла — нарколог.

Хлин Бьёрн — сын Берглинд.

Пауль Нильссон (Палли Нильсов) — зубной врач.

Трёст — друг Хлина.

Эллерт — сын Пауля.

Гюлли, Рози — гомосексуалисты.

Священник.

Марри, Рейнир, Тимур — бармены.

Сигурлёйг — жена Пауля.

Катарина — венгерская принцесса.

Берглинд — мать Хлина.

Холмфрид — дочь Пауля.

Хавстейнн — отец Хлина.

Родственники, таксисты, доноры органов, бармены, приятели, знакомые, девушки, проститутки, обслуживающий персонал, журналисты и прочее, и прочее.

Место действия — главным образом район Рейкьявика с почтовым индексом 101.

Часть 1. Я знаю только самого себя

По-любому: лучше проснуться до того, как стемнеет. Застать хоть немного дневного света, отметиться в срок. Солнце — хронометр, который фиксирует приход на работу и уход с нее. Даже если ты и не ходишь на работу, ни на кого не работаешь: ни на Солнце, ни на других. Вот так. Солнечная ли, денежная, всё одно: система.

Просыпаться всегда тяжело. Как будто ты четыреста лет пролежал в могиле и теперь тебе приходится выкарабкиваться из-под шести саженей земли. И так каждое утро. Сквозь занавеску пробивается дневной свет. Ни с того ни с сего мне взбредает в голову, что цифры на электронных часах — это дата: 1601. Рановато проснулся, ведь я должен родиться только через четыреста с лишним лет. М-да… Тянусь за бутылью с кока-колой, отхлебываю. Прекрасный вонючий поцелуй с утра. Никогда с утра не целуйте девушку, с которой провели ночь, от этого такой гнилой привкус, как будто она уже начала разлагаться, давно уже дохлая. Да, точно: сдохла. Не надо спать с девушками. Сон есть смерть. И каждое утро — восстание из мертвых. Восстание плоти. Моя плоть всегда впереди планеты всей. В ногах нащупываю пульт дистанционного управления, но нажать на кнопку пальцем ноги пока не удается.

52-й канал: интервью с немецким трактирщиком. Он наполняет пивом три стакана. Хочется пивка. Еще один глоток кока-колы. 53-й канал: английское садоводство. 54-й канал: студия звукозаписи в Мадриде. 36-й канал: индийская певица (ц. 20 000 крон). 37-й канал: прогноз погоды в Юго-Восточной Азии. В Бирме выходные, похоже, выйдут на славу.

Щелкаю по всем программам. Никакой клубнички. Почему с утра нигде не показывают порнуху? Они что, об утренней эрекции не слыхали, что ли? Тогда бы все быстро проснулись. «The Morning Porn Show»[2]. Моя плоть всегда впереди планеты всей. Может, это нарочно так устроено? Когда он встает, тогда легче поднять и все остальное. Маленький гигант большого секса. На вид одноглазый коренастый тролль без шеи. Головка есть, а мозга нет, а может, он сам его извел: все время извергает из себя серое вещество. А я не встану, пока не встанет он. Хватаю его и борюсь с ним, но он не сдается, пока я не вцепляюсь мертвой хваткой. Прикончил его, подставил ладонь. Почему гадалки не гадают по мокрой ладони, как по сухой чашке? Вот она — вся моя жизнь струится по руке. Стекает вниз по линии жизни.

Сигарету. День — как сигарета. Белая сигарета, которая зажигается от солнца сквозь облака и гаснет в вечерней желтизне фильтра. Солнце и сигарета. И то и другое — первейшие причины рака. Однако темнеет. Значит, раздвигать занавески смысла нет. Застегиваю на руке часы — пристегиваю себя ко времени, к вращению Земли, Солнца, ко всей этой системе, в 16:16 — и иду на кухню. «Чериос». Уже в тарелке. Что такое?! Совсем меня тут занянчили, замамчили. Это больше, чем надо. Она слишком много насыпала. Правильное количество — 365 колечек. Я препровождаю их в желудок, запивая молоком. Радио. Первая услышанная мелодия задает тон всему дню. Род Стюарт, песня «Passion»[3]. Насчет этого нич-чего не знаю.

Смотрю в глаза Вуди Аллену. Когда он наконец даст мне откровение о потаенном смысле жизни? Когда-нибудь даст. Плакаты — для этого. Включаю «Макинтош». На экране текст приветствия. Ей уже пора быть дома, ведь на дворе 1637 год. Как будто у меня на руке вечный календарь. Каждый день — всемирная история. В полночь — рождение Христа, Римская империя издыхает после неистовой попойки, а там уже викинги собираются с утра пораньше и давай хозяйничать после девяти. В полдень — сводка новостей по манускриптам: «Небывалый пожар вспыхнул сегодня ночью в Бергторсхволе»[4]. А потом — послеобеденный сон, невзгоды, неурожаи, мор, а в 1504-м пробуждение оттого, что этот Микеланджело вовсю лупит своим резцом. Возрождение… Шекспир строчит во все лопатки, чтобы успеть сдать рукопись к четверти пятого. Всемирная история — долгий день: Тридцатиминутная война, Шестисекундная война… Удлиненный рабочий день. К семи часам Эдисон наконец сказал: «Да будет свет!» 1900-й — ужин, вечерний выпуск новостей. Во всемирной истории мы уже добрались до времени ужина, или мы уже поужинали и расслабились, а программа все еще не исчерпана. Всем интересно, что случится после 2000-го. Замышиваюсь в интернет. На сайте ничего. Проверяю почту. От нее никаких вестей. Сбрасываю ей:

«Hi Kati.

Reykjavik calling. Hope you had a good day. We’re getting late up here, twining out of days. You know. Wintertime in Iceland. The Kingdom of Darkness. And everything Johnny Rotten. Went to the bar last night and then to some after-party.

There was a girl there who’d been to Budapest and she told me about a bar called „Roxy“ or „Rosy“. Do you know it?

Bi. — Hlynur»[5].

Я уже почти оделся, и тут звонит телефон.

Трёст мне:

— Хлин!

Я ему:

— Трёст!

— Как ты там?

— Да ничего.

— Ты вчера в бар ходил?

— Нет. А что там было?

— Да ничего. Мы потом все поехали к Ёкулю домой.

— И что? И как вы там?

— Ну… Там ваще… Полная невменяемость…

— Герлы какие-нибудь были?

— Ну да. Была Лова, а еще Солей, и еще эти две, ну, вешалки.

— И как они? Стоили того, чтоб на них повеситься?

— Ага. Одна вся такая из себя — как из «Милана», а другая скорее как из «Шитья и кройки».

— И что? Это они сейчас у тебя?

— Нет, это телевизор. А ты чем занимался?… Слушай, а я твоего отца видел. Мы с Марри… это… пошли в «Замок» и там его встретили. Клевый мужик.

— Врешь!

— Да ты что, он у тебя классный: в стакан нам наливал, а потом пригласил к себе домой.

— И как вы, поехали?

— Нет, у него было две вписки.

— А ты уверен, что это был он?

— Ну что ты, Хлин, что я, Седобородого не знаю?

— А выглядел он как?

— Неплохо. Скажем так, трехдневной давности.

— Совсем, что ли, в ауте?

— Ага. Совсем в дымину, но в ударе, то есть с ним было по кайфу общаться.

— Да…

— И он все время говорил о твоей маме… и о тебе… Надо тебе с ним встретиться, поговорить.

— Гм…

— А ты вообще как, вечером никуда не идешь?

— Да не знаю… А ты что предлагаешь?

— Да обычная программа, «К-бар» или «Замок»[6], там полный атас, там ты старика и найдешь.

— А когда вы туда заходили?

— Где-то в час.

— Не знаю, не знаю…

— Ну, я могу тебе попозже звякнуть.

— Да.

— Хлин!

— Трёс!

* * *

Мама работает в отделе импорта. Мама — это отдел импорта. Маму зовут Берглинд Саймундсдоттир. У мамы красная «субару». Мама приходит с работы между пятью и шестью. Иногда с ней приходит Лолла и остается на ужин. У Лоллы полное имя Олёв, как по батюшке, не знаю. Дочь какого-то не то Харальда, не то Хардара. Лолла — лесбиянка. Давно уже. Осенью отметила пятнадцатую годовщину своего лесбиянства. Того и гляди, Ассоциация лесбиянок Исландии премирует ее золотыми часами. А мама — отдел импорта. Мама всегда мне что-нибудь приносит. Майку, кока-колу, ремень, поп-корн, печенье. Сегодня она вернулась в 1735 году. Слышу шуршание целлофанового пакета, а потом она три раза стучит в дверь перед тем, как войти.

— Здравствуй, сынок. Не знаю, как тебе это… Это было в магазине «Бонус»[7].

И она бросает на кровать трое трусов в упаковках из громко шуршащего целлофана, а я тем временем отворачиваюсь от компьютера. Затем она проходит в комнату, перекладывает трусы с кровати на ночной столик и начинает убирать постель.

— Ну, как ты сегодня? У тебя тут душно, Хлинчик, ты бы хоть окно открыл.

— А? Что?

— Давно я не стирала твое постельное белье. Хочешь, я его прямо сейчас поменяю? Хотя нет, я собираюсь устраивать стирку только завтра. Ой, у тебя бутылка кока-колы в постели! Если хочешь еще, то я сегодня купила… Лолла заглянет к нам на обед… Как с работой, сынок?

— С какой работой?

— Ты же делаешь какую-то работу для Рейнира?

— Да так, небольшая заминка. Я все жду, пока он передаст мне диск «SyQuest». — И я опять поворачиваюсь к компьютеру.

— Ну-ну… Так тебе нужны эти трусы? Надеюсь, они как раз. Там был только большой размер. Тебе принести кока-колы?

— Ну мама!

Она подходит и кладет руку мне на плечо. Я чувствую, как ее груди касаются моего затылка.

— Ну, ладно, сынок, не буду тебе мешать… Ты что, по-английски пишешь?

— Мама!

— Ой, извини. Не буду лезть не в свое дело.

Она целует меня в темя и уходит.

— Я купила говяжье филе. А Лолла обещала принести красного вина. Устроим сегодня небольшой банкет.

Говяжье филе — это моя любимая еда. Она что, пытается подлизаться? Это, наверно, неспроста…

Когда меня позвали, я сидел со своей дистанционкой. По кабельному викторина: «What’s on Television?»[8]. Вопрос: «Что идет по каналу „Евроспорт“ между десятью и одиннадцатью утра?» Надо будет проснуться пораньше.

Когда я вошел, они говорили о Хейдаре. Лолле он по кайфу. А мне по кайфу Лолла. У нее внушительная грудь, а сама она юморная. Прикольная. Лолла все время пытается меня подковырнуть, зато она часто приносит траву и наполняет наш дом весельем. С ней и мама становится веселее. Особенно когда покурит с нами. От этого она перестает вести себя как типичная мамаша. Им хорошо вместе, а ведь они такие разные. Маме пятьдесят шесть лет. Лолле — тридцать семь. А познакомились они на Фарерских островах. То есть мама туда ездила на какую-то крутую конференцию. Мама — эдакое Гостелерадио. А Лолла скорее как Вторая программа[9]: я ее толком не знаю, смотрел мало, но там больше удобоваримых передач. Лолла — специалист-нарколог. Нар-ко-лог. Так и сыплет байками про алкашей, особенно когда сама нальется. В трезвом виде про пьянки слушать не так прикольно. А живем мы на улице Бергторугата, а обедаем на кухне.

М.: Ну как трусы? В самый раз? Я ему сегодня трусы купила, в «Бонусе».

Л.: В «Бонусе»? В бонусе окажется та, которая будет их снимать! А такой розовый поросенок на них случайно не нарисован? У них же эмблема — свинья.

Я: Не знаю…

М.: Ты их не мерил?

Я: Мамча!.. У нас красная капуста еще осталась?

Л.: По-моему, хуй очень похож на розового поросенка.

Я: Да ну?

Л.: Такой же сладенький и вкусненький.

Она смеется. Мама осклабилась. Я улыбаюсь эдакой улыбочкой как у JR.

Я: А я думал, ты поросятинку не любишь. Ты же у нас лесбиянка…

М.: Кто хочет мороженого?

Л.: Лес Би… Нет, Хлин, я больше о тебе беспокоюсь. Ты — как свинья-копилка.

Я: Это в каком смысле?

Л.: Да ни в каком. Просто ты все что-то копишь, не размениваешься по пустякам. Все бережешь себя для одной-единственной?

Я: Эт-то еще что?

Лолла, осклабившись, смотрит на маму, которая уже встала.

М.: Давайте съедим по мороженому и сменим тему!

Я: Эй, мамча, ну ты-то зачем вмешиваешься? Или у меня уже совсем никакой личной жизни?

М.: Сынок, она тебя просто дразнит. Лоллочка, ты больше ничего не хочешь?

Л.: Нет, спасибо, я сыта…

Я: Сыта болтовней по горло. Где моя газета? «DV»[10] где? Надо посмотреть объявления насчет квартир.

Л.: Ты хочешь переехать из дому?

Я: Ты что, не купила мне «DV», мама?

М.: Я думала, ты из нее уже вырос. Тридцать три года парню…

Я представляю себе солидную, комфортабельную комнату, где никто не стучится в дверь, потому что на это есть звонок. И я там только с одним человеком — с самим собой; компьютер и телевизор, штук шестнадцать кассет как шестнадцать мгновений весны, полный Вуди Аллен — и никаких лесбиянок. Что-то в них есть, в этих бойких болтливых бабенциях, по-мужски остроумных, таких сучках, у которых язык хорошо подвешен. Мне они совершенно не катят. Прямо не знаешь, как им ответить, хоть стой, хоть падай. Всегда обламываешься. Особенно если у них вдобавок такая грудь. Прямо надувательство какое-то. То есть я вот к чему клоню: по части форм женщины давно обскакали нашего брата, это их область. А нам зато мозг. Но они и его умудрились прихватизировать. А что же тогда нам? Бабы забрали все: и внешность, и ум. А нам осталось молча лежать с этим безмозглым в руке, пытаясь выжать из него последние капли серого вещества…

А мама из другого поколения. Тогда операции на головном мозге еще не были таким обычным явлением. И мама всегда рядом. Мама всегда держит мою сторону.

— Что ты, Лоллочка! Хлинчик никуда не уедет, будет жить здесь сколько душе угодно.

После мороженого — косячок. Лолла скручивает две козьих ножки, одна перепадает мне. (Все-таки полезно иногда на нее обидеться.) Мы перебираемся в гостиную. Под курево «новости» идут лучше. А так вообще исландский телевизор — один сплошной отстой. Рыба да море, море да рыба… И какому теленку взбрело на ум, что это круто: все время жрать какую-то холодную фигню, да еще со дна морского? Сугробы под траву — кайф, прямо как мороженое. Эскимо над северным побережьем. Ванильное на Западных фьордах. Нуга над Северным фьордом. Они обе подобрели и опять заговорили про трусы. Ну уж нет…

Мамча: Но ведь ты говорил, что тебе нужны трусы? У него вечно нет трусов, прямо не знаю, куда он их девает, кажется, я только и делаю, что покупаю ему трусы. Хи-хи.

Лолыч: Значит, он их забывает у девушек после того, как… Знаешь, как все холостяки, которые не хотят ничем себя обременять. Они нарочно оставляют у дамы свои трусы, все такие, хи-хи, зассанные и вонючие… И тогда меньше риск, что даме захочется еще.

Я-ич: Ну а некоторым, наоборот, нравится Гютльфосс, а еще Гейзер. Хи-хи. Ты, Лолла, разве не знаешь?

Лолыч: Гейзер?

Я-ич: Ну да. ты же знаешь, он перестал извергаться, теперь только воняет.

Мамыч: Ну Хлин!

Я-ич: Мама, я же говорил: они все исчезают у тебя.

Лолыч: А-а, Берглинд! Ну ты даешь!

Мамыч: Хи-хи. Где же это?

Я-ич: В стирке.

Теперь они в ударе, прицепились к моим трусам и желают, чтобы я непременно их померил. Наверно, я стал таким кособоким, что одежда на мне больше не сидит. Я быстро возвращаюсь в гостиную в одних «Бонусных» трусах на голое тело. Встаю в различные позы. А они пищат и верещат, как на шоу Чиппендейлз. В отличие от мужчин, у женщин другой взгляд на стриптиз. Они, то есть женщины, несутся на всех парах. В то время как мужчины уходят в себя, движутся на пониженных оборотах, делаются серьезнее и глотают комок в горле. Шевелят кадыком. Лолла просит меня подойти поближе, дергает за резинку трусов, отпускает и говорит, что они в самый раз, добавляя: «Когда он вот такой, как сейчас». Они корчатся от смеха у себя на диване. Одноглазый безмозглыш как раз на уровне ее глаз, и я чувствую, несмотря на присутствие мамы, что ему хочется вытянуться и встать с ней лицом к лицу. Я побыстрее убираюсь вон из гостиной.

Трёст звонит в 23.15. Мы уже в будущем; я выключаю компьютер и телевизор. Близится полночь, и я шагаю по Лёйгавег[11]. Холодная темная снеговерть, ни то ни се, как бы пучина, пучина времени. Настроение первобытное, совсем древность: так долго шагать, а уши белеют и деревенеют на пронизывающем ветру, того и гляди разобьются, фарфоровые уши. А когда я перешагиваю порог заведения, мы опять возвращаемся к самому началу: 0000. Нулевой год.

«Замок» в полночь. Не так чтобы особенно клевое место. Несмотря на название — в подвале. Назвали бы «Каземат», было бы суровее. Спускаешься по ступенькам в прошлое. Кружало, в котором ты окружен утопшими в кружке: мрачный вертеп, стены из бутафорского булыжника, а на стенах мечи и латы (тоже бутафорские?). Из динамиков — рок-музыка прошлого века, саунд такой изношенный, словно эти пластинки вырыли при археологических раскопках: Black Sabbath, Deep Purple, Led Zeppelin. А когда мы втроем входим (я, Трёст и Марри), звучит, кажется, «Eye of the Tiger»[12]. Словно мы все в мифе или в легенде. Мне кажется, будто я попал в сериал «Квантовый скачок»[13]. Древняя Греция, только все в куртках и пиджаках. За стойкой — Вакх, взгляд в пустоту, старый палач, жирный и вероломный, градом сыплет удары на людей — пожизненных узников зеленого змия с глубокими рваными ранами на спинах, — у него блестящая экипировка: пивные краны как рычаги на орудии пытки, с каждым прикосновением к ним петля на шее затягивается все туже, он хохочет, а позади него целый арсенал: на полках — «Hot Shots», «Black Death», «Grenades». Он поигрывает бутылками, как винтовками, целится из них в намеченных жертв, а на стволах этой батареи у него глушители. Он зубами выдергивает пробки из бутылок и кидает их в толпу как гранаты, замешивает коктейль Молотова. Разливает по стаканам бурлящую кислоту, наполняет чаши ядом, а клиенты расписываются на чеках, как будто подписывают собственный смертный приговор. Обстановка весьма огненная. Кирюхи, под завязку залитые горючим, и кое-где между ними — синеглазки, а в груди у них газ. Одна из них (ц. 3500), как следует проспиртованная, подходит и спрашивает, не найдется ли у нас огоньку. Я подношу ей зажигалку с таким чувством, будто поджигаю ее. Она вспыхивает и благодарит сорокаградусным поцелуем. Я пытаюсь увернуться, но меня всего обдает чадом коптилки из губной помады.

Помещение вытянутое. Стойка длиной с открытый бассейн в небольшом городишке. На глубоком конце цепляются за бортик те, кто никогда не просыхает. Вдоль стойки — низкие кресла из непонятного светопоглощающего материала. Люди исчезают в них, как в черных дырах. Единственный источник света здесь — бутылки на стеклянных полках бара (желтоватое свечение цвета виски, словно робкий рассвет за горами на Камчатке), и еще пары три сережек со стороны кресел. И порой то тут, то там блеснет зуб при улыбке.

— Что-то мне это не катит…

— Да ладно тебе, Хлин! Что ты все стремаешься?!

Трёс и Map, видимо, имеют на это нюх. Наверно, мне это не катит, потому что поблизости может оказаться отец. Мама иногда говорит: «Отправиться на галеру». Не знаю отчего. Раньше это, наверно, было совсем как рабство. Да так и есть — галера. Невольники на просоленных мокрых скамьях, прикованные к стойке, алчущие алконавты вновь и вновь отправляются в беспросветное плавание: через море пива, мимо залива виски, гребут по влажным гребням своих годов, и у каждого свое весло на стеклянной ножке. Попав сюда, недолго подхватить морскую болезнь: такая в толпе качка.

Мы приземляемся у стойки на три пустых стула: те, что сидели на них до нас, уже отрубились. Это почти то же самое, что сесть на электрический стул в день, когда отключили электричество. Трёст высокий, у него — руки и подбородок. Он чуть выше меня, я — метр восемьдесят один. У него безвольный подбородок, тощий и с редкой растительностью. Как будто из подбородка торчат нервные окончания. Он и сам нервный. Суетливый. Ни на чем не может сосредоточиться, всегда порхает по верхам, как птичка[14]. Марри ниже нас. Его полное имя — Марелл. Это что-то там морское. Он напоминает выброшенную на берег рыбу. Таращит глаза и ловит ртом воздух. Один — птица, другой — рыба. А я — ни рыба ни мясо.

Заказываем три больших стакана пива. Трёст толкует о разнице между прыжком в длину и прыжком с парашютом. Он говорит, что это как секс без любви и секс по любви. Я в это не врубаюсь. От стены в глубине помещения отделяется человек, точнее, его спина, мне кажется, что он мочится. Рядом с нами мужик в бейсбольной шапочке и пиджаке из бегемотьей кожи, такой толстый, что для того, чтобы повернуться к нам, ему требуется время. У него на верхней губе брови, а вокруг глаз толстые губы. Он молод — если это слово тут вообще уместно. Вопрос таков: «Ну что, ребятки, вас уже выпустили?» — «А? Да нет, мы только вошли». Из динамиков древняя песня Питера Фрэмптона «Show Me the Way»[15]. Чувствую себя так, будто попал в Зоологический музей Исландии, который уже лет двадцать как не работает. Везде чучела и все пропыленное. Только здесь всю пыль уже вынюхали. От такого нюхалова прет стабильно. Люди засыхают, глаза у них стекленеют и твердеют, рожа становится как у чучела. С них слезает шерсть, облетает пух. «Пух-х», — произносит кто-то рядом.

Трёст говорил, что когда-то здесь был склад запчастей для американских машин. Склад запчастей. Ничего не изменилось. Выпадет тебе отдать концы в этом месте — очнешься на кухонном столе на задворках на Смидьювег, и одну почку тебе уже удалили, а рану замаскировали.

Марри тычет в меня пальцем, показывает, что надо повернуться. Мимо проплывает отец. Да, это он. Лицо.

Выражение, которое осталось у него после мамы. И он проплывает мимо. Как привидение. Как призрак из старой пьесы в театре «Идно»[16]. Медленно плывет над сценой в глубине, возле самых декораций, задевает локтем занавес, и по занавесу идут волны. Нас он не видит. Одежда на нем в образцовом порядке, и борода, и волосы, да и сигарета тоже, все гармонично, а вот за стакан-то, поди, не плачено. Виски стоит тысячу двести крон. По нему заметно, что именно это и переполнит чашу кредита. Яблочко, потопившее корабль. Он отхлебывает из стакана, и я так и вижу, как с каждым глотком у него уплывают ковры, одеяла, паркет, вся квартира, предприятие, машина.

— Поговори с ним, ты должен.

— Нет. Мне он сейчас как-то не катит.

И тут я чую запах. Нет, это не Пьер Карден, это отец. Хавстейнн Магнуссон, Все тот же старый освежитель. Но для призрака и этот запах недурен. Он ставит мне на плечо свой стакан. Я оборачиваюсь. Улыбка: улыбка, давшая мне жизнь. Улыбка, сразившая маму. Это было много зубов тому назад. Теперь там все фальшивое. И все же выглядит он замечательно. Алый цвет щек удачно сочетается с сединой бороды — если, глядя на эту рокерскую посудину, еще можно говорить о красках. Он выглядит хорошо, слишком хорошо для этого места. Зачем он здесь? Ведь он не из этой оперы.

— Здравствуй! — Он произносит это так, словно имеет в виду самого себя. Самому себе желает здоровья. «Р» раскатистое.

— А-а, здравствуй…

— Вот, мне надо с тобой поговорить кое о чем.

Звучит как угроза.

— Правда?

— Да, мне нужно с тобой поговорить… А что это ты пьешь? Возьми стакан, я угощаю, и пойдем сядем вон там, только ты и я, и поговорим как мужчина с мужчиной.

То есть как мужчина с пьяным мужчиной. Он берет для меня пиво — на мой счет, по карточке, — и я оставляю ребят за стойкой наедине друг с другом и следую за отцом в дальний угол, продираясь сквозь девственный лес. Мы погружаемся на дно — каждый на свое, — под какой-то мудреной системой копий на стене. По бару разносится гитарное соло двадцатитрехлетней давности, ему приходится орать мне на ухо, он прижимается ко мне почти вплотную. Я могу слушать его только одним ухом. Он начинает свою речь с предлинного вступления, суть которого вкратце сводится к тому, что я ему сын, а он мне отец.

— Это насчет твоей мамы. Я понимаю, что мы уже давно развелись и ваще, и ты это понимаешь. И я знаю, что не моего ума дело, чем она теперь занимается. Мы уже давно развелись. Но… Я же еще… Я еще думаю. О тебе и насчет этой ее подружки, которая с ней, как бишь ее там…

— Лолла.

— А-а, ее так зовут… Эту черненькую. С родинкой.

У Лоллы на правой щеке хорошо заметная родинка.

Небольшая выпуклость с волосками. Она живо встает передо мной — только одна родинка, величиной с ноготь, парит в воздухе, она с волосками: гомосексуальная муха.

Я киваю в ответ.

— Понимаешь, о чем я, да? Все-таки она лесбиянка.

— Да…

— И они все время вместе, понимаешь? Они с твоей мамой все время вместе, правильно я говорю?

— Ну, она иногда заходит к нам на обед.

— Вот-вот. Они все время встречаются. Я извиняюсь за такой вопрос, а ночевать она у вас остается?

Я смотрю на него в упор. Мы с ним мало похожи. Если его лицо впечатать в лицо мамы, то это и буду я. Я — вылитая мама. А он просто дал повод. У него длинный нос. А у меня — маленький, и очки уменьшают его еще сильнее.

Смотрю ему в глаза. Эти глаза смотрят назад. Смотреть вперед они уже перестали. Почему не выпускают очков специально для людей, неспособных «заглянуть правде в глаза»? Наверно, ему просто надо ходить в солнечных очках.

— Нет.

— А ты уверен? Уверен, что она у вас не ночует?

— Ночует. Спит со мной.

— Чего?!

— Шутка.

— Знаешь что, Хлин, по-моему, твоя мать лесбиянка.

Тут песня как раз закончилась, и вокруг стало слишком шумно. Я снова смотрю на него, затем озираюсь по сторонам. Какая-то наштукатуренная синеглазка (ц. 7 000) в глубине кресла с лицом как на гравюре глядит на нас и улыбается мне, помада шевелится, будто говорит: «А я нет. Я не лесбиянка». Бросаю взгляд на ее бюст, потом опять на старика. Бюстгальтера нет. А папа, хотя он и пьян, ведет себя, как всегда, по-хавстейнновски.

Небольшой перерыв, а потом начинается другая песня: «Highway to Hell»[17], занимавшая семнадцатое место в хит-парадах Америки летом 1979 года, когда я получил права и он одолжил мне машину, то есть попросил подвезти, чисто символически, — и мы возобновляем беседу.

— Что ты на это скажешь?

— Не знаю. Почему ты так решил?

— А вот решил, и все. Она… Подруга моей Сары видела их вместе в гей-клубе на Клаппастиг.

— Ну и?…

— И чего доброго, друг на друге верхом.

Кончик его носа касается моего уха. Мне кажется, что он похож на его хуй, набухшая головка возле ушной раковины. Отец — набухшая головка, уже не стоит, не сидит, уже не в позиции силы, только разбух… Голый король…

М-да… А я курю сигареты «Принц».

— Так ты ничего не хочешь сказать?

Молчание, как у AC/DC.

— Ты молчишь, тебе это, наверно, по фигу, да, тебя это не колышет? Представляешь, шестой десяток бабе, и вдруг ни с того ни с сего: «Здрасте, я лесбиянка!»

— Лучше поздно, чем никогда…

Мы в очереди на вход в «К-бар». Там новый вышибала, он еще толком не выучил, кого можно впускать. Нас он не знает. Я его самого раньше не видел, только татуировку у него на шее. Ну хоть что-то оригинальное. На часах, по-моему, уже 200-й, мы в каком-то ледниковом периоде. Это называется «выйти поразвлечься». На мне черные джинсы — карманы полны пальцев, — белый свитер и кожанка. В каких я ботинках, не видно — в такой толпе, — вроде бы в своих черных. Девушка, стоящая передо мной (ц. 30 000), говорит: «Хай», а я только киваю в ответ. Она работает на Скоулавёрдюстиг в видеопрокате, давала мне порнофильмы. Марри протягивает мне сигарету, и мы пытаемся согреться ею, вобрать в легкие ее тепло. Точно примус на полюсе. Братья Амундсены. Пока нас впускают, проходит двенадцать лет.

Сканируем местность. Я протираю очки. Весь «К-бар» — одна комната около тридцати пяти квадратных метров. Битком набитая. Как пачка сигарет (20 шт.). Одну я закуриваю, освобождаю место в пачке, протискиваюсь сквозь танцующих. «Girls on film, girls on film»[18].

Duran Duran. Натыкаюсь локтем на одну из грудей, произношу пару раз вялое «хай», и меня вытряхивает к стойке, как шарик в лототроне, который сегодня вдруг оказался выигрышным. Притом единственно верным: я очутился рядом с Ловой (ц. 15 000).

Первый наезд:

— Ой, привет! Ну, как ты после вчерашнего?

— А-а, ты там тоже вчера была…

— Ну, так уж я тебе и поверила, что ты ничего не помнишь!

Это только одна из шестнадцати фраз, которые произносятся здесь в данный момент. Лова — это как бы 68-я программа. Надо шестьдесят восемь раз переключить канал, чтоб добраться до нее. А пока добираешься, постоянно натыкаешься на что-нибудь поинтереснее. Сегодня за стойкой Кейси. Кейси Крэмбой. Он дает мне три больших стакана пива. Лова ловит меня. И начинает:

— А-а, ты пьешь? А я думала, ты ваще не пьешь. Я ваще ни разу не видела, чтоб ты напился. Я думала, ты недееспособный.

Ну, пошло-поехало…

— Да, я недееспособный. С самого рождения. Меня, наверно, родили во время пьянки, с тех пор я ни капли в рот не беру. Наверно, потому что у меня папа алкаш, а мама лесбиянка, я сегодня тоже решил сменить сексуальную ориентацию и торжественно это отмечаю, понимаешь, я решил дойти до конца, чтобы не посрамить свой род.

— Bay!

Мне удается передать ребятам стаканы пива, никого не облив, а рядом есть свободный столик. То есть свободны стулья вокруг него, а на самом столе танцуют две цыпочки (ц. 15 000 и 25 000). Садимся и сидим. Смотрю на оранжевые колготки надо мной, выпуская из себя дым. Трёст и Марри, осклабившись, смотрят на меня. Трёст наклоняется к уху:

— How much?

Когда говорят по-английски, меня это всегда добивает. Что-то в этом есть такое несуразное. А Трёст хотел спросить: сколько бы я заплатил за ночь с этой, в оранжевых колготках? Это так, между нами, наша оценка женской красоты.

Присматриваюсь к ней повнимательнее. Там, где кончаются колготки, начинаются светлые волосы. Длинные, как световой год. А мозг еще дальше. В танце трудно нащупать глазами священное лоно, даром что юбка — мини; а вот груди ладненькие, груши в банке, не застят лицо, вырезанное из фотографии класса Коммерческого института, — ничего особо мощного. Это «пони».

— Ну, тысяч двадцать пять…

— Да нет, больше.

— Ага. Тридцать за ночь минус пять за обучение.

— Хей ли…

Эту фразу Трёст совсем недавно слизал у меня. А раньше он всегда говорил: «Yes, sir!» или «Олрайт!» Осматриваю местность. Тридцать процентов знакомых рож, остальное — какие-то номера. Какой-то народ с более новыми и более совершенными номерами. Эйглоу Манфредс (ц. 75 000) тоже тут. Она дикторша. Эй-глоу day-glow. Трёст как-то сказал, что отдал бы за нее левую руку; а он левша. Не думаю, что Эйглоу была бы в восторге от однорукого. Хотя спать у него «под крылышком», пожалуй, удобнее. Сигрун всегда хотела спать у меня «под крылышком». С тех пор крыльями не махал. А с Эйглоу Манфредс я даже не разговаривал, она просто дала мне свою изжеванную жвачку. Дора (ц. 25 000) тоже здесь, и Магга Сайм (ц. 30 000). И Тимур, — сидит в углу за своим столом, жирный агрегат с ZZ-Тор-овской бородой.

«К-бар» мне по кайфу, потому что здесь всегда давка и музыка всегда на полную мощность. Так что не приходится ни танцевать, ни разговаривать. Сидим. «Scream»[19]. Майкл Джексон. И Дженет (ц. 3 500 000). Парят надо мной. А я парюсь. Херта Берлин тоже здесь (ц. 150 крон. Как автобусный билет. В один конец). Она хочет подсесть к нам. Нет! Как сказал Снорри Стурлусон: «Не наезжайте на меня!»[20] Она взгромождается на стол и бесцеремонно сметает оранжевые колготки локтем. Цыпочки чуть не валятся прямо на Трёста, но успевают опереться о стенку. Они еще совсем малолетки и не догадываются отпихнуть Херту ногой, они перешагивают на другой стол. Каблук одной из них погружается в расплавленный воск от свечки. Херта сидит на столе. Ляжки напружиниваются. Хорошо хоть, она в джинсах «Ливайс», они выдержат. Улыбается до ушей. Чего ей надо? Чтобы я посчитал у нее зубы? Марри в свое время вписал ее к себе на хату, где-то в конце прошлого десятилетия. «Everybody’s got a hungry heart»[21]. Второй наезд:

— Привет, Хлин? Ты, говорят, сексуальную ориентацию сменил? Ну, так я и знала. А у тебя вообще кто-нибудь был?

— Только беспроволочным путем.

Выхожу в туалет. Надо пройти мимо Холмфрид, она мне «хай», я в ответ: «Ай!» Мочусь в писсуар и смотрю на желтую стену, вижу, что на ней написано: «Моя мама лесбиянка». Возможно ли? Разве все так серьезно? Лолла.

Первый, второй и третий наезд.

На обратном пути мне снова идти мимо Холмфрид. Я не знаю, что сказать. Она:

— Ну, как ты?

— Я? Да ничего, — отвечаю я.

— Чем могу служить? — шутит она.

А мне послышалось: «Тебе не жить».

— Ты почему так говоришь?

— А? Что я говорю? Я просто спросила, я же не знаю, что ты от меня хочешь… Как у тебя дела-то?

— Да ничего… Я вообще… Работаю…

— Работаешь, значит?

— Да, небольшие заказы. Ну, на компьютере.

— А-а, значит, дома.

— Ага.

— А я тебе звоню-звоню, а ты не перезваниваешь. Ты что, свой автоответчик не слушаешь?

— Почему же, конечно слушаю, только он в последнее время чего-то задурил.

— Да ну? Какой-нибудь вирус?

— Да, какое-то в нем дерьмо.

— Надеюсь, не Альцгеймер.

Мы разговариваем как только что разведенные, шесть лет вместе прожившие супруги; как-то все по-дурацки получается, ведь мы спали вместе всего два или три раза; в последний раз недели две-три тому назад. Хотя какое спали, так, столкнулись-разбежались.

Холмфрид живет на улице Бармахлид. Одна в трех комнатах. Мечта: заполнить остальные две. Она на третьем курсе Пединститута. Ее отец зубной врач. У нее в комнате две мягкие игрушки, а на стене — плакат какого-то Моне, а может, Мане, а может, Манета, а может, Менуэта. Вот, собственно, и все. Подробности я опускаю. А впрочем, нет, не все. Здесь, в «К-баре», она просто излучает крутизну, волосы красные, в носу камешек, сама в стильных штанах на размер больше, а дома ждет страна чудес, эдакий парк аттракционов имени Лауры Эшли[22], где вкус настолько изыскан, что и сигарету закурить нельзя, кроме как со вкусом, где ни один цвет не забивает другие, где цветовая шкала не зашкаливает, где даже занавески пахнут стиральным порошком. У всех свои темные стороны. Это — ее темная сторона, такая опрятная и дамистая, словно папочка прошелся по ней отсосом, потом начистил стену, желтую, как зуб, своим изящным шлифовальным кругом (так нарочно небрежно на первый раз) и напшикал обезболивающим на все диванные подушки, — и все стало здоровым, стерильным и холодным. Как если войти в глотку, такую, какую в университете используют в качестве наглядного пособия.

«Надо же: тут ни одной дырки», — сказал я в первый раз, едва не заехав ботинком на столик возле керамической вазы с деревянными яблоками. Я еще не знал, что она дочка зубного врача, а она не поняла. Не поняла и потом, когда я добавил: «Кроме тебя».

— Всегда ты говоришь какими-то… сентенциями, — ответила она тогда. И повторила: — Ты со своими сентенциями. Это сентенция такая?

Жизнь моя — в сентенциях. Life sentences[23]. Хофи, то есть Холмфрид — стрейтер с камушком в носу. Камешек этот — краеугольный, со сверкающим гербом, дает совершенно неверную картину всего здания. У нее душа в замедленной съемке. Когда она открывает рот, всегда начинаешь зевать.

Врубают свет, на часах 300, и появляется ощущение, что «кина не будет», то есть что киносъемка уже закончена, и все стоят в недоумении после скачки на столах в жарких батальных сценах. Все становятся обычными.

У меня еще оставалось полстакана пива, но оно уже расползается по столу, когда я возвращаюсь к нему. Холмфрид так на все влияет. Уплощает все.

Трёст и Марри разговаривают с каким-то эрудитом-ерундитом.

— Эй, Хлин, вот ты смотрел «Голый завтрак», он говорит, что Джон Торчер там не играл.

— Джон Туртурро, — поправляю я.

— Ну, Туртурро…

— Нет, мы его спутали с другим, с «Мечтой Аризоны», то есть нет, «Воспитание Аризоны»; а, нет, подожди, как называется фильм, — ну, про писателя в таком отеле с обоями? — спрашивает ерундит.

— А-а, постой, братья Коэн, — отвечаю я и запускаю мозги на полную.

— Вот-вот. А-а, черт, как же он называется?

— «Фартинг Блинк»[24], — отвечаю я.

— Вот-вот.

— Нет, «Бартон Финк», — отвечаю я.

— «Фартинг Блинк», хе-хе…

— А кто же тогда играл в «Голом завтраке»?

— Вот, забыл имя. Короче, это тот же, кто играл в «Робокопе», — отвечаю.

«Бартон Финк», где же я его смотрел? Ах да, в Лондоне. С Дори. Дори Лейвс. Джон Гудмен во пламени. Вот бы сюда сейчас Джона Гудмена во пламени — согреться, пока мы стоим перед «К-баром» в средневековой тьме на N-градусном морозе. Словно пикет из пятидесяти человек перед посольством монголоидов среди ночи. Во: а что если бы все монголоиды жили в одной стране и были бы одной национальности — такая совершенно особая нация, очень опасная, с ядерными боеголовками? Вот подошел Рейнир. С некислой дамочкой (ц. 60 000). Накрашена по самые уши. Он рассказывает о клипе, который ему надо доделать. Для Блёксиль. Похоже на дюжину других клипов, которые ты посмотрел на своем веку. Где-то у него внутри блеет мобильник. Он отвечает; говорит, что уже выходит с компанией. А мне покуда приходится беседовать с дамой. Просто беру первую попавшуюся снежинку из воздуха.

— Ты не дочь Кевина Костнера?

— Нет, а что?

— Просто до этого дошло.

— Что до тебя дошло?

— Просто. Настало время это сказать.

Слова — снежинки. Они падают. В этот миг над Рейкьявиком выпадает 12 674 523 снежинки. И в каждой голове тех, кто спит сейчас в Центральной больнице, столько же фраз. По всему городу, в компьютерах, на подушках, на диванах, в телефонах, на книжных полках, надо всем, — целые мириады фраз, они проклевываются, слова выстраиваются в строки, которые когда-нибудь кому-то придется сказать. Ведь кто-то должен их выпустить. «Ты не дочь Кевина Костнера?» Кто-то должен взять это на себя. А я не виноват. Пардон.

Рейнир знает одну тусовку. Приходит Хофи, экипированная подругами. Подруги на ступеньку ниже Хофи по шкале «бейб», стоят по обе стороны от нее, на втором и третьем месте пьедестала почета, и смотрят на Хофи снизу вверх. Подруги… Всегда одна перевариваемая на двух неперевариваемых. Кто где-нибудь видел двух одинаково красивых подруг? Хофи озвучивает адрес. Она говорит со всеми одновременно и ни с кем, с воздухом, со снежинками, а на самом деле со мной. Я сдуваю прочь дым и заморачиваюсь на разнице между дымом от сигареты и паром изо рта. Разницы никакой. Просто табачный дым как-то насыщеннее, в нем как-то больше цвета. Он человечнее. Загрязнять воздух — человечно. Джон Гудмен во пламени. Ну да, немного согревает. Нужно такси. Теплое, с толстым шофером. Когда мы проезжаем по Скоулавёрдюстиг, я обнаруживаю в кармане кожанки дистанционку. Пульт управления движением. Вынимаю ее и направляю на машину перед светофором, нажимаю на «стоп». Машина останавливается. Старая фенька. Я прикололся. Они смеются.

Мы трехмашинно подкатываем к дому № 9 в Стангархольте. Хозяин — Хёйк Хёйкссон, фанат Talking Heads. Квартирка для продолжения вечера слишком роскошная. Настроение «Салем». На журнальном столике стекло, такое же священное, как виниловая пластинка «Speaking in Tongues»[25]. Диски Дэвида Бирна на стеклянной полке, будто бабушкин фарфор.

Сперва мы перепутали этаж; пошли на звук, который раздавался этажом выше. Бронебойная музычка (Metallica: «Seek and Destroy»[26]), а к двери подошел такой сорокалетний лонер, свитероносец с редкими волосенками. Он пригласил нас войти, но здесь что-то нечисто, никого больше не видно, а мы видим эту хитрость насквозь: одинокая душа в двуруком теле хватается за соломинку, когда у соседей веселье, хочет, чтоб все думали, что это у тебя. Я все же присаживаюсь на секунду и вспоминаю басиста «Металлики» — Джеффа или Клиффа Бертона. Вычеркнут из списка живых в какой-то глухомани в Швеции. Кажется, в 86-м. Шагнул в вечность со шведской наледи. Девчонки с сигаретами ходят вокруг свитероносца. Я встаю и заглядываю в спальню. Лучше бы он оставался там. Это такой тип, что ему лучше не выходить из спальни. Она напоминает огороженный участок, где ведутся археологические раскопки. Могила. Это называется захоронение. Складки на постельном белье, сформированные его большим телом, — как слои породы, оставшиеся после того, как вынули кости. Земляное ложе. Вот. Земляное ложе. Вот именно так я всегда чувствую себя с утра: будто одеяло полно земли. У меня в кармане женские духи («Трезор»; украл флакон на одной тусовке у Лильи Воге (ц. 80 000)), я прыскаю чуть-чуть ему на подушку. Это похоронит его окончательно. Больше он отсюда не выйдет. А он уже собрался с нами вниз, на вечеринку, но я пресекаю это блестящим маневром — пшикаю на него духами и говорю: «Баба!»

— Извращенец какой-то, — говорит хофийская подруга (ц. 1690 крон), когда мы выходим в коридор. — Ты видела, в каких он был носках?

— Нет, — отвечает хофийская подруга (ц. 1490).

— То есть как, они у него розовые. В розовых носках мужик. Ты прикинь!

Я вытаскиваю один — заношенный, вонючий, — из кармана и машу у них перед носом. Цвет тот же.

— фу! Что ты вынул? Ты что, украл у него носки? Эй, Хлин, чего тебе ваще надо? Ты ваще нормальный?

— Больше нет. Я сегодня сменил сексуальную ориентацию. Ты до сих пор не знаешь?

Холмфрид уже спустилась на следующую лестничную площадку и глядит на нас.

— Что такое?

— Ничего. Просто Хлин Бьёрн сменил сексуальную ориентацию.

Она пожирает меня взглядом, а я изо всех сил напрягаю свои глаза, чтоб она не сожрала их без остатка. Оставьте мне немного белка. Она улыбается и поворачивается к подруге за 1490:

— Да это так, одна из его сентенций.

Это «продолжение вечера» у Хёйка Хёйкссона, фаната Talking Heads, — полное бездурье. То есть никакой конопели не предвидится. Однажды я попал на одну такую же тусовку, и там была актриса, какая-то театральная каравелла, которая, войдя, сказала: «Друг мой, зачем привел ты меня в сей ужасный дом?»[27] Вот оно как бывает. «Burning Down the House»[28]. Над диваном какое-то надругательство над холстом в рамке, которое, наверно, стоит бешеных денег. А под ним на диване — не вяжущие лыка рио-трио ностальгируют по времени, когда они были скаутами, Гив ас э брейк[29]. В кухне визгливо хохочет женщина, словно пытаясь доказать, что ее стоит оставить в живых. Я решил глянуть на нее. Это омужонка. Ц. 10 000. Я откидываюсь в кресло рядом с каким-то «цимбалистом», напротив одного cпилберга местного разлива, который озвучивает потрясную идею нового киносценария. Про инопланетян, которые прибывают на землю в контейнерах.

— …а мы еще не знаем, что в это время они раздобыли машину и снова гонятся за ними. И тут-то — хоп! — оказывается, это космический корабль. Как космический? А вот так. Ха, ха. Ну знаешь, корабль. Космический. И они уплывают, да? Нормально, да? Нормально!

Цимбал говорит «да», но тут его неожиданно успевают одамить и увести прочь. Нет!.. Тогда спилберг поворачивается ко мне. Ему осталось обсудить «финансовые дела» своего предполагаемого фильма. Руби-Тьюзди! Мне влом говорить с людьми — вот так, наедине. В четыре уха, и все такое. А он смотрит мне прямо в глаза. Не надо смотреть мне в глаза. Лучше бы он сразу вогнал в них булавки. Я выстреливаю сигнальной ракетой.

— Эй, Хофи!

Ее лицо оживает, словно на кукурузные хлопья налили молока. Оно тихо булькает, когда Хофи подходит. Прошу у нее закурить, хотя у меня у самого есть. Эвакуация. Она присаживается на подлокотник. Спасательный вертолет. Операция тщательно спланирована. Я госпитализирован.

Мы идем по улице Лаунгахлид. На часах 600. До рассвета еще целых пятьсот лет. Может, церковь на Хаутейг[30]. К тому времени станет достопримечательностью для туристов? Американцы в шортах в парниковую жару читают в путеводителях и смотрят наверх: «That’s really amazing!»[31] — и японцы со своими фотоаппаратами. Мы с Холмфрид идем домой. Еще одна поездка на природу — на улицу Бармахлид. Домой, к диванным полям, вечно меняющему цвет блаженному царству. Когда вернусь домой в долину сна… Похоже, спать я буду у нее. Она берет меня под руку. Нет! Не катит. Навстречу может проехать автомобиль, свежепроснувшиеся глаза за рулем, и мысль: «А-а, Хлин Бьёрн с этой…» Никогда не бывает, чтоб к этому относились нейтрально: просто двое невинных идут по делам. Два плотника идут на работу. Не-ет. Вечно эта рука на тебе, над тобой, обвивает тебя. И взгляд — такой искренний. Словно пациент на операционном столе пытается поймать взгляд хирурга. Это всего лишь операция. На самом деле к презервативу должны еще выдавать дополнительное снаряжение: халат, резиновые перчатки, сеточку на волосы, маску. И все расходятся по домам с маленькими медицинскими сумочками, ночными наборами. Белую простыню с дыркой — на даму.

Клиническая операция. И никаких чувств, кроме чисто телесных ощущений. Женщины!..

— А ты что, действительно украл у него носки?

— Да. Только один. Он такой одиночка, я подумал: зачем ему пара?

— Знаешь, по-моему, с этим ты палку перегнул.

— Конечно. Палку лучше кинуть. Тебе это будет приятнее…

— О чем это ты?

Она велит мне снять ботинки. Ну-ну… Может, мне и очки снять? Я семеню по паркету, словно гомик. Она не войдет в гостиную, пока сперва не зайдет: а) в ванную; б) в спальню; в) на кухню. Она кричит оттуда: не хочу ли я чаю? Я соглашаюсь — чтобы не говорить «нет» — и проверяю пульт управления телевизором. Три неподвижные заставки. В каком обществе мы живем?! Выключаю. Она приходит, переодета в домашнее: симпатичные широкие фланелевые штаны и верх от пижамы. Обманули. Гамбургер в рекламе и то, что тебе дают в пенопластовой коробочке. Она ставит поднос (Вот, поднос. Это на нее похоже) с чайником и двумя чашками на стол, зажигает свечки, гасит свет. Потом примостилась рядышком со мной и говорит:

— Надо немножко подождать: он очень горячий.

— Да, конечно. А то, не дай бог, обожжешься.

Боже, что я говорю! Я — уже не я. Я говорю это — всерьез. А мог бы сделать так, чтобы все звучало как издевка.

— Ты мой новый чайник уже видел? Мама с папой подарили.

— Не-а. А… Где они его покупали? За границей?

— Да, они только что вернулись из Мексики.

— Ага.

— А ты в Мексике был?

— Нет.

Наверно, мне надо было спросить: «А ты?» — но мне это не катит. Да и не нужно.

— Я с ними ездила в прошлом году. Это что-то совершенно особенное. Там все так…

Продолжение я пропускаю. Хофи в гостинице. Хофи на пляже. Хофи загорела. Хофи с перевесом. Хофи в «Дьюти-фри». Я пытаюсь проявлять интерес. Спросил, не отравились ли они тамошней едой. Да, у мамы приключилось расстройство желудка. Я пытаюсь держать разговор на мамином расстройстве, улыбаюсь, преисполнившись внутренней радости (чувствую, как вокруг меня плещутся теплые и мягкие, средней густоты, материнские экскременты), но замечаю, что это не к месту. Хофи — стрейтер и не станет смеяться над поносом своей матушки. Святый Халлдоре Кильяне! Что я здесь делаю?!

— А тебе никогда не хотелось в Мексику?

— Нет.

Я уже и так в Мексике. Мне домой охота.

Я тянусь к чайнику и наполняю чашку. Лучше чай, чем треп. Она наливает себе, я смотрю на свечку, потом на нее. она на меня, а потом мы начинаем. Вдоль по морю, морю чайному, отчаиваем, отчаливаем.

Прихлебывание из чашки — плеск волн, и белочайковые думы в дымящихся струях кильватера, туманно-темное море златочайное — смех в легкие, горячая ухмылка в желудок, и горизонт далеко на краю чашки, и белоснежные кипящие волны твайнинга ласкают щекинг.

English breakfast by the sea. You love me and I love tea[32]. Да, да. Прекрасно.

Холмфрид Паульсдоттир. Я просовываю язык куда-то между этими буквами. В ее имени. Между «м» и «ф». (Я не решаюсь засунуть язык в отчество.) «М» и «ф». Она так целуется. Мягко и филигранно. Мы тремся щеками. Я хочу напомнить, что у нее в носу камень. «Ты о него оцарапался?» — «Нет-нет». Она улыбается. Мы улыбаемся. «I’m caught between a rock and a soft place»[33]. Джаггер под Рождество дома, и Джерри Холл[34] (ц. 200 000) вскипятила чайник, но он все еще думает о той «пони», с которой был накануне (ц. 240 000). Мне жарко. Распалился как священник в белом воротничке и кожанке. Снимаю рясу. Забредаю рукой под пижаму, на правую грудь. Я бы провел свою старость, лаская груди. Как девяносточетырехлетний чувак, который женился на Анне Николь Смит[35] (ц. 2 900 000). Начал у груди, кончил у груди. Она не хочет раздеваться здесь. Вероятно, чтобы не осквернять какие-то воспоминания, связанные с этим диваном, наверно, как они с папочкой покупали его в магазине «ИКЕА». Она ведет меня в спальню. Мы раздеваемся — каждый самостоятельно. Мне так больше нравится. Человек должен заботиться о себе сам. Мы уже совсем оголились, как я вспоминаю про презерватив в кармане кожанки. Шлепаю по паркету, как кентавр в очках. За окнами деревья танцуют техно. Мой любимец ходит по чужим квартирам в состоянии эрекции. Будь я домушником, только этим бы и занимался. В газете «DV»: «Голый мужчина проник в квартиру на улице Бармахлид». За время пути в гостиную и обратно в комнату мой приятель из положения 45° опускается до 90°. Такая большая у них квартира.

Женщины. Я едва лег, а он уже опять в боевой готовности. Сорок пять градусов за две секунды. Стоит женщине только присесть рядом, и он встает на дыбы и истекает слюной, как тогда на вечеринке. И не важно, какова лошадка — хоть совсем за 500 крон. Но едва она входит в территориальные воды, радар включается. Сигнальный огонек в штанах. Безмозглыш не спрашивает о цене или качестве. Собака сперва хоть понюхает.

Женщины жаждут предварительных ласк, разогрева. Чтобы перед U2 им сперва Papar[36] поиграли. Я хватаю Холмфрид, пока она целует меня. От ее белой мягкой кожи я балдею, и ей хорошо здесь: в свете уличных фонарей, несгибаемых, дрожащих на ветру. У женщин разные лица, разные тела, разные груди, а пизда… Не знаю, для меня это все одно и то же причинное место, одна и та же рана. И ее иногда приходится бередить. Не сейчас, сейчас она разверста. Хофи. Да. В самый разгар поцелуя мне удается дотянуться до презерватива, надкусываю край обертки и встаю. Она смотрит, как я его надеваю. Я — стюардесса, которая в проходе между кресел показывает, как надевать спасательный жилет. Этот презерватив мне дала Нанна Бальдюрсдоттир (ц. 45 000) на каком-то сабантуе у нее дома, просто ради прикола. Он ярко-красный. Мне вдруг показалось, что я нанизываю на член ее губы. Нанна. Ее маленький узкий розовый рот — до упора в глотку. Ну что, Холмфрид? Ты готова? О’кей. Поехали.

Мы немножко постонали, а потом она заявила:

— Может, ты снимешь очки?

И она снимает их с меня. Нет! Это все равно, что снять с меня нос. Убрали тонированное стекло — фильтр между мной и миром.

Значит, вопрос только в том, как бы поскорее отстреляться. Я стараюсь как могу. Две тысячи попыток семяизвержения. Но настрой мне сбили. Нет больше дистанции. Между нами никаких преград.

Я снова укрылся за стеклом очков. Смотрю на часы. 08:37. Можете меня сфотографировать. Я — Лорел в программе «Лорел и Харди»[37]. Голова высоко на подушке, волосы дыбом, выражение лица — отчаявшаяся собака.

Я не засну. Я не сплю с девушками. А она спит своим холмфридским сном. Лицом вниз. Левая рука на моей груди, шестисоткилограммовая тяжесть. Давильня. Какая-то супружеская поза. Я изловчился, вывернулся из-под руки и облачился в «Бонусные» трусы, не разбудив ее. Вползаю в штанину и рукав, ничего не оставив после себя, только сухой презерватив, словно змея — кожу. Когда я зашнуровываю ботинок у дверей, она вздрагивает. Я притворяюсь, что не слышу ее «Хлин?», и открываю, а потом в стиле «Elvis-has-left-the-building»[38], закрываю входную дверь. Как домушник. Убегаю с холма фри.

Вышел за порог. Вот теперь я — это снова я.

Меня зовут Хлин Бьёрн Хавстейнссон. Я родился 18.02.62. Сегодня 15.12.95. Между этими днями — вся моя жизнь. Я лежу между этими датами. Я родился в субботу. Сегодня суббота. Жизнь — одна неделя. Каждые выходные я умираю. Одна неделя. А перед тем прошла целая мировая история, а после будет еще одна. После смерти я буду мертвым, и до рождения я тоже был мертвым. Жизнь — перерыв в смерти. Ведь нельзя быть мертвым постоянно. Хлин Бьёрн Хавстейнссон, 1962–1995. А можно и наоборот: 1995–1962. Единственное, что я знаю, — это самого себя.

У меня волосы светло-русые. У мамы — русые, как и положено мамам. У папы — седые. Он поседел на следующий день после развода. А развелись они четыре года назад. А я развелся через месяц после них. Расстался с Сигрун. Я был с ней полгода, и четыре месяца мы жили вместе. Волос долог, год короток. Сигрун сперва тянула на 25 000, но быстро упала в цене (дело было в годы инфляции) и в последний день опустилась до 9000. Сигрун — мой единственный опыт серьезных отношений, кроме, пожалуй, Хрённ (ц. 20 000); с ней я был, когда мы учились в гимназии. Сигрун, впрочем, была ничего себе, только вставала слишком рано.

Рейкьявик зимним утром: городишко во глубине сибирских руд.

Поземка в свете уличных фонарей, над ними свод темноты у холодных сырых берегов… сянка, и на взморье скир[39]:

Овсянка вокруг промозглых мысов и горы, как древние свалки, отходы производства, кучи пепла времен язычества, металлолом бронзового века:

Окаменевший понос ледников, белой плесенью сугробов изъеденный, вокруг временной современности — арматурного карточного городка, на одну ночь вставшего табором, вряд ли спроектированного компьютером.

Двухэтажные приземистые дома из бетона, растрескавшихся стен, схема трещин — как тени от деревьев, а те — голые в палисадниках, промерзшие, с онемевшими пальцами хрупких фарфоровых ветвей, подставленных птицам на тот случай, если они вообще будут.

Безлюдный, безлиственный, редкоптицый, обезнасекомленный мертвоград, где даже призраки держатся мертвой хваткой за давно сгинувшие бельевые веревки в бесконечном бездумном ветре, напористых шквалах.

И тебя без конца хлещет ветер, схлестывается с тобой ветреный неугомон Каури[40], каурый конек, взнузданный ледяным воздухом, сбегает вниз по вихревой винтовой лесенке и обвевает-обвивает струну ветра вокруг твоей шеи, крепит четырнадцатью узлами и давай кусать щеки, сыпать в рану сольцы и прыскать в глаза из баллончика с морозом.

И ты бежишь, ты летишь, метелишься по неприютным улицам серой инеистой полярницы: перловенчанным, безлюдным; беззубые челюсти, разверстые рты испускают ледяной дух и считаются находящимися по эту сторону Ян-Майена только потому, что их длину измерили такси.

Они всю ночь грузили асфальт на свои приборные доски, давали камням смысл, опускали в счетчик сугробы, превращали стужу в кроны.

В жарких и прекрасных черных приборных досках такси — этих легких японских пластмассовых чурбаков, так медленно и плавно скользящих по затянутым ледяной коркой заливам и проливам и переполняемых солнечными поп-ритмами из Лос-Анджелеса, которые всегда запускают в ночной эфир радиостанций, — сокрыто единственное доказательство того, что эта земля пригодна для жизни. Благосостояние и демократия надежно спрятаны в «бардачке».

На углу проспекта Снорри и Большого проспекта стоит новейшее в Европе такси, и огонек на его крыше — свет маяка, форпост Запада.

Taxi.

В этот час Рейкьявик такой город: люди живут в нем просто потому, что родились здесь. А я чувствую себя выброшенным ребенком.

Я бреду домой. Точнее, так: я в бреду — домой! На часах — 874[41].

На хате темень и мамин сон. Я зажигаю свет на кухне и беру «Чериос» и «Моргюнбладид»[42]. Киану Ривз недоволен жизнью. Розанна собирается удалить наколку с именем человека, с которым развелась. В Арканзасе женщина велела сделать на своем новорожденном сыне татуировку: «Mom»[43].

Немного посмотрел «College Football: Iowa at Michigan State»[44], а потом вставил кассету. «А Taste for Tits»[45]. Шесть гипертрофированных сисек вздымаются волнами на глади бассейна в Лас-Вегасе, и в гостях у них какой-то как следует отвисевшийся хрен. Я чувствую, как мои уши постепенно оттаивают, зато наш приятель застыл. Мне все же неохота дрочить, и я засыпаю под все эти силиконы, сдавленные стоны, идеальные совокупления в солярии. Хорошо засыпать под порнушку. Тогда мне всегда снится что-нибудь интересное. Только я задремал — звонит телефон. Пусть им займется автоответчик.

«Это Хлин… Вполне возможно, что в данный момент я нахожусь дома. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала. Я слушаю».

«Хлин… Хлин Бьёрн… Мне надо с тобой поговорить, возьми трубку… Хлин, я же знаю, что ты там… пожалуйста, поговори со мной… ты… Хлин… Ну ты не хочешь со мной говорить… Ну и урод ты после этого…»

Хофи. Удивительно, как она… как ее голос подходит к кассете в качестве звукового сопровождения. На экране красивый минет, и когда я в это же время услышал голос Холмфрид, меня торкнуло. У меня встал еще лучше, почти не пришлось ему помогать: несколько захватов — и я уже выжимаю из него. В этот момент я думаю о ней. Эта порция предназначалась ей. Я рассматриваю скомканный клочок туалетной бумаги, брошенный на пол. Хофи…

* * *

— Хлинчик, у тебя все в порядке? Ты у меня сегодня какой-то притухший. Ты вчера поздно вернулся? А куда ходил?

Мама сидит за столом в гостиной и, кажется, мастерит рождественские открытки. Она записалась на курсы в Художественном институте. Я повернут к ней спиной, сижу в глубоком кресле и для разнообразия смотрю тот телевизор, что стоит у нас в гостиной. Показывают какие-то клипы. Звук у меня поставлен на минимум, и я слышу, как в стакане шипит кока-кола. Я слегка поворачиваю голову и говорю куда-то в сторону комода с фотографиями в рамках. Моя фотография с конфирмации: интроверт с молитвенником (каким-то образом им удалось сжать мои руки на книжке всего на одну секунду, а потом книжка шлепнулась на пол). А также фотография с конфирмации сестры Эльсы: закос под взрослую, грудь под белым балахоном, совсем как невеста без жениха. И старая черно-белая папина фотография. Зачем она держит ее здесь? Можно подумать, что он умер. Ну да. Так много раз напивался мертвецки. Я отвечаю, глядя на себя-интроверта:

— Просто в бар, ну как обычно.

— А в какой бар вы ходите? Сейчас столько всяких новых мест появилось, я уж перестала за этим следить.

Разговаривать мне влом. Но и телевизор смотреть как-то неохота (Стинг). И потом, мне надо было попить кока-колы, потушить сигарету. Так что я говорю:

— Ага.

— Я как-то совсем выпала из этого, просто невозможно за всем уследить.

Тут меня осеняет; я разворачиваюсь в кресле, кладу ноги на подлокотник:

— А вы с Лоллой разве никуда не ходите?

— Вообще-то ходим. Она меня недавно водила в такое место: «Двое и две».

— И что? Вы там так и были вдвоем?

— Да, но она там многих знает. Мы так хорошо повеселились. А еще там играли хорошую музыку, ну знаешь, в общем, из эпохи диско. Мы натанцевались просто до упаду.

— Вы с Лоллой? Ты с Лоллой танцевала?

— А разве сейчас танцуют обязательно с кем-то? Просто танцевала вместе со всеми.

— Жалко, я это пропустил.

— Да. Я, наверно, так много не танцевала с той поры, как мы с твоим папочкой были помоложе. А скажи мне…

— От него, кстати, никаких вестей?

— Да что ты! Он мне уже давно звонить перестал. Вот твоя сестра его недавно встретила в магазине «Кьёргард», говорит, он держался молодцом.

— А я слышал, что он упал.

— Да? И кто тебе это сказал? — И смотрит на меня.

— Трёст.

— Да что ты говоришь! Вот тебе и на! А я-то думала, что он… А как же Сара?

Смотрю в телевизор. Там Бьорк (ц. 190 000). Тянусь за дистанционкой и усиливаю звук. «My name Isobel. Married to myself»[46]. Текст хороший. Видеоряд приторный[47]. Выжидаю паузу, затем отвечаю:

— Не знаю.

— Подумать только! А ведь он так далеко пошел!

— Скорее, пополз.

— А ты не посчитал бы за труд поговорить с ним?

— Почему ты держишь там его фотографию?

— Твоего папы-то?

— Да. Чтобы все думали, что он умер?

— Зачем ты так говоришь?

Я слышу, как она кладет ножницы на стол, снова поворачиваюсь, смотрю на нее. А она на меня.

— Фотографии людей на комодах держат только тогда, когда с ними что-то случилось: или этот человек родился, или конфирмовался, или помер.

— Хлинчик, не говори так. Твой папа — часть моей жизни. Для меня это незабываемое время.

— Непросыхаемое время.

— Не надо об этом сейчас, ладно?

— Вот и пойми этих женщин! Вы всё так быстро прощаете и забываете. А как же Лолла? Ей-то каково, что у тебя в гостиной его фотография?

— Лолла? А что она должна на это сказать?

— Ну, разве она не…

— Что «не»?

— Да ничего. Разве она не знает обо всем? О нем?

— Что-то ты сегодня какой-то угрюмый, Хлинчик. Тебе хорошо? Ты уже ел? Креветочный салат в холодильнике.

Я опять поворачиваюсь к телевизору:

— Да, знаю.

На экране какая-то моржовая хрень, какая-то неизвестная мне команда в гидрокостюмах в облипочку. Какой-то такой клип.

Мама:

— Слушай! А ведь мне Холмфрид сегодня звонила. Я сказала, что ты спишь. Она просила тебя перезвонить.

Святый Халлдоре Кильяне! Так у нее и мамин телефон есть!

— Ага.

— Слушай, а Холмфрид — она не дочь Пауля, ну, того самого Палли?

Я поднимаюсь и подцепляю с пола пузырь с кока-колой:

— Да, там не обошлось без Пауля.

— Что?

— Я говорю, какой-то Пауль там точно постарался. Она дочь какого-то Пауля. Зубного врача.

— Да-да, вот именно. Палли Нильсов. Лолла у него в свое время работала.

— А?

— Да, работала у него в клинике. А Палли — он такой компанейский… Ведь хорошая девушка?

— Да, да. У нее в носу камушек.

— А как же еще! Вот Палли тоже всегда был таким.

— Что?

— Ее отец. Он такой веселый…

— Ну да…

Я выбрасываю бутылку кока-колы из гостиной. Черт, какая-то слабость во всем теле. Никотиновое голодание. Надо будет выкурить еще одну. Я снова вплываю в гостиную, держась за бутылку кока-колы, как за спасательный круг. Отрываю от стола пачку сигарет. Вряд ли я смогу взять еще и зажигалку, но собираю остатки сил. Сильно сомневаюсь, что меня хватит на путешествие к себе в комнату. Один звук со стороны мамы — и я не смогу взять старт. Штормовой ветер в семь баллов мне в лицо (а мотор заглох) посреди ковра, и она говорит:

— Знаешь, я забыла тебе сказать: Лолла хочет остаться у нас на Рождество.

Смотрит на меня. Я напрягаю все, что можно, и все, что нельзя, чтобы со скрипом повернуть к ней тугую голову. Она ждет, пока мои глаза не встретятся с ее.

— Они на Рождество собираются вернуться, ну, хозяева квартиры, где она живет, и я на время пригласила ее к нам. Недельки на две, не больше. Так у нас веселее будет, больше народу. Ты не против?

— Нет-нет. Лишь бы покурить принесла. И побольше.

— Ну уж нет, на Рождество здесь никакой травы не будет. Надо нам это дело сбавлять.

— А что ей хочется в подарок?

— Лолле? Вот это вопрос.

— Наверно, фотографию папы. Нет, твою фотографию.

— Подари ей лучше свою. Ты ей нравишься.

— Или трусы. Как ты думаешь, те, которые ты покупала в «Бонусе», у них еще остались?

— Там же были только мужские.

— Вот именно!

— Хлин!

— Берглинд!

До комнаты я добираюсь своими ногами.

Катарина — венгерка. Она живет в Будапеште. Я набрел на нее в интернете. Наша связь длится уже семь месяцев — у меня так долго ни с кем не было. Я смотрю на нее. На ее фото. Она брюнетка, по типу как Сандра Баллок (ц. 3 900 000), только нос поменьше и щеки покруглее. Она прелестная. Лестная. Милая. Прекрасная. Шикарная. Клевая. Офигенная. От нее уже три дня не было ни строчки, и вот сейчас:

«Hi Hlynur!

I am terribly sorry that I have not spoken to you for some time now. There have been examins in my school and I have been terribly buisy. But everything went well, I hope at least, and now we have vacation soon. What are you going to do for Christmas? I will go with some friends to Vienna. Yes, I know the Ritz-club. It is not my type of bar. They play punk rock. Maybe you have friends who like this kind of music. Have you heard the new Oasis record? I like it very much. Hope you have fun on the weekend. I have to be home and study. The last examin is on monday. Until next time. — Kati»[48].

Я снова зацепляю ее фото. Я смотрю на нее. Она — просто обалдейшн. Кати предстает передо мной в чем-то таком венгерском княжеском, в комнате в старинном доме. Желтые степы, окно, может, дерево. Больше я не вижу. У меня нет воображения. Я снова поворачиваюсь на стуле, переключаю на Си-эн-эн, телетекст. Погода в Будапеште: переменная облачность, 2 °C. Выкуриваю две сигареты. Снова зависаю на ее странице, еще раз пробегаю глазами информацию: Катарина Хербциг. Род. 23.07.69. Студентка. Учится на отделении какого-то маркетинга. Живет с родителями. Катарина. Кати. Кати. Кати.

Звонит телефон. Просто, как звонит телефон.

Это Элли. Дядя Элли. Сводный брат отца. Эллинг Адольфссон. Единственный в роду случай внематочной беременности. Вопрос, как он выбрался из бабушки на свет божий. Он, бедняга, такой хилый. К еще вопрос, что это был за Адольф. Сколько я себя помню, дядя Элли всегда был шофером такси. И сколько он меня помнит. Всю жизнь за баранкой. Сам уже стал бараном. Холостяк. Табличка «Свободно» ему к лицу. Бабушка, эта царица Альцгеймера, уже давно забыла, что она его родила, и другие родственники тоже притворяются, что не помнят. А он их всех помнит. Я — последний, кого он еще терпит. Последний из могикан. И он звонит. И звонит. И он все помнит. И все знает. Он все черпает с заднего сиденья своего такси. Притом феноменально узколоб и консервативен. Взгляд на мир через зеркало заднего вида. Сегодня он, против обычного, в ударе.

— А-а, старик, как жизнь и ваще?

Он явно собирается что-то рассказать мне.

— Знаешь, брат, тут ко мне твой папаша заскочил как-то вечерком, я его повез в самый Брейдхольт[49] к этой его бабе, а он, бедолага, опять запил.

— Да, я знаю.

— И прикинь, он мне сказал такую вещь, будто твоя мамаша стала лесбиянкой. Это ваще как, похоже на правду?

— Да, мы тут на днях сменили сексуальную ориентацию.

— Чего?

— Мы с мамой. Мы недавно вместе сменили сексуальную ориентацию.

— Ага. Во-во. От этой, блин, истории несет изрядно, даже ко мне в машину просочилось.

— Что?

— Да вот это самое. И как тебе это, не тяжело? Вот Стейни — он после этого совсем конченый человек.

— Нет. Всегда полон дом девок.

— Ага. Вот ты говоришь… Вот чего. Тебе той ночью ваще повезло. Я тебя видал на Лаунгахлид, а с руки у тебя прямо свисала целая баба.

— Нет, это был кто-то другой.

— Э-э, нет, Хлинушка. Я твой нос завсегда узнаю, хотя он у тебя и короткий. А скажи, как она? Я смотрю, она у тебя такая пробивная, так и рвется в бой?

— Бой, а может, и герл…

— Чё? Ну да, бой. Слышь, а я тебе про датчанку не рассказывал? Ну, про Биргитту? Когда я еще «таунус» водил? Ну, ваще. Это, скажу я тебе, была моя самая улетная поездочка. Это было на лавовом поле, ну, туда, в общем, к югу, — короче, я на добавку еще и заплатил за нее. Я, правда, сперва хотел не брать с нее платы, раз уж так пошло, но я но жизни такой: у меня принципы. Принципы. В вождении это самая первейшая вещь. Ни в коем случае нельзя с клиентами по-личному. Это самое главное в этом деле. Слышь. А она — она была какая-то не такая, как все. Ну, короче, датчанка. Я как-то особо не углублялся в этих иностранцев, еще неизвестно, где вынырнешь, но я тогда сказал себе: наверно, ничего страшного, раз уж она датчанка. Они же когда-то входили в состав нашей республики[50].

Элли. Последний экземпляр вымершего вида. Из него набьют чучело.

Я сел на телефон. Следующий — Трёст. Собирается потом пришвартоваться у меня. После этой поездочки на лавовое поле возле алюминиевого завода, покрытой шоссейной пылью двадцатилетней тухлости, — я слишком выдохся, чтобы отказать. К тому же надо дописать Кати мейл, к тому же мне вдруг приспичило совершить яйцекладку в гнездо из туалетной бумаги.

Клозет. Словно английское «closet»: «to come out of the closet»[51]. Вот здесь у мамы этот самый «шкаф». Запираюсь. Сегодня особенно распалился, у меня встает уже при одном виде раковины. Это мамин мир. Хотя мой крем для бритья хранится где-то здесь на полке среди всякого другого мыла, ароматического, мыла для ухода за кожей, пены, шампуней, средств для ухода за волосами, средств для удаления волос, спреев для волос, расчесок, щеток, одеколонов, духов, таблеток (снотворного, болеутоляющего, закрепляющего, кровоостанавливающего), масок, теней для век, косметики и кремов для почти каждого часа суток. Мужчина — незамысловатый чурбан со щетиной: медвежонок Йоги в чаще флаконов. Сколько же всего нужно, чтобы быть женщиной! Вся эта батарея! Читаю на флаконах. Одни сплошные мужские имена: Karl Lagerfeld. Yves St. Laurent. Oscar de la Renta, Calvin Klein. Pierre Cardin. Vidal Sasoon (а такой разве есть?). Всё какие-то парижские гомики. От женщин пахнет, как от гомиков.

Женщины все время прихорашиваются, а мужчины хороши и так.

Нашел свой крем. «Gillette». Гиллитрут[52]. Бреюсь… Посмотрите: вот деревенщина! Он мужчина — вот деревня! И бреется! Каждый день на лице сенокос. В раковине — отары волос. А потом унавоживать. Смотреть на всходы. Разве не противоестественно, что на лице растут волосы? С какой это стати? Каждый день прорастает семнадцать тысяч луковиц. Какие-то обезьяньи рудименты. Ну ладно, на макушке волосы и ниже пояса, но волосы на лице — это уже совсем юрский период. Приходишь в бассейн — как будто попадаешь на планету обезьян. Я в бассейн не хожу. Вода — это отстой. И люди волосатые. Старье! Каменный век. Разве в «Стар Треке» все герои не лысые? Или человечество остановилось в развитии? Я сбриваю с себя прошлое. Да… «Hair is time»[53], как говорит Тимур. Каждый волосок из бороды — год. Я смываю в раковину семнадцать тысяч лет.

Причесываюсь, стащив у мамы спрей для укладки. Зачесываю волосы со лба назад. Знаю. Я зациклился на какой-то прическе времен нью-вейва. Она — как старая песня Stray Cats, которая крутится в моей голове, но мне она больше всего катит. Такая прическа немного поднимает мое лицо, этот плоский экран с тонированным стеклом и средней паршивости носом. Мой нос до потолка не дорос. Губы — тонкие, едва-едва обозначают, что здесь есть рот. Кому охота целовать такую нитку? Я — только лоб, щеки и подбородок. Обрамление для очков.

Вытираюсь. От полотенца пахнет мамой. Пахнет мамой невыразимо. Я зарываюсь лицом в махровую ткань.

Совсем как кожа матери. Плотная и гладкая материнская кожа. Вдруг я чувствую себя так, словно оказался во чреве матери. Клозет — это матка. Махровая матка. Я — внутри мамы. На крючке висит бюстгальтер. Чашечки вывернуты. Я смотрю внутрь бюстгальтера. Я вижу маму изнутри. Я внутри нее. Во чреве эрекция прекращается. Я возвращаюсь к яйцекладке, сажусь на стульчак в позу эмбриона. Расслабляюсь, выпускаю из себя пуповину. Пуповину наоборот. Здесь все наоборот. Я — в шкафу у мамы. Во чреве лесбиянки.

В коридоре, вдалеке, звонит телефон. Я слышу его, как если бы еще не рожденный младенец услышал звонок в роддоме, а медсестра крикнула бы в щель: «Тебя к телефону!» — и карапуз принялся бы карабкаться к выходу. «Он сейчас будет», — скажет медсестра Богу в мобильник, и Старик будет терпеливо ждать, хотя минута разговора с тем светом стоит целых тысячу двести крон. А когда карапуз наконец подойдет к телефону, Старик скажет: «Слушай, я тут забыл тебя предупредить, это насчет женщин…»

Лолла снимает трубку и стучится. Повитуха.

— Хлин! Тебя к телефону!

— А кто?

Разговор через дверь, через оболочку.

— Холмфрид.

— Скажи, что я в уборной.

Хорошо, что я оказался именно здесь. В убежище. В сохранности. Уважительная причина: еще не родился.

Пришел Трёст. Сидит на стуле. Я лежу на кровати. Мы смотрим японскую борьбу сумо. Прямую трансляцию из Осаки. Его присутствие напрягает меня. Я не люблю, когда в моей комнате посторонние, я хочу быть здесь один. Но если б с ним был Марри, было бы немного полегче. А если нас только двое, мне это в напряг. Разговаривать только с одним. Это как смотреть телевизор с одной только программой. Никакого выбора. Однако он принес пиво, и мы попиваем его, пока смотрим сумо. Выходит сам чемпион Таканохана. Трёст выдает бессмысленный комментарий:

— Ну, эти мужики и дают! Сколько они жрут ваще, а? Наверно, по целому буфету в день, не меньше.

Я молчу. Он стормозил, но пусть выкручивается сам. Через минуту:

— Ну, то есть они тянут кило на триста, если не больше.

Я ничего не говорю. Он выдает еще большую глупость:

— Вот прикинь: спать с таким — это ваще как? Они ваще что-нибудь могут?

С каждой своей фразой он опускается все глубже. Скорее всего, он и сам это понимает. Проходит еще некоторое время, и Трёст добавляет:

— Наверно, просто жуть собачья.

Он уже опустился на самое дно. Я почти слышу, как его мозг мучительно ищет выход из этого тупика. В голове бурлит. Кипящая каша из мозгов. Я бросаю на него взгляд. Он делает вид, что смотрит на экран. Вижу, как поднимается подбородок. Напряженные нервные окончания. Наконец он выдавливает из себя:

— Ну… — и выдает остальное, как из пулемета: — А сколько тут будет раундов? Там есть какие-нибудь раунды или какие у них вообще правила? Ты не знаешь?

— Нет, — отвечаю я и переключаю канал.

Чемпионат Европы среди инвалидов. Прямая трансляция из Эссена. Переключаю. Американский комедийный сериал из жизни алкашей. Переключаю. Реклама. «Вешалка» (ц. 175 000) ест французский йогурт. Переключаю. Джон Ф. Кеннеди. Переключаю. Клип. Ice Cube[54]. Чуть-чуть задерживаюсь на нем. Рэп — музыка для реп.

Переключаю. Реклама. Немецкая служба знакомств. Переключаю. Футбольный матч в Боготе. Переключаю. Итальянское развлекательное ток-шоу. Я оставляю его на несколько минут, но заблаговременно переключаю прежде, чем Трёст успевает сказать:

— Ну, эти итальянцы и дают!

По каналу «Скай» — новости. Смотрим их.

— Ну что? Может, пойдем потусуемся? — говорю я, когда пиво выпито.

В «К-баре» сегодня полный застой. Субботний вечер — это Вечер в Пятницу-2. Римейк. Былой оригинальности уже нет. Ленни Кравитц[55]. Все только и говорят, что о вчерашнем вечере. Атмосфера весьма застойная, хотя за краном Кейси. Все только разговаривают и пьют. Как будто это такая работа. Как будто не они сами платили за свои стаканы, а им заплатили за то, чтоб они их выпили. Настроение как на коктейле. Tales of the Cock[56].

— Ну а ты как? Ты что, ночевал у Хофи?

О ноу! Трёст пытается выведать у меня подноготную. Копаться в использованных презервативах. О своих домашних заданиях он мне всегда рассказывает все до конца. О тех немногих задачках, которые ему удается решить. На следующий день он всегда сдает сочинение, а я поправляю там и тут, как учитель. Окидываю взглядом местность. Все очень средне. На какой стол ни посмотри — везде кислое мясо. Типа, исландская национальная еда: опаленные бараньи головы, под ними бараньи же яйца, заквашенные в пиздах, варенный-переваренный студень. Протухшая в спальне акула[57]. Рейкьявик — как пюре из репы. Все сидят и чешут репу, после того как всю ночь толкли пюре в кровати. Все давно перетрахались со всеми. Это как в приемной кожно-венерологического диспансера. Все скованы одной цепью ДНК. Это как на встрече семьи, которая так и не создалась. Все столы связаны между собой абортами. В туалет не войти — там кишат призраки младенцев величиной с кулак. Зародыш, похожий на рыбу, плавает на уровне щиколоток. Косяками ходят привидения грудных детей.

Пришли какие-то герлы, с которыми в свое время был Трёст, и я знаю все про то, каковы они в постели. Одна плохо сосет, другая круто сосет. У одной широкая и рыгает, а у другой узкая, внизу тихо, а вверху крик. А у этой вообще наждак. А вон та все время пытается засунуть палец ему в зад. Сюда едва зайдешь — и тебе уже суют палец в зад. Впрочем, и это неплохо. Нехилое местечко. Сидим в углу. Херта Берлин сегодня что-то рано пришла. Она тащится мимо столика — семьдесят килограммов жесткого и довольно-таки неуправляемого мяса, как следует проспиртованного, — и показывает нам язык. Я слышу, как на всех обрушивается шквал Cranberries. Ну ваще. Трёст продолжает разговор о Хофи:

— Ну, и как она?

— А ты сам попробуй.

— Хе-хе…

— А ты? У тебя чем кончилось?

Он выпиливает из себя какие-то куски, но я не слушаю. «А у тебя чем кончилось?» У Трёста никогда не кончается.

Ему не предвидится окончания. (Нервные окончания не в счет.) Чем кончит такой, как он? Трёст через полвека… Вот уж явно не выставкой в отеле «Исландия». «Трёст через полвека». Нет. «Zombie»[58]. Он набредет на какой-нибудь номер туфель, и они вместе подыщут для себя номер телефона, а потом купят номер дома. Что-нибудь там с видом на гору Эсья[59]. Какое-нибудь там «Гнездышко» № 24. Халлдоре Кильяне! Вот она пришла. Хофи незахованная. На меня глядят три камешка. Я приветствую ее кивком: «Хай». Она смотрит на меня, как будто я — табло. Некоторое время медлит в ожидании дальнейшей информации, ждет, пока я не перелистну на следующее выражение лица. Но я — это просто я. За мной ничего не стоит. У меня все на лице. Перелистайте его — и что останется? Черепушка с двумя дырками и двадцатью зубами. Обычнейший неузнаваемый морской ежик, до скончания веков «посылающий миру свой смайл», как поется в песне[60], радость форева. А вот почему мертвецы все время улыбаются? Она глядит на меня, как будто я мертвец… Археологи, ау! Хватит вам копаться в старых могильниках, приходите лучше к нам в «К-бар», раскурочьте мои кости и напишите отчет на основе исследований стакана, осадочных пород и пены: «По всей видимости, он допил пиво только до половины…» Археологи мало думают о будущем. Они что, в превентивных мерах не разбираются?

Она исчезает в глубине бара. «К-бар» — только одна комната, и там в середине такая труба, а может, столб, на который всегда наталкиваешься при давке. Но он не раз выручал человека. Спасибо, столб. Столб, спасибо.

Трёст ее не видел. Повернулся спиной. Входят Рози и Гюлли и садятся. Они классные. Двое гомиков со стажем. Всегда вместе. Самый долгий из всех известных мне любовных союзов. Гюлли — «стерн», это значит «звезда», а Рози — «кранц», это значит «венец». Они так себя сами называют. Я не имею четкого понятия, что это такое.

«Наше вам с кисточкой!» — произносят они дуэтом, словно два здоровенных коня, которые говорят о самих себе. По крайней мере, у Рози на лбу такая как бы кисточка: жесткий локон, спускающийся на переносицу. У него волосы выкрашены в оранжевый цвет. Он продолжает:

— Ну что, ребята, как дела, мы не помешаем? У вас тут как — прямой эфир?

— Нет, скорее повторный показ. Трёст вспоминает вчерашний вечер, — говорю я.

Гюлли подбирает под себя полы пальто и садится — локти на стол, подперев голову, — почти носом в свечку, которая горит на середине стола эдаким полурождественским светом: до половины утопла в воске, изо всех сил тщится отзаборить от себя декабрьскую тьму, которая гонит по улице какие-то брызги (и не разберешь, что это: дождь или снег, град или морская вода, может быть, вообще просроченная газировка) над маленькими мокроглазыми домишками, которые все еще стоят здесь, в центре, причесанные на прямой пробор, или гладковолосые, или с завивкой из гофрированного железа и гребнями антенн. Гюлли быстро осматривается, потом смотрит на меня и открывает рот. Гюлли всегда открывает рот, прежде чем что-то сказать. Наверно, у гомиков так заведено. Ждать с открытым ртом, пока голос не выйдет наружу. У него пронзительный дискант:

— Ребята, вы не были на новом спектакле Бродячего театра?

Я изображаю ртом «нет».

— Да что я в самом деле говорю, Хлин, ты же в театр не ходишь. Но на это стоит посмотреть. Мы только что оттуда. Улет полный. Невменяемый спектакль.

— А какая пьеса? — спрашивает Трёст.

— «Омлет», — отвечает Рози, а Гюлли улыбается:

— Да, «Омлет», Рози, хотя, наверно, лучше было бы назвать это дело «винегретом». Такая буффонада. Ржач полный! Эти ребята, они ее сами поставили, и у них все так классно вышло…

И Гюлли принимается что-то быстро рассказывать о спектакле — галопом по европам, — а я отрубаюсь, а может, врубаюсь, — прямо ему в нос. У него довольно большой, массивный нос, такое топорное лицо. На щеках пласты лавы. Щетина на подбородке, как железная щетка. У меня почему-то всегда такое ощущение, что у гомиков лица топорные. Наверно, оттого, что все время начинаешь представлять, каково их целовать. Погружаться языком в погасшие кратеры от прыщей, высасывать пот из ложбин, прикусывать волосы в носу, вдыхать басовитую вонь из самого эпицентра лосьона, сшибаться зубами с их лошадиными резцами и ощущать в своем рту грубый конский язык. Вот именно. Как целоваться с лошадью. Гомики — это лошади. «Ржач полный». Нестись галопом. Гюлли уже проскакал галопом порядочное расстояние, когда я наконец отлипаю от его носа.

— …это, в общем, такая современная трагедия, но жутко смешная, просто обхохочешься, в таком стиле, типа: «все шито белыми нитками». Чего там только нет: и Гвюдберг Бергссон[61], и «Гамлет», и новогодний огонек, и Тарантино, даже Эдип… Короче, такой винегрет: всего намешано…

Я и не едал тех овощей, из которых приготовлен этот винегрет (кроме, разумеется, гения криминального чтива), но придаю своему лицу такое выражение, будто блюдо мне по вкусу. Гюлли и Рози — театралы. Они парикмахеры, у них свое дело, наверно, им доводилось завивать театральных актеров. Я не был в театре со щенячьего возраста, когда тебя силком тащат в старый «Идно» на какую-нибудь «ай-ду-ду». Я бы сходил в театр, если бы там не давали только по одной пьесе зараз, если б можно было принести туда дистанционку и вращать сцену, как тебе вздумается. Трёст теребит подбородок и спрашивает Рози:

— А тебе как, понравилось?

— Да, да. Это просто мама не горюй!

Да, Рози — венец.

— А про что пьеса? — опять спрашивает Трёст.

Да, Гюлли — звезда, которая ярко сияет:

— Про что? Ну, про то, как… Да, в общем, про нас всех. Про весь этот дурдом. Короче, там семья, папа-алкаш, и мамаша, и народ из бара. Хлин, тебе туда обязательно надо сходить, и маму свою с собой приводи. Она от этого протащится. А что… А как у твоей мамы дела? Давно я с ней не виделся. Она так давно не заходила к нам в парикмахерскую… А да, мы же ее встретили на днях, в «Двоих и двух», с Лоллой. Ну, они крутые!

Так мощно начали…

— Да ну? — удивленно перебиваю я.

— Да. Твоя мама молодцом, Хлин.

— Так они вместе или как?…

— Кто? Лолла с Беггой? А-ха-ха…

Гомики разражаются своим голубым смехом. Смех гомиков, как звук автомобиля, который никак не заводится. Или нет, как смех обкуренной овцы.

— Что, Хлин, ты уже нас начал спрашивать про любовников своей матери?

— Нет, любовниц.

— Оба-на! Еще один маленький хранитель секс-традиций! Почему бы тебе тогда не устроиться на работу в бассейн? Знаешь, у тебя бы хорошо получилось обливать нас из шланга в душевой! Значит, ты считаешь, что у твоей мамы ориентация нетрадиционная? А почему ты так решил?

— Без понятия. Вам, наверно, лучше знать.

— Э, нет, Хлинчик, нет… Ты же с ней живешь, ты и должен знать, какая там у нее ориентация. Или ты у нас сам сексуально дезориентированный?

Они хохочут, как мазохисты на физзарядке. Как обкуренная овца, которую перерабатывают на фарш. Кольцо в носу Рози трясется, как овечий хвост. Татуировка, виднеющаяся из-под ворота, вытягивается. Змея распрямляется. Трёст тоже смеется. Птица на ветке.

— Нет ничего лучше, чем грудь в потемках, — говорю я, а они воют и стонут, и вот Гюлли отвечает:

— А-а, теперь понятно… Понятно, почему ты до сих пор живешь у мамы. Вот, наверно, из-за тебя она и решила переориентироваться…

Я собираюсь уточнить и переспросить: «Что она решила?» — но в приступе хохота Гюлли разбрызгивает вокруг себя децилитры слюны — такого количества хватило бы на два мощных голубых поцелуя, — и нечаянно гасит свечу. Над столиком — пахнущая воском темнота. Тора, барменша (ц. 35 000), подходит к нам и тянется за пепельницей.

— Эй, Тора, у тебя в груди молоко есть? Тут у нас за столом один недокормленный…

Так говорит Гюлли.

Игра вокруг столба идет своим чередом. Она явно включилась в нее. Она не видит меня до тех пор, пока не выходит наружу. Взгляд, превращающий снег в град. Что само по себе лучше, если ты в очках. Icicle Works[62]. Тот же пикет, что и вчера, только теперь тут двое гомиков с рогами изобилия, и погода еще более мерзкая. Это вечеринка Рози и Гюлли, и они прочесывают публику, выбирая гостей, как режиссеры статистов. Нет, скорее, как два исландских Деда Мороза: Малорослик и Шалун, которые приглашают гостей в мир Грюлы[63]. Я всерьез намерен завести комбинезон потеплее.

Если мы и дальше будем торчать тут, как черточки на карте в прогнозе погоды, то уж точно не приторчим. С неба какая-то харкотина. У богов чемпионат по плевкам. В такую погоду плохой хозяин сигарету не выставит. А Трёс под кайфом. Приходил Тупик и дал всем «э», как он сказал, «ради праздника, скоро ведь Рождество». Гюлли и Рози сказали, что приберегут свои таблетки до сочельника. Мне было влом закидываться прямо сейчас, я положил таблетку в нагрудный карман.

Наверно, потому, что я и так уже много вложил в пиво. Хотя нет. Просто у меня сейчас какое-то «д». Трёст под кайфом: «Прямо как телик». И вот он стоит, как тележурналист, и вытягивает новости у себя из кишок. Последние известия из прямой кишки. Прямая трансляция из штанов. Смотреть ему в глаза — как пялиться в пустыню. О чем он думает? Один под кайфом. (Тупика уже заловили в свои силки Ёкуль и компания.) Ну так легче кого-нибудь подцепить. Но с другой стороны, его такого вряд ли кто подцепит. Один под кайфом. Гость из будущего. «Привет», — говорю я. «Наш автобус скоро?» — спрашивает он. Я на всякий случай отхожу от него. Только посмотрите. Вот сюжет для новостей. Материал для сообщения агентства «Рейтер»:

«Ignoring the arctic rainstorm of almost tropical proportions, 50 hard-jamming natives partied on well into the small hours in this city of 100 000…»[64]

Мы идем по Лёйгавег, если тут уместно слово «идти». Скорее это как продираться сквозь щетки автомойки. А на луне всегда тишь да гладь да американский флаг. Хотя погода весьма нервно-паралитическая, я ощущаю обутое в туфли присутствие Холмфрид где-то рядом. (Из-за шквального ветра я не могу называть ее «Хофи»: сейчас ей необходимы все-все буквы ее имени, чтоб не улететь с порывом ветра. Хотя… Может, лучше наоборот?) Я в одной свите с Рози, Гюлли и Трёстом, и разговор состоит в основном из «а?» и «ха-ха!». Из-за ветра и из-за обмундирования Рози и каблуков Гюлли. Рози в какой-то капитанской и офицерской и охотничьей униформе. Можно сказать: капитан русского военного флота, плюс офицер армии Южных штатов в американской гражданской войне, плюс австралийский хантер из пустыни. Он так раскачивается при ходьбе, что на нем громко скрипит вся эта кожа и замша и парусина и какая-то промасленная кенгуровина. Но он заслуживает дополнительное очко за то, что вообще может во всем этом двигаться, с этими тремя континентами у себя на плечах. Ходячий скрипучий музей военного дела. Однако я делаю вид, что слушаю, и стараюсь не отстать, чтобы не оказаться в свите Хофи. Черт бы ее побрал! Это как жить в тоталитарном государстве. Стоит разок оступиться — и это висит на тебе всю жизнь. А кончится все допросом. Я заранее готовлю ответы.

Она притворяется, что не видит меня, когда просовывает свое мокрое лицо мимо меня в дверь подъезда недалеко от Хлемма[65]. Что она здесь делает? Что она вообще делает в большом мире? Могла бы просто сидеть дома и греть воду в расписной грелке. А я что должен был делать? Валяться там, без пива и без сна, до полудня, с ее рукой у себя на груди? Папенькины дочурки, мечтающие о законном браке…

Заходить в гости к людям, которых знаешь, — как-то удручающе. Пока сидишь за столиком в каком-нибудь баре, степень отстоя еще терпимая, но когда входишь в самый его эпицентр, то есть в дом, то тебя от него прямо-таки шибает. Карабкаться по лестнице в какую-то одиночную камеру без решеток, за пребывание в которой к тому же еще и платят. Вонь изо рта, которая в баре была способна утопить тебя в стакане, — дома отпечаталась на стене. От взглядов, которые в баре были еще сносными, дома запотевают стекла. А вот этот усеянный пушинками затасканный пиджак, с засохшими соплями на воротнике, он из того шкафа. Там же висят три его брата. Эти желтые от курения зубы — их чистят здесь, смотрите, вот и щетка — посудный ершик, и тюбик с пастой — скомканная душа выжимает из себя последние лучи. И где-то там, в глубине зеркала, — семьсот тысяч сеансов онанизма.

Обычно я в гости хожу только в крайнем случае: когда сильно недопил, а у кого-нибудь намечается пьянка. Но Рози и Гюлли — другое дело. Это как поход в тематический парк. Коллекция костюмов, зал париков, бархатная гостиная, коллекция дискотечной музыки. Здесь ты в самом сердце Детройта. Рик Джеймс колбасится на вертушке. «Super Freak»[66]. Обширный прококаиненный бас, мастерская пальцовка и офигенные фанковые барабаны. Как будто по крышке унитаза стучат тремя длинными черными членами. Черно-лакричная, laid-bаск[67]-пыльно-винильная атмосфера. О’кей! Причем это не CD. Это LP! Как будто пришел в гости к Деннису Хопперу из «Синего бархата». Попав сюда, ты воспрянешь. Воспрянешь духом. Поднимешься на высокие каблуки. Однако я сажусь, планирую на диван и проглатываю фразу.

Здесь нас примерно человек шестнадцать, вместе с Хофи. Она в основном обретается на кухне, ей там уютнее. Слушаю Трёста. Рождество у него: «В „Крокодиле Данди“, помнишь, я… короче, я — ящерица. Я — не он. Я — ящерица». Закрываю уши. Гюлли разливает виски. Рози сложил своего крокодилового хантера и офицеров на полку. Под всеми этими континентами на нем оказались красные штаны и фиолетовая футболка с надписью: «То me or not to me»[68]. Ну да. Рози намыливается пооткровенничать, но мне влом ради него развешивать уши на диване, так что я пытаюсь переключиться на лицо поблизости. Какой-то полузнакомый фейс, который мало-помалу всплывает из недр зрительной памяти: когда-то он был диджеем в какой-то телепрограмме, рассказывал о клипах. Тип, от которого больше всего проку в промежутках между песнями. Может говорить только с интервалом в три минуты, и все, что бы он ни сказал, звучит как преамбула к песне. На стуле напротив Гудрун Георгc (ц. 5 000 с налогом на прибавочную стоимость). Промокашка из Брейдхольта. И оба-на! Тимур здесь! Сидит в углу, как будто позирует для картины. Его каким-то образом телепортировали сюда. Он взгромоздился всеми своими килограммами на кресло в углу и показывает свои татуировки двум девчонкам. Клейменая лошадка. Говорят, на нем наколоты портреты всех троих мужиков из ZZ Тор, под мышками и в паху, а бороды — настоящие. А еще говорят, он побрил все у себя внизу, когда один из них совсем оброс. Трёст подцепил одну (ц. 15 000) из тех, которые сидели в баре, и про интимную жизнь которых я знаю все. Это та, которая с пальцем. Это фергюссон. Две товарки танцуют на ковре (ц. 20 000 и 50 000). Та, которая подороже, впрочем, довольно сносная. Я смотрю то на губы, то на груди. Наверно, не мешало бы на всякий случай закинуться «э». Гюлли рассказывает, как он в Амстердаме встретил Брайана Ферри[69]. Хороший рассказ. Хорошая музыка. Хороший вид. Такая поляроидная атмосфера. Хочется сразу посмотреть, какая получится фотография. Вот только бы Рози замолчал. Он все еще несет без колес:

— А мне все-таки хочется опять заняться дизайном костюмов. То есть в дизайне волос я уже перепробовал все, что только можно, и теперь хочу покончить с волосами и начать работать в театре, может быть…

— Да, — говорю я и бросаю взгляд на теледиджея.

Подействовало. Он привык к этому у себя на телевидении. По-моему, это называется «cue». На него посмотрит кто-нибудь — и он уже знает, что настал черед что-то сказать.

— Но ведь ты уже как-то работал в театре?

Замечательно. Теперь это приняло форму интервью. Теперь Рози может начать свою исповедь. Я чихаю, как и всегда, когда при мне начинают откровенничать. Оранжевые волосы Рози. Мне вдруг захотелось сказать ему: «Рози! Фи!..» Но это было бы слишком. Так что я говорю: «Рози! Кайф!» Потому что слушать такое можно только под кайфом. Гюлли ставит новую пластинку и машет альбомом:

— Хлин, this is it[70]. Вот песня из спектакля, про который я рассказывал. Из «Омлета». Послушай. Она хорошая. Стопудово.

М-да… сомневаюсь… Такая типично исландская лавовая гитара и голос, поцарапанный небритой щетиной. Я все же даю первым нескольким строчкам шанс, for Gullis sake[71]:

Гамлет курит «Принц», а живет он в Рейкьявике

Его не прельщают девиц холеных лики.

Его мамаша — мегабейб, укуренная в дым,

Ее брательник, Эдди П., «братками» нелюбим.

— Ну как, нравится? — спрашивает Гюлли.

— Да, — говорю я, имея в виду «нет». — Только вот текст…

— Да, текст — отпад, прямо Мегас[72]. А вот, слушай, припев:

Быть или не быть, и куда ж нам плыть?

Вот сомненье — не вопрос. Он остается жить.

Она ему на телефон напела «I love you»,

Офелия, о нимфа, подложив ему свинью,

Гамлетушка зачах, совсем замерз на льду холодном,

Сказал: пойду-ка поищу на плахе мест свободных…

Быть или не быть…

Исландская музыка. Юрский Хин. Я протискиваюсь в сортир мимо танцующих грудей за 50 000 и незамеченным прохожу через кухню. Пиво «Egils gull» в писсуар. Но когда я иду обратно, меня поджидает Хофи. Меня поджидает Хофи.

— Хай.

Это «хай» — не простое. Надо, чтоб мое ответное «хай» звучало легко и непринужденно.

— Хай.

— Спасибо… За прошлый раз.

— Да. И тебе спасибо.

— А ты уверен? — спрашивает она двумя морскими камешками глаз.

— В чем?

— Ты уверен в том, что ты действительно благодарен за прошлый раз?

— Э-э… Да. Все было просто супер.

— Просто супер, говоришь. Для тебя — может быть. Ты пришел, кончил и ушел. Для тебя это, конечно, «супер».

— Я не кончил.

— Хлин, Хлин… Ты мне ничего не собираешься сказать?

Она почти зажала меня в углу коридора. Появляется лицо (ц. 20 000). Я смотрю на него. Оно исчезает в туалете. Я пячусь. Мы продвигаемся в комнату, которая на первый взгляд напоминает склад одежды, но может быть и спальней любящих супругов. Она садится на кровать, скрестив на груди руки, и сгибается, как будто у нее болит живот или что-то в этом духе. Я стою. Если уж у нас допрос, наверно, должно быть наоборот. Но она молчит. Я говорю:

— В чем дело?

— Ах, он еще спрашивает «в чем дело»!

— Ну да…

— Хлин, кто так вообще поступает: переспал с девушкой и смотался, как только она заснула? Ты за кого меня держишь?

— Я не мог спать.

— «Не мог спать»! А почему ты не мог спать?

— Не знаю. Я просто не могу спать с девушками.

— «Не можешь спать с девушками»! Что это значит?

— Ну, просто… То есть спать-то с ними я еще могу, а вот просыпаться с ними — совсем никак.

— Это еще почему?

— Ну, просто… я себе все бока отлеживаю…

Я устал стоять и тоже сажусь на кровать. Матрас прогибается. Она смотрит на меня.

— Но хотя бы попрощаться ты мог? Почему ты меня не разбудил?!

— Ну… Ты так сладко спала…

— Ах, какой добрый нашелся! Ты не слышал, как я звала? Я проснулась. Ты ушел уже после того, как я тебя позвала. И к телефону тоже не подходил. Притворялся, что тебя нет дома. Заставил маму тебя выгораживать. Ты просто боишься посмотреть в глаза своим поступкам. Боишься посмотреть в глаза самому себе. Вообще всего боишься.

У Холмфрид, как я уже говорил, волосы выкрашены в красный цвет. Они у нее до плеч. Кожа ослепительно белая и упругая, хорошо обтягивает кости на лице, тонким слоем — без жира, просто такой ровный тонкий слой по всему лицу, как раз от этого я больше всего балдею, она напоминает яйцо, блестящее облупленное яйцо всмятку, теплое, дрожащее, которое изгибается, обтекает скулы и — вниз по щекам, по подбородку. Ни одного острого угла. Она вся такая мягкая, в узком значении этого слова. Кажется, что ее поддерживает именно кожа, а не кости; они — просто мягкий слой торта под всеми этими сливками. Нет, сырный пирог — более точное сравнение.

Я на секунду забываюсь, засмотревшись на правую щеку, на то, как хорошо кожа обтягивает ее и как чуть-чуть напрягается, когда скулы движутся при разговоре. Хофи хорошо использует подвижные части черепа. Она пробивная. Того гляди пробьет меня своим носом насквозь. А в носу у нее камень.

— Ты даже мне сейчас боишься посмотреть в глаза.

— А? Что?

— Да. Посмотри мне в глаза, если можешь. Почему ты всегда в таких темных очках?

— Чтобы свет не раздражал глаза. А у тебя такая сияющая чистая кожа.

— Мне не кажется, что я прямо такая уж чистая.

— Ну?

— Да. Тебе этого, конечно, не понять. Я с утра чувствовала себя какой-то шлюхой. Или еще хуже. Со шлюхами хотя бы прощаются. Потому что с ними мужики рассчитываются, прежде чем уйти. Почему ты мне тогда заодно не заплатил?

— Там, кажется, такое правило, что деньги вперед.

— Ах, вот как! Так тебе это знакомо! Наверное, по личному опыту?

— Нет, я видел это в кино.

— Похоже на то.

— Зачем вообще из-за этого устраивать такой базар? Подумаешь, переспали! Между нами ничего нет, кроме трех давно засохших презервативов. Честное слово. А не то что мы, там, семнадцать лет прожили в браке. Это просто… такая процедура…

— Процедура?!

— Да. Операция. Медицинская.

— По-моему, это нечто большее.

— Да… Не знаю… Конечно, у меня не было резиновых перчаток…

— Понятно… Что я тебе, треска на рыборазделочном комбинате, что ко мне только в перчатках и можно подступиться?

— Вообще-то я больше думал о такой небольшой хирургической операции.

— А кто тогда пациент? Я, что ли? И ты хочешь… хотел бы сперва погрузить меня в наркоз, а потом надеть перчатки?

— Ну вот, презерватив — чем не перчатка?

— Ты хочешь сказать, если бы мы были без презерватива, все было бы по-другому?

— Тогда бы между нами вообще ничего не было.

— Джизус Крайст! Хлин! У тебя вообще чувства есть?! Ты когда-нибудь слышал о чувствах? Или, может, видел их в кино?!

— Не надо говорить «Джизус Крайст».

— Это еще почему?

— Это «Джизус Крайст» меня бесит. Мы же не американцы.

— Ладно, Господи Исусе.

— Ну, ты можешь, например, говорить: «Халлдоре Кильяне!» Я вот пытаюсь ввести такую моду. И это еще не все возможности. Можно, например, говорить: «Святый Халлдоре Кильяне», или просто «Кильяне», или «Халлдор Лакснесс». «Святый Кильяне» — тоже неплохо или еще «Лакснесс в натуре…»

— Ах, Хлин. Вечно ты выпендриваешься. Не увиливай. Я говорила о чувствах.

— Чувства, да.

— Да, чувства.

— Feelings.

— Хлин! Что я для тебя значу? Как ты меня видишь? Смотри на меня, Хлин. Что я для тебя?

— Ты. Ю. Ты — красивая девушка.

— И все?

— А ты хотела что-то еще?

— «Красивая девушка»… Красивых девушек на свете полно.

— Не скажи. Девушки бывают милые, пригожие, крутые, шикарные, некислые, отпадные, балдежные, сносные, терпимые, конкретные, нормальные… Телки, штучки, «пони», девахи, чувихи, бабенции…

— Хлин, ну прекрати, плиз!..

— Постой. Дай закончить. А еще есть дамы постарше. «Лучшие образцы», «Greatest hits», коровы, рахиты, чиновницы, фанатки джипов, а еще лотерейщицы, ну, которые участвуют в розыгрыше каждую ночь, а главный приз им никогда не достается. А еще есть переквалифицированные лесбиянки. А красивая девушка…

— Как ты вообще живешь?!

— Сижу на пособии по инвалидности.

— Ну, так я и знала, что что-то в тебе не то…

— На семьдесят пять процентов нетрудоспособный.

— Ты ничего не воспринимаешь всерьез!

Ну начинается… Я пытаюсь дышать по-серьезному. Дышать так, как будто это не шутка, и выдыхать через нос. Выдох выходит чересчур драматический. Не слишком убедительно. Я пытаюсь исправить положение. Пытаюсь смотреть на нее. Напрягаю все силы, чтобы посмотреть на Хофи так, чтоб стало ясно, что я не шучу. Но потом я поднимаю глаза, и закрытый рот сам собой растягивается. Не знаю, можно ли это назвать улыбкой.

— У тебя сигареты есть?

— Ты что, начала курить?

— Ну, есть сигареты?

— Да.

Лезу в карман за пачкой. «Принц». Подношу ей зажигалку. Профиль. Хофи. Из нее валит дым. Нос. Прямой нос достался ей прямо от Пауля Нильссона. Он постарался на славу. И этот камешек. Мне вдруг показалось, что камешек — это вентиль от шланга. Если бы я его чуть-чуть открутил, из Хофи вышел бы весь воздух, давление внутри нее понизилось бы: в щеках, в грудях, она бы превратилась в зауряднейшую девчонку, лаборанточку, студенточку. Ненакрашенная правильная гражданка на Лёйгавег. Помню, как я встретил ее в банке. Я ее с трудом узнал. Если бы Хофи не красила губы, я бы не стал с ней спать. «Красивая девушка». А что такое красота? Чтоб она что-то собой представляла, надо пройтись по ней кистью. Что она? Просто пшик. Едва закапают слезы — все испорчено. Пудра намокает. Браки — с сопутствующими детьми и внуками, целые семьи и вся эта связанная с ними дребедень, все эти джипы и горнолыжное снаряжение, садовые бассейны и джакузи, снегомобили, крестильные рубахи и баснословно богатые похороны, — все это зиждется на каких-то двух-трех граммах пудры и помады и бледных-бледных тенях для век. Господи, черт возьми! Далекий бог на пятидесяти каналах, дай мне хоть одно ненакрашенное родимое пятнышко красоты! Я пьян. На семьдесят пять процентов нетрудоспособный. Ведь я так сказал? На кровати какая-то кожаная шляпа от «Росайльманди». Гнездовье гомиков. Я опираюсь на локоть. Шум вечеринки и вой ветра в щелях окон. Хофи стряхивает пепел в стакан на ночном столике. Дрожащий свет уличных фонарей, как и тогда. Мы молчим. Это такое гетеросексуальное молчание. Два пола, между которыми нет ничего общего, кроме какой-то древней традиции, которая предписывает им быть вместе. Два пола, между которыми нет ничего общего, кроме причины их появления на свет. Вилка и розетка, которые должны сойтись, чтоб свет зажегся. Но мы живем в беспроволочную эпоху. А это — так устарело. Джизус Крайст! Может, начать цитировать Библию? Может, поискать ответ в ней? Может, это разговор там записан? «Ты ничего не воспринимаешь всерьез». Господи, какой же ответ я давал на этот вопрос? Меня вдруг охватывает непреодолимое желание воспользоваться дистанционкой. Щупаю ее во внутреннем кармане. Шарю глазами вокруг и опять останавливаюсь на шляпе; лучше уж смотреть на нее, чем на что-нибудь другое. Everything but the girl[73]. Да. В шляпе дремлет мысль: гомикам, наверно, легче, по крайней мере, там оба партнера одного пола. Оба говорят на одном языке. Между ними не стоит никакой косметики. Хофи тушит сигарету. Если б она не красила губы…

— Почему ты со мной спал?

Спок.

Хофи поворачивается ко мне, а я лежу, опираясь на локоть, со шляпой Рози на голове и, по-видимому, выгляжу крайне необычно. Я наклоняю голову и роняю шляпу, гляжу на потолок. Под ним летают жирные рисованные ангелы с очень большими причиндалами. Ну, ребята, вы и даете! Как в капелле в соборе Святого Петра. Микеланджело был гомиком. Да. Может, все это записано в Библии? Снова смотрю на Хофи.

— Почему ты со мной спал?

Это такой вопрос, который задают политикам, когда они… У меня больше нет времени.

— Да. Ты почему спал со мной?

— То есть в первый раз?

— Ну, хотя бы так.

— Просто. Захотелось.

— А почему тебе это захотелось?

— Потому что была возможность.

— Вот именно: была возможность. Потому что я тогда вышла и спросила, не хочешь ли ты ко мне домой попить чаю. Ты со мной не разговаривал. Притворялся, что не знаешь меня, когда мы встречались при всех… Хлин! Ты просто чмо! Просто ужас, какое чмо! Отстойный тип… Это просто кошмар какой-то… Я прямо не пойму, как… Ты действительно спал со мной просто потому, что тебе так захотелось, или как?

— Ну…

— Давай, отвечай! Отвечай на мой вопрос! Почему ты пошел ко мне домой, когда я тебя спросила?

— Чтобы избежать наезда.

Хофи с трудом проглатывает это и дважды говорит «да». Эти «да» злые и красные. Если бы в ее семье было принято распускать руки, она бы меня ударила. По-моему, сейчас надо сохранять спокойствие и не напрягаться из-за того, что наше совместное спанье накрывается медным тазом.

— А-а, вот вы где! Что-то, ребятки, у вас тут как-то напряжно, — говорит Гюлли и входит в комнату, золотоволосый, как топорный ангел. — Я не помешаю? — Он стоит над нами, руки на бедрах. — На вас, ребятки, просто смотреть страшно. Сердца перестали биться в унисон.

— У него нет сердца.

Гюлли опускается на колени, улыбается.

— Как это: у Хлина нет сердца? — Он кладет руку мне на колено. — Нет, наш Хлин просто особенный. У него как бы кардиостимулятор. Наш Хлинчик такой чувствительный, а в общем, он неплохой парень. Но что правда, то правда, иногда не знаешь, жив он или мертв. Иногда его надо ущипнуть; к нему нужен особый подход, так ведь?

Гюлли тянется вверх и хватает меня за живот.

— Ну вот, смотри, теперь он так мило улыбается, ха-ха-ха. Вот так, просто ему нужен массаж сердца. Если ничего не выйдет, попробуй дыхание рот в рот. Ха-ха-ха. А если и тогда ничего не получится, то обратись ко мне. Я за свою жизнь столько разбитых сердец склеил, недаром меня зовут Чудо-скотч.

Он крепко хватает мою коленку и ее коленку.

— Ну как, чувствуете? Такой мощный захват? Ха-ха-ха.

— Но это не любовь, — говорит Хофи.

— Нет? Ну, я вас соединю, — говорит Гюлли, обхватывает наши коленки еще сильнее и весь трясется. Потом он прекращает и хохочет: — А вы слышали анекдот про пересадку сердца? Короче, одному мужику пересадили сердце. Ему досталось сердце какой-то женщины, а он был такой весь из себя крутой, совершенно непрошибаемый, и вот ему вставили женское сердце, нежное такое и чувствительное. И что же? Как вы думаете, что с ним произошло?

— Стал голубым? — быстро спрашиваю я.

— Э-хе-хе-хе… Нет. Нет-нет. С ним вообще ничего не произошло! Как был непрошибаемым, так и остался, не изменился ни капельки. Ха-ха-ха…

Гюлли встает, делает шаг к ночному столику, берет с него книгу — кажется, «Man Воу», биографию Боя Джорджа, — а затем говорит:

— Нет, ребята, у вас все безнадежно. Забейте на это. Ничего у вас не выйдет. Вы для этого слишком разнополые. Мальчик с девочкой… Ничего не получится. Такие союзы — это просто для того, чтоб рожать детей, для поддержания жизни на земле. А мы — мы с этим покончим… Хе-хе-хе… Нет-нет… У нас, у мальчиков, — ни родов, ни прочей мутотени. У нас pure love[74] в чистом виде, хе-хе-хе… Единственное, что у вас с нами общее, — это презерватив. Только вы им предохраняетесь от новой жизни, а мы — от новой смерти.

И ушел. Мы некоторое время молчим. Потом я встаю и выхожу.

Вечеринка продолжается до утра. Я возвращаюсь домой с Хофи.

* * *

Рождественский городок. На улицах висят лампочки. Весь город обгирляндили. Люди закутаны, ковыляют по улицам, как мумми-тролли. Из каждого валит дым. Все — как какие-то дизеля, загрязняющие воздух. Когда-нибудь мы все бросим курить. Комбинезоны шикарные. Я в центре картины. Мама послала меня за елкой. Дала пять тысяч крон. Я в очередной раз смотрел «Запах женщины». Слепой Аль Пачино ждет дома на паузе. На Лёйгавег ни одной машины, а идти по ней почему-то еще труднее. Каждую секунду рискуешь на кого-нибудь напороться.

1. Лова. «Хай». «Хай». «За подарками ходил?» «Ага». «Ну как, у тебя уже отпуск начался?» «Отпуск?» «Ну да, рождественский». «Ага». «О’кей, мне пора бежать, до свидания, пока». «Ага, пока».

2. Рейнир. «Привет». — «Привет».

3. Трёст и Марри. Трёст несет огромный кактус. Он придает переулку Банкастрайти дух Майами-Вайс[75]. Замороженный огурец вуду.

— Это что, подарок? — спрашиваю я.

— Нет, елка.

— У тебя что, будет кактус вместо елки?

— Ага. Повешу гирлянду с лампочками, и будет — во! Прямо Бен Кингсли с мишурой на башке.

Я из таких штучек уже вырос. Заглядываю ему в глаза: неужели «э»? Нет, только «а», «б», «ц» и «д».

Заглядываю в глаза Марри. Там тоже вроде бы все в порядке. Две обычнейшие лунки, и из них глядят мячики для гольфа. Два мячика для гольфа, на которых тушью нарисовали два зрачка.

— Это что-то новенькое? — спрашиваю я.

— Да, мы тут решили сотворить что-нибудь необычное. А еще это из-за Торира. Устроим ему ништяк под Рождество. Знаешь, первое Рождество у нас на севере, и такой настрой, типа «back to the desert»[76], — говорит Трёст.

Трёст и Марри живут вместе. С тех самых пор как Марри дома у матери проболтал все деньги на секс по телефону. А Торир — это их домашний любимец. Ящерица. Какая-то аризонская; Марри притаранил ее из-за границы этой осенью.

— Да, а у него как дела?

— Ну… Он растет…

Я видел Торира только мельком. Один раз. После этого я к ним носа не совал. Из-за этой зверюги им приходится протапливать квартиру на полную мощность. В последний раз, когда я к ним заходил, у них было сорок два градуса тепла.

— Такой длинный стал, прямо змея.

— Да-да… А где вы его достали?

— Кактус? В Колапорте[77]. У зятя Марри там свой лоток, знаешь, у Хосе, мексиканца.

— Это который работает там, как его… в «Мексборге»?

— Да. Вроде бы он владелец ресторана. Так ведь, Марри?

— Да. Или они оба: он и Баура, сестра.

— А куда ты идешь? — спрашивает Трёст. — Не заскочишь с нами в «К-бар»?

— Нет. Я вообще-то тоже шел за елкой. И потом, я хочу фильм досмотреть.

— Какой?

— «Запах женщины»

— Да, клевый фильм.

— Ага.

— Там Аль Пачино играет — он крут безмерно.

— Ага.

— А кто с ним еще играл?

— Крис О’Доннелл.

— Да, помню. И еще там был кто-то во фраке.

— Вроде да. Но я дотуда еще не досмотрел.

— А докуда ты досмотрел?

— До того момента, когда они сидят в гостинице в Нью-Йорке.

— Во-во. Точно. А потом они уходят в пещеру и там читают стихи, ну, это ваще отпадная сцена!

— Нет, это из «Общества мертвых поэтов». Робин Уильямс.

— Ах да.

И вот мы стоим, как три старые паровые машины на морозе. Три столба дыма вокруг кактуса. Банкастрайти — банка с конфетами, на ветвях растут лампочки. Люди со своими люденятами. Изнывают от предпраздничного зуда. В душе скребется хвоя. Роже-ство. Трёст, Трёст!.. Как он мог перепутать эти фильмы! Аль Пачино с Робином Уильямсом? Ведь он не слепой! Дом правительства подсвечен. И где-то внутри него Давид Оддссон[78] накрывает на стол. Я прощаюсь с ними и лечу на площадь. Закутанные гам-бюргеры. Жареное мясо, запакованное в булки. Робин Уильямс сопровождает меня на Хаппарстрайти. «Король-рыбак». У него такая мощная грудная клетка. Помню, как я видел его у Леттермана. Дэвид Леттерман. Мне удается пройти в Колапорт незамеченным. Ребята сказали, что у Хосе можно купить елку. То есть нормальную, классическую. В дверях сталкиваюсь с папой. Возле ларька, где продают хот-доги.

— Ой, привет!

Похоже, он совершенно трезв — кроме рта. Наверно, поэтому он и общается со мной только при помощи него.

— Привет! За подарками пришел? — спрашиваю я таким тоном, как будто я ему и не сын.

— Нет. За тестом для печенья.

Он показывает мне пакет и одновременно запихивает в рот последний кусок своего хот-дога. В бороде капли ремулада. Он чем-то напоминает меня. Я так полагаю, это его ужин. Однако предпринимаю коварную разведывательную акцию:

— А я думал, Сара сама месит тесто.

— Нет, это для мамы; я как раз собирался ей это завезти. Гутта, сестра, сейчас у нее. Поехали со мной! Давно ты к своей бабушке не заглядывал!

— Я у нее был этим летом.

— Ну, я и говорю: давно…

— Она ничего не понимает. Стоит ей выйти в кухню — и она уже не помнит, кто у нее в гостях.

— Да ладно тебе!

— И потом я собираюсь досмотреть один фильм. Я его смотрю только под Рождество.

— А так вообще какие у вас новости?

— У нас? У нас Рождество.

— Слушай, прости меня, что я тогда, в прошлый раз… Я тогда как-то простремался. Но… Но вот…

— Что?

— Да ничего. Потом еще встретимся, поговорим. Маме привет.

— Ага. Саре привет.

— Что? Ага.

Судя по его фейсу, он ее не видел уже недели три.

Папа ниже меня. Он в пальто. Расстегнутом. Светло-коричневом. Обычно он носит галстук, но это не бросается в глаза. У него в одежде творческий беспорядок. Как и в счетах. Папа — владелец какой-то весьма загадочной фирмы. Когда-то это было что-то типа бухучета для других, одно время они еще приторговывали бумагой. Теперь уже не разберешь, что это такое, а если заглянуть в справочник, там только телефон. Фирма предоставит свои услуги. Хавстейнн Магнуссон, 5614169. Наверно, теперь все это хозяйство у него на дому. Когда меня в щенячьем возрасте спрашивали, кем работает мой отец, я всегда отвечал: «У папы своя фирма». Этого было достаточно. Тогда это считалось шиком. Как сейчас «бизнес-консультант».

Колапорт. Порт разбитых кораблей. Команда ищет золото. Беспорточная команда ищет луч света в темном царстве за двести крон. Или лазерный лучик — музыкальный центр за две тысячи крон. Розовый говорящий будильник за пятьсот, купленный на Канарских островах и одно время принадлежавший какому-то рыбаку Сигтору, три раза мотался с ним на Баренцево море и будил его по утрам английской или испанской фразой. Колапорт мне по кайфу. Я там раскопал несколько хороших вещей для своего музея: Джон Холмс в датском научном журнале семьдесят шестого года, плакат с Фаррой Фосетт (ц. 300 000) того же времени, редкостный будильник с Вуди Алленом и набор иголок и шприцов для Барби, «мэйд ин Тайвань».

Сперва я заглядываю к Парти. Парти пробыл в этом хлеву дольше многих коров, всегда при одном и том же лотке с одними и теми же товарами. Парти всегда играет одну и ту же партию. У Парти узкая специализация. Тухлая акула и видеокассеты. По факту одна только тухлая акула. Кассеты запрятаны под прилавок. Он их называет «Жизнь животных». Он выходит к прилавку, как выходец с того света. Мумия в костюме мумми-тролля. На лице грязные разводы, а табак в носу похож на землю, как будто его только-только откопали и кое-как отряхнули. Палец благоухает мочой. К нему нужен особый подход:

— Что-нибудь новенькое есть?

— Про животных?

— Ага.

— Ну, смотря какие. Это как посмотреть.

Он делит порнуху на три категории: «с конями», «с коровами» и «с овечками». С конями — чистая зоофилия. Коровы — это пышные женщины с большим выменем. Овечки — малолетние школьницы. Я как-то купил у него два фильма с коровами. По большей части это какие-то жутко древние ленты, датские, еще не на видеокассетах, а на восьмимиллиметровой пленке, как на заре порноиндустрии. Спрашиваю насчет «коней». Он отвечает, что у него есть одна новая, он сам ее вчера смотрел.

— Это такое амстердамство, просто мама не горюй.

— А кто там?

— Ну, там, короче, там кабан, жирный такой хряк, толстый, как бочка. И собака — собака там в конце… Она, бедолага, правда, весьма задрипанная, но свинья мощная, у нее все круто выходит… то есть у кабана, — отвечает он, затягивает в ноздрю понюшку табаку и одновременно лезет рукой в коробку под прилавком.

Подает мне экземпляр: голую кассету без обложки в своей лапище. Пять грязных ногтей держат семьдесят минут грязи прошлых лет. Сейчас таких фильмов уже не выпускают. Наверно, из-за этой борьбы за права животных. Типа, «Save the Animals»[79] и все такое. Теперь использовать животных для таких целей запретили. Заниматься с ними любовью теперь нельзя. Им это причиняет «моральный ущерб». А когда у нас появятся «зоопсихологи» и «зоосоциологи»? Беру кассету в руки. У Парти все кассеты без обложек, и я не пойму, зачем он мне ее показывает. На что здесь смотреть? Кассета как кассета, черная, пластмассовая, с двумя белыми выпученными глазками, без надписей. Я нюхаю ее — раз уж больше ничего не остается. Все тот же двусмысленный запах акулятины.

— Так почем она?

— Три и пять.

— А с оленями у тебя ничего нет?

— С оленями? Боюсь, что нет.

— А с куропатками? Что-нибудь в тему на Рождество[80]?

Парти забирает у меня кассету, сует под прилавок и обращается к другому покупателю. Я пробираюсь лотками к Хосе. Сказочный зять Марри. Малорослый и коренастый. Прожаренный на солнце атлет. Передо мной, по всей видимости, Баура (ц. 12 000), сестра Марри. Лицо такое же, как дар моря. Но она — запеченная в пуховик. Хосе в бейсболке. Молодчина! «Cleveland Indians». Красивая пара. Исландия-Мексика. Как отечественный белый соус с соусом сальса. Интересно, какие у них будут дети? Наверно, рябые. А лоток у них весь разукрашенный. «Диснейленд» в миниатюре. Чего только нет: и сомбреро, и гирлянды, и тканые половики для ношения на плечах, соус в бутылках, еще гирлянды, кукурузные хлопья и кактусы, и елки. Хосе говорит по-исландски на испанской скорости и злоупотребляет выражением «бьез проблэм». Как будто ему удается объясняться по-исландски без всяких проблем.

— Вот хароший товар да его можно имей опять и опять просто вот смотри здесь да просто включай розетка и гатово никакой вазни да очень харашо бьез проблэм никакой иголки на кавре никогда пылесосить и вабще никаких проблэм так лучше удобней да… бьез проблэм.

— А сколько она стоит?

— Да какие проблэмы просто вот читире тисичи пьятсот кронов да.

Елка искусственная, с лампочками и прочими наворотами, ветки в инее. Мне она дико нравится, но неизвестно, покатит ли она маме. На всякий случай смотрю более нормальный товар в углу. Исландские елки. Самая дешевая — шесть тысяч крон, — и я соглашаюсь на предложение Хосе. Прошу подержать ее у себя — «да канешно бьез проблэм», — пока я буду искать подарок для мамы. На оставшиеся деньги я покупаю книжку. «Beginners Guide to Thai Cooking»[81]. Я в свое время пробовал что-то таиландское. Не мешало бы и маме научиться готовить таиландскую еду.

Несу свою елку через центр города. Она маленькая и аккуратненькая, но какая-то несуразная. На меня оглядываются. Такое ощущение, что я — Христос и несу свой крест по Лёйгавег. Христос с искусственным крестом. Но под Рождество это как раз в тему. Типа, соучастие. Да мне ведь и лет примерно столько же, сколько ему. Хотя он со своим крестом таскался под Пасху.

Когда я прихожу, Лолла уже дома. Переехала к нам. Спит в бывшей Эльсиной комнате. Сидит в гостиной и читает «Воскресную газету». Ноги в носках — на столе, и сигарета. Я сажаю свой трофей в углу и включаю. Елка шикарная. Лолла кладет газету на живот и смотрит то на елку, то на меня. Сосет сигарету. Как будто выбирает, что лучше: я или елка. Кажется, елка ей больше по вкусу. Если ей вообще что-то по вкусу.

— Это еще что?

— Радость.

— Это ваша елка?

— Наша елка, Лолла, — отвечаю я и смотрю ей в глаза, наклоняясь вперед с ангельским выражением лица. — Ведь ты — наша семья.

— Ну, родной…

— Тебе не нравится?

— Ну, знаешь. Это как бы… Это как бы прическа. Причем неудачная.

— Прическа для рождественского ангела.

— Небось синтетика?

— Почему же синтетика? Натуральный отечественный материал. Клён.

— Где ты ее достал?

— В Колапорте. А что? Совсем, что ли, отстой? Ну, мне просто показалось… Уже все готово, самому наряжать не надо. Тебе нравится? Только честно!

— Ну, как сказать: это ты на нее деньги тратил, а не я

— Да…

Мы вместе смотрим на елку, и вдруг Лолла разражается хохотом и струями дыма. Я:

— Ну, как она тебе? Совсем дурацкая?

— Мне обычные как-то больше нравятся.

— Правда? А я как раз для тебя старался, решил подыскать что-нибудь нетрадиционное. На это Рождество.

Она посылает мне взгляд — типа: «не тронь меня, я лесбиянка» — тушит сигарету и вновь берется за газету. На первой полосе какой-то Дед Мороз. Без шапочки. Какой-то Колбасник[82]. «Отъелся за счет налогоплательщиков». Интересное Рождество будет у него дома. На столе ворованные колбасы. На Лолле джинсы. Ляжкам в них тесно. Ступни на удивление маленькие. Елка — в углу, после ее комментария она совсем сникла. Но лампочки еще горят. Как старая списанная примочка из Лас-Вегаса. Надо же, сколько у нас книг. Я не брал в руки книгу с тех пор, как бросил университет. Из-за какой-то опечатки в гороскопе я целых полсеместра учил английский. То be or not to be[83]. Я так и не врубился в эту фразу. Может, эти две укуренные зимы? То be or not to be? Лолла — «би»? Никогда в эту муру не въезжал. «Би»? Бисексуалка, может и с мужиками, и с женщинами. Такая прослойка между двумя полами. Она на днях так пошутила: «Лес Би». Да. Она когда-то с кем-то жила в гражданском браке. В смысле не однополом. Лолла — шхуна. Давным-давно она жила с каким-то старым крейсером, который ушел в плавание с алконавтами и до сих пор не вернулся. Поэтому она — консультант-нарколог. Похметолог. Значит, жила с мужиком, а потом стала лесбиянкой? От нужды? «Лес Би». Она умница. Черт ее возьми… Черт ее возьми! Хотелось бы посмотреть, как он ее возьмет. Впрочем, выглядит она совсем не как «би». Очень милая. Только волосы жидковаты и еще в бедрах видна какая-то двуполость, двухмерность. Что-то мальчишеское. Я бы дат за нее 30 000 плюс 20 000 за «би». Хотя за своих близких цену назначать трудно. Например, во сколько бы Трёст оценил маму? Как гласит футболка Рози: «To me or not to me». В этом что-то есть. За этим что-то стоит. Вот что: следующим шагом в развитии человечества будут лесбогомики и гомолесбиянки. Лесбиянки, которые хотят быть с гомиками, и гомики, которым хочется лесбиянок. Вот и лады, тогда все будет в ажуре. Лолла за своей газетой как мальчишка.

— А где мама?

— Вышла.

Мы вдруг становимся как брат и сестра. Из Лоллы получилась бы клевая сестра. Даже лучше, чем Эльса, стрейтер с большим сердцем. Эльса — медсестра, в Центральной больнице. Вот так. У меня только одна сестра, и та медицинская. Хоть ложись и помирай. И все-таки… Она нормальная. Только вот этот ее Магнус… Во: Магнус — Маг Гнус. Подходит! Гнусный тип. Рот и брюхо. А между ними что-то варится. Все, что не переварено, выходит из него наружу. Думает брюхом. У него в брюхе целая голова. Или даже две. А все же изо рта у него выходит только какой-то примитив. Наверно, то, что выходит у него, из-под низу, побогаче в плане содержания. Магнус — Маг Гнус. Отлично, В имени есть своя сермяжная правда. Постой-ка… Олёв. Лёв-о. Клёво. Да, она действительно клёвая. Трёст… Хофи… Или вот мама: Бегга — бегб. Берглинд. Брег глин… (Почему «глин», когда должно быть «глины»?) Эльса — Если. Хлин — Клин. Млин. Блин. Бьёрн — дёрн. Вот Хиллари Клинтон (ц. 45 000) свою дочь (ц. 35 000) назвала Челси. Они оригиналы. Хотя «Бристол Ровер» было бы лучше. Бристол Ровер Клинтон. Питер Осгуд. Нет… Он был центровым в «Челси». Мелко завитой, с плешью. Смазливый товарищ. Что же с ним стало? Содержит какой-то суперский паб в Бристоле, водит «ягуар» и в обеденный перерыв шастает по бабам, — па-ра-па-ба-бам. Вот бы в интернете была такая база данных, в которой можно было бы найти всю такую информацию. Все-все. Где в эту минуту находится Саманта Фокс (ц. 600 000)? Сколько совокуплений в среднем происходит за ночь в отеле «Хилтон» в Сингапуре? Что случилось с грудями Синди Кроуфорд (ц. 2 200 000)? Какая музыка играет при лоббировании в отеле «Шератон» в Катаре? Где и когда имел место первый в истории половой акт ВИЧ-инфицированных? Такой базы нам не хватает. Живем как в каменном веке. Все несовершенно. Где живет Мария Шнайдер (ц. 2 000 000)? Сколько баб было у Аль Пачино? Эй! Фильм! Про фильм-то я и забыл! Он у меня, наверно, перестоял. Бедный Пачино. Завис на экране, слепой, и все такое… Я встал и уже завернул за угол гостиной, как вдруг раздается музыка, такой японский компьютерный писк. Кажется, рождественский псалом «Тихая ночь». Я замираю. Лолла откладывает газету. Смотрит на меня. Я смотрю на елку. Потом опять на Лоллу. Поднимаю брови из-под очков. Она вскакивает с места. Мелодия доигрывает до конца. Потом раздается бодрый электронный голос:

— Merry Christmas Everybody![84]

* * *

«Джизус Крайст!» — бормочу я себе под нос. Обычно я так не говорю. А сейчас я это сказал, потому что в это Рождество я стою у окна гостиной. «Поздравляем с Рождеством!» Такую надпись, неоновыми буквами, вывесил какой-то гриль-фанат из дома напротив в скоротечном припадке рождественской горячки, совершил яростный марш-бросок через весь двор, вооружившись семьюдесятью метрами проводов и лампочек. На всех деревьях распускаются лампочки: электрическая весна. Люди как дети. Детский праздник. Подумаешь! В тысяча девятьсот девяносто пятый раз отмечать день рождения. Оригинально, нечего сказать… Но вот неон — это что-то новенькое. Сам я придерживаюсь умеренности в украшениях. Важно не количество, а процесс. По мне, так хватит и зубной нити от карниза до люстры. То есть использованной нити. С остатками, выковырянными между зубов, через равные промежутки, пляшущими розовыми лампочками. А что, это идея! Но — вот сочельник, а я у окна в гостиной. В тысяча девятьсот девяносто пятый раз часы пробили пять. Фонарный столб неподвижен, снег тоже, словно по улице рассыпали тонну чистого прекрасного кокаина. Он мерцает. Красота. Особенно если подумать, что это стоит десятки миллионов. Я шатаюсь по гостиной и хлебаю перестоявшую газировку. Не могу заснуть. Рождество — трудное время. Все в отпуске, никто не работает. А когда все в отпуске, меня это напрягает. Как-то это все тоскливо. Целый день дома. Как-то нелепо, когда людям не платят зарплату. Зачем же сердцу биться, если не за деньги? На экране — горящие свечки. Елка отключена. Эта музычка нам вчера весь день действовала на нервы. Каждые полчаса — «Тихая ночь». Первые пять раз было смешно. Хосе, братан! Сейчас наш маленький мексиканец сладко спит, голый по пояс, в Бауриной постели, волосы на груди шуршат под исландским гагачьим пухом, а черная как смоль ацтекская щетина вонзается в Баурину щеку, белую, как пикша. Объятия, как проект ООН: все дружат, все любят друг друга, народы заключают друг друга в объятия, на дворе Рождество… Интересно, а под Рождество любовью занимаются? Скорее всего, нет. Посмотрел две кассеты (одну мне подарила мама, с Вуди Алленом, «Пурпурная роза Каира»), никакой клубнички, — мне это показалось неуместным: непорочное зачатие, и все такое… Я поддался стадному чувству… Наверно, поэтому я и не могу заснуть. Я лучше всего засыпаю под стоны. Приятно знать, что кто-то до сих пор творит любовь. В доме ни звука. Все спят. Я нарушаю тишину, закурив сигарету на диване. Но она не курится. В ночь под Рождество везде мир и благодать, все добрые, все дружат, в Боснии ни выстрела, и даже никотин из сигареты и тот исчез… Непорочное зачатие. Да, оригинально. Даже в наше время такая идея воспринимается как оригинальная. Наверно, поэтому на Рождество все так хорошо продается. Тысяча девятьсот девяносто пятое издание, во всех магазинах длинные хвосты, все такие просветленные и довольные. Даже критики: «Самое удачное Рождество за последние годы!» Вдруг я вспомнил про кассету про роды. Посмотреть, что ли, ее. Поглядеть на рождения маленьких христов. Ради праздника. Я прокрадываюсь в коридор, мимо двух закрытых дверей, навостряю уши, вслушиваюсь в молчание: да, они разошлись спать по своим комнатам. Мочусь короткой струей. Даже моча кристально чиста, прозрачна, как вода. Какая-то стадность, блин: все думают о божественном, и я туда же. Я — жертва массового гипноза, массового сна. Я не в состоянии помочиться самостоятельно — моим собственным аммиаком, отравленным алкоголем. Человечество своими историческими мотивациями оказывает на меня давление и заставляет испускать святую воду. Замонашиваюсь в свою комнату: Си-эн-эн, прямая трансляция из Вифлеема: «Laura Johnsson (ц. 60 000) reporting live…»[85] — но, пожалуй, они немного опоздали. Три волхва с «Sony», «Olympus» и «Canon», интервью с Иосифом и свежая фотография Девы Марии (ц. 4 500 000). Я вставляю кассету в видак. «Life from the Womb»[86]. Я смотрю на любительские роды, три штуки, что-то такое балтиморское, третьи неимоверно затянуты, но плач у малыша профессиональный, хорошее выступление. Маленький чернокожий соул-певец. Матери стонут по-разному. В сущности, мало чем отличается от стонов при оргазме. Просто эти гораздо мощнее. И стопудово неподдельные. Остаток кассеты я быстро проматываю. Дети вылезают наружу, выпадают, болтаясь на пуповине, марионетки, и страшно возмущаются, когда ее перерезают. Наверно, человеку не хочется сразу обрубать связи: нити и так ослабнут в гробу.

За день я устал, но эти семнадцать родов меня не убаюкивают. Сегодня пришлось встать пораньше, чтобы до шести почистить перышки и принарядиться. У мамы в духовке очередной окорок. С тех пор как у папы поседели виски, куропаток мы не видали. Лолле разрешили пригласить приятеля. Какого-то Ахмеда из Марокко. У него здесь никого нет. Лолла такая добрая. Специалист-нарколог. Занимается такими типами, которые суют свой длинный лонерский нос во всякую бурду в барах. Он работает в доме престарелых «Грюнд». Познакомились они в клинике для алкашей. В смысле, что лечился он. Эмигрантам наконец удалось вписаться в наше общество и культуру, когда они начали лечиться от алкоголизма. Оба-на! Алкаш-мусульманин. Это уже кое-что. При этом Ахмед вообще не говорит по-исландски. Может сказать «харашо», «абалдэть» и «чиво будэш пить?». Да и вряд ли ему нужно знать больше. Девку закадрить может — и ура. В итоге пришлось весь сочельник говорить по-английски, что само по себе для разнообразия неплохо, только вот Ахмед по-английски знает не больше, чем по-исландски. Он знает всего несколько фраз, которые, увы, все значат примерно одно и то же. Он ничего и не сказал, кроме «aha», «yes», «very good» и «no problem». Я с ним не знаком, только видел его шнобель в городе. Симпсон — и все. Но это, наверно, из-за языка. Понятно, что на одних «ноупрублемах» далеко не уедешь. Больше всего меня потрясло, что он лечился. Не похож он на алкаша. Наверно, арабские алики все такие. Вид у него совсем не испитой, и от этого симпсоновская сущность так и просвечивает. Я заметил, что не важно, насколько ты туп, стоит тебе напиться, и твоей глупости уже незаметно. Поэтому так круто быть сбрендившим. И все же… Такое вышло лесбийское Рождество с мусульманским налетом. Весьма политкорректное, демонстрирующее хорошее отношение к эмигрантам, и совесть после этого чиста. Мы распаковали свои подарки с кристально чистой совестью. Но я думаю, Ахмед предпочел бы остаться дома. Ему, наверно, было скучно. Наверно, мама и Лолла неправильно поняли, что такое доброе дело. Он просиял всеми своими огнями, когда елка запела. Он расхохотался и сказал: «Singing bush! Like singing bush!»[87] — первые три раза было неплохо, но потом до нас дошло, что он хотел сказать. («Поющий куст» — это либо из какого-то кино с Мелом Бруксом, либо из «Трех амигос» со Стивом Мартином и компанией). Но скоро нас и это достало, как и дешевый прикол Хосе. Хуже всего, что Ахмед каждый раз приставал ко мне с вопросом: «You like? You like singing bush? Yes?»[88]

Интересно, на каком языке Лолла с ним общается — кроме «натурального». Может, она еще и «bi-lingual»? Лежу. Распластался перед пустым экраном. Нет сил ни на то, чтоб поднять задницу и сменить кассету, ни на то, чтоб закрыть глаза. Пусть идет снег. Уже половина седьмого. Выключаю телевизор. Темень. Тишина. Штиль. Как будто все вымерло. Как будто мозг выключили. Из комнаты исчезли все мысли. Я просто лежу, как застегнутый мешок для трупа в морге в Л. А. Слышно только уши. Как они трутся о подушку. Во: монах! Слушаю только свои уши. Смотрю только на свои веки и питаюсь своим же языком. Нет. В темноте и тишине не думают. Немудрено, что человечеству придали ускорение после того, как Эдисон сказал: «Да будет свет». Я слышал в какой-то передаче, что за этот век вышло больше книг, чем за все остальные вместе взятые. Никакого напряга, никаких мыслей. Никакой программы, никакого продолжения. Конец эфира. Вот что у нас в Исландии не так: все время один сплошной конец эфира. Какая-нибудь дикторша с прополосканной душой на гособеспечении велит всем лечь спать и перестать думать. Неудивительно, что у нас такая отсталая страна. Никакой связности. Никакой длительности. Никакого продолжения. Каждый день все начинается с чистого листа. И все делают одно и то же. Ложатся спать вместе. Хофи. Она сейчас десятый сон видит в своих растительных узорах, запакованная в рождественский подарок от мамы с папой, мягкую хлопчатобумажную ночную рубашку от Бенеттона[89], с головой зарылась в одеяла и подушки — какой-то осенний лиственный орнамент от «Сассекса»; камешек блестит среди вырисованных с чисто женским вкусом веточек. С Рождеством тебя, Хофи! Это поздравление произнесено при поддержке Лауры Эшли и Бенеттона. Влюблен ли я в нее? Черт возьми, нет! Разве любовь зиждется на губной помаде? Или как? И все же я всегда думаю о ней, когда опускаюсь на самое дно ночи. Вот она лежит, груди упругие и белые, увенчаны сосками. В шестом часу она занесла мне подарок. Зачем она пришла? Для меня это полный облом. Наверно, мне повезло, что ее впустила мама. А я тем временем успел завернуть для нее кое-что в бумагу у себя в комнате, (В конце концов решил подарить ей духи «Трезор», которые я украл у Лильи Воге.) Потом вышел, с осадком на лбу, и сидел с ними, как какой-нибудь студентишко, помалкивая в тряпочку, пока мама расспрашивала Хофи о всех детальках и трещинках в Пединституте, а Лолла говорила, какой Палли Нильсов чудесный зубной врач. Чудесный зубной врач? Мой взгляд бродит между камешком и родинкой. Красавица и впрямь сногсшибательно красива в черном бархатном платье, но она надолго не задержалась: брательник Эллерт со своей бьюти (Бриндис, ц. 100 000) ждут в машине около автовокзала: они собираются на гриль в Гардабайр. Она подарила мне рубашку. Значит, все нормально. Мама: «Она производит приятное впечатление». Лолла, с ухмылкой: «А ее папа, зубной врач, Хлин…» Ахмед: «I see Lolla like, yes?[90] Хе-хе…» Да, куда-то он намылился… Но с какой стати эти марокканцы вообще к нам понаехали? Можно подумать, молодые парни в какой-нибудь Касабланке только и мечтают о том, как бы перебраться на север, в холодрыгу, и стирать засранные трусы исландских старух? Работать в прачечной при доме престарелых? Но, скорее всего, дело в женщинах. Они сюда понаехали из-за женщин. «Чиво будэш пить?» Лолла сказала, что у Ахмеда сын в Гриндавике. Годовалый арабский носишко, который растет вдаль и вширь, вытягиваясь к югу, в сторону моря. Да. На физиономию нашего народа не мешало бы добавить нос подлиннее. Почему у всех исландцев носы такие маленьке и приплюснутые? Мы столько веков жили в торфяных землянках, у нас носы, по идее, должны были стать как у кротов. И все же нет. Наверно, Господь сжалился над нами и притупил обоняние, чтоб мы могли жить в этих вонючих норах. Гюлли как-то сказал, что ни один народ так много не пердит, как мы. Я мусолю нос, как будто он у меня от этого встанет. Наверно, я слишком далеко зашел, если уже пытаюсь дрочить нос. Я сам фигею от того, до чего я дошел, и вставляю в видак порнуху. С монахами. Ради праздника:

«Hole Night»[91].

Мы с Ахмедом и Хофи поехали в «Голубую лагуну». Он сразу закадрил девку, прямо по дороге из душевой (конечно, у него же нос длиннее, чем у меня), какую-то из Гриндавика, огромную, как гринда, с располагающим задом, и удалился с ней в женскую раздевалку. Я брожу по бортику в «Бонусных» трусах, мне влом лезть в воду: еще, не дай бог, подцепишь псориаз. По телу бегают мандражки. Хофи выходит из женской раздевалки в рождественском прикиде, протягивает рубашку и спрашивает: не хочу ли я ее примерить? Не холодно ли мне? Еще она говорит, что эта, из Гриндавика, уже родила от Ахмеда, а еще две другие на сносях, а я спрашиваю: «А ты?» — и тут в окно ларька стучат изнутри; я оборачиваюсь: папа с хот-догом. Снова стучит… Я просыпаюсь.

Влетает мама:

— С Рождеством тебя! Уже два часа, пора собираться, а то опоздаем к Эльсе с Магги.

Мама придает особенную мягкость… Нет, это не реклама стирального порошка. У нее просто голос такой мягкий, ласковый, и тон никогда не меняется. Что бы она ни сказала, все звучит прекрасно. Она редко срывается, только по телефону и на незнакомых: на рабочих из автомастерской, которые захватили ее машину в заложники и требуют выкуп, на какого-то левого рейнджера, который уже, наверно, в десятый раз звонит ей и приглашает на обед. У нее теплый насыщенный бурый голос, такой, с кофейным ароматом. Вероятно, это в ней датский элемент, «Gevalia». И такое впечатление, как будто голос двигает губами, а не губы им. На фотографиях она смахивает на Мао, конечно, с поправкой на глаза. Вождь.

Сегодня Рождество. Самый тяжелый день в году. Семейный банкет.

Эльса старше меня на два года, и, судя по всему, в эти два года она даром времени не теряла. У нее есть муж, дом, машина, дети. Вся эта мутотень, связанная с гражданским долгом, которую можно поставить между нами как стену и которая превращает ее в человека другого поколения. Может, это и к лучшему. Мама, конечно, не из тех, кто будет плясать hands up[92] вокруг нового джипа или устраивать стриптиз в честь новой мягкой мебели, но пока на свете есть микроволновая мамаша Эльса, мама не будет приставать ко мне, чтоб я подарил ей на Рождество внука. Мы брат с сестрой, но мы не похожи. У Эльсы все нормально. Эльса — «правильный гражданин». Дает начало новой жизни и не пускает смерть на порог Центральной больницы. И в то время как папа докатился до того, что стал питаться в Кола-порте, а мама постепенно соскальзывает на кривую дорожку лесбиянства, а я… ну какой уж есть, Эльса остается единственным «здоровым» членом семьи. Мы возлагаем на нее свои надежды. И она действительно надежная. Живет в надежном доме за зубастым забором. Этот дом, конечно, до особняка еще не дотянул: такая длинная одноэтажная бандура, где справа и слева соседи. Но изоляция там такая, что я не понимаю, как там вообще ловится радио. И все идеально вылизано, надраено, стерильно, так что я удивляюсь еще и тому, как там вообще завелись дети Неужели их сделали здесь? И на дверях комнат у них висят таблички: «У нас не курят». Когда идешь по коридору в туалет, ожидаешь, что на двери спальни будет табличка: «У нас не ебутся». Посмотришь на пороги и плинтуса — и понимаешь, что скорее в стране высадится японская морская пехота, чем в этот дом просочится вирус СПИДа. Я никогда не мог представить себе, как сестра занимается любовью Не то чтобы я плохо старался, просто, чтобы представить себе Магнуса в такой позе, нужно очень богатое воображение. Он такой слабосильный, что невольно начинаешь думать, как ему вообще удается надеть на себя подтяжки. Но может, ему помогает Эльса. Медсестра. Магнус Видар Вагнссон. Он — по части психологии, заведует «нетрадиционным» турбюро — такой ньюэйджевской конторой под названием «Путь к себе». Короче, помогает людям с пользой провести отпуск. Сидеть дома. Познавать мир дома. Обретать внутреннюю гармонию с самим собой. Не напрягаться, не суетиться. Вот. Он спец по отпускам. Наживается на отпусках других. Этот дом воздвигнут на выдуманных проблемах других людей. Это я так говорю. А мама говорит просто: «Магги-то? Он у нас психолог».

Эльса и Магги живут далеко-далеко за городом, В Граварвоге[93]. Мама ведет машину, Лолла тоже с нами (что сейчас не так уж и плохо), и мы молчим вместе в красной «субару» и ждем, пока печка разогреется как следует. Рождество. А в моей душе до сих нор ночь перед Рождеством, желудок набит тьмой. Я пытаюсь держать глаза открытыми, чтобы набрать внутрь дневного света, — если эту синюю слепоту можно назвать светом. Мы молчим всю дорогу до Граварвога, как будто идем за гробом на кладбище недалеко от старой сватки. Упокоище, помоище… Разницы никакой. Правда, на кладбище ходит больше народу. И там весь хлам подписан. Отмечен крестиками. Типа, все на своих местах. Кладбище, помойка. Там — гробы, тут — мешки. С одной стороны — дедушка, с другой — твой старый видик. Наверно, он в лучшем состоянии, чем старик? Кассета и душа. Душа и кассета. «Перемотайте на начало перед тем, как сдать». На упокоище мы не останавливаемся. Мама ездила туда вчера, ставила свечки на могилу. Они там горят на каждой могиле, и над каждой могилой — сугроб. Гроб.

Когда я вхожу в царство Эльсы, то всегда чувствую себя иностранцем. Наверно, потому, что это слишком далеко от центра, даже с языком у меня и то напряг. Я — Ахмед. Того и гляди на лестнице у батареи начну проверять, не забыл ли я паспорт, и нервничать, что меня не пропустят. Что меня будут обыскивать. Дистанционка. Мама звонит и открывает, и навстречу нам устремляется толпища из трех детей и собачки.

— Ой, привет, мы вас заждались, с Рождеством вас! Хлин, ты так хорошо выглядишь!

Я жду, пока мама переведет.

— Да, эту рубашку ему подруга подарила, правда, ему идет?

— Да, как раз то, что надо. А что, у него завелась подруга? — И смех.

Ну да. Говорят о тебе в третьем лице. Я улыбаюсь, как китаец. Как китаец, у которого завелась подружка.

— Как я рада тебя видеть, Хлин! — говорит Эльса и целует меня.

С этими «близкими» всегда такая фигня: они слишком близко. Я слишком близко от них.

— А ты, как всегда, полна энергии, — говорю я.

— Что? А?

— Полна энергии.

— Энергии, ха-ха… Проходите…

Вид у Эльсы не такой уж праздничный: домашняя униформа — наверно, в этом доме все жильцы ходят в одинаковых спортивных футболках, не хватает только надписи на груди: «Снидменги 22–28», или как у них там называется эта улица. Все трое детей маячат в дверном проеме и грозно смотрят на меня, как маленькие пограничники с собачкой (какой-то «Дюраселл» в пуху). Она вовсю пыхтит рядом со мной, как полицейская собака, работающая по конопле, которая обнюхалась кокаина.

Я поднимаюсь на борт, сняв обувь. Самолет полностью укомплектован. Нам предстоит четырехчасовой полет. Рейс некурящий. Эльса стюардессится взад и вперед с чашками и печеньем. Пилот Магнус в своем хозяйском кресле, почти горизонтально лежит, вооружившись пультом, который он нацелил на телевизор, стоящий на почетном месте в углу, как елка, а дети вокруг как свертки с подарками. «TNT». «Cartoon Network». Тед Тёрнер и Джейн Фонда (ц. 90 000). Они на яхте. Справляют Рождество в гологрудом виде. Вот. А внизу у них, поди, все волосы поседели.

Тед и Джейн. Пришел папа со своей Сарой (ц. 45 000) — хоть какое-то развлечение, — и бабушкой. Бабушка — это социальная проблема. Ей уже давно пора в гроб, но система здравоохранения почему-то решила оставить ее в живых. Наверно, чтобы на следующий торраблот[94] она развлекала обслуживающий персонал. Я целую бабушку. Она поднимается, чтобы поприветствовать меня, и вся трясется. Когда бабушка вытягивает руку по направлению к моей шее, такое впечатление, что она пляшет хардкор-техно. Ну, старушка, ты даешь! Наконец хоть кто-то в танце выдает по сто двадцать тактов в минуту. Пока я лобызаюсь с вибрирующей бабушкой, я пропускаю то, как мама здоровается с папой, но успеваю к тому моменту, когда он жмет руку Лолле. Ничего особенного. Семейство Магнуса заполняет пространство дивана. Родители и сестра (ц. 2 000) в светлых лотерейных костюмах. Три варианта Маггиного брюха. Сидят там, как невинные младенцы, как будто у них в жизни никогда ничего не было, как максимум, какая-нибудь выплата займа. Как будто их всех только что расклонировали из образцов ДНК из пуза Магнуса.

Я здороваюсь с ними за руку, тянусь через стеклянный столик. Ни с того ни с сего говорю мамаше (ц. 2500): «Здравствуй, ты меня узнал?» Сын Маггиной сестры, тинейджер, выбивается из общей закономерности, как будто он лет на семь старше всех остальных. Он сидит, худой и хмурый, на отдельном стуле рядышком, руку положил на подлокотник дивана: мрачный боевик, захвативший их всех в заложники. Следит за ними. Мне достается место у окна, рядом с мамой и Лоллой, напротив папы, Сары и бабушки. Я собираюсь пристегнуться, но не могу найти ремень. Ну вот так… По-любому, пока у них горит только табло «Не курить». Диван — эдакий кожаный агрегат, полное новье, повернут как-то странно, к окну, выходящему во двор. Как в витрине. Мы сидим в мебельном салоне, вдвенадцатером, и смотрим на улицу. Пейзаж бледноват: белый двор, сугроб у мангала и другие дома. И все же: одно деревце слегка колышется. Но для развлечения это как-то бедновато. Этого слишком мало, чтобы об этом можно было спокойно молчать.

Эльса: Ну, как у вас дела?

Мама: Да ничего…

Эльса: Как у вас вчера все прошло?

Мама: Мы хорошо посидели, встретили праздник…

Эльса: Нет, я имею в виду, погода у вас какая была? У нас тут все время такой ветер…

Мамаша Магги: Да, вчера была такая метель — настоящий буран.

Мама: Правда? Да что вы говорите! А у нас ва-аще никакого ветра не было, все тихо.

Хлин сказал: Погодка прямо как для гриля.

Эльса (со смехом): Правда? Он прямо так и сказал?

Магги (с ухмылкой): Вы вчера что-то жарили на гриле? Жаркое для праздничного стола?

Я (с идиотской улыбкой): Да, да.

После этого — пауза. Я чувствую себя так, будто сморозил глупость. Голод и бессонница скоро доконают меня. Желудок как дрянное радио, настроенное на «поиск». Хочу кофе с печеньем. Завтрак. Я обращаю свои молитвы к кофейнику, который попыхивает себе на кухне и извиняется за промедление кряхтением, как человек, который слишком надолго засел в сортире. Рассматриваю Сару, чтоб не срубиться. Да… Она чем-то похожа на Джейн Фонду. Божество, покрытое морщинами. Да… Джейн — бутылка, а она — банка. Сара — бывшая царица ночи, а теперь — массовик-затейник в кафе «Розенкранц». Темноволосая, накрашена темным, с налетом испитости на лице, помимо макияжа, — или это такой свет от лампы? В ее глазах я насчитал 1040 (20×52) уик-эндов (блестящая карьера от дискотеки «Глёймбайр» до отеля «Исландия»), а потом опустил глаза. Подозреваю, что папа у нее сто пятьдесят шестой. Она сказала в каком-то интервью, что перевалила за сотню. Вот был бы прикол, если бы они все вместе пришли в бассейн. Сара. Бассейн… Где она, а где я! Я спал всего с шестью, не больше. До смешного мало. Да… Во мне что-то не так. Вот я весь. С моими шестью в джакузи, а Сара в это время плавает со своей сотней в глубоком бассейне. Да я бы со своими и в джакузи не сел. Мне ни разу не попалось никого дороже 30 000, а это, по-моему, такая цена эскорт-услуг в Амстердаме. Ну да… Хофи вначале тянула на 40 000. «Почему ты мне тогда за это не заплатил?» Ведь так она сказала? Я потягиваюсь на диване, пытаясь принять горизонтальное положение, чтобы проверить, нет ли у папы на запястье номерка на синей резинке[95]. От стекла на журнальном столике блики.

Мама: Хавстейнн, а твоя мама у тебя была?

Хавстейнн: Да, а еще Гейри, Сарин брат.

Бабушка: А? Где я была?

Папа: Я ей сказал, что ты вчера была у нас в гостях. Вчера вечером.

Бабушка: Да, да… А я надолго оставалась?

Папа (с улыбкой): Нет-нет. Мы тебя к десяти отвезли домой.

Бабушка: Вот и хорошо. Мне надо вовремя ложиться.

Я представляю Сару голой. Нет, лучше опять одеть. У нее груди приспустились, надо подкачать. Она на них слишком долго ездила. Это не здорово; я о них столько слышал, о них в свое время много говорили. Деликатесы. Я представляю, что я голый рядом с ней, одетой. Сережки на ней, наверно, шестьсот семьдесят третьи по счету. Дырки в ушах растянулись. «Where have all your earrings gone?»[96] Что же это за песня?[97] Эльса принесла кофе.

Мама: Ты новые чашки купила?

Эльса: Да, правда, красивые? Мы их покупали в Бостоне этим летом. Лолла, тебе сидеть удобно? Дать тебе стул?

Лолла: Нет-нет, все нормально.

Лолла сидит между мной и мамой. Коленка, коленка. Коленка, коленка.

Папа: Ну, как, Вагн, у вас там много снегу намело?

Вагн… Вагон… Да, точно, его зовут Вагн. У Магги отчество Вагнссон.

Маггин папаша: Ну, пожалуй, побольше, чем у вас в городе.

Папа: Ага.

Маггин папаша: А вообще я считаю, нам этой зимой просто повезло.

Папа: Правда?

Маггин папаша: С тех пор, как у нас появился джип, — совсем другое дело.

Папа: Ты джип купил?

Маггин папаша: Да, знаешь, «тойоту» — новье. Теперь стало гораздо легче.

Папа: Легче, говоришь?

Маггин палаша: Да, совсем другое дело, не то что когда…

У тинейджера глубоко-глубоко под напластованиями спортивных кофт пищит телефон; диванное семейство непроизвольно дергается и смотрит на него с ужасом в глазах. Вдруг ему пришел приказ пустить их в расход? Парень дает звонку отбой и смотрит на телефон.

Маггина сестра: Кто звонил?

Тинейджер: По-моему, папа.

И снова молчание. Все думают об этом папе. И все представляют, как он сейчас звонит по телефону. Из автомата возле тюрьмы на Литла-Хрёйн, по телефону в машине перед закрытым кафе на мысу Гранди, по мобильнику в темной студии в Хабнарфьордуре…[98]

Папа: Японские джипы сейчас стали такие клевые.

Маггин папаша: Да, интересные такие машинки…

Интересные? Наверно… Я рассмеялся. Где-то глубоко во мне, по бездорожью, где только на джипе и проедешь, канает на пониженной передаче смех. Ну-ну… Кофе жидковатый. Молчание. Мы все смотрим в сад. У нас тут снова мебельный салон. Мы следим за тем, как восточный край неба мало-помалу темнеет, как гора Ульварсфетль борется за жизнь со всепоглощающим мраком, эта борьба заведомо обречена, геройски безнадежная борьба, ее сотрут с карты видимого… Что мне лезет в голову? Откуда такие фразы? Из книг. Читать вредно. Книги — для бездуховных. Дух сам придет, надо лишь вдохнуть его. В невыкуренной сигарете мыслей больше, чем в пятитомнике исландских саг.

Смотрю на Лоллу. Она смотрит на меня и беззвучно спрашивает, можно ли здесь курить? Я мотаю головой. С какой стати она поехала сюда с нами? Добровольно вызвалась исполнить чужой гражданский долг. Она здесь как самокрутка в пачке «Салема». Вдруг я перевожу взгляд с Лоллы на папу. Он смотрит на меня. Взгляд совершенно трезвый. Перевожу взгляд на Сару: сорри, Сара, сорри — и пробегаю взглядом по дивану. Семейство магнусовых. Пузо, пузо, пузо. Такой публике больше всего подошло бы сидеть в джакузи с массажным приспособлением. Чтобы были видны только головы. Так будет спокойнее, брюхо в надежном месте. Я уже собрался спросить: «А джакузи у вас есть?» — но у меня за спиной возникла Эльса с кофейником.

Эльса: Хлин, еще кофе?

Я: Давай.

Эльса: Ну что, Хлин? Ты все сидишь и молчишь…

Я: А сколько стоит ваш диван?

Эльса: Что? Сколько стоит? Господи, я уж и забыла, за сколько мы его покупали. Магги, а ты помнишь? А почему ты спрашиваешь?

Магги: Ты хочешь купить у нас диван, Хлин?

Я: Да, у вас такой удобный диван.

Маггина мамаша: Вот я тоже думаю, какой у вас удобный диван.

Я: Да, жутко удобный. Просто одно удовольствие здесь сидеть. На нем.

Маггина мамаша: Да, и цвет тоже такой веселенький.

Я: Ага, удачный цвет.

Магги: А сколько бы ты за него дал?

Я: Ну… Не знаю…

Мама: Боюсь, Хлинчик, что это слишком дорого, ты не потянешь.

Магги: Он может купить его в рассрочку.

Эльса: Магги!

Маггина сестра: Хлин, а где ты работаешь?

Я: Я?

Маггина сестра: Да, ты. Кажется, что-то с компьютерами, правда?

Я: С компьютерами?

Маггина сестра: Да. Эльса, ты вроде так сказала? Что он работает на компьютере?

Эльса: Вроде так. Знаешь, вообще, когда меня спрашивают, где работает брат, я прямо не знаю, что ответить. Хлин, вот как мне отвечать на такой вопрос? Что мне сказать, чем ты занимаешься?

Я: Ничем.

Эльса: Ничем?!

Я: Да.

Эльса: Прямо не разберешь, ты шутишь или всерьез…

Я чувствую, что остальные смотрят на меня, а мне не удается сделать вид, что это шутка (а разве я пошутил?), — и мое «ничем» наполняет воздух, проделывает в воздухе дыру, воздушную отдушину. Семейство на диване забеспокоилось, кожа скрипит, а они шарят под сиденьем в поисках спасательного жилета. Стюардесса Эльса пытается успокоить их и берется за кофейник:

— Кому налить еще кофе? Сара?

Сара: Да. Чуточку.

Невинное журчание кофейной струи в тишине делается невыносимым, режет ухо. Я смотрю в пол и ищу мигающие лампочки, указывающие, где запасной выход: мне надо что-нибудь сказать. Но бабушка, этот гений Альцгеймера, спасает положение.

Бабушка: Стейни! Как вы вчера отметили?

Пана: Ты же была с нами. У нас все прошло замечательно.

Бабушка: Да… Ты меня заберешь?

Папа: Что?

Бабушка: Который сейчас час? Мне рано ложиться. Мне нужно как следует высыпаться.

Папа: Еще рано. У нас еще полно времени.

Бабушка: Да. Ты за мной заедешь?

Папа: Да, да. Заеду, не волнуйся.

Эльса: Слушайте, я же совсем забыла. Мы вам показывали видеозапись, наше застолье во дворе летом? Папа, ты ведь ее не смотрел?

Папа: По-моему, нет.

Эльса велит Магги подняться из хозяйского кресла. Это само по себе зрелище: смотреть, как психолог поднимает себя приспособлением для регуляции спинки, как подъемным краном. Они решили посмотреть доморощенную видеозапись, но когда дошло до дела, оператор с семьей не смогли отыскать кассету с записью застолья во дворе и вместо нее решили поставить кассету с записью прошлого Рождества, которую всем непременно стоит посмотреть. Небольшое возмущение со стороны детей, которых потревожили в самый разгар мультика про Аладдина. Телевизор выкатывают на середину комнаты перед окном, а дети садятся на стол с ногами и забирают печенье под самым носом у своих двух бабушек, которые наперебой болтают с ними. Детей три штуки. Младшенькая, насколько я помню, девочка. Но уточнить это нет никакой возможности. Тут требуется детальный анализ. Зато двое старшеньких — стопудово пацанята. Пятилетний племянник глядит на меня так, словно всерьез думает подать на меня в суд за изнасилование. Собачка прошерстила местность под столом, выглянула и теперь обнюхивает мои носки, а потом чихает от них. Карапуз смеется: «Фроди решил, что у тебя носки пахнут!» Я пытаюсь свести все к шутке, тянусь за печеньем, которого мне не хочется, и говорю: «А я думал, ему запах носков нравится». Но детей невозможно заткнуть, разве что конфеткой или соской. Племяш отвечает: «А ему не нравится, как носки пахнут у вонючек. Таких, как ты!» Бабушки цыкают, мама ругается. О’кей, я вонючка. Устами младенца, как говорится… Я вонючая бомба. Хлин Бьёрн вонь вон-вон… Из затылка у меня свисает веревочка. Стоит за нее кому-нибудь дернуть, и Сара разденется до лифчика и начнет сосать у меня, а Лолла, так уж и быть, пусть бьет меня по щекам своими грудями, вот будет улет…

Но вот все вернулось на свои места: кассета в видик, Магги на кресло, и у нас Рождество — опять. Повторный показ. Это оказалась запись прошлого Рождества, здесь же, в этой же гостиной. Гости те же, нет только Лоллы. Ракурс — из хозяйского кресла. Ленивые-ленивые движения оператора. Он дает панораму семейства на диване, на них всех примерно такие же лотерейные костюмы. Папа в телевизоре говорит.

Папа: Ну что, Вагн? Ты, говорят, джип купил?

Маггин папаша: Да, разорился на «тойоту», машина — новье. Теперь у нас совсем другая жизнь.

Папа: Правда?

Маггин папаша: Да, точно, совсем другая жизнь. Совсем все стало по-другому…

Сканирую диван. У всех на лице улыбки. Быстро смотрю на маму и Лоллу. Они тоже улыбаются, но у Лоллы улыбка более саркастическая. Святый Халлдоре Кильяне! Что вообще происходит, блин, на фиг! «Совсем другая жизнь…» А вот не совсем! Я чувствую себя как Эйнштейн в гостях у Франкенштейна. Я — Эйнштейн в гостях у всех Франкенштейнов в истории мирового кино. Эту публику надо похоронить вместе с их «хоум видео» — как фараона со всей амуницией, — чтоб они могли смотреть его на том свете. Или мы уже на том свете? На том берегу. Фьорда.

Ну да… Может, вместо того, чтоб идти на семейный обед, лучше смотреть его по видику? Тогда не придется ломать голову, что тебе говорить. В прошлом году вроде бы было веселее. Рождество-94 удалось на славу. Действительно, почему бы не повторить его? Минут через десять я точно засну. Смотрю на бабушку. Даже она зевает, а уж она вроде бы ко всему должна была привыкнуть за долгие годы альцгеймера. Я вот-вот уроню голову на грудь, но вздрагиваю, потому что из телевизора слышится голос Магги-ной сестры: «Хлин, а ты сейчас где работаешь?» Ну я и даю… На видеозаписи я в другой рубашке и бормочу что-то насчет компьютеров. Потом прибегает собачка и чихает от моих носков…

Засыпаю.

Мне снится джакузи. Я сижу там со всем семейством. Мы сидим в джакузи на диване. Мы полностью одеты. Я перднул. от этого разом включились все массажные примочки, с громким бульканьем и хлюпаньем. Эльса просит меня сделать так еще раз, ей надо заварить еще кофе. Мама рядом со мной, в промокшем костюме, она встает…

Просыпаюсь.

Лолла встала. Нам пора домой. Я восстаю из мертвых. Кажется, никто не заметил, как я отрубился. Или как? Мама помахивает сумочкой. Значит, настала пора прощаться. Чтобы сократить прощание — это пятнадцатиминутное торчание на пороге, походы на кухню за рецептами салатов и треп о том, что «надо непременно еще раз так собраться», — я незаметно проносочиваюсь в туалет. Мне надо протиснуться между диваном и какой-то пальмообразной фигней в кадке, и я ненароком задеваю затылок Маггиного папаши. Весьма неудачно. Проснулся я, как обычно, с эрекцией, и мой приятель наталкивается на редковолосый затылок. «Ой, извини», — говорю я. Ваги взглянул на меня, и я вижу в этих насквозь проджипленных перестрахованных глазах слабый намек на уважение, и он отвечает: «Ах, извини, ничего, ничего». Может, с этим контингентом так и надо? Эрекцией — прямо по затылку?

Эльсин и Маггин сортир. Он пользуется «Расо Rabanne». Электрической бритвой. Лентяй. Я уже готов раздрочить свою эрекцию, но Эльсина упаковка «Тампакса» выкачивает из меня всю кровь. Elsa Always Ultra Nice[99]. Сажусь на унитаз, поджидаю, пока он обмякнет, чтоб его можно было загнуть и помочиться.

Член. Два разных характера. Когда болтается и когда стоит. Все равно как человек: пьяный или трезвый. Когда мой дружок в ударе, он отрывается по полной, и на уме у него всякая крейза, а когда он не стоит — он незаметный, смущенный, покоится на подушке из яиц, и его безумно мучит совесть за вчерашние безумства, и он только и способен, что мочиться прозрачной колой.

«Мочиться сидя». Кто-то чересчур крутой брякнул, что так делают одни бабы. Они, наверно, эрекции в глаза не видали. На ручке двери Эльсино полотенце. Нюхаю его. Запах похож на мамин, только здесь, пожалуй, больше «Джонсонс Беби». Спускаю за собой в унитазе. Хочется что-нибудь стибрить, однако после трех часов без курева я совсем загибаюсь. Но вот нахожу в шкафчике коробочку с таблетками в гнездах. Если я вытащу следующую, у мамы появится еще один внук. Доброе дело? Может, это будет Хлин Бьёрн-младший? Да. И я приду на его конфирмацию: старик-дядя, с таблеткой на ватке в коробочке, оправленной в красивое ожерелье, попрошу минуточку внимания, произнесу небольшую речь, в которой расскажу о происхождении этого конфирманта и сделаю философский вывод, изящно сопоставив полграмма белого вещества и целую человеческую жизнь.

Потом вручу подарок, и новоиспеченный конфирмант бросится мне на шею, в своем дурацком костюме, с пухом на верхней губе и парой припудренных прыщей на лбу, желая сказать: «Спасибо! Ты спас мне жизнь!» — но сообразит, что это не совсем то, и скажет:

— Ты создал меня!

Я чувствую себя Богом, когда вытаскиваю одну таблетку из гнезда. Кладу ее в карман хофийской рубашки и умываю руки, немного повозившись с краном и смесителем.

В коридоре натыкаюсь на Эльсу. Она со смехом спрашивает:

— Ты что, сам с собой разговаривал в ванной?

— Нет. Я просто не сразу разобрался с краном. Я думал, что это такое новейшее устройство, которому надо подавать команду голосом, говорить: «вода» или, там, «горячая», и все такое.

Эльса разражается звенящим сестринским смехом; она мила.

— Хлин, ты у нас такой оригинал!

Моя сестра милая — и все тут. Потом она приводит меня обратно в ванную и показывает, как пользоваться краном. Чтобы с ним разобраться, надо быть специалистом. По-моему, это «Сони». Потом она улыбается, и наши глаза встречаются в зеркале на дверце шкафа, и я сохраню этот кадр: вот брат с сестрой. Мы, в общем, похожи, если не брать в расчет очки. BG и Ингибьёрг[100]. Единственное, чем мы отличаемся, — это тем, чем вообще мужчины отличаются от женщин. Я пошире в плечах, но лицо то же, только у нее все меньше и субтильнее, кроме глаз и губ. Вот оно что: женщинам достались самые лучшие органы чувств. Вкус и зрение. А нам, яйценосцам, — обоняние и слух. Вот именно. Под конец мы превращаемся в старые подушки с огромным носом и ушами: разбухшая длинная картофелина и тяжелые мясистые лопухи, и везде волосы. В одной передаче рассказывали, что нос и уши — единственные места, где волосы у человека продолжают расти даже в морге. Некоторые даже дух испускают от густоты волос в носу.

Наши глаза встречаются в зеркале, а за ним — «Таинственное исчезновение таблетки». Вот так.

Когда мы выходим: Сара и Лолла рука в руке. Мама прощается с папой.

«Ну, — думаю я, — облобызайтесь хоть разочек for old times sake[101], хотя бы ради нас с Эльсой!»

Эльса: А ты у мамы останешься до Нового года, так ведь?

Лолла: Да, а может, и дольше.

Эльса: Может, вы с Хлином придете к нам тридцать первого, раз мама все равно уезжает на север.

Лолла смотрит на меня. Я очками сигнализирую: нет, нет, нет. Хотя это на самом деле очень трудно. Она говорит:

— Ну, не знаю, наверно.

Когда Эльса целует меня, маленькая висюлька в моей голове начинает выпевать старый рождественский шлягер. Песню Эйрика Хёйкссона и Хатлы Маргрет (ц. 125 000): «Мой подарок ты откроешь — / Он дороже всех сокровищ / Я царю над твоими мечтами». У меня фальшиво получается.

Мы досубарились до центра города. Рождественская тьма воспринимается почему-то более сносно. Точно так же, как святая вода вкуснее простой. Наверно, это самый лучший опохмелятор. Так говорят. Они сидят впереди, шерочка с машерочкой, а Хлин Бьёрн на заднем сиденье, шестилетний, небритый.

Хлин: Ну, Лолла, тебе не расхотелось вливаться в нашу семью?

Лолла: В семью?

Хлин: Да. You are family[102]. Теперь ты — наша семья, Лолла. Это было испытание. Но ты его выдержала.

Лолла: Да ну?

Хлин: Да. Саре вон в прошлый раз пришлось петь псалом «Вифлеемская еда». Жалко, что у них кассета закончилась раньше.

Мама: «Вифлеемская звезда».

Хлин: Да-да, вот именно. Ее заставили это петь. «Вифлеемскую звезду».

Мама (к Лолле, но смотря в сторону Большого проспекта): Такой уж он у нас.

До меня это не сразу доходит, я подвигаюсь вперед между сидений.

Хлин: Что ты сказала?

Мама: Ничего. Я с Лоллой разговаривала.

Хлин: Да что у вас за тайны мадридского двора? Что там между вами?

Мама: Да так, ничего…

Лолла (осклабясь на меня): Ничего. Только ты… Вот сейчас.

Мама: Хлин, ты говорил, что тебе нужно в ларек? У тебя вроде сигареты закончились?

Хлин: Сейчас же все закрыто?

Если маме втемяшится что-нибудь в голову… Ларек — значит ларек. Мы, точнее, мама объезжает три торговые точки и наконец останавливается на Мысу. Меня вынуждают покупать сигареты.

Можно сказать, перед ларьком гололед. Девушка (ц. 6 000) выходит мне навстречу, словно старая песня Принса. Она говорит: «Хай». Ставит меня на стоп. Я отвечаю, что у меня все нормально — и вдруг соображаю, что это Торбьёрг, или Тор-как-ее-там, и что я с ней спал. Я помню эти времена. Тогда она тянула на 25 000 и сидела на полу в «Сафари». Она была № 2. Ну ладно. Она произносит несколько фраз о рыбоводческом училище в Норвегии, и, принимая во внимание пятиградусный мороз, я должен был бы совсем охренеть, но я прислушиваюсь к ее треску о треске с завидным терпением. Лоллины глаза в машине. Ее губы шевелятся. Я вдруг вспоминаю, что эта самая Тор-как-ее-там в первый раз сосала у меня. То есть в первый из единственных двух раз. Поэтому я не могу просто так оТОРваться от нее. Если девушка делала тебе минет, начинаешь больше обращать внимания на то, что вылетает у нее изо рта. Даже если это «икра и все такое. Надеюсь, что у меня там все будет нормал». Я даже смеюсь над этим.

Потом с неба падает какой-то сор, и мы говорим: «С Рождеством!» — и у меня настроение поднимается, как хуй, становится совсем праздничным, я рысью вбегаю в ларек. «Пачку „Принца“!» — продавщице (ц. 75 000). По дороге обратно в машину напеваю «Purple Rain»[103] под градинами. Я вижу, что мама и Лолла разговаривают. Но вот я плюхаюсь на заднее сиденье. Молчание. Я жду, что они спросят меня, что это была за девушка, и я смогу с гордостью рассказать им о своем первом минете, но они молчат. Мама включает радио. Хор. Мы молчим хором.

Вечером у меня в комнате. Их что, мучит совесть? Они неестественным голосом зовут меня играть в игру. Я не играю в игры. Я не читаю книг. Я не смотрю сериалов. (Кроме тех, в которых продолжение никогда не следует. То есть «Стар Трек» и «Секретные материалы».) Все это просто выдумки. Это не по моей части. Мне больше по душе реальность, то, что происходит на самом деле. Я читаю только газеты. Я смотрю фильмы, чтобы наблюдать не героев, а актеров. Я не играю в игры, но они что-то слишком настаивают.

Мы играем в «Stationary», какую-то суперпуперсовременную нью-эйджевскую игрушку, которую Лолле подарили на это Рождество. Примерно то же, что «Pictionary» и «Actionary», только там надо совсем замереть и смотреть в глаза игроку и по ним угадывать ответ. Безнадежно. Они меня задвигают. Между ними что-то происходит.

* * *

Между Рождеством и Новым годом мама уезжает. На север, в Кваммстанги[104], к своей сестре Сигрун (ц. 4 000). Туда, где другая (примите во внимание!) датская бабушка прозябает в доме престарелых, она уже расставила все восемьдесят лет своей жизни в альбом, а лбом прижалась к стеклу в зале отлетов. Дом престарелых — зал в аэропорту. Все томятся в вечном ожидании перед отлетом на небеса. А рейс все задерживается. А мне влом тащиться на север — на сервер этой семейной программы. Я туда однажды ездил, точнее, я был там проездом, когда мы с приятелями мотались в Хунавер на День работника торговли[105]. У бабушки все лицо изрезано морщинами, и для того чтоб разглядеть на этой резьбе хоть какое-нибудь выражение, приходилось напрягать глаза. И уши тоже напрягать, чтоб понять, что она говорит. «Эльсе», Ее старый зеландский язык во рту устал обращать датские мысли в исландские слова. Зато Сигрун была классная, пожарила нам яичницу и пригласила посмотреть развлекательное шоу. Но местный локальный национализм из них так и пер. От дивана перло потом. Как если бы тебя укрыли спортивным носком. Наверно, они там слишком много работают. Они в своем Кваммстанги пристают к-вам-с-ганго. Пока Сигрун жарила нам яичницу, мы сидели в машине и слушали Clash.

Мы остались в городе: я и Lollipop[106]. Берем в видеопрокате кассету. Заказываем пиццу. Курим. Нам хорошо. Рози и Гюлли к нам заглядывают. Она отвечает за меня, когда мне звонит Хофи. Мы даже вместе заходим в бар.

«Ты что, с ней? С этой вот?» — «Нет, это мой отчим».

И вот она исчезает в застольной тьме Рейкьявика и домой не приходит. Я жду до утра, уже дошел в этом занятии до 68-й программы, смотрю любительские гонки на горных велосипедах в Испании, где-то в стране басков. Их засняли этим летом. Репортер берет у гонщиков интервью, когда они финишируют. Они отвечают, такие запыхавшиеся. Лоллы все нет. По сравнению с другими непонятными мне языками, испанский — очень даже ничего. Да, эти велогонщики, баски, — просто гении. Выхожу в коридор. Теперь я — мама. Пасу ее. Тащусь в комнату Лоллы. Неприбранная постель, на полу какая-то сумкообразная кожа, на стуле длинная футболка, на столе гигиеническая помада. Mott the Hoople. Чувствую себя ка-ким-то домушником, когда пробираюсь в эту пробирку. Нет, скорее, сыщиком: Кто она? Кто такая Лолла? Кожаная сумочка — как мешок в той сказке, знаете, про «душу моего Йоуна»? Про то, как старуха положила душу своего умершего пентюха в мешок и тайком пронесла в рай. Мешок для души. Душевный мешок. Содержимое: затасканный шарф, щетка, еще помада, книжка, записная книжка, адреса, телефоны, к страницам прикреплены фотографии. Четыре кадра из Лоллиной жизни. Лесбийская поездочка в Дублин, подружки в кафушке; Лолла на вечеринке в темных очках; смеющаяся Лолла обнимается с каким-то Бартом (такая помесь Барта и О. Дж. Симпсонов[107]). А вот Лолла с мамой; снято в какой-то аудитории, в таком классе, как будто они на каких-то курсах. Курсы лесбиянства на Фарерах? У обеих руки за спиной. Между ними небольшая дистанция. Сейчас на фотографиях все смеются. «Улыбнитесь, вас снимают». На старинных фотографиях все такие серьезные. Потому что тогда человека фотографировали всего раз в жизни, и стоило это немерено. Как на тебя будут смотреть лет через пятьсот? «А вот это прадедушка на какой-то тусовке». На всех фотографиях улыбка — рот до ушей, как у исторического идиота. Как ни старайся, все равно… «Хлин! Ну улыбнись! Зачем так серьезно?» Мы живем в дешевое время. Если так пойдет, никому памятник на Эйстюрвётль[108] не поставят, нечего и думать. Слышу шорох Меня переполняет кровь. Сердце бьется о мысли. В ушах эрекция. Я слышу в них стук… Нет, ничего, все нормально. Листаю записную книжку внимательнее: билет на концерт U2 в Дублине. Ну, Лолла! И заметки: буквы вертикальные, как узор. Какой у женщин твердый почерк!

«Поговорить с Берглинд, забрать С. у Нонни, 5511320 „Здравница“, собрание 9 ч., Гейр подвезет меня», а потом рецепт какой-то соевой фигни, расписание занятий в театральной студии, а еще список всех альбомов Боба Марли. Да. Есть в Лолле растаманский дух.

«Поговорить с Берглинд». Больше ничего. Ничего особенного. Вижу самого себя — как я сижу в потемках и роюсь в кожаном мешочке. Да, эти велогонщики, баски, — просто гении.

Просыпаюсь один дома. Где ее носит? Кого-нибудь подцепила? А как же мама? Я начинаю ревновать — за маму. Моей маме изменять нельзя! «Моя щетина тянется по направлению к ней». Это я так пошутил. Сам смеюсь этому посреди кухни. Тоже мне, юморист выискался. В открытом море без весел — а сам весел. А может, между ними и правда ничего нет? Нет, нет… «Черное». Молоко закончилось. Меня почему-то охватывает какое-то необъяснимое отчаяние, когда я стою перед открытым холодильником. Я остался совсем-совсем один… Даже молока нет… Стою, уставившись в холодильник. Он — как мое отражение. Холодный и пустой, а свет включается только тогда, когда открывают дверцу. А в другое время там студеная колючая тьма. Холодильники обманчивы. Никто ни за что не увидит, каково им на самом деле. Холодильники молча стоят себе в углу и смотрятся хорошо, белые, блестящие. А внутри они полны холодной тьмы и горя. Как ни пытайся незаметно подкрасться и быстро-быстро открыть — не-ет, фигли, лампочка уже загорелась, и они довольные и радостные. Я — холодильник. С холодильниками при перевозке надо обращаться осторожно. Надо дать им сутки постоять, прежде чем опять включить в розетку. Я не хочу, чтоб меня перевозили. Вот, помню, в деревне… Сперва никакого контакта не было. Несколько дней подряд молчал. И ничего не понимал. Крестьянин чего-то ворчал на своем зверином наречии[109]. Я его понимал только, когда он обращался к животным. Разносил их на все корки. Собаки у него были падлы, коровы — шлюхи, овцы — дьяволы, кошки — говнюки, куры — бляди, и так все, кроме лошадей, — тогда появлялось какое-то уважение. Это как у нас в баре. Все ругают всех, кроме тех, на кого им охота вскочить верхом.

Я предпринимаю одиночный поход в магазин — и тут выясняется, что сегодня воскресенье. Это добивает меня окончательно. Нет ничего хуже воскресений. Они такие пустые. Воскресенье — как башка дурака. Это какое-то старинное явление, с тех времен, когда работали все. Пережиток рабовладельческого общества. А воскресенье между Рождеством и Новым годом… — это кагор в святой воде. Я иду по улице Скоулавёрдюстиг с такой мрачной рожей, прямо как у Стива Мартина. Наверно, выглядит смешно, только смотреть некому. Зрителей нет. Без оператора человек. — ничто. В будущем у каждого будет свой личный оператор. Я серьезно. Мне надо вести телепередачу. Я однажды послал на телевидение такое предложение, по-моему совершенно гениальное, идея очень простая, и для них недорого: «Смотрим телик вместе с Хлином Бьёрном». Пульт будет у меня. И я ношусь взад и вперед по каналам… Мне так и не ответили.

Один, без мамы, ищу по всему городу молоко. Наконец отыскал пакет в ларьке. Про холодильник у меня хорошо получилось. Через каждые несколько недель его надо отключать, размораживать: я в гостях у Хофи. Но эти выходные я, скорее всего, проведу по-бесхофийиому.

А потом будет тридцать первое… Я говорю «хай», имея в виду «бай», кому-то, кого часто встречал в «К-баре». Это такой бай-ковый чел. Люди меня раздражают. Почему? А вот раздражают, и все. По крайней мере, «live»[110].

Лолла до сих пор не вернулась. Не нравится мне это. Одно дело, когда сам хочешь побыть один, а другое дело, когда тебя бросили одного. Домашний арест. Выкинуть ее из головы! Это такой тип — ей доверять нельзя. Черноволосый чертик с бедрами-мальчиками. Она где-нибудь по ахмедам шастает. Где-нибудь бисексуалит с обоими полами. Или растаманствует на каком-нибудь чердаке с самокруткой в пещере тампаксов, косеет от косяка, курит причинным местом. Лолла! «Поговорить с Берглинд». Вдруг за этим что-то стоит? Она хочет, чтоб я по ней скучал. Хочет меня увлечь. О’кей. Меня не увлечь. Увлечь. Уф-ф, лечь… Замышиваюсь в интернет. Катарина Бьютипешт. Сбрасываю ей:

«Hello».

А после «хелло» что? Что сказать простой венгерской девушке, которая потихоньку доучивается до диплома в трабантском городе мостов? Совсем выдохся. «Hello»… Смотрю на это «Hello» — слово на голубом экране, — и что прикажешь делать? Это сигнальный огонек на море. Сигнал бедствия. В этом есть Hell[111]. Hell, О! Hell. Без руля и без ветрил на голубом экране. «Hello» — и за ним целое море света… Я спускаю это слово на воду, одно-единственное человеческое «хелло» без экипажа, и оно тонет в море света, исчезает, как… как бабушка в небесах.

Я как-то не в себе. Я не при себе. Я настраиваю дистанционку на «random»[112] и смотрю, точнее, это телевизор смотрит на меня. Пятьдесят три рекламы автомобилей. Белый «ниссан» едет по извилистой дороге и заезжает в ельник. «Nissan Pathfinder». Я чувствую себя белым «ниссаном», который едет по извилистой дороге и заезжает в ельник. «Nissan Pathfinder». Я — белый «ниссан» в лесу. A Pathfinder’a то есть путеводителя, никакого нет. Я еду без водителя по немецкому готическому лесу под звуки симфонического оркестра, чудо техники в глуши, ремнями взнуздан, тормозами подкован, в сиденьях подушки-галоген-гидравлика и все такое… И я уже совсем было собрался позвонить Хофи. Я уже набрал полномера, как вспомнил, что ее папа — зубной врач. Звоню Трёсту. Отвечает Торир. От него проку мало. Минут двадцать подряд рассматриваю квартиру. Кажется, мама забыла внести квартплату за уголок с телефоном. Нет-нет, вроде она эту квартиру не сняла, а купила. Я настолько отдалился сам от себя, что залез в Эльсину коллекцию дисков в гостиной. Этим все сказано. Хотя я туда иногда заглядываю. Там попадаются песни, которые мне созвучны и которые иногда — единственное, что нужно. Большинство из них «спокойные», например «Hello», слова и музыка Лайонела Ричи. Включаю ее и кручусь на полу в гостиной. Home Alone Dancing[113]. Пальцы пианиста, медленная прелюдия, а потом текст: «Hello! Is it me you’re looking for?»[114] — несколько раз, а потом соло. Уникальное гитарное соло. Захватывающее гитарное соло. Как будто ноты забирают обратно в тот момент, когда они слетают со струн. Как будто он гитарой ягоды срывает. А эти гитарные переборы — как будто в человеке перебрали все органы. Это соло переворачивает тебя всего. Бесподобная песня. В прошлом году я в нее врубился. Запал на нее. А раньше ее терпеть не мог. «Are you somewhere feeling lonely? Or is someone lovin’ you?»[115] Девушка была слепая — там, в фильме. И красивая, слов кет. Ц. 120 000. Она слепила из глины бюст Лайонела Ричи — и нос его большой, и губы, где же ты сейчас, мой некрасивый Ричи? — сегодня. А он сейчас лежит в алькове в Беверли-бунгало-хиллзах и ждет песни, но песни все нет. Я ставлю песню по новой, увеличив громкость. Сажусь на диван — сигарета. Между затяжками подпеваю. Слепая девушка. Наверно, неплохо было бы… А еще лучше, если она к тому же будет и глухая. Чем не идеал женщины? Ставлю песню по новой.

Я слушаю «Hello» Лайонела Ричи уже в восьмой раз, полузакрыв глаза на диване, и вот она ступает на ковер в гостиной, слепая девушка… с родинкой и выволакивает меня из голливудской интимности в исландскую холодрыгу. Я тянусь к регулятору громкости и изображаю на лице улыбку, которая должна стать частоколом, за который ничто не проберется… и открываю глаза, как холодильник — дверь с лампочкой:

— Хай!

— Хай.

Она с размаху плюхается в мягкое кресло и кладет ноги на стол. Мы оба ждем, пока ее груди не перестанут колыхаться под синей кофтой. Я ваще. Я еще смею на них смотреть! Это мамины груди. Они принадлежат ей. Лолыч вздыхает, а потом спрашивает:

— Ну как дела?

На этот вопрос я ответить не могу. На него нет ответа. Вот как на него отвечать? Я просто улыбаюсь, и мы решаем прекратить эту болтовню, она тоже улыбается. И пробует еще раз:

— Что новенького?

— С возвращением!

— А-а… спасибо.

— Ты где была? Тусовалась?

— Ага… Мы пошли в гости к Асдис, а она решила нас взять с собой в Акранес[116], у ее друга был день рождения. Все было так здорово… А ты? Чем занимался?

— Я? Ну, сидел дома, слушал музыку, и все такое…

— Ага. Значит, вот она какая — «обратная сторона» Хлина Бьёрна?

— Да, похоже на то.

— У тебя закурить есть?

— Да.

Мы становимся серьезными, как всякий, у кого в руках огонь. Вот, Лолла, на тебе, продымись. Тебе это полезно, ты моталась на Акранес. «Акраборг» колыхал твои груди в легкой качке. Во, хороший видеоряд: покачивающиеся груди на корабле! Только это, и больше ничего. Плоть — это вода. Женщина — море. А я — боящийся воды суслик с пенопластовой досочкой.

— Вы как, на «Акраборге» плыли?

— Да. А ты в Акранесе бывал?

— Я? Нет, я дальше пристани не совался.

— Ага…

— Да.

— А в Копавоге[117]? Туда ты хоть ездил?

— Нет. Хотя, постой, по-моему, я туда как-то попал на одну тусовку.

— Ты никуда не ездишь?

— Никуда.

— Что ты вообще за тип?

— Я? Само совершенство.

— Ты монах. Монах, и все. В мамином монастыре.

— Ага.

— И в тебе есть что-то такое… милое. Ты такой мальчишечка.

— Ага.

— А о чем ты вообще думаешь? Каким ты видишь себя в будущем?

— Ну, просто… В доме престарелых, и что я перед видаком пытаюсь поднять Его.

— А как же девушка?

— Хофи-то?

— Да. Ты с ней ничего не связываешь?

— Нет. Она такая, как будто в клинике работает, только это еще не совсем клинический случай.

— Ну и что в этом плохого? Я тоже одно время работала в клинике.

— Да не в том дело. Дело в том, что она вместо какого-нибудь полоскания всегда предлагает тебе чувства.

— А тебе чувства не катят?

— Не-а.

— А Лайонел Ричи?

Мы оба улыбаемся, а потом она добавляет:

— Поставь эту песню еще раз. Дай мне послушать.

Мне неохота, а надо. «Хелло» звучит еще раз, но уже по-другому. Отстойная песня. Одни розовые сопли. Я чувствую себя так, как будто сам сочинил всю эту муру. Я улыбаюсь Лолле идиотской улыбкой, а она улыбается мне в ответ, но не так по-идиотски. С каждой затяжкой мое лицо разгорается все сильней и сильней, из меня выходит совсем мало дыма. Такое ощущение, будто Лолла сидит внутри меня. Огонек сигареты — маленькая пылающая родинка. Каждый раз, когда она затягивается, у меня внутри все жжет. Для меня это тяжелейшие минуты в году. Слава богу, их осталось немного.

* * *

Я выношу мусор. Да. Канун Нового года — старый день. От него запах гари, хотя взрывать петарды еще не начали; в воздухе пахнет паленым. Последний день на жаровне. Небо табачно-желтое. Облака старые. Если пойдет дождь, он будет прокисшим. Безветрие, приятная степень загрязненности. Море густое и клейкое, вся вода комками. Последний срок реализации всего. Все в последний момент. По городу развозят годовые запасы разочарования, на улицах «лежачие полицейские» — сметенные в кучу обломы. Подтаявший снег как смерзшиеся разбитые надежды. Грязные сугробы — заплесневелые мечты. Канун Нового года — сгущенный день, 364 дня спрессованы воедино в вакуумной упаковке.

Я кладу мусор — год в бак-гроб. А где же дворники? Могильщики дней. «Могильщики дней»! Какие-то сантименты лезут в голову в эти последние сантиметры старого года. Лирика. Рылика. Наверно, потому что я под какими-то непонятными мозольными колесами, которые, кажется, забыл у нас папа. Я даже смотрю на дерево во дворе. Стою и смотрю на дерево во дворе. Дерево стоит во дворе, воздев все свои десять пальцев к Богу, и они с помощью киношных спецэффектов преображаются в десять горелых мослов: черные промокшие костлявые ветки — обгоревший скелет дерева. И черный кот быстро выкатывается со двора и медленно проявляется, как полароидный снимок, у моих ног. Животные и Новый год. Как они относятся ко взрывам петард? Собакам надо давать снотворное или отвозить за город. Но помнят ли они прошлую дозу снотворного? Ощущение времени у зверей. Может, они живут по какому-нибудь мусульманскому календарю? И год у них длиннее? Я как-то смотрел один документальный фильм про то, как лошади собрались вместе поплакаться о своей загубленной молодости. Зоопсихология. Разве люди до этого еще не дошли? Ну вроде какой-то намек на прогресс есть. «Мемуары Трезорки из Хусафетля, записал Гест Торлиндссон». Смотрю на черного кота. Ни с того ни с сего мне кажется, что это не кот, а ребенок, спасшийся во время пожара, обгорел дочерна, пальцы сгорели, от носа мало что осталось, подбородка нет, белка в глазах тоже. Ну да. Какая-то гарь в воздухе. Адский огонь? Вечно из меня прет какая-то библейская чушь. Что такое? Нет, Новый год — не для зверей. Это однозначно для сапиенсов. У старины Торира новогоднего настроения вечером не предвидится. А у Трёста с Марри — гости.

Новый год — конец света в миниатюре. Мини-судный день. Военные учения перед этим, настоящим. Все сердца охвачены огнем… на самом деле всего-навсего новогодним огоньком. Мы пыжимся дострелить петардами до звезд и воображаем, что это взрываются планеты, что в Солнечной системе все сходит с орбит. С небес с ревом сигают кометы, в парашютах сгорают светила, последняя искра падает на землю — и все, и мира больше нет.

Но если посмотреть в телескоп с Сатурна — это всего лишь волоски в бороде Земли в убыстренной съемке.

По каналу «Дискавери» как-то показывали передачу про метеориты. Оказывается, в космосе этих метеоритов немерено, и сколько там сотен тысяч госзаймов назад один из них хлопнулся на берег в Мексике. Он был величиной с Рейкьявик. И Земля, которая в те времена была одним сплошным парком Юрского периода, встретила его, как лицо — ружейную дробь. Метеорит впечатался в щеку Земли, но насквозь не прошел, и старушка (тогда она была невинной девушкой с нетронутой озоновой плевой) выжила. Хотя нет. Для динозавров это стало лебединой песнью. И допелись они до палеонтологического музея. (Ну и хрен с ними. А то были бы мы четвероногими вегетарианцами с лицами как у И-Ти[118].) В той передаче сказали (там был какой-то плешивый космосовед из Канзаса — редкий пух, как озоновый слой над лысиной), что во Вселенной полно метеоритов и они каждый день сгорают в атмосфере, то есть сгорают маленькие, а большой может шандарахнуть по нам хоть завтра, хоть через миллион лет. И тогда может действительно настать конец света. Единственный способ этого избежать — вовремя подстрелить его из ядерного оружия. Беда только в том, что в мире мало астрономов, которые дежурят — глаза в космическое пространство, следят за метеоритами. Их примерно столько же, сколько в аэропорту Кеплавик работников эмиграционной службы. И еще показали, что может случиться; кадры были засняты в прошлом году, когда в Юпитер врезался живописный метеорит и оставил черное пятно, рану на лице. Там показали, как какие-то американские студенты смотрели эти кадры в прямом эфире и визжали от вострога, радовались, как футбольные фанаты, когда эти сто мегатонн взорвались на поверхности планеты. Американцы тупые. Жопы. Хорошо провазелиненные жопы. Ну может, у них самые мощные телескопы и самые совершенные спутники, но… Вот если бы вам самим в задницу вонзился такой пестик весом в сто мегатонн?! Имейте совесть!

В мире полно дроби. «Пиф-паф!» — из ружья. А Земля — куропатка, тяжело летит и меняет цвет каждый сезон. Как будто это что-то изменит. Вдруг мне показалось, что я совсем беззащитен: стою тут на неверных ногах на поверхности гладкой скользкой планеты, которая к тому же еще и вертится (как белка в колесе), а вдобавок еще летит — и не где-нибудь, а в зоне обстрела. Старуха в инвалидной коляске в Сараево медленно катится по улице, от одного сектора обстрела к другому.

Спешу в дом. По радио: «Что было самым запоминающимся в уходящем году?» Я вспоминаю о таблетке, которую вынул из коробочки у Эльсы. Угрызения совести. О чем я думал? Нащупываю таблетку в кармане кожаного кресла, беленькую малютку, крошечный атом в моих пальцах. Рассматриваю ее. Держу в вытянутой руке, как Мел Гибсон в «Гамлете» держал череп и вещал на староанглийском, что вот, мол, когда-то это был такой прикольный чувак, — и я чувствую себя Мелом, чувствую, как в моей груди бродит исландский текст, — только здесь все наоборот. Я беседую с той смертью, которая предшествует жизни, предотвращает жизнь: с крошечной белой черепушкой, сделанной на фабрике, полграмма атомного заряда, который предназначался яичникам Эльсы для защиты от метеоритного дождя из члена Магнуса. Вот эта крошка. Не больше точки над «i» в будущем имени того, кого пробудит к жизни ее исчезновение. Это возмутительно. Это — жизнь. Наша жизнь — ни больше ни меньше, чем забытая противозачаточная таблетка, — а все равно все из кожи вон лезут, чтобы прославить ее в веках. Произвол или Божье соизволение? Бог или червь? Чудо или чудачество? В данном случае да: Я. Introduction to the role of God:[119] Хлин Бьёрн. Я подношу пальцы, держащие таблетку, поближе к глазам, пытаюсь разглядеть в ней черты лица, изгиб рта или улыбку. Ну же! Улыбнись, если можешь, своему Богу, крошечная белая, убогая жизнь!

Может, стоило позвонить ей, вернуть таблетку? Нет, уже поздно. Прошло пять дней. Она пропустила день. Она, по идее, сама должна была понять это, она же такая аккуратная, организованная, она же медсестра… И все же… Эльса перед шкафом в ванной рождественским вечером, готова лечь спать, осталось только… «нет, разве я ее сегодня уже принимала?» И — в постель… Ну и что, все равно риск, что у психолога поднимется, равен нулю, он и сам-то из своего кресла едва поднимается. Нет-нет, они наверняка это дело бросили, как и все, кто бросил курить. «У нас не ебутся». Они, наверно, это торжественно пообещали под прошлый Новый год. «Бросай делать это». Любиться — грех, курить — грех… Все хорошее вредно. Все отстойное полезно. Вот-вот. Грести не грех. Нет-нет. Со времен Адама и Евы продолжается все та же первородная гребля, и где-то на заднем плане анималист Ной собирается в очередное плаванье. Как вышибала в баре — выбирает посетителей из очереди: «Ты… и ты… нет, тебе нельзя…» — и отчаливает от пристани на своем отеле «Ковчег»[120], по житейскому морю, в омут головой; жена ему — после двух тысяч круизов по Средиземному морю — давно уже надоела, и он положил глаз на животных, изменяет ей с антилопами; шея жирафа, ревущего от страха божия в ноической качке; новые горизонты… И так, пока посудина без руля и без ветрил не врежется в гору Арафат… Но она же принимает эти таблетки! То есть Эльса. Меня мучит совесть. Я должен был об этом подумать. Мне придется его нянчить. Может, это будет монголоид? Holy Lax![121] Вдруг мне кажется, что где-то далеко-далеко во Вселенной — метеорит (в телескоп он кажется размером с противозачаточную таблетку) со скоростью стоваттного света медленно приближается к моей голове. Судный день.

«At the stroke of midnight…»[122] — раздается в моей голове, когда я выхожу в ларек. Там, на противометеоритной службе, коротают время за игрой в мини-гольф. Как раз в тему: забивают белые шары в черную дыру. Когда тебя посылают в ларек, это как-то лучше, чем когда ты идешь туда сам. Как когда тебя отправляют в космос. Ага. Пространство вокруг какое-то безвоздушное. Вакуум. На противоположном тротуаре пара космонавтов в костюмах, мунбутсах и со всеми наворотами. Sliding down the slippery sidewalks of Reykjavik. In slow-motion[123]. Пробую шагать, как по Луне. У меня дежа-вю. Когда я выхожу на угол улиц Бергторугата и Фраккастиг и вижу, как церковь Хатльгрима медленно закрывает собой солнце, меня охватывает это чувство: я уже был здесь, мы вернулись туда, где были год назад. Земля описала полный круг, и когда я вдыхаю воздух, я чувствую тот же привкус космоса, что и тогда. Я — только нос на орбите вокруг солнца.

Дома в кастрюле кипят какие-то нечищенные планеты, и Лолла из кожи вон лезет, пытаясь первый раз в жизни приготовить белый соус. Холодный сырокопченый окорок остался в наследство от матери. Мама — из последнего поколения, которое еще умеет готовить. А на смену придут всякие Лоллы, которые из всех кофейников потчуют даже не кофе, а одним сплошным феминизмом. Она пробует открыть банку с красной капустой, но у нее не выходит, и она отдает банку мне. Женщины! И они еще требуют, чтоб им платили наравне с мужчинами![124] Да… Мама унесет все рецепты с собой в могилу, все эти знания исчезнут, она оставит только холодный кусок копченой баранины на крышке гроба и в холодильнике — тефтели, «чтоб разогрели». Копченую баранину, наверно, можно хранить долго, а вот белый соус через сто лет точно уже никто приготовить не сумеет. Только бы «Доминос-пицца» не разорилась! Иначе — голод. Я покупаю колу и соус сальса. Исландская еда слишком уж безвкусная. С другой стороны, если ешь только для того, чтоб потом закурить, то лучше предварительно смазать глотку сальсой.

Едим мы вдвоем. От обеда у Эльсы мне удалось отмазаться. Ахмед нас тоже покинул. Какая у него память короткая! С Рождества прошла всего неделя — а он уже съехался с одной и теперь угощается у тестя и тещи, почтенного электрического семейства в Мосфельсбайре[125], которое жаждет залучить в родню нос подлиннее. Исландские девки от болтунов не в восторге. То есть от мужчин — да, а от словесного поноса — нет. Наверно, жить с таким оптимистом очень удобно: по утрам «very good», по вечерам «по problem», а потом они вместе слушают Сиггу Бейнтейнс[126]. А может, и Сигги Бейнтейнса (кстати, какого она пола?).

Мы обедаем в гостиной под «Самые значительные события в стране за этот год». До меня доходит, что, оказывается, за год много чего произошло. Звонит мама с севера, спрашивает про белый соус. Потом разговаривает с Лоллой, Лолла говорит: «Мальчик? Он себя хорошо вел…» Мама Лоллы (ц. 5 000, судя по фотографии) тоже звонит. Мама Лоллы живет в Дании, прокантовалась в тамошних магазинах двадцать лет и сейчас крутится, как штопор в каком-то деревянном гарнитуре: до того, как я передал ее в ухо дочери, я расслышал: в голосе пламя свечей, слова стали неубедительными, как у всех таких исландцев, не высовывающихся из-за бугра; звучит как реклама для туристов двадцатилетней давности, пропыленные фразы из выцветшей брошюры отеля «Лофтлейдир» 1974 года с тогдашней «Мисс Исландия» в музейном костюме на обложке. Акцент шнапсовый. Хорошо еще, по телефону не слышно эхо в сувенирных тарелках с Национального праздника’74, которые наверняка висят на стенках у нее на кухне. Good morning Vietnam[127]. Где теперь Жанни Спис[128] (ц. 120 000 в былые времена)? Мама Лоллы тоже спрашивает про белый соус.

Звонит Эльса и спрашивает про белый соус. С каждым звонком он становится все лучше и лучше. Эльса читает небольшую лекцию о новогодних маскарадных колпачках у них на Снидменги. Звонит папа и спрашивает про вечеринки. Ну, старик. Навеселе — и повеселиться надумал? Немного помешкав, я говорю ему о вечеринке у Трёста и Марри (вот бы Сару туда), а еще говорю, что Торир бы ему наверняка понравился. У них много общего. Папа отвечает: «Посмотрю, что скажет Сара». Он собирается посмотреть, что она скажет.

Я гляжу на то, как Олёв смеется над новогодним шоу. Исландский юмор — йес! Телефон. Дядя Элли. Только он может звонить во время новогоднего шоу.

— По-твоему, это смешно? Это, что ли, юмор? Ну, вот, гляди… А ты, наверно, не смотришь?

Он необычайно зол. Звонарь. Ага. Звук такой, будто он звонит из Нотр-Дама.

— Где ты? — спрашиваю я.

— Я тут на Ландхольтсвег, у меня телик на переднем сиденье, дурь полная, я из-за нее две поездки пропустил, смог взять только троих, понимаешь, а это еще оказалось не смешно.

— А ты не мог попросить записать это для себя?

— Да вот еще! Сам подумай, стоит такое записывать?

Лучше уж он, чем шоу. Я пытаюсь продлить разговор:

— А как тебе вообще Новый год?

— Новый год? Рано или поздно он станет старым, как и все остальные. Ну, смотри, издеваться над политиками, это еще куда ни шло, но если сказано: смешно, значит, должно быть смешно, а тут не смешно. Я, например, не скажу, что это смешно.

Когда шоу заканчивается, мы стоим у окна и смотрим, скоро ли закончится год. Я — виски. Она — джин. Уже начали стрелять. Пока не настала полночь, я заскакиваю в сортир и быстро дрочу. У моего есть такой старый добрый обычай, а может, суеверье: выпроваживать из себя старый год, опустошать сосуды и начинать новый год с пустой мошной. Вот это гораздо более крутой салют, чем за окнами, — когда я посылаю в воздух последние в уходящем году сперматозоиды. От этого хмель быстро слетает, и Лолла выходит на крыльцо, а я стою перед телевизором в гостиной и смотрю, как на экране исчезает дата. Она зовет меня с собой. Я завис в гостиной. Мне больше хочется смотреть на перемену дат в телевизоре, это как-то конкретнее. Я жду Нового года. 1996 мало-помалу вырастает из белой точки посреди экрана, и тогда я — на крыльцо под гром церковных колоколов и всеобщее неистовство огней. Я добровольно целую ее в губы, в ярких алых отблесках. С Новым годом! Эти дополнительные дни в високосных годах надо бы рассредоточить по всему четырехлетью. Чтобы под Новый год было такое «время лимбо». 24 на 4 равно 6. Тогда у нас был бы шестичасовой перекур во времени. От полуночи до шести часов новогоднего утра. Во, точно! Переменка, когда каждый мог бы творить, что ему заблагорассудится. Это бы не считалось. Со временем вот какая штука: в нем не бывает перерывов.

Только оттрубил полные 365 дней на невольничьем корабле — и тут же прямо сразу начинается новый цикл.

Мы стоим на крыльце, устаканенные, Лолла с бенгальским огнем, я с сигаретой. Ее я потом запулил во двор; моя единственная ракета в этом году. Сигарета. Си-ракета. Мне хочется домой, мне холодно, как всегда, когда я стою на улице, и Бодряк из дома напротив мог бы тоже заскочить, поцеловаться и поболтать, — но Лолла хочет получше впитать в себя Новый год. Ночь испускает винный дух: 1996 протискивается из тьмы и простирается над городом. Говорят, что природа вечна и не чувствует хода времени — и все же… Наверно, мы слишком долго пробыли на земле. Природа — как старая ящерица, которая когда-то была дикой, а сейчас стала ручной, и начала обращать внимание на то, что придумали люди, даже подчиняться этому. Начала отмечать их Новый год, хотя ее собственный был уже десять дней тому назад. Да. Может, Торир сегодня наденет праздничный колпачок с блестками в припадке доисторической радости.

Соседи напротив (неоновые гирлянды) вышли во двор, вовсю стараются расстрелять семейный запас фейерверков. Шутихи нахально мечутся среди ветвей и лампочек. Усталый народ и жирный. Увы, им не грозит взлететь в воздух вместе с ракетой. Кульминация — когда сигнальная ракета взрывается в кроне одного дерева. Лолла испугалась — чисто по-женски. И ты, Лолла?! В городе конец света. Заходят шестьсот солнц. Багдад в начале войны в Персидском заливе. О нет! Бодряк подходит к крыльцу и:

— С Новым годом вас!

— Спасибо. И вас также.

— Ну, как у вас? Знаете, вот пацан — он совсем конченый человек, у них там Нового года нету, то есть не наступил, у них там год еще не сменился, а я ему говорю: ничего страшного, наступит, все наступит, да? Хе-хе, Хлин, как дела? Как настроение? А мама твоя где?

Это ты, Эльса, то есть нет, что это я, ты не Эльса, — как вам это нравится? В смысле, Новый год? Хорошее начало, правда, мне так вот жутко нравится, жутко нравится, хороший будет год, вот я сам как вновь заведенные часы, с тех пор как мне вставили новый кардиостимулятор, слышь, Хлин, я тебе не рассказывал, о чем я спросил у врачей после операции; я спросил: а правда, там батарейка щелочная? Хе-хе-хе, щелочная…

Он как будто человек из междулетья, вне времени. Монолог между кораблем и причалом. Он взошел на крыльцо, я предлагаю ему рюмочку, чтобы его остановить, но он отказывается. Бросил пить. Потом он наклоняется ко мне и шепчет: «Ишь, какая с тобой дама шикарная…»

И убежал — тугозаведенный кардиостимулятор, сердце-батарейка, которая никогда не сядет, будет работать, работать и работать до скончания веку, как зайчик в рекламе «Дюраселла», который до самой смерти бьет в барабан: как настроение? Как настроение? Как настроение? Он вразвалку спускается с крыльца и, покачиваясь, выходит на улицу, поздравляет всех прохожих и всех, кто с ними, а его, как и раньше, никто не понимает. Во «время лимбо» все были бы такими же.

«Мне всегда нравились волосатые мужчины. А еще у него волосы гораздо более жесткие. Они больше раждразяют». Ага. Год начинается с жестких волос. «Больше раждразяют». На столе винты в вазе, а на диване девичник: 15, 30 и 50 тысяч крон. Я решаю сделать исключение из правила: «Не заговаривать с людьми первым и без повода», подлетаю к старине Хосе и ругаю его за мухлеж при продаже. «Мы в сочельник не смогли терпеть этот маразм больше получаса!» Баура переводит для него мой слишком сложный язык. Святой плут Хосе увиливает от ответа и говорит, что не подозревал, что елка окажется такая музыкальная. Я давлю на него, пока он не переходит на: «многие эта любьят очэн весело, да, для них нэ проблэма…» В конце концов он обещает забрать елку «абратна». Я могу занести ее в Колапорт. Бес проблем. Вот то-то. Появляется Марри, на лице у него: «Что такое?» Лолла тащит меня с собой танцевать. Я танцую танец под названием «на самом деле я не танцую». Лолла разошлась, она подталкивает меня, теребит, родинка кружит вокруг меня. Лолла сегодня необычайно живая. Я улучаю момент, когда она затягивается сигаретой Марри и смотрю на диван, на 50 000 и ни с того ни с сего шарю при этом в кармане. У меня с собой только 1500. Дива смотрит на меня таким взглядом, типа: «Беру только наличные!» Рози и Гюлли в дверном проеме. Лолла обнимается с ними, употевшая, поздравляет всех с Новым годом, а потом возвращается к танцу. «Kaya». Боб Марли. Регги на хате. Рози в крысячьем костюме, «потому что по восточному календарю это год Крысы». Трёст выходит из кухни с ящерицей на лице. Она спускается у него с переносицы, мертвой хваткой вцепившись в крылья носа. Хвост свисает с Трёстова подбородка, словно новый усовершенствованный его кончик. Девушке (ц. 20 000) это кажется прикольным, и она сюсюкает с Ториром, как с ребенком. Папы не видно. Он так и не рассмотрел, что там сказала Сара. Лолла танцует посреди гостиной одна. В коридоре несколько пати-статистов. Кажется, это закон: стоит мне в гостях пойти в туалет, как, когда я возвращаюсь, — Хофи уже тут как тут. Как в сказке: дерни за ручку, она и появится. Genie[129]. Она в длинном платье. С локонами-змейками и новогодней мишурой из Гардабайра на шее. Первое в этом году «хай». И спасибо за подарок. Я подробно отчитываюсь ей о действиях мамы и отвечаю на расспросы о белом соусе. Хофи о нас думает. В ней есть что-то материнское. В женщинах мне нравятся две стороны: шлюха и мать. Одна — для секса, а другая — для всего остального. Только в Исландии настоящих шлюх нет. Я никогда не ходил к проституткам. Один раз попробовал, в Лондоне, но в последний момент сдрейфил. Мысль о маме обескрылила меня в темном коридоре в Сохо. Берглиндище приглючила мне в его конце с яичницей на сковородке. И это было еще до СПИДа. Я уже и заплатил, и все такое… Наверно, я единственный в мировой истории мужчина, который заплатил за то, чтоб не спать с проституткой. Всю накопившуюся за день сперму я оставил в местной секс-кабине. На тонкой перегородке из оранжевого английского пластика. «То all the walls I’ve loved before…»[130] Трёст как-то сказал, что ходить к проститутке «классно», но только «целоваться с ней не надо». Ни с проститутками, ни с матерями не целуются. Это у них общее. Конечно, на языке подглядывающих устройств нет. Просто поцелуи — для возлюбленных. У меня было две возлюбленных, и обе — не фонтан. Мне всегда было скучно целоваться, а когда доходит до того, что ты одновременно начинаешь смотреть на телеэкран, тогда пора прощаться… Во: а что если завести себе шлюху-мать? Хофи — не шлюха, но материнская составляющая в ней есть. В ней уже и так много всего намешано: знакомая, подруга, возлюбленная, любовница, наложница, подложница, а теперь еще и друг семьи, и даритель подарков на Рождество. Слишком много, немудрено запутаться. Материнский привкус теряется. Мне хочется чего-нибудь высокого и чистого. Любви? Любви такой, как это виски: двойное, крепкое и сухое. Я никогда не влюблюсь. Катарина.

Помню, летом: я выходил из видеопроката на Клаппастиг и зачем-то задержался на пороге с двумя кассетами под мышкой, Стивом Мартином и Мишель Пфайфер (ц. 2 900 000), и тогда было безветренно, на улице чуть холоднее, чем в доме, — как будто зашел в холодильник, который разморозили, и он простоял так часов семь, только было светло, — ну, понятное дело: лето, — и это было перед самым закрытием, и на небе такие алые полоски, как будто солнце хлесталось кнутом, и под ним — Исправдом[131], дивно наполненный читающими зэками, и деревья над крышами одевались листвой, и птицы оргазмировали, и машины как следует припаркованы на ручник на своих местах под уклоном, и счетчики на стоянках накормлены монетами, и парковщики и прочая веселая компания далеко — прикованы дома на время вечернего выпуска новостей, и (не хватало только, чтоб сам Мегас поднялся по лестнице, неся в животе обжигающий «thai») за спиной у меня была целая библиотека кассет, 17 000 дней проката в Л. А., и я слышал, как где-то в глубине проката жужжит машинка для кредитных карточек, а я сжимал в руке две кассеты: Мишель Пфайфер и Стив Мартин лежат рядом, как тщательно подобранные партнеры для любовной сцены: первый умник и первая красавица Голливуда (я даже простил ей то, что у нее нет грудей), — и все было так хорошо и удачно, и погода, и съемка хорошая, и освещение удачное, и все как-то вместе, на земле, космически добры: это был миг счастья. Я стал счастливым на пятнадцать секунд. В дверях Центрального видеопроката на Клаппастиг в 23.04 в июне. Иные, конечно, ощутили бы на том же пороге, что они «спасены», вернулись в прокат и обрели Бога на полке с надписью «Drama». А я немного подождал, попытался продлить мгновение, но оно закончилось, едва я осознал это. Может, это была такая «любовь»? Но любовь к чему? Это было в прошлом году. Самое запоминающееся событие года помимо исчезновения таблетки в Снидменги и разговора с папой в «Замке». Ага, вот и он! Так бы выглядел Иосиф, отец Иисуса, если б в 33 году были фотоаппараты: седобородый, разведенный, непросыхающий и бесконечно злой: жертва знаменитейшей в истории «супружеской измены», а с ним — какая-то старая апостольша, какая-то пилатка на старом «понтиаке». Сара:

— Привет. С Новым годом!

Ага. С новым гадом.

— И вас также. Вы все-таки решили заглянуть?

— Ага, мы были у Гейри, брата, но твоему папе захотелось повидать тебя. У вас тут, как я вижу, веселье в разгаре. А что тут так жарко?

— Это из-за Торира. Он сегодня выйдет голышом.

— Ну? Значит, стриптиз? Ха-ха-ха…

— Лолла, это Сара. Сара, Лолла. Хотя нет, вы уже встречались.

— Ага, недавно, у Эльсы.

— Да уж, у них там была крутая тусовка… Вы еще надолго остались? Когда мы ушли, там что-нибудь было интересное?

— Нет-нет. Мы уехали сразу после вас.

— Хлину понравилось. Он у нас такой семейный.

— Эге… Правда? Хлин у нас юморист. Когда ты спросил про диван… Я уже совсем…

— Он просто дразнил их.

— А они не поняли.

— Ну, они немножко… то есть люди они приятные, и все такое, просто они немного…

— Тупые?

— Нет, не тупые, а такие…

— Жирные?

— Не-е…

— Милые?

— Ну, такие, толстокожие. Да, толстокожие. А ты — подруга Берглинд или как?

— Да.

— Постой-ка… Ты сейчас у них живешь?

— Ага. Я только на Рождество…

— Мы разрешили ей остаться. У нее здесь никого нет.

— А твои родители, они за границей, что ли?

— Да. То есть одна мама.

— А отец?

— Отец умер десять лет назад.

— Ой, извини.

— Чего тут извиняться, он же сам умер, я тут ни при чем.

— Жалко…

— Да ты его, наверно, знала…

— Правда? Как его звали?

— Халлдор Биргисон.

— Тот самый Халлдор Биргисон?

— Ага.

— Который играл в «Коксе»?

— Да.

— Вот-вот. Я его знала. Дори — он был славный парень. С ним всегда было так интересно.

С ним… За ним… Сара переводит взгляд с Лоллы на меня, а мой взгляд падает на две морщинки возле ее глаз: они принадлежат Халлдору Биргисону, басисту группы «Кокс»: глубокие, влажные, как следы колес на грязной улице, а на них свежевыпавший снег — сухая пудра. И такси, едущее по этим следам, как поезд по рельсам, из Сигтуна, старинной империи ковров, до многоквартирника в Альвхейме в 78-м году, и Дори с Сарой на заднем сиденье, басовый палец под (ныне висящей в Колапорте старой) юбкой, а она запрокинула голову, смеется над удачной строчкой Лоллиного отца. А потом — в квартиру холостяка, выделывать сальто в постели. Значит, папа Лоллы и Сара. Которая теперь с папой. Который был с мамой. Которая… Похоже, я что-то пропускаю…

Сарин живот худой и гладкий, не растянутый беременностями, только чуть-чуть морщинится после многочисленных курсов похудения, покрыт загаром из солярия под узким черным платьем, переваривает джин с тоником у дверного косяка, который временно заняли Трёст и Марри, а живот Лоллы напротив него не виден под широкой кофтой-курткой-блузкой-рубашкой (что на ней именно, сказать трудно), которая ниспадает с ее грудей, как занавес, а живот — за ним, как интересная сцена: два живота в моих глазах, и — со стороны Сары древнее предание о Лоллиной сводной сестре, которая так и не родилась: выкидыш пятнадцать лет назад, предотвративший появление моих сводных братьев. (Сара — эдакий «герой повседневности», она открывалась некоторым весьма откровенным журналам. В свое время с нее сошло семь потов, прежде чем она решилась публично признаться, что не может иметь детей из-за выкидыша, который случился много лет назад.)

Мы втроем стоим в дверном проеме, и я замечаю на буфете в кухне пачку сигарет, а на столе — зажигалку.

Я их соединяю и закуриваю. Они продолжают свой полупьяный гешпрех, но я не вижу живот Сары, объединяющий нас с Лоллой. «Вотчина предков»[132]. Значит, наши отцы спали с одной и той же женщиной и на этой почве как бы сроднились. И какая же тогда у нас с Лоллой степень родства? Дети однопостельников? Двоюродные спальники? Двуспальники? Язык не поспевает за событиями, слова всегда после дел. Хофи разговаривает с Ахмедом. Как — не спрашивайте, не знаю. Папа изучает питание позвоночных животных и смотрит протокольным взглядом на Рози, наряженного крысой. Обалдэйшн за 50 000 крон приходит с пустым стаканом и окаменевшей фотоулыбкой: раскатывает перед собой ковровую дорожку для показа мод, так что приходится отойти от дверей. Ну этой прямая дорога в фотомодели, у выражения рта дизайн просто мастерский, — нечего и думать, что она когда-нибудь им пожертвует ради малейшей фразы. Вот-вот. Именно поэтому спрягать глаголы в присутствии этих дам не решаешься. Молчаливое требование таково: «Не заставляй меня говорить». Глаза у нее последние минут двадцать не мигали, пересохли от тоски и ожидания вспышки. Но здесь ни у кого фотоаппарата нет. Провожаю ее взглядом, когда она входит на кухню. Turn around, bright eyes[133]. Однако. У нее ляжки… Племенная телка с хорошо развитыми окороками. Она быстро опускается до 15 000. Облегчение. Я облегчился. Между Сарой и Лоллой намечается гололедица.

— Ну а ты сама знала своего отца?

— Да, да. Правда, когда они развелись, мне было всего одиннадцать лет.

— А после этого ты с ним не общалась?

— Почти нет. Ну, знаешь, он в этом шоу-бизнесе, все время на гастролях. Из поп-музыкантов приходящие отцы никудышные, всегда с похмелья. Но он был веселый. У нас с ним был хороший контакт.

— Да, Дори был отличный парень.

— Да, правда, он много пил, это его и сгубило.

— Ага.

— А ты с ним как познакомилась?

— Я дружила с Валли Стеф и вообще в то время водилась с ребятами из «Кокса», а потом туда пришел Дори. Но я не знала, что у него есть дети.

— Он про это не говорил?

— Нет. А братья или сестры у тебя есть?

— Нет. То есть у мамы двое сыновей. В Дании, она там живет.

— Ага. Постой-ка, а как ее зовут?

— Лёйвей Йоханнсдоттир.

Лолла становится серьезной, как все, когда называют имя своей матери. На лоб ложатся складки, как курсив, а черные брови поднимаются от переносья, как разводной мост, пропускающий корабль. Да. Матери — корабли. Лолла выпускает из своего лица корабль, и у Сары лицо становится как пристань, Сара принимает полный трюм, прошлое, одиннадцать лет брака с человеком, с которым она сама спала всего четыре недели. Для меня это становится слишком сложно. Наливаю себе стакан. Задница за 15 000. Забываю про ляжки, мне хочется ее. Марри с пивом. Смотреть на то, как Лолла произносит имя своей матери, было интересно. Она так человечна. Чело вечно. Потом я представляю себе Халлдора Биргисона Кокса в гробу на кладбище в Фоссвоге, из басового пальца весь тач исчез, а поп-прическа десятилетней давности все еще на своем месте. Пытаюсь вспомнить какую-нибудь песню «Коксов». Ага: «И больше никто не стоит под дождем, / хотя я тебя не забыл, / теперь я, как пес, прицеплен поводком, / да только бежать нету сил». Поп-смерть как-то отличается от обычной смерти. Поп-музыканты умирают по-другому. Наверно, оттого, что их при жизни столько раз хоронили. Наверно, это оттого, что попса так поверхностна («Кокс» никогда не обретался в глубинах андерграунда). Крышка гроба закрывает их, как крышка поп-котла. Буль, буль… Конечно, Халлдор Биргисон по-своему бессмертен. Его коварные басовые переборы будут жить, «пока в подлунном мире будет хоть одна вечеринка». И хотя мне не все равно… Я накачиваюсь вином. Раскачиваюсь. Меня окутывают винные пары, я не знаю, что я творю, когда я:

— Эй, а твою маму как звать?

Вдруг я сказал фразу, с помощью которой можно кадриться. «Как звать твою маму?» 15 000 (сейчас она снова взлетела в цене до 50 000) смотрит на меня так, как будто я — ее отец и пристаю к ней, и уже забыла, как звать ее маму. Ну-ну, старина Хлин Бьёрн, подожди немного, покуда дева отыщет в памяти имя своей матери. Настает обалденный миг: короткая дискуссия в девятнадцатилетней головке (ведь у женщин голова «кукольная», особенно когда они начинают ее ломать; их мозг — маленький фарфоровый морской ежик, хрупкий, завернутый б шуршащий целлофан. Так ведь?) на тему: стоит ли отвечать такому дураку? Девушки — дуры. То есть не важно, насколько они глупы, но этим они способны любого Каспарова в два счета превратить в полного Шварценеггера. 50 000 так ломает голову, что прическа почти совсем растрепалась. Может, она не помнит, как зовут маму? Нет. Наконец она выдает блондинистый ответ:

— Хельга. А ты зачем спрашиваешь?

— Ну, просто. Уже пора.

— Разве уже так поздно?

— Что?

— С Новым годом!

— Да. И тебя также. Классно выглядишь.

— Спасибо.

— А что ты за это хочешь?

— То есть?

— Что ты хочешь за свой внешний вид? За платье, за прическу?

— Ты ко мне клеишься?

— Э-э-э…

— «Э»? Ты что, под этим делом?

— Э? Нет.

— Ты из тех, кто окончил курс без шапочки?

— Какой шапочки?

— Ну здрасьте! У студентов же шапочки академические!

— Не… Э-э… Я в Сельскохозяйственной академии учился.

— Ну, и какие там шапочки? Такие вязаные, как у деревенских мужиков?

— Не знаю. Я до выпускных экзаменов не дошел.

— Оно и видно.

И ушла. В коридор. Породистая племенная телка с толстыми окороками. Да, у человечества есть прогресс. По крайней мере у его женской половины. Я остался у раковины на кухне. Безналичный чек на 50 000 крон. По части женщин я как некрасивый защитник, который в финале доходит до ворот и уже готов забить гол, но всегда нервничает и все сам портит. И все же. У нее ляжки. Ну и что. Эрекции не стоит. Ну да… Шкафы на кухне как-то хорошо подходят друг к другу. Ящики и створки. В этом есть своя логика. Сигарета. Папа входит, стакан в руке, как микрофон:

— Ну, как жизнь молодая?

— Ну, как всегда: привет, привет, раз-два-оп.

— Мама как — на севере?

— Да.

— И долго она там пробудет?

— Нет, вряд ли.

— Новый год встретит, и домой?

— Ага.

— А как…

Папа смотрит в сторону Лоллы, но вот приплатьивается Хофи, спрашивает про вино, а за ней две новые подруги, Олёв и Сара. «Семейка» сгрудилась вокруг, и, наверно, потому что я самый высокий, все языки обвиваются вокруг меня.

Сара: Ну, Хлин, а ты на будущий год что-нибудь запланировал?

Хлин: Как всегда, поход вокруг…

Лолла: Вокруг дома? Знаете, Хлин сегодня вышел во двор.

Хофи: Ну?

Лолла: Да, представляете, он сам взял и вынес мусор.

Хофи: Для вас это новость?

Лолла: Ты его плохо знаешь.

Папа: Это, наверно, ты на него так хорошо влияешь?

Лолла: Да, скоро мы сможем его выпустить. Он скоро сможет переехать из дома.

Сара: Ты собираешься переехать, Хлин?

Лолла: Да, ты случайно не знаешь какую-нибудь мать-одиночку, которой не о ком заботиться?

Сара: Нет… но у меня полно незамужних подруг…

Лолла: Нет… (смотрит на Хофи) …это ему, наверно, уже не нужно.

Папа: Девочки, ну дайте ему самому решить!

Сара: А ты его подруга?

Хофи: Не знаю. С Хлином никогда точно не знаешь.

Лолла: По крайней мере я пытаюсь в нем разобраться.

Сара: Зачем вы так говорите? Мне кажется, что он весьма…

Лолла: Развитая личность?

Сара: Да, просто личность.

Хофи: Такой особенный.

Папа: Эй, Хлин, пусть они тебя не путают. Этим женщинам никогда нас не понять, вот они и разводят всякий треп. А чуть прекращают разводить треп — глядишь, уже и сами разводятся, ха-ха-ха…

Лолла: Нам тебя не понять? Значит, вот в чем дело?

Хлин: Нет. Это я вас не понимаю.

Сара: А еще мы такие глупые. Мне кажется, что мы, женщины, всегда такие глупые, правда, девочки?

Хофи: Нет. Я всегда чувствую, что за них надо думать.

Хлин: Просто дело в том, что с женщинами невозможно быть самим собой. Вечно приходится сдерживаться.

Лолла: Да? А вот это уже интересно! Поясни.

Хлин: Да. Ну, это все равно как когда хочется перднуть, а пытаешься сдержаться. Вечно газы в проходе.

Сара: Газы в проходе! Ха-ха-ха!

Лолла: Вот как? Теперь до меня дошло, почему, когда я прихожу домой, у вас в прихожей так воняет. Мужчинам нужны женщины, чтоб сдерживать в себе вонь.

Хофи: Вот именно.

Засим небольшая пауза. Я смотрю на Сару, а она ласково улыбается мне. Из гостиной неожиданно раздается старая песня Брюса. «Everybody’s Got a Hungry Heart». Правда, 1980 года.

Папа: Ну, это вы так думаете.

Хлин: Ну, Лолла, ты нам это, наверно, лучше объяснишь.

Лолла: Что?

Хлин: Эту непреодолимую разницу между полами.

Лолла: Правда?

Хлин: Да. Ведь тебе знакомы обе стороны. По личному опыту?

Лолла: Ты хочешь сказать, потому что я — лесбиянка?

Хлин: Э… И это тоже.

Сара: Ой, да, конечно, ты же лесбиянка! Расскажи мне, как это — быть лесбиянкой? Мне всегда так хотелось стать лесбиянкой, знаешь, просто чтобы понять, как это, хе-хе…

Лолла: Милая, пошли потом ко мне домой, я тебе все покажу.

Хлин: А мне с вами можно?

Папа: Ну-ну…

Сара: Ха-ха, похоже, нашему Стейни это не нравится…

Хлин: А можно записаться на курсы лесбиянства?

Лолла: Давай, Хлин, поторапливайся!

Хлин: Я думал, сперва надо закончить курсы гомиков…

Лолла: Ну, наверно… Но сначала нужно хотя бы научиться жить самостоятельно.

Хлин: Да…

Мы как-то сникаем. Все вдруг стало слишком грязно, сально, хотя буфет и так залит вином, вокруг полно пустых стаканов, в раковине окурки, а на полу липкие капли кока-колы. Входит Трёст, как святой, с ящерицей на голове: абсолютно нормальный, по сравнению со всей нашей компанией. И Рози с Гюлли, рты до ушей, счастливые и влюбленные.

Проходит еще один час вечеринки — и вот я сижу на диване с Хофи на руке, то есть на ручке. Какой-то рок-рукосуй с диджейскими амбициями оккупировал магнитофон и испортил все настроение какими-то ржавыми подлодками — U2 — времен войны, они бороздят пустую комнату. «Nothing changes on new year’s day»[134]. Хофи pacсказывает мне про свою подругу, которая забеременела, но вот входит Лолла и говорит, что ей пора, она обещала заглянуть на другую тусовку. Я хватаюсь за эту возможность и говорю: «Подожди секундочку», встаю (неувязочка: оступился, так как выпил) и успеваю протиснуться в коридор, пока до Хофи не дошло, что я ухожу. Еще одна попытка к бегству. Я говорю Лолле: «Можно, я с тобой?» Она не против. Облекаюсь в кожанку, но Трёст и кто-то еще ящерятся на лестничной площадке. Торир сбежал из теплой клетки. Он лежит у стенки за батареей, а они тянут к нему пальцы. Они берут меня в плен. Я — заложник разговора:

— Эй, ну что ты, не уходи!

— Придет еще полно народу, Рейнир со своими…

— Да я только на минуточку, я еще вернусь.

Лолла уже спустилась вниз по лестнице и чуть не упала, но успела ухватиться за перила и теперь сидит на ступеньке и смеется:

— Эй, Хлин! Хлин! — Это Трёст вьется вокруг меня. — Или нет, я тебе потом скажу…

— Что такое?

— Да ничего… слышь, ты эту даму завербовал или как?

— Что?

— Ну, тут вот какое дело… я знаю, я под газом, и все такое, но скажи, ты наезжал на Хосе? Марри чего-то об этом блеял или Баура, но у него там, типа, всегда какой-то подтекст, как сейчас у Торира, или ты не знаешь?

— А что?

— А тут выяснилось, что Торир — дама, ты прикинь, парень оказался дамой, и вот она, то есть эта, ну, та самая, ее еще по телику показывали, знаешь, с тюленями, — я ей показал Торира, и у него там все было… ну, короче, он — женщина. И что, как ты думаешь, нам придется дать ему другое имя?… Не знаю, под Новый год всегда что-то такое, прикинь, дело, короче, в том, что под Новый год вечно какие-то перемены. Ну, помнишь, как в прошлом году с Тельмой?… Нет, Бегги, смотри: вон хвост! Он с другой стороны!.. Или она…

Трёст разворачивается и руководит поисками за батареей. Лолла спустилась на следующий лестничный марш и спрашивает, иду ли я? Я бегу за ней. Трёст — следом, бормочет что-то насчет того, что он не знал, «что твой папа теперь, типа, с Сарой. Отличный ход, молодец Седобородый». Мы спустились к двери подъезда. Лолла говорит, что собирается идти. Выходит. Я остаюсь, надо мной Трёст — на ступеньке. Наступает. Входная дверь приоткрыта, холодный Новый год. В одно ухо, прошлогодние фразы из Трёстова рта — в другое:

— Слушай, чего ты за ней бегаешь, ведь кончится все стопудово какой-нибудь лесбийской фигней, ты знаешь, Новый год — это, типа, такое решающее время, типа, как встретишь, так и проведешь.

— Значит, ты весь год будешь ловить Торира.

— Хе-хе… Или он весь год будет менять пол… А это мысль: под Новый год сменить пол… Может, у ящериц так принято? Хотя я…

С меня хватит. Больше не хочу слушать. В проходе полно обуви, несделанных шагов. В углу напротив новенькие навороченные кроссовки детского размера, маленькие тяжелые белоснежные клубки. Жутко замороченный дизайн. Помню кроссовки, в которых я ездил в деревню: подошва, язычок, шнурки и дырки для них. Тогда вещи были сами собой. А сейчас — посмотрите на эти кроссовки. Это все, что угодно, только не обувь. Две слегка увеличенные зефирные подушечки. Наверно, если пожарить, будет вкусно? Хорошо бы знать — на случай, если опять будет бескормица и народу с голодухи придется жрать башмаки. Ну, «Найки», пожалуй, будут повкуснее, чем старье из овечьей кожи. Современный дизайн нужен для того, чтобы человек забыл, чем являются вещи. Прогресс? Ну может, и так… Однажды я примерил такие кроссовки. Ощущение невесомости. Влез в них — и ничто не напомнило о существительном «пол» или о глаголе «ходить». Оставалось только восхищаться этим дизайном, который отрывает тебя от земли. Когда презервативы начнут выпускать такие же? Just do it[135]. Я очнулся:

— Что?

— Хофи, — отвечает Трёст.

— Да. О’кей. Знаешь, я…

— Да, знаешь… не забывай: мы в прямом эфире… без монтажа.

— Да, — отвечаю.

Я захлопываю дверь и оказываюсь на улице Квервисгата. По улице едет «Лада», из-под колес вихрится снег, а у меня такое ощущение — может, потому, что Новый год, а может, из-за виски, — что я в помещении. Рейкьявик — огромный художественный фильм. Я бегу через съемочную площадку, по Баронстиг, и (сам не знаю, что делаю) по Лёйгавег. Ищу Лоллу. Здание «Ландсбанка». Чуть подальше — ларек. Еще одна «Лада». Я окружен «Л». А что у нас еще на «Л»? Лицедейство (здесь же съемочная площадка). Ласси. Лайф. Лесбиянка. Ложь. Лишение. Ликвидация.

На часах 03:58. У нас все еще високосное время. Где она? Я не знаю, где эта тусовка. Вспышка и трупы петард. Поющая толпа новогодщиков. «Og ner de gikk, se var den bomm, / de var alle sammen jomfru ner de kom…»[136] Я явно в какой-то старой записи, несмотря на то что уже 96. Смотрю в оба конца Лёйгавег. В оба конца Баронстиг.

Я иду но Лёйгавег в наше тучно-одышливое время. «В наше тучно-одышливое время»? Откуда это? Ага. Я чувствую себя каким-то древним и желчным сюжетом, как вдруг из дверей появляется Лолыч: «Ой, привет, слушай, надо зайти за выпивкой, у них там все закончилось, у нас дома ничего не осталось?» Я помню, что в шкафу на кухне было полбутылки «кампари». Мы проходим мимо магазинов «Ты и я», «Чай и кофе», «Золото и серебро», «Ева» и «Адам» и сворачиваем на Фраккастиг. Лолла поскальзывается на замерзшей луже на углу Бергторугата, но я удерживаю ее.

Устало опадаю на стул в гостиной. Лолла заскакивает в туалет, возвращается и поднимает иглу проигрывателя. «Одну песню — и пойдем». Я закуриваю сигарету. Пианоты. Нет! «Hello». Она хохочет и начинает танцевать — выламываться на полу, потом хватает меня и поднимает со стула. Я успеваю положить сигарету в пепельницу. Она все еще держит меня за руку и раскачивает ее, как руку мертвеца. Я пытаюсь сделать вид, что тоже участвую в этой шутке, которая, по всему видать, направлена против меня. Песня длинная. Мы приближаемся друг к другу. Друг с другом. Слепая девушка и уродливый мужчина. Она умирает у меня на руках под гитарное соло. Виснет на мне. Груди распластываются у меня на груди. Подушки. Главные органы во мне тесно прижимаются друг к другу. Черные волосы под моим подбородком. Запах Лоллы. Потом она опять запрокидывает голову и смотрит на меня слепыми пьяными глазами. Что-то связанное с законом земного тяготения и с этим: «В космосе мы — всего лишь муравьи, и сегодня в муравейнике выходной» — бросает меня к этому рту. Мы целуемся таким поцелуем, типа: «На самом деле мы не целуемся» — и снова смотрим друг другу в глаза. По-моему, она думает то же, что и я, и, наверно, тоже по-английски: «Maybe not the right thing to do»[137]. В самые ответственные моменты я всегда думаю по-английски. Наверно, это как-то связано с НАТО, и что, мол, «во время войны» — какой-то Пентагон в башке. Не знаю, как она, но я, наверно, слишком много смотрел телевизор: вижу, как у нее над правым плечом мигает логотип Си-эн-эн, и все как-то вписывается в более глобальный контекст: у меня в голове все еще сравнение с муравьями, и я вижу, как земля натужно вращается, ее кора скрипучая и ржавая. Как камень из желчного пузыря в космосе. По сравнению с этим наше слияние слюны посреди коврами покрытой стародеревянной гостиной на улице Бергторугата — не больше, чем муравьиное сердце среди леса. Как-то так.

Может, я и сам это придумал, но, по-моему, лесбиянки целуются лучше, больше стараются, ведь они целуют своих сестер по полу. Лолла целует меня так же, как маму. Так что я пытаюсь целоваться как мама.

Диван.

Вдруг я вижу себя: как будто я стою на полу и смотрю на самого себя на диване — большого, тяжелого, неуклюжего. Конь в очках, который тянется за травой через изгородь: алчность, и я опускаюсь, весь застывший, на Лоллу и тянусь к ней с прискорбно глупыми, грустными глазами в замедленной съемке (обратите внимание: очки и волосы не движутся), и мелкие зубы блестят, когда я складываю губы, а потом они, как и все остальное, растворяются в поцелуе.

На столе сигарета — золой.

Задача в том, чтоб раздеться до того, как окажешься голым. Лично я предпочитаю заниматься сексом в голом виде. Ботинки — ограничение скорости. В своем сексуальном возбуждении я затянул узел на шнурке. Дама лежит — голова на подушке — и спокойно следит за ходом событий, а я, голый по пояс, в изголовье, копаюсь со шнурками, как идиот, который забыл, как они развязываются. Робин Уильямс сказал Леттерману: Бог дал нам и член, и мозг, но сделал так, что кровь не может приливать к обоим одновременно.

В этот раз я по-быстрому сбрасываю ботинки, не расшнуровывая. Единственная заминка — когда я неожиданно испускаю: «Эй!» — потому что узнаю на ней трусы (она в моих старых трусах) и черчу пальцем по ее спине, веля ей снять бюстгальтер.

Это не обычное: «Ну, давай еще раз…» Нет. Лолла — не просто какая-нибудь «седьмая по счету». Это квинтэссенция совокупления. После такого становится понятно, почему человек каждые шесть месяцев думает о сексе.

Олёв Халлдорсдоттир, личный номер 071057-3099, местожительство: Каурастиг 33, 101 Рейкьявик, лежит на полу в гостиной, голая. Нижеподписавшийся, Хлин Бьёрн Хавстейнссон, личный номер 180262-2019, местожительство: Бергторугата 22, 101 Рейкьявик, ложится на нее, голый. Своей правой рукой Олёв Халлдорсдоттир направляет эрегированный пенис нижеподписавшегося к своему причинному месту. Нижеподписавшийся проталкивает свой пенис (длина 16 см) в половой орган Олёв. Нижеподписавшийся не успел воспользоваться презервативом, что сам объясняет своим возбужденным состоянием.

Лолла — маленькое чудо. Лолла не просто лежит, как женщина. Лолла не просто по-женски лежит и позволяет себя трахать. Она выводит меня из равновесия своей пылающей страстью. В какой-то момент я немного испугался, когда она поднялась подо мной в воздух, вся дрожа и трепеща, со стонами, как… Как жеребенок, которого держат трое ученых и всаживают ему укол. Это зрелище меня настораживает. Она как будто «одержима бесом». Бес-сексуальность. Это оно и есть? Это «мужчина» в ней? Но мужчины не кричат, мы только дышим чуть громче обычного. По сравнению с ней, с ее трансом, я — всего лишь донор спермы. И все же это мой лучший секс. Или секс — не для мужчин? Мне приходится сосредоточиться на том, чтоб не упустить ее, я догоняю ее. Гоню ее в направлении стола. Мама! Это твой стол. Это твой стол, мама. Наверно, Робин Уильямс не совсем прав. Или я какой-то другой. К мозгу должно было прилить меньше крови. Я хочу сказать, я не перестал думать! А Лолла — напротив. Ее мозг — огромный напряженный клитор. Она — единое целое. Лолла — живое воплощение полового влечения. И при этом не бегун на длинную дистанцию. Сразу мощным рывком — к оргазму. У нее это, очевидно, бег с препятствиями. Иногда она задевает барьеры. Грудями — мне в глаза. Я опять сосредоточиваюсь и смотрю глаза в глаза в ее соски, пока до меня не доходит — когда мне удается оторвать одну руку от пола и схватить одну грудь: «Нет, это мамины груди». Нет. Отпускаю грудь. Мама спала с ней? Я отпускаю грудь. Пытаюсь держаться только того места, до которого мама точно еще не добралась и вряд ли доберется. Я обошел маму на него. Обошел маму на эти 16 см. О нет! Нет, нет… Что я делаю? Делать это или не делать. Кончить или не кончить, вот в чем вопрос. Стоит ли продолжать как ни в чем не бывало наслаждаться или позволить сомнению, как пожарному со струей из шланга, пробраться в мои жилы и потушить пламя в крови? Мама. Доверие. Я — ее сын. И до такого докатился. Можно ли отдалиться от собственной мамы дальше, чем я сейчас? Головка — как водолаз подо льдом, где-то внизу, где-то глубоко под моим сознанием. Можно ли дальше отдалиться от мамы? И все же думать о маме… ЛОЛЛА. В ней три «Л». Ласка. Любострастие. Л… При полной эрекции пути назад из женщины нет. Но. Мама… «Не забывай: мы в прямом эфире», — сказал Трёст. Вечная пленка плетет свою паутину. Камера сняла, и камера сохранила. Из нее ничто не возвращается.

Слеза в замедленной съемке, задом наперед.

Постепенно мне удается забыться. Постепенно и я начинаю дрожать и трепетать. Постепенно мышление убирается прочь из головы, по крайней мере логическое. Постепенно мысль становится плотью. Постепенно я становлюсь плотью и костями. Вдруг я чувствую в себе скелет, белый и твердый, а вокруг него трепыхается плоть, как мягкое желе. Чувствую, как уши хлопают по черепу. Плавники в воде.

Слеза в замедленной съемке, задом наперед.

Все фильмы мира стремительно уматывают от меня. Все кассеты — на убыстренной вперед. По всем каналам град и метель. Во всех унитазах мира разом спускается вода. Небесные родинки все ближе, и с неба сыплются петарды, а под ним зияют тысяча семьсот черных дыр. Так! Молчание в эпицентре взрыва — когда она кончает. Тишь в сердце вихря… тишь в сердце смерча, когда кончаю я. Я кончаю, и на мгновение все становится светло, метеорит освещает атмосферу и кое-какие государства на земле и сгорает. Исчезает. А что будет с семенем?

Слеза в замедленной съемке, задом наперед.

Я тону в глубинах дивана. На плаву меня удерживает только сигарета. За окном новогодний день. Ага. Свет чуть-чуть свежее, чем прежде. Я в халате, который нашел в ванной. Мамином. В стакане прошлогодняя кола. В телевизоре зарубежные новости. Из них почти весь газ улетучился.

Я не спал. С прошлого года. Лолла лежит в комнате. Мой лежит на своем месте, завернут в махровый халат. 9, 5 см. А остальные пять с половиной сантиметров откуда берутся? Кровь. Сантиметры, в которые я никогда не врубался. Сигарета — 9,5 см. С фильтром. Зажигалка — 9,5 см. Указательный палец тоже. Да. В этом есть своя логика. Все как оно должно быть. Тысяча девятьсот девяносто шесть. По-иному начаться и не могло. Вглубь года на 16 см. Этого не вернешь. Это не вернется. Один дубль, сцена без монтажа. И снял ее я. И теперь запись хранится в Госфильмофонде времени. Вопрос только, в каком отделе. Игровые фильмы? Комедии? Боевики? Детские фильмы? Нет, конечно же, в задней комнате, на полках с порнухой. Кассета № 16978, стеллаж № 5048, полка № 7. «Хлин & Лолла, 1.1.96, 45 мин». Подписано им самолично, толстым маркером.

Лолла. Маленькая бомбочка. Она была неотразима. Неудивительно, что мама не смогла перед ней устоять. Но у них все, наверно, по-другому. Вряд ли так бурно. Значит, мы с мамой — «однопостельники»? Как-то малоприятно. Попытаюсь отнестись к этому демократично. Ничего страшного. С кем не бывает. Ну, налетел человек на кого-то из семьи. Ну да… А все-таки хорошо получилось. Инцест-96. Только я боюсь, что, когда кончал, сказал «мама». Или «Мам-м-м…» Надеюсь, она не заметила. Нет. Она была где-то в своем мире. Не пришла в себя до тех пор, пока я не вытащил из нее член и не лег рядышком. Она сказала: «Господи Исусе!» Я посмотрел на нее, она — на потолок. Неизвестно, что она имела в виду. Наверно, она просто верующая. Потом она приподнялась на локте — груди соскользнули по закону земного притяжения, — улыбнулась мне и пошла в туалет. Я смотрел ей вслед — вверх ногами. На заднице прозрачные капли. Банк радости.

Я перебрался на диван, и она пришла, в майке. Мы выкурили в гостиной две сигареты. Я поднял ее/мои трусы и спросил: «Что это было?» Она только улыбнулась. И повернулась. Нет. Мама с ней не спала. Она знает мои трусы. Нет, нет… Ничего страшного.

Новогоднее обращение президента Исландии. Вигдис Финнбогадоттир (ц. 125 000) в последний раз. Я не слышу, что она говорит, но мне она по кайфу. Звук выключен. Она смотрит мне в глаза. О’кей. Я — исландец. Она смотрит мне в глаза, словно мать. Наша общая мать. Телефон. Я халатно подхожу к нему, в этом женском одеянии я похож на гомика. Мама из Кваммстанги.

— А, это ты? Я думала, ты еще не проснулся. С Новым годом!

— И тебя также.

— Ну как вы вчера отметили? Весело было?

— Ага, нормально…

— И куда вы ходили? К Трёсту?

— Да.

— И как все прошло?

— Ну, ничего… Отлично.

— А ты Лоллу взял…

— С собой? Ага. И папа тоже там был. С Сарой.

— Ой, правда? Ну, и как у них дела?

— Дела? Дела как сажа бела…

— Вот как оно, значит…

— Он держался молодцом.

— Ну? Рада слышать. Когда она с ним, он себя лучше ведет.

— Да… Или… А у вас все как прошло?

— Да, все спокойно, мило. Сигрун, сестра, приготовила отличное жаркое, а потом мы пошли смотреть на костры и фейерверк, а потом ненадолго заглянули к бабушке. Сама-то она больше из дому не выходит. Мы с ними смотрели новогоднее шоу, но мама почти ничего не поняла. Для нее это слишком сложно.

— Да.

— По-моему, шоу как раз удалось. Вы его как, смотрели?

— Смотреть-то смотрели, только у нас в городе оно было не такое удачное.

— Ха-ха… Не такое удачное?

— Нет… Или да… Лолла смеялась.

— Правда? А она сейчас у тебя? Дай мне ее на секундочку.

— По-моему, она сейчас спит.

— Ну ладно… Передавай ей привет. До свидания.

— Ага.

— Я завтра выезжаю. Вечером буду у вас.

— О’кей.

— Пока, Хлинчик. Тут тебе все передают привет.

— Да, пока…

— Пока.

Шарю десятью босыми пальцами по ковру. На нем крошечное пятнышко. Не больше Лоллиной родинки. Засохший фруктовый сок. Я пробую отковырнуть его. Ковыряюсь в ране. Как очистить ковер от спермы? Выходит Лолла. «Сегодня Олёв выходит в голубой хлопчатобумажной футболке из фирменного магазина „Pussy“ в торговом центре „Крингла“». Она смотрит сверху вниз на то, как я корячусь на ковре, как какой-нибудь коряк, и скребу его ногтем.

— Ты что делаешь?

— Да обронил тут кое-что.

— Что?

— Да так, пару сперматозоидов.

— Ох-х…

Ее явно мучает похмелье, бела как полотно, — полотно майки, едва прикрывающей зад; она входит в кухню со словами: «У нас кока-кола есть?» Я отвечаю: «Вот здесь. На столе». Пока я скребу ковер, чувствую легкое веяние футболки. «А может, это не ты их обронил, а я?» — спрашивает она, но я не подымаю глаз. Слышу, как она наполняет стакан и садится на диван.

— Что ты так нервничаешь? Ничего ж не заметно.

— Ага.

— Можно сигаретку?

— Да.

Я перестаю ковырять и встаю. Сажусь на стул, из того же гарнитура, что и диван. Законнорожденный отпрыск дивана. Мама — полукровка. Датско-исландская. Да. А я на двадцать процентов датчанин, на семьдесят пять процентов нетрудоспособный. А что в остатке? Лолла задирает ноги на стол, ноги вместе, и я жутко боюсь, что она без трусов. Стараюсь не смотреть. Или я ее боюсь? Мне становится легче, когда между ног мелькает что-то темно-синее.

— Кто звонил? Берглинд?

— Да. Мама звонила.

— И как у нее дела?

— Ну, просто… Кваммстанги. У Сигрун жаркое вкусное.

— А ты что, в мамином халате?

— Да. Больше ничего не нашел.

— Ты похож на извращенца.

— Ага.

— Эх-х… Голова раскалывается. В жизни не бывало, чтоб человек так напился.

— Да. Ты вчера… была пьяная.

— Пьяная, и что?

— Ну, просто пьяная, и все.

— Нет, ты что-то другое хотел сказать.

— Пьяный.

— Пьяный?

— Да, если ты говоришь, что ты вчера напился, значит, ты был пьяный. В мужском роде.

— Что с тобой, Хлин? Что ты несешь?

— Да так…

— А ты как? У тебя голова не болит?

— Болит.

В течение нескольких затяжек мы молчим. Вигдис на экране шевелит губами. Возле нее на столе — маленький флажок на флагштоке, мягкий и опавший. Если б он был приспущен, то лучше передавал бы мое состояние. Вигдис прекращает говорить и смотрит на нас. А потом, конечно же, гимн. Пейзаж подчеркнуто серьезный. Ага. Водопады еще включены. Хороший клип для рок-музыки. Вот так. Чувствую на себе взгляд Лоллы, как объектив. Чувствую, как мое лицо проявляется, будто она наводит резкость. Поворачиваю голову, смотрю ей в глаза. На миг мы превратились в одни глаза. Две рыбки. У Лоллы глаза серые, пепельные. Количество пепла такое же, как на кончике сигареты. Я тянусь к пепельнице, и мы стукаемся лбами. Она говорит:

— Что такое?

— Что?

— Да что-то такое есть.

— А что?

— Да.

— Нет, нет.

— Не скажешь?

— Я не могу одновременно говорить и курить.

— Э-э…

Я выцеживаю из сигареты последнюю затяжку и гашу ее. Точнее, пытаюсь погасить. Это сигарета № 102204 в моей жизни, а я до сих пор не научился гасить их как следует. Из пепельницы — вертикальный столбик дыма. Окурок — недобитая муха, которая лежит на спине и шевелит одной лапкой. Новая попытка. Наверно, я просто слишком добрый. Ни в чем не могу потушить последнюю искру жизни. Я сдаюсь и с восхищением смотрю на то, как Лолла расправляется со своим окурком одним изящным движением.

— Ты верующая?

— Что?

— Верующая, спрашиваю?

— Нет. А что?

— Да гак,… Просто ты сказала: «Господи Исусе!»

— Когда?

— Сегодня ночью. Когда мы кончили.

— Боже мой! Я так и сказала?

— Что ты имела в виду?

— Что значит: что я имела в виду?

— Ну, просто… Ты это так сказала, я думал, это что-то означает.

— Джизус!.. Не знаю. Ты, что ли, об этом думаешь?

— Нет-нет…

Молчание. Двойное молчание, если считать телевизор. Говорить с женщинами — все равно что с иностранцами. За каждым словом стоит какой-то другой язык. Женщины — это иностранцы.

— А что сказала мама? Она велела что-нибудь передать?

— Нет. Просто передать привет.

Дым прозрачный, он прикреплен к пепельнице ниткой. На конце висит искра.

Часть 0. Если завтра взойдет не солнце, а что-то другое

Я просыпаюсь оттого, что в Японии землетрясение. Меня всего трясет. Под одеялом мурашки — как головы пяти тысяч погибших японцев. Время 14:32. Мне снился Элтон Джон. Он сказал, что у меня классные очки. А я был без очков. Эрекции нет. Наверно, он. Двуполый. Половинки в ширинке. Поднимаю с пола очки. Щелкаю по программам.

RAIUNO. Землетрясение в Японии по итальянскому каналу. Как-то не очень серьезно. Итальянские дикторши чересчур красивы. Красота преображает новости. Смотрю на нее (ц. 300 000) — блондинку в огромной голубой, безупречно отделанной студии. Из ее рта за ворот течет человечья жизнь. Между грудей — пять тысяч погибших японцев. Не надо. В конце концов, все мы когда-нибудь умрем. Она смотрит мне в глаза. Просыпаюсь. У нее в Риме муж, и они будут делать это потом, в роскошной бездетной квартире, где на каждом столе пузырится минералка. Во всем мире дикторш снимают так профессионально, как будто главная сенсация — это они, а я лежу тут под одеялом рядом с носками. Еще несколько репортажей — и у меня встанет. В этом плюс итальянских новостей.

Закат над Персидским заливом. А в придачу к нему — арабский мужской голос.

Симфонический оркестр в Копенгагене. А может, в Лондоне. Кому какое дело? По-моему, классическая музыка — отстой. Классическая музыка — это как такой небольшой проигрыш перед началом песни, пока ждешь ритма. Только здесь ритма не будет. Как можно слушать музыку без ритма?

Голландская реклама собачьего корма.

Ворота на футбольном поле в Сан-Паулу. Штанга! Повторный показ. Опять штанга.

Студия в Пакистане. Диктор в пятнистом розовом галстуке, купленном на общественные деньги, а за ним — карта мира. Страны — белые на голубом фоне, контуры грубые, упрощенные. Похоже на живописное пятно спермы. Я смотрю пакистанские новости, главным образом для того, чтоб узнать, есть ли на этой карте Исландия. У диктора пышная шевелюра: волосы надо всей Европой и над Гренландией. Я жду, пока он наклонится над своей бумажкой. Исландии на карте нет. Исландия — такая уж страна: то она есть, то ее нет. Смотря какое настроение было у художника. Смотря по тому, было ли ему влом рисовать этот остров, когда он корячился над картой в потной рекламной студии в Карачи, а факс до сих пор не починен, а любимая девушка бросила его две недели назад. Отсюда эта сперматозоидность в карте мира. Но я не такой уж патриот, чтоб дуться из-за этого. Жить на острове, которого нет на карте мира, даже неплохо. Типа, мы не с вами. Вне игры. Мы на вас смотрим, а нас никто не видит.

По американским каналам — женщины в спортзале. Вовсю пыхтят на тренажерах. Американцы — не лентяи. У них тут процесс идет полным ходом. Только никуда он не придет. Они топчутся на месте. То худеют, то толстеют. Сбрасывают вес, чтоб потом обжираться. Обжираются, чтоб потом сбрасывать вес. Крысы в клетке. Зачем жить? Мускулистые женщины. Как цветы на гормонах. От такого зрелища недолго стать импотентом.

Прогноз погоды в Южной Америке. Похоже, в Уругвае выходные выдадутся на славу.

Я снаряжаюсь в путь-дорогу и выхожу в ванную. Лолла сидит в гостиной. «Хай» — «Хай». Уже февраль, а Лолла все еще у нас. Фактически она к нам переехала. Хотя это никогда не обсуждалось. У нее в квартире какие-то загадочные проблемы. По мне, так пусть живет. Правда, она лоллится в нашей квартире в любое время дня. У нее рабочий график какой-то бисексуальный, до сих пор с ним ничего не утряслось. Я мочусь сидя, чтобы можно было одновременно ковырять в носу. Все засохло. Залезаю указательным пальцем на горный кряж в левой ноздре. Запекшаяся кровь. Однако я отыскиваю в дальней долине мягкий участок и выгребаю из него три больших ломтя. Вкусная глина приятного светло-коричневого оттенка. Козявки из носа лучше есть натощак. Они образуют такой как бы поддон из слизи для «Чериос» и кофе.

Гостиная.

Я спрашиваю у ее величества. У Лоллы:

— Эй, у тебя сопли в носу есть?

— Что?

— Сопли. У меня самого нет; все закаменело.

— Нет, у меня тоже все пересохло.

— А прокладка? Или тампон, чтобы сделать из него отвар, или еще что-нибудь.

— Нет, Хлинчик, у меня ничего нет.

— Ну, может, у мамы есть.

— Да. Может, мама тебе что-нибудь привезет.

Один из этих дней: мне надо втереться на биржу труда и разыграть из себя безработного. Небо темное. Над городом — черные как смоль пакистанские волосы. Чувствую себя мусульманином, который собрался в мечеть. Это еженедельное собрание. Возносить молитвы, чтоб получить свой штамп. Безработный. Недавно один рейнджер спросил меня: «Ты сидишь без работы в силу обстоятельств или из принципа?» Я ответил: «Это мое призвание!» По-моему, в этом есть какой-то религиозный оттенок. Я иду на исповедь. Поп — женщина лет пятидесяти (ц. 750), в очках, белой кофте, с крестом на шее.

— Хлин Бьёрн Хавстейнссон!

— Я!

— Вы Хлин?

— Допустим.

— Так…

— Хотя я и сам не уверен.

Она смотрит на меня. Затем — молчание и зуммер в отдалении, пока она работает. Она смотрит на экран компьютера. Она работает с безработными.

— Вы не нашли никакой работы?

— Нет. Хотя… Я делал это с маминой возлюбленной.

— Простите?…

— Под Новый год я переспал с возлюбленной своей мамы. А мама была на севере. В Кваммстанги.

Чиновница снова глядит на меня.

— Я нечаянно. Больше не буду… Так что постоянной работы не предвидится. Мы напились… Или как вы думаете, стоит ей об этом говорить?

— Кому?

— Маме. Как вы думаете, мне маме признаться?

— Не знаю. Мне-то вы зачем все это рассказываете?

— У вас нет своего мнения об инцесте?

— Нет.

— Ну, вы сами замужем? Вот представьте себе, что вы замужем, то есть уже во втором браке, и ваша дочь взяла и переспала с вашим теперешним мужем. Как бы вы к этому отнеслись?

— Какой у вас личный номер, Хлин?

Я иду по Лёйгавег как простой прохожий, но эдакой безработной походкой. То есть я иду так, словно вся моя работа только в этом и состоит. Иду как часы. Мне за это платят. За каждый шаг — крона. «Мерить улицы», — сказал дядя Элли. На него это похоже.

Государство платит мне только за то, что я живу. И я ощущаю какую-то благодарность, и меня мучит совесть, когда я гляжу, как навстречу мне спешат сумчатые люди. Все эти люди, которые считают, что переводить деньги из одного банка в другой — это работа. Люди, которым платят за то, что они занимаются выплатами. Выплачивают пособие по безработице.

Дежурный по стоянке стоит возле машины и выписывает штрафную квитанцию. Я прохожу мимо него и оглядываюсь. Он направляется в ту же сторону, что и я. Гляжу на счетчик. Время вышло. У тротуара припаркован японский дамский автомобиль. Не знаю, может, меня совесть заела, но я извлекаю из кармана монетку в пятьдесят крон и бросаю в щель счетчика. Оглядываюсь. Парковщик: странный горемыка моего возраста. Он оскаливается мне в лицо. В моей груди бьется сердце. Сердцебиение государственное. Я поворачиваю диск счетчика.

Я иду за парковщиком, дежурящим на Лёйгавег. Захожу в магазин и размениваю две сотни крон. Потом догоняю парковщика, обгоняю и кидаю маны в три счетчика, на которых время вышло. Собираюсь кинуть в четвертый, перед Шахматным клубом, но парковщик козыряет мне и спрашивает:

— Эй! Что ты там делаешь?

— Кладу деньги в счетчик. Время вышло.

— Это твоя машина?

— Нет.

— А где твоя машина?

— Какая машина?! У меня и прав-то нет.

— Тогда зачем ты кладешь монеты в счетчик?

— Потому что думать надо не только о себе, но и о других.

— Нет. Так дело не пойдет.

— Ну?

— Нет.

— Разве класть деньги в счетчики за других запрещено?

— Э-э… Да… Не положено.

— Ты хочешь сказать, запрещено?

— Не то чтобы по правде запрещено, но просто не положено. Ну вот, теперь я не могу выписать штраф на эту машину, а она, может быть, уже целых полчаса простояла без оплаты. И другие три… Ты в четыре просроченных счетчика деньги положил!

— А ты с этого имеешь проценты?

— Что?

— Тебе за каждую лишнюю квитанцию приплачивают?

— Нет.

— Вот и радуйся, что тебе свою книжечку не придется опять доставать туда-сюда!

— А-а…

— А может, ты кайф ловишь, когда выписываешь штраф?

— Нет. Я просто пытаюсь исполнять свои обязанности.

— А я тебе мешаю?

— Да. Вот этим, тем, что ты делаешь. Тогда я становлюсь ненужным.

— Безработным?

Владелица машины, роскошная женщина (ц. 10 000) в лохматой шубе (ц. 50 000), с нервной прической (ц. 2500) приближается к нам. Взгляд весьма проштрафившийся. На пятьсот крон. Вероника Педроза (ц. 50 000) читает новости. На Си-эн-эн. Она извиняется и говорит, что собирается уезжать. Я отвечаю: «Да ничего страшного», кладу в счетчик пятьдесят крон и поворачиваю диск. Ей обеспечены шестьдесят минут. Женщина говорит «О!», благодарит, улыбается и уходит. Я провожаю ее взглядом до дверей парикмахерской. Потом смотрю на парковщика. Бедолага. Когда я ухожу, мне становится лучше. Чтоб было еще лучше, надо закурить. Перед книжным магазином натыкаюсь на Марри.

— О, привет! Как живется-маррается?

— Да вот, книжку купил.

— Книжку?

— Ага. «Animal Psychology». Зоопсихология. Там есть глава про то, как разговаривать со своими петсами[138]. Мы тут насчет парня переживаем. Мы ему все: «Торир, Торир», а он же дама. Мы его попытались перекрестить в Тордис, но как-то не покатило. Мы и Торой его пробовали звать — тоже никак. Я прямо не знаю… Трёст говорит, что это не важно, а Хосе, наоборот, считает, что это не к добру, но у него в башке, понятное дело, один витчкрафт…[139]

Парковщик уже догнал нас и стал вынимать квитанции перед машиной с просроченным счетчиком. Я отбегаю от Марри к столбику и сую в счетчик последнюю монетку в пятьдесят крон. Парковщик смотрит на меня. На его лице написано раздражение. На всем лице. Кроме, пожалуй, носа. Марри:

— Ты на машине?

— Нет. Я просто стараюсь.

Холмфрид Паульсдоттир появляется из-за угла, словно одна из отечественных новостей минувшего года. Лицо серьезное. Из нее валит дым, словно внутри нее горит костер. «Холодны костры женщины»[140]. Традиционное «хай». Марри кладет книжку в пакет и умаррывает прочь. Прощается. Явно нервничает. Сейчас что-то будет. Да. Что-то будет.

— Хлин! Мне нужно с тобой поговорить. Я пыталась до тебя дозвониться…

— Вот он я.

— Давай куда-нибудь зайдем. Я… Знаешь, в таком месте об этом говорить нельзя.

— Да?

— Ну да.

— Это серьезно?

— Да.

— Ну, я… Вообще у меня мало времени…

— С тобой никогда нельзя поговорить по-человечески!

— Ну, давай!

— О’кей. Если хочешь знать, я беременна.

— А если не хочу?

— Что?

— Беременна?

— Да.

— От кого?

— Подозрение падает только на тебя! Оклахома-Сити. Уэйко, Техас. Всемирный торговый центр. У меня внутри обламывается несколько ребер. И падают прямо в живот. В кишках воет сирена «скорой помощи». Член съеживается, как будто это еще может что-то изменить.

— Я? Каким образом?

— Каким образом? Разве мы с тобой не спали?

Возле меня стоит полицейский. Я оборачиваюсь. Возле меня стоят двое полицейских. Разве я что-то не то сказал? Кто исландским копам такую униформу надизайнил?

— Простите. Вы не могли бы пройти с нами?

— Я? За что? Я был с презервативом!

— Пройдемте с нами в машину.

Рокси-Мьюзик! Стоит пустая белая «вольво», два колеса на тротуаре. Народ смотрит. Я гляжу на Хофи, как будто это она всему виной. Какой размер у алиментов? Я иду по Лёйгавег арестантским шагом. В Америке полицейские машины синие. Или они во всех странах синие? Хофи стоит на тротуаре и смотрит, как я опускаюсь на заднее сиденье. Именно это лучше всего описывает мое состояние: опущенный.

Я отмамчиваюсь домой. После того как просидишь в полиции два часа, ходить своими ногами — уже кое-что. Город беззубый. Все зубы, дома, впиваются в пиццы. В них, в этих блюстителях левопорядка, есть что-то такое непогрешимое: и уши, и носы, и подбородки, все на сто процентов правильное, наверно, из-за униформы. Как плохая фотография в красивой рамке. Лица заурядные-заурядные. И коповская кожа — такая гладкая. Может, прыщавых в полицию не берут? Кто будет уважать копа с прыщиком? Их было двое. И дежурный: «Не то чтобы это запрещено, но платить за парковку других — это противоречит духу законов». Святый Халлдоре Кильяне! «Какой у них дух?» — «Дух законов — это то, что в них сказано». — «А вы — духовидец?» Им это не показалось смешным. Наверно, поэтому меня заперли на целый час. Одного. С духом законов. Это один из этих дней. Духов день. И душечка беременна. С научной точки зрения исключено, чтобы от меня. В моей голове змея проглатывает страусиное яйцо, пока я отпираю дверь. Тишина. Но я чувствую, что они на кухне.

Мама:

— Привет!

Они сидят за кухонным столом. Пустые тарелки, атмосфера такая сытая. Лолла с сигареткой. Мама:

— Ты где был?

— Мы духов вызывали.

— Ой, правда? А где?

— В полицейском участке.

— Да что ты говоришь! Ты хоть поел? Вот… Садись. Я для тебя все разогрею. Холмфрид звонила.

— Ага…

Три лоллические затяжки. И такое тяжелое молчание, как в чужих объятиях. Запах шерстяной кофты. И зрачки перекатываюся туда-сюда. Нож с вилкой. Гром ножа и вилки. Лолла:

— Ну, мне пора.

— Ты куда? — спрашиваю.

— На дежурство.

— Угу.

Они прощаются над моей головой. Из одного «бай» можно вычитать так много. Целую байку. Шорох сумки и молнии на расстоянии семи метров. Хлопок дверью. Мне так тяжело, что еда не лезет в горло. Сам чую, как у меня пахнет изо рта. Андреа Йоунсдоттир (ц. 20 000) балакает по Второй программе. Мама:

— Что ты там говорил про вызывание духов?

— Ничего. Шутка.

Мне удается замолчать ее в гостиную. Она усаживается перед телевизором. Мама смотрит телевизор по старинке. Смотрит — и все. Андреа ставит песню Police. Ну-ну… «We’re Just Spirits in the Material World»[141]. Я считаю.

Они поют одну и ту же фразу двадцать семь раз. У меня в ушах звенит: стинг-стинг-стинг.

Добраться до своей комнаты — все равно что наконец оказаться в надежном убежище «Службы спасения» посреди Перепиздинской пустоши. Один скаут мне рассказывал, что в горных убежищах в Гренландии всегда есть две вещи: сухой коробок со спичками и стопка порножурналов. Мне нужна скорая сексуальная помощь. Ставлю кассету. «L. A. Gang Bang». Многочлены. Я недавно подсел на эту разновидность порнухи. На этой — маленькая пышка (ц. 60 000) с двухмегатонными грудями — бюстгальтер только для проформы и трусики только для того, чтоб ей было что снимать, — а сзади две такие же мегатонны, только без сосков. Она сидит на стуле и звонит своему дедушке, который потом отвозит ее на ископаемом «форде» на ловлю мужиков. Длинная сцена: они в машине. Хорошо им там на переднем сиденье открытого «вуалефорда». Дедушка с гордостью глядит на внучкины груди. На его месте так сделал бы любой. На теннисном корте внучка подцепляет трех жеребцов и едет с ними домой. Дедушка уже куда-то делся. Наверно, ждет в машине. Недостаток порнофильмов — драматизма нет. Знаешь наперед, что все по-любому разденутся и все кончат. Конец будет счастливым. Никто не погибнет. Она сидит на стуле. Все трое стоят вокруг нее. Небольшое разочарование: она бритая. Мне лысые пизды не катят. Волосы возбуждают. «Раждразяют». В том, как она берет их в руки, играет ими, есть что-то жуткое. Ведь у этих парней бывают такие большие. Даже не сардельки — вареные колбасы. Немного утешает, что они у них по-нормальному не поднимаются. В лучшем случае на девяносто градусов. Толстяки отжимаются от пола. Она сосет у них попеременно. И смеется. Нет! Смех все портит. Смех и секс. Женский смех в порнофильме. Режет. Ножом — по эрекции. По твердой сухой салями. Как будто это над тобой смеются. Как будто тебя оскопляют. Она разворачивается и подпускает одного к себе сзади. Еще один недостаток порнофильмов — они все скучные. Я быстро перематываю вперед. Совокупления в убыстренной съемке. Они превращаются в зверей. «Жизнь животных». Как, мне надоела порнуха?! Я становлюсь импотентом?! Уж чего я только не вытворял, все перепробовал: и неожиданные позы… тьфу ты, паузы! — и быструю перемотку вперед, и быструю — назад, и вперед, и замедленную вперед. Они по собственному почину берут ее спереди, сперма в замедленной съемке. Как повторный показ трех голов. Не головок, а именно голов на футбольном поле. Не хватает только спортивного комментатора. Я честно пытаюсь извлечь из этого хоть что-нибудь. Ничего не извлекается. Три довольно скучные — хотя по-своему бессмертные — оргазма в милом особнячке в Л. А. Стучат. Я лежу с эрекцией, но при потухшем экране, как вдруг мама просовывает голову и глаза в дверь:

— Я вот что хотела спросить: ты какао будешь? Я какао собираюсь варить.

— Да, да, конечно.

Какао с мамой. На кухне. И что за это? Да, за это что-то полагается. Я ей за это что-нибудь буду должен. Стопудово. В этом мире больше ничего не бывает за бесплатно, за так. Даже если речь идет о матери и сыне. Она меня покупает за какао. Она замамчивает мою эрекцию и мою вонь. Закатывает мой день. Она рассказывает, как на севере у сестры Сигрун смотрела старые семейные фотографии. Турпоход на Страндир. Я и Эльса, шесть и восемь лет, в одинаковых штанах на пустынном фьорде. В Исландии полно пустынных фьордов. Горы — ни для чего, только чтоб фотографировать. Эльса всегда бродила по взморью с папой. А мне больше всего хотелось сидеть в машине, слушать радио. И все же я был прикольным ребенком. «Я помню, ты сказал, что море злое, что это злодей, и его надо застрелить». Ну да… Я — маленькая белобрысая головка, едва видная за окошком желтого «сааба», серьезная, слушающая новости о тонущих рыбаках и с укором смотрящая на море. Это было в те года, когда Элан Болл играл в «Манчестер-сити» и еще не перешел в «Саутгемптон». «Я помню, ты сказал, что не хочешь подходить к воде, потому что на взморье воняет, море нафуняло», — рассказывает мама и смеется. Приколы детства. Я был остроумным или — plain idiot?[142] Мне прошлое неинтересно. Не катит. Я сильно сомневаюсь, что я когда-то был маленьким. Это был не я. Детство — глупость. Фигня, в которую ты когда-то вляпался, а на то, чтоб выпутаться из нее, уходят десятилетия. Но я расспрашиваю, в основном для того, чтобы сделать маме приятное, а еще потому, что чувствую, что у нее что-то на уме.

— Каким я был?

— В детстве?

— Да.

— Ты… Ты был прелесть. Очень спокойный. За тебя никогда не приходилось волноваться. Ты мог часами сидеть и заниматься своими делами или просто… не знаю чем. Наверно, просто думал. Ты был таким — немножко как бы философом. Сестра, Сигрун, тебя так и звала — «маленький философ». Всегда спрашивала: «Ну, как наш маленький философ?» У нее-то самой мальчики шабутные. За ними нужен глаз да глаз.

— За Долли и Стейни?

— Да

— Ну, когда Стейни гостил у нас, особого бардака что-то не наблюдалось.

— Это в прошлом году? Да, верно. Он все выходные проспал в гостиной.

— Да уж, приехал в столицу — на диване спать. У нас, наверно, диваны удобнее, чем в деревнях.

— Да, удобнее, ха-ха-ха…

— Да… Странно… Стейни и Долли. Стали такие все из себя деловые. Правда ведь? Он же вроде в местном кооперативе.

— Стейни-то? Да. Только я не уверена, что у них это до сих пор называется «кооперативом». Но он сам всегда говорит: «Кооп-противные дела», это он так шутит. Но что верно, то верно. У обоих уже свои семьи, все как положено… Хотя неизвестно, что у них творится за…

— За кулисами?

— Ага. У Долли осенью были какие-то неприятности. Линда от него ушла, детей забрала с собой, но под Рождество у них, кажется, все наладилось. Сигрун за него так переживает. По-моему, она мне завидует, что у меня такой сын, как ты, с тобой никогда никаких проблем,…

— А почему она все время спрашивает, не собираюсь ли я съезжать от тебя?

— Нет, не… Да, она иногда спрашивает, не собираешься ли ты обручиться, но твоя бабушка на это отвечает, что тебе спешить некуда.

— Ага.

— Ты всегда был такой: мамин сынок.

— Правда?

— Да Папа одно время из-за этого переживал, но ты был не обычный маменькин сынок, который ластится к родителям, и все такое. Нет, ты был такой уж: тебя не тронь! Когда кто-то пытался тебя обнять, ты так возмущался!

— Мне это не катило?

— Нет. Лолла мне сказала, что это такое явление в психологии… Господи, как она его назвала-то? Какая-то фобия… В общем, боязнь прикосновения.

— Это такая болезнь?

— Не думаю.

— А лекарства от этого есть?

— Не-е… хе-хе-хе… Наверно, только прикосновение…

Мама перестает вертеть чашку с какао на столе, кладет руку мне на плечо — предплечье — и улыбается. И я улыбаюсь идиотской улыбкой. Она убирает руку.

— Лолла больше меня знает, она изучала психологию, спроси лучше ее…

Я встаю и подхожу к буфету. Вынимаю из открытой пачки печенье «Фрон». Это какая-то новинка. С обеих сторон шоколад. Печенье «би». Фрон-товая новость.

— Лолла, — говорю я при открытой створке шкафа, с набитым ртом.

— Тебе Лолла нравится? Ты не против, что она у нас живет?

— Нет. Нет-нет.

— Ничего?

— Нет-нет, — отвечаю я и поворачиваюсь к ней.

— Точно?

— Да. А почему это я был мамин сынок, если я был недотрогой?

— Ну, просто я это чувствовала.

— А папа? Он как-нибудь…

— Да… — Мама смотрит в чашку, гадает. Кофейная гуща — будущее, а какао? Прошлое? Нет. Стоит ли верить гаданиям на пустом шоколаде? Я жду результата. Что-нибудь серьезное? Когда она наконец это скажет? Что-нибудь страшное. Что папа меня в детстве изнасиловал, какой-нибудь жуткий случай из области психиатрии. Что-то, чего я не помню. Скверная шутка из детства… — Нет. Просто он говорил, что ты не горишь желанием выходить с ним на поле. По-моему, так.

— Да, точно. Мне всегда больше нравилось смотреть футбол по телевизору.

— Да…

Мама произносит это «да» на вдохе, на датский манер.

Я некоторое время жду. Перебираю в мыслях, во что я одет. Коричневые джинсы и простая синяя футболка. Я уже добрался до носков, как вдруг она говорит (я оборачиваюсь):

— Хлин, я…

— Да.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Да.

— Я хочу тебе сказать… я так долго ждала этого момента…

— Да.

— Я хочу тебе сказать кое-что, что уже давно пора было сказать…

— Да.

Подхожу к холодильнику и кладу на него локти. Скриплю им. Она выдавливает из себя слова, смотрит на меня:

— Я сама не знаю… как тебе это сказать, но я… я…

Это стало слишком серьезно. Ее аура слишком разрослась. Я всегда начинаю чихать, когда кто-нибудь начинает изливать мне душу. Наверно, у меня на чужие души аллергия. Я чихаю и говорю:

— Извини.

— Я долго об этом думала… и мне просто хочется тебе признаться… Но это так трудно сказать, особенно тебе. Но я… ты, наверно, что-то уже слышал, люди всякое болтают…

Где-то глубоко в моей голове собирается взять старт чих номер два. Похоже, мама одна с этим не справится. Ей нужно помочь. Мне вдруг удается найти выход из положения до того, как я чихну.

— Ты хочешь сказать, что ты лесбиянка? — выпаливаю я, а потом чихаю.

Мама тем временем отвечает. Она в своем мире. Я не слышу, что она сказала: «да» или «нет».

— Будь здоров!

— Спасибо.

— Что ты на это скажешь?

— На что?

— Что я влюблена в Лоллу.

— Что ты лесбиянка?

— А-а… да… Значит, мы с тобой больше никогда… — Она грустно улыбается.

— Почему же. Лесбиянка так лесбиянка. Вот и отлично.

— Правда?

— Да.

— И тебе это не кажется странным?

— Ну, может, поздновато спохватилась… Хотя… лучше поздно, чем иногда.

— Да, знаю…

Она снова смотрит в чашку. Она все время была лесбиянкой? Или это приходит с годами? Представляю себе ее — двадцатилетнюю, с той же чашкой. В чашке кофе. Полна чаша будущего. Она была робкой и неуверенной в себе, выпила из нее не так, и на дне чашки получилась не та картинка. Папа, Эльса и я… Наверно, я должен быть ей благодарен, что она раньше не призналась в своей сексуальной ориентации. Иначе я сам не смог бы сориентироваться. Какой бы тогда у меня был ориентир? Сара?… Нет… Холодильник замолкает. Я отхожу от него. Она смотрит на меня, ее глаза — слезы в глазах — умоляют меня сказать что-нибудь. Я решаю как-то поддержать ее:

— Правда. Ничего страшного, это просто вопрос о том, кофе или какао, вопрос в том, чего ты на самом деле хочешь.

— Правда? Слава богу…

Мы молчим. Молчим некоторое время. Я поворачиваюсь к холодильнику. Открываю его. Лампочка. Мама проводит по лицу обеими руками. Я украдкой бросаю на нее взгляд. Иногда люди проводят руками по лицу как бы для того, чтоб стереть с него прежнее выражение, как бы для того, чтоб лицо не застыло. Ага. Она как-то изменилась. Закрываю холодильник. Ноги в штанах несут меня по направлению к дверям. Я ненадолго задерживаюсь рядом с мамой. Она смотрит на холодильник. Я хочу что-то сказать, но небо над Рейкьявиком разом проясняется, на нем ни слова. Внутрь меня не падает ни одной снежинки. Я выхожу в туалет. Унитаз. Раковина. Зеркало. Сын лесбиянки. Звучит как: щенок крачки. Я тоже. Я тоже пытаюсь смыть со своего лица старое выражение. Писаю. Я уже собрался было к себе в комнату, как вспомнил, что оставил сигареты на кухонном столе. Я предваряю свое появление на кухне фразой: «Если хотите, я могу вам дать кассеты, у меня есть такие, где женщина с женщиной…» Мама поднимает глаза. Они мокры от слез. Я не выношу, когда мама плачет. Когда мама плачет — я этого не выношу. Ищу спасения в сухой пачке сигарет, беру ее со стола, мама берет меня за руку. Приходится смотреть в эти глаза, где зрачки утопли в слезах.

— Спасибо, Хлин… Спасибо тебе. Я… Спасибо, что ты к этому так хорошо отнесся…

— Да не стоит, мама. Не стоит.

— Знаешь, у меня будто гора с плеч…

Она притягивает меня к себе и обнимает. Она сидит, я стою. «Боязнь прикосновения». Ее волосы касаются моего живота. Совсем как Лолла: волосы под моим подбородком. Но по-другому. Мне кажется, что я погрузился по пояс в глубокий омут чувств или увяз по пояс в болоте. Женском болоте. Она отпускает меня и поднимает глаза:

— Прости, я…

— Да ничего, мама. Все нормально. О’кей?

— О’кей.

Я ухожу в свою комнату и забираю сигареты с собой. Это один из этих дней. Может, такие дни выдаются из-за того, что ты нигде не работаешь. Когда у тебя нет работы, тогда приходится заниматься другими вещами. Спасать людей от штрафа за просроченную парковку, называться отцом будущих детей всяких девушек, развлекать копов и помогать женщинам в летах менять сексуальную ориентацию, и… да мало ли других дел! Позвоните мне, и я вам обеспечу хорошее настроение!

Я лежу в кровати, словно старый усталый поезд, который наконец добрался до конечной станции после долгого пути и, запыхавшись, выпускает пары — из носа. Включаю телевизор. Американское ток-шоу. Тема: «I slept with my mother’s girlfriend»[143]. Ну, они и дают. Какой-то чиз-бюргер, бледный как полотно, весь заплывший жиром, гордо восседает на «скамье подсудимых», рядом с какой-то картофельной мамашей (ц. 100) и прыщавой лесбоквашней (ц. 500), которая уже мохом поросла, а все еще бреется налысо. Ведущая (ц. 15 000); бодрится и просит рассказать, как все было. Как было. Кобыла. Откормленная наштукатуренная кобыла с микрофоном. Она спрашивает сына:

— And so, you didn’t know that they were having a relationship?

— Yeah, yeah, I knew.

— And that didn’t stop you from sleeping with her? Why did you do it?

— I just, you know… I always wanted to sleep with my mother, but, you know, this was the closest thing…[144]

Слушатели ревут от смеха и радости. Мамаша улыбается. Лесбиянка улыбается. Сынок вот-вот лопнет от гордости. Американцы! Может, они обогнали нас в развитии? Не важно, что ты сделал, какая у тебя беда, — стоит тебе попасть в телевизор, и твои проблемы сами собой улетучиваются.

Чешу у себя между ног. В штанах что-то мокрое. Возле ширинки две черные капли. Мамины слезы.

* * *

Диги-дон! И я: голова — два ботинка. Гитарное соло над Эсьей. Роберт Плант. Я уже стал видеть, что передают по радио. Роберт Плант лежит над Рейкьявиком, и машины газуют в его волосах, этих старомодных ледзеппелинских космах. Патлы в колеса. Люди навстречу идут по старинке: просто идут по Лёйгавег. Прискорбно. Наверно, потому что ветра нет. Штиль делает все каким-то местечковым. Никому даже в голову не приходит подумать что-нибудь хорошее о Роберте Де Ниро. Бедолага. Вот он висит перед кинотеатром, без женщин, без всего. Какие-то исландцы, такие все из себя, проезжают мимо на старинных автомобилях из будущего. Телефонные столбы на Лонг-Айленде деревянные, за ними голубое небо. И Де Ниро, свежевыбритый, за прозрачной шторой, ругается по телефону, а потом выходит в холодное американское безветренное утро, в золоченый «континентал». Что мне сказать ей? Ага: а) я был с презервативом; б) я не кончил; в) то, что ребенка сделал я, с научной точки зрения невозможно.

Февральское настроение в асфальте проспекта Снорри. Грустно, что никто не думает о грязном закаменевшем слякотном сугробе перед зданием видеопроката. О’кей. Придется мне. Но мне нельзя надолго у него задерживаться. Теплоцентраль «Перла» в отдалении как будто полна еле слышной инструментальной обработкой «Careless Whisper»[145] Джорджа Майкла. Мама сегодня на работе взяла отгул. Наверно, по закону так и положено: смена ориентации — день отгула. И сейчас они впервые спят друг с другом средь бела дня. Лолла и мама. Сделайте все покрасивее, ради меня. Ради Хлинушки. Да. Хофийские проблемы надо как-то решать. Стало быть, я сейчас иду к ней. Чувствую себя так, словно возвращаюсь за чем-то, что я забыл. Хофи утверждает, я забыл внутри нее один сперматозоид. И теперь в ней включилась программа. Она начала стряпать из икры свое варево, которое ученые называют жизнью. Да. В маленьком гладеньком животике Хофи варится яйцо. С научной точки зрения невозможно. Я продолжаю идти. Логическое продолжение оргазмов моего отца.

«Ring my Bell»[146]. Эта песня была такой популярной, потому что текст двусмысленный. Я нажимаю на клитор, и у Хофи открывается… Открывается дверь. Хай! Вентиль для соплей — камешек — из носа вынут. (И где теперь этот камешек? У нее за пазухой?) Разве этим не все сказано? Уже готовится к роли мамы? Я стараюсь не вести себя как папа — ведь я как будто только что из паба. Не разуваюсь. Заглядываю в приоткрытую спальню. Место происшествия. Я — коп. Undercover сор,[147] заглядываю under covers[148].

Дома у Хофи: безветренно, видимость сто процентов, недавно был плач, чай, температура воздуха тридцать семь градусов тепла.

Заплаканная женщина. Я бы сказал, что это явление занимает первое место в списке вещей, которых я не выношу. Только если эта заплаканная женщина не беременна. У меня на чужие ауры аллергия. А здесь к тому же мокрая аура. Как море. Я: в открытом море без вёсел — и не весел. Вплавь добираюсь до дивана. Жду, пока она не наплачет на кухне две чашки. Потом она приносит их в гостиную. Ну да. Лучше покончить с этим побыстрее, лучше прямо с места в карьер, как коп:

— Вы сообщаете, что зачатие имело место в ночь на пятнадцатое декабря прошлого года?

— Ах, Хлин!

— Ну, ты тогда забеременела?

— Да. Скорее всего. Тогда или в прошлый раз.

— В прошлый раз?

— Я не помню, когда точно это было, по-моему, через два дня. В последний раз.

— Погоди…

— Да, после вечеринки у Рози и компании…

— Мы тогда, что ли, вместе пошли домой?

— Да. Неужели ты забыл?

— Нет-нет. Я просто пытаюсь как-то разобраться в этой головоломке. Расставить по местам все детали…

— Понятно! Значит, я для тебя — всего лишь деталь головоломки?

— Э-э… Нет. Две детали. Ты — две детали, это стопудово.

— Две детали, а всего их у тебя сколько? Пятьсот?

— Да, как видишь, головоломка сложная.

— И как успехи?

— Я ее еще не собрал. Я только начал.

— А кто-нибудь еще от тебя беременел?

— Нет.

— Ты уверен?

— Да вроде бы. Не знаю. Мне иногда доводилось принимать на себя последствия, ну, принимать кое-какие меры… Когда я ездил в Лондон, я там достал такой новый препарат, такой противозачаточный спрей, жутко удобная вещь. Правда, баллончик был великоват, мне сказали, что я с ним за спиной похож на истребителя вредных животных.

Она хлюпает носом. Наверно, это как тот самый «круговорот воды в природе». Вода из моря забирается под небеса и из туч падает в реку, которая течет к морю. Никогда не врубался в эту мутотень, и все же… Я это вижу своими глазами: Хофи засасывает в нос воздух, в ее голове он превращается в соленую морскую воду, которая потом выступает из глаз. А потом снова по кругу. Почему слезы не используют в какой-нибудь промышленности, например при производстве лекарств от аллергии? У конвейера в Эскифьорде — не рыбу разделывать, а плакать в баночки, за те же тридцать крон в час. Хофи встает и выходит. Возвращается с «клинексом» и произносит — как голова, набитая соплями, которые тридцать пять минут простояли в духовке и начали покрываться корочкой и истекать соком:

— Уходи отсюда!

— Уйти?

— Да. Вон!

— А разве мы не собирались это обсудить?

— Обсудить?! С таким же успехом я могла бы говорить с…

Я смотрю на облезшую мягкую игрушку на одном из стульев и говорю:

— Вот с этим?

— Да. Уходи. Вон! Убирайся! Урод!

Да. Холмфрид Паульсдоттир раскраснелась, из глаз ее хлынули сопли. Она мало ковыряет в носу. А дырка от вентиля уже заросла. Наверно, это все из-за беременности. Сперма плюс яйцеклетка равно сопля, она станет козявкой, она станет глиной, она станет плотью, она станет жизнью. Однако. Эта беременность у нее, очевидно, только в носу. А из него течет. Завтра это пройдет. Она стоит в дверях гостиной. Говорит с сопливым акцентом. Под глазами «клинекс», как чадра. Да. Женщины — это иностранцы. Я встаю и говорю — таким низким голосом, на какой только способен очкарик, — как можно четче, чтобы она уж точно поняла:

— Извини.

— Вон! Вон, я сказала! Прочь!

Чтобы выйти, я должен пройти мимо нее. Говорят, у ауры радиус один метр. Значит, в дверях мы столкнемся, и произойдет а-ура-вария. Встретятся две величины. Моя намокнет. У нее засохнет. Я прохожу мимо нее, прикрывшись очками. Мне вслед летят слова:

— Для тебя это, наверно, просто вред… просто как… (шумный вздох) …как вредное животное.

Хочу сказать «да». Вот так. На днях я смотрел документальный фильм по 75-й программе, по каналу «Дискавери», о первых граммах человеческой жизни. Для безучастного (что уж говорить о принадлежащих к другому виду) зрителя даже непонятно, про что передача. В первые недели зародыш — бесформенная клетка, потом у него появляется хвостик, больше похоже на мышку-норушку, чем на будущего студента, а академическая шапочка появится потом. Вопрос в том, на какой стадии Хофи. Разворачиваюсь. Вопрос, появился ли у нее внутри хвостик. Но я рассудил, что, наверно, она хочет услышать не это, и переключаюсь опять на сапиенсов. Пытаюсь состроить мину, подходящую для двадцатого века.

— Прости. Это просто… Просто я… Я не привык иметь дело с такими вещами…

— С какими?

— Ну, сама знаешь…

— Да. Я знаю, но ты… ты ведь…

— На какой стадии это у тебя?

Ой! Спросил так, как будто у нее рак. Рачок. Но можно сказать и так, что зародыш — это опухоль, которая все растет и растет, только опухоль эта доброкачественная, и ее удаляют путем кесарева сечения, а под конец учат говорить. Но она так не думает. К счастью. Она даже прекращает свою женскую крейзу и спокойно отвечает:

— Шестая неделя.

— И что ты будешь делать?

— Рожать.

— Однозначно?

— Да.

— Но… Как же… Я… Ты… Вот это…

— Хлин, я должна родить этого ребенка двадцать второго августа — и я это сделаю.

— Ага. Надеюсь, он не опоздает.

— Кто?

— Ребенок.

— Хлин, если хочешь знать, это не смешно!

— Нет, что ты. У нас тут все серьезно.

— Вот именно. У нас все серьезно.

— Я только одного не пойму.

— Чего ты не поймешь?

— Я же был с презервативом!

— Да.

— Так что не пойму…

— Он же не на сто процентов надежный… Всякое бывает…

Я представляю, что я в зале суда, при крутом адвокате, в прямом эфире на «Court TV»[149]. Первое в мире судебное дело, возбужденное против предприятия, выпускающего презервативы. Mr. Hafsteinsson против «The Durex Company». Вещдок в пакете на столе у судьи. Да. Возможность прославиться. Возможность… Может, презерватив застрял у нее внутри и поплыл по пути к матке с грузом в трюме, а потом зародыш начал расти внутри него и выйдет на свет с резиновой шапочкой на голове? Нет. Я помню: презерватив был на мне. Возможность исключена. Я осторожно перехожу к другому вопросу. Она стоит — руки за спину, — опираясь на дверной косяк. Я встал в прихожей на какой-то жутко стильный коврик, а может, и половик. Половая жизнь…

— А я единственный или как?

— Да.

— Никого другого не было?

— Нет… хотя я была бы не против после того, как… после этого…

— О чем это ты?

— Ну… после того, как ты к этому отнесся; ты об этом говоришь, как будто это ящерица какая-нибудь… Ты на это надеешься? Что это кто-то другой?

— Нет-нет.

— Ага. Так я тебе и поверила! Наверняка был бы рад, если б оказалось, что отец не ты, а другой…

Я стою на этом коврике, молчу и не успеваю спрятать свои мысли за стеклами очков. Она видит, что за ними творится. Из нее опять вырывается плач, с перебоями, будто заводится старинная динамомашинка. Если в мире и есть что-то старомодное, то это плач. Половое влечение — слабость. Секс — это… что-то такое трудоемкое. Старомодное. Вот если бы была мышь… если бы из Хофи свисал такой проводок, а на нем мышь, и все можно было бы стереть… удалить все данные, которые ты в нее вбил. Я смотрю на коврик. Мыши нет. Она говорит: «Пока», а потом обращается в бегство в спальню и закрывает за собой дверь. Мокрые улицы Сингапура. Я остаюсь в коридоре. Как неудачный дизайн, слишком сложная форма, предназначенная только для того, чтобы носить зауряднейшую прическу. Некоторое время жду. Потом осторожно — чтоб с меня ни волосинки не упало — крадусь на кухню и открываю кран. Как будто он что-то в себе таит. Стакан воды. На полке мокрый «клинекс». Я вынимаю сигарету, но она дрожит в моих пальцах так, что становится не по себе. Больше всего мне хочется бежать отсюда, но вдруг у меня в голове картинка: Лолла с мамой. Сажусь в углу. Я самого себя загнал в угол. Самого себя заебал в угол. «Влюблена в Лоллу». Ну и дела! Кладу сигарету обратно в пачку. Все женщины, к которым я имею отношение, в постели, рыдают от горя или от радости. Ящерицы и матери меняют пол. Зародыш меняет хвост на нос. Вдруг вспомнил про Эльсу. Таблетка! На стене на кухне висит нитяной закат с двумя парящими чайками, а под ним вышита фраза: «Life is a flower, growing in your heart»[150]. Ax, Хофи! Вот что у тебя в голове. С научной точки зрения — вообще немыслимо, что наши клетки слились, ведь мы относимся к разным видам. Разве осел может обрюхатить корову? Хофи… Сейчас ты поливаешь этот самый цветок жизни своими слезами в постели. Нет, поливать цветок жизни — значит, пивом. Ага. Сколько сейчас времени? 1845. Пойду-ка в бар. Выхожу из кухни — в коридоре беременное молчание — и уже дошел до выхода, уже собираюсь отдверить ручку, как вдруг в стекле — освещенное зафонаренным светом лицо. Из темноты — глаза. Я машинально разворачиваюсь, но тут же просекаю, что: а) он меня заметил; б) это был Пауль Нильссон. Himself[151]. Опять поворачиваюсь к дверям. Он чересчур бодр — лицо расплющено по стеклу, рука стучит в окошко. Палли Нильсов. О’кей. Сейчас я резко открою, одним ударом собью его с ног и убегу… Не вышло.

— Ой, здра-авствуй!

— А, привет.

— Ну, как ты? Ведь ты Хлин, верно?

Палли Нильсов чем-то похож на свое имя. Если эти двенадцать букв расположить вертикально, выйдет та же фигура, что сейчас стоит передо мной. У него кепка с наушниками (П), сощуренные глазки за квадратными очками (лл), подбородок маленький (а), рот — подковкой (и). Нос — как закорючка над «и», по сравнению с пробивным камнем Хофи, крошечный. Палли в целлофановой кожанке, и когда он поворачивается в дверях, от него много лишнего шуму. Когда Палли снимает кепку, он — лысый. Он на голову ниже меня (интересно, чья это голова), когда втаскивает свое тело на ступеньки. Может, это из-за того, что он загорелый, он одновременно напоминает Нильса — обезьянку Пеппи Длинныйчулок, и Палли — который один на свете. Палли — сын Нильса. Он спрашивает меня, собираюсь ли я уходить, и, когда я отвечаю «да», велит мне не уходить. Он расспрашивает о своей Хофи и остроумно заключает, что она, наверно, прилегла, а потом забалтывает меня в гостиную. Я — заложник разговора.

— Я недавно слышал, что теперь можно смотреть телевизор через компьютер. Но по-моему, от этого ничего не изменится…

— Ага…

— А еще я боюсь, что люди совсем разучатся общаться друг с другом, из-за интернета и всей прочей ерунды…

— Ага…

— Но нам — зубным врачам — бояться нечего: человеческий организм все равно останется таким, как был, и его все так же время от времени придется чинить.

— Ага…

— И хотя у нас тут речь не о жизни, — компьютер ведь медленно включается? Ха-ха-ха…

Его пластмассовая кожанка при каждом слове шуршит и гремит, и он, судя по всему, не ведает, что каждым своим движением режет меня без ножа, — такой чрезмерно бодрый в своей целлофановой шкуре на стуле, — и машет кепкой туда-сюда, будто пытается начерпать в свою болтовню смысл, но черпает только воздух, к во рту у него тоже только воздух, потому что после каждой фразы рот остается открытым. Я чувствую себя так, будто он забыл дать мне наркоз. Зубной врач со сверлом. На душе дырки. Пломбирует. Наверно, зубные врачи не врубаются в душевную жизнь, потому что, когда душа улетает, вся их работа остается на земле. Их ремесло вертится вокруг черепушки. О том, где в человеческом теле содержится душа, было много споров, но, наверно, все согласны, что она не в зубах. Они остаются. Все эти пломбы теперь лежат в гробах, и жевать им нечего. Пятьдесят тысяч улыбок зарыто в могилу. Эй, а когда душа появляется у зародыша? На какой неделе? Когда отваливается хвостик? И откуда она берется? В сперме душа есть? Может, эти дополнительные 6,5 см… может, это и есть душа? «Вверх устремись, моя душа!»[152] Ага. Что-то в этом есть. Выходит Хофи с двумя парами глаз и двумя душами. Зубной врач, кажется, не замечает, что слезники дочери распухли. Они ничего не замечают, кроме зубов. Я не боюсь, что мои зубы будет видно, хоть я и улыбаюсь. Хофи устраивается в гнездышке на другом конце дивана, словно красноглазая птица, высиживает яйца, поджав ноги. Между нами взад и вперед летает кепка.

Джип зубного врача белый, как полицейская машина. Я на заднем сиденье: осужденный, и меня везут к месту лишения свободы. Мой самый суровый приговор: ужин в особняке-дворце в Гардабайре. Вот тебе, чтобы не ложился в постель с девушками! Мой протест, засоленный в хофийских слезах, был бессилен, недействителен. Меня окольцевали — и в машину, Палли даже собственноручно пристегнул меня ремнем. Они на переднем сиденье, отец и дочь — копы, а дежурный по городу ждет дома с шампуром наперевес. Над торговым центром «Крингла» луна, а на ее обратной стороне Том Хэнкс стоит с грустной миной у иллюминатора «Аполлона-13». Я прислоняюсь головой к стеклу. Огни в окошках в Копавоге. Как будто их никто и не зажигал. Сугробы вдоль трассы — засохшие старые пироги, остатки с рождественских столов. И грязный февраль: надо всем наст. На лобовых стеклах замерзшая слякоть. На следующем светофоре капот нагревается. И шипованные шины грызут асфальт. Арнарнес расквадрачен метрами паркета. В кухнях аромат особнякового мяса. В электронных сердцах жужжат батарейки. В колыбельке лает золотистый ретривер. И морозильники набиты. Жизнью после смерти.

Фонарные столбы склоняют головы, соболезнуют мне.

Джип, купленный на деньги безгрошовой общественности, — новехонький и совершенный, как стоматологический кабинет: кузов со светоотражающим покрытием, на шинах заморозка, кресла с подголовниками и с настройкой. Мотор работает на зубной боли школьников, в каждом повороте колес рев бормашины, в саунде магнитофона тринадцать запломбированных корней, бензин — подарок каких-то спонсоров. А водитель — понятное дело, хрустяще-бодрый, как все, кто строит свое благосостояние на чужой страсти к сладкому. Мозг в кепочке.

Когда я иду по дорожке в палисаднике, то мечтаю: вот бы натянуть на этот дом самый большой в мире презерватив, чтоб я не смог войти. В приемном покое мамаша (ц. 30 000) с таким (О, да как же без него!) милейшим тещинским выражением лица, она заключает меня в объятия. Поглощает меня, как яйцеклетка сперму. Мама Хофи. Сигурлёйг Фридриксдоттир, а может, Дидрикс. Короче, какой-то «дрык». То же жаркое, что и Хофи, но более well done,[153] очень well done. После семнадцати отпусков, проведенных на раковых пляжах Испании. Солнцем просоленная кожа. Женщины всю жизнь готовят, готовят, а потом — раз! — и сами готовы. Она разжимает объятия, и я вдруг начинаю беспокоиться, не сделал ли я и ей ребенка. Хофи унаследовала свой нос от мамы. А теперь в ее камере-обскуре проявляется и мой фотопортрет. Надеюсь, что его увеличат бесплатно.

Дом детства Хофи. Вотчина. Родные пенаты. Ковровая долина густо поросла лесом: эбеновое дерево, и сосна, и дуб, и береза, и бук, и — что там вклинилось в углу, ель? И дерево, и слоновая кость, и жаропрочный пластик, и… высокий тридцатитрехлетний хлин роняет листву среди вечнозеленого леса. Да. Гостиная заставлена всякими маленькими вещицами, которые неоригинальные люди дарят тем, у кого есть все, в частности дни рождения: всякая дребедень типа китайских щенков с корзинками, которые идут по лесу и которых явно делал безглазый; статуэтки на столиках и сувениры на подоконниках: призы, которые людям вручили только за то, что они живут. А они здесь, по всему видать, хорошо пожили. Это как будущий лоток в Колапорте.

Пойти к зубному врачу в гости — все равно что просто пойти к зубному врачу, только еще хуже: тут без наркоза. Но вот:

— Что тебе налить? Джин, виски, пиво…

— Ну, давай виски.

Эллерт, брат Хофи, сидит напротив меня на диване со своей Бриндис (ц. 100 000, как уже было сказано).

Она жует жвачку. Не забывайте. Бриндис — вешалка. В самый раз, чтоб повеситься. Узнаю движения из рекламы полотенец. Жалко, что она никогда не снималась в рекламе мочалок. И все же… Скелет, покрытый кожей. Ее тело создано, кажется, только для того, чтобы возносить две руки. Лицо — чтобы напоминать, что под ним — череп. И еще вопрос, есть ли что-нибудь внутри черепа. Как будто все ее мысли — в коже. Только жаль, что кожи у нее так мало.

Они сидят близко друг от друга, как в машине, и между ними не просматривается никакого секса, куда уж там хвостик в фотомодельном животе. Может, у Эллерта просто нет на это денег, хотя, как я помню, он вроде работает где-то в Эмульсионном банке. От нечего делать я решил попробовать поймать взгляд Бриндис, но чтобы установить с ней контакт, похоже, нужна контактная линза. Она смотрит только на то, как у Эллерта растет щетина, что само по себе сложно, потому что он начал двигать челюстями, челюстями вырабатывать мысли. Он говорит так, как будто жует, хотя ему и жевать не надо, потому что изо рта у него и так выходит одна духовная жвачка:

— Ну вот, например, Антонио Бандерас… он ведь у нас испанец, правда, у него даже акцент такой… но он же ничего, пробился, он же теперь звезда, он там у себя в Голливуде нарасхват…

Они с Бриндис — такие телесные Люди. У них тело прежде всего. Фитнесные ноги Бриндис. Скрещены. Я долго смотрю на них, до тех пор, пока не извлекаю из них мысль: в этих тонких ногах нет ничего человеческого, ничто в них не напоминает о многотысячелетнем тернистом пути развития человечества. Они сделаны. Прогресс? Их вывели искусственным путем на птицефабрике здоровья: в тренажерных залах. Здесь все накачаны. Родителей, пожалуй, малость перекачали. Палли в своем кресле на седьмом месяце беременности, пытается удержать на пузе стакан с джином. Тело Сигурлёйг — тайна за семью печатями (у меня нет распутывателя для таких замороченных спортивных костюмов), к тому же она сейчас на кухне, трудится над каким-то харакири, вливает свою душу в соус. Больше всего духа в Хофи, у нее есть кое-какая маленькая душа. Душечка. Душонка. И все же ей пришлось выпустить ее из себя, вынув из носа камешек, когда внутри ее квашонки начала поспевать другая душа. С другой стороны — я. Не то чтоб я какой-нибудь духовидец, но, по-моему, во мне происходят еще кое-какие процессы, кроме процессов челюстедвижения, кровообращения и пищеварения. А где в человеке душа? Где-то среди органов тела. Где-то в теле бродит пузырек воздуха (как если перднешь в воде, и один пузырек останется в плавках), и он не лопнет, пока от костей все не отгниет. Тогда душа испарится, жутко вонючий газ. Поэтому от мертвых тел всегда такая вонь. Вот помню, в Центральной больнице. Лето в морге… Как бы то ни было: у меня есть душа. В моем случае тело нужно только для того, чтоб она не испарилась. А этот народ слишком часто парился в саунах. И я в ботинках. И в кожанке. С дистанционкой, В правом внутреннем кармане у меня весь мир, все, что там происходит. Улицы в Белфасте. Резиновая «гринписная» лодка в Тихом океане. Пятнадцать фанаток — cheerleaders, скачущих на матче по регби в Техасе в лучах семидесяти тысяч зрителей.

Хотя в принципе я могу выбирать из семидесяти каналов, сейчас ловится только мочепроводящий канал. Хочется в туалет. С этими телесными людьми я и сам превращаюсь в тело и слышу собственные слова:

— А еще Шварценеггер.

— Да, еще Шварценеггер… постой-ка, а кто еще?

— Кто? — спрашивает Палли Нильсов.

— Иностранцы, которым удалось сделать карьеру в Голливуде, — продолжает сын.

— Да, постой-ка, как звали того, который играл в «Крестном отце»?

— Марлон Брандо?

— Нет, он как-то на «А»…

— Аль Пачино? Нет, папа, он стопроцентный американец.

— Нет, не Аль Пачино, а этот — Антон, как его… А, вот: Энтони Куинн.

— Он в «Крестном отце» не играл.

— Разве?

— Нет.

— Да, что я говорю, он же играл в «Зорбе», он грек, да, из Греции, по-моему; я помню, что он какой-то иностранец. Когда-то давно он здесь у нас блистал.

— Да? А я не знал, что он из Греции. Хлин, а ты знал?

— Да. Или нет. Он родился в Мексике. То есть его мать мексиканка, а папаша ирландец. Но детство его прошло в Америке. В Лос-Анджелесе.

— Правда? — спрашивает сын.

— А ты уверен? По-моему, он все-таки грек, — говорит отец.

— Нет.

— Слушай, а давай посмотрим…

Палли Нильсов встает и уходит вглубь дома, чтобы навести справки о до сих пор не забытом зачатии восьмидесятилетней давности. Мексика в начале века. Дрожащие на ветру ставни провинциального отеля на высокогорном плато, ночью, а внутри ирландец Куинн в постели выжимает из себя Энтони в чернокудрое туземное лоно. Сперва я представляю себе этот упругий член начала века крупным планом, тусклый свет луны на него, а он ходит взад-вперед в этом мягком мексиканском причинном месте, но вот из кухни появляется Хофи и садится; в руке стакан воды. Изображает на лице святость. Да. Может, это какое-нибудь непорочное зачатие? Эллерт продолжает:

— Да в конце концов не важно, иностранец — не иностранец, все равно же все по-английски говорят, так что какая разница, какой у них там акцент.

— Sure,[154] — говорю я, как мне кажется, довольно благодушно.

— Что?

— Sure. Он сказал «Sure», — говорит Бриндис, а ее голоса я раньше никогда не слышал.

Чувствую, что Хофи смотрит на меня. Ощущение — как под рентгеновскими лучами.

— Да, ха-ха-ха. Конечно! Это значит «конечно», — говорит Эллерт.

Возвращается Палли и подтверждает мексиканское происхождение Энтони Куинна — у меня в голове снова блиц-кадр члена и волос, — и хозяйка зовет всех в столовую ужинать. Просит Эллерта принести из кухни стул. Для меня. Они зовут его Лерти. Я думаю об этом по дороге в туалет, который находится где-то совсем глубоко в недрах этого дворца шиворот-навыворот. WC: Wonder Closet[155]. В глаза сорок квадратных метров кафеля. Здесь все без сучка без задоринки. А какого сучка — в глазу ближнего своего? Немудрено, что этот народ невозможно сексуально дезориентировать, если у них все так мило. Вот спрячусь за ширму в душе и подожду, пока все заснут. Не вышло. Я справляю нужду (испускаю из себя что-то желтое) и пускаюсь на поиски доказательств. Хозяйка, похоже, запаслась кремом до конца столетия. Он похож на соус барбекю, если подумать о том, что она сама — как жаркое. Вот возьму и напишу помадой на зеркале: «I fucked your daughter, fuck you all!»[156] Нет. Тогда они поймут, что это я. Очевидно, я слишком долго провозился тут у раковины. Не нравится мне крем. Выхожу.

Жаркое поспело в срок. И я теперь этот срок мотаю. Бренные останки мертвого барана, которые мы пытаемся запихать в себя. Пока они не сгнили. Сигyрлёйг:

— Клин, ты не хочешь раздеться?

— Что?

— Не хочешь куртку свою снять?

— Ах да, пожалуй…

Я — слабак. Я снимаю верхнюю кожу и вешаю на спинку стула. Я — ободранный одр. Я — Клин. Который вышибают?… Вдруг вспомнил, что у меня свитер порван, на правом плече шов разошелся. Свитер темно-синий, а под ним — белая майка. И вот вся моя душа концентрируется в этой дырке: сквозь нее просвечивает мой внутренний человек. Белоснежный и непутевый. Мама. Лолла. Шлю вам свой привет. По-моему, здесь все в исключительно хорошо пошитой одежде. Super-tramp[157]. Наверно, мне надо было снять что-то другое: голову, например. Все сели за стол, и слава божественному привидению… тьфу ты, провидению, что Бриндис уселась рядом со мной. И не со стороны прорехи. Смотрю, как она вынимает изо рта жвачку и прилепляет на край тарелки, и чувствую себя эдаким Дерриком. Надо эту жвачку как-то заполучить. Добавить в коллекцию. Надо дать этому кошмару шанс, раз уж я в сортире сплоховал. Жалко, что коробочки для нее у меня с собой нет. Вышел на поле неподготовленным. Гуд… Сигурлёйг выносит свою душу в соуснице. Осторожно несет на вытянутых руках, как будто она бесценная и бессмертная. Душа. Я поливаю ею мясо, от нее идет пар, и я передаю ее дальше. Мы пускаем ее по кругу в каком-то древнем ритуале. Вливаем ее в себя.

— Нет, Лерти, дай мне соусницу, я должна следить, чтоб она не остыла, — говорит мамаша и ставит душу на какой-то алтарь-подсвечник особой конструкции.

Мы будем молиться.

— Помоли… помогите мне, пожалуйста, поставить миску…

— Клин, а у вас как дела? Где вы сейчас живете?

— Хлин, мама. Его зовут Хлин.

— А разве я не так сказала? Ну, ладно. Хлин, где вы сейчас живете?

— На Бергторугата.

— И что, вы там так и живете вдвоем?

— Нет, втроем. Лолла тоже. Они с мамой вместе…

— Вместе?… Заведуют предприятием?

— Нет.

— Ну? А что же? Вместе учатся?

— Мама!

(Неожиданно раздался голос Хофи, будущей матери моего ребенка. Ура! Ура! Ура! Ура нам! Праздник на Полях Тинга в честь нас! И Свейнн Бьёрнссон[158] на трибуне при дожде и криках ликования! Больше исландцев! Больше исландцев! А теперь все хором: «Скачем, скачем по пескам…» М-да… Только мы с ней скакали не на песках, а на постели.)

— Ну, можно сказать и так. Вместе учатся. В школе жизни.

— Ага… Значит, на каких-нибудь курсах?

— Да. Правда, у них вечерняя форма обучения.

— Ага… А что они изучают?

— О-о… Ну… Нетрадиционную связь.

— Нетрадиционную связь? Это какие-нибудь новые средства связи, что ли? Неужели они и до этого дошли?

— Э-э, да…

— Лерти, а ты про это знаешь? Что сейчас появились какие-то новые средства связи?

— Да, — отвечает Эллерт.

— Надо же, до чего техника дошла, — говорит Сигурлёйг и погружает взгляд в соусницу, а потом говорит, вставая из-за стола: — Пойду принесу еще соуса.

Над столом беременное молчание. Но вот она возвращается:

— Да, и она живет с вами, говоришь?

— Да. Они вместе.

Я повторяюсь. Это случается нечасто, но оказывает должное влияние. Они отмиллиметривают носы назад, брови поднимаются, как на дрожжах, а потом Эллерт говорит — полувозмущенно-полушаловливо:

— Ты хочешь сказать, они любовницы?!

— Ну Лерти! — говорит мамаша с душой, то есть соусницей в руках, не в силах сказать больше ничего, и на этих ковровых семистах квадратных метрах Гардабайра воцаряется взрывоопасное молчание (я слежу за Бриндисиной жвачкой на краю тарелки рядом), пока она не пытается залить его соусом, сменив тон:

— Кому еще соуса?

— Нет, спасибо.

— Нет, не надо.

— Ох, нет, спасибо.

— Нет, в меня больше не влезет. Я же не бездонная дыра.

Последнее слово осталось за Палли Нильсовым. Дыра. Зубные врачи сверлят дыры. И все думают — никто не смотрит, но все думают, — о дыре в моем свитере на правом плече. Все смотрят внутрь меня. Все видят, что я внутри весь кровавый и гадкий, под кожным покровом я — не что иное, как кровяная колбаса. Причем невареная. Сырая сальная колбаса. Колбаса колбасится внутри меня; блестящее склизкое сердцебиение. Болезнь, передающаяся с соусом. Reykjavík-Werewolf in Garðabær[159]. Урод! Убирайся! Урод! Так она на меня кричала. Выставила всю мою кровеносную систему за дверь, когда сама урвала из нее одну кровинку. Наверно, потому и выгнала. Получила, что хотела. Одну клеточку из целой горы. С клеточкой в животе. Две клетки в объятиях. Вечно длящиеся объятия. Вечное слияние элементов. Которое скоро дойдет до алиментов. За этим столом я набил едой два живота. И сыт по горло. Мне вдруг захотелось вскочить со стула и закричать — как невиновному, которому подписали смертный приговор, — им в лицо, да так, чтоб хрусталь в шкафу дрогнул и холсты с лавовыми полями в золотых рамках перекосились:

— Я БЫЛ С ПРЕЗЕРВАТИ-И-И-ИВОМ!

Но не удается. Никто не заговаривает о кровавом сгустке в чреве Холмфрид, который, может быть (может быть!), свяжет меня неразрывными узами крови с этими пышными ножками стола в стиле рококо «в сем ужасном доме»[160]. Так что я довольствуюсь молчаливым протестом, скромным террористским трюком: сердце у меня в груди бьется, как сердце серийного убийцы, в первый раз идущего на дело, когда я похищаю у снохи семейства жвачку. Операция проходит успешно, я незаметно схватываю ее в последний момент, пока тарелки не воспарили со стола. Лучше жвачка в руках, чем яйцеклетка в животе. За эти два часа и тридцать семь минут Хофи смотрит на меня дважды.

У бармена в носу кольцо. Это не Кейси. По-моему, нет. У этого в носу кольцо. Как дверное кольцо. Я стучусь, прошу большой стакан пива. На столах свечи, а вокруг столько же светильников из плоти. Полупустой «К-бар» в десять-одиннадцать-двенадцать часов субботнего вечера в феврале. Это будет мой тридцать четвертый февраль. Я стою у стойки. Проверка на стойкость. Пытаюсь расплести объятия вокруг меня. Мама, «теща», Хофи… Простираю свободные руки. Кто еще хочет меня обнять? И плакать мне в штаны, расстегнуть ширинку и лить в нее слезы… Да. Мои трусы мокры от слез. И я весь такой объятый, обхватанный… Три обхвата… кажется, когда-то была такая мера толщины. Я — в середине, окруженный тремя обхватами, высокий и вялый, со стаканом, лакаю пузырьки, буль, буль. Без чувств. Она говорила, что я бесчувственный. И сигарета дрожит у меня в губах. Можно ли выразить свои чувства яснее? Это так же ясно, как если бы в руках у меня был транспарант с надписью: «Я В ПОЛНОМ АУТЕ!» Но борьба за права мужчин идет своим чередом. Я наслаждаюсь плодами… плодадададами этой борьбы, с сигаретой и стаканом. Вот так. Катитесь вы все и беременейте! Чтоб вы все стали лесбиянками, и би-би, и тах-тах, и чтоб вы все стали соусоведшами и патологоадвокатшами! Чтоб ваши животы раздулись от детей и внуков, чтоб вам всем занянчиться к чертям, и пусть весь мир жалеет вас, а вы — нас! Вперед, мужуки, мы-жуки! Зубами вгрызаться в глаза каждого встречного и поперечного, пытаясь вышибить из них слезы своими пьяными слезами. Из наших жил льется кровь, из ваших — слезы. Фонтан из ран. Я сказал: «Может, нам с гобой еще рано принимать окончательное решение?» Конечно рано… Рана… Каждая женщина — кровавая розоватая разверстая волосатая рана. А для нас напряжение мозгов чревато умственной импотенцией. Чтоб я в кои-то веки… Веки. Поднимите мне веки! «Ой, прости! Прости, я нечаянно… как тебя звать?… Кто ты?…» — «Я — Томление!»… «Том Ление… а разве Том — не мужское имя?… Для мужчины… Том Ление… да… ничего… прости!» Прости! Простите! Это меня простит. Упрощает. Слишком старомодно. И гуффи. Все это вместе взятое. Вот какая-то Гуффи. Ц. 50 000. Она улыбается. Я убылаюсь. Я убиваюсь. У стойки. Вдруг замечаю, что держу сигарету возле ширинки. Эй! Во! Как член. Член «Принца». С фильтром. Стряхиваю с сигареты пепел. С моего хрена сыпется пепел. Дэвид Боуи. «Ashes to ashes»[161]. Опять смотрю на нее. Она это видела? Сбить с него пепел — это с моей стороны такой «мув»[162], с помощью которого можно кадриться и перед которым ни одна девушка не устоит. Правда ведь? Гуфсподи! О, пепельница! Скольких ты навеки потушила, милая? Бойня для бычков сигарет. Мужчина, имя тебе — Том Ление. Где я был? Этот Том — наголо бритый черт. Где же я был? У Хофи. И я спросил: «Может, нам с тобой еще рано принимать окончательное решение?» Это моя самая дерзкая попытка быть тактичным. Тиктачным. Все у меня не тик-так… Похоже, я тогда перестарался. Закончилось, разумеется, тем, что она обняла меня. Плакала в дыру. На свитере. Детский лосьон от слез. Холмф. Холмф. С понтом святая со стаканом воды. Беременные женщины — священные коровы. Зашибись! Всегда имеют право. Право обнять тебя. И она всегда будет иметь право на меня. Как, однако, пиво быстро вылезает из стакана. Пена. Душа. Соусница. Какое, однако, пиво шустрое. Не успел отхлебнуть, а оно уже сбежало. Да, да… Вот Тимур. Сидит в одиночестве в углу. Чем он тут все время занимается? Пузырьки в стакане считает? Нет, у него чашка. У бармена кольцо в носу. Потяну-ка за него. Не вышло. «Почему у тебя в носу кольцо? Может, лучше звоночек на груди? Тебе же, наверно, больно, тебя же посетители, наверно, за него дергают, когда хотят, чтоб их обслужили?» В динамиках все нормально. «My wonderwa-a-all»[163]. Волшебная стена? Девственная плева? «Нет, другой такой же, большой стакан пива. И спокойного пива, которое не сбегает». Роберт Де Ниро. Рино Дежа Нейро. Things to do in Denver when you’re dead. Things to do in Iceland when you’re alive[164]. Попробовать сдохнуть. У бармена кольцо в носу. Чтобы его было легче утянуть вниз. Да. Попробовать сдохнуть. Найти хорошее смертное ложе. Пускаюсь в путь между стульев. «Прости…» Да. Да. Да. Сегодня вечером придет Дед Мороз. Лолла на ковре. Я овладел ею на ковре. Внутри меня Новый год. Внутри меня все еще Новый год. В душе разошелся шов — и он не зарастет. Неза растет. «Неза»? Странное словечко. Если подумать. Да. У меня во всем какая-то «неза». Мама ласкает ее груди лучше, чем я. Она это умеет. У бармена кольцо в носу. Чтобы он по дороге домой не потерялся. Нет. Сегодня я ни у кого ночевать не буду. Это всегда заканчивается постелью. А также столами и стульями. Нет. Крыло на моем плече: Ёст. Но ему не хватает «Тр-^». Надо же, и Маррелл тут. Но без «Map-^». Мои друзья: Эл и Ёст. Кореша вы мои родные! Бейбоманы вы мои!

— Ну как ты, дружище?

— Да, это… Мордомалевальня…

— Эй, что с тобой?

— Да ничего, нормально все…

— Ты где был?

— Ребята! Мне хреново! Помогите мне здесь сдохнуть. Не бросайте меня!

Со мной всегда так: не важно, сколько я выпил, я никогда не теряю сознания. Всегда у меня на носу эти очки. Они на носу… Да. Сейчас я выпил столько, что того и гляди стану верующим, но все же… Все же я сам вовсю распоряжаюсь собственными похоронами. Цветов не надо. Сто восемьдесят один сантиметр грозят рухнуть на пол. Ребята оттаскивают меня в угол, на диван. «Пропустите, не видите: человек помирает!» Человек живет всего один раз, но все же иногда хорошо на время умирать. На время. Пиво забираю с собой. Чтоб выпить на том свете. Это похоронное шествие в «К-баре» в субботний вечер ближе к полуночи кажется пленительно тихим и прекрасным среди окружающих боевых кличей. Слышу: «Violently Happy»[165]. Цветов не надо. Но сам я умираю, как цветок. Роняю голову на грудь. Очки сползают. Я поправляю их тыльной стороной руки. Вот и все. Больше не помню.

Я уже мертв.

Пьян мертвецки… Краткий курс ознакомления с настоящей смертью. Учения. Я на минутку отлучаюсь. Прилепляю на себя табличку: «Ушел. Вернусь в час ночи. ХБХ». Вот так. Оставляю себя на обочине, как автомобиль с работающим двигателем. Из выхлопной трубы валит дым, на приборной доске свет, печка включена. Но за рулем никого нет. Мозг думает сам по себе, как включенный мотор. Интересно, что он там такое думает. Что он замышляет без меня. Скорее всего, он проводит простые спасательные операции: отгоняет хмель и спасает извилины, чтоб они не утонули.

Если тело — прогретая машина, поставленная на скорость, на ручном тормозе, то я — душа, лечу по своим делам по городу. И над городом. Пока я свободен от тела. Пока… Пока, кровь и кожа! Пока, ногти и нос! Без штанов, без пуповины, без ремня — я ковыляю по космическому коридору во тьме над городом с маленьким блестящим кислородным баллоном за спиной, беззубая душа семенит по теплым китовым спинам уличных фонарей, я кувыркаюсь над Рейкьявиком в замедленной съемке, лежу в безвоздушном пространстве, на якоре, перед колокольней церкви Хатльгрима, радиоканалы чешут мне спину четырьмя разными барабанными ритмами, а телеканалы разрывают меня, разлагают на душеатомы, рассеивают, рассаливают над всем городом. Я — во всех местах одновременно, в малых дозах, и все же весь целиком, как секунды, которые тикают во всех уголках земного шара, а все же принадлежат одному и тому же времени. Я — во мне, и я — во всем, и все — во мне, и я — в часах Адальстейна Гильви Магнуссона, спящего на Западной улице, на ночном столике рядом с университетским справочником. Я — муха между двойными рамами в окне спальни на улице Бергторугата, лежу там на спине, беспомощно перебираю лапками, смотрю, как мама и Лолла болтают под одеялом. И я — ржавчина в водосточной трубе на Лёйгавег, 18, и я взбираюсь по подбородку одинокой женщины в Аурбайре, дремлющей на диване под изображением птичьего хвоста, и я лазаю в бороде своего отца и хватаюсь за волосок, когда он мотает головой, услышав новости но радио в такси на Хетлисхейди, а в крови у него полбара отеля «Ковчег». И я возле Островов Западных Людей, и я — вместе со скомканной бумажкой с канадским номером телефона в правом кармане брюк румынской девушки, которые лежат на полу в Брейдхольте, заношенные и грязные. И я — в кране в темной кухне в Кеплавике, в доме музыканта Рунара Юлиуссона, и я — под сиденьями неосвещенного самолета, который стоит на летном поле в Лейфсстадире, темный и холодный. И я — между краской и стеной, и я — между файлом и экраном, и я — между сросшихся зубов. Я — во мне, и в мене и неме… Я: ja, ja! Я везде и нигде, в одном и во всем, территориальные воды моей души простираются на двести миль от пальцев рук и ног, и простерлись бы дальше… если б я оставался мертвым чуть подольше.

Но все время быть мертвым нельзя.

Я снова собираюсь весь вместе и — в тело, которое я оставил, как машину с включенным двигателем; когда я возвращаюсь к ней, я немного волнуюсь, не заглох ли мотор, а главным образом — не угнали ли ее (ключи остались в замке). Нет. Машина еще тут. Но ее переставили. Тело подвинули на диване. Как хорошо опять вернуться в тепло, ощутить жар в кончиках пальцев! Но меня заткнули дальше в угол, и вот я лежу там, по-человечески согбенный (как будто тело можно скомкать так, чтоб кожа не подалась) с лицом, размазанным по стенке (захватывающее зрелище, я полагаю), на моей левой щеке ясно отпечатались чьи-то зубы. Я очнулся с болью в левой щеке и весь как-то шиворот-навыворот: этикетка сзади на вороте — наружу: «Made in Iceland, 100 % Cool, Wash Separately in Warm Water, Dry Tumble Low, No Dry Cleaning, No Ironing»[166]. Приходится повозиться, чтоб настроить душу на работающий канал мозга: на всех волнах шумы, на экране снежинки, затем картинка.

Скорее всего, я на том свете. Скорее всего, я и впрямь умер. Скорее всего, я… ну, не в раю, очевидно, в другом месте. Зрительный шум. Поет Курт Кобейн, и сам дьявол выдает рифф на двугрифовой электрогитаре, на всех столах пляшут бешеные черти, качаются на люстрах, с люстр падают сосульки, и на столах горят сосульки, а не свечки, и воск становится алым, когда свеча окровавит стол, и из всех пепельниц снегопад, и пивной ливень, и на пол сыплются стаканы, и веяние юбок перед глазами, и передо мной чертовски накрашенная девчачья рожа (ц. 16 000 в потусторонних кронах), полумертвая в ало-желтом сиянии, и бритый налысо привратник, голый по пояс, с нарисованной на спине змеей, вилами выгоняет какого-то хвостатика на холод, и летят искры из сигарет, и всюду дым… я в аду. I’m in hell and it «Smells Like Teen Spirit»[167]. У них это до сих пор хит номер один, или они по части хит-парадов отстают, и… или, может, у них выбор небогатый: эти бесконечные Элвис, Хендрикс и Леннон им уже надоели, и Марвин Гей, и Карен Карпентер (ц. 25 000). Но я не вижу музыкантов, не вижу Курта, хотя смотрю во все глаза: мне интересно, есть ли еще у него во лбу дырка от пули. Курт Кобейн — такой же, как при жизни, и остальные музыканты — еще лучше, если они вообще есть, наверно, на гитаре сам Джими, на басу — Сид Вишес, а Ринго на бар… нет, он еще не здесь… и я начинаю разглядывать народ, кто уже здесь: наверно, Лоллин папа, наверно, Багси Мэлоун, друг Рози и Гюлли, который три года назад помер от СПИДа, — но я вижу… вижу всего лишь… Трёста, и мне становится (грешно сказать!) легче оттого, что он тоже умер, и я здесь не один. В смерти меня всегда напрягает вот что: если загробная жизнь есть, и если тебе удастся пройти в рай без очереди, и тебе выдадут крылья у дверей и отпустят тусоваться с ангелами… или, наоборот, если привратник тебя не знает и не пропустит без очереди, и тебе надоест стоять, и ты кончишь в какой-нибудь пивнушке в аду — как вот эта, и… (да, надеюсь, туда-то тебя впустят) и ты войдешь в бар, стуча копытами, стараясь не задеть рогами соседа и не наступить на чей-нибудь хвост… Так вот, в смерти меня больше всего напрягает (кроме вопроса, правда ли на том свете все голые, правда ли, что туда отправляются нагишом), что ты там никого не знаешь, будешь один, совсем один, мертвый и глупый, и неизвестно, на каком языке там говорят, одна сплошная неуверенность во всем, как на самом первом уроке плавания… Но как бы то ни было, я вижу Трёста, и… ой, и Марри с ним, и мне становится радостно и легко, я становлюсь таким же, как много лет назад, снова маленьким мальчиком, и говорю: «Ну ни фига себе!» Трёст замечает меня, наклоняется через стол и говорит: «э-эй», и кривит рог, и строит такую рожу, как будто ему к заднице подключили электрогитару, и у всех здесь лица такие же. Они все жестоко страдают и напрягаются, и вокруг светло, но в то же время как-то темно, но вот я наконец отыскиваю очки — подо мной, между спинкой и сиденьем, — и надеваю их. Тут и песня кончилась.

В зеркале в туалете: бледный я с отпечатками зубов на левой щеке. Вид у нее весьма черепушечный. Тронут тлением. Я похож на человека, который час назад помер.

Ну да ладно. То, что нам предстоит сейчас, — это вроде жизнь. Я так выхожу из туалета: как будто пытаюсь жить. Надо же, как руки у человека удачно расположены на теле, у них достаточно простора, чтобы совершать разные движения, и в то же время они не отрываются от своих корней. В этом есть некое совершенство. Удачный дизайн! Красиво и практично. Меня наполняет какая-то идиотская радость бытия. Мне удается сесть и закурить сигаретку, как вдруг ни с того ни с сего — во мне Джимми Картер. Под моим лицом — старый добрый седой Джимми Картер говорит о каких-то peace proposal[168], под глазами у него пис-мешки, а подбородок слюнявый, миролюбиво двигается над воротником голубой рубашки, пока он говорит, и у меня слегка чешутся глаза, когда он моргает дряблыми семидесятилетними веками в моей голове. Но дело становится серьезнее, когда он начинает кашлять, наверно, он кашляет оттого, что я курю. У него все проходит, как дым, а потом меня охватывает непреодолимое необъяснимое желание побриться. По каждой моей ноге ползет реклама, бритвы двух разных фирм… для женщин; я складываю ноги крестом, но не помогает, у меня ноги женские, они с внутренней стороны бритые, до самой ширинки, где чернобородый диктор… между ног у меня темное волосатое лицо, какие-то арабские слова из бороды, которая затем превращается в слепого индуса, который для прикола надел темные очки и вышел на сцену, он ниже меня на голову, на каком-то торраблоте у себя в Бомбее, и… Уж не знаю, что лучше: быть мертвым или живым.

Дальше события каким-то образом развиваются так, что я прекращаю курить эту сигарету, сам не знаю, что с ней будет, и, видимо, чтоб проверить, работает ли еше у меня что-нибудь, я встаю и пробую стряхнуть с себя эти джимми-картеровские женские ноги, но у меня все равно остается нога «Жиллет» и нога «Ремингтон», а я, спотыкаясь, пробираюсь к стойке, как восьмидесятиканальный старик на каталке с сиделкой, и не справляюсь с управлением, когда на меня натыкается какой-то гуру-танцор, и я падаю на что-то блондинистое (ц. 40 000) возле стола, и она роняет стакан и говорит: «Ну, ты там, фак ю!» — и требует, чтоб я купил ей новый стакан, а я спрашиваю «ты бреешься», а она требует новый стакан, а я говорю «я спрашивал, ты ноги бреешь», а она требует новый стакан, и я говорю «о’кей», мне удается кое-как отсимпсониться от нее, до бара остается всего семьдесят пять сантиметров, как вдруг две бейбические задницы по сходной цене, и я открываю рот как бы для того, чтоб облегчить себе последние шаги, и в рот мне попадают волосы, целая шевелюра, а потом убираются, а у меня в глотке все еще какая-то лохматость, когда меня накрывает новая волна танцующих или, скорее, падающих людей, и нога «Жиллет» теряет опору, и я хватаюсь за что-то, на ощупь вроде лифчик, то есть сзади, на спине, а поверх него свитер, и крик, и я падаю, а на меня какой-то чувак, а на него парочка, и я оказываюсь как-то зажат между стулом и чем-то еще, наверно стеной, только стены не такие твердые, а я как будто — пол, вот такая половая жизнь, а на мне парочка, нет, скорее, я — выбоина, только я смотрю, перед глазами шапка лежит со мной на полу, а на ее кончик наступил такой кондовый резиновый каблук, и я уже готов примириться со своей участью тут рядом с шапкой и каблуком, и на нас красиво сыпется пепел, но все же произношу слабонервно и больше для себя и своих членов:

— Ай!

Исландия — 103 000 квадратных километров. Обычно считается, что здесь просторно. Я знаю, что где-то там далеко есть 600 фьордов, полных пронизывающего ветра и каких-то good for nothing[169] волн, и какой-то непоседливый бог-качок расставил все свои god forsaken[170] валуны на взморье — зачем? Для кого? Потому что во всех этих шестистах фьордах ни души, ни одно сердце — влюбленное, зашитое, разбитое — не бьется под лунявым одеялом ни в одной спичечной хижине и даже не пробирается в джипе в целлофановой шкуре по какому-нибудь из этих абсолютно юзлессных и вейст-ов-манишных[171] кокаиновых сугробов на дорогах, проложенных просто так, как будто кто-то поразвлекался с картой; и весь этот неистовый бигтайм[172] дальних долин уже никогда не покажут по телевизору, никто на них даже не смотрит, и уж тем более никто не сумасшествует по ним с сенокосилкой или микрофоном, более того: ни один зверь не трется причинным местом о скалу, ни одна птица не гадит, ни одно дерево не пляшет брейк, только в воде какие-то слепцы машут плавниками в холодном колапорте — море, какая-то никем не сожранная треска преклонных лет пузырит в своем однополосном «адидасном» костюмчике с вечно открытым ртом, и в ее лупоглазой маразматической башке шевелится только одна мысля, здесь, вокруг этого поплавка, этих шхер, которые, вполне может быть, по величине равны одному дряхлому метеориту, чудо-юдо-рыба-кит вздымает из моря заасфальтированную простолбленную офонаренную спину, и из нее бьет единственный фонтан: на озере в Рейкьявике, маленький такой фонтанчик, спонсированный американцами.

Исландия — большая страна, а я лежу здесь, в давке, прижатый к батарее, а на меня навалился целый город, который еще сильнее прижимает меня к батарее, и я чувствую тепло горячей воды, которая, очевидно, целый день добиралась до этого места из недр земли, чтобы согреть меня, и в этом что-то есть — что-то такое социально прекрасное. Возле моей щеки теплая вода: обо мне подумали с теплотой.

Меня вспомнили с теплотой.

Исландия — задница, пускающая буйные ветры, а исландцы — вши. Висят на волосках. Сейчас-то они соорудили для себя теплые скафандры, но им все равно приходится крепко держаться за свои волоски, когда извергнется вонь. Из земли. Разразится коричневой лавой.

В Исландии холодно, как у черта в заднице, в которой вечно копошатся глисты. Всегда чешется. Пальцы мороза чешут берег. И вшисландцы вечно копошатся, переползают: от одной холодной ягодицы на другую холодную ягодицу, убегают от студеных пальцев зимы.

Исландия — большая холодная страна. О’кей, И хотя исландцы больше не прозябают в худых лачугах, а рассекают на розовых машинах в японской жаре, а ледники своей родины лижут из формочек, все же холод бил их тысячу лет и набил до отказа вечной стужей. Их до пяти лет выдерживали на балконе, как в морозилке кули с мясом, и после этого они стали — просто «кул». У них всегда ледяная усмешка и из уст студеные колкости. Но в них есть и тепло земли. Им на тебя не плевать. Даже если ты лежишь, весь испитой, и избитый, и заблеванный, ночью на тротуаре, а в карманах у тебя снег, ты совсем сдох, как замороженная туша в очках, жертва какого-то перепроизводства, на левой щеке следы поджарки, как будто какие-нибудь бомжи оставили попытки разморозить это мясо… Даже тогда о тебе кто-то заботится. Девушка (ц. 18 000), которая вдруг приползает на коленях. Которая с тобой говорит. Которая тебя будит. Которой на тебя не плевать. И пусть тебя уже выставили, и пусть ты вторично сдох, все равно тебя тащат на пати. Тащат на пати.

В тепле такси я слушаю разговоры незнакомых ребят, и рядом со мной девушка, та, которая ползала на коленях, спрашивает, не плохо ли мне, а я продолжаю бормотать: «Государство всеобщего благосостояния. Да, благосостояния. В нашей стране. Мы живем в государстве всеобщего благосостояния», — и смотрю в окно (вот если бы для смотрения было слово типа «бормотать»!) на какие-то длинные дома и думаю о батареях в них, всех этих теплых батареях. «Как хорошо. Как все хорошо. Центральное отопление. Государство благосостояния. Мы живем в государстве благосостояния». Паренек на другом конце заднего сиденья:

— Эй! Ты что, такой на… ну… такой налогоплательщик?

Мне удается выбраться из такси: я просто смотрю на ребят и делаю так же, как они. Трудно сказать, где эта вечеринка. Но больше всего я рад тому, что на мне оба ботинка. Я больше всего думаю об основополагающих вещах. Да. Это уж точно находится в ведомстве центрального отопления. Во дворе раздетые деревья-подростки танцуют вальс. Дом похож на дворец зубного врача в Гардабайре. Что-то в этом духе. Как, я вернулся в Хофийскую долину? Иду прямо на кухню. Две девушки за разговором. Солонка и перечница. (Не решаюсь оценить их в кронах.) Солонка глядит на меня, говорит:

— Хай.

— Хай. Спасибо. Все было очень вкусно, вкусный ужин… вкусный соус, — отвечаю я.

Я сижу в кресле в гостиной в холодной кожанке и мало-помалу нагревающихся черных джинсах, щека болит, во рту недокуренная сигарета; я не помню, как она там очутилась, но пытаюсь не забывать, что ее надо курить. Я сижу как старейшина. Я здесь самый старший. Мне кажется, будто я в таком стариковском свитере с пенсионными выпла… то есть заплатами на локтях. On the Cover of the Rolling Stone[173]. Ребята на диване и на полу. Их разговоры — саундтрек к совсем другому фильму. У них во всем «полный откат», или «такой взрывняк», или «это тимьян»: «Ну, он ваще такой тимьян»; «Я те говорю, мне это вообще серо-буро-малиново!»; «Там все было весьма субтильно»; «Ну там ваще, ну, ваще, блин, чума!»; «А вот он, он, типа, ваще, у него такой рашпиль»; «Эй ты! Налогоплательщик! У тебя закурить есть?»

Я не отвечаю, но шарю в замедленной съемке в кармане и достаю измятую пачку «Принца». В ней подтаявшая слякоть, сигарета достается мокрая и сломанная.

— О!

— По-твоему, это сигареты?

— А.

— Налогоплательщик!

— Ну, вот, у нас, у тех, кто сидит на пособии, только такие…

Наверно, у меня получилось смешно, только он не понял юмора. У старейшины и шутки устаревшие. Для них пособие — в лучшем случае учебное пособие в школе. Девчушка (ц. 400 000) вдруг встает возле моего кресла. Моя голова медленно движется, и глаза тоже, вверх, смотрю на даму. Она смотрит вниз. Я говорю:

— Ой, не-ет…

— Что?

— Ну, ты совсем, черт… ты совсем… ты… черт тебя разберет, что ты такое!

— О чем это ты?

— Ты — то, что ты…

— Да-а? А ты? Ты — что?

— Я — я, я… я постольку, поскольку я.

— В смысле?

— Я… я… «Ягермайстер».

— Да, да… А что с тобой? Что это у тебя на щеке?

— А что, заметно?

— Да, у тебя щека вся красная, такими полосками. Как будто ты побывал в тостере или еще где…

— Правда? Это просто клей… Клей-мо.

— Да?

— Меня за-клей-мили…

— Ты, что ли, клей нюхал?

— Такое бывает, когда входишь в слишком тесный кон… к-кокон-н… к-контакт с людьми.

— Ну?

— Ага, ты… ты молодая и… и за четыреста тысяч… ты с этим поосторожнее…

— С людьми?

— С людьми.

Я жутко доволен собой и пытаюсь сделать затяжку, прежде чем продолжить, но из сигареты дым не идет, и я понимаю, что во рту у меня мокрый обломок. Я вынимаю его и уже собрался сказать: «Мы живем в обществе всеобщего благосостояния…» Я даже следующую фразу придумал: «На мне клеймо государства благосостояния». Но ее уже и след простыл. Вот молодежь!

Я сижу и сорок пять минут одним ухом слушаю дискуссию о таможне в аэропорту Кеплавик (она, конечно же, «всех зателепала»), а другим — с десяток песен Oasis или Blur или еще какую-то битловину. Атмосфера жутко хипповая. Напоминает старые тусовки коноплистов. Да. Они ходят (с) косяком. Они делают абсолютно то же самое, что делали в свое время их родители, только им не стали рассказывать. Так что у них здесь — пересказ того же самого. Передоз того же самого. Я, по правде говоря, уже задепрессировал от того, что человечество все топчется на месте. Нет, нет. У них тут «полный откат». Никому не нужны советы старейшины. В конце концов я встаю и иду вперед по ковру (когда я встаю, на вечеринке горизонт как бы проясняется) и спрашиваю, по какому номеру можно вызвать такси. Дважды звоню в таксопарк, но оба раза попадаю на свой собственный автоответчик. Я даже сказал: «А-а, здорово!» после первого гудка, но… Вешаю трубку и выхожу в многодверный коридор на поиски сортира. В таких жилищах не мешало бы развесить указатели. Открываю одну дверь: голая парочка на супружеской постели в классической позе весьма трудолюбиво исполняет заветы Бога. Они останавливаются и смотрят на меня. Я говорю: «Па… пардон. Ничего. Продолжайте», вхожу, закрываю за собой дверь, прислоняюсь к белому комоду у двери. Девушка (ц. 30 000) шарит в поисках одеяла, едва успевает накинуть его на одну ногу. Парень смотрит на меня, потом на нее, потом улыбается такой полуулыбкой, типа: «В чем дело?» Она не улыбается, Выглядят они весьма среднестатистически. Лица заурядные, наверно, это из-за неоригинальной позы и из-за того, что на них нет одежды. Когда люди идут в постель, у них у всех лица становятся какие-то безликие, такие «человеческие», видимо, в противовес зверю между ног. И всегда все та же белая задница. На одной из тумб возле кровати горит ночник. Она:

— Эй, ты!

— Да.

— Что ты здесь забыл?

Раз так, лучше уж промолчать. Но они не молчат. Она опять:

— Давай уходи! Сейчас же!

— Зачем?

— Зачем?! Ты что, не видишь, чем мы занимаемся?!

— А чем вы занимаетесь?

Она снова откидывается головой на подушку и вздыхает:

— Джизус!

Парень опять принимается за дело, в спокойном темпе. Да. В нем чувствуется мощь. Может, он меня поймет. Может, его от этого торкнет. И ее торкнет, стопудово, но она пытается нагрести на него и на себя одеяло, а он помогает ей. Они некоторое время эскимосятся под матерчатым сугробом, а потом она снова начинает зудеть:

— Ох… Я так не могу. Пусть он уйдет.

И тут на меня снизошел святой дух. Ангел любви Хлин Бьёрн отступает от белого комода и направляется к постели — крылья шелестят, в руке лук — и говорит (может, не так сладкоголосо, как кажется):

— Когда люди занимаются любовью, это так красиво, мне всегда хотелось на это посмотреть, я этого раньше никогда не видел, сделайте это для меня, только чтоб красиво… ну, ради меня.

Она смотрит мне в глаза и говорит: «Извращенец, блин». Извращенец с большой буквы. Ангел отвечает: «Да. О’кей. Знаю», и у нее в глазах появляется такое выражение, будто она хочет мне отомстить, и она заставляет парня прибавить ходу. У него серьга. Она покачивается. Я некоторое время стою над ними, потом усаживаюсь на плетеный стул в углу. Он скрипучий. Одеяло медленно сползает с них на пол. Прежде всего — это прекрасно! Если честно, это самый прекрасный миг в моей жизни. С меня слетает хмель. Прекрасно слетает. И они прекрасны, молоды и пылки, и все у них хорошо получается. Все идет как по маслу. Вверх-вниз. Лучше и не надо. Я отдаю себе в этом отчет. Венец творения. Творец венерения. Теперь, когда я наконец увидел жизнь, можно и помереть. Так я думаю. Они стонут мало. Ракурс такой, как в кино. Почти ничего не видно. Кроме субтильных, но ладно слепленных грудей. Я чуть-чуть поворачиваюсь на стуле. Он скрипит. Парень прибавляет ходу. Какая мощь! Он уже дошел до четвертой скорости. Стоящий твердый рычаг переключения скоростей. А потом он резко переключает на первую. Ложится на нее и медленно скачет, как в полусне. Я улучаю момент.

— Ничего, если я закурю? — спрашиваю я.

Они не отвечают. Потонули в своей мягкой большой постели. Я нахожу в размокшей пачке сносную сигарету. Но зажечь ее не получается. Наконец зажглась — с десятой попытки. Десять слишком громких чирканий зажигалкой. И сам я, наверно, слишком громко скрипнул стулом, потому что девушка вдруг приподнимается на локте и произносит резким учительским голосом:

— Слушай, если ты не хочешь отсюда вылететь, то сиди тихо!

Мое лицо съеживается, точнее, смышивается, и я сижу тихо как мышь, пристыженный и неподвижный, в неудобной позе, и пытаюсь курить свою сигарету так, чтоб стул при этом не скрипел. Я весь застыл, кроме него. Тампона. Нет. Он выше этого. В нем какой-то зуд, но он не встает. Божественно. Сейчас я — ангел. С крылышками. Как прокладка. Воспарил на крыльях выше всех эрекций, высоко в поднебесье, с обмякшими крыльями и мягким пуховым коротким членом, я смотрю вниз, на то, как порются люди. Хлин Бьёрн… Если кому интересно, мое второе имечко — Бьёрн — означает «медведь». Так вот, этот самый медведь сидит в своей берлоге и смотрит документальный фильм о другом виде животных; когти на дистанционке, но он не переключает и удивленно думает: Вот, значит, как у них все происходит. Порнофильмы… Учебное кино. Как это делают датчане? Правда ли, что у всех негров большой? А у всех японцев маленький? Как кончают мусульманки? И кончают ли вообще? Как сосут евреи? Это кто-нибудь изучал? Сравнительная сексология. У нас нет книг, которые бы назывались: «The Jewish Blow-Job», «Coming East and West», «Fifty Years of German Fingering», «Fist-Fucking in Ancient Greece», «Getting Wet Down Under»[174].

До меня мало-помалу доходит, что сейчас я в первый раз смотрю такой фильм об исландцах. Да и, честно признаться, все это очень похоже на исландское кино. «Дети природы»[175]. Коллизий мало. Всю дорогу одна и та же поза. Судя по всему, это и длиться будет столько же, сколько целый фильм. Сказать по правде, немного затянуто. Мне стало скучно. Подумал о дистанционке во внутреннем кармане. Недавно я смотрел передачу про то, как снимают фильмы о животных. Про какого-то английского хвостоносца, который две недели прождал в яме, чтобы заснять, как это делают зайцы. Наверно, я не такой терпеливый. Вряд ли у него в эти две недели стоял. И все же… Наверно… Однажды я почувствовал в нем зуд, когда увидел, как совокупляются крысы. Подопытные. В клетке. На самом деле это был единственный раз, когда я ощутил себя извращенцем. Только с животными вот как: у них нет никакой радости в этом деле. Никакого увеличительного стекла для зрителей. Они просто делают это — и все. Не прикусывают соски. Не работают языком. Не слизывают слизь. Кто-нибудь когда-нибудь видел, как ящерицы ласкают друг друга? Орлы друг друга когтями не щекочут. Или как? Хотя это, наверно, была бы полная шиза — наблюдать, как сосет олень. Или черепаха… Нет. Да и кто вообще согласится на минет с черепахой? У крыс предварительные ласки заключались в том, что самец четырнадцать раз вскакивал на самку, и все эти дубли были такими же короткими, как и последний, финальный. Но вот обезьяны… по-моему, они, эти нобелевские лауреаты животного мира, делают минет. Хотя нет… Наверно, это и есть то, чем человек отличается от животных. Помню, в деревне мы дрочили собаке. По пять раз на дню. Он, видимо, был первым пастухом на деревне, но после трехнедельного курса скорой сексуальной помощи, осуществленной мальчишками из столицы, он полностью отрекся от такой чести, совсем потерял интерес к овцам и уныло бродил по двору, как обдолбанный нарик, которого больше не радуют обыкновенные забавы, как то: взбежать на гору и согнать с нее комок шерсти, который живет только от дозы до дозы, от раза до раза. Взгляд у него стал скучающий, отживший, и все же в глазах был такой жадный наркотический блеск. Глаза почти человеческие. Он перестал быть собакой. Его звали Резвый. Такой резвый, что дальше некуда. Наверное, в конце концов он убежал и свалил в Таиланд. Теперь гавкает в своей одышливой старости на улицах Бангкока, с вирусом СПИДа в заднице и писцом, который весь день записывает за ним мемуары: «Все началось в один прекрасный день в сарае…» Помню еще, как однажды он проскочил за мной в сортир, встал на задние лапы, только я собрался помочиться, и облизал его. Вот, минет от собаки. И что это я так долго склонялся и спрягался на тему, будто у животных нет культуры? Но он, конечно, уже не был собакой. Он познал неизмеримые наслаждения человеческой жизни. И я, в сортире, с моим двенадцатилетним члеником во рту гомосексуально озабоченного Резвого, по-детски твердым, распираемым блаженством члеником, который впервые в жизни попытался извергнуть семя, но оно не вышло, и он остался стоять. Он остался стоять, как раньше, в воздухе, короткий и набухший, красный, со следами собачьих зубов, за двести километров от своей первой пизды. Да… За Резвого можно дать 70 000. Мой первый сексуальный опыт. Хотя не первый. Второй. Первым был кот (ц. 100 000), который лизнул мне его в сарае. Всего один раз. Заставить кота повторить — нечего было и думать. Он, наверно, сделал это по ошибке, а я, только-только начавший ходить в школу и ни разу не брившийся веснушчатый человечишко, пал жертвой домогательств со стороны кота. Хотя, если честно, мне тогда просто повезло, что он лизнул меня хоть один разок. У кошек язык шершавый и какой-то суховатый, и такой массивный, каким только может быть язык, и это было… Это был… ядерный взрыв, точнее, как бы ядерные испытания. Больше меня ни разу так не торкало. Женщины… Наверно, надо было просто продолжать с кошками. Может, поэтому у нас есть всякие фелинологические ассоциации? «Кошатницы», окруженные целым гаремом полизух. Но я не стал «использовать» животных в том смысле, в каком это обычно говорится. Работники в хлеву — разок перед сном. Интересно, как они это делали? На скамеечке для дойки? Уход за скотом… Может, это в этом смысле? Мужики охаживают овец. Нет. Скорее, это животные «использовали» меня. Я хорошо относился к животным, и они платили мне той же монетой. Годы спустя смотришь на это как на такое развитие. Как бы обучение. Наверно, поэтому всех пацанят на лето отправляют в деревню. Девочки — иное дело. Эльсу в деревню не отправляли. Наверно, мама не пережила бы такой мысли. Яйца барана между Эльсиных ног… Нет. Вот: это был учебный процесс. Ты постепенно тюпаешь вверх по шкале: сперва кошка, потом собака, потом девочка, потом женщина, потом… потом женщина с камешком в носу, потом бисексуальная женщина, потом… А что потом? Мама?

Как бы то ни было: вот я, сижу (наконец-то пошел процесс ознакомления с вожделенной работой!) на безмерно скрипучем плетеном стуле в роскошной спальне в одном из районов столицы. Поздно ночью и рано утром. И наблюдаю совокупление.

Так-так… Они когда-нибудь кончат? Он не кончит? Нет, это, по всей видимости, типично исландское кино. Никакой собранности, как, впрочем, и во всей исландской жизни. Скукота! До чего я докатился? Смотрю на то, что считается интереснее всего на свете, а мне скучно! Мне, который в свое время прослушал песню Стинга до конца. Мне, который не вышел из зала, когда показывали «Круг»[176]. Но там, в пейзажах, было хоть какое-то разнообразие. Горы разные, и все такое. А здесь топчутся по одному району. Причем по равнине. И явно по колдобинам. Вверх-вниз. Подозреваю, что это у них скачок № 1970. И у парня поршень все еще ходит, с одной и той же скоростью. И ни звука. Они не стонут. Бедные они. Бедный я. Смотрю на часы. 05:26.

— Эй, как дела? — говорю я.

— Зараза! — говорит она.

Она как-то быстро выворачивается из-под парня (виднеется презерватив), выбирается из постели и встает передо мной голышом, а я диву даюсь, как меня возбуждает: видеть, как она стоит такая голая & сердитая. Груди полны гнева, юные и маленькие.

— Слушай, ты, долбаный сраный извращенец гребаный! Вон! Пошел вон, урод! Расселся тут! Из-за тебя даже любовью спокойно заняться нельзя! Выматывайся отсюда!

Ну вот, все тебя гонят. Хофи. Вышибала. А теперь еще и они.

— Татуировка у тебя классная!

— Молчать! Вон! Убирайся!

Я уже поплелся было прочь со стула, как вдруг двери этой уютной спальни открываются, и в них белого-ловится молодое личико (ц. 60 000).

— Ой!

Двери закрываются, но голая сердитая опять распахивает их, и светлые волосы в коридоре опять превращаются в лицо, которое слушает, распахнув глаза:

— Эй, слушай, помоги мне выгнать этого нахала! Ведь это твой дом? Он тут ввалился и сидит у нас над душой, как какой-нибудь сексолог, достал — сил нет! — говорит голая девушка, и я слышу в кровати возню, парень вертанулся за нее, на пол. Голая поворачивается ко мне и продолжает: — То есть что ты тут выдумал?… Кто ты ваще такой, чтоб здесь сидеть?… Тоже мне, нашел себе развлечение!

— У вас тут все как-то подзатянулось.

— Ах так!

— Да. Вы бы уж хоть позу сменили, что ли…

Ее груди еще больше твердеют, лицо краснеет, и она набрасывается на меня с кулаками. Я теряю равновесие, но успеваю опереться рукой о стену, точнее, картину: тревожу какой-то карандашный покой в рамке на стене. Светловолосая (она красивая) говорит:

— Эй! Спокойно! Я с ним поговорю.

Она входит в спальню (своих родителей?) в обтягивающей голубой футболке фирмы «Пума». Груди тоже маленькие. Значит, развитие идет в эту сторону? Последняя в округе грудь — у Лоллы? На миг задумалась. Это красиво. Задумчивая крошка. Крошки дум. Она смотрит на кровать, а потом говорит:

— Так! Значит, вы трахались на этой кровати?

— Я не трахался, — говорю я с невинным выражением лица.

— Он не трахался, — передразнивает голая, — этот извращенец на нас смотрел. Прикинь, он смотрел на нас!

«Пума» подходит к кровати. За ней происходит какая-то возня со штанами. Светловолосая смотрит в угол, и, хотя я не хирург, мне видно, что внутри футболки «Пума», в этом стройном бейбическом туловище, происходит какое-то защемление органов. Пузырь души разбивается на множество маленьких пузырьков. Один из них лопается у нее в горле и превращается в слово, одно короткое тихое слово:

— Оли…

Вышеназванный Оли заклинается с ковра, как змей, голый по пояс, в джинсах (все еще с презервативом?), и серьга уже не покачивается, а дрожит. Он пробует двигаться и ерошит волосы руками, словно от этого он исчезнет. Четыре странных взгляда, четыре сочных молчания, четыре персонажа (один голый) рассредоточены по весьма правдоподобной, хотя и дорогостоящей площадке: четыре причины, по которым я не хожу в театр. Вот здесь — театр жизни. А обычный театр — анатомический. Зрители приходят смотреть на вскрытие мертвых пьес.

Помню, что в антрактах всегда было интереснее всего. Вот именно. Как я сказал, жизнь — антракт в смерти. И я в конечном итоге скорее за жизнь, чем за смерть. А когда я умру — посмотрим. Ну… Это было лирическое отступление. Голая напяливает на себя одежду. Хозяйская дочь довлекается до кровати, садится. Оли в непонятках, пытается дышать, как будто это серьезно. Как будто это важно. И я. Я (у меня у одного все в порядке: моя любовь — пока что — спит сном невинности на одной из улиц нашего города), я поправляю карандашную картину на стене. Чтобы все было о’кей.

Когда бодрствуешь больше семнадцати часов подряд, становишься каким-то другим. Становишься человечнее. Этот прием часто применяется на переговорах между воюющими сторонами. Пусть подольше пробудут без сна, и тогда все объединятся перед лицом общего врага.

Мое ознакомление с новой работой в этом чужом доме затянулось дольше обычного. Я полулежу в супружеской кровати, свесив ноги, рядом со мной светловолосая девятнадцатилетняя барышня в футболке «Пума». Она сидит. Мы одни в комнате, а может, и во всем доме. Надо всем красивое затишье после бурной ночи. Я спрашиваю, точно психолог Магги:

— И что, ты его давно знаешь?

— Мы познакомились летом.

— Летом… Значит, семь месяцев.

— Ага…

— Так… семь делить на два получаем три с половиной — какой у тебя был средний балл?

— Я просто не верю… Не верю этому. Чтоб Оли… и ты, прикинь, в маминой и папиной постели…

— Да. Не знаю, насколько тебя это утешит, но я могу сказать, что у них там ничего особенного не было, одна тягомотина.

— Да…

Она смотрит на покрывало, но ее, видимо, не интересуют старые спортивные репортажи. Потом она смотрит мне в глаза, так долго, что у меня начинает подниматься. Нет, психолог из меня никудышный. Какая-нибудь всеми облизанная царица на кушетке распинается передо мной о своих проблемах, а я не могу сосредоточиться, все мысли ушли в средоточье между ног. Нет, тут нужен такой лотерейный член, как у Магги. Эльса участвует в розыгрыше каждую ночь, но большой приз ей так и не достается. Я поднимаюсь с кровати, чтобы прикрыть свою эрекцию. Ах, какой я воспитанный.

— И что? Ты его любила?

— Любила?

Блин! Вот сморозил! Как старик. Я пристариковываюсь рядышком.

— Прости, с языка сорвалось.

Она так не считает. Я говорю:

— Любовь… Это вообще-то что-то такое стар… Старка.

— Что?

— Старка.

— Я думаю, я его все-таки любила.

— Да… Вообще-то он ничего, нормальный парень. Сережка у него прикольная.

— Да. Классная. Это я ему подарила.

— Правда? А где ты ее покупала?

— Во Флориде.

— Ага. В Орландо, что ли?

— Нет, в Тампе.

— Ага…

Молчание.

— Значит, Тампа… — произношу я, глядя на потолок, таким тоном, что не чувствуется, что в этом слове живет несколько миллионов американцев.

— Я не верю. Я просто не верю. Это вообще невозможно. Он же такой тимьянчик…

— Правда? Откатный мужик.

— Нет, Оли, это еще не полный откат. Он скорее такой конкретный парень.

— Да, да…

— И с этой… Блядью!

— А кто она? Твоя знакомая?

— Нет. Но я знаю, кто она.

— И кто же?

— Без понятия.

— По-моему, отстойная баба. С татуировкой.

— Какая татуировка-то?

— Такая бабочка. Чуть повыше… Ты не заметила?

Она не отвечает. Начала плакать. Опять. Наклонилась в сторону от меня. За последние тридцать часов это третья плакальщица. Мне грозит стать спецом по этой части. Смотрю на эти светлые прямые красивые волосы. Они трясутся. Как бахрома на машине, подметающей улицы. Я… Я кладу руку ей на спину. Руки дрожат. Если по-честному, я это больше делаю для себя, чем для нее. Хотя нет. Я работаю ангелом любви. Вдруг осознаю, что раньше я никогда не дотрагивался до живого существа — я имею в виду, человеческого существа, — вот так: ни с того ни с сего. Это новость от Хлина Бьёрна. Все же я чувствую себя по-дурацки, моя рука у нее на спине, я уже начал подумывать, не убрать ли мне руку, как девушка наклонилась и опустилась в мои объятия. Светлые волосы надо мной. Световые годы. Световые воды: слезы в штанах. Член слезами не поливают. К счастью. Он тактично опадает. Она некоторое время всхлипывает, девочка-пумочка, а я превратился в эдакого отца без яйца, который гладит свою дочку. До тех пор пока она не встает и не втягивает в нос слова:

— Извини.

— Ничего, я привык.

— А?

— Да. Я за свою жизнь привык решать такие дела. Взаимоотношения. Плачущие женщины…

— Ты нестандартный.

— Да, — говорю я и пытаюсь избежать вопросительного знака в конце.

— Как тебя звать?

— Хлин. Хлин Бьёрн.

— Хлин-Хлин Бьёрн?

— Да.

— Нестандартное имя.

— Ага. А ты?

— Ингей.

— Энгей? Как остров?

— Да нет же! И-и-ингей.

— Ага. Это тоже такое нестандартное имя?

— Пожалуй… У нас в школе, правда, есть еще одна Ингей, но она весной заканчивает последний класс, и к тому же ее зовут Ингей Лоу.

— Ингей Лом?

Она смеется в ответ.

— Металлолом? — уточняю я, чтоб она еще больше посмеялась, но она говорит:

— А что ты здесь на самом деле делал? Ты правда смотрел на них? А зачем? Что ты делал?

— Я? — переспрашиваю я, выпрямляюсь и вздыхаю. — Ну, я просто собирал материал.

— Понятно…

Я лежу в темно-зеленом лесу, и меня уже покрыли листвой. Я лежу в темно-зеленом лесу под одеялом из листьев и слышу в отдалении стук. На небе последние отсветы неправильные. Это русское небо сюда перетащили. Продвинули на запад. Я поднимаю голову — слышится шорох листьев — и выглядываю из кустов, из-за деревьев. На опушке кто-то играет в гольф. Ларри Хагмен. Ларри Хагмен играет в гольф на опушке. Он без остановки забивает белые мячики в кусты. Чем больше он забивает, тем темнее становится зелень вокруг него. Как будто сквозь кожу течет темно-зеленая кровь. Ларри в белых ботинках для гольфа, и они погружаются в кровавую зелень, слегка чавкая. Его осеняет мина JR. Он зовет меня. Говорит, что у него есть разрешение свыше, потому что при операции на сердце в него вшили кусочек неба. Я хочу спросить, отечественное ли небо, но он продолжает забивать мячики. Мне кажется, будто у него не клюшка для гольфа, а коса. Мячи летят в кусты. Но на землю не падают. Они улетают в космос. И там образуются целые галактики из белых твердых шаров. Ларри Хагмен забивает за орбиту последний мяч. От этого удара у него в груди чуть-чуть расходятся швы. Он скрипит зубами — совсем как JR. Вижу, что мне неправильно показалось: у Ларри клюшка. Он забил все мячи. Последний пошел вращаться вокруг солнца. Он вращается в замедленной съемке вокруг своей оси. На нем моря и континенты и леса. В одном из них лежу я. Лежу в темно-зеленом лесу. На опушке Ларри Хагмен играет в гольф. С раздраженной миной ищет новые мячи.

Прихожу в себя, на этот раз в раю. Разве в рай попадают с похмелья? Да. Разве жизнь — не пьянка, а смерть — не день после нее? Загробное похмелье. Однако пробуждение мягкое. Мягкая кровать. Мягкая подушка. Мягкое одеяло. И мягкий узор на стенах. Все голубое и розовое. Плакат с Синди Кроуфорд. Ее мягкие щеки, губы, груди и знаменитая родинка. I’m in heaven[177]. То есть в девчачьей комнате. А самой девчонки нет. И я, который, судя по всему, ни с кем не спал. На меня это похоже. Я вошь… ел сюда ночью. Я одет. В очках. Они покривились. Милые очки! Что я делал сегодня ночью? Куртка на полу. Протягиваю руку и на всякий случай щупаю презервативы в кармане. Да. Еще два осталось. Я ношу с собой презервативы. Нелепо. Я не Казанова, и все же ношу с собой презервативы. Так надо. Для защиты от смерти и жизни. Если придется идти на бой, то вот они — во внутреннем нагрудном кармане, у сердца, защита от смерти. На самом деле это так же убого, как коп в захолустном поселке в Будардале, который на все свои дежурства приходит в бронежилете, на всякий пожарный… Я не так уж часто сплю с девушками. И все же. От презервативов проку мало. Конечно, кой-какая защита от смерти в них есть, но жизнь сквозь них просачивается. Какой парень получится из сперматозоида, победившего целый презерватив? Какой-нибудь Йоун Пауль[178], не иначе. Вот. Мы его так и назовем: Йоун Пауль. Йоун Пауль Хольмфидарсон. А может, презерватив был просроченный? Проверяю срок годности: 0198. Взгляните на эти презервативы. Им уже почти год. Они старые и усталые, в потертых упаковках. В коробке их было шесть. Осталось два. Я вдруг чувствую себя полным слабаком. Израсходовать одну коробку презервативов за год и то не смог. Да… Что-то во мне не так. Четырех уже нет. Четыре раза — Хофи, но там я один раз надел презерватив Наины Бальдюрсдоттир. Или мы это делали пять раз? Лолла — без презерватива. Надо ими почаще пользоваться. И все же… 1998. Времени вагон. Презервативчики мои! Куда вы меня заведете? В этих упаковках таятся два маленьких приключения. Две интересные приключенческие книжки. Я уже собрался было распечатать их, но тут же сунул обратно в карман и стал возиться под одеялом. Оказывается, я без штанов. Но «Бонусные» трусы на мне. Спасибо тебе, Йоханнес из Бонуса![179] Часы. Sun 02 18 03:36. Значит, у нас «sun»[180]. Не хватает локализации в пространстве. И штанов. Выглядываю в окно. Двор, дом, гора, снег и двое детей в скафандрах. No sun[181]. Постой-ка, пейзаж знакомый! Ищу штаны. Нахожу похожие штаны на полу у комода. Ага, вспомнил… Она… Эта Энгей оставила меня ночевать в комнате сестры. Судя по штанам, эта сестра еще худее. В штанину даже руку просунуть нельзя. Юные девушки с ногами толщиной с мужскую руку… Я опускаю голову в ее шкурку. Здесь смежалась промежность по дороге в школу, здесь лягались ляжки, а вот здесь сало… или нет, без всяких сальностей… Пытаюсь по запаху определить возраст. Нет. Чистая моча. Безалкогольная. Стало быть, я засунул голову куда-то в самую глубину несовершеннолетия. Моя голова по уши в штанах, меняется с помощью спецэффектов: мой рот — безволосое причинное место, мой нос — маленький нетронутый клитор, полушария мозга — задница, и разделительный рубец между ними такой же, а уши… а уши вот что: маленькие крылышки на бедрах. Моя голова, вылезающая из штанов, — непорочная дева, в глотке плева, и я чувствую разделительный рубец от темени до затылка, и… в затылке дыра от пули… Да.

Нет. Просто похмелье. Типичное похмелье, когда тебе кажется, что твой мозг — это задница.

И все же мысли приходят какие-то кишечные, на зеленом моховом коврике голоногий я, и… Раз уж ничего нет, хоть куртку надену. В конце концов я прекращаю розыск штанов и зыркаю очками в поисках каких-нибудь доказательств. Маленький миленький письменный столик. Детский ластик. Девически-розовая бумага. Неисписанные страницы. И все та же пробковая доска. Расписание. Школа Граварвога. Постой-ка. У меня завтра урок труда. И где-то в глубине под геологическими слоями моей души просверкивает совесть: светлые полоски в земляном валу моей жизни — осадочная порода с задней парты в школе Восточного района. Неужели человек никогда не освободится от прошлого? Как ни пытаешься… Как ни пытаешься гасить каждую секунду, высосав из нее дым… Надо лучше научиться гасить сигареты. Хочется сигарету. Пачка сырая, как в скверном анекдоте. Черт! Я не просыхаю, даже сигареты и те намокли. На пробковой доске фотография. Моя — как светловолосая светокопия сестры Энгей. Ксерокопия, уменьшенная на шестьдесят четыре процента. И как ее звать? Видей[182]? Расписание: «Вака Робертсдоттир», Маленькая двенадцатилетняя Вака с подругами на курорте. Безгрудые сгрудились на бортике испанского бассейна. Маленькие канарейки в купальниках. Да. Грудки скорее птичьи, чем женские. Американцы зовут своих девушек «цыпочками». Мне больше нравится грудка, чем ножки. Белое мясо. Да. Что еще? Две резинки для хвостиков. Здесь живет пони. В воздухе висит половое созревание, как невидимый газ. Он лежит облаком вокруг люстры и с каждым месяцем мало-помалу оседает вниз (скоро между месяцами будет идти кровь) и наполняет комнату. Проявитель. Он превратит неясные канареечные грудки в вымя. Мое неожиданное сравнение заставило меня взглянуть на потолок. Надо побыстрее убраться отсюда, пока опять не началось половое созревание. Хватит с меня и одного раза. В конце концов прихватываю на память крошечный зонтик «всех цветов радуги» с розовой ручкой, засовываю во внутренний карман. Опять смотрю на фотографию. Вака. Ты потянешь на 100 000.

Первой из комнаты выбирается моя голова. Так надежнее. Потому что у нее есть глаза. В доме тихо. Я на голых ногах коридорюсь вон и осторожно открываю дверь супружеской спальни. На подушке волосы Энгей. И… И. (К женщинам всегда прибавляется новое «и».) Серьга Оли шевелится рядом с ней, когда я прокрадываюсь на ковер. Ремень от кожанки болтается у меня возле ляжки.

— Эй! Ты моих штанов не видел?

— Э-э… нет, — отвечает Оли.

Я ищу, хотя и безуспешно, и потом прощаюсь в дверях, на удивление бодрый:

— Адье! И спасибо за вчерашнее шоу. Ты был великолепен. Я к тебе, наверно, попозже загляну, если смогу. — Я улыбнулся и уже почти закрыл за собой дверь, но тут же открыл снова и говорю: — Но только вот что: больше разных поз. Больше разнообразия. У тебя все отлично, и скорость у тебя хорошая, только вот… больше вариаций, понятно?

— Э-э… да. О’кей.

Блин, где же я снял штаны?! Проверяю в двух других комнатах. В сортире. (Мочусь.) И снова — в сказочную страну Вакию. Даже выглядываю в окно. Да. Пейзаж какой-то знакомый. В конце концов оказываюсь на кухне над тарелкой с каким-то весьма подозрительным корнфлексом. «Calvin Klein Corn Flakes». Радио, старая песня группы Flock of Seagulls[183]. Пытаюсь слушать текст сквозь хруст собственных зубов. «And I ran, and I ran so far away…»[184] Помню, какая у солиста была стрижка. На лбу водопад Деттифосс. И помню себя в отеле «Борг» в то время. Это было, когда я был в штанах. И в хорошем настроении. Это было в эпоху Катлы. Смотрел на нее двадцать семь выходных подряд. Ждал, когда она извергнется[185]. Ей уже давно было пора. Однажды я оказался рядом с ней в очереди и спросил: «Ты не дочь Гейра Хатльгримссона[186]»? Это было тогда, когда это было еще смешно. Она ответила: «Нет, а ты?» Я сказал: «Нет. Он мой отец». Через семь лет — следующий разговор в обувном магазине в «Крингле». Она — продавщица, угроза извержения давно миновала. Груди — и те исчезли. Какой-то карлик-футболист все из них высосал. Семь лет — и богиня всех времен и народов, обалдэйшн века — испарилась и стала просто безгубой кожанкой за прилавком. Холи Кильян! Время… Как мне не стыдно носить часы? Милая Вака, берегись! Она меня узнала, а может, нет. То есть Катла. «Да. Вот эти тебе идут». Идут. И ты иди, Катла. Своей дорогой. Теперь у тебя даже надежды на меня не осталось, не говоря уж об ином-прочем. В прихожей возня. Я вскакиваю — стая чаек — из-за стола, с кожаным ремнем и с шумом, безботиночно драпаю в коридор. Колеблюсь. Мне кажется, в закрытой прихожей возится целая семья. Заглядываю в кухню. Тарелка с недоеденным корнфлексом и включенное радио. Хлин Бьёрн в сказке про трех медведей. Ретируюсь по коридору и слышу огрызок грызни в спальне. Энгей орет: «Я с ним не спала!» Слышу крик из прихожей. Женский голос зовет: «Ау! Есть кто-нибудь дома?» От меня много шума. Заскакиваю обратно в Вакину комнату. Только это не Вакина комната. А прачечная. Может, и к счастью. Холодный каменный пол. Белье на веревках. Помню, как однажды Леттерман: Stupid human tricks[187]. Чувак, который забрался в стиральную машину. Может, мне… Нет, в Америке стиральные машины больше. Углубляюсь в душистый чистый бельевой лес. Х/б. Хлин Бьёрн. Дверь.

На улице сердце бьется чаще. Я так же быстро прохожу через двор, мимо Вакиного окна, в соседний двор. Рассвет. Хотя и очень слабый. Как молоко в кофе. Маленькие космонавты бродят по своей белой от снега луне. Мальчик примерно лет шести произносит из глубин своего пуховика: «Хай! А ты к нам в гости?» — «Нет», — холодно говорю я и спешу прочь, за угол и налетаю… На сестру Эльсу с пакетом из супермаркета.

— Ой, привет! Ты здесь? Ребята, идите домой! Передача уже вот-вот начнется.

Прихожая.

— Да, я решил к вам заглянуть.

— Правда? Вот здорово!

— Неправда! Он НЕКНАМ!

А, привет, племяш!

— Да что ты, Стейни. Хлин проделал весь этот путь… а ты что, пешком, что ли, шел? — спрашивает Эльса и смотрит на мои сапоги.

— Да… около того… — «Около того». Что я имел в виду? Что я на коне въехал в горку на улице Ауртун, а остаток пути — на лыжах? Вот иногда ляпнешь…

— НЕТ! Он НЕКНАМ! Он НЕХОТЕЛ в гости! И я НЕХОЧУ его!

Рассапогаюсь в прихожей. Сапоги, скорее всего, принадлежат Роберту, Вакиному папаше. Я чертовски глубоко окунулся в гущу жизни. По колено — в жизнь другого человека. И головой — в штаны его дочери. Ставлю сапоги: склоняюсь на уровень глаз племяша. Голова вверх ногами. Он смотрит на меня так, будто мой рот — и впрямь безволосая пизда, а нос — клитор. В горле у меня плева.

— Ой, ты себе новые штаны купил? Вот здорово! Наконец-то хоть что-то цветное, — говорит по-медицински бодрая Эльса.

Черт, как же хочется закурить! Куртку не снимаю. Хватит с меня того, что на мне эти узкие красные штаны. И еще Магги. Он, кажется, собрался встать из хозяйского кресла, но я быстренько сажусь на диван, и он не поднимается. К счастью. Опять взбегемотился на кресло. Он смотрел «Евроспорт». Ему это не удается скрыть, хотя он отключил звук.

За окном темнеет. Кофе опять стал черным. До меня доходит, что прежде был не рассвет. Зимой, когда дни такие короткие, и не разберешь, где рассвет, а где закат. Старушка что-то запуталась.

Я просидел здесь в течение полупачки гипотетических сигарет и сжевал четыре конфеты из вазы на столе, как Эльса вдруг говорит:

— Ой, у тебя же сегодня день рождения! Прости, Хлин! Что же ты раньше не сказал? Поздравляю-ю-ю!

Эти три последние «ю» плывут ко мне по воздуху. Нет! Быстро несутся, как вертолеты в «Апокалипсисе сегодня», а я — как какая-нибудь деревня Май Лай с соломенной прической, на диване; для меня это такая же неожиданность, как и для нее, и, перетерпев напалм поцелуев, которых было столько же, сколько свечек на несуществующем торте, я остался сидеть, с обожженным лицом и еще более дурацким видом, чем раньше. Чтобы я прошел пешком от улицы Бергторугата до самого Граварвога, только потому, что у меня день рождения, и я надеялся на тортик от Эльсы! Теперь я совершенно конченый лузер, тридцатичетырехлетний одиночка с презервативами годичной давности в кармане. Привет Рейниру Пьетюру![188] Здесь я — совершенно не тот человек не в том месте и абсолютно не в то время. При этом у меня день рождения. Спок! Спок на палубе Онедина на бурных волнах посреди Индийского океана. Все же я стараюсь получше обдиваниться на кожаном сиденье в кожаной же куртке, скребу кожу головы и желаю, чтоб она превратилась в кожух, но в таких узких красных штанах все это непросто. Яйца совсем замраморились.

— Ой, что это у тебя?

Маленький миленький зонтичек моей Ваки ни с того ни с сего вылез из кармана. Ярко-розовая ручка — у меня под подбородком.

— Тебе его подарили? А кто?

Я вынимаю его и показываю:

— Ну… Это она прикололась… То есть… Лолла, — говорю я, таким голосом, словно какой-нибудь контра-тенор, в штанах как у гомика, и вдруг эта разноцветная бандура взяла и раскрылась сама собой, и вот у меня день рож. — и я сижу, весь такой похмельный и бессигаретный и как бы солярный, под зонтичком, таким крошечным, что он, пожалуй, и для шестимесячного зародыша маловат. Я сижу в помещении под зонтиком. Над моей головой — несчастье всех цветов радуги.

Вот-вот. У меня день рождения. Я так и знал, что что-то нечисто. Единоличный новый год. Еще один круг. Годичное кольцо. На ауре. Круги на воде. Тридцать четыре года назад кто-то бросил в воду камень, и с каждым годом на воде — новый круг, все более нечеткий. Постепенно они совсем исчезнут.

Dental Floss[189]. Я отмечаю праздник, мой личный новый год, один, в Эльсином сортире, традиционным фейерверком (эрекция совсем как мрамор). Да, Катла была за 90 000. Потом чищу зубы… Маггиной щеткой? Во рту тридцать четыре свечки. Помню Новый год в этом же месте. Ищу коробочку с таблетками. Ее нет. Она поняла. Теперь прячет ее. Она отругала детей. Отругала детей за то, что они взяли таблетку из коробки. Отругала за то, что им захотелось еще одного братика или сестричку. Пятнадцать мотоциклов через мост в Риме в замедленной съемке. По дороге назад заглядываю в спальню. Вот здесь. Здесь в углу, по ту сторону стены, я вчера ночью смотрел на то, как люди любятся. Подарок от старины Бога. Самый дорогой в мире подарок. Не знаю, что на меня нашло, но я смотрю вверх и говорю: «Спасибо!» Разница всего в одну исландскую бетонную стену — и я бы наконец увидел свою сестру в постели — и Магги.

У Эльсы торта нет, и она предлагает мне пиво. Надо спрыснуть день рождения. Это значит, что мы с Магги разливаем банку «Egils Gull» на двоих. Эльса не пьет, — «и на то есть причина. Мама тебе не говорила?»

— Нет.

Моя сестра смотрит на своего Магги. Своего благоверного в скрипящем кресле со спинкой, которую можно поднимать и опускать. Жующего конфету. И с улыбкой говорит:

— Да. Я в положении.

Беременна. На сносях. Тяжелая. Брюхатая. С пузом. Залетела. Ждет ребенка. Готовится стать матерью. Ожидает прибавления в семье. Имеет во чреве. Плывет кораблем. Жарит в животике яичко. Проявляет фотопленку. На солененькое потянуло. Сколько для этого разных слов! И все эти слова так легко словить. Но смысл слова «в положении» до меня не доходит.

— В каком? — спрашиваю я, как идиот.

— Как — в каком? — смеется Эльса. — Мне в роддом.

И мы смеемся над этим вместе, как милое семейство.

— Ты что, беременна?

— Ага. Как ни странно. Это у меня было не запланировано. Вообще, это такое как бы чудо.

— Правда?

— Да. Это, по идее, невозможно. Мы на это и не надеялись…

— Ну? Разве…

Я уже готов был сказать «Магги» и «импотент», но вовремя прикусил язык. Вовремя наступил ему на горло. Потом, конечно же, вспомнил про таблетку, которая теперь, я надеюсь, надежно хранится в моем домашнем музее, побыстрее принял невинное выражение лица и закончил фразу, как мне показалось, с удачной небрежностью. Поскольку Магги пьет свое пиво и пузырчатая растительность на дне стакана быстро плывет к нему в глотку, я говорю:

— Разве… Это было зачатие в пробирке?

— Не-е, — смеется Эльса. — Ты почему так решил?

Моя рожа становится беременной, чувствую, что слегка покраснел.

— Да нет, я просто так сказал. Решил, что ты у себя в больнице случайно отхлебнула не из той посуды…

У них есть чувство юмора. У Магги с Эльсой. Они чудесные. Весело смотреть, как Магнус смеется всем телом. Как он лежит на своем кресле в горизонтальном положении, и смех пробирается по нему вниз, электрический разряд по салу убитого быка, и добирается до пальцев ног, он изображает волну пальцами ног в своих психологических носках, в то время как по «Евроспорту» показывают бег с препятствиями на крытом стадионе. (Меня охватывает резкая депрессия, как и всегда, когда я вижу мужчину в носках.) Потом он тянется за конфеткой, переключив скорость и развернув кресло — инвалидное кресло. По-моему, я в последний раз видел его стоящим на ногах года два назад. Засим следуют прения о зачатии в пробирке и других новинках из области размножения рода человеческого. Эльса рассказывает о новых абортных таблетках, и я думаю: вот бы достать такую и подбросить Холмфрид. Под конец Эльса признается, что принимала противозачаточные таблетки. Поэтому ее беременность — чудо. Я был с презервативом, она принимала таблетки… Наверно, мы — какое-то святое семейство. Не хватало только, чтоб мама сделала ребенка Лолле. Смотрю на горизонтально лежащего Магги в кресле. Он смог. Хотя по нему не скажешь, — он лежит, как бегемот, которому вкололи антибиотик. Да. Медсестре, скорее всего, сперва пришлось его усыпить, чтоб взять пробу спермы. Прямо из левого яйца. Да. Магги надо,… Эй! «Эй!» — думаю я, когда мне в голову приходит идея, которой невозможно противостоять. Пока Магги медленно тянется за следующей конфеткой, в моей голове — небольшой ядерный взрыв. В вазе осталось три конфеты. Да. Другие три сожрал Магги. Эльса к ним не притронулась. Беременная — и худеет? Я беру одну из них и шебуршу оберткой, пока Эльса рассказывает о том, какая это надежная таблетка. Потом я притворяюсь, что мне приспичило, и удаляюсь в сортир. С конфетой.

Во внешнем нагрудном кармане кожанки, застегнутом на молнию, лежит рождественский подарок двухмесячной давности — от Тупика. Оранжевая таблетка магнила под названием «экстази». Для меня она — эдакая таблетка Бонда: чтобы проглотить, если попадешься в лапы врагов, и сдохнуть до того, как разболтаешь им all the secrets[190]. Но если честно, то я, наверно, просто трусил ее принимать. Я — лузер. В моем кармане — презервативы годичной давности и экстази двухмесячной давности. Когда я начну жить? Наверно, тогда, когда я стану справлять собственный день рождения в другом месте, а не в туалете у своей (медицинской) сестры и ее мужа — психолога. Когда я пересплю с какими-нибудь другими 50 000 кронами, кроме возлюбленной своей матери. Через семь месяцев родится Йоун Пауль. Но, как бы то ни было, я в красных штанах. Да. В этом есть какой-то лайф. Чьи они? У Энгей есть старший брат? Как его зовут, Гранди? Однако скорее всего это штаны мамы Эсьи. Очищаю конфетку от обертки, медленно, как в кино, — да, я сейчас в кино, здесь экшн, я живу, об этом говорит пот на лбу, — это такой шоколадный домик, снизу гладкий. Близлежащей ватной палочкой я протыкаю в нем дырку и запихиваю в нее оранжевую таблетку под названием «экстази». Вот и отлично! Высасываю из ваты сладкий мозг и снова заворачиваю конфетку. Она выглядит так естественно, что по окончании процесса я смотрюсь в зеркало и говорю: «Björn. My name is Björn. Hlynur Björn»[191]. И пусть на мне нет смокинга — я профессионально вхожу обратно в гостиную. Ваза. Осталось две конфетки. Они увеличили звук телевизора. «Детский час». Раннвейг и Вороненок[192]. Вороненок подрос. Достаточно, чтоб все замолчали на час. Пробил мой детский час. Я бальдур-бьярнссоновским[193] движением подбрасываю экстазийную конфету в вазу и забираю две остальные. Гром и молния под моими пальцами, когда я разворачиваю одну из них. Целлофан отчаянно шелестит. Нервно запихиваю ее в рот. Ко второй пристает пот с моих ладоней. Успеваю сунуть ее в карман кожанки. Магги. Дорогой Магги. Скоро ты восстанешь. Зонтик лежит на столе. Кайф в вазе. У меня день рождения. Эльса беременна. Детский час. Передача для карликов. Магги смеется. Маленький племяш оборачивается. Смотрит на меня. Я смотрю на экран. Племяш встает. Племяш заглядывает в вазу. Племяш протягивает ручонку. Я мысленно вызываю на подмогу целую пожарную бригаду. Они уже включили брандспойты, у меня на лбу проступает пот. Шестилетний на экстази! Это его убьет. И-ууу, и-ууу! Я резко бросаюсь с дивана и сцапываю конфету из-под пальчиков племяша. Пытаюсь задиристо хохотать. Шестилетние глазенки, один взгляд. И: «Мама! Он заблал! Заблал конфетку! Ма-ма-а-а-а-а, э-э-э-э… я хочу… э-э-э!» Ничего себе! Он хочет «э». «Ну, ну…» — утешает Эльса. Я притворно дразню его, держу наркотик за обертку и машу им перед ним. Карапуз с плачем пытается дотянуться до нее. «Ну, Стейни! Успокойся! Другую возьмешь». Точно: Стейни. Его зовут Хавстейнн. В честь папы. Дедушки. Маленький зеленоглазый Седобородый. И где-то на беговой дорожке четыре тысячи сто шестьдесят бутылок виски поджидают, пока он наденет алкашиный костюм c рекламой «J&B» и «Джонни Уокера» и побежит свой непросыхаемый марафон, а вдоль дорожки уже выстроились столы, и бармен подает ему бутылку… которую он хватает на бегу… (Четыре бутылки в неделю за двадцать лет равно четыре тысячи сто шестьдесят, а потом — лечиться.) На днях смотрел такую передачу: сейчас нашли алкоголический ген, и его можно выявлять в детях. Превентивная мера. Детский садик Объединения по борьбе с алкоголизмом. На Воге. Для него это близко. «Не-е-е-е… э-э-э… он взял после… э-эдню-ю-ю…» Мне предоставляется время, чтобы нащупать пальцами в кармане другую конфетку, и я, как фокусник, машу уже ею. Я находчивый. «Да ничего, я просто дразню его». Стейни дерзко сцапывает ее и смотрит на меня изнасилованным взглядом: «Говнитель!» Неплохо. Не неправильно. Говнитель… Родитель говна? Вот у Мегаса в одной песне была такая строчка: «По ребенку рожает он в день, и всех — в унитаз»[194]. «Стейни! Нехорошо так говорить своему дяде!» Я: «Нет такого ругательства — „говнитель“. Есть ругательство „говнюк“». Магги смотрит. Стейни: «Нет! Ты — говнитель!» Даже если ты боишься женщин, до детей им далеко. Уж они загнут так загнут. Умеют выбить из седла. Женщины и дети. От них лучше держаться подальше. Кажется, Эльса с Магги так же напуганы и беззащитны. Вот если дети захватят власть… Если они будут всем править… Да они и так всем правят. Своим автоматическим пулеметным плачем. Берут нас в заложники. Я быстро проверяю, нет ли у него переговорного устройства. Шоколадная конфетка. Тампон, чтобы затыкать детей. Всё кон. Слезки у Стейни высохли. Он опять садится на пол. Конфетка-«э» все еще у меня в левой руке. Бомба с часовым механизмом тикает в доме милого семейства. Делать или не делать, вот в чем вопрос. Миг — и Эльса встает и выходит на кухню. Шанс: я незаметно подбрасываю конфету в вазу. Отхлебываю пиво. Это — как хороший боевик. Пять сек. Затем: Магги подгребает голову к своему стакану. Краем глаза вижу, что он заметил конфету. Йесс! Не хватает только старого доброго спортивного комментатора Самуэля Эрна:

«И вот он тянется к стакану, нет, он полным ходом устремляется к вазе, и… Это последняя конфета. ПОСЛЕДНЯЯ КОНФЕТА! В вазе только одна конфета, и он берет ее. ОН БЕРЕТ ЕЕ! Хороший маневр! Молодец, Магнус Видар! Он разворачивает конфету. Но что это? Что такое? Эльса стремительно бежит по краю поля, из кухни, и говорит: „Как, разве еще одна осталась?“ И Магнус… МЯЧ У МАГНУСА ВИДАРА ВАГНССОНА, ОН ГОВОРИТ: „Ага. Дать тебе?“ И ЧТО ЖЕ? ЭЛЬСА ХАВСТЕЙНСДОТТИР, ЭЛЬСА ХАВСТЕЙНСДОТТИР В ЦЕНТРЕ ПОЛЯ, ОНА ГОВОРИТ: „давай!“ И МАГНУС… НЕУЖЕЛИ ОН ЕЕ ОТДАСТ?…» — тут я ненадолго прерываю спортивный репортаж из-за технических накладок, я сейчас наложу, я… я… Очки сползают с носа. Нос мокрый. Что я скажу? Ага, вот:

— Знаешь, а беременным шоколад нельзя.

— Ой, правда?

— Да. Я про это недавно передачу смотрел. В шоколаде содержатся какие-то вещества, которые вредны… вредны для… короче, из-за этого кости не сформируются как надо, там бел… белок, образуется слишком много белка.

— Правда? — спрашивает Магнус.

— С каких это пор ты стал разбираться в эмбр… — говорит Эльса и направляется к столу, к Магги и конфете.

— Нет, правда, я по телевизору видел. Если, конечно, ты не хочешь, чтоб у тебя родился какой-нибудь Стивен Хокинг…[195]

Хорошо. Хорошо сыграно. Но — Магги:

— Ну и что? Ему же вроде дали Нобеля?

Нет. Эльса подошла, стоит рядом с супругом, сидящим в кресле… нет… Она… Может, ей захотелось «э»? В ней сидит бесенок. Точнее, сидел. Прятала от меня журналы «Goal», а потом и «Bravo», выставляла дистанционку за окно. Курила. Кажется. На вечеринках пробовала косяки. А потом сестра удалила все это из себя медицинским путем и стала правильной. Может, ей действительно захотелось «э»? Но ребенок! Думаю я. Ребенок! Беременная под колесами? Нет! Она тянется за конфеткой. Магги поднимает глаза, и… Больше не могу. Переключаюсь опять на Самуэля Эрна:

«И ВОТ ВСЁ ДОШЛО ДО ТОЧКИ КИПЕНИЯ! ЗРИТЕЛИ НАВЕРНЯКА ОЦЕНЯТ… СТРАСТИ НАКАЛИЛИСЬ ДО ПРЕДЕЛА. СЕЙЧАС КРЫША СТАДИОНА БУКВАЛЬНО ТРЕСНЕТ… ЧТО ПРОИСХОДИТ? Трудно рассмотреть. Но вот: Эльса Хавстейнсдоттир заняла пустующее место. А конфета все еще у Магнуса Видара. Он поднимает ее, и… Отличная игра Магнуса Видара Вагнссона, он пробует передать пасс Эльсе Хавстейнсдоттир… Нет! На трибуне крик. Тренер гриндавикской комнады… Нет, это Хлин Бьёрн Хавстейнссон. Он говорит: „А еще от этого увеличивается риск выкидыша“. И. Магнус Видар. Ему приходится нелегко, но ЭЛЬСА ХАВСТЕЙНСДОТТИР подошла прямо к воротам. ПРЯМО К ВОРОТАМ. НЕУЖЕЛИ МАГНУС ВИДАР ЕЕ ОТДАСТ? ОН МОЖЕТ ОТДАТЬ ЕЕ. НЕТ. И ВСЁ ЖЕ. ДА. ОН СМОТРИТ НА ЭЛЬСУ. ГОВОРИТ: „Правда ведь?“ И НЕТ. ДА. ОН УХОДИТ. ОН ПРОРЫВАЕТСЯ. КАКО-О-ОЙ БРОСОК! МОЛОДЕЦ, МАГНУС ВИДАР ВАГНССОН! ОН БУКВАЛЬНО ВПИХИВАЕТ ЕГО В ВОРОТА! ОБАЛДЕТЬ! КАКОЙ ПРОРЫВ! КАКОЙ ГОЛ! ПОСМОТРИМ НА ЭТО ЕЩЕ РАЗ. В ЗАМЕДЛЕННОЙ СЪЕМКЕ».

Нижеподписавшийся измотан, страдает похмельным синдромом, двенадцать часов ничего не курил, шестьдесят часов не смотрел телевизор, сорок шесть часов не видел маму, тысяча четыреста шестьдесят семь часов ни с кем не спал, одет в красные штаны незнакомой худощавой женщины и сапоги Роберта, которые ему малы, с неприятным привкусом шоколада во рту и большой нуждой в прямой кишке (в основном состоящей из корнфлекса «Келвин Кляйн» напополам с душой хофийской хозяйки), стал персоной нонграта в «К-баре», вечно ненавидим незнакомой голой девушкой, разрушил красивую любовь подростков в Граварвоге, перевернул с ног на голову понятия милого зубоврачебного семейства из Гардабайра о формах сожительства, двое суток с тех пор, как мама сменила ориентацию, жду ребенка от Хофи, которая меня ненавидит, сделал ребенка Эльсе и… постепенно прихожу в себя после самых тяжелых секунд в моей жизни.

И это я — который предпочитает спокойно сидеть дома с дистанционкой!

Я сижу на переднем сиденье, как Стивен Хокинг unplugged[196]. Эльса за рулем. Белая «тойота». Эльса везет меня из школы, домой, к маме. Эльса забрала меня из школы, а меня оттуда только что выгнали. Я подложил учителю на стул ВИЧ-инфицированный шприц и подменил капсулы с рыбьим жиром таблетками экстази. Никто ничего не понял. Пока на следующий день я не пришел в школу один из всего класса. Эльса забрала меня. Не хочу домой. Лолла. Мне больше всего хочется провести остаток жизни здесь, связанным ремнями безопасности, с медсестрой за рулем. И я больше ничего не делаю. Она останавливается у ларька, для меня. Сигареты. Белоснежная пышущая здоровьем «тойота»; и я выхожу. И Эльса за рулем. «Эльса, милая Эльса». Сестра моя. Что я сделал? А что сделал, то и сделал. И это я — который ничего не делает. Эльса. Хотел бы я быть таким, как ты. Хотел бы я быть тобой. Правильным. Ухаживать за больными. Проявлять участие. Готовить и все такое. Я хочу быть тобой. Или Магги. Магги. Сейчас Магги на горе Ульварсфетль танцует техно. С желтым плеером в ушах, радио настроено на канал «Икс». И вот Магги уже на Эсье, в кромешной тьме, танцует техно. И вот Магги вернулся домой: косить. Заснеженную лужайку — газонокосилкой. Вот Магги дома танцует техно с детьми. Магги протанцует всю ночь. В гостиной. Вот Магги сунул голову в микроволновку. Чтобы охладиться. Вот Магги зашел к соседям и скачет на юной Ваке до утра. Вот Магги в тюрьме. Вот Магги на дне. Он больше не сидит и не выслушивает своих пациентов. Он теперь сам все время говорит. Теперь он щупает своих больных. Вот его положили в больницу. Вот Магги в приемном покое. Целый день у своей Эльсы.

Но нет. На него стоило взглянуть — как он экстазировал в хозяйском кресле, переключал скорости туда-сюда, а потом вскочил и помчался в сортир, вышел оттуда бледный и теребящий пальцы и вдруг весь «ожил», принес еще пива, но не сел, а подошел к окну, поносочкался перед ним вверх-вниз и сказал:

— Какая гора красивая!

— Что? — (Эльса.)

— Гора красивая. Мы на эту гору никогда не лазали. На Ульварсфетль. Ульварсфетль. — Потом обернулся, взглянул на экран и, на удивление громко, рассмеялся, глядя на дикторшу Рагнхейд Клаусен (п. 20 000). — Она прелесть! Она прелесть!

— Магги?

— Правда ведь? Прелесть! Рагнхейд Клаусен. Просто прелесть! Эльса, где альпинистские ботинки? Я собрался на Ульварсфетль.

Детки — глазами на своего отца под кайфом.

— Ребятки, вы со мной не хотите на прогулку?

— Магги, мы сейчас будем ужинать!

Небольшой напряг, который кончается тем, что Магги скрывается в чулане: искать альпинистские ботинки, а я собираюсь уходить, а Эльса решает подвезти меня. Она уже ошубилась, и я тоже готов, как вдруг в прихожей показывается Магги с какими-то космическими ботинками в руках:

— Вы куда? Решили выйти поразвлечься? Эльса и Хлин! Отлично! Молодцы!

— Магги! Никуда не уходи! Я подвезу его домой и вернусь.

— Тогда я возьму детей с собой.

— На Ульварсфетль?! Но скоро стемнеет.

Скоро стемнеет. Уже стемнело. Белая «тойота» заезжает на тротуар на Бергторугата, и Эльса говорит: «Ну ладно», — и переключает на нейтралку. «Рада была тебя видеть. Здорово, что ты заглянул». — «Ага». — «И поздравляю еще раз с днем рождения, только жаль, что я ничего тебе не подарила…» — «Ничего страшного. Ты беременна. Это и есть подарок». — «Да, может, и так; у нас сегодня большой день, и Магги… я не знаю, что на него нашло, отчего ему прямо сейчас приспичило полезть на гору. Обычно его из дому не вытащишь, разве только на гольф или на рыбалку…» — «Да уж. Как-то он весь воспрял». — «Да…» Молчание. Отстегиваю ремень. Мы смотрим друг другу в глаза. «Спасибо, что подвезла меня». — «Не стоит, Хлин; рада тебя видеть, передай привет маме…» — «О’кей. Передам». — «А так у вас все нормально?» — «Да, да…» — «Слушай, давай я к вам, что ли, загляну ненадолго, раз уж я здесь». — «А она знает про беременность?» — «Что я беременна? Разве нет? Я тогда так удивилась, что она тебе не сказала». — «Да, точно. Просто я с ней как-то мало виделся в последнее время», — говорю я, а Эльса тем временем выключает зажигание. Мне становится как-то легче от мысли, что я наконец вернусь к себе в комнату, и я наклоняюсь вперед и чувствую… да, чувствую, что наткнулся на дверную ручку, и когда она, отстегивая ремень, спрашивает: «Как ты думаешь, она дома?» — бодро отвечаю: «Да, конечно, они обе наверняка дома, и мы можем отметить все это дело. Три причины». — «Ну? Что-то еще?» Мы смотрим друг другу в глаза, у обоих руки на дверных ручках. «Да. Мама тоже… Ну, ты знаешь». — «Нет. Погоди… Ее в должности повысили?» — спрашивает Эльса, бодро и возбужденно. «Ну, можно сказать и так. Да ты, наверно, знаешь. Она у нас поменяла кое-что». — «Ой, а что?» — «Одну важную вещь». — «Какую?» — «Подсказываю: „о…“» — «„О“? Окна, что ли, поменяла? Или обои? Господи, зачем, у вас же в квартире и так нормально было!» — «Нет, это другое „о“. Ориентация». — «Ориентация? И что? Прямо не знаешь, к чему ты клонишь!» — «Эльса!.. Хотя нет, она тебе уже, наверно, все рассказала…» — «Нет. О чем?» — «Нет. Пусть она сама все тебе расскажет». — «Да ладно! Давай ты!» — «А я думал, ты знаешь», — «Что?» — «А ты ее сама спроси!» — «Ориентация… Не понимаю…» — «Подсказываю: сексуальная». — «Мама… Ориентация… Поменяла… Сменила сексуальную ориентацию?» — «Йесс!» — «Ну, Хлин! Мама? Тебе бы все шутить!» — «Нет. Я серьезно. Serious». — «Да, да, почему бы нет…» — «Честное слово». — «С тобой прямо не знаешь, когда ты шутишь, а когда серьезно. Это ты меня разыгрываешь, как тогда, когда ты сказал, что беременным шоколад нельзя?» — «Нет. Тогда я прикололся. А это…» — «Как? Прикололся? А мне показалось, ты так серьезно…» — «Правда?» — «Да. Я тебя до сих пор не знаю как следует, а я была твоей сестрой целых тридцать…» — «Тридцать четыре». — «Да, тридцать четыре года. Сколько вообще нужно времени, чтоб тебя как следует узнать?» — «Да, наверно, еще лет пять. Пять лет интенсива. Тогда все получится». — «Ха-ха… А это… Ты тогда себя так странно вел». — «Правда?» — «Да». — «Ну, не знаю. Наверно, просто потому что мама…» — «Мама сменила сексуальную ориентацию? Ну ты меня и разыграл!» — «О’кей. Я НЕ ШУЧУ. Наша мама лесбиянка». — «Так ты серьезно?» — «Йесс. И это Лолла». — «Лолла?» — «Да-с. Чистая любовь. Я уже давно их подозревал. Ну, она, конечно, живет у нас с самого Рождества и раньше тоже к нам все время таскалась, каждый день приходила на обед. А потом, видимо, был какой-то десерт, который мне попробовать не давали». — «Да что ты говоришь!» — «Ага». — «И что, и как ты догадался?» — «Она мне сама сказала. В четверг вечером». — «И что?» — «Ну, сказала, и все. Точнее, я за нее сам сказал. Ей самой было трудно… Она даже плакала». — «Да? Как ты к этому отнесся?» — «Я? А никак. Ей показалось, что хорошо. То есть, конечно, это хорошо, для нее лучше, что она с этим разобралась». — «Ага». — «То есть я считаю, она у нас молодец». Молчание. Эльса глядит перед собой. Мимо нее фары. Звук: шины-по-мокрому-асфальту. Красные габаритные огни. Атмосфера воскресного вечера. Усталость в фонарных столбах и пресыщенность в домах. И ка-кая-то скука в том, как припаркованы машины, и вообще такой настрой, типа: «выходные кончились». Мы сидим. Про переднюю дверь пока забыли. Она: «Ну, я прямо… то есть я… то есть это так неожиданно… она… ее… ей же столько лет… я прямо… я прямо не пойму». Она смотрит на меня. На лице одна мысль. Четырнадцать чемоданов по конвейеру заезжают в самолет «TWA» в аэропорту Амстердама. «Это у нее такой период. Кризис. Человек меняется. Только она дошла до конца. Сменила пол», — говорю я, чтобы разрядить атмосферу в машине, но на лице сестры все еще густой снегопад. Я дальше: «Ну и что. Ничего страшного. Ее же, в конце концов, не лавиной завалило. Всего-навсего сменила сексуальную ориентацию». — «Да… Только я не пойму, почему она мне не сказала». — «Да? А я почему-то думал, что сказала». Молчание. Она опять смотрит на улицу.

В машине становится холоднее. Вот так лучше. Хочется закурить. Эльса в шоке. Медсестра. Уж лучше бы я сказал, что у мамы рак. Наверно, это потому что Граварвог. На окраинах люди дальше от правды. Ей пришлось ехать за ней до центра города. Я смотрю на красные штаны. Потом говорю: «Ну что? Пошли в дом. А то здесь холодно». — «Да, верно. Нет. Я думаю, я лучше домой поеду». — «Ты же хотела заглянуть? Посмотреть на любящих супругов. Поздороваться с новым отжимом… то есть нет… отчимом?» — «Нет, наверно, нет. Передавай им привет…» — «Для тебя это тяжело?» — «Что?» — «Что наша мама стала лесбиянкой?» — «Ну… да… просто… мне надо это переварить, так что лучше я…» — «Поедешь домой?» — «Да, лучше мне сейчас поехать домой. Магги тоже что-то как-то…» — «Да, езжай лучше домой, пока и он не стал гомиком». Она смотрит на меня. «Шутка», — говорю я, но она не улыбается. «Эльса, ну что ты! Это пройдет. Ты же знаешь. К следующему Рождеству она выровняется, ведь против этого что-то наверняка есть, правда? Пару укольчиков — и через несколько недель она снова будет нормальная, гетеро, ты же медсестра, ты же все это знаешь». — «Тебе все бы шутки шутить». — «Ага». — «Ты ничего не воспринимаешь всерьез?» — «Не знаю. Наверно, женщин за 50 000 и выше». — «То есть у которых Ай-Кью выше 50 000?» — «Да. Ай-Кью… Ай-Си-Кью… Экс-Секс-Эл… А еще беременных». — «Я беременна». — «Да». — «Что?» — «Да. Извини. Просто я…» — «Да ничего». — «О’кей. Подумай над этим». — «Да». — «О’кей?» — «Да». — «Хорошо. Увидимся». — «Ладно. Я позвоню». — «О’кей, и спасибо, что подвезла меня». — «Да не стоит. Поздравляю еще раз». — «Да». — «Пока». — «Пока. Магги привет». — «Хорошо. А ты передавай привет маме и всем остальным». — «Ага». — «Ладно». — «Пока!» — «Пока!»

Хлопок дверью, разработанный в Японии, затихает на исландском морозе.

Я пулей лечу через улицу и на крыльцо. Дистанционка. Бон Джови выступает в Бомбее. Эльса! Такой стрейтер. У них в Центральной больнице такого случая никогда не бывало. Для нее это полезно. Мама. Смелый поступок. Я ей горжусь. Лолла. Хофи. Йоун Пауль. Мои штаны. Ботинки. Вака. Энгей. Оли. Презерватив. Презервативы. Дистанционка. Магги. Ульварсфетль. Эльса Ребенок. Конфетка Таблетка Кайф. Конфета. Самуэль Эрн. Посмотрим на это еще раз, в замедленной съемке. Дистанционка. Удачно. Да. По нему было заметно. Наконец-то психолог психанул. В хорошем, конечно, смысле. И помог ему в этом я. Совсем другое дело. Чуть-чуть психанутый психолог. После этого у него дело пойдет лучше. Ему это полезно. Все будет хорошо. Ты простишь меня, Магги, но… Life is like a box of chocolates…[197] Значит, он будет Хлинссон. Йоун Пауль Хлинссон. Или Бьёрнссон. Вопрос. Скоро стемнеет. Дистанционка. Зонтик. «Скоро стемнеет». В том, как она это сказала, было что-то такое… Все будет хорошо. Лолла. Вот бы переспать с ней еще раз. Но не выйдет.

Я поворачиваю ключ, и мне кажется, что он неподвижен, что замок, дверь, дом вертятся, а ключ — нет. Что все — весь мир — вертится передо мной.

Я закрываю за собой дверь — забиваю дверной косяк — и чувствую, что мне приятно оказаться дома.

Красные штаны. Красные штаны — когда я вхожу. Мама с Лоллой собираются в театр. И вернуться домой так приятно, а Эльса — такой жуткий стрейтер, а они такие веселые и такие приподнятые и так забавно дразнят меня за эти дурацкие штаны, что я думаю, как идиот: Я люблю вас. Лесбияночки мои родные! В театр собрались. Наряжаются, прихорашиваются. Они всегда прихорашиваются. Женщины прихорашиваются, а мужчины и так уже «хороши». Впрочем, у мамы, по-моему, вид не слишком лесбийский, туфли на высоких каблуках, костюм — коричневый, блузка — белая, в дамском платке, лиловом, Лолловом. Но прическа выдает перемену пола. Не такая прилизанная, как раньше. Лолла в своем выборе одежды мастерски маневрирует между бородкой и аурой. Она мила, как К. Д. Ланг[198] (ц. 27 000). Черный плюшевый пиджак и темно-зеленые маскировочные штаны цвета хаки, или что бы то ни было, и шелковая рубашка. На одной груди красный вич-бант. У нее СПИД? А у меня — СПИД? Хочется сожрать ее ухо. Решаю, что хватит взгляда, слов. Они говорят: пока, родной, не скучай, у нас пицца осталась, — и вот родная мать шпилькает на своих каблуках на мороз-купорос, Лолла мягко плоскостопит за ней, а я смотрю на ее зад и: «Может, на ней мои трусы?» И мама вдруг становится забавной: смотрите, как она тюпает, пятидесятилетняя товароведша, только что сменившая ориентацию, в старом костюме и на высоких гетеросексуальных каблуках, ведет свою возлюбленную в театр, чтоб весь город смотрел и перешептывался, чтобы все соусники в зале забожемойкали и зашушукали: «Смотрите, вот она, и она тоже, они вместе, ну, Сигурлёйг говорила, ну, знаете, Сигурлёйг, Паллина жена, Палли Нильсова», — а где-то в городе папа сарится надо всем этим, и мне не помешало бы позвонить ему, или Эльсе, а на Ульварсфетль над городом лунявится толстая богатая психологическая задница Магги. Эй, психолог, смотри не пердни, а то Психея вылетит!

И я вдруг понял, почему Торстейнн Й. всегда говорил «эта жизнь» дважды. Эта жизнь, эта жизнь. Этот жутко веселый отвязный лайф.

Потом они возвращаются, громко хлопают внизу (святый Кильяне, как же мама счастлива!), и я слышу их, слышу, как они тащатся в дом, спешат на кухню, пицца холодная, и вдруг обе на меня: «Прости, родной, мы совсем забыли поздравить тебя С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!» И я отвечаю: «Ой, правда? Я тоже». И мы смеемся и обнимаемся, уютное лесбийское семейство, и я думаю «я спал с Лоллой», когда у меня перед глазами эта темно-зеленая защитная промежность (туда, где мама звонит у дверей и вежливо стучится, я ввалился, даже не разувшись…), — ну и что, это нас еще сильнее сплотит, — а потом они выскакивают, потому что опаздывают в театр, а я остаюсь, весь измазанный губной помадой. Я — Х/Б с красным рисунком, пицца тоже какая-то х/бшная, холодная, с оливками и сыром. Я жую и глотаю. Хофи.

Вставляю кассету в видик. И ложусь на кровать. «Славные парни», в седьмой раз. Быстро проигрываю от убийства к убийству. The Beauty of Death[199]. Фонтаны крови в замедленной съемке. Смотреть, как люди умирают, интересно, а мертвые люди нагоняют скуку. Потом переключаю на «Дискавери». Документальный фильм о пандах. Черно-белые бамбукоеды в Китае. Они всю жизнь кукуют в одиночестве, каждый на своем дереве, большую часть дня спят, только между 22 и 02 кое-как шевелятся. Они почти вымерли, потому что совокупляться им лень. Что-то звенит. Я осматриваю себя всего: белый свитер с высоким воротом и черные штаны, почти упирающиеся в телефон. Который звонит. Дядя Элли:

— А-а. Как жизнь молодая? Ты где пропадал? Я тебе звонил-звонил, да так и не дозвонился.

— Я? Я вернулся из путешествия.

— Вот, значит, как. И в каких же краях тебя носило?

— Ну… Началось все с того, что она, ну, вот эта, забеременела, пришли копы и забрали меня, только не за это, а за другое, за то, что от меня, типа, дух противозаконный, но меня выпустили, потому что мне надо было домой — помочь маме сориентироваться в сексуальных традициях, а взамен посадили под домашний арест в Гардабайре, ненадолго, правда, потому что потом это дело заменили смертным приговором, то есть смягченным смертным приговором, меня умертвили только на время, а потом подобрали в такси, вызов из Граварвога, чтобы немного посмотреть на совокупления, ну, такой контроль за случайными связями среди подрастающего поколения, и там пришлось утешать одну девчонку, а после этого я вдруг оказался в красных штанах, но потом настал черед Магги, надо было его вытащить на Ульварсфетль, потому что сестра Эльса ждет ребенка и в шоке из-за мамы и ориентации, а они с Лоллой потом опоздали в театр, потому что вдруг оказалось, что у меня день рождения.

— Ага. Вот оно, значит, как! Слышь, а ты не мог бы мне помочь, у меня тут наклевывается одно интересненькое дельце.

— Правда?

— Да. Такая шпионская история. Тут у меня на заднем сиденье выплыло одно старое дело, связанное со шпионажем. Только, знаешь, я что-то английский подзабыл. Ты случайно не знаешь, где находится незерландс?

— Netherlands?

— Ага, вот именно.

— А ты где?

— По Гребню[200] еду.

— Да. Это же Голландия.

— Голландия, говоришь? Ну да, конечно. Ага, точно. Они голландцы.

— Ты голландцев везешь?

— Ага. Подобрал их здесь у «Ковчега», двоих, везу в Рейкьявик на сеанс связи со шпионом, ну, с разведчиком то есть, с бывшим разведчиком.

— Правда?

— Да, ну вот, короче, с бывшим разведчиком, который у нас, стало быть, работал на эту, как ее, восточно-немецкую разведслужбу. Правда, я здесь ни одного такого не знаю, но это интересно, интересненькое, блин, дельце выходит. А ты случайно не знаешь каких-нибудь…

— Бывших сотрудников «Штази»?

— Ага, вот именно, только я само слово называть не хотел, потому что они у меня на заднем сиденье…

— Экс-штази?

— Именно! До тебя дошло! Я знал, что до тебя дойдет.

— Значит, они у тебя про экстази спрашивали?

— Да. Да. Да. Вот именно. Ты кого-нибудь знаешь?

— Да. Вот, знаешь, такой Тупик.

— На Островах Западных Людей? Да, я, конечно, могу скататься через Теснину[201] прямо до Торлаксхёпна…

— Нет. Это один чувак в городе. Просто позвони ему. Телефон пятьсот пятнадцать сорок четыре сорок четыре.

— Ага. Слушай, замечательно! Ты меня выручил. Я тебе потом расскажу, как все прошло. Интересненькое дело.

Угрызения совести писаны чернилами. Пожелтевшая бумажка. Ревность, зависть и чувство вины. Давно побежденные болезни. Туберкулез, проказа, сифилис. Да. Человечество упорно прогрессирует. «Скоро стемнеет». Да у нас уже давно электричество есть! Я зажигаю в комнате свет. Мы уже давно по ту сторону всего этого старья. Света и темноты. Добра и зла. Морали. Этики. Вуди Аллен на стене. Все старое надежно забыто — и забито — под папскую тиару на польской плешине. Кароль Войтыла. Под маленькой белой крышечкой он хранит и начищает последнее на земле пятнышко чистоты, недроченный монах, с последним в истории нимбом, который больше не держится в воздухе, а обмяк и опал ему на голову, и едва болтается; тиара: крышка от котла, а под ней он хранит пожелтевшие заветы Бога о том, что, мол, ты не должен спать с возлюбленной своей мамы, и что у мамы не должно быть никакой возлюбленной, и что твоя сестра не должна пользоваться противозачаточными таблетками, а сам ты — презервативами, и вообще не должен извергать свое семя кроме как сквозь венчальное кольцо, и не должен посылать своего зятя на гору Ульварсфетль под колесами, и что принц Чарльз у себя в Англии не должен шастать по всяким камиллам (ц. 2500) за спиной у леди Ди (ц. 40 000), а Вуди Аллен — спать с воспитанницей (ц. 35 000) своей жены (ц. 60 000).

Папа Римский. Папа дрочит в Риме. Нет. Исключено. Все его эрекции — во славу божию, и папская мошонка — священное покачивающееся двуяичие во имя отца и сына, и святой дух в восставшей плоти. А встает у Папы только один раз, на Пасху. То есть начинается-то все раньше. Ему на это нужно много времени. Он уже немолодой, и все такое. Он стоит с пальмовой веткой в руке и страстно машет ею целую неделю, пока дело не начинает проясняться в весьма чистый четверг. А потом страстная пятница. Страсти накалились до предела: встанет ли? Нет, не выходит! Обмякшая суббота. И все же какое-то напряжение ощущается. Наш герой свята места себе не находит. Встанет ли? Да, чудо! На третий день он восстает. И чудной купол собора Святого Петра превращается в мировой клитор, и руце божьей стоит только чуть тронуть его — как все кончают. От божественной страсти. Пасхальные «плейбойские» зайчики и крашеные яички ниже пояса. Похотливые кролики и католические неприлические зайцы. Народ стекается к священной эрекции, которая всех избавит от лукавого; она появляется на ватиканском балконе в ризах. Папа выходит, но не голый, и не кончает: просто символически выпускает белого голубя, летучий белый сперматозоид, в небесную матку, и тогда народ радуется на площади небесного пира, и истекает шоколадной радостью, и вылупляется из скорлупы, пасхально-яично разоблачается перед своим Папой, который потом отзванивает секс-мессу. Но их Папа — не как наш исландский епископ со своим «Крещением под колпаком»[202]. У него встает только раз в год, да и то со священной целью, а не для того чтобы отверсть ложесна девы. Потом он обмякает, как и прежде, но только ради страстей наших. Обмякший в освященной мякине. И этот Папа — он не щупает других баб, кроме матери-земли, он целует только ее. Целует землю в темя, асфальт на аэродроме, девственно чистыми губами, склоняется на миг, а тиара, крышка, все еще болтается на голове. Последнее пятнышко чистоты на земле. Незакрашенное место посреди картины: вокруг него все кишит грехами и страстями, и пороками, и порогами, и изменами, и оргазмами, и лжесвидетельствами, и наркотиками, и вирусами СПИДа, и конфетками, и таблетками, и сигартеками, и абортами, и стаканами с виски, и боевиками, и порнофильмами, и кровосмешениями, и кровопролитиями, и свидетельствами совокуплений, и душистыми штанами двенадцатилетней Ваки, — словом, всем тем, что делает жизнь таким интересным перекуром в рутине смерти. Летом 79-го года мы красили крышу красной краской фирмы «Копал», спустились на лужайку, все измазанные в крови, — и тут заметили, что забыли небольшой участок в середине крыши. Незакрашенное место. Свято место. Оно пусто. Голое сверкающее рифленое железо. Человечество изгваздало всю планету, и плешивый Папа высовывает свою чистую голову из Красного моря, и на нем белая тиара, а под ней все заповеди о том, какой должна быть жизнь: не такой красной, а блестящей, девственно чистой. Под тиарой он до сих пор прячет католические заповеди, и свое като-личное мнение, и все правила: что такое хорошо и что такое плохо, совесть всего человечества, мораль всех времен и народов. В прямой трансляции Си-эн-эн на стадионе «Джайантс» в Нью-Джерси он служил мессу при восьмибалльном ветре, мокрети и дожде, для восьмидесяти тысяч человек в дождевиках, и уже взошел на трибуну, как вдруг ветер сорвал с его головы тиару, и все заповеди человечества, что такое хорошо и что такое плохо, все тяжеленное пятикнижье Моисея чуть не сдуло ветром, и даже помощники тут не смогли бы помочь, но какой-то маленький зажим, маленькая шпилька, священная папская заколка удержала тиару в его седых волосах.

Мораль писана чернилами. Все эти католические заповеди, все эти морали, все эти «не делай того» или «этого» или «с этим», с этой, с лесбиянкой, все эти две тысячи лет веры в добро, все семьсот готических тонн церквей в мире, все эти «да не переспи с Лоллой», все это, все вместе взятое, — болтается на одной-единственной заколочке в реденьких седеньких папских волосенках при восьмибалльном ветре и проливном дожде на стадионе «Джайантс» в Нью-Джерси.

И народ радуется. Восемьдесят тысяч промокших до костей американцев вопят от радости (как когда герой-первопроходец О. Дж. Симпсон[203] понесся с мячом на поле на белом «бронко», только что убив Николину, с копами на хвосте), и ты не знаешь: то ли они — до костей промокшие страстями плотскими — так вопят от радости, что две тысячи лет добра и зла наконец унесет ветром, или от радости, что эти две тысячи лет все же удержались на маленькой заколке. Взгляды колки. Папская тиара вывернулась наизнанку. Господь посылает дождь.

Народ радуется. А потом разбредается по домам: делать аборты и ебаться в задницу.

Я ложусь на кровать в своей хижине. Да. Ревность, зависть и чувство вины. Давно побежденные болезни. Туберкулез, проказа, сифилис. Наука избавила нас от девственной плевы апостольской морали. Извлекла нас из темной пещеры, зажгла лампочку в кромешном кроманьонце. Неон — в неандертальце. Теперь вопрос не в том, темно или светло. Вопрос в том, «вкл» или «выкл». Вопрос не в том, правильно или неправильно. Время стало двуполым. Мы живем в двуполое время. По ту сторону правильного и неправильного. Все и правильно, и неправильно. Все и хорошо, и плохо. Ничто не плохо. Ничто не хорошо. Все просто есть. На восьмидесяти каналах. Я щелкаю по программам. 23-я программа: онкологические исследования в Бостоне. 41-я программа: больные СПИДом в Роттердаме. 74-я программа: криминальные страсти в Сиднее. Я вдруг засыпаю. Мне снится метеорит, летящий по направлению к моей голове.

Метеорит замаскирован. На нем кепка, поверхность у него загорелая, ядро набито стоматологией. Я посылаю в него ядерный заряд.

Я сижу в своей каморке поздним воскресным вечером, застрахован от всех людских и маминых слов в коридоре; они, судя по всему, вернулись из театра. Я крепко запутался во Всемирной паутине, вовсю общаюсь с Кати:

ХБ: I hate dentists.

КХ: Well I could not say I love them.

ХБ: They are assholes. Who would like to get an asshole into his mouth?

КХ: Ha ha. This was a good one. And then you have to pay for it.

ХБ: Let me know. Dentists in Iceland are rich like pop-stars.

КХ: They are getting more expensive here too.

ХБ: I don’t understand it.

КХ: Well it is a boring job.

ХБ: And that’s why they have to get well paid?

КХ: Yes. Like lawyers.

ХБ: Exactly. Here people have to choose between bad teeth and vacation in Greece or good teeth and stay home.

КХ: What do you do?

ХБ: Bad teeth and stay home.

КХ: Ha ha.[204]

Девушка смеется в своей келейке где-то в Бьютипеште, и я в который раз начал превращаться в буда-пешку, как вдруг — knock knock knocking on heaven’s door[205] — и в дверях появляется бодрый Палли Нильсов. Ну ваще…

— Здорово! Как дела?

— Да так. Все путем.

В ненужной спешке прощаюсь с Катариной:

ХБ: Sorry have to go now I send you the disc with Ham let me know what you think. Bi.[206]

Палли Нильсов входит и закрывает за собой дверь. Однако какие мы воспитанные!

— Ты ведь меня узнаёшь?

— Да, ты вроде когда-то сольный альбом выпустил.

— Не-е, хе-хе, до этого я еще не дошел.

— Не мешало бы тебе об этом подумать.

— Ну, ты скажешь тоже!

— Это прибыльное дело. Может стать хитом. Шансы, что тебе удастся продать десять тысяч экземпляров, — один к десяти тысячам.

— Да, — отвечает он и присаживается на мою кровать.

Холи Лакснесс! Ему надо с этим поосторожнее. Вдруг я вскочу на него, чтоб его обрюхатить, сделать более брюхатым, чем он есть, со своим брюхом на моем ложе. Я снова:

— Только вы поосторожнее в этой поп-индустрии. Она уже, наверно, насквозь прогнила. Тысяча червей в трупе дохлой суки. И все пытаются пролезть в люди — через задницу.

— Правда?

— Хотя нет… Я тебя перепутал с твоей дочерью. Это она знаменитость.

— Знаменитость?

— Да, она работает над сольным альбомом, так ведь? Ты уж не позволяй ей слишком злоупотреблять огнями рампы. Пусть она и пробилась к вершинам, но иногда хит может превратиться в рахит.

— Прости, но я не пойму, к чему ты клонишь?

— Я? Я не клоню, я прямо сижу. Читаю.

— Не-е, хе-хе-хе… Так, так… Читаешь, значит? А что ты читаешь?

— Слова. Слова, слова, слова.

— Да уж вижу.

— Нет. Чтобы видеть, надо подойти поближе к экрану.

— Что? Что ты читаешь?

— Да так, всякий бред. Вот тут глава про зубных врачей. Там написано, что они работают всего по два часа в день, а получают миллион в месяц, а все остальное время тратят на полировку своего джипа, рыбалку и уик-энды за границей. Я не знаю, может, это просто такая фенька, но, по-моему, публиковать такое как-то не совсем этично. Ведь зубные врачи — они тоже люди, и они тоже могут заболеть раком, и тогда они приползут к тебе раком, такие жалкие, заползут на тебя, как рак, и тогда этого рака, хочешь не хочешь, придется скушать.

— Да уж… Слушай, может, у тебя плохо обстоит…

— Есть такое дело. Но чтобы у меня стоял лучше, мне нужно побольше кожи.

— Я собрался с тобой поговорить.

— СО МНОЙ?

— Да.

— Может, тогда подойдешь поближе?

Он почему-то испугался. Он встает, и его целлофановая кожа гремит. По-моему, в последний раз он мог застегнуть куртку лет семнадцать назад. Палли Нильсов:

— Ну ладно. Уже поздно.

— Да. Поздно. Позднее, чем ты думаешь.

— Знаешь, я, наверно, попозже загляну, когда у тебя все будет лучше обстоять…

— Да. Лучше позже, чем раньше.

— Ладно. Договорились. Или давай я тебе позвоню. Ну, пора прощаться.

— Не вопрос. Всегда рад с тобой проститься. С тобой так здорово прощаться, прямо ничего лучше на свете нет, разве что проститься с бренным миром.

Палли Нильсов уходит. Пятится из комнаты раком. Катится горячей колбасой.

Сосиска в моем Тесте.

* * *

Просыпаюсь в 1442-м. Вечно одно и то же: вырываю свое тело из гроба и оттираю землю с глаз. Ковыляю в коридор, как немой средневековый монах. В черно-белом клобуке. Камелитка-сигарета. Только я курю «Принц». В голове ни одной мысли. Только воротник на шее и дым изо рта. Легкое головокружение. Когда оно кончается, мне кажется, что впереди меня больше ничего не ждет, кроме следующей затяжки. Передо мной не жизнь, а всего лишь сигарета. 9,5 см под носом, 8, 7, 6, 5… Я с ужасом жду, что сигарета закончится. Что настанет, когда ее не станет? Пытаюсь затягиваться экономнее, но искра медленно и неуклонно подбирается к фильтру. В голове ни одной мысли. Считаю затяжки. Двенадцать затяжек в каждой сигарете. Двенадцать часов. Двенадцать апостолов. Все выверено. Вплоть до того, что у сигареты длина такая же, как у песни. Первой песни за сегодняшний день. «Losing My Religion»[207]. «R. Е. М».

Вот уже последняя затяжка, и мне как-то боязно. Конец эфира. Как до эпохи дистанционок. Перед глазами — пустота. На что мне убить день? Вот именно, убить. Кладу окурок в пепельницу. Смотрю на то, как минута превращается в дым. Вот она закончилась. Сгорела. Если б все дни можно было взять и поджечь. Время — на костер. Да. Новогодние костры. Сжечь все мосты.

Если завтра взойдет не солнце, а что-то другое.

Может, это из-за бурных событий последних дней, но этот понедельник такой пустой. Вынимаю из видика кассету этой ночи. «The Second Come»[208]. Говорят, Христос придет еще раз. The Second Coming[209]. Маэстро трудился над новым альбомом две тысячи лет. Хоть бы он оказался удачным! Кассета из видика — теплая. Температуры тела. Единственного тела, которое мне доступно. Да. Я монах. Монах в порномонастыре. Этот фильм был весьма «hard-on»[210], судя по снам сегодняшней ночи. Пока Исландия спала, здоровая и сильная Америка, со своим гормональным бюстом и специально выращенным гигантским членом, вовсю ебалась нон-стоп. Американская сперма ночи напролет капает на экраны, как дождь со снегом в замедленной съемке. Сунул кассету в футляр — и грустно как-то стало. Порнопохмелье. Ну все это делают, кроме меня! Может, когда-нибудь настанет и мой черед. И я убегу из материнского дома — из-за любви. Л. Ю. Б. О. В. ь — Ласки Юных Бейб Обещаны Вечно. Я выключил телевизор. Кажется, сейчас будет полный стоп-кадр, но тут звонит телефон. Как будто только того и ждал. Эльса. Поподробнее расспросить про маму: «Нет, вроде она пока не сориентировалась обратно, но хочешь, я схожу проверю?» — и ответить мне про Магги: «Да, он лазил на Ульварсфетль с фонарем, а потом всю ночь смотрел „MTV“». Да. Я взял из их жизни одну таблетку и взамен положил другую. Таблетка, от нее — ему.

Понимаю все, когда не нахожу ботинок. Вот оно что. На полу красные штаны, а мои собственные где-то черти носят; они где-то под батареей, засохшие в слезах трех женщин. Все Роберты Рейкьявика. На Снидменги из них живет только один. «Я могу поговорить с Энгей?» Штаны будут вручены вечером, на торжественной церемонии в кафе «Солон Исландус». Вкупе с ботинками. А пока: складки на куртке на мужской спине в Буэнос-Айресе. Переход на Эбби-роуд, по которому шли битлы. Фабрика пуховых подкладок в Лахти. Четырнадцать немецких реклам мыла. Жена Бориса Беккера (ц. 80 000). Лолла. Тони Хиллерман. Батут. Музей керамики в Лондоне.

Который мне напомнил: сегодня я буду смотрителем музея. Давно я там не разгребался.

Музей в подвале. Мама проявила незаурядное понимание, оценив роль культуры и искусства в современном обществе, и выделила под музей чулан. Я носкуюсь вниз по лестнице с шестью пустыми пачками из-под «Принца», разноцветным зонтиком, одноцветной противозачаточной таблеткой и изжеванной жвачкой — свежей добычей. Маловато постарался. Не слишком усердно пополнял коллекцию жвачки. Эта коллекция — мой главный козырь. А еще пачки из-под сигарет. Но скорее всего именно пачки меня и прославят. Инсталляция моей жизни. Made in Denmark by House of Prince[211]. Я их начал собирать два года назад. Сейчас в штабеле около восьмисот пачек. Только быть свободным художником в этой лилипутской стране трудновато: здесь твердых пачек не продают. Но я приспособился: набиваю их печеньем «Фронн». В каждую по две. Старик да поможет мне, когда выпускать такое печенье перестанут.

Немного прибираюсь на полках. Музей делится на две части: с одной стороны купленое — крупицы из Колапорта. Как-то: набор иголок и героиновый шприц для Барби, вибратор и будильник с Вуди Алленом, журналы с Джоном Холмсом[212]. С другой стороны, украденное, им я больше горжусь. Здесь много редкостных сокровищ, например порция картошки-фри, которую Мегас оставил в «Кухне»-92; «последний косяк в Рейкьявике», который посасывал Дилан (он, наверно, смотрел при этом на Эсью) и за который я, впрочем, кое-каким образом заплатил, два кусочка сахара, которые не доела Бьорк[213] в кафе «Брудершафт», когда мимо промелькнула щека Миттерана. Сейчас это все worth millions[214]. И еще: The Big Secret[215]. Мамина подруга работает в санатории в Рейкьялюнде и собирает урожай с нобелевской головы[216] в пакет. Сейчас у нее этой седины накопилось уже с килограмм.

Я получше расставляю фигурки стартрековских героев, освобождаю место для Вакиного зонтика. Розовый носок этого лонера из Стангархольта. Насчет него не знаю. Имя владельца отсутствует. Но он точно — его, запах еще не выветрился. Презервативы Нанны Бальдюрсдоттир. Один из них я, правда, истратил на Хофи, однако результат все тот же. Мечтаю приобрести использованный. В свое время я отписал пяти «мисс Исландиям», но лестных слов в ответ не получил. Правда, одну из них (ц. 110 000) я встретил в «К-баре» и попросил у нее прокладку. По окончании моего самого длинного наезда она дала мне неиспользованную. Все же лучше, чем ничего. А еще я по интернету связался с чуваком, который написал, что у него есть три презерватива Мадонны (ц. 4 500 000), только он за них просил 3000 долларов.

Некоторые, наверно, скажут, что это я просто копирую поп-музей в «Хард-роке». Но я начал задолго до того, как он появился у нас, к тому же у меня тут, скорее, «Хардкор».

Действительность — Руби-Тьюзди, А здесь средоточие жизни. Через двести лет кому не захочется иметь куриную косточку, изгрызенную Наоми Кэмпбелл (ц. 3 900 000)? Или кому сейчас не хочется иметь засалфеченный насморк самого Христа? Это будет рентабельно. В будущем на стены будут вешать не произведения искусства, а саму жизнь. Девственную плеву Матери Терезы (ц. 1700).

Коллекция жвачек удалась на славу. Для верности пересчитываю резинки: двадцать три. Я храню их в таких пластиковых прозрачных коробочках из-под мятного драже, а на коробочках наклейки: имя, место и время. Я уже собрал всех дикторш. Роскошные отпечатки передних зубов на жвачке Эйглоу Манфредс. Не хватает только знаменитых губ. У меня был соблазн запихнуть жвачку в рот. Next thing to a kiss[217]. Раз уж засветиться у нее в спальне мне не светит. Еще там четыре поп-звезды. Правда, Бьорк не хватает. Потом отделение «вешалок». Из них, по-моему, только одна не легковесная: Джара Экс (ц. 120 000). Я добавляю туда Лертину бейбу. К сожалению, на жвачке Бриндис отпечатки ее пальцев. И моих. В следующий раз попрошу их выплевывать прямо в коробочку. Впрочем, я и так уже много вынес ради жвачки Лертиной бейбы. Муки художника. Кладу жвачку в коробочку. Думаю назвать свой «Gum Museum»[218] — «Засохшие мгновения». Нет, лучше «Засохшие слова». Точно. Они все говорят о «вешалках». Такие же безвкусные и разжеванные, как и все, что выходит у них изо рта.

У меня есть старая мамина коробочка из-под драгоценностей, из нее я достаю мой первый опыт: камень из почки, который я сменял у студента-медика на одного «Джонни Уокера». Перекладываю его в банку, а на ватную подушечку возлагаю маленькую виновницу беременности Эльсы. Мой шедевр.

Гостиная. Четыре метра от окна, затем два миллиметра джинсовой материи, затем Лолла. Как какой-то слишком сложный механизм, разработанный для сигареты. Тарантино и Ума Турман (ц. 3 300 000) вместе пьют кофе. Она не подымает глаз. От бумаг на столе. Чего только не придумаешь, чтоб притвориться, что ты работаешь. Все это слишком наигранно. Работать. За ее грудями раздуваются легкие. Улавливают дым. Позади грудей. Женщины — позади грудей. А мы — перед. Нам через них никогда не перевалить.

— Ты что пишешь?

— Отчеты.

— Из вытрезвителя?

— Да.

Тихонько заглядываю ей через плечо. Опрятные строки об испитых душах. Похмелья выстроены в слова. Текст. Люди, которым хочется поставить точку после каждой минуты. А следующую начать с большой буквы. Смотрю на часы. 17:35:21, 22, 23, 24, 25… Каждая секунда — цифра. Каждая секунда — цифра, и где-то кто-то записывает их на бумагу. Где-то на свете какой-то лысый уродец мечет заметки на бумагу. Сорри. Я не стану читать. Отхожу к окну. Снегопад. Где-то кто-то выстраивает все эти белые точки на черном экране компьютера. Жесткий господень диск. Что бы ты ни делал. Все забито в компьютер. Забито, но не забыто. Сохранено. Видеотека времени. Подхожу к стулу. Сажусь. Сигарета. Ноги на стол. Хочется что-нибудь сказать, чтобы Лолла прекратила это занятие. Чтобы она повернулась.

— Как ты думаешь, Папа Римский когда-нибудь кончал?

— А?

— Как ты думаешь, Папа Римский когда-нибудь кончал?

— Конечно.

— А как? Разве он занимался этим делом?

Она не отвечает. Лоллина спина. Сторона «Б». На той стороне — старый хит. Бред. Он наверняка никогда этим не занимался. Представляю себе, какой у него… Сейчас до меня дошло, что я весь день думал о папском члене. Не могу от него отделаться. Святой поляк Вой-Тела весь в белых ангельских волосах. Как он поступает, когда у него эрекция? Нет, он никогда не кончал. Иначе он не был бы Папой. Он никогда не извергал из себя семя. Поэтому он и святой. У него даже брали анализы, чтобы проверить, точно ли святой. И нашли пожелтевшую сперму семидесятилетней давности, еще из отроческих лет в Польше, первую порцию, она все еще была на месте. Он ее берег, маленький блондинчик Кароль, в то время как я растрачивал свою на всяких собак. Хотя нет. Она же вырабатывается постоянно. И накапливается. Он налит спермой семидесятилетней давности. Святой, до краев налитый баллон со спермой. Сперма. Всегда напоминала мне шампунь. Помогает содержать душу в чистоте, если не расходовать попусту. Семяизвержение. В этом есть что-то от извержения вулкана. Человек на девяносто процентов состоит из воды.

Папа на девяносто процентов состоит из семени. Оттого он так прекрасен, с такой белой мягкой кожей. Пробую еще раз. Еще раз развернуть Лоллу:

— А как ты думаешь, как он поступает, когда у него эрекция?

— Не знаю. Наверно, у него все в руке Божьей.

Лоллипоп. Ты классная. Марадонна. И Шилтон не смог ответить. Рука Божья. Мехико-86[219]. Лолла. Ты была как открытая вена. Откровение. Откровянение. Но не кровь, а сок из пизды. Единственная религия, которую я нашел для себя. Сидеть на плетеном стуле и смотреть на Оли с девушкой. Это было откровение. Религиозный опыт. Смотреть, как человеки порются. Самое прекрасное, что я видел. Божественное. Секс. Десять пальцев воздеты к Богу, плюс один добавочный. Порнофильмы: библейские сюжеты. Помню кабинку в Лондоне. Я — наедине со своим. В ожидании чуда. В ожидании того, что она спустится с экрана и возьмет в рот облачную облатку. Мельтешение кадров на экране, у входа в пещеру. В конце туннеля — свет, и ты — как житель пещерного века, глядишь из-под своих пещерных век в кромешную тьму, со всеми своими комплексами, пялишься во все гляделки, как доисторический кобель, и в каждом кадре — откровение, иконы, кончающие женщины, говорящие языками, и женщины на коленях с перманентными нимбами перед распятыми мужчинами, рты полны их восставшей плоти, и они стонут: «Oh God! Oh God!»[220] Помню кабинку в Лондоне. И кабинки в лондонских церквях. Исповедальни напоминали секс-кабины.

Хотя… В чем-то я против секса. Где-то далеко позади — так что звон едва слышен, — где-то далеко в глубине затылка мозг бьет во все колокола о том, что секс — это плохо, грубо, неприлично и что свой причиндал надо заключить в клетку и выпускать на прогулку только в целлофане. Не разбрызгивать из него на оранжевый пластик и телеэкраны. Даже я… Даже в меня Папа впустил свои когти. На моем плече — какая-то исто-католическая лапа, которая медленно тянется, выползает из длинного-предлинного — длиной в две тысячи лет — туннеля, в котором уже давно нет света. Рука Папы: мягкая, осторожная, налитая спермой. На моем плече. Но я хотя бы могу утешить его тем, что мы с Лоллой не предохранялись во время нашего грехопадения. Ведь Папа против противозачаточных средств. Что, впрочем, легко понять. Иначе бы он не родился. Если б его родители резвились под покровом науки. Единственное, что держит меня на плаву, — надежда на удачный минет.

— Да, кстати: поздравляю тебя.

— С чем?

— С обручением. Поздравляю с обручением.

— С каким обручением?

— Ну, вы же с мамой обручились?

Ага. Подействовало. Мне удалось изобразить из себя более запущенный случай, чем Сигурд Фафнир Фридйоунссон, бывший плотник, который пропил предприятие и машину, изнасиловал жену и детей молотком и кончил на какой-то карте в «Хилтоне» в Амстердаме с голландским шестидюймовым пестиком в заднице. Она наконец поднимает глаза от своего отчета и смотрит на меня. Я меняю тон. Спокойно говорю:

— Поздравляю с мамой.

— Да… Она тебе сказала?

— Сказала. Точнее, я все сказал за нее. Я дал ей сексуальный ориентир.

— Да. Она сказала, что ты молодец. Что ты помог ей найти выход из положения.

— Она-то из положения вышла. А кое-кто другой, напротив, оказался в положении.

— Ты хочешь сказать, для тебя это тяжело?

— Нет. Я об Эльсе. Она в положении. Беременна.

— Да. Мне говорили. И кто она…

— Эльса — медсестра. Она заботится о здоровье населения.

— Ты так говоришь, что можно подумать, что это не стоит обсуждения…

Любезная моя лесбиянка! Ты спишь с женщинами. В убежище от грозящих разящих мужских членов, набухших бедами и опасностями. Спи спокойно. В чужих объятиях. На низком ложе вдалеке от продолжения мужчины, от коловращения жизни, мягко играйте телами друг друга, под зонтом, защищающим вас от обрушивающихся вниз капель спермы, с лоном и чревом, залатанными во избежание беременности. Зеленые земли в безбрежных морях. Влюбленные девы в бесхлинных полях. Две телицы на лугу сплетаются тельцами вдали от всех тельцов, вымена сося, языки жуя, из сосцов уста наполняя, — мягкие влажные нежности в промежности, — и кончая в одно и то же время. МУ! My за му, копыто за копыто, хвост за хвост. Нега ради неги. Грудь ради груди. Незатраханная страсть. Любовь ради любви. Сплетайтесь же под одеялом, объятия милых дам!.. А может, никому и не дам… Двое ножн в любовной игре вдали от всех мечей. В то время как мы — немощные мужчины — проводим свои дни в неравной бар-рьбе с собственным оружием и дрожащей рукой выжимаем капли жизни из застывшего паршивца. А карманы полны презервативов годичной давности. Пока мы бьем стаканы и бьемся головой о ступени и стены, нам дают по рогам, по всем порогам, нас складывают в кучу трупов с острием человека в заднице, ветром в карманах и табаком в душе. Вперед, мужуки, мы-жуки!

— Почему же, стоит. Только осуждения.

— В каком смысле?

Осуждаю я чрево твое, женщина. Холодна кровь, по пещере твоей струящаяся, праздно висят там яйцеклетки, пусты стаканы в баре, и несть очей в углу; незажженными стоят там свечи во веки веков, они же истекают похотью. Никогда не вспыхнет здесь искра, никогда — жизнь. Не войдет сюда луч длинный и тонкий. Ничто не войдет, ничто не выйдет. Помещение, куда ничего не помещают, обертка не из-под чего, оболочка вокруг самой себя; не горит костер твой, не идет чад, несть у тебя чада. Не бьется сердце во чреве твоем. Никто не выползет вон босиком. Ты, жена, — осужена! Однополо делишь ты ложе с сестрой, с матерью. Соития твои рукоблудию подобны. Совокупления — совокупное самолюбие.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нет.

— Ты просто так сказал, что ли?

— Да. Взял вот и сказал. Это просто слово такое.

— Осуждение? С каких это пор ты стал судьей?

— Нет, нет… Я, наверно, имел в виду, что у лесбиянок детей не бывает. Такое вот… суждение о…

— И что же в этом такого крамольного?

— Ничего… Просто я…

— И кто вообще сказал, что если ты лесбиянка, значит, и детей иметь не можешь?

— Ну, почему, конечно можешь.

— Чем я хуже других! В мире полно лесбиянок, у которых есть дети.

— Ведь мы с тобой спали?

— Да.

— Ты это уже забыла?

— Нет, нет.

— Что это было?

— Что?

— Да, что это такое было?

— Ну, это так… Нечаянно.

— Отчаянно?

— Нечаянно.

— Ошибка в программе?

— Это был как бы несчастный случай.

— А травмы были?

— Травмы?

— Да. Тебе потом в травмпункт бежать не пришлось? Ничего тебе не пришлось после этого зашивать?

— Я напилась. И ты тоже пьян был, правда? Или что это было для тебя? Тебя это так волнует?

— Меня? Нет, нет. Всю жизнь мечтал наставить маме рога.

Досточтимый Хлин я: тридцать четыре года несчастий всех цветов радуги, тихий рост бороды, половозрелый коклюш, младенец с пухом в паху, в колыбели с бутылочкой… виски, три с половиной килограмма восставшей плоти, король и шкет, несчастный и ревущий, запеленатый в полотенца, пьяный на пеленальном столике, льющий мочепиво, пузырящийся сопливо, похмельное диво, лепечущий дурак, мочащийся на материнское лоно, хлинический идиот у груди, до следующего кормления сосущий сигарету. Спящий на балконе с соской в коляске и просыпающийся с эрекцией до пупа, в честь происхождения, рождения, слияния, сливания, писающий под матку и злоупотребляющий материнской любовью на ковре. Ослепленный грудями, немой от алых губок, хромой от сердцебиения, топающий по ногтями украшенной, изгрызенной дороге жизни. Безнадежно отставший в половом развитии, сидящий на пособии по импотентности, зовущий: Мама! Я уже все! Покакал! Вытри мне попку! Смени подгузник! Мама! Мужчина, имя тебе Том Ление…

— Наставить маме рога?

— Да.

— Я думаю, она не рассердится, что ты спишь с кем-то…

— Кроме нее?

— Э-э… Да.

— Но ей, наверно, не все равно, что я сплю с ее женой.

— То есть ты хочешь сказать, что это я ей изменяла?

— Или мне. С ней.

— Значит, это я виновата! Злая Лолла заманила маленького Хлинчика, королевича Хлина, в западню…

— А он не ведал ни сном ни духом, что она приползла с ложа королевы, еще теплая и пахнущая ее волосами, нагая, облаченная в ее лобзания, язык ее облит соком, который когда-то указал ему путь во тьме на свет божий. Нововенчанная ее прелестями, она привнесла в него, престолонаследника, вкус, который отливал его члены в материнском лоне. Ее губы накинули пуповину на его шею… Продолжай!

— Bay!

— Да, вау.

— Это что, какая-нибудь пьеса? У нас здесь с тобой трагедия? Ты посмотри только на себя! В очках, и… в этих вечных свитерах… Уж не знаю, кем ты себя возомнил, но ты не герой древнегреческой трагедии. С сигаретой… Тебе это не идет.

Я встаю и раскидываю руки в такт моим словам:

— Кто сам без греха… Уйди-ка от греха.

Лолла прыснула. И потом говорит, с насмешкой:

— К тем я суровее всего, с кем я сплю[221].

— Жена двупола, клитор бородатый, ты делишь ложе с матерью и с сыном…

— Эй, прекрати! В театре я была вчера!

— Всякий театр — анатомический, жизнь в нем положена на помосты, и зрители приходят затем, чтоб посмотреть на труп. Занавес поднимается, и открывается посмертная маска жизни, холодная бледность, грим актера. А потом показательный суд при полном зале, и все знают, что убийца — автор, и лишь от его ловкости и искушенности в законах (стиля и владения пером: его алиби) зависит, будет ли приговор опубликован в газетах, будет ли он пожизненный, условный или по окончании спектакля автор чудом избежит наказания. От этого зависит, похлопают ему или его прихлопнут. Зароют ли труп сразу или продержат на сцене еще много лет, применяя всякие ухищрения, притирания и грим, на подмостках, помостах для трупов. Писатели — предатели! Вооруженные пером воры. Чувствительные насильники жизни. Шекспир и К^0. Серийные убийцы истории. Которые избежали. Гильотины. В то время как гильотинированные главы истории катятся по полкам, они дорого поплатились, их отбиографировали от тел, но некоторые из них еще держатся на одной жиле, удачной строке. А у других — их меньше — голова на бюсте. И лишь немногие сохранили жизнь и все члены, стоят в пальто на пьедесталах в городских скверах. Покорные покойники. Всякий театр — анатомический, а жизнь — труп в нем. И сам я стою здесь в гостиной в последние месяцы своей жизни и делаю в уме короткий шаг по направлению к тлению, смердя умирающими словами.

— У-у, браво, — язвит Лолла. — Тебя бы вчера в театр — со сцены монолог читать!

— А какую пьесу давали?

— «Дочери Трои»

— «Дочери Трои»… Значит, их там было трое?

— Это греческая…

— «Trojan’s daughters». Такой, что ли, греческий юмор?[222]

— А-ха-ха! Древнегреческий. И это трагедия.

— А зачем вы пошли на трагедию? Разве недостаточно самому ее пережить? Или самому ее создать?

— А ты не сдаешься.

— Это ты не сдалась.

— Фак ю!

— Ноу. Ай факт ю!

Лолла отворачивается и делает вид, что продолжает корпеть над своими отчетами. Да, это трагедия. Определенно трагедия. Юдоль скорби, перехваченная посредине горным хребтом. Я пытаюсь опять наладить контакт. Подхожу к столу и ставлю колени на стул, а локти на столешницу, переключаю скорость и говорю дружелюбным тоном:

— А вы там плакали?

— Нет.

— Да ну? Вы же трагедию смотрели, ужасную трагедию. Или, может, постановка была ужасная?

— С тобой без толку говорить.

— Просто ты не хочешь со мной говорить. Ни сейчас, ни тогда.

Она поднимает глаза:

— Когда это?

— Пока не стало слишком поздно. Пока мы не приступили…

— То есть ты ничего не знал? Невинный ангелочек? Маленький…

— Маменькин сыночек?

— Да, или просто безумец…

— Скажи еще «безумный Гамлет»!

— Хлин Бьёрн!

— Что?

— Ведь ты все знал.

— Нет.

— Знал!

— Знание — это знание. А женщина — это женщина.

— Bay! Какие фразы! Где ты их набрался? Что с тобой? Ты какой-то странный. Говоришь как псих.

— В клинике? Как псих, которого лечат. И делает это Лолла. Специалист-консультант-нарколог. Маленькая добренькая самаритянка, предоставляющая свою пизду всем нуждающимся. Мужчинам и женщинам, сыновьям и мат…

Она отвешивает мне пощечину. Неплохо для разнообразия. А то я уже устал от всех этих плакальщиц. Но я не ожидал, что это окажется так приятно. У меня даже встал. И стоит. Но не стоит. Надо подсуетиться и схлопотать еще одну. Она глядит на меня, красная от гнева. Я, ухмыляясь из-под очков:

— Всего одна пощечина? Ты уже кон… конь. Троянский.

— Прости. Но с женщинами так не разговаривают.

Ну заладила. С женщинами так, с хренщинами сяк…

И ты, Лолла?!

— Женщина и не женщина. Ты ведь бисексуалка? Ты у нас «би»? Разом и «би-би» и «тах-тах». И женщина, и мужчина?

— А с кем из них ты спал?

— То есть?

— Как будто тебе самому не хотелось со мной переспать! Все время пялишься на мои груди сквозь свои дурацкие солнечные очки, когда я ухожу из гостей, тоже бежишь за мной по пятам, ходишь за мной, как хвост, по всей квартире, распустив слюни, как кобель, а сам под крылышком у мамы до сорока лет, со своей вечной несуразной эрекцией по поводу и без повода…

— Ну? Ведь она себя оправдала? Или как?

Но нашей подруге не до шуток, она вовсю разошлась и вещает дальше:

— …расписал свою неудовлетворенность на все лады, а сам боишься всех женщин, как черт ладана! Стоит только какой-нибудь Холмфрид даже не то чтобы на порог к тебе зайти, а просто позвонить, ты уже и хвост поджал! Обычных человеческих чувств не терпишь, кроме как по телевизору, ночи напролет гоняешь по видео порнуху… Хлин! Тебе не семнадцать лет! Пора бы уже с этим смириться. Попробуй заглянуть правде в глаза. Попробуй спросить себя: какую жизнь ты ведешь? Какая у тебя жизнь? Попробуй дать ответ на этот вопрос. Какая у тебя жизнь?

— Ну, такая, какую папа дал.

— Вот именно, Хлин, вот именно. Именно об этом я и говорю. Гроу ап![223] Оживи! Загляни жизни в фейс! Попытайся… жить!

Я подвигаюсь к ней чуть поближе.

— А что… что значит «жизнь»?

— Все, кроме того, чем занимаешься ты… не по телику… горе, любовь, радость, слезы, пот, кровь…

— Все, кроме мышления?

— Мышления? Нет, и оно тоже…

— И все же в основном такое общение там, обниматься, разговаривать, напиваться там, с кем-то спать, беременности… короче, всякие приключения.

— Ну, хотя бы так…

— В последние три дня я только тем и занимался, что жил. Честно признаться, уже поднадоело.

— Явно нет…

— Разве?

— Тебе явно нужно что-то еще. Да. Тебе нужны проблемы. Ты — проблемоголик. Ты — типичный случай того, когда человек сам по себе пуст и поэтому все время ищет на свою жопу приключения, всякие проблемы. Тебе просто надо для себя что-то найти, какую-нибудь цель, какую-нибудь жизнь… жену там, работу… короче, заняться чем-нибудь, а не тратить все время на поиск старых ран, чтоб их растравлять. Несуществующих ран.

— Пизда — это незарастающая рана.

— Bay! А хуй тогда что? Неудаленная опухоль?

— Ну, скорее такое вздутие.

— Да? Такой нарыв, такой прыщ, который иногда надо выдавливать, и из него выходит такое белое… такой гной.

— Во: гной в ране…

— Ай, Хлин, прекрати! Иди и найди себе… какую-нибудь жизнь.

Она смеется. Теперь она смеется. Она смеется теперь. А у меня встает. Смех и первородный грех.

— Эх, Хлин! У тебя все так бессмысленно и нелепо. Ты посмотри на себя! Ах, ах, бедный мальчик, все кончено, впереди ничего, злая Лолла все развалила…

— Злая Лолла сама повалилась. На ковер. Ты была великолепна. Я никогда не спал ни с кем, кто бы сравнился с тобой. Невероятно!

— Правда? Благодарю.

— Я понимаю, почему мама переориентировалась ради такого явления, как ты. Лолла, Лоллаах…

Я огубливаю ее лицо. С открытым ртом. Я огубленный. Загубленный. Не вышло. Она уворачивается. Отпихивает меня. Никаких пощечин. Молчание. Она сидит. Я встаю. Из-за стола. В гостиной. Я стою. У стола. Ищу пятно на ковре. Подхожу к стулу. Сажусь. Закуриваю. Семь затяжек. Семь молчаливых затяжек.

— Как ты считаешь, в чем главное различие между мной и мамой в постели?

Она хватается за голову и вздыхает. Слышу, как она произносит дежурное «Джизус!». Потом она встает. Собирает бумаги и стоит с ними в руках, смотрит на меня. Как раненый зверь. Ранний зверь. Званый в дверь. Не звал — не верь.

— Ты просто идиот.

— А ты умная.

— Это прискорбно.

— Трагедия. Ужасная трагедия.

— Скорее постановка ужасная.

— Тогда и плакать не из-за чего.

— Это действительно так серьезно?

— Серьезно не серьезно, а тема для разговора есть.

— Чтобы тебе было чем заняться?

— Ага. Точно.

— Тебе недостаточно, что ты все это смотришь по своему телевизору? Может, тебе лучше в театр сходить?

— Вряд ли мне это нужно, если у меня кон… если у меня дома целый троянский конь.

— Ты о чем?

— Ну, просто… Такая немыслимая штука, которая вдруг появилась в доме, и все думали, что это к счастью, а фигли. И никто не знал, что там внутри. Так ведь?

— А что внутри?

— Целое войско. Так ведь?

— Однако, я бе… То есть я — беда?

В этом «бе» что-то есть. Это «бе» — не просто блеянье.

— Нет-нет. Скорее, «бе»…

— Да? И какая же я «бе»?

— Не знаю… Бедная? Бесподобная? Беременная?

— Беременная?

— Да, наверно…

— А почему ты так решил?

— Да просто, с языка сорвалось.

— С языка сорвалось?

— Да… Я же без презерватива…

— Понятно… Ты — без презерватива, значит, я — беременна. Ну-ну…

— Наверно…

— Я не могу забеременеть.

— Ну? «У лесбиянок детей не бывает…»

— Нет, не в том дело. Я просто не могу. Я десять лет пыталась…

— Ну? Зачем?

— АХ, ЗАЧЕМ? Я ХОЧУ РЕБЕНКА!

Ну начинается. Слезы. Притворные женские слезы. Старинная динамомашинка, которая, очевидно, встроена во всех женщин, со скрипом заводится. Заводится с хныканьем. И ты, Лолла?! Она поворачивается к столу и собирает свои вещи, складывает бумаги в пачку. Нарколог-консультант. Не могущий зачать. Не могущий дать жизнь. Поэтому пытающийся ее изменить. Другим. Безнадега. Вот какое это «бе». В этом что-то было. Я встаю. Очевидно, в знак соболезнования, как в церкви. Рука Папы Римского… Подвигаюсь к ней. Не знаю зачем. Говорю дурацкое (ну вот, еще раз — прогресса, очевидно, не предвидится):

— Извини.

Я брожу вокруг стола в черных штанах и белом свитере, как нелетающий пингвин. Руки — ни для чего, от них мало толку, я даже не могу их никому подать. Руку помощи. Лолла утирает лицо так, будто застегивает пенал. На молнию. Лиса закапывает добычу в сугроб. Я соболезную, но… Я ничего не могу поделать. Или сказать. Что может один-единственный черно-белый мужчина сказать женщине, которая плачет всеми цветами радуги? Я немного поднаторел в утешении плачущих беременных, но утешать плачущую безнадежную — мои пингвиньи руки опускаются. Она уже собрала все вещи и говорит — бесслезно трезво и по-стрейтерски, подвигая стул к столу:

— Ничего. Все нормально. Я беременна.

— Что?

Она поднимает глаза и едва заметно улыбается:

— Я беременна.

— Как? Ты же вроде сказала, что не можешь?

— Да. А теперь наконец смогла.

— Ну, ну… — задумчиво произношу я, и она мгновенно просекает, о чем я думаю:

— Не бойся, не от тебя.

— Ну? А от кого?

— От одного моего друга.

— Так, так…

— Он мне в этом… Мы так долго пытались… Мне так хотелось ребенка…

— А кто это?

— Он не из Рейкьявика, ты его не знаешь.

— А-а, этот, из Акранеса?

— Да.

— А как же мама?

— Она знает. Она все знает. Она согласна. Мы будем воспитывать моего сына вместе.

— Сына?

— Да. Я ходила на УЗИ. Это мальчик.

— Правда? Вот как.

— Да. Это ваще…

Это «ваще» — ваще супер!

Ну, брат, ты и даешь! Три беременности за три дня! Нет, за четыре. Страстная пятница — Хофи. Кайфовое воскресенье — Эльса. Материн понедельник — Лолла. Что же я в субботу-то сплоховал? Лопухнулся. Винни Ло Пух. Наверно, завтра я из дому не выйду. Хватит уже. Жизнь. «Оживи!» Так ведь она сказала? Хватит с меня трех жизней. Лолла. И ты, Лолла?! Это не я. Стала рыженькая курочка яичко высиживать. «Не я, не я», — сказал Хлин Бьёрн[224]. Хлин Бьёрн. Лин(чик) Ёрн(ик). Трех детей наерничал. И это я, который детей терпеть не может. То есть с ними говорить невозможно. Не о чем. Они ни во что никогда не влипали. Сижу на стуле и тружусь над сигаретой. Она ушла и унесла свои отчеты и свой плод. Рыженькая курочка. Сказала, что уже на втором месяце. Два месяца носит плод. А куда она его принесет? Ко мне. Это мог быть я. Или этот, из Акранеса… Постой-ка: в Акранес она ездила между Рождеством и Новым годом. Помню, что я здесь две ночи куковал совершенно один. А через несколько дней, когда настало «время лимбо»… Да. Это мог быть и я. Просто она надеется, что не я. Почему нет? Из-за мамы. «Несуразная эрекция». Вот уж не думал. Какой-то чувак из Акранеса. Какой у него воротник? Какой-нибудь плюшевый тип из провинциального гормузея, какой-нибудь «хороший человек», папистый хрен из общества содействия сексменьшинствам, председатель группы поддержки, какой-нибудь почетный член (а по нечетным зад) движения с девизом: «Окажем лесбиянкам помощь!» Подарим лесбиянкам жизнь. Какой-нибудь «хороший человек, с хорошим генофондом». Какой-нибудь жеребец, которого держат в загоне в Акранесе в одном нижнем белье, а может, верхнем чернье, а может, вранье и используют этого урода для продления рода. Хотя это, наверно, неплохая работенка. «Команда Акранеса забивает гол…» Да, он гол. И этот голыш насадил в Лолле целую грядку черных волосяных луковиц. Они так долго пытались… Акранесское семя с цементом напополам, цемент — «cement» — «semen»[225], из цемента жизнь не отольется. Нет. Отольются ей эти слезы. Это я. Черт побери! Я, я, я! И Лоллу качает «Акраборг» на обратном пути, у сперматозоидов морская болезнь, ни один из них не доплыл до финиша. О нет. Лиса закапывает добычу в сугроб. Гроб. Для меня. Это я. За три дня мне удалось сделать ребенка трем. Кто скажет, что это не жизнь… Да. Я сделал ребенка трем. Хофи, сестре Эльсе и… маме.

Пришла мама, распакечивается, расшубивается, снимает с себя весь этот непонятный контекст, который называется «общество». Я тактично гашу сигарету. Как будто в этом есть что-то от аборта. На этот раз получается-таки погасить ее как следует. Хоть какая-то перемена после того, как эта жизнь, эта жизнь…

— А, о, привет, — ласково выдыхает она и ненадолго застывает передо мной.

Мама. В светлой шубе с двумя тяжелыми пакетами, утренние тени на веках и вечер в волосах, черные нейлоновые колготки: в них очерчиваются пальцы, как десять машин с выключенными фарами в потемках.

Мама. Главный товаровед, герой повседневности, стоит передо мной, сильная, но усталая, с двумя целлофановыми щенками, в сумерках своей жизни, она прошла через давку в центре, слякоть, сугробы на Лёйгавег, стресс и теперь стоит, как целая летопись уличного движения: в сосудах пробки, на щеках следы колес, на боку перекресток, в слепой кишке полно машин, в сердце мигалка, по всему животу «лежачие полицейские», во внутренностях вся «Крингла», в кишечнике эскалатор и подземный переход, и лестницы, и лифты, и коридоры, в волосах сто тысяч каменных кладок, и, несмотря ни на что, внизу, под этим всем, у нее горячо, под всеми переплетаются трубы теплотрассы материнского тепла: на маму не ложится снег, и ее сердце никогда не леденеет. В душе целая площадь, а в глазах всегда можно припарковаться.

Мама. Город. Мама — целый город. «Город мой!» От него не отгородишься. Большая, как город. Город с населением сто тысяч человек.

А за спиной у нее синие горы, Скардсхейди и другие хейди[226], весь север: под полами шубы виднеется старый порог на севере страны, а за ним вся ее семья на кухнях всех времен, от дымных очагов до пластиковых бортиков. Там сидят они — ее праматери, они дотягиваются: домотканые — до ливерной колбасы, джинсовые — до хот-дога, сто лет высматривают из-за занавески мужа: рыбака, бизнесмена, бормочут: еще еды и еще еды, и дети мои родные. Мамино детство. В гостиной на севере…

Где-то… Где-то в недрах моей души лежит фраза, длинная-длинная фраза, ее кто-то написал, а я прочитать не могу, но чувствую, как где-то у меня, точнее, во мне длинная фраза, мамина жизнь… Мои пятки стынут на холодном полу, на севере… На полу на севере страны…

Годы с 1939 по 1941 прошли на цыпочках по голому каменному полу на студеном мысу на севере, между знаком «Rafha»[227] и комодом и шкафом, а 42 и 3 — на крыльце, а 44 — уже на мысу, образование республики за игрой в прятки и упавшая доска, годы войны в Кваммстанги — тихие и мирные у открытого залива: война — только волна, бой — только бой часов, а сорок пять, шесть, семь и — прыг-скок! — уже в Париже, а восемь, девять и пятьдесят в школе, а потом 51, 52, 53… три волосатых года в пансионе в Рейкьяр, старая черно-белая фотография, на ней ты у стены — куришь? С сигаретой, загофрированной в складках юбки, со свежевыросшими грудями, долгожданная сенсация в однообразной жизни фьорда Баранов, где все так и жаждут пристать К-вам-с-танго, и ветерок ласкает их — груди мамы: самые священные вещи века в бюстгальтере фасона 53-го года, мягкие человеческие холмы, на которых можно воздвигнуть по целой церкви, по новой вере, но тогда их прикрывала только дешевая широкая кооперативная кофта, и гладил их только ветер с моря, груди, из которых потом сосал я, а до того их охаживал в грузовике по дороге на юг, в столицу, пухоголовый парнишка с призраком бороды на подбородке, которую ему еще предстоит брить и растить; мама, ты вовсю старалась между передачами, в те времена их редко переключали, разве что обратно на первую, а вся пустошь — на второй скорости, и ты — целый груз грузовика, — в мыслях парня на сиденье, он смотрит вдаль, но видит только тебя, изредка поглядывая на шофера, Бальдра с Ноу, Бальдра с Ноу, который, наверно, порастряс щеки всем своим землякам за время своих бесконечных рейсов по дорогам страны; мама, ты заполнила все самолеты, американские моторы крутились для тебя, и свечи «Чемпион» горели всю дорогу на юг, для тебя, машины «додж» вытаскивали из грязи, для тебя, и целые цистерны бензина сжигали во имя тебя, тебя везли на юг многодневными перегонами, тебя везли на юг в воспоминаниях молодого человека о тебе, ты была — она: Саймова Бег-га из Лавки, первая красавица в Хунаватнссисле, и они приходили, чтобы купить мыло и газировку, а в их душе пузырился один вопрос: ты не хочешь на танцы со мной? Что тогда означало: «стать моей женой», но они стеснялись и говорили только «а?», когда ты спрашивала: «Открыть?» — открыть, открыть, и все эти бутылки с газировкой, с газировкой, которая от твоей улыбки превращалась в мочу, — я не шучу; там, на севере, по деревням о тебе рыгали, собаки лаяли о тебе, ручки вращались вокруг тебя, и все двери были для тебя открыты, а ты выбирала, и выбрала ту, которая потом открылась на улице Калькопнсвег, в сентябре, в семь часов, и ты прибавила к Рейкьявику еще одно пальто и спросила дорогу, как еще одна провинциалка, на Лёйгавег, а потом стояла на деревянном полу на улице Бергторугата, в доме незнакомой родни, как новое слово, которого прежде не было в языке, на том же месте, где ты стоишь сейчас, сорок лет спустя, как будто ты все это время ждала, ждала, пока лоллы этой страны научатся ходить и читать, прочтут это слово, станут этим словом, а потом провела целую зиму с Оливетти и три года в Коммерческом институте и дала поцеловать себя дважды, чудовищно плохо и удивительно хорошо, у стены в переулке Вонарстрайти и в машине с деревянной кабиной летом на пустоши, над ручным тормозом; себя — неэкономную экономку, не сладившую со своей грудью, стосковавшейся по ладоням, и ладонями, стосковавшимися по груди, дорожно-рабочие руки под кофтой, мозоли на муслине, ты не знала, куда деть свои порывы на Арнаватнсхейди, но приземлилась на юге у «Олд спайс» и… стрела Амура? Или все остальное было слишком хмуро? — в такси под Рождество, тогда это стоило всего тридцать две кроны, и потом столько же лет… скелет… в браке, тебя выбраковали, а за такси-то кто платил? Мама! КТО ЗАПЛАТИЛ ЗА ТАКСИ?! Мама?! Папа? Да, он: он наклонил свою башку с прямым пробором и вынул деньги из кошелька, будущий Седобородый на пахнущем пластиком сиденье, рядом с тобой, тридцать две кроны, а тебе — столько же лет на то, чтоб отдать этот долг, супружеский, дружеский, натруженный, ему, который поймал тебя в сеть — в сетку, авоську, в ночь под Рождество, сказав: «Ты самая красивая», он был в галстуке, с узелком, завязал тебе узелок, кровавый узелочек в чреве: Эльса, взбухающая под академической студенческой шапочкой, Эльса, с именем, выисканным в стареющей дуреющей бабушкиной голове, а потом я, в шестьдесят втором, — и вот я пришел в этот мир, как дурак, как бессознательный дурак, — в мир, и был окрещен в воздух, и с тех пор только и делал, что вдыхал его, в последнее время — сквозь фильтр, который сейчас лежит в пепельнице, желтый, как палец в могиле, палец моего дедушки, который когда-то гордо возносил эрекцию, такую же глупую, как все эрекции всех времен и народов, безнадежные и бездумные, признанные современными женщинами «несуразными», и все же насущные, как для них, так и для тебя: из дедушкиного яйца перешла ты в бабушку и сосала ее груди, как я потом — твои, а теперь их сосет Лолла, эти груди, на груде тел; а в те времена открытые бассейны Рейкьявика выдыхали в темноту пар, и рифленое железо вокруг них было желтым, и ты на холодном бортике в черном купальнике, почему ты тогда не взглянула на светловолосых дев, — совсем обалдев, — затаив любическую тоску в душе, нет, в душе, от своих однодушниц ты укрылась, под тени, под стены, под Стейни — единственного, кто видел твои груди и слышал, и любил тебя больше жизни, а тебе подарил целых две, новых, и уехал на работу со скребком — отскребать поцелуи со внутренней стороны лобового стекла, ничего не видел из-за тебя в непогоду любви, мой папа в «саабе» «саабе», папа в «саабе» «саабе», по Южному проспекту в начале февраля шестьдесят девятого и наконец решил, что ему необходимо пропустить (кого он пропустил? Лоллу, которая ждала за твоими глазами?) до ужина, в буро пахнущий соус для фрикаделек он подмешивал «Баллантайнс», «Баллантайнс», одеколон моего и Эльсиного детства, и Эльса с гриппом в постели, и ты, мама, бежишь с едва не сбежавшим молоком от меня и глаз, в кухне больших глаз, которые выматывали у меня последние нервы, мой отец алкаш, который в седобородости своей бередит поверхностную рану на Саре, первосортном товаре, солнцем проточенном, но давно просроченном, тоскует ли он — несчастный лонер — о твоем лоне и шестиста семидесяти пяти тысячах четырехстах тридцати восьми поцелуях, что ты дала ему на порогах, лестницах, каменных полах, коврах и линолеуме (завезенном ныне пристукнутыми апоплексическим ударом оптовиками, зарытыми в корыте), на кафеле, в постели и на переднем сиденье перед винным магазином вечерами в пятницы тридцать лет, и тоскует ли он о двадцати трех парах брюк, которые у него были и которые теперь неизвестно где, может быть, на лотке в Колапорте? сканирует ли столы и вешалки с ремуладом в бороде, думает ли: «Неужели все это было напрасно? Все это ошибка?» — годы причесывания волос, все в желтой машине шведского производства, и субботние утра в палатке, ливни — еще не высохшие — над водью и гладью озера Лёйгарватн, и часы уборки, с «Nordmende» на Стаккахлид, 4, с «Филипс» на Эскихлид, 18, танцевальная музыка, и кто-то песни орал, но он взял и удрал с дружками, с Берти и Видди, в «Рёдуль», в «Сагу», в «Корабельный сарай», а потом на какое-то застолье с табличками «Свободно», освещающими дорогу до рассвета, и вот он засветился дома, с фонарем под глазом и лучами из носа; тогда он отлучал от себя носки (папины носки! О, папины носки! Все папины носки! ГДЕ ОНИ ТЕПЕРЬ?!!) и залезал в кровать, и говорил «дорогая», и вся шероховатая ночь дрожала у него на щеках, просыпалась из глаз, и ты просыпалась, — это лицо, лицо отца моего, которое лежало с закрытыми глазами на подушке, а время рисовало его, все еще не готово, все дальше и дальше, черкало карандашом, обводило, добавляло, чтобы зарисовать этот типаж, этого Хавстейна, получше, а ластика нет, на этих всенощных уроках рисования у времени, лицо на подушке, рисунок на листке, и ты смотрела, следила, как линии тяжелели от графита, у глаз, вокруг рта, как под конец все стало вымученным и тяжелым на рисунке времени, этого чересчур кропотливого художника, у которого, однако, иногда хорошо получается парой штрихов запечатлеть красоту, которая останется в веках, твою красоту, мама, скромную Хунаватную красоту твоей мягко-желтой кожи и живых бег-гающих глаз, двух брегов глины, на которых раскинулись осенние луга, на которых нет зимы, нет сугробов, нет мороза, ты — удачная картина, получилась с первой попытки, набросанная искусной и легкой рукой, и ты не менялась, менялась только рама, прически — согласно требованиям моды, погоды и ветров, иногда платочки, иногда — шапки, иногда шапочки; душ, бассейн и ванна, и все эти новогодние маскарадные колпачки! Мама! Над твоим смехом — ВСЕ ЭТИ НОВОГОДНИЕ МАСКАРАДНЫЕ КОЛПАЧКИ!!! — я вижу вас вдвоем: две картины, рядом на подушке, в течение тридцати лет, кистеволосая акварель в желтых тонах, высохшая в мгновение ока, и карандашный рисунок, еще не законченный, постоянно отягощаемый графитом, — карандашные стружки времени по всему полу, и перхоть, и ругань, и брань, и храп, мама и пана… хавка стен и таинственный брег мягкой глины, мама и папа, две картины, у одной глаза открыты, у другой — закрыты, и ты смотришь и следишь, бодрствуешь над спящими щеками, а за окном светает, и в городе вырастает здание нового футбольного клуба, а потом его красят, и у самолетов над внутренним аэродромом меняются модель и год выпуска, и холм Эскьюхлид меняет оперение, как куропатка в убыстренной съемке, и асфальт намокает и высыхает, и… левостороннее движение стало правосторонним, и Никсон писал в музее Кьярваля[228] и говорил с Пат по телефону, и дождь, который лил на перекресток проспекта Снорри и Большого проспекта до полудня 14 апреля 1976 г., чудесным образом обратился в ничто, и краска на заборе на Маувахлид беспечно сгинула туда — не знаю куда, и Торберг Тордарссон[229] умер, а костюмы его исчезли в другой куче, и его рубашки — в других коконах, не в тех, которые когда-то напряли их, и костюмы Дедов Морозов сносились, и коробки из-под «Чериос» каждую неделю стали закапывать на кладбище в Гювюнесе, и Линда Пе (ц. 250 000) научилась читать, и Бьоргвин Халльдорсон[230] приезжал за бензином, часто, и шестнадцатилетняя Бьорк пела «Do You Believe In Love?»[231] на слова Хью Льюиса на танцах в клубе в Квольсвётле[232], и песня исчезла в глубине Фльотсхлид и так и не вернулась, и все каким-то образом стало ничем, а ничто — всем, и Эсья изменилась — совсем чуть-чуть, как ты, мама, ты, стоящая сейчас передо мной на ковре в гостиной со всей своей жизнью за плечами, в расстегнутой шубе, и в каждом пакете у тебя по четверти века, в черных колготках десять темных пальцев, и что же? Все это — просто ошибка? Просто пятно? На ковре, между твоих ног, мама. И поставил его я. Я говорю:

— Прости…

— Прости? Что простить? — спрашивает она с удивленной улыбкой.

— …меня.

— Тебя? За что тебя простить?

— Не знаю, — отвечаю я и фыркаю, как дурак.

— Ну… — говорит она и поворачивается, и: — Знаешь, там, в магазине, ну, в «Хагкёйпе»[233] столько народу, в мясном отделе к прилавку не протолкнешься, так что вот, пришлось купить замороженную пиццу, я знаю, что ты их не очень любишь, но ничего? Там были только такие, с перцем, ветчиной и грибами…

Я провожаю ее взглядом. Провожаю ее взглядом на кухню, вместе с перцем, ветчиной и грибами.

Часть 1. На нижней полке ночи — голый я

— Чем ты планируешь заниматься?

— Я?

— Да, ты. Что ты будешь делать?

— Сегодня?

— Нет, вообще, в будущем.

— В будущем?

— Да.

— Не знаю. Никогда об этом не думал.

— Тебе ничем не хочется заняться? Никем не хочется стать?

— Вообще-то нет…

— Но нельзя же всю жизнь сидеть на пособии по безработице.

— Почему же нельзя?

— Почему?… Ну, конечно, никто тебе не запрещает, но все же…

— Наверно, когда прямо с пособия перейдешь на пенсию, — вот тогда будет шок.

— Не думаю, что тебе начислят пенсию, если ты нигде не работал.

— Почему нет?

— У тебя же в пенсионный фонд никаких отчислений не было.

— А как же все эти бабушки, которые всю жизнь были домохозяйками?

— Ну, им что-то платят… какие-то гроши… Но если — прости, Берглинд, — если вдруг… Ведь мама не всю жизнь будет на тебя готовить, и ты не вечно будешь жить у нее на всем готовом.

— А что, какая-нибудь новость? Maма? Что случилось? У нее рак? Мама, у тебя рак?

— Хлин, ну не надо так говорить… нет-нет… У меня, тьфу-тьфу-тьфу, все нормально.

— Ф-фу-у!

— Хлин, ты так и не понял, на что я намекаю?

— Да понял я все…

— Надо думать не только о себе, но и об обществе. Если бы все сидели на пособии по безработице, каким бы было наше общество?

— По-моему, как раз к этому все и идет.

— Но, допустим, выплаты всех пособий прекратят. И куда ты после этого?

— Ну, не знаю… Тогда я попробую полечиться… несколько лет… А там посмотрим.

— Ха-ха. Я серьезно спрашиваю.

— А вот, постой-ка… Мама, тебе папа ничего не должен, какие-нибудь алименты там?… Какое-то время можно жить на них.

— Алименты?!. Когда они развелись, тебе стукнуло тридцать!

У Лоллы какой-то приступ серьезности, она допрашивает меня за ужином; это чревато последствиями, и затянувшийся разговор невольно напоминает об ее чреве. Пузо не собирается исчезать, а, наоборот, с каждой неделей все растет и растет. Как катящийся ком. На меня катящийся. За окном кухни весна. Деревья во дворе танцуют брейк.

— Да, точно. Когда прекращают выплачивать алименты?

— Их платят до шестнадцати лет.

— Как раз до тех пор, пока не начинают выплачивать пособие по безработице. Как у них все четко рассчитано. Отлаженная система, нечего сказать.

— А если тебе самому придется платить алименты?

Ага, вот оно. Спок! У меня в голове зловещая музыка, как в кино.

— Я? А почему?

— Кто знает, вдруг какая-нибудь девушка от тебя ждет ребенка?

— Ну? А ты почем знаешь?

Молчание. Лолла смотрит на маму. Мама смотрит на меня. Я — на Лоллу. Лолла — на меня. Вот такие у нас смотрины.

— Я недавно к зубному ходила, — говорит Лолла.

— Ах, вот оно что, — говорю я.

— Ты нам ничего не хочешь сказать? — спрашивает Лолла и, словно для того, чтобы подчеркнуть серьезность, лениво тянется за бумагой для самокрутки.

Я наблюдаю, как она вытаскивает бумажку из пачки, и не знаю, что ей сказать, и сказать ли, но тут звонит телефон, как раз в нужный момент, и я бросаю взгляд на маму, а потом мама встает из-за стола. Как будто она даже рада уйти: из-за этих разговоров, а может, из-за того, что ее беременная жена собирается закурить.

— Вот… Давай, я тебе фильтр дам. Так будет лучше… Для ребенка.

— Нет, ничего, спасибо.

После февральских событий Лолла распорядилась, чтоб ее отвезли в какую-то долину на Западных фьордах и промартовалась там до апреля. Какой-то филиал вытрезвителя. Когда она вернулась обратно, на ней уже был целый мешок. Она сворачивает самокрутку. Ловко. И облизывает. Как высокоразвитая кенгуру. Я подношу ей зажигалку. Слышу, как мама в прихожей в телефон: «Ой, правда?» После первой затяжки:

— Ну, Хлин…

— Олёв.

— Холмфрид…

— Что с ней?

— Палли Нильсов мне сказал, что она беременна… от тебя.

— От меня?

— Да. А ты не знал? Для тебя это новость?

— Нет, нет… Это просто у нее какая-то истерия.

— ИСТЕРИЯ?

— Да.

— По-твоему, это ИСТЕРИЯ, если она беременна, уже на пятом месяце!

— Тогда было бы заметно. Ты же у нас сама на пятом… живот.

— Так… значит, по ней незаметно?

— Нет. Просто пузырик.

— Мужчины видят только то, что хотят.

— А женщины получают, что хотят? — говорю я и собираюсь посмотреть на самокрутку в ее руке, но она уже быстро поднесла ее к губам, и мой взгляд так и остается на ее животе.

Лолла перестает затягиваться и быстро говорит:

— ЭТО еще что?

Мама вешает трубку, и мы молчим до тех пор, пока мама не входит в кухню. Сейчас она просто глина, а брега нет. Лицо такое, что хочется спросить: «Что?» Этот вопрос берет на себя Лолла.

— Эльса. У нее был выкидыш.

Таблетка Магги. Вака. Рождество, и видео «Baby Lotion». Я и Тупик. Я и таблетка. Я. Таблетка. Пуля. Обе служат одной и той же цели. Белая и черная — а размер тот же самый. Самый. Сам. Сэм. Сэмми. Сэмми Дэвис-младший. Дин Мартин. Сейчас оба чокаются в темном баре. Черт бы меня побрал! Пули я заслуживаю таблетку проглотить самому. Противозачаточный / фронт я сам прорвал, / а теперь бросаю жизнь /смерти я в оскал. Сестра моя Эльса! Родимая! Ты никого не родишь! И… Пуля, планета, форма та же, размер разный. И обе… Метеорит, летящий мне в голову. Да. Мы живем на пуле, которая летит сквозь космическое пространство, пропорции те же: Солнце — голова, а Земля — маленькая пулька, только Солнце сказало: «What a waste»[234] (Солнце говорит по-английски), и попросила ее «not to bother, you can’t kill me»[235], и пуля была навечно осуждена кружиться вокруг Солнца, как муха вокруг лампочки. Иногда ее жужжание можно услышать, если долго стоять в одиночестве перед видеопрокатом вечером, когда оттуда все ушли, когда спал аж-жиотаж-ж-ж… Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж… Семь миллионов «ж-ж-ж» жужжат хором, это души ж-ж-живущих, устремившие глаза к «небесной тверди», как говорится, но при этом з-з-забывается, что дальше начинается космос, в котором никаких бож-жественных сил нет, одно ж-ж-жуж-ж-жание, когда они прорываются сквозь атмосферу, семь миллионов душ за день: хлопанье земных крыльев, космические мухи жужжат вокруг Солнца, и что их ждет — души, на которых написано: Сэм Дэвис-младший, Дин Мартин, и дедушка, и Йоун Пауль, и Николь Браун (ц. 90 000) и пятимесячный нерожденный мальчик?

Мы все живем на пуле, на дробинке, которой однажды выстрелили из ружья, — пиф-паф, и просто пытаемся на ней удержаться, просто висим на ней, вместе с Ларри Хагменом и всем прочим…

Я мертвой хваткой вцепился в сигарету и пытаюсь держать голову — неподвижно держать, чтобы пуля, кружащая вокруг нее, не впечаталась мне в лоб. Мама садится. Когда?

— …сегодня утром. Это был Магги. Он сейчас у нее.

А я собирался выступить под фонограмму барабанного боя на конфирмации и торжественно открыть маленькую противозачаточную жемчужину: в ожерелье — для нее, в перстне — для него. Племянник, племянница, ты ничем не стал, только маленьким кровавым комком. А я сам бездарно скомкал свою кровинку… Вот так… Милый племянник! Но тебе хотя бы не придется пользоваться зубной нитью. Как работает мозг? Роджер Уиттакер[236].

В подвале, в музее, я отыскиваю вышеупомянутую таблетку и проглатываю ее, не запивая. Как будто таким образом кончаю с собой.

В туалете в «К-баре» я кладу в рот оранжевую таблетку и проглатываю, не запивая. Как будто таким образом кончаю с собой.

Выхожу из туалета и сажусь. Трёст улыбается мне эдакой улыбкой однополчанина, будто мы — солдаты одного полка в каком-нибудь вертолете высоко над Вьетнамом, зеленошлемные, в полном снаряжении с парашютами за спиной, и ждем, когда нас вытолкнут вон. Мы молчим, только изредка поглядываем друг на друга. Ждем. В динамиках Oasis все еще пытается пробиться сквозь «Wonderwall». Потом — «Run DMC» и Aerosmith с песней «Walk this way»[237]. Вдруг меня схватили за воротник. Вслед за кулаками — лицо. По-моему, оно принадлежит Эллерту, brother of[238] Хофи:

— Ты чего здесь делаешь?!

Судя по дикции, стаканов семь точно…

— Я…

— Какого хрена ты вообще сюда приперся? Что тебе, дома не сидится?

— Да там стремно. Папа твой все время заглядывает, отдохнуть спокойно не дает…

С его стороны небольшой напряг со словами. На заднем плане я усматриваю бьюти Бриндис. Она медленно подтягивается к Эллерту с сигаретой и говорит:

— Лерти! Не надо!

Он:

— Ты что себе позволяешь, а?! Что это за выходки!

— А я никуда не выходил. Он сам вошел.

Эллерт крепче скручивает воротник вокруг моей шеи и волочит меня прямо по стаканам к стене. Птица с предсмертным выражением, которой вот-вот свернут шею. Холодное пиво — по моей ноге.

— Не надо со мной шутить!

На мои очки летят брызги. Смазливое лицо Лерти — на мое. Оно с хорошем состоянии, как кассета, на которую никогда ничего не записывали. С тех пор, как я целовался с его сестрой, я никогда не приближался так близко к другому лицу. Bless for good[239]. Но сейчас мне не до поцелуев. Я отворачиваюсь. Трёст, эта птица на ветке, смотрит на пострадавшего коллегу своими птичьими глазками, спешит убрать свой стакан в безопасное место на другой столик. Птенец на хейди, занесенный в Красную книгу. Kentucky chicken[240] на хейди, занесенный в Красную книгу. В конце концов Лерти издает рев:

— And stay away from my sister![241]

— Что это значит?

— It means what it means![242] Притворяется тут, что ничего не понимает, а сам строит из себя всезнайку… который знает про всех детей… кроме своего собственного! Тварь! You stay away from her![243]

— Ну, это несложно…

— Ах так!

— Хотя нет…

— Ну?

— Стремны, как говорится, бубны за горами… А еще это, как ее, насчет родов… и Магомета… и ваще…

— Don’t bullshit те! Don’t fucking bullshit me![244]

— Ты что, недавно из-за границы? На стажировку ездил?

Последние слова я произношу сдавленным голосом.

Мне едва удается выжать их из горла сквозь его железные объятия. Вот он швыряет мою голову о стену. Только бы поскорее наступило «э».

— You fucking son of a dyke![245]

Теперь меня совсем лишили свободы слова. Он пробует меня задушить. От слова «душа». Которая у меня вот-вот вылетит. Интересно, убийц пускают на похороны их жертв? Эти отпеватели — они все прощают или как? Я начал прокручивать в башке документальный фильм о своей жизни. Первая сцена: я в сапожках на Стаккахлид, 4, и мама… но вот вышибала оттаскивает его от меня. Бриндис выбегает за ними из дверей.

Я сползаю обратно на стул. Поправляю воротник, смотрю на Трёста. Он улыбается. И я пытаюсь улыбнуться. «К-бар» опять взлетает и превращается в вертолет над Вьетнамом. Бар поскрипывает, пролетая над побережьем, над пылающими взрывами. Под винтами — навинченная деревня. Девушка (ц. 45 000) на высоких каблуках теряет равновесие. Я пытаюсь снова настроить свой «э»-кран после этого неожиданного инцидента, впрочем, в армии перед атаками такое не редкость. Затылок ломит.

Заведение летит в глубь Вьетнама, из динамиков — TLC (3×70 000) со своей «Waterfalls»: «Don’t go chasin’ waterfalls. Please stay at the lakes and rivers you used to be…»[246] Внезапно нас швыряет за борт. Мы бортанулись о стол. Боль в затылке распространяется на все тело и смешивается с экстази. «Не гонись за водопадами. Оставайся у рек и озер». Сейчас уже поздно об этом говорить. В сердце взрывается граната, и мы, товарищи, падаем, над Вьетнамом, а оранжевое вещество тем временем нервничает в наших клетках. Нас прет в свободном полете. Под нами красивый пейзаж: в основном неразбомбленные джунгли, озера, водопады. Я раскрываю парашют и парю следующие десять часов, следующие двадцать четыре часа. Я поднимаюсь, не вставая на ноги. На пружинах подхожу к стойке и слышу собственный голос, заказывающий у Кейси два двойных виски. Он понимающе кивает. Я выпил свое, подхожу к Трёсту, даю ему его рюмку и говорю: «Алекс, эй, Алекс, давай открывай свой парашют!» — потом разворачиваюсь и обнимаю за плечо какую-то экологически очень чистую цыпочку (ц. 750 000) и говорю: «Плечико? Ты — Плечико?» — потом смотрю на ее груди: их две. Для верности пересчитываю. Ну точно, две. «Плечико, у тебя две груди! А где твоя сестра? Второе Плечико где? Меня сегодня проперло на Сьюзи Кватро. Ты Томми не видела? Нет, ты не очень „была“. Ты — есть. Ты — „пони“?» Она откидывает свои светлые волосы так, что ей удается убрать с меня руку. То есть убрать с себя мою руку. То есть убрать меня со своей руки. То есть убрать себя из-под моей руки. Я говорю ей вслед по лестнице: «Семьсот пятьдесят тысяч». Son of a dyke[247]. Вниз спускается Херта Берлин. Она говорит: «Ой, хай!» Я говорю: «Хай, ой!» Она говорит: «А?» Я говорю: «Ты не спала с Румменигге?[248] Как он в постели?» Она спрашивает: «А кто это?» Я говорю: «Нет, он был в баварской команде. А ты — в Берлине». Она говорит: «Так ты теперь с Трёстом?» А я пустился в пляс. Я пустился в пляс? Можно сказать и так. Подходит Алекс и говорит: «В „Луне“ бейбы, пошли!» Я говорю: «Алекс». Он говорит: «Джефф». Нас выносит на улицу. Я волочу парашют по Лёйгавег. Алекс держится за свой. Мы приземляемся на «Луне». В «Луне» показ мод. Невесомость на «Луне» еще приятнее. Втыкаю американский флаг в писсуар в сортире. Играю в Армстронга. I am very armstrong[249]. Ищу хрен, чтобы помочиться. Не нахожу. Выхожу из сортира и ищу в зале. Наверно, его отрезала какая-нибудь беременная лесбиянка и теперь держит его, трепещущего, в своей дрожащей руке в каком-нибудь такси, едущем по улице Квервисгата. Son of a dyke. Все! Теперь я — Боббит. Прочел книжку «Хоббит». Нам в универе задавали. Я говорю «Толкин» компрессорной журналистке с показа мод (ц. 450 000) в темных очках. «Тут сегодня прямо Толкин!» Она отвечает: «Нет. Это под эгидой „Элит“ и Донны Каран». Я ей: «Она — дочь Гуннара Кварана?»[250] Она мне: «Давай отдохнем, ладно?» — и хохочет. Я хохочу. Я хочу хо. Я смотрю, как бейбы бегают взад-вперед по подиуму. В показах мод только один недостаток: одежда. Чувствую, что у меня стоит. Я нашел его. Щупаю, Не нащупываю. По ладоням — холодный пот. Я здоровый. Я — Скули, карлик-силач[251]. Сейчас я достоин пера спортивного журналиста Бьяртни Фел. Хорошо, что кожанка крепкая и не треснет, если я глубоко вздохну. Самое поганое, что меня обоббиттили. Меня это добивает. Но я надеюсь, что полиция найдет виновницу и после короткого допроса пестик отыщется, в клумбе перед университетской библиотекой, а господа из «скорой помощи» в Центральной больнице не поленятся пришить его обратно, а недели через три в палате на Гренсаусе он опять воспрянет, и Алекс заснимет это событие на пленку и подбросит фотографию в интернет. Показ мод закончился. Все бейбы сдохли. Я бы заплакал, но писалка на стекле не работает. А писать-то хочется. Как писать, если у тебя все отрезали? Как женщина. Да, я — женщина. Нет, я не женщина. Я подхожу к одной женщине (ц. 1 500 000) и спрашиваю: «Ты на каком месяце?» Она: «На первом курсе университета». Я ей: «Мне за тебя нечего дать». Она мне: «О, прости». Я ей: «Ценю. Вот это я ценю. Тебе тут член на глаза не попадался?» Она улыбается на 75 000 и отвечает: «Не-ет». А теперь — дискотека. Рагги Бьяртна поет: «Ring my Bell». По-моему, это фальцет. Кажется, я стал танцевать. Son of a dyke. Приходит бейба с показа мод. Я ей: «Ты — Плечико?» Она уходит. Я сажусь на устройство для пускания дыма. То есть это оказывается устройство для пускания дыма, когда между моих ног поднимается столб гелия. Кажется, я перднул. И как сильно! Народ накрыло с головой. Но им это вроде бы по кайфу. У меня даже из кишок приятно пахнет. Вижу Бриндис — Лертину бейбу. Она меня не видит. Приходит Алекс и спрашивает, с собой ли у меня дистанционка. Я отдаю ее ему. Он уходит. Я закуриваю. Да, есть такое дело. Я сегодня слишком много курил. Я сегодня слишком много воскуривал. Даже из зада стал идти дым. Я иду в сортир. Я надеваю презерватив. Долго вожусь. Ах, вот он, оказывается, где! Он все это время был в презервативе! Презерватив на мне болтается. Я подтягиваю трусы. Кажется, на мне их штук семь, не меньше Надо, чтобы начали выпускать бронированные презервативы, которые не проткнешь ножом. Боббитт. Хоббит. Алекс тоже в сортире. Стоит у раковины. Он белый. Негров в нашем полку нет. Только бы нас не ждал полный облом, когда мы вернемся из Вьетнама. Мы выходим. Наверно, нам стоило бы переговорить друг с другом в туалете. Теперь-то уже поздно. Я, например, мог бы сказать: «Ну, как тебе здешние женщины? Вот лично мне желтые никогда не нравились. У них глаза, как пизды». А он мог бы, к примеру, сказать: «Вот именно. Нас-то как раз двое». Я приближаюсь к стойке на маленьком батуте на колесиках. Стойка сделана из дерева весьма твердой породы.

Наверно, для того, чтобы народ у нее не застаивался. Рядом со мной цыпочка (ц. 1 750 000), она, по-моему, мягче, чем стойка, и я провожу кончиком среднего пальца по косточке на ее руке, лежащей на столе. Она смотрит на меня, и я тоже решаю посмотреть на нее. У нее нос. Я так и знал, что у нее будет нос. Это как-то решает дело. И все же я смотрю ей в глаза, раз уж мы оказались по соседству. Это — как вернуться домой. Как будто я смотрю самому себе в глаза. Я говорю: «Фивюгрунд, шесть». Она мне: «Что?» Я ей: «Фивюгрунд, шесть, а ты что предложишь?» Она мне: «А как насчет Крюммахолар, семь?» Я ей: «Стаккахлид, четыре, кингсайз». Она мне: «Рекагранди, восемь, водяной матрас». Я ей: «Вау!» Она мне: «А еще в комнате всякие примочки». Я ей: «Дите?» Она мне: «У бабушки». Я ей: «Муж?» Она мне: «Нет». Я ей: «Минет?» Она мне: «Сперва языком». Я ей: «Языком за минет». Она мне: «О’кей». Я ей: «Гондон?» Она мне: «Bien sur». Я ей: «Что?» Она мне: «Конечно». Я указываю на ее груди и спрашиваю: «Силикон?» Она мне: «Чуть-чуть». Я ей: «Э?» Она смотрит на свои часы и отвечает: «Два часа назад». Я ей: «Аналогично». Она мне: «Отлично!» Я ей: «По рукам!» Она мне: «Что?» Я ей: «Заметано!» Она мне: «За такси платишь ты». Я ей: «По рукам!» Она мне: «По рукам!» Я ей: «Хлин Бьёрн». Она мне: «Анна». Я ей: «Анна?» Она мне: «Анна». Я ей: «Анна, и все?» Она мне: «На все про все». Я ей: «Про это». Она мне: «Про то». Я ей: «Пошли?» Она мне: «Да, двинем». Мы выходим. Воспользовавшись дверью. Я ловлю машину. Все же прежде чем сесть в такси, я для верности смотрю на нее и вижу, что вряд ли она стоит «э». То есть это такая баба, на которую только под колесами и польстишься. А я под колесами. Так что… Да я и сам такой тип, что на меня только под колесами и польстишься. Как Адам. Несмотря на небогатый выбор в Эдемском саду, Адаму не предоставилось возможности, пока Эва (ц. 3 900 000) не нажралась «э»: эппл[252]. Так что… Кажется, я запал на единственное, что у нее есть. То есть на косточку на запястье. Но. Она блондинка. И она женского пола. И с ней легко. Эппл. Наконец-то хоть кто-то сразу берет быка за рога. Но у нее щеки до самых плеч. Чтобы разобрать, где кончаются щеки и начинается шея, нужно хирургическое вмешательство. Но, может, это пройдет, когда она ляжет на спину. Хотя бы спина у нее не жирная. На переднем сиденье сидит шофер. Сразу стало лучше. Сесть в такси — как влезть в Soft Cell[253]. Вот, кстати, и песня этой группы по радио. Марк Алмонд, 1981. Анна говорит: «Рекагранди, восемь». Шофер повторяет: «Рекагранди, восемь». Я говорю: «И, пожалуйста, чтоб никаких служанок». Он говорит: «Что?» Я ему: «Никаких служанок чтоб не было». Он мне: «Да, конечно нет». Рейкьявикское озеро едет мимо нас. И этот блеск зубов. Если рот закрыт, то в нем темно. Если рот открыт, то в нем свет. Хофи тоже открывает свой… Нет, Анна. Анна тоже открывает рот. Можно ли это назвать поцелуем, зависит от интерпретации. Я весь наэлектризован, в сердце — «Дюраселл», сто двадцать ударов в минуту, и весь дрожу мелкой дрожью, как заднее сиденье в автобусе, который останавливается на красный свет, и плохо отрегулированный мотор «вольво» урчит, как шестьсот кошек. Вот так всё. Язык бесчувствен, как будто он набит чувствами. Я ищу под ее кофтой силикон. Не нащупываю. Она ищет силикон у меня в ширинке. Я не чувствую. Машина останавливается на красный свет. Мы перестаем целоваться. А потом зажигается зеленый. Son of a dyke. Машина сворачивает на Окружной проспект. Я говорю: «Шеф!» Шофер мне: «Что?» Я ему «Отлично скорость переключил! Ты водишь прямо по-царски. Скорости переключаешь, как ложку в сливках. Во взбитых. Чувствуешь машину». Шофер опять смотрит на меня. Он говорит: «Правда? Ну, ты и скажешь». У него такое лицо, к которому больше всего идут черные волосы. К счастью, они у него и так черные. Я говорю: «Наверно, ты в постели не слабак». Он мне: «Да ну ты и скажешь…» У Анны появляется выражение лица, похожее на взбитые сливки, посыпанные мелким макияжем, из них вылезает фрукт — прямо в меня. Фрукт этот — киви, только неочищенный. Я позволяю ей целовать себя весь Окружной проспект. На перекрестке с круговым движением я весь падаю на нее, согласно закону кругового притяжения. Два языка на орбите вокруг перекрестка. Мы качнулись в мою сторону, потом обратно в ее, когда таксист свернул с этого перекрестка. Я высвобождаю губы из поцелуя и говорю, обращаясь вперед: «Ничего, немного еще осталось». Шофер говорит: «Да». Мы поворачиваем на Рекагранди, не столкнувшись друг с другом. Я говорю: «Вот здесь нормально». Шофер останавливает машину, смотрит сквозь лобовое стекло и говорит: «Это Рекагранди, два. А вам на Рекагранди, восемь». Я говорю: «Ничего страшного, мы за все заплатим». Шофер спрашивает: «А?» Я говорю: «Сколько с нас?» На счетчике набежало восемьсот крон. Анна выходит из машины. Я расплачиваюсь с шофером. Я говорю: «Как бы ты сказал, какой у тебя в жизни девиз?» Шофер смотрит мне в глаза, короткая пауза. То ли он обдумывает свою жизнь, то ли считает деньги у себя в руках. Он отвечает: «Не знаю. Наверно, сдачу давать правильно. Да, наверно, это самое главное: правильно давать сдачу». Он дает мне сдачу, я горячо благодарю его за поездку и прощаюсь, а потом открываю дверь машины. Сейчас конец мая. Анна исчезает в третьем от нас подъезде. Дом уже построили и благоустроили двор. Более того, дом покрасили. В списке жильцов, который вывешен на стене в подъезде, значатся три Анны. Анна Свейнбьёрнсдоттир, Анна Хлин Эйриксдоттир, Анна Никуласдоттир. Так как на улице светло, легко представить себе, что сейчас три часа дня, и я пришел сюда и выбираю наугад одну из Анн, чтобы с ней переспать. От этой мысли меня торкнуло. Я выбираю Анну Свейнбьёрнсдоттир. Под ней только одно имя: Мауни, и какая-то непонятная иностранная фамилия. Анна открывает дверь ключом. Да. Она тянет только на 800. Я бы с радостью прошел еще семь этажей, жаль только, лестница закончилась. Паркет. «Холидей инн», Утрехт. Она быстро проходит прямиком в гостиную и кидает свою куртку на диван. Я следую ее примеру. Мы снова целуемся. Кажется, мы пришли к взаимному заключению, что больше целоваться не надо. И мы прекращаем целоваться. Я осматриваюсь. Эту квартиру трудно описать словами. Первое, что приходит на ум: дорогой магазин мужской одежды. Трудно объяснить, почему именно. Я спрашиваю: «Ты за квартиру заплатила?» Она: «То есть?» Я: «Ты за этот месяц квартплату внесла?» Она: «Да. А что?» Я: «Ну, просто… На всякий случай». Она подходит к музыкальному центру и ставит диск. Врубает звук на полную громкость. Музыка — какая-то классика Она снимает свитер и расстегивает штаны. Я снимаю свитер и расстегиваю штаны. Я сажусь на стул, чтобы расшнуровать ботинки. Она заводит руки за спину и расстегивает бюстгальтер. Я всецело радуюсь освобождению грудей. Она сразу берет быка за рога. Надо это признать. Однако тело у нее не голое, хотя она полностью разделась. Такая у нее кожа. А еще у нее над одной грудью маленькая татуировка. Что именно, я не вижу, но маленькая, размером со значок «Адидас», так что кожа напоминает спортивный костюм. Но когда она снимает трусы — маленький волосатый треугольничек оказывается на удивление мощным. Я чувствую, что у меня красиво встал. Хотя установить это невозможно. Мне удается снять ботинки, но она настолько нетерпелива, что ползает передо мной по полу и тянет меня за штаны. Когда она стягивает с меня трусы, то начинает смеяться. Смеется она громко. Анна смеется очень громко. Презерватив.

Но меня больше поражает, что у меня не стоит. Son of a dyke. Я с презервативом. Она распаковывает крошечный кусочек фарша, нелепо завернутый в розовый целлофан. Кажется, она никогда не прекратит смеяться. Так что я тоже смеюсь. Она говорит: «Ты…» — но больше сказать ничего не может. Но через некоторое время пробует опять. Она говорит: «Ты с ним долго так ходил?» Я говорю: «Примерно год». Она смеется еще больше. Я говорю: «А-а, ты в этом смысле. Нет. Я его надел сегодня вечером в „Луне“. Но ему уже год». Она на экстази. Отрицать это трудно. Она не может говорить из-за приступа смеха. Она валяется на полу и ходит ходуном, как водяной матрас. Наконец она говорит: «Кому? КОМУ? А-ха-ха! Кому год?» Я тоже смеюсь. Но не так громко. Она закинулась чем-то более сильным. Она до сих пор смеется. Вот-вот лопнет от хохота. Она говорит: «И что? Он у тебя быстро встает?» Я говорю: «Да, да, не пройдет нескольких лет, как он встанет в полный рост». Она со смехом отвечает: «Да, да, у нас времени полно. Так что…» Я встаю со стула и залезаю на эту хохочущую громаду, которую имя «Анна» описать не в силах. Я пытаюсь заткнуть этот смех, засунув в нее язык. Смеющиеся женщины не возбуждают. Наоборот, охлаждают. Я смотрел достаточно много фильмов, чтобы знать это. Мне удается заглушить ее смех весьма скучным поцелуем. Но она все еще трясется от смеха. Ей приходится выпускать его наружу из-под низу. Смеющаяся пизда. Это не смешно. Я шарю руками по этому телу отечественного производства. Там есть за что схватиться. Теперь я вижу, что татуировка над левой грудью — сердечко, пронзенное молнией. Мы возимся на паркете. В объективе скрытой камеры мы скорее похожи на двух зверей. Зебра верхом на носороге. Лежащем на спине. Ученые в целях эксперимента накачали нас колесами так, что мы стали спариваться. Пытаюсь не оцарапаться о рог. Ученые спрятались в одной из комнат и наблюдают за нами сквозь стекло, которое мы принимаем за картину в рамке. Но вот кого-то принесло. Телефон. Я целую ее и слушаю автоответчик. «Вы вышли на связь с Анной…» Да, я вышел с ней на связь. На любовную. «И Мауни». Нет, я еще не вышел на эту связь. Какой-то тоненький голосочек, судя по всему, Мауни, подхватывает: «К сожалению, нас нет дома…» Анна на заднем плане уточняет: «В данный момент». Мауни подхватывает: «…мент…» Анна говорит: «Пожалуйста, оставьте сообщение после гудка». Анна прекращает целоваться, а я все еще шарю языком у нее во рту. Раздается гудок, а затем — мужской голос на иностранном языке. Анна вырывается от меня и бросается к телефону. Я остаюсь лежать на полу на спине. Паркет хорошо постелен. Сразу видно: профессионалы работали. Анна снимает трубку и плюхается на диван. «Бон суар»[254], — говорит она. Это, скорее всего, французский. Она говорит и улыбается. Задирает ноги на диван. Я смотрю между них. Анна смеется. Я заглядываю ей в глаза. Она кивает мне. Чуть-чуть раздвигает ноги. Одну руку просовывает между ног. Она трогает Ее и продолжает говорить. Она раздвигает ее. Она смеется. Я смотрю в эту дыру. Смотрю в эту дыру. Меня одолевает желание бежать — то ли домой, то ли из дому. Мужчина, имя тебе… Анна смеется. Надо мной смеется. Смеется и верхом и низом. Смеющаяся пизда. Надо мной смеется. Некоторое время слушает. Я смотрю на нее. То есть не на пизду, а на Анну. Она смотрит на меня с таким выражением: «Ну он и скажет!» Ухмыляется. Раздвигает ее еще больше и подносит к ней трубку. Оттуда слышится неразборчивое воркование, которое исчезает в ней. «Пожалуйста, оставьте сообщение». Вот теперь он оставляет внутри нее свое сообщение. Теперь он кричит внутрь своей прежней норы. Теперь он зовет своего Мауни. Он что, не знает, что Мауни давным-давно вышел наружу и даже научился говорить? Шикарная сцена! Но когда она взяла и засунула трубку себе в причинное место, мне это показалось уже слишком. Если честно, то отвратительно. Отвожу глаза. Смотрю на потолок. Я еще не до такой степени извращенец. А она — да. Покажите мне хоть одного мужчину, которому приятно смотреть, как французский мужской голос струится в исландское влагалище! Американцы в свое время послали в космос корабль без экипажа, и сейчас он все еще летит где-то далеко-далеко в невесомости. Цель была — познакомить инопланетный разум с Землей. В корабле постоянно проигрывается кассета с сообщением, которое читал Рональд Рейган, тогдашний президент США. Сперва он здоровается с предполагаемыми слушателями, затем следуют короткие послания от человечества. Кончается все словами: «We come in peace»[255].

И сейчас Рейган, глубокий старик, вышел «за пределы мира». Мой взгляд блуждает по квартире. Она снова говорит. Уф-ф! Я не такой уж извращенец! Я вообще какой-то не такой… За что бы я ни взялся — все у меня через задницу. Что бы я ни предпринял — все идет прахом. Хорошо еще, я нигде не работаю. Даже Эльса, эта аккуратная собранная медсестра, не смогла справиться с беременностью, которую ей обеспечил я. Я замечаю, что входная дверь — нараспашку. И дверь в комнату тоже распахнута. Я забыл закрыть двери. Закрывать-то должен был я. На меня это похоже. Я даже сигареты как следует тушить не умею. Я уже собрался встать и выйти в прихожую, чтобы закрыть дверь, но тут на лестничной клетке вырисовывается кто-то в халате. А я — на полу, на спине с презервативом на опавшем члене. Son of a dyke. Халат оказывается женщиной (ц. 250 000). Точнее, девушкой. Она глядит на меня. Хотя я смотрю на нее вверх ногами, я узнаю это лицо. Я часто видел ее в «К-баре». А вот как ее зовут, не знаю. Она видит только меня. Анна, диван и телефон — в углу, из прихожей их не видно. Девушка в халате говорит: «Ой!» Я говорю: «Хай!» Она стоит на лестничной клетке. Я поднимаюсь с пола. Подхожу к дверям. Презерватив болтается на мне. Девушка в халате кладет руку на перила. Спрашивает: «Анна дома?» Я отвечаю: «Да. Только она сидит на телефоне. То есть телефон на ней. А ведь мы с тобой знакомы, правда?» Девушка в халате на лестничной площадке отвечает: «Тут кто-то громко шумел. У вас все нормально?» Я говорю: «Да, да, а у тебя? Заходи!» Она отшатывается и говорит: «Нет, спасибо». Я кладу руку на перила и говорю: «Пока Анна сидит на телефоне — как насчет небольшого дуэта? „Юритмикс“ в гостиной?» Она с ухмылкой смотрит на мой презерватив и говорит: «Нет-нет, не стоит». И уходит вниз по лестнице. Я за ней. Я говорю: «Постой! Мне надо с тобой поговорить». Она уже спустилась на этаж ниже. Она отвечает: «Нет и нет. Спокойной ночи». И быстро захлопывает за собой дверь своей квартиры. Я остаюсь на площадке. Гляжу на захлопнувшуюся дверь. Ощущаю шершавость коврового покрытия. Слышу голоса. Оборачиваюсь. По лестнице поднимаются двое полицейских. Я им: «Добрый вечер!» Они не отвечают. Я поднимаюсь по лестнице. Презерватив болтается. Один из полицейских говорит: «Эй ты! Стой! Обожди!» Я разворачиваюсь на площадке между этажами. Полицейские взбегают по лестнице, и один из них хватает меня за руку. Второй спрашивает: «Это у вас вечеринка?» Я отвечаю: «Нет». Он спрашивает: «А что ты делаешь на лестнице в таком виде?» Я говорю: «Ну… Просто я… эта девушка, ее звать Анна, она привела меня к себе домой, и мы уже легли в постель, и вдруг я вспомнил, что забыл презерватив в машине, ну, и побежал за ним на стоянку. Ну, на всякий случай. Надо предохраняться. СПИД и все такое…» Кажется, у меня хорошо получилось: полицейский, который со мной разговаривал, не знает что и ответить. Другой говорит: «Ты знаешь, что ходить в общественных местах в голом виде запрещено». Я перевожу глаза на презерватив и отвечаю: «А я не голый». Полицейский, который говорил со мной раньше, возражает: «Нет, голый». Я берусь свободной рукой за презерватив и спрашиваю: «А этого недостаточно?» Полицейский отвечает: «Нет». Я говорю: «Недостаточно? Тогда хотите, я вам еще кое-что покажу?» — и собираюсь стянуть с себя презерватив. Полицейский спрашивает: «Где здесь вечеринка?» Я отвечаю: «Ах, вы на вечеринку собрались? Не знаю. Может, вы не в тот подъезд зашли?» Полицейский говорит: «Из этого дома поступила жалоба, жаловались на шум». Я говорю: «Правда? Значит, надо попытаться его обнаружить. У вас для этого есть какие-нибудь специальные приборы? А я, к сожалению, ничем вам помочь не смогу, у меня, как я уже сказал, мало времени». Полицейский спрашивает: «Какой этаж?» Я отвечаю: «У меня? Последний».

Они идут за мной до самых открытых дверей Анниной квартиры. Она все еще висит на телефоне, а в остальном там все спокойно. Я переступаю порог. Они стоят у дверей. Один из них спрашивает: «Это вы здесь нарушали тишину?» Я говорю: «Нет. Я же вам сказал, мы даже еще толком не начали. Мне надо было спуститься и захватить… ну, вы знаете». Полицейский говорит: «Не нарушайте тишину. Уже четыре часа утра». Я отвечаю: «Нет-нет. Лично я в постели всегда веду себя тихо, правда, не знаю, как она. Мы только сегодня познакомились. Ну, в первый раз». Полицейский говорит: «Не думаю, чтоб от нее было много шума, когда у тебя все вот так» — и смотрит на мой презерватив. Мой взгляд, сопровождаемый полицейским конвоем, скользит вниз по телу. Пустой кончик презерватива свободно болтается на нем. Я поднимаю глаза и говорю: «Да, действительно». Они прощаются и уходят, с ухмылкой на губах, а я закрываю дверь. Анна все еще болтает по телефону. Только позу сменила. Теперь она лежит на диване на животе. Она поднимает глаза и прикрывает трубку рукой. Анна спрашивает: «Что такое?» Я отвечаю: «Да, какие-то гомики приходили в маскарадных костюмах». Она спрашивает: «И ты их пригласил к нам?» Я отвечаю: «Нет. Он их не впечатлил». Она улыбается и продолжает говорить по телефону, очевидно с отцом своего ребенка. Я захожу в туалет. Снимаю презерватив. Пытаюсь вздрочить саботажника, согласно предписаниям полиции города Рейкьявика. Кажется, я тогда был прав: чтобы он встал в полный рост, требуется несколько лет. Я думаю о Лолле дома на ковре. Слышу, что Анна все еще говорит по телефону. В конце концов я выхожу из туалета — с эрекцией. Эрекция такая, что ее можно сопроводить гарантией на год. Он — как плотно набитое чучело птицы. Глупыша. Потому что он тоже выблевывает на противника содержимое своих внутренностей. Я безмерно доволен этой эрекцией и радостно подхожу к дивану. Анна улыбается и садится. А я стою, точнее, мы с ним стоим перед ней. Она тормошит своего знакомого — хорошего знакомого полиции — ногой. Я сажусь рядом с Анной, а она все еще говорит по телефону по-французски. Улыбается мне. Я просовываю руку ей между ног. Она говорит в телефон фразу, прикрывает трубку рукой и просит меня: «Побудь за Мауни. Поговори с ним таким детским голоском». Она смеется. Она говорит в телефон: «Уй. Иль э ля»[256]. И туда же, язык называется! Она протягивает мне трубку телефона. От трубки сильный запах пизды. Я слышу голос. Голос говорит: «Мани? Мани?» Я отвечаю идиотским писклявым голоском: «Папоська! Это папоська?» Из трубки раздается поток непонятных слов. Анна смеется. Затем следует пауза, и я говорю своим обычным голосом: «А вот наш Мауни уже вырос!» Анна забирает у меня трубку. Она говорит серьезным голосом. Анна смотрит на меня серьезным взглядом. Я поправляю очки на носу. Анна говорит в телефон: «Чао!» Кладет трубку. Смотрит на меня и говорит: «Зачем ты это сделал?» Я говорю: «А кто это был?» Она говорит: «Жиль». И туда же, имя называется! Я спрашиваю: «Ну и что?» Она молчит. И я молчу. Мы сидим на диване. Гарантия — год, как я сказал. Она небрежно берет его в руку, оттягивает и отпускает. Когда стоящий член шлепает мне по животу, звук такой же, как… как когда стоящий член шлепает по животу. Я не знаю этого человека. На меня это действует как «рука божия». Вот так она обращается с папской эрекцией. Один щелчок — и готово.

Стыдно. Я смотрю на Анну и говорю: «Давай шлепнем?» Она: «Шлепнем?» Я: «Ага. Вот так» — и опять хлопаю им по животу. Удивительно, до какой степени ты доверяешь людям. Разве можно совать свое единственное имущество — аккуратно свернутое — в рот постороннему человеку? Анна некоторое время надраивает его. Как дверную ручку. Но дверь не открывается. Между ног у меня женская голова, которая движется вверх-вниз. Только и всего. Но для девушки это, наверно, развлечение. Я замечаю рядом с собой на диване телефонный справочник. Листаю его. В него не мешало бы добавить побольше имен. Но минетом этому не поможешь. Пока она сосет у меня, я читаю телефонный справочник. Я уже успел забыть, чем она там занимается, как Анна выныривает из-под копны собственных волос и улыбается мне. Садится рядом со мной. Я откладываю телефонный справочник в сторону. Анна начинает мастурбировать. Я оказываю ей помощь в этом нелегком деле. Son of a dyke. То есть я пытаюсь оказать помощь. Я не так хорошо разбираюсь в географии пизд, чтобы сразу найти клитор. Это все равно что вслепую погрузить руку в тепловатую рисовую кашу с миндалем и пытаться нащупать в ней целый миндальный орех одним указательным пальцем. Анна помогает мне искать свой миндальный орех, направляя мою руку в нужное место. Мне кажется, она собирается что-то сказать, но мне удается зажать ей рот поцелуем. У нас мало слюны. Нам надоедает целоваться, и она говорит: «За минет языком» Я падаю на колени, а она на диване раздвигает ноги. Я принимаюсь пастись. Все тот же старый добрый запах и вкус. Клубники здесь нет. Я толком не знаю, что мне делать, просто вожу языком по этой медузе взад и вперед. На верном ли я пути — без понятия. Это все равно как открывать кодовый замок. Методом научного тыка — пока не наткнешься на правильные числа. Анна совсем затихла, молчит. Могла бы хоть меня проинструктировать, что ли… Трёст как-то назвал пизду «Банановой республикой». А еще я слышал: «Пещера тампаксов» и «Незапечатываемый источник». Но, по-моему, самое удачное название подобрал Марри: «Пряностная». Прошло уже минут двадцать точно, у меня вся челюсть затекла. Она берет меня рукой за затылок и прижимает мое лицо к клитору и его окрестностям. Я трусь обо все это носом и представляю себе, что я просто сморкаюсь. Она начинает двигаться вместе со мной. Плюх-плюх. Шлеп-шлеп. Постепенно дело принимает такой оборот, что она начинает тереться о мое лицо. Аннина пизда шлепает по моему лицу, как тряпка, теплая, мокрая, старая вонючая половая тряпка. Не хочу, чтоб мое лицо насиловали. Поднимаюсь — все лицо мокро, — тянусь за презервативом в кармане куртки, утягиваю куртку на пол, надеваю презерватив и внедряюсь в нее. Я заваливаю ее на полу, погружаюсь во что-то такое жаркое. Жаркое. Да, в сущности, это все равно что жевать татуированное жаркое. Это могло бы быть чье угодно тело. Тем временем рассветает. После 3700 попыток выжать семя из себя в нее (100 в минуту, 37 минут. — Прим. автора) я сдаюсь и выхожу из нее. Никогда не был фанатом физического труда. Поднимаюсь и подхожу к окну. Там есть балкон. Я открываю дверь и выхожу на балкон. Оттуда открывается вид на Рейкьявик в окружении гор. За ними виднеется солнце, словно лысина плешивого человека у женщины между ног. Облизывает новый день. Мне стало холодно, и я снова вхожу. Включаю телевизор. Анна все еще лежит на полу. Она спрашивает: «Ты почему прекратил?» Я отвечаю: «Надоело». Сажусь на диван, закуриваю и переключаю дистанционкой на видеоканал. Стучу ею по своей пластиковой эрекции в то время, как на экране исчезают титры. Анна просит у меня закурить. Я зажигаю сигарету и кидаю ей. Она приземляется у нее на грудь, а потом падает на пол, Анна говорит: «Эй!», а потом подбирает сигарету. Я спрашиваю: «Что это за фильм?» Она отвечает: «А, не помню. Я его уже смотрела». Она ворочается на полу. К заднице пристали хлопья пыли. Сзади она мне больше нравится. Мне вдруг захотелось взять ее сзади. Я кладу сигарету в пепельницу, встаю с дивана, отряхиваю пыль с ее зада, ложусь на нее и снова ввожу, предварительно немного поискав вход в иной мир. Она опирается на локти, смотрит телевизор и курит. Фильм — «Правдивая ложь».

Шварценеггер на банкете в Швейцарии. Я верхом на Анне. Она тянется своей сигаретой по направлению к пепельнице на столике. Не дотягивается. Она говорит: «Давай чуть-чуть подвинемся». Я пытаюсь членом подтолкнуть ее к столику. Она стряхивает пепел в пепельницу. Я продолжаю. Она говорит: «Я этот фильм уже видела. Пошли в постель». Когда мы входим в спальню, в телевизоре взрывы. Я совсем забыл про водяной матрас. Часы на ночном столике показывают половину восьмого. Мы ныряем. В гостиной грохот, под нами журчание. Я этот фильм смотрел дважды. Я помню весь сюжет. Анна терпеливо покачивается взад и вперед на матрасе. Похоже, я в ближайшее время вряд ли кончу. Развлекаюсь тем, что по звуку из телевизора пытаюсь представить себе видеоряд. (Здесь я пропускаю 90 минут.) Когда кассета заканчивается, меня переполняет какая-то пустота. Анна смотрит мне в глаза. Я отвожу взгляд. Я продолжаю ее трахать. Мне это надоело — сил нет!

С эрекцией ничего не происходит. Я сказал, гарантия — год. Уже десять часов утра. Я все еще продолжаю трахать ее. Все же лучше, чем разговаривать с ней. Звонок в дверь. Эта ее татуировка меня достала. Еще один звонок в дверь. Анна выкарабкивается из-под меня и из постели, надевает халат и оставляет меня одною качаться на волнах матраса.

Судя по голосам, это пришли ее мама и маленький Мауни. Теперь я знаю, чем мне заняться. Вопрос только в том, окажется ли Мауни достаточно узким для того, чтоб я наконец кончил. Судя по голосу, да. Судя по всему, им пользовались всего четыре года. В смысле, голосом. Мауни входит в спальню. Кожа у него темная. Он говорит: «Хай!» Я отвечаю: «Хай!» Он подходит к постели, глядит испытующим взглядом. Из гостиной доносятся голоса Анны и ее мамы. Увидев презерватив, Мауни останавливается. Он спрашивает: «А сто это у тебя?» Я тяну за презерватив и говорю: «Это? Это презерватив». Он говорит; «Призирвати-ив?» Я говорю: «Да». Он спрашивает: «А засем он тебе?» Я отвечаю: «Ну, чтоб у тебя случайно не завелся братик или еще чего-нибудь…» Анна входит в спальню, замечает Мауни и берет его на руки. Ее мама заходит на порог. Мама (ц. 45 000) миловиднее, чем Анна. В ее распоряжении было больше лет для того, чтобы стать миловиднее, чем Анна. Анна уводит Мауни и закрывает двери. Я остаюсь лежать. На водяном матрасе в западном районе столицы. Son of a dyke. Сбрасываю с себя одеяло и презерватив. Дрочу. Один в открытом море. Слабая качка. Рыбак в лодке. С ручным шнуром. Пока дрочу, думаю о маме в гостиной. Вижу, как передо мной покачивается ее лицо. Вижу густую красную помаду вокруг желтых, как слоновая кость, зубов. Представляю себе, как помада обхватывает мой член. Может, у старушки лучше выйдет? Так же, как яблочные пироги у нее выходят лучше? Я хочу маму. Billy Don’t Be a Неro[257]. Я встаю, выхожу в гостиную и ложусь на маму, сидящую на диване в своей юбке, жакете и шали.

Когда я наконец добрался до места, похороны уже начались. Это называют «капеллой», но на самом деле это бывшая больничная палата, из которой убрали кровати, чтобы сэкономить на системе здравоохранения. Умирать дешевле, чем рождаться. При этом экономится кислород.

Мама, Лолла, Эльса, Магги, мальчики, папа со своей Сарой, Ваг(о)н со своей Тележкой, бабушка, а еще Эльсина подруга (ц. 60 000), которой я не знаю. Уже тут. Мама оборачивается и смотрит мне в глаза, не меняя выражения лица. У нее на лице это непоколебимое материнское выражение, неизменное, как почерк в записке на обороте конверта, которая ждала меня на кухонном столе, когда я пришел домой:

«Мы уехали на похороны. Начало в два часа, Крещенская капелла в Центральной больнице. Вход через родильное отделение. Б. С.».

Мой кайф кончился. Было клёво, стало блёво. Я сел в предпоследний ряд. Они все впереди. Хорошо, что я надел эту куртку. Гробик стоит на столе перед алтарем. Ишь ты, до чего дошли: таких — и хоронить: безымянных, нерожденных. Носишко едва наметился — а уже имеют право на персональные похороны, гроб и крест. Гробик не больше среднего аквариума. Полного околоплодной жидкости. Хотя нет… «Вход через родильное отделение». Что-то в этом есть…

Эта капелла — бывшая больничная палата. Здесь умирали люди. Разве в церкви умирают? Нет, в церкви никто не умирает, но все умершие отправляются в церковь. Дядя Элли сказал: «Я в церкви не покажусь до тех пор, пока меня туда не понесут». В смысле: пока тебя не заставят за это платить. Лиза Лиза (ц. 2 000 000) and the Cult Jam[258]. Она была католичка. У них самые роскошные груди.

Теперь здесь кровь не течет по жилам, а пьется из чаш, и все из того же человека. Никто не вышивает крестиком, зато все крестятся. Вместо наркоза — молитва. Где подкачали врачи — как следует раскачались попы. Белый халат, черная ряса. «Первый исландский душеносец вернулся на родину после успешно проведенной операции в Гётеборге». Откуда эта фраза?

У меня до сих пор та же эрекция, что и ночью на Рекагранди. Оттого, что я лег на маму, она не исчезла. Напротив. Похоже, тогда я первый раз в жизни сделал то, что хотел. Я лег на женщину, ощутил ее шаль, материю на юбке, уткнулся лицом в ее шею. От нее так приятно пахло! Еще пара таких моментов — и можно спокойно помереть. «Ты загляни под тяжелую крышку: всех моих бед и обломов не счесть»[259]. Кто умирает на экстази, тот кончает на рейверской вечеринке в аду, которая продолжается целую вечность. Так что с этим надо поосторожнее.

Черноволосая Эльсина подруга сидит в углу на первом ряду. Она похожа на Крисси Хайнд (ц. 150 000) из Pretenders. С такими по-дурацки тощими рокерскими ляжками, про которые все ошибочно считают, что они сексапильные. Женщина с электрогитарой! Гив ас э брейк![260] Все равно как мужик со щипцами для завивки. И все же в ней что-то есть. Женщинам, у которых волосы застилают глаза, следует опасаться самого худшего. Pretenders была клевая группа. Гитариста звали Ханиман-Скотт. Джеймс Ханиман-Скотт. А басиста — Пит Фарндон. Оба померли от передоза в один и тот же год. Это их похороны, и Крисси Хайнд с волосами на глазах — в первом ряду.

Поп тянет килограммов эдак на восемьдесят семь. Освященное мясо. Эльса в окружении волос. Мама смотрит на нее, точнее, на ее руку. Во всем какая-то скорбь. И все же как-то наигранно. Эта «помощь в шоковых ситуациях» слишком далеко зашла. Хоронят тех, кто еще даже не родился. Что же нам после этого — каждое семяизвержение оплакивать? Похороны зародыша. Значит, крещение я пропустил? А некрещеных хоронить можно? «Каким именем должны были наречь младенца?» От всех здесь прямо-таки разит «пониманием», просто жуть! Души, прополосканные шампунем. Всего-навсего невареная кровяная колбаса с едва-едва наметившимися глазками, — и вот все должны ее оплакивать. А виной всему я. Я… Господи Боже мой, Отче всего, что ни есть, скажи мне, — в таких случаях говорят: «Сорри»? Наверно, эрекция на похоронах — как раз в тему, такой намек на восстание плоти, воскресение плоти. Когда мы все встаем, у меня стоит навытяжку, как солдат, отдающий честь. My name is Gump. Forest Gump[261].

Мне не помешало бы пойти в туалет и выблевать весь кайф, но я не решаюсь спросить, где тут уборная, потому что мне вдруг кажется, что гробик отнесут именно туда и попросту спустят все содержимое в унитаз. Хочу большую грудь. Больше, чем у Анны. Папа смотрит на меня. Не смотри на меня, папа! Не надо! Не смотри на меня! Я смотрю на Сару. Мне вдруг хочется пройтись с ней вдоль скалистых утесов, щека к щеке, идти долго-долго, пока с ее щеки, которая прижимается к моей, не сотрется вся косметика. И идти с ней дальше и дальше до тех пор, пока духи тоже не выветрятся. Но закончится все, конечно же, какой-нибудь пустошью.

Папа спрашивает:

— Ты на кладбище собираешься?

— Ну, когда-нибудь мы все там будем, — отвечаю я.

Сара спрашивает:

— А разве такое на кладбище хоронят?

Лолла говорит:

— В Фоссвоге для таких отвели специальный участок.

Ну ты, со своим пузом! Не пытайся въехать в нашу семью на одном языке, раздуваясь какой-то притворной, точнее, рукотворной беременностью! Эльса смотрит мне в глаза. Прости, думаю я. Прости меня, сестра! Я — не то, что я есть, а то, чем я стал.

Я стою на краю могилы. Да, именно это лучше всего передает мое состояние. После семнадцати часов на экстази. Мое «э» скоро отнимет у меня всю «нергию». Вещество мало-помалу растворяется в теле, но не исчезает. Оно всегда будет во мне. Да, да, с наркотиками, будь они неладны, именно так. Поэтому после них похмелья не бывает. Иное дело — алкоголь. Там все испаряется из тебя, да еще с такой жуткой голово-ломкой. А наркотики никуда не испаряются. Поэтому у кокаинщиков с годами лица становятся как будто присыпанные мукой. Поэтому у коноплистов глаза такие продымленные. Поэтому от героинщиков так воняет: они своими шприцами проткнули в душе столько дырок, что она стала как решето, и через него сливается вся дрянь, которая течет сквозь мир, и из дырок исходит вонь. И поэтому наш брат — экстазийщики, под конец становимся такими монолитными. Но я еще не нашпигован до отказа. Это всего лишь таблетка номер семь или восемь.

На самом деле вся наша семья стоит на краю могилы. Мы все стоим перед открытой могилой, только могила не свежая. Они раскопали дедушкин гроб. Магнус Хавстейнссон, рабочий, 1909–1984. Пардон, дедушка. Просим прощения за беспокойство. У нас тут накладочка вышла… Смотрю на бабушку. Это как час свидания с тем светом. Мама ей уже объяснила, что это могила дедушки и что есть такой обычай — хоронить мертворожденных в могилах ближайших родственников. Бабушка смотрит в могилу, морщит лоб и говорит:

— Ну вот, он почил с миром. — Потом она повернулась к маме: — Вы со Стейни не подвезете меня домой пораньше? Мне надо приготовить кофе для поминок.

И все же, думаю я, в альцгеймере есть что-то на удивление притягательное. Жить в собственном старом мирке, где время — объезженный конь, который слушается шпор и узды, а не несется вперед мощным галопом. Бабушке удалось то, о чем ученые в течение многих веков только мечтали. Ей удалось победить время. Она стоит здесь — все еще крепкая благоуханная вдова, все еще прощается со своим мужем, а ее Стейни и Берглинд все еще вместе, еще не произошло никаких судьбоносных (точнее, суть поносных) событий, на горизонте нет никаких лесбиянок, реющих над головой, как крачки. Дата: 1984 — только что высечена на камне, и я — все еще двадцатидвухлетний студент, изучающий английский язык, не оскверненный экстази и прочим срамом нашего века. Хорошо бы, вместо таблеток «э» изобрели бы таблетку «а». Чтоб можно было закидываться Альцгеймером.

Вот они. Мать моя — лесбиянка и отец мой — алкаш. А кто тогда я? Потомок алкаша и лесбиянки. Смотрю на них внимательнее. Вдруг мне кажется, что они — птицы двух разных видов. Алкаш и лесбиянка.

Оператор британского телевидения панорамит какой-то типично исландский ландшафт. За кадром голос диктора — Оскара Ингимарссона:

«Алкаш — водоплавающая птица, обитает в основном вблизи рек и озер. Он отличается тяжеловесностью, и для того, чтобы взлететь, ему требуется хороший разбег, но он вынослив и способен к чрезвычайно долгим полетам. Иногда он не спускается на землю неделями. В промежутках между полетами алкаш затаивается и становится очень агрессивным, особенно в первые дни после приземления.

Лесбиянка — относительно новый вид в исландской фауне. Зимовать в Исландии она стала только в последние годы, исключительно на юго-западе острова. Считается, что этот вид был завезен в страну из Скандинавии, главным образом из Дании, а также с Британских островов. Лесбиянка — маленькая птичка, но бойкая и сильная. Ее отличительная черта — голова, покрытая редким пухом и напоминающая бритую налысо человеческую голову. У этого вида только каждая вторая самка откладывает яйцо, а другая самка берет на себя роль самца, строя гнездо и добывая корм. Единственный контакт самки с самцом происходит во время спаривания. Самец лесбиянки намного тяжелее самки. В последние годы участились случаи нелетающих самцов, и ученые продолжают внимательно следить за этим развитием».

Как и Алкаш, и Лесбиянка, Хлин относится к отряду голенастых, но он крупнее и тяжелее, с высокими ногами, длинной шеей и клювом. Хлин — оседлая птица, он роет норы в земле и песке и зимует в них, по одной птице в каждой норе. Его среда обитания — исключительно окраины городов, вблизи от резервуаров с водой. От других птиц хлина легко отличить по белой горловине и черному оперению. Яйца хлина — одни из самых крупных в исландской фауне. Каждая птица этого вида откладывает только одно яйцо. Птенец хлина развивается необычайно медленно. Он встает на крыло только к концу лета и первые три года жизни неразлучен с матерью. Самец не принимает участия ни в добыче корма, ни в строительстве гнезда. Хлин известен тем, что подолгу сидит возле человеческого жилья, и по этой причине пользуется нелюбовью горожан, особенно в последние годы, так как все чаще садится на балконах жилых домов. Многие городские жители связывают это сидение самцов хлина со временем вещания телеканалов, и среди жителей хлин получил прозвище «телептичка». Хлин может вести себя агрессивно, но он безобиден.

Лолла каким-то образом возбухает рядом со мной — фюльгья![262] — как всегда, со своей большой опухолью на животе, то есть с моей опухолью. Борьба с инфляцией. Если б ямка в земле была побольше, я бы столкнул Лоллу туда. Это бы разрешило все мои экономические проблемы. Даже если бы ей удалось вылоллиться из могилы обратно, цепляясь ногтями, ее зародышу все равно пришла бы хана. «Выкидыш в открытую могилу». Полная крейза! Бывшие и будущие журналисты — сотрудники «DV»! Знаменитые на всю страну спецы по насилию в семье пишут репортажи о своих коллегах. Я смотрю на то, как Эльса провожает глазами гробик. Крисси Хайнд behind[263]. Да. Она тянет на 60 000. Хотел бы я целоваться с Крисси на заднем сиденье лимузина, когда она вся мокрая и потная после концерта. Хотя нет… Представляю себе всю эту рок-вонь. Она была и с Рэем Дэвисом, и с Джимом Керром[264]. Вот бы им обеим объединиться и создать свою группу. «Однопостельницы»: The Belly In-Laws. Вот зародыш исчезает в могиле. Станет ничем, ибо ничем и не был. Прах еси, и ко праху отыдеши… Вот гробик опускается в эту могилу. Бабушка говорит:

— Что-то гроб как-то маловат…

Нерожденный племянник опущен в могилу. Мне хочется туда же. И я говорю, почти неслышно и ни к кому не обращаясь:

— А можно, я тоже?

— Да, ты тоже поедешь с нами, — говорит Мама.

Reykjavik. May 20th, 1996

Hi Kati.

Yesterday was the funeral of my uncle[265]. I didn’t know him. I never saw him. My mother saw him. She said he didn’t look good. But still I was his godfather. He died inside my sister. He was buried before he was born. Maybe he was lucky. Everybody was very sad and I tried to be too. The weather was very good. Sunshine on sadness is kind of weird. Everything else is fine. Not much news. My mother is enjoing lesbianity and now they are pregnant. I mean her girlfriend is pregnant. I sometimes wonder how they did it. I went out last night and tried to meet some girl even though I would much more like to meet you. Hope you are fine. — Bi. — HB.

P. S. Could you describe your body? (Since I have only seen your face.)[266]

Я лежу в кровати, зверски мучим эрекцией, как вдруг звонит телефон. Мой ответчик:

«Хлин Бьёрн слушает. Пожалуйста, повесьте трубку после звукового сигнала».

— Э-э… ну… Хлин… У тебя это, с автоответчиком фигня какая-то… Я вот…

Это дядя Элли.

Я:

— Алло!

— А, привет. Я думал, у тебя с автоответчиком что-то не то… Ты, парень, чего вытворяешь, а?

— Я? Ничего. Вот, сижу тут в интернете.

— Ну-ну… Слушай, друг, что это вообще такое, а? Не дали мне ни о чем знать! Можно подумать, я вам не родной! Или это из-за того, что я вожу? Вы там небось думаете, что я совсем откололся от семьи, если я все эти годы только и сижу за баранкой? А?

— А?

— Вот именно.

— Что?

— Что ты себе позволяешь, милый мой?

— Я? Да я сам все узнал только в последний момент, когда все уже началось. Я сам туда пришел с опозданием.

— Опоздал на похороны? А ты знаешь, что это значит?

— Нет. А что?

— Значит, ты на свои собственные придешь слишком рано.

— То есть? Это вообще возможно?

— Ну, друг… Рано или поздно, понимаешь ли… хе-хе-хе… А так вообще, скажи, это сколько весило?

— Ты хочешь сказать, что я приду раньше… Что я умру раньше, чем придет моя смерть?

— Хлин, ты вот этот стих помнишь?

Что значит жить? Снимать

Тело, как хибарку.

А буду помирать —

небу станет жарко.

— Я в рифмы не врубаюсь.

— То есть как это не врубаешься?

— Слова, которые звучат одинаково и значат одно и то же.

— Ну что за бред?!

— Из-за рифмы слова теряют смысл. Тогда вместо осмысленных слов получается пустой звук.

— Пустой, да не простой: там же выходит совершенно новый смысл, ну, вот, как когда «снимать» рифмуется с «помирать», вот тогда выходит совсем новый смысл, в который, может, и не сразу врубишься, но вот, тогда получается… ну, вот, по-датски такое слово было: «poesi»…

— А-а, ну, значит, это что-то датское…

— Ага, датское…

— Как капли датского короля… А ты откуда звонишь?

— Я на Большом проспекте. На светофоре стою.

— И как у тебя сегодня, много дел?

— Да почти ни фига. Так что я, в принципе, мог бы туда заскочить. Но вот не судьба. Хотя, наверно, любопытно было бы взглянуть, я такого раньше никогда не видел. Хотя… Почему, спрашивается, я должен участвовать в таком бреде? Ну, бывает, ну, скинула баба, так что же, всем из-за этого на ушах стоять? Куда катится страна?!.

— А вот в Голландии, говорят, начали хоронить браки.

— Браки?

— Ну, это потому что развод — это всегда шок. И вот придумали специальный ритуал, чтобы людям было легче его пережить. Обручальные кольца закапывают в землю, на специальном «кладбище браков», а потом люди туда приходят и кладут цветы на свои старые семейные ссоры.

— Вот черт! Ну, у нас еще до этого не дошло, тьфу-тьфу-тьфу, по крайней мере, насколько лично я знаю эту страну, а я ее знаю, вон, вожу ее каждый божий день в своей машине. Они-то еще не начали хоронить… хе-хе-хе… А ты сам-то это видел?

— Нет. Я же опоздал.

— Да? Ну-ну… Значит, не видел этого, как его…

— Зародыша? Нет. Положение во гроб я пропустил. Мама говорила, там уже и глаза образовались, и все…

— Ага, значит, что-то такое уже вырисовывалось?

— Да. Наверно, что-то похожее на Магги.

— Правда? И как ты думаешь, сколько это весило?

— Шестимесячный зародыш… Наверно, где-то килограмм…

— Килограмм, значит…

— Да, такой комок кровавого цвета.

— Ага. Надо же, такая ерунда, а все ж родня!

Вот как было дело. На следующий день: репортаж на последней странице «DV»:

ГОЛЫЙ МУЖЧИНА ЛЕГ НА ЖЕНЩИНУ

Голый мужчина, гостивший в одном из домов Западного района, лег на пожилую женщину около полудня в воскресенье. Мужчина в возрасте примерно тридцати лет неожиданно появился из спальни и набросился на женщину, сидевшую на диване. Мужчина, по-видимому, находился в состоянии наркотического опьянения и не предпринимал попыток к изнасилованию, но оторвать его от женщины оказалось нелегким делом. Мужчина скрылся в неизвестном направлении до приезда полиции. Пострадавшая, находившаяся в гостях у своей дочери, отделалась легким испугом. Свидетелем происшествия оказался ее четырехлетний внук.

Дочь пострадавшей сообщила корреспондентам «DV», что накануне вечером она привела мужчину к себе домой после похода в увеселительное заведение. Мать и дочь собираются предъявить ему обвинение в сексуальном домогательстве. — Э. Г.

Я звоню в редакцию «DV», прошу соединить меня с Э. Г., представляюсь: «Я — голый мужчина» — и спрашиваю, не собираются ли они напечатать мою фотографию. Она увиливает от прямого ответа. Я предлагаю им взять у меня интервью. На первой полосе воскресного выпуска. С заголовком: «Всю жизнь мечтал так сделать». Она бросает трубку. Журналисты — как дети. Если ты подашь им новость на блюдечке, им ее не хочется, а если спрячешь под столом в комнате, они радостно поднесут ее тебе, с идиотской улыбкой во всю первую полосу. Я — слабак! Даже если я выйду на сцену голым, все равно успех мне не светит.

* * *

Тимур живет в «К-баре». Тимур — надежный парень. Отвязная душа. Тимур пьет чай с ромом. «Потому что ученые доказали, что с рома похмелья не бывает». Не знаю, бывало ли у него когда-нибудь время на похмелье. Разве что на пути из бара, когда ему надо пройти пару кварталов. Он вечно пьян, а в то же время нет. Уже дошел до того порога, до которого каждый дойдет, если семь лет подряд не просыхать. Кайфа больше нет. Даже после шестнадцати двойных чашек, которые он выпивает с часу дня до часу ночи. Как сказал мне Кейси.

Помимо рома Тимур еще посвящает свою жизнь каким-то духовным опытам. Какой-то медитации и нетрадиционным методам лечения, а может, и колдовству. Его иногда так и кличут — Колдун. У него всегда что-то такое жутко замороченное и глубокое. Он опрыскивает тебя с ног до головы из своего философского баллончика и при этом без конца ссылается на какого-то «Вальдорфа», какого-то гуру на Гималайщине. Тимур постоянно входит с ним в контакт, отрубается прямо за столом, на стуле, пялится в окно и держит в руке коктейльную трубочку из своей чашки. Когда его веки начинают трепетать, как крылья бабочки, значит, он вошел в астрал. А когда он оттуда выходит, дрожание прекращается. «Ну, ребята. Я был на маунтейне. Сообщение таково: Пусть свечи горят. Пусть свечи горят» — вот примерно так он говорит. Фактически он — Магги навыворот. Он говорит о «внешней гармонии» и о «мучении», а не «лечении», как тот. «Вот в чем соль, ребята. Если вас что-то мучит, вы это поймете. Потому что тогда — что произойдет? Да, только тогда что-то и начнет происходить». А сам он, судя по всему, уже домучайся до того, что посеял где-то все свои карточки, кроме одной кредитки, которую оставил в залог в баре.

«Я замучился, совсем замучился», — говорит он, но не смеется. Он смеется только наедине с самим собой, когда сидит за своим столиком у окна на стуле, который он сам обил тканью по своему вкусу, это лучший стул во всем «К-баре». Он багровеет, если его место занимает какая-нибудь «пони», когда ему случится выскочить в сортир. Что вообще бывает очень редко. У него какой-то буддистский мочевой пузырь, он сам утверждает, что его хватит на то, чтоб полить всю Сахару. Правда, я что-то не слышал, чтоб в пустыне много мочились. И все же… В одиночестве он смеется всеми своими килограммами, каким-то особенным смехом. В нем что-то пищит. По сравнению с его обычным голосом, очень тоненько, жир слегка вздрагивает. Слегка поскрипывает, как старый раздолбанный холодильник, который трясется в хвосте концертного автобуса на скорости сто километров в час по разбитому асфальту по дороге в «Вола»[267].

Тимур — «бодист», это, стало быть, такая телесная версия буддизма. Отягощен мудростью. Сто сорок шесть килограммов девяносто граммов. «До седьмого дзена всего десять граммов недобрал. То есть сегодня. Потому что сегодня у Кейси выходной. А у нее чай какой-то жиденький, у этой, как ее…»

Непонятно, считать ли это остроумием. Или ослоумием.

«Колдун» умеет предсказывать погоду по пене в стакане пива, определять по следу от ботинка, как пройдет застолье, гадать по дыму — разумеется, сигаретному. Он может сказать тебе, заразился ты или нет, по тому, как из тебя выходит дым от «Уинстона», или определить, когда заплатят его приятелям — журналистам: завтра или вообще никогда. Тимур! Бесподобный тип. И безволосый. Он всё сбривает.

— Зачем ты голову бреешь? — спросил его какой-то эрудит-ерундит во время одной из этих бесконечных пресс-конференций у него за столиком.

— И не только голову, — говорит Тимур, точнее, шепчет.

Он разговаривает с помощью так называемого чревовещания: он такой жирный, что его голос просто не может выбраться наружу через весь этот жир. И после слов, которые он говорит, он все время ставит точку. Наверно, у него это единственные точки приложения. И каждая точка сопровождается тонким выдохом через нос. Словно для того, чтобы показать, что каждое слово он вдыхает глубоко в себя. Или, точнее, что ему пришлось ради этой своей мудрости вдохнуть несколько тонн кокаина.

— Не только голову. Руки тоже. И ноги. Знаете, почему у индейцев волос на теле нет? Дело в чувствительности. Чувствительность. Сотни вещей на тебе скрывают от тебя сотню вещей вне тебя.

— Поэтому ты и бреешься?

— Вальдорф говорит, — отвечает Тимур, его веки тяжелеют, он откидывается назад, скрестив руки, как всегда, когда он ссылается на своего гуpy, наверно, он сейчас выйдет на связь, — волосы — есть время. Hair is time, — повторяет он с архисерьезным выражением лица, словно это есть высшая американская правда.

Да. Да. Да.

— Время? В каком смысле? — спрашивает кто-то.

— Время не течет сквозь меня. Я сам теку по времени. Внешняя гармония, you know[268].

— А борода, борода такая длинная тебе зачем? — спрашивает жидкобородый коллега Трёст с понятным интересом.

И он прав. Тимур весь бритый, но у него очень длинная борода. Наверно, поэтому все его умозаключения тоже «с бородой».

— Потому что это корни. Корни.

Мы находимся в начале бронзового века. Настроение «F. К.». «Пусть свечи горят». И в ухе у него какой-то камешек. И вот мы начинаем говорить о камне. Ему только балахона не хватает. Философы Лао-Цзы и Пей-Чай. С ромом и коктейльной трубочкой.

Народ перестал задавать вопросы. Мы просто смиренно молимся в надежде, что нам будет ниспослано дальнейшее объяснение. Он сосет свой напиток через трубочку. Когда он наклоняется к трубочке, видно, что мозг у него бритый налысо. Сейчас он что-то скажет. Что-нибудь такое монашистое.

— Это не борода, — говорит он и выдыхает из ноздрей. — Корни мудрости очевидны. Истина — в перемотке назад. What you see is what I say[269]. Это Дебби Харри[270] сказала. Мне. Let the flower grow inside you. But the water is from the outside[271].

Он не смеется. И мы не смеемся. У него во всем один сплошной мегавинегрет. От Будды до Блонди. История человечества, спрессованная в ста сорока семи килограммах («седьмой дзен»: 7×3×7). Тимур — это клинический случай. Case. Кейс. Плотно набитый. Налысо бритый борец сумо с бородищей, как у ZZ-Top. Все тип-топ.

На самом деле, как сказал мне Трёст, его зовут Торгрим. За годы учебы в Америке «Thorgrimur» превратился в Тимура. Или когда он был в «обучении» у индейцев в пустыне Невада. Правда, ходят слухи, что он все это время проторчал в круглосуточных барах в Лас-Вегасе, года на два завис в каком-то псевдоэлвисовском притоне. Хотя ему вроде бы удалось закончить какие-то курсы татуировщиков. Он иногда на пати показывает народу свою выпускную работу. На бритой груди недурно сделанная картина, представляющая, как он встретил Блонди (ц. 95 000) на какой-то тусовке в Л. А. Наверно, тогда он и сподобился своего откровения, а может, одурения и решил обратиться в «бодизм» и верить в Вальдорфа (Кейси сказал, что на самом деле это название салата). Да, пожалуй, в голове у него какие-то овощи. Помню, как он рассказывал про эту тусовку:

«И я стоял у кромки воды. Только что встретив Дебби. И вот так смотрел в бассейн. И тогда я увидел в воде такой вот лимузин. То есть, вода стала как белый лимузин. И тогда я понял. И не только из-за того, что Вальдорф явился мне на белом лимузине. Хотя и это тоже. Это был такой сайн[272]. Хотя это скорее для того, чтобы make all the puzzles fall into place[273] He только это, но и то, что… It’s all on the outside[274]. И вот тогда я обрел эту внешнюю гармонию. Outer peace. О котором говорит Учитель. Это все очевидно. Тебе никогда не выстроить в своей голове такое tomato-state-of-mind[275]. То есть дело в том, что мысли — это погода. Don’t fight the impossible. Go for the possible[276]. Единственное, что тебе остается, — это полировать машину. Полировать машину».

Да, а заодно и свою лысину. Этого у него не отнять. Тимур всегда уравновешен. Точнее, всегда навешан — ура. Когда он говорит, или когда за него говорит этот нашептыватель. А больше всего — когда он вообще ничего не говорит. В том, что он говорит, легко можно захлебнуться. У этого лимузинового бассейна, должно быть, глубина нешуточная. Тимур говорит, что лет ему столько же, сколько Сиду Вишесу. А Сид уже давно умер.

Представьте себе ясный вечер в четверг в районе 101 Рейкьявик, когда ничто никуда не движется, кроме туч. А у меня какой-то мандраж. Решаю проветрить мозги. Мозги, набитые помидорами: даже сосредоточиться на «э»-кране телевизора я и то не в силах. На часах нет никакого времени, и все ларьки стоят открытыми, как рты, — рты полненьких продавщиц, которые пялятся на тебя из-за страниц эротических журналов, когда ты шкандыбаешь мимо. Я иду по Клаппастиг. Бодро чирикающая ватага пацанят выбегает из-за угла, и один из них кричит мне: «Motherfucker!» Это ваще! Ему лет десять, не больше, а уже выучил все матюги, которые только нашлись в языке лос-анджелесских бандитов. А все же они правы. Motherfucker. Ко мне это подходит. На Лёйгавег гондолятся какие-то туристы, все так чинно-благородно. Над городом официально утвержденный штиль, центр весь вы мер, только в «К-баре» наблюдаются признаки духовной жизни: сто килограммов медитации в углу.

Это один из этих прекрасных весенних вечеров в Рейкьявике, когда все сидят дома и смотрят телевизор и в баре только самые фанатичные алики. I like it[277].

Помещение пусто, но Тимур сидит в своем углу и трудится над какими-то изделиями. По всему столу разложены сигареты и фильтры, распотрошенные папиросные бумажки. Сбоку — ром и трубочка. Я решаю не мешать ему, иду к стойке:

— Два больших стакана.

— Два?

— Да, я сегодня один.

Я стою у стойки и попеременно отпиваю из обоих стаканов. Смотрю, как Тимур потрошит сигареты. Терпеть не могу, когда люди заняты работой. Решаю вмешаться.

На столе двадцать-тридцать очищенных фильтров, кусочков ваты. Какие у Тимура пальцы проворные! Борец сумо, — только здесь не рукопашная, а рукодельная.

— Ну, что у тебя тут за аврал? — спрашиваю я.

Он выдыхает из ноздрей. Я отпиваю глоток. Торможу. Смотрю на улицу. Женщина (ц. 7 000) в пальто. Джип «ниссан» (ц. 320 000). Тимур кончает очищать фильтр от желтой бумажки. Потом берет кусочек ваты двумя пальцами и с самым серьезным видом подносит мне к глазам. Шепчет из глубины бороды:

— Что это?

— Ну, фильтр.

Он молчит. Я делаю еще одну попытку:

— «Уинстон». Фильтр от «Уинстона».

— Это исландская смекалка. Наша промышленность. Экспорт. Национальный доход.

— Ага.

— Смотри: сигареты мы ввозим из-за границы. Эти козлы запрещают разводить табак в теплицах в Кверрагерди. И что мы тогда делаем? Сколько вот в США домашних животных?

— Не знаю. М… Много.

— Хлин! Тебя ведь Хлин зовут, да? Ну, вот тебе задачка. Миллионы. There are millions of those fucking little creeps[278]. Кошки. Хомяки. Морские свинки. You name it[279]. А сколько из них female?[280] Ну, самок у них там сколько?

— Э-э, ну, наверно, половина из них.

— Exactly[281]. И вот считай. Тут речь идет о сделках на миллиарды. О суперпупергипертоваросбыте. О мегаторговле.

— Фильтрами?

— Смотри: вот сюда продевается коротенькая белая ниточка. Я свою маму на это дело подписал, — шепчет Тимур и указывает на растрепанный белый фильтр на столе. — И что мы получаем?

Я попал на викторину в сумасшедшем доме. Ведущий щурится на меня. А потом без тени улыбки продолжает:

— Гигиенические тампоны для кошек и прочей мелкой живности!

Тимур — тип-топ. Его нипочем не собьешь, он всегда гнет свою линию. И все же я молча стою над столиком и попиваю пиво, пока он продолжает потрошить фильтры. Я иду в сортир, и когда я застегиваю штаны перед зеркалом и считаю, что это самое интересное зрелище во всем городе, до меня доходит, что я закосел. Я застегиваю штаны. В кого я превратился? В друга Тимура? Когда я вернулся за столик, он уже распотрошил целую пачку «Уинстона».

— А сигареты, — спрашиваю я, — их ты куда будешь девать?

Он слегка оживляется и говорит, не так навешанно, как прежде:

— А их — на внутренний рынок. Pre-rolled joints.

— Полуфабрикаты косяков? — Я сам доволен своим смешным переводом. Выражение его рта не меняется. Здесь его шоу. Он продолжает — борода покачивается:

— А знаешь, почему у «Мальборо» в Америке фильтры белые, а в Европе желтые?

— Э-э… Нет.

— Чтобы Кит Ричардс[282] знал, в какой части света находится.

Тимур делает в своей конвейерной работе перекур и рассказывает про свои прошлые коммерческие успехи. Он открыл первый на Поплавке татуировочный салон в гараже в Брейдхольте. Когда вернулся на родину из «обучения». А потом продал ее за те 40 880 чашек чая с ромом (16x365x7), которые он всосал в себя в «К-баре». Сказал, что сейчас он по уши в долгах, но уверен, что три года торговли тампонами для домашних животных принесут ему по семьдесят миллионов в год. Я взял еще два пива. Пузырьки в стаканах поднимаются к небесам. Тимур говорит, что ему в последнее время удавалось держаться на плаву в финансовом море за счет «спецзаказов», которые, независимо от того, что он говорит, всегда оказываются каким-то колдовством. Тимур — вольнонаемный колдун.

— Никакое это не колдовство. Индеец постучит себе по груди — и может разговаривать со своим другом на расстоянии семи миль. А если расстояние больше, то не факт, что это удастся. Это просто такая чувствительность.

— Как по телефону, что ли?

— Для них это — как нам сходить пописать. Как пис ов кейк[283]. Вот в нашей стране все закупают тоннами какие-то примочки. А человеку на самом деле ничего этого не нужно. У нас все вот здесь, — говорит он, выдыхая из носа, и указывает себе на грудь. Я так и не понял, что он имел в виду: бороду или то, что под ней. — Вот, смотри. Мне достаточно вот так откинуться на стул, и я вхожу в контакт со стариной Дорфи. Я к нему на маунтейн захожу, не буду врать, по три раза в день. Но для более масштабных заданий нужны приборы.

Тимур говорит о мини-операциях на сердце, молниеносном вытрезвлении своих друзей, когда им нужно быть на свадьбе или похоронах, и о кратковременных перевоплощениях. «Temporary reincarnations»[284]. Он рассказывает, как помог своим бездетным приятелям заиметь ребенка. И не просто на словах. Нет, акция была гораздо масштабнее:

— У нас все это заняло… Да, все это заняло суток двое, не меньше. Мне пришлось две ночи у них ночевать. Я после этого не скоро в себя пришел. Но… Мне это принесло двести тысяч крон. Чистой прибыли. В таких акциях по лечению бесплодия тебе нужно… Да, нужен аккумулятор. И батут. Конечно, не большой. Сойдет и мини-сайз. А еще нужно молоко. Много молока…

Я не даю ему закончить. Внезапно меня осеняет:

— А вот аборты… Аборт ты можешь сделать?

— Аборт?

— Ага.

— Да, да. Я этим уже давно не занимался. Но… Это элементарно. Значит, тебе надо устроить аборт?

— Э-э, да.

— На каком она месяце?

Я смотрю на часы. 23 мая.

— На пятом.

— Пять месяцев. Подходит.

— Сколько ты за это берешь?

— Недорого. Но пять месяцев… Я за каждый месяц сверх трех беру надбавку. Скажем так, двадцать тысяч крон.

— Двадцать тысяч?

— Да. Но тебе я сделаю скидку на пять тысяч. Потому что это ты. Стандарт — пятнадцать тысяч. Как в обычных абортариях. Только у меня все будет пейнлесс[285]. Who’s the lucky one?[286]

— Что?

— Кто эта счастливица?

— Это ее подруга… Моя подруга.

— Ага. Нам надо все провернуть по-быстрому, лучше всего в ближайшие дни. Делать все будем дома. Приводи ее ко мне после выходных.

— Э, нет… Она сама против…

— I see[287]. Значит, ты имеешь в виду пересылку?

— Пересылку?

— Да. Мы все провернем по телефону.

— По телефону?

— Да. Ты же должен обеспечить аксесс[288] к даме. Лучше всего ночью. Don’t worry[289]. Это займет от силы два часа. Просто как долгий телефонный разговор в пределах города. Но раз уж так, я беру тридцать тысяч.

— Тридцать тысяч!

— Ага. Расходы на пересылку.

— Расходы на пересылку?!

— Ага. Мы же о пересылке говорим. Значит, больше усилий. Больше всяких приборов.

— А как ты это сделаешь?

— Погоди.

Тимур откидывается на спинку стула и скрещивает свои жирные руки над бородой. Под горловиной майки просматривается татуировка. Он минут семь пялится в окно. В нижних слоях жира слабые подземные толчки. В бар вошли какие-то люди. Я смотрю на то, как они смотрят на нас. Когда я опять перевожу взгляд на Тимура, у него перед глазами трепещут бабочкины крылья. А потом:

— Он передает привет. Сообщение таково: «Пусть пиво стоит. Пусть пиво стоит».

«Пусть пиво стоит». Я свое допил до половины. Святый Халлдоре Кильяне! Я разговариваю с винегретом. Весьма опасным винегретом. Уголовным дурным винегретом. Хотя Bad Company[290] была неплохая группа.

— Ты о чем это?

— Ну. Не волнуйся. I know what I mean when I mean it[291].

— Но как же… А вдруг ничего не сработает? Если не сработает, то я и платить не стану.

— Половину после родов, а остальное — когда будет виден результат.

— Какие роды, мы с тобой об аборте говорим!

— Ну-ну… Знаешь, для того, чтоб это сработало, нужно время.

* * *

Я умудрился не видеть Лоллу почти неделю. Она все на своих дежурствах, а я все в своем сне между ними. В своем сне. Звучит убого. Убого, как задрипанный вонючий беззубый худобородый китайский беженец, тянущий по улицам Рейкьявика свою старую побитую тележку с хот-догами. Лолла мне больше не катит. Больше нет — с тех пор, как у нее в животе стала поспевать эта квашня, этот заговор против меня и мамы: этот вспухающий живот, который разъединит нас. Наш общий маленький сынок. Лолла будет его мамой, а мама — папой, а я — старшим братом, но я же — его отец, и я же — сын его бабушки, и бывший любовник его матери. А сам он каким будет? Двуполый старичок в подгузнике. Внук и сын сына своей матери, обрюхатившего мать ее сына. Он по-братски положит материнскую руку себе на ногу и будет отечески бормотать себе под нос. Акранесец, акранесец! Забей гол, укрой меня в матке! Акранесец, акранесец! Забей гол, укрой меня в матке! Сынок, я жду тебя! Давай выползай из Лоллы с кожанкой на голове, в кедах на ногах, цементным привкусом во рту и щетиной, достойной Тейта Тордарсона![292] Халле-73, а может, 74. В ГДР мы добились ничьей благодаря поросячьему голу Маттиаса Хатльгримссона. Повезло как поросятам. Исландцы никогда ни в чем не преуспевали с тех пор, как Греттир впал в маразм, и до тех самых пор, пока Йоун Пауль как следует не оброс мышцами. А в промежутке между ними — только какая-то нервная дрожь. Тысячелетний комплекс неполноценности. Мы стояли в очереди и ждали, пока нас впустят. В мир. В бар.

Уж не помню, как это я умудрился, но здесь, в очереди из пяти человек на вход в «К-бар», только один я в ботинках. Летнее солнце над городом — белое и безразличное, как лицо Игги Попа с похмелья. Какие-то эрудиты-ерундиты на улице трясут хаером. Midnight Oil[293]. Я бы увидел Эсью, если б чуть-чуть повернул голову назад. Что я и делаю. Эсья мне покатила после того, как я услышал, будто Боб Дилан целую ночь смотрел на нее из потного окошка одноименной гостиницы, а перед ним на подоконнике лежала другая белая гора. Иногда такие вещи нужны. Наверно, стоит дать Эсье еще один шанс. Может, в ней таится какой-нибудь новый хит. Какой-нибудь хит-рый слой затаившейся породы. Вот чайка над крышами крыльями отгребает от себя воздух. Вдруг у меня в глазах — она в close-up-view[294]. Грязное хлопанье крыльев режет ухо. Мой внутренний человек, очевидно, оператор.

Вставляю в рот сигарету. Мать (ц. 70 000) девушки, которая стоит передо мной, раньше была экскурсоводом, а еще работала в магазине одежды «Карнабайр». Помню ее груди — по рекламе. Помню «City». Помню «Utd». Помню время, когда результаты футбольных матчей были важнее всего. «Волки» выиграли у «Суиндона». Помню время, когда в нашей стране никакой порнухи не было, кроме разве что реклам про рак матки. Наверно, меня испортило воспитание. Двадцать лет бес-передачной скуки. На экране — черно-белые шахматные задачки. Или какой-нибудь закос под Клио Лейн (ц. 45 000). Во мне сидит бестелевизорный четверг[295]. Как незакрашенное место в мозгу. Мне никогда его ничем не заполнить. Женщины не такие похотливые, как мы. Это, наверно, из-за беременности. Не пустят к себе кого попало. Хотя нет… Вот, наши исландские матери-одиночки… Если бы эта — которая стоит передо мной — обернулась и спросила: «Не хочешь пойти ко мне домой и переспать со мной?» — я бы сразу пошел ловить машину. А если б я потормошил ее за плечо и спросил: «Прости, могу ли я попросить разрешения пойти к тебе домой и переспать с тобой?», она бы ответила: «Еще чего! Дрочи!» А я бы спросил: «Прямо здесь?» У женщин есть время на размышления. У них мышление не скатывается каждые сорок секунд ниже пояса, они могут весь день давать ему более изысканную пищу: философствовать о жизни после смерти или смерти после жизни и тому подобное. Они — летящие птицы. Мы — мочащиеся быки. Привязанные в загоне. В хлеву халявы. Где весь пол загажен. Есть ли половая жизнь после смерти. А у женщин есть время, свободное от половых фантазий, они свободны от когтей зверя ниже пояса и могут на досуге спокойно думать. Поэтому так обидно, что они не думают. Что у нее в голове? Дети, дом, директор. Мать, домохозяйка, секретарша. Ага. А еще, хорошо ли она выглядит. Почему женщины всегда думают о своем внешнем виде, когда нам всего-навсего хочется к ним внутрь? Вечно у женщин какая-то реклама для туристов: спешите посетить меня! Помада привлекает. Макияж, чтоб подделывать красоту. Далекий бог на пятидесяти каналах! Дай мне хоть одно неподдельное пятнышко красоты! Ну да… Женщина! Мы думаем о ней. А она думает о том, думаем ли мы о ней.

Я тереблю ту, что стоит передо мной, за плечо. Она поворачивается. Она (ц. 35 000) блондинка, а вокруг глаз у нее синее. Примерно двадцать пять зим. Дошла где-то до семнадцати. Женщины — подержанные машины. Сколько лет на тебе ездили? Мне захотелось высосать у нее сопли. Но вместо этого я ограничиваюсь вопросом:

— Эй! У тебя ремень есть?

— Есть, — говорит она.

— Дай посмотреть, — говорю я.

Она задирает кофту. Виднеется пупок. Кожа коричневая. Blue Moon. I saw you standin’ alone[296].

— Он у тебя пристегнут как следует? — спрашиваю я и просовываю руку за ремень и вниз по животу.

Я едва успел нащупать волосы кончиками пальцев, как она выдергивает мою руку из штанов с криком: «Ну ты, жопа!»

— На бесптичье и жопа — соловей, — отвечаю я.

Фиолетовый вечер в баре. Я туда. Dr Hook and the Medicine Show[297]. Жду, пока меня обслужат. На полках бутылки как фотографии из выпускного класса. «Голый мужчина лег на женщину». Какая-то основа в этом есть. Как будто лиса набросилась на ягненка. Рядом со мной какой-то бухой фил. С другой стороны — какой-то философский треп. Кажется, обсуждают барабанщика из R.E.M.

— А я думал, он в аварию попал.

— Нет, просто опухоль. В мозгу.

— Постой, как же его зовут? Какой-то Билл…

— Вроде да.

— Опухоль в мозгу, прикинь, это, наверно, жуть полная, им из-за этого гастроли пришлось отменить. Я на них ходил несколько лет назад в Гётеборге. Концерт вообще офигительный. Суперский концерт был.

— R.E.M-то? Ага. Они с каждым годом крепчают.

— Как хорошее вино.

— Ага, точно, как вино.

Надо будет посмотреть, кто там такой умный. «Как хорошее вино». Такие умные разговоры не каждый день услышишь. Я поворачиваю голову, как желтый дом на экскаваторе. Они моложе меня. Они в пальто. У одного из них очки. На лицах у них — как бы печать того, что последние полмесяца сквозь их мозг пробиралась пуля, от затылка ко лбу: скоро она проступит из него и упадет им в стакан. Они настолько boring,[298] что даже пуля, попав в них, теряет желание лететь. Они продолжают:

— А что вообще значит R.Е.М? Я над этим долго думал… Может, ты знаешь?

— Я не уверен, но я где-то слышал, что это вроде бы означает «Real English Men»[299].

— Real English Men?

— Ага.

— Они же вроде из Америки?

— Вроде да. Они из Афин в штате Джорджия, то есть они группу основали там, а сами они, по-моему, из Калифорнии. А название… ну, это просто им так пришло в голову.

— Ага. Ну, на них, конечно, повлиял английский нью-вейв… В свое время.

— Во-во. Television там, и Wire, и все эти группы… Патти Смит…

— Но она же из Америки?

— Патти-то? Ага, вроде из Америки… По-моему.

— Родилась в Чикаго тридцать первого декабря, — вставляю я. — В тысяча девятьсот сорок шестом году.

Они смотрят на меня. Рассматривают. Я продолжаю:

— И Television тоже, если на то пошло. Нехилая группа. Том Верлен…

— Какая группа? Милая?

— Нет, одна из этих сиби-джибишных групп.

— Правда? — спрашивают две пары неврубающихся глаз.

— «CBGB», их главная точка в Нью-Йорке.

— Правда?

— А R.E.M означает «rapid eyes movement»[300], это такая стадия сна, на которой человеку снятся сны.

— Да, да…

— И что? А ты чего-нибудь знаешь про эту опухоль в мозгу у барабанщика?

— Да. У барабанщиков в рок-группах это обычное явление. Они же там отбивают один и тот же ритм двадцать лет подряд, ну, естественно, у них под конец мозги заклинивает… Мне, пожалуйста, один большой стакан. «Туборг».

— И что? И он больше не сможет выступать? Если не сможет, это для команды будет полный аут.

— Почему же не сможет? Уильям Томас Берри. Вообще-то он вполне может поправиться, только им тогда придется ритм поменять, — говорю я.

Bachman Turner Overdrive[301]. Я отворачиваюсь и думаю над фразой (вот о ней, думаю о пиве, вот об этой, у которой я нащупал волосы, ее могли бы звать Шампунь, она отпивает глоток, «Билли кристал», она на меня не смотрит, Шам Пунь Дрёвн, а Тимур на своем месте, аборт, давно я Хофи не видел, она во время совокупления закрывает глаза, помню: наволочка с бурыми подпалинами, что бы это ни значило, вон эта симпатичная (ц. 75 000), которая проводит розыгрыш лотереи, Пьетюр Ормслев[302] в середине был хорош, у него отец саксофонист, ему было что сказать), — и этой фразы хватает на весь путь до столика, где сидят Трёс и Map. Они сегодня какие-то притухшие.

— Что такое?

— Ты слышал, что с Херой?

— С Хертой Берлин?

— Ага. Она в реанимации. Ее в прошлые выходные избили. На улице, — говорит Трёст. — Она при смерти.

Короткая пауза. Смотрю на Марри. Он с ней спал. Лицо у него такое, будто он решает, стоит ли ему печалиться. Спал с той, которая сейчас неподвижна. Ага.

Печаль здесь кстати. При смерти. Это такой момент невесомости. Сейчас Херта Берлин парит над белой койкой в Центральной больнице, и еще не ясно, воспарит ли она вверх, чтобы вылететь в космос, или упадет обратно — в текущий момент. Я нарушаю молчание:

— Вы «DV» читали? Там такая статья была — «Голый мужчина лег на женщину».

Я и сам удивился, каким радостным тоном это сказал.

— «Голый мужчина лег на женщину». — Это Марри. Для него это типично. Марри — такой тип, которому для того, чтоб быть самим собой, нужно быть под наркотиками.

— Ага. А если бы наоборот: «Голая женщина легла на мужчину»? — спрашивает Трёст.

— Ты хочешь сказать: «Хофи охренела», — говорю я.

Трёст смеется странным смешком, а Марри деланно гогочет и смотрит на него. У них тут явно какой-то общий бизнес. Типа Ингвар и Гильви[303]. А я больше не хочу покрывать беременный живот и говорю:

— О’кей. Она беременна.

Содержимое их стаканов убывает. Трёст глотает, но потом отрыгивает из-под кадыка несколько слов:

— Ты про это знал?

— Да.

— Это она тебе сказала?

— Да.

— Надо же. А мне не сказала, — говорит Трёст.

— А почему она должна была тебе это сказать? — спрашиваю я.

— Ну, просто… Хотя нет, я все понял. Вы же с ней были вместе. Или как?

— Да так, была кой-какая серия.

— Ага. А сейчас все кончилось?

— Да, господи, там ничего, собственно, и не было.

— Но вот беременность… Она больше не беременна.

— Правда? — спрашиваю я. Я ваще.

— Да. А ты не знал? — спрашивает Трёст и теребит нервные окончания, торчащие из подбородка.

— Нет. То есть по ней было особенно не заметно. Но ведь в этом деле постоянно изобретают что-то новенькое, как и везде. Она что, аборт сделала?

— Наверно. Не знаю. Тебе чего-нибудь принести? Еще один стакан того же самого? — спрашивает Трёст, встает и показывает на мой почти пустой стакан.

Я мотаю головой и провожаю его взглядом до стойки. Тимур там. И другие завсегдатаи бейбоманы. Сотая серия «Babewatch»[304]. Но сегодня возникли какие-то перебои из-за проигрывателя у стола. Blur или Oasis. Вокруг них очень плотная пиздоволосая толпа. И все же на уровне моих глаз одна женская задница. Джинсовая. Отчего по ним все с ума сходят? По задницам. Всего лишь какие-то две толстые щеки. Всего лишь два мячика из плоти. Всего лишь два килограмма белой муки. Которую ветры сдувают с костей. И все же… Я бы за такую задницу милю на карачках прополз. Солнце восходит между ягодиц и заходит между грудей. Вот так. Нет ничего прекраснее, чем пышная женская задница, легонько трясущаяся в ритме любовного акта, — как желе на шатающейся тарелке, — в аккуратной съемке сзади. В замедленной.

Осклизлые комки плоти выходят из женщин. Мертвые, умерщвленные. Густые, как смола, капли, капающие на землю. Отходы. Несостоявшиеся жизни. Засохшая недолепленная глина. Или будущие сверхчеловеки, которые возжелали слишком многого, слишком рано рвались наружу, чтобы убивать направо-налево? Скольких Эйнштейнов отправили в газовые камеры? Скольких Каспаровых исторгли из чрева вчера? Ответ: двоих. Одному я крестный отец, а другому просто отец. Похороны были вчера, а мусор вынесут завтра. Мечта о тройняшках растаяла. «Волки» выиграли у «Суиндона». Вся надежда на Лоллу. She will deliver[305].

Тридцать человек перед «К-баром» белой июньской ночью, плюс я: за домом, мочусь желтым в чужой зеленый сад. Перед тем как опять выйти к людям, засовываю в рот сигарету, будто она — такой фильтр для человеческих взаимоотношений. Human League[306]. Меня вдруг охватывает желание сделать ребенка всем стоящим тут девушкам. Только вот с кого начать? Марри протягивает бутылку шикарному личику (ц. 60 000). Как будто это верный способ. Рядом какой-то бомж. На шее у него запертый велосипедный замок. Case Closed[307]. Я поправляю очки. И — оп-ля! Вот и Хофи. Облегченная.

— Давно я тебя не видел! Ты уже родила?

— Нет.

— Но по тебе ничего не заметно.

— Ага.

— Или ты свое пузо дома оставила? Оно у тебя портативное? Такая заочная форма?

— Ну, можно сказать и так…

— Аборт?

— Да.

— И мне ни слова?

— А я должна была тебе все сказать?

— Или хотя бы передать со своим папой. Он иногда заходит ко мне поболтать.

— Он говорит, что ты псих.

— Правда? Я… Я думал, он у нас специалист по зубам, а не по мозгам. С каких это пор зубные врачи стали решать, кто псих, а кто нет?

— Чтоб это увидеть, не надо быть зубным врачом.

— Значит, ты так решила. Что я ненормальный.

— По крайней мере, у тебя с головой не все в порядке.

— Ага, и поэтому ты решила сделать аборт? Решила не рисковать с сумасшедшей спермой?

— Вот именно.

Красный цвет с ее волос постепенно перешел мне на лицо. Злое молчание. Я бросаю недокуренную сигарету на землю. Меня начала бить дрожь. Я тщательно затаптываю ее ногой. Говорю, стараясь держаться спокойного тона:

— Уж могла бы мне и сказать.

— А я разве не сказала?

— Да, но ты уже там все сделала без меня. Могла бы уж поставить отца в известность. До того, как его сына выкинули в помойку. Он, может, сам бы донес его до мусорного бака. Воздал бы долг…

— До мусорного бака?

— Ага. Или куда их выбрасывают? В водосток?

— Эт-то еще что? Я же помню, ты сам хотел для этого вызвать службу по уничтожению вредных животных! А теперь еще обижается! Вот если б ты сам через все это прошел…

— У меня тут просто был напряг…

— У ТЕБЯ напряг?

— Ага.

— И какой же?

— С нервами. А еще с финансами. Я так долго и упорно трудился, чтобы собрать на алименты.

— Ну-ну… И как же ты трудился?

— Да стеклотару собирал… пробирки… из-под искусственных детей.

— Ах, вот как…

— Хотя они мне никогда не нравились.

— Кто?

— Да «Искусственные дети». Отстойная группа.

— Джизус Крайст! Остряк-самоучка!

Да, а ты — самодрючка. Она поворачивается и исчезает в толпе. Я за ней. Лечу, как мышь. Никогда не бежал за человеком, чтобы с ним поговорить. У меня плохо получается. А она заслуживает хорошего наезда. Летучая мышка нападает на лягушку в замедленной съемке.

— Эй, Хофи! Почему ты мне об этом не сказала?

— Ты хочешь сказать, ты был бы против?

— Против детоубийства?

— Ну, зачем так выражаться!

— Ну, затем, что… Не знаю… Может, ты бы одумалась…

— Если тебе от этого легче, то это был не твой ребенок!

— Правда?

— Правда!

— То есть как это, не мой?! — Вот те раз! Этот беременный живот целых полгода не шел у меня из головы, там даже опухоль из-за него образовалась, и вот теперь: здрасьте! Не мой ребенок! Какую кашу она там заварила у себя в голове? — А чей же он тогда… был? Кто этот счастливчик?

— Разве это важно?

— Да. Кто он?

— А ты ревнуешь? Только не говори мне, что ревнуешь!

На лице по имени Хофи появляется ухмылка. Она стала шатенкой. Как будто у нее на голове настала весна. Мне хочется подать заявку, чтоб эту женщину удалили путем аборта. Но сейчас, наверно, уже поздно. Говорят, в Советском Союзе такие заявки так долго шли сквозь колеса бюрократической машины, что, когда наконец приходило разрешение на аборт, ребенок успевал подрасти и пойти в школу. «Для того чтоб сработало, нужно время», — сказал Тимур.

— Ревную? Как тебе вообще удалось сменить отца ребенка перед абортом? Что это еще за новости науки? Такое дистанционное управление?

— Я только сперва думала, что это ты.

— Ну-ну… — говорю я, и вдруг у меня в голове происходит какое-то осенение. В моей голове встает подбородок с нервными окончаниями. Тридцать первое декабря… «Ты эту даму завербовал?»

— Это Трёст? — спрашиваю я.

Она не успевает сказать «нет». Для того чтоб проделать этот короткий путь от мозга до горла, лжи требуется больше времени.

Я иду мимо исправдома на Скоулавёрдюстиг. Я уже почти прошел мимо него, но повернул назад, подошел к дверям и нажал на звонок. Тишина. Я нажал еще раз. Домофон, мужской голос: «Да?» Я отвечаю: «У вас свободные места есть?» Голос в домофоне — как из бочки, как из самой нижней комнаты в аду. «В данный момент нет, все занято». Я: «А в ближайшее время будут?» Тишина, Звоню еще раз. Тишина.

Я иду по Скоулавёрдюстиг. На улице безлюдно и светло. Если бы все были часовщиками… Мне хочется громко закричать, чтоб было слышно над всеми крышами: «Я ЖЕ СКАЗАЛ! Я БЫЛ С ПРЕЗЕРВАТИ-И-И-ИВОМ!» Но я не такой. Я не стал. Все должны быть часовщиками. Краски и товары для рукоделия. Если б я умел петь и танцевать, я бы сейчас исполнил номер с припевом «Она от него избавилась». Но сначала — сигарета. Сигарета № 52 за сегодняшний день. Трёст с Хофи. Руби-Тьюзди! Колокольня церкви Хатльгрима приближается. Мимо проезжает машина, и я превращаюсь в пешехода, в такого «а-а, этот…», и на мгновение теряю способность сосредоточиться, если это слово тут уместно. Всегда, когда на меня кто-то смотрит, часть меня исчезает. Надо начать ходить с ружьем. Смотрюсь в стекло. Оказывается, у меня в руке стакан. Отпиваю глоток. Это мог бы быть джин. Ну да ладно… А теперь песня:

Однажды я подошел к ней в баре и попытался завязать разговор, —

Она от меня избавилась.

Потом она подошла ко мне и попросила взаймы, я дал ей денег на пиво, —

Она от них избавилась.

А потом мы пошли ко мне домой и спали вместе, и она забеременела, и я думал, что я стану отцом, и у меня родится сын, но —

Она от него избавилась.

Я начинаю представление… Но нет… На углу у «Амбара» (или там теперь другой магазин) я натыкаюсь на парочку, которая затем переходит Скоулавёрдюстиг. Я кричу им вслед: «Куда идете?» Девушка (ц. 15 000) оглядывается и с улыбкой кричит в ответ: «Трахаться!» Они смеются. Смеющиеся подбородки. А я остаюсь со своим стаканом — пробиркой — и выпиваю из нее искусственных детей. И вот стакан опустел.

Когда я прихожу домой и с сигаретой плюхаюсь на диван в гостиной, на столике лежит вязание голубого цвета. Значит, Трёст его сунул в Хофи. Которая, по идее, должна была быть влюблена в меня. Поэтому всегда смотришь женщинам между ног: чтобы их понять. Женщины — как выигрыши в лотерее. Ты думаешь, что выиграл весь призовой фонд, а оказывается, тебе придется его делить еще с пятерыми. Поднимаю вязание со столика. Не-довязанная кофточка. Размер: 0–6 месяцев. Примеряю ее. Она заклинивает на середине лба. Трёст с Хофи. Наверно, хорошо, что она уничтожила все доказательства в этом деле. Иначе вышла бы гремучая смесь. Хофи с подбородком. Я не настолько пьян, чтобы отрубиться здесь же на диване, и выхожу в коридор. Тихо-тихо нажимаю на ручку и открываю дверь в их спальню. Вот они сладко спят в белой ночи. Две женщины в супружеской постели. Моя мать и мать моего ребенка. Я вхожу в комнату, подхожу к окну и выглядываю. Июнь. И юнь. Цветы в саду. В саду сирень, и синь, и юнь. Они спят, прижавшись друг к другу, кажется, мамина рука обнимает Лоллу. Пошла моя матушка в лес Бианки. Две женщины в постели, и одна из них беременна. А над ними я — стою у изголовья с голубой недовязанной детской кофточкой на голове. Рукава торчат в стороны, как мягкие голубые рожки. Сын и отец… Судя по всему, я выгляжу как епископ какой-нибудь странноватой арктической общины. Я поднимаю руки. Я благословляю их. Благословенны будьте. Во имя отца и сына… Две женщины в постели, и одна из них беременна. Это будущее. Мама-1 и мама-2. Женщины сами будут все делать, будут ходить в банк спермы, а мы будем не нужны, нас забудут, задвинут, наши устаревшие причиндалы будут трепыхаться на ветру. Наши роскошные половые органы станут таким же пережитком старины, как ручка, с помощью которой заводится старинный «форд». Тогда нам, петухам, самцам, ощипанным каплунам, останется только вековать век на перилах балкона и пялиться в окна в часы телевещания. Когда будут рождаться дети: «А-а, вот зараза, мальчик!» Мне хочется заползти к ним в постель. Все должны стать часовщиками.

Утром мама будит меня, когда я лежу на Александерплац в Берлине: бомж под старым желтым покрывалом, а моя старушка Хрённ — под таким же покрывалом рядом со мной. Мы лежим на тротуаре перед супермаркетом. Я лег сравнительно недавно, потому что всю долгую и холодную ночь кружил вокруг Боно[308], падающего над Берлином в свободном полете. Боно был одет по-будничному, в темное шерстяное пальто, без солнечных очков, и во время падения держался молодцом, безупречно читал свой текст и запнулся только один раз, когда заметил меня, улыбающегося. Он падал с такой скоростью, что я не слышал его пения, но ошибки быть не могло, это была запись клипа для новой песни U2. Иногда он замедлял полет, переворачивался вниз головой и пел в таком положении. В конце концов я устал следить за ним и лег под покрывало на Александерплац. Хрённ улыбнулась мне, она была совсем такой же, как в гимназии. Под конец песни Боно медленно спустился и осторожно присел мне на грудь. Он без обуви, в одних носках. И тогда мама разбудила меня на диване в гостиной. У меня все-еще эта недовязанная кофточка на голове.

* * *

Мама отправила меня в Амстердам. С глаз долой? С Рози и Гюлли. Гомосексуальная поездочка в Амстердам. Такая как бы пачка с четырнадцатью презервативами для группового тура. «А почему бы и тебе с ними не съездить? Тебе не помешает». Лоллино пузо выживает меня из страны. Она уже на седьмом месяце. В самолете Рози покупает одеколон. Мы распиваем его над Островами Западных Людей, потому что Рози родом оттуда и сейчас день национального праздника, а они познакомились как раз на нем, через своих тогдашних девушек. «А-ах, хорошо! — говорит Гюлли, а потом мне, тихо: — Наверно, круто получится, если Рози сегодня вечером перднет мне в лицо». Мы хохочем, как два гомика и один курортник. Мое место у окошка, и я прикидываю: а что если мне кинуться за борт и по несчастливой случайности упасть на пограничный корабль. И на гулянье на День работника торговли — в инвалидной коляске, как какой-нибудь супермен, вот тогда у меня всегда будет шанс кого-нибудь подцепить… на сострадание. Все стюардессы — далеко за 70 000, хотя у них тут и дьюти-фри. Начинаю шелестеть газетой. В должность вступил новый президент. Олав Рагнар Гримссон. Вдруг я подумал: таким же я стану через двадцать лет. Я имею в виду не президентский пост, а лицо. Очки похожи, и моя старомодная стрижка в стиле Stray Cats вполне может перерасти в такую республику, которая у него на голове. На инаугурацию пришли двести человек, потребовались двести человек, чтоб усадить его в президентское кресло. Наверно, он так сильно сопротивлялся. Рози сидит около прохода и смотрит на всех, кто выходит в туалет. В эти дни у него зеленые волосы и летчицкая куртка. Кольца в носу уже нет. Гюлли сидит между нами, и татуировка у него на руке, по-моему, сжалась. Похудение. Он рассказывает мне, как встретил в Амстердаме Брайана Ферри. С прошлого раза рассказ мало изменился. Мы благоухающе сплочены, когда ступаем на голландскую землю. Рози и Гюлли подозрительно хорошо ориентируются в Схипхоле[309]. Таксяримся в гостиницу. Hotel Rosencrantz & Guildenstern. Постепенно до меня доходит. To me or not to me[310]. Это маленький аккуратненький домишко с жутко узким фасадом — умещается только кровать, — окнами на очень широкий канал. Парни целуются со штурманом в ресепшн, а я тем временем листаю «The Gay Guide to Europe»[311]. Спецвыпуск о бельгийских массажных салонах. У комнаты номер двадцать три, что дает слабую надежду, так как Кати появилась на свет в это же число в июле шестьдесят девятого. Обои в цветочек и донельзя истраханная кровать. Bring out the gimp[312]. Я растягиваюсь на ней и щелкаю по пятидесяти каналам. Два научно-популярных фильма о СПИДе, а остальное — какое-то бесконечное беспрезервативное вазелинное празднество. Эта гостиница, судя по всему, рассчитана специально на голубых. Мама решила сделать из меня гомика? Конечно, это спасло бы положение. Если б я вернулся на родину с зелеными волосами, кольцом в носу и лицом, красным и исцарапанным голландской трехдневной щетиной. По 52-му каналу, однако, просматривается какой-то намек на двуполый секс, и я оставляю его. Это — как чистейшая женская делегация на всем вазелиновом празднестве. Гюлли и Рози быстренько обустроились и вытаскивают меня в бар. В этом районе, похоже, власть захватило движение щетинистов, полон бар мускулов. Майки, распираемые мощными грудными клетками. Целый черничник любопытных глаз. Да… Быть гомиком, наверно, легче. Тогда у тебя каждый вечер есть шанс кого-нибудь подцепить. Бармен — светловолосый «чернец», весьма радостный, несмотря на то что под одним глазом у него вытатуирована слеза. Они говорят с ним: «No we quit the hair buisness, Rosy is working in a short-film and I am working on a script»[313], а потом говорят о нем: как он хорошо смотрится такой выбеленный.

В городе дым коромыслом от тусующихся людей — и этот запах заграницы: запах многодневного штиля и безветрия; после целого лета белых ночей так хорошо вобрать в себя хоть немного темноты, и мы идем с открытыми ртами и молчим, устав от перелета, вброд переходим море народа, рассматриваем ассортимент цветов: белый, черный, желтый.

Атмосфера потная и волосатая, ощущение — как под мышкой у толстухи, когда мы входим в квартал красных фонарей, где можно по-настоящему снять кого-то за деньги… а они небритые, стоят в своих витринах, и мы замедляем ход и пореже затягиваемся сигаретами, и мне хорошо, хотя, пожалуй, я употел в этой духотище. И все же я не бросаю свою кожанку. Форму просто так не меняют, даже во время игры на зарубежном поле.

В квартале красных фонарей атмосфера отличная, лампочки мигают: «х х х», и глаза под ними — тоже: дарят тебе на шестнадцати метрах столько же шансов кого-то подцепить, видеолавки манят тебя, предлагая семь тысяч совокуплений, и все так доступно, все разложено по полочкам, как в библиотеке, на любой вкус: большегрудые, мелкогрудые, безгрудые, двучлены, трехчлены, многочлены, на первом канале, на втором канале, на совмещенных каналах, с бабушками, с мамашами, с дочками, с беременными, с бритыми, с гермафродитами, онанизм, семяизвержение, гютльфосс, минет, а под прилавком — с собаками, тут я вспоминаю Парти, this is «Partis’ Paradise»[314], настроение такое дедморозовское, у нас тут Рождество, merry XXXmas, и ты превращаешься в такого исландского Деда Мороза, Нюхача, Гляделку, Ложколиза[315], и тебе хочется еще стать Ножколизом, Пудролизом, Грудохватом и приходить в мир людей каждый день до Рождества… да, невменяемое местечко! Из ярко расцвеченных бардаков запах спермоочистителя; в них стойла для людей расхлевлены по всему кафелю, и в них каждый дрочит как хочет, один на один со своим безмозглышем, и после каждой дойки это стойло как следует чистят, и скотоводы в дверях с улыбкой смотрят, как в бидоны и кубышки собирается урожай, который принесло извергнутое семя, и занавески на дверях клиентятся туда-сюда, и на улице симпатичные смуглые парни продают дурь, а на углу «чернец» продает день за ночь и шепчет, словно Оли-газетчик под колесами: «ЛСД, экстази… ЛСД, экстази…», а кайфопокупатели слоняются по бардакам, иногда заглядывая в какой-нибудь из них, руки в карманах: там мирно соседствуют купюры и фаллос, они ждут свою — грудастую, вот эту грудастую из Португалии, а шлюхи по-матерински выглядывают из дверей или сидят — толстомясые, слегка одетые, у окошка, оголив все свои пирожки, круто замешанное тесто, которое ненадолго поднимает тебя, как на дрожжах, и заставляет думать: «Вот моя жизнь, она висит на двух лямках, застегнутых на спине», и она улыбается тебе мозамбикски черными глазами и прохладной белизной зубов, и тебе ничего не остается, кроме как улыбнуться в ответ, хотя тебе хочется разрыдаться, рухнуть на колени и прямо здесь предать себя в ее руки.

Шлюхи устали после трудного дня в постели. «Еще один разок за вечер — и мне хана», — говорят они друг другу и стреляют друг у друга «Мальборо лайт», переговариваются на языке, столь же непонятном, как оргазмы, которые они выдали за день. Клубящийся гортанный говор. Голландский язык — это что-то такое из глубокой глотки[316].

Амстердамочки в основном тянут на 20 000, но стоят всего 5 000, условия весьма выгодные. Я не страдаю золотухой, но мог бы позволить себе раскошелиться на одну, только не уверен, стоит ли. Рози и Гюлли вознамерились навязать мне трех сестер Пойнтере (3×30 000) оптом, такое черное, как «Гевалия», спецпредложение. Но мне сегодня как-то неохота на охоту за бабами, мне больше хочется спокойно гулять здесь, на лоне природы.

В комнате в гостинице мы пьем «Джека».

— Ты на гагару никогда не ходил? — спрашивает Рози на каком-то языке Островов Западных Людей.

— Нет, — отвечаю я сухо со льдом.

— Надо это исправить. Значит, целью нашей поездки будет — пойти с ним на гагару.

— Да, кто этого не пробовал, тот не man with men,[317] — говорит Гюлли сквозь глоток.

— А по-моему, у них у всех пинка одинаковая, — отвечаю я, слишком довольный собственной игрой слов.

Они полулежат на кровати. Рози снял ботинки и смотрит беззвучный секс по телевизору, свисающему на какой-то виселице сверху на стене, выпал из общего разговора. Я сижу в кресле под телевизором.

— Это точно, it’s all pink on the inside,[318] — говорит Гюлли и закидывается чем-то белым из коробочки на ночном столике.

— А какой там вообще порядок?

— Ты что, никогда к шлюхе не ходил? — спрашивает Гюлли, отхлебывает, запивает таблетку.

Я прикидываю, что если он не предложил и нам по одной, значит, это лекарство.

— Нет.

— А тебе не хочется?

— Не знаю.

— Вот лично мне кажется лучше, если за секс платить. Это как-то более clean-cut. Count the money and come[319].

— А как же СПИД?

— Ax да. Но на это есть презерватив. Всегда надо с презервативом. А то не успеешь его ввести, как сразу — хоп! — и на тот свет.

Так говорит Гюлли. Рози в майке с надписью «Rainbow Warrior»[320]. Рози отводит глаза от экрана и смотрит в сторону, на Гюлли, который уже закончил говорить, а потом на его ноги, а потом опять на экран. Мы все обводим комнату взглядом. Мой взгляд останавливается на комоде, и я, к собственному удивлению, думаю о том, что там в ящиках темно. Я отпиваю глоток. Мы отпиваем глоток. Мы все выпили. Наверно, лучше сейчас двинуть собой в свою комнату. Но я закуриваю.

— Может, вообще не стоит к ним ходить. Презервативы — вещь ненадежная, — говорю я, вспоминаю Хофи и чиркаю зажигалкой. — Зачем еще платить за свою смерть?

Они раньше этой «сентенции» не слышали. Оба смотрят на меня. Рози смотрит на Гюлли. Гюлли тычет себя указательным пальцем в грудь, кивает и беззвучно говорит: «Let me know»[321].

— Разве у тебя… — выдаю я напополам с дымом.

Гюлли, как всегда, открывает рот, потом из него вылетают слова, как шум из раскрытого окна, издалека, из темноты:

— Да. У меня анализ положительный.

Окно полуоткрыто, и слышно, как по каналу идет корабль. А в остальном — как дома. Мы могли бы с таким же успехом сидеть в странной гостинице на улице Бальдюрсгата. Я делаю исключение из своего правила и заглядываю в глаза Гюлли, потом Рози, потом смотрю на стену над ними. На обоях много-много цветочков. Stone Roses[322]. Я говорю:

— О нет!

— Да.

Так говорит Гюлли. Мне кажется, что вся щетина Гюлли направляется против меня, и я соскребаю ее с себя ногтями, а внутри меня все кричит: «Нет! Нет! Нет!» У меня никогда не умирали знакомые. Только один несостоявшийся эмбрион, а еще папа иногда едва не подыхал с перепою. Так что это для меня новость. Наверно, это еще и потому, что он пока жив. Я не знаю, как мне на это реагировать, отпиваю глоток, но в стакане одна вода, весь лед растаял, пробую затянуться сигаретой, но только добавляю на нее пепла в придачу к тому, который забыл стряхнуть. Сигарета вдруг вся посерела и подряхлела, как будто в мгновение ока состарилась. Стало быть, Гюлли встал в очередь.

— Но каким образом?

— Да вот тут, буквально за углом.

— А ты? — киваю я в сторону Рози.

— У меня все тьфу-тьфу, или для чего я, по-твоему, волосы в зеленый цвет покрасил?

— Так вот что это значит!

— Йесс! Это значит «Good Fuck».

Гюлли смотрит на него. Я:

— А красный цвет?

— Suicidal Fuck. Желтый — Casino Fuck[323].

— Нет…

— Нет? Ты не представляешь, там же целая система, все эти кольца в носу и ушах, татуировки — все это что-то значит.

— Ну вот что значит кольцо в ухе?

— Это смотря по тому, сколько их. Например, три в правом ухе значат, что ты стопудово сможешь три раза, три в левом — что тебе нравится вчетвером, одно на брови — ты вуаерист, ну, подглядывать любишь, в губе — you love to[324] сосать, и так далее, и тому подобное…

Я смотрю на Гюлли. У него два кольца в левом ухе. У Рози в каждом ухе по два.

— А вот в носу кольцо?

— Это значит — нюхач, — говорит Гюлли и обращается к Рози: — Покажи ему.

— А вдруг не получится, — говорит зеленоволос в «гринписной» майке, облокачивается на край стола и отклячивает зад в сторону Гюлли, а тот тянет нос по направлению к заднице. Они на секунду замирают в таком положении, и мне приятно смотреть, какая это ладная и солидная пара. У Гюлли такой топорный нос. Да и нос ли это? Он им вдохнет — и сдохнет? Или он им дотягивается до другой жизни? Нет! Гюлли! Одноразовая душа в теле многоразового использования. Как и все мы.

— Ну что, уже? — наконец спрашивает Гюлли.

— Ага, — отвечает Рози как сквозь подушку.

И выпускает из-под задних карманов звук, впрочем, довольно тихий, как будто раздавили пустую упаковку из-под сока с трубочкой. Гюлли вдыхает потусторонний запах:

— Да, да. Это Calvin Klein.

Мы втроем радостно смеемся, и я думаю: «Вот он встал в очередь. Ему выдали номер». Я подавляю смех, подняв глаза к телевиселице, на экране какой-то умопомрачительный секс.

Рози умотал на какую-то барахолку, ему нужны для короткометражного фильма желтые штаны на помочах. У меня перерыв, и я опять бреду в мой невменяемый квартал, трижды прохожу мимо тринадцати витрин, думаю о Гюлли. Сестры Пойнтере какие-то все из себя тройные, они меня помнят. «Охаивают» меня: «Come on honey!» Я перед ними в трех штанах за три секунды — пан или пропах — и вдруг думаю обо всех этих шестнадцати арабах, которые потрудились над ними с той поры, как я рассматривал их вчера вечером, — и я сдрейфил и подался вон из квартала, радостный и все же немного обиженный. С проститутками вот в чем дело: если они с тобой флиртуют, это ничего не значит. Им верить без толку, главное, есть ли у тебя деньги. Покупаю какое-то пиво, а дальше ноги сами несут меня по городу, пока я не набредаю на интернет-кафе.

Я покупаю время в интернете, сперва проверяю свою страничку, потом посылаю письмецо Кати, говорю, что я в Амстердаме. Мне повезло, что я застал ее в Сети, ее носит по Европе.

КН: How are you?

Как у меня дела? Хорошо.

НВ: I am fine. How are you?

КН: I am fine. How is Amsterdam?

Как мне Амстердам?

НВ: I am not feeling very good.

KH: So you are coming to Budapest?

Для меня она слишком радостна, чтобы быть живой.

НВ: I don’t know.

КН: Actually I am leaving tomorrow. I will go to Zurich and then to Paris.[325]

Вечно ее где-то носит. Мы могли бы встретиться в Париже. Париж… Пока я с ней чатился, я слегка напивился, — хотя за границей я еще более безработен, чем на родине, — и жутко заскучал по телевизору. Вышел из интернет-кафе, триумфальный, как арка в Париже, немножко подвигал ногами по городу в поисках Музея Ван-Гога, про который Лолла говорила, что это полный отпад, но когда я наконец дошел до его крыльца, музей уже закрылся. В брошюре про Ван-Гога написано, что он был полным лузером, даже свою выставку в «Эдене» устроить не смог, а о том, чтоб бабы с ним спали забесплатно, даже и не мечтал, хотя одной из них он подарил свое ухо. Сомневаюсь, чтоб это был верный способ. Теперь осмотр всего его наследия занимает от силы минут пятнадцать. Самый знаменитый в мире голландец. От этого стало легче. Представил себе свой музей через сто лет, такое новехонькое сооружение со стеклянной крышей на том месте, где сейчас футбольный клуб. «Hlynur Björn Museum». У входа семиметровая пирамида из пачек «Принца», вокруг американки в нью-вейвовых шлемах и с хрустальными сережками в инвалидных шезлонгах до упаду кричат «вау». В этом есть какой-то намек на бессмертие. Вот тогда поговори со мной, Лолла! Когда всех моих потомков усыновят на постоянную работу в музее, или они будут жить только за счет воспоминаний о своем дедушке, то есть обо мне. А что по себе оставит Гюлли, кроме семи тысячи причесок в могилах нашего города? Может, сценарий, над которым он сейчас работает. Люди не начинают жить до тех пор, пока перед ними не замаячит смерть. А когда я начну жить? Я — который всегда знал, что я не только буду мертвым после смерти, но и до рождения я тоже был мертвым. Жизнь — это вспышка в долгой тьме. Свет, который ослепляет, и у тебя нет времени придать своему лицу нужное выражение или что-нибудь отрежиссировать. Ага, вот оно что. Свет, который ослепляет, — и поэтому я ношу темные очки. Только вспышка… и все притворяются, что им весело, глаза красны от натуги, на лице вечно это выражение, типа: «ах, как здесь интересно». А я не хочу улыбаться, когда меня снимают. Люди не начинают жить до тех пор, пока смерть не щелкнет объективом. «Потом снимки уже не проявишь». О чем это я? Люди не начинают жить, пока перед ними не замаячит смерть. Теперь она ждет Гюлли внизу в своем лимузине. Дала ему четверть часа на сборы. Не те ли это пятнадцать минут славы, о которых говорил Энди? Который все еще живет дольше положенного в своей военной дыре[326]. У него волосы серебряного цвета. Что бы это значило? Immortal Fuck?[327] Зеленые волосы. Рози вчера какой-то бред гнал. Хотя нет… У Ван-Гога волосы были суицидально рыжие. Он застрелился, как Курт Кобейн на лугу. «Знаешь, что перед смертью пронеслось сквозь мозг Курта Кобейна? — спросил Трёст. — Пуля!» Ха-ха. Я покупаю в магазине приколов пластмассовое ухо, прошу завернуть его в красивую оберточную бумагу. В витрине магазина телетоваров Карл Льюис на велосипеде в замедленной съемке в 8 метрах 50 сантиметрах от земли на Олимпийских играх в Атланте. Как вспышка. Слава — вспышка в замедленной съемке. И ее показывают снова и снова. С самоубийствами звезд вот что плохо — они никогда не догадываются это заснять на пленку. Здесь на всех углах стоит запах горчицы. На вокзале я меняю деньги на билет в Париж, и мне странно стоять с ним в руках. Когда я делаю что-то совершенно самостоятельно, то я уже как бы и не совсем я. Но это я сделал с ее подачи. Я не ждал ничего с таким нетерпением с тех самых пор, как папа решил съехать из дому. Когда Хлин Бьёрн топает прочь с вокзала, у него на душе светло. У эскалатора какой-то безрукий коллега просит подать ему в кепку, я подаю ему оставшиеся презервативы. Меня ждет Кати. И love. На эскалаторе меня кольнула совесть: он же безрукий, а я… но я рассуждаю, что дама ему поможет. Да, да, он просто обязан использовать эти презервативы. Из всех моих добрых дел ничего хорошего не выходит. Когда я выхожу на площадь, начинает накрапывать, как будто дождь нарочно поджидал меня. У домов в Амстердаме фасады лепятся друг к другу, как старинные исландские землянки. Капли весьма массивные, и я на всякий случай закрываю рот: боюсь подхватить СПИД.

Таиландский ресторанчик, официант — редковолосая куча молекул, говорит по-английски. У него глаза с поволокой. Эти глаза сюда волокли с самого Востока. Пальмы кланяются, на ковре тигры, на стене видеоводопады.

— We are three, — говорит Гюлли.

— Yes. Smoking section or non-smoking?

— Where is the gay section?[328] — спрашиваю я, и таец думает так долго, что его усы успевают подрасти, и наконец отвечает улыбкой.

Гюлли надо побольше есть. Он заказывает два главных блюда. Килограммы против смерти. Рози дает ему доесть свое мороженое. Гюлли надо выговориться.

— Это как проснуться после пьянки с жуткими угрызениями совести, которые не проходят. Это как будто тебя приговорили к вечному похмелью. Это как носить в себе старые совокупления. Да, это как беременность, только дольше. И кончается не родами, а смертью. Кто-то так удачно выразился, что жизнь — это линия между двумя хуями. Как же там было… А, вот: There are two dicks in your life: One who makes you and one who breaks you[329]. Но если б это был Рози — все было бы по-другому. Тогда бы я носил в себе Рози. Тогда я мог бы сказать, что умираю от любви. Я влюблен в этого парня.

Они сидят за столиком напротив меня и смотрят друг другу в глаза. Рози кладет ладонь Гюлли на плечо. Гюлли опять смотрит на меня:

— Я никогда не любил никого, такого, как он. А этот…

— Кто он? — спрашиваю.

— Сама Смерть со стоящим хуем. Нет, лучше так не думать. Скорее, мне его жаль.

— А как это было?

— Как? Незабываемо. Совершенно незабываемо, — отвечает Гюлли и смотрит на Рози, а потом на меня. — You will never forget it. You will always regret it[330].

Да. У Рози слабая улыбка. У Гюлли слабая улыбка. У меня слабая улыбка. Мы отпиваем по два глотка каждый, а потом я продолжаю расспросы:

— И… Ты с ним потом встречался?

— Ага. В прошлом году. Когда мы были тут в прошлый раз. Он послал мне стихи. Так что все путем.

Подходит официант и наливает в их бокалы красное вино, и я замечаю, что Рози смотрит на бесконечный водопад, который непрерывно льется на экране на стене, словно вечная жизнь или повторный показ.

— Would you like another beer?[331] — спрашивает меня официант с косоглазым акцентом и улыбается.

— Угу.

— Выпей лучше с нами винца, — предлагает Гюлли.

— Нет. Я от слабых вин и сам слабею.

— А оно совсем слабое, попробуй, — задушевным тоном говорит он и протягивает мне свой стакан.

Я беру его и подношу к губам, но в последний момент останавливаюсь и непроизвольно смотрю на Гюлли. Он понимает, в чем дело:

— Ничего, можно.

— Ты уверен?

— Уверен. Я даже могу тебе в рот засунуть язык, и ты ничего, не заразишься.

Не знаю, не знаю… Но поддержать больного друга надо, и я отпиваю глоток ВИЧ-положительной крови Гюлли. На вкус приятно. Простите меня, Эльса и мама, спасибо за счастливое детство, наверно, я зря отдал попрошайке презервативы, Катарина, — думаю я и глотаю. Вот и все.

— Yes okay, I will have some of his… no, some of this,[332] — говорю я официанту.

Мы выпиваем за ученых, чтобы они скорее нашли лекарство.

— А так я уйду раньше вас и буду там вас ждать, — говорит Гюлли.

Потом мы идем в какой-то караоке-бар, и Рози фальцетом поет старую песню Сильвестра. «You make me feel, so mighty real»[333]. Он клево танцует, от него все в восторге. Потом к нашему столику подходят двое желтоволосых.

Гюлли предпочитает вещи поспокойнее. «It’s my party and I cry if I want to. You would cry too if it happened to you…»[334] Но когда он опять садится за столик, глаза у него сухие. А у зеленоволоса, по-моему, в глазах что-то посверкивает.

В гостинице я раздеваюсь — почему-то нервничаю — и дрочу, лежа в постели, но ничего не выходит: первый раз за пять лет в чужой стране, наверно, потому, что Кати улыбается мне с зеленого экрана. На плечах у нее венгерка. У меня в Нем какая-то слабость — от любви.

Мне снится мама.

* * *

Париж — тоже город гомиков. Только еще роскошнее. И в нем тоже все дублировано на чужой язык, только французский, — еще большая дурь, чем голландский. Вспоминаю Мауни. Уй, иль э ля. Но название станции я, кажется, понимаю, хотя они даже такое простое слово, как «лес», и то умудряются писать по-извращенчески. «Gare de l’est»[335]. У них тут все не как у людей, вместо обычного exit’а[336] у них какой-то Sortie[337]. Я ступаю на хорошо прожаренный солнцем тротуар и минут семь-восемь полностью дезориентирован. Я понимаю, что я один. Ни Рози, ни Гюлли. Конечно, пассажиры в поезде не были моими приятелями, но по крайней мере с ними мы были в одной, как говорится, лодке. А тут я один, и все, что у меня есть, — номер телефона. Rikki Don’t Lose That Number[338].

Мне стало немного легче, когда я увидел «Макдональдс»: хоть что-то знакомое! А после пятнадцати минут в магазине «Интим-Эротика» настроение совсем поднялось. Когда он у тебя стоит — и самому как-то спокойнее. Здесь никто не умеет с тобой объясниться, и все же приятно оказаться в таком месте, где тебя никто заведомо не поймет. На родине все думают, что они тебя понимают, а здесь таких недоразумений не предвидится. Телефон-автомат не принял три вида монет, а карточку «Visa» не берет. У меня ушло целых два киловатта энергии на то, чтоб выяснить, что в Париже нет ларьков и телефонные карточки продаются только в барах. То есть в тех барах, в которых продают сигареты. Купить телефонную карточку по кредитке нельзя. Я решаю забить на это и посвящаю остаток дня осмотру достопримечательностей: самых знаменитых банкоматов Парижа. Я совсем заблудился (если это слово уместно в отношении города, в котором я смог бы худо-бедно сориентироваться, только если бы ядерщики с островов Муруроа[339] взорвали в нем в порядке испытания парочку бомб), — но вот я достал маны, — а мой «Tabac» к тому времени уже закрыли. Но вроде бы другой, в противоположном конце, еще работает. Сложная страна. На тротуаре стоят стулья, и все пьют кофе, хотя уже настало время ужинать. Колготок мало, что само по себе радостно. Из открытого бара — «Owner of a Lonely Heart»[340], песня Yes. Символично? Или «No»? Тротуары чертовски узкие, и иногда мне встречаются умопомрачительные суммы, от полумиллиона до 1,2 — самые высокие из всех виденных нами сумм, хотя они не идут ни в какое сравнение с ценой за Памелу: 4,7 млн. Француженки — капиталовложения на каблуках, только, на мой вкус, чересчур субтильные. В Париже, судя по всему, дефицит грудей. Всё какие-то птахи с ножками, как спички. У них спереди — по два крошечных кусочка. Наверно, исландцы могли бы здесь найти для себя хороший рынок сбыта, если уж на родине постоянно все урезают и говорят о недостаточном использовании сырья. Но в одежде француженки выглядят шикарно. Французские ароматические свечки.

Я еду в метро. А куда? А это тайна, покрытая мраком. Мраком за окнами поезда. Напротив меня сидит пожилая китаянка (ц. 3500). Она растрепанная, лохматые черные волосы и на коленях сумка из кожзама. Платье — бесцветность до коленей, короткие ножки болтаются на весу. На них старые кроссовки «Рибок». Ноготь на большом пальце у нее наполовину оторван: кусочек ногтя загнулся вверх и виден на фоне серо-бурого платья. Китаянка. Я смотрю на нее. Она быстро движется в сторону сквозь пространство. Глаза от скорости покосились, от неподвижности устали, мясистые губы пересохли. Кто она? Куда едет? Пожилая китаянка. Она — это я.

Я — пожилая китаянка.

Я — пожилая китаянка, быстро еду сквозь синюю тьму, и из нее торчит кусочек ногтя, который царапает воздух. Да. Я в своей жизни ничего путного не нацарапал. Вся моя жизнь — такая вот царапина в воздухе. На следующей станции она оборвется.

С какой-то дури я выхожу на той же станции. Иду за китаянкой по весьма религиозному эскалатору. На каком-то газетном углу я смотрю, как она исчезает в толпе, как точка в плотном тексте. Я прихожу в себя и сажусь на стул на тротуаре. Каким-то непостижимым образом мне удается заказать пиво. После одного стакана с меня слетает китайское наваждение и прилетает мое старое «эго». После четырех стаканов и четырех звонков по телефону мне удается достать мою венгерку. Голос еще более радостный, чем я опасался. Мама сказала бы: «Бойкая девчонка». Невольно представляю их вместе на свадьбе. Она назначает мне встречу сегодня в десять вечера в баре. Святый Халлдоре Кильяне! Надо, что ли, записаться на интенсивный курс, обучающий тому, как производить приятное впечатление. Но вместо этого я остаюсь сидеть под открытым небом на какой-то кочке, истекая потом под кожанкой, и хлебаю пиво. За соседними столиками — какие-то ароматические свечки. Какие-то люди с сигаретами. Как будто это прямо что-то такое особенное. Здесь умопомрачительный шум. Ревущие машины — гробы на колесиках на четыре посадочных места, — а на тротуаре бесконечный показ мод. Я провожаю взглядом задницы — одну за другой. Успеваю разглядеть две беструсовые. Бритва в Амстердаме. А зубная щетка скоро будет в Будапеште. Мне надо быть гражданином мира. Пришел цветочник, какой-то венесуэльский механик с кислой улыбкой, и я собрался купить Катарине розу, но он не подходит к моему столику. Вот зараза! Как ни крути, я всегда останусь самим собой. Хотя я и несносен.

Хотя я и несносен. Все прямо сговорились затащить меня в этот бар с каким-то алкашиным названием. «Пер транки». На пути туда я оказываюсь в давке на узкой улице, с трудом протискиваюсь мимо двадцати шести бигсайзовых грудей, которые выглядывают из дверей, полуголые. Секс-бизнес здесь не так высоко развит, как в Амстердаме, но проститутки шикарнее и почтеннее, и вид у них не такой потаскушный, иные могли бы запросто баллотироваться на пост президента Франции. Я рад за французский народ, что у него есть такие большие груди, и я в отличном настроении иду на свидание со своей интернеточкой. Заглядывать в секс-шопы, однако, не рискую — из опасения при выходе нарваться на Кати. «Ах, вот ты какой!» — по-венгерски. Женщины ведут себя так, словно секса в мире нет, только разве что в момент их оргазма. Что неудивительно, поскольку они свои причинные места могут увидеть только в зеркале с какого-нибудь извращенческого ракурса. Мы же — напротив: весь день у нас в карманах болтаются эти ключи. «Женщины против секс-индустрии». Зашибись! Святая Хофи допустила до себя Трёстов хвостик. Помню его в бассейне. Невелика птица. Причем неперелетная. Все же я стараюсь выкинуть из головы Трёстов член, прокладывая путь сквозь эту разношерстую толпу на пешеходной улице в Париже. На свидании с венгерской обалдэйшн он не к месту.

I’ve Been Through the Desert on a Horse with No Name.[341]

Когда я наконец дошел до бара, то опоздал на десять минут, и вся кровь у меня прилила к своему средоточию: сердце колотится, а все остальное обмякло, как будто между ног положили кусок теста. Я — Блин, только вместо «б» у меня «X» — для Храбрости. И сейчас, когда я вращаю очками, а вместе с ними и головой по сторонам, меня больше не зовут Хлин Бьёрн. Бар желтый, как фильтр. На маленьких круглых столиках стоят лампы под красными абажурами в белый горошек, «сладенькие», как сказала бы Хофи.

Возникают волосы. И: Хай! Она ниже ростом, чем я думал. Кати. Катенок. И все же, когда она улыбается мне прямо в лицо, у меня внутри — 6,2 по шкале Рихтера. Чтобы поцеловать ее, мне приходится наклониться, и я быстро подставляю губы, как-то по-детски нетерпеливо. Она отпечатывает на каждой щеке по мощному венгерскому поцелую.

— So you are Blinur?[342]

Она права. Два дружка за столиком, male и female,[343] меня несколько разочаровывают. Я здороваюсь с ними, прежде чем улучаю момент рассмотреть груди, которые целый год были сокрыты от меня по ту сторону экрана, Сети и океана. Оценить их объем трудно, синяя футболка просторная, хотя ее перерезает ремень от сумки наискось между волшебными бугорками, как ремень безопасности. Не могу сказать, прошиб меня горячий или холодный пот, а моя первая сигарета трясется, как сиденье в автобусе. Пока она растолковывает своим ровесникам причину моего появления в этом мире, я пытаюсь расслабиться и жду первых чисел. За нее можно дать 50 000. Нет, 60 000. Венгерский язык как бы промотан задом наперед. Это слушательный язык, а не разговорный. Слова выходят у них не изо рта, а из ушей и уже оттуда залетают в рот. Они берут все свои слова обратно. Ее друзья — какой-то «балласт». Жутко неинтересный контингент. Какой-то шахматист в очках, как у Элвиса Костелло, и чемпионка по плаванию (ц. 3500) с подкожными подушками на плечах. Похоже, что они — семейная пара. Интересно, какие шахматные фигуры вынырнут из нее. Однако мне по-странному приятно слушать их язык-конструктор, и я гашу недокуренную сигарету, чтоб зажечь новую, которая не так сильно трясется, скорее, мелко дрожит, скорее, включенный вибратор, чем сиденье в автобусе. За тем, как Катарина Хербциг огубливает свои слова, следит целая летающая тарелка с «Unun»[344]. Ее губы похожи на губы французской актрисы, которая играла в «Синем»[345]: глядя на них, забываешь, для чего человеку вообще даны губы.

— Have you been to Paris before?

— A? — очухиваюсь я.

— Have you been to Paris before?

— No.

— How do you like it?

— I like it. Now.[346]

У нее черные волосы. Прямые волосы. До плеч. У нее карие глаза. У нее прямой нос. У нее вычищенные зубы. У нее на лице ни грамма косметики. У нее на щеках ямочки. Она бойкая. Она смеется. Она какая-то вся здоровая и правильная, но вместе с тем озорная. Она курит сигарету «Салем», которая появляется между ее тонких пальцев как бы из ниоткуда. У нее под глазами и на носу веснушки, похожие на шоколадную крошку на каппучино. Она прелесть. Нет, она красивее, чем просто «прелесть». Она — черноволосое солнце. За нее можно дать 60 000, 70 000, 80 000, 90 000… За нее можно дать целый заем из банка (а выплачивать потом всю жизнь). Она — сокровище.

«I’m in love»[347], — думаю я по-английски. Для верности. Я освобожден от гнета секса. Все шлюхи мира мочатся за мое здоровье. Я чувствую, как частица радости просачивается из мозга в кровь. Похмелье ухмеливает прочь из меня, и сейчас у меня из сосков вот-вот закапают слезы. Мои ребра вот-вот сложатся в улыбку. Мама мия! Она касается меня кончиками пальцев. Она касается моей руки кончиками пальцев и одновременно продолжает обсуждать дела со своими друзьями. Ее касание глубоко трогает меня. Со мной случается легкий инсульт. Ее голос поливает меня, как поливальный шланг — кривое растение. Если б я купил акции на ее смех, я бы до самой смерти мог жить на проценты. Волоски на ее руке росли двадцать семь лет, и за все это время из-за них не разгорелось ни одной войны. Мама, ты была так добра ко мне, когда мы жили на улице Стаккахлид. Когда за ее губами обнажаются зубы, у меня перед глазами все бело, а в душе — как будто я с головой ушел под воду в закрытом бассейне. И надо мной дрожит доска, но я не чую дрожи. Я родился в 1962 году, и это позор. Позор мне, что я все эти годы зависал на фонарных столбах дома. Мне хочется домой, принять горячий душ и постричься, а потом пройти курс нетрадиционного лечения и после этого встретиться с ней, наедине. Хлин хочет в Хербциг.

Она рассказывает мне про свое путешествие. Это удивительное шествие. Катарина — такой человек, для которого затяжная поездка на поезде — как затяжка сигаретой. Все ее проблемы — это не проблема. Ее жизнь — ручей. Чисто, прозрачно и легко течет по проторенному руслу. А у меня — водохранилище. Со стоячей водой. Я чувствую, как мои плечи подаются в этом парижском баре, у меня за спиной — две мегатонны мутной воды, я чувствую, что запруду вот-вот прорвет. Ручей и водохранилище разговаривают. Она чувствует напряжение:

— You look different than I imagined.

— Yes?

— Yes. You look like an iceman. Iceman from Iceland,[348] — говорит она и смеется заливистым смехом. С мехом. — So different from what you write to me. You have everything inside. When I look at you I could never see that you make me laugh. I always like what you write. Some people are like that. You are inside-person. I like that.

— Yes?

— Yes.

— Well, I stay a lot inside.[349]

Она смеется. А Хофи бы спросила: «В каком смысле?» Я чувствую себя так, как будто мне удалось пробиться к славе за границей. Представляю заголовок в газете: «Вызвал смех в парижском баре». Я на верном пути. У них на столе пустые чашки из-под каппучино. Подходит официант, на лице у него: «Ну?» Зависает у нас над душой, и мы все оказываемся как бы покрыты его усами. Вдали кофеварки отрыгивают в чашки черноту, а за окном Старик разлил ночь. Мое лицо отражается в окне, а вокруг нас сидят курящие трепачи, загорелые кэмелы и аи pair с «Уинстоном», я больше не думаю о ценах, хотя за соседним столиком — какая-то хольменколленская[350] штучка. Официант превратился в Моисея на горе, навис над нами, как грозовая туча, ждет от нас десяти заповедей взамен своих десяти запонок. Мне хочется пива, но я указываю на чашку Кати, и она заказывает за меня: «эн каффе сильвупле»[351]. Я запишу серебряными чернилами. Все ее слова.

— Nemi works for a computer company in Budapest,[352] — говорит моя любимая. Значит, вот он какой, Немо.

— Oh yes? — Я совсем одурел от лав, поэтому говорю только «Йес». Улыбаюсь, как идиот.

Немо спрашивает с сильным прононсом:

— What do you do?

— I’m fine, — отвечаю я, и они все смеются.

Он уточняет:

— No, I mean work. What do you work?[353]

Я пытаюсь описать дело своей жизни попривлекательнее для девы:

— I am ту own company.[354]

Венгрия немножко замялась, потом Немо в очках, как у Костелло, спрашивает:

— Ah? What kind of company?

— Computers and collection.[355]

Чемпионку по плаванию зовут Юлия:

— I hear you have woman president in Iceland?

— Yes. We have one president for the women and one for the men.

— What about gays?[356] — озорно спрашивает Кати, и мне хочется встать и тут же перед ней совершить харакири, но я ограничиваюсь смехом.

А остальные не смеются. Значит, мы с ней уже как бы соединились. В глубине моей души одно большое «Йесс!»

— And there are по trees in Island?[357] — спрашивает шахматист.

«Island Records». Вот помню, сестра Эльса. Это была первая пластинка, которую она купила. «I’m on an Island»[358]. Kinks. О’кей. Я из Айландии.

— No, по. We have six trees but it’s true, it is hard to see them. They are not together.[359]

Веселый урок страноведения. Я легок, как ветер, я иду до ветра, вижу в сортире телефон и пытаюсь позвонить маме, чтоб она заказала банкетный зал, но телефон не принимает мою карточку, и я испускаю струю в дырку в полу. Да… Отсталая страна! Больших стаканов пива нет. «Принца» нет. Коктейльного соуса нет. Кетчупа с картошкой фри тоже нет. Ларьков нет. Видеопроката нет. Грудей нет. Мужских туалетов нет, вместо них какие-то «hommes»[360]. Унитазов — и то нет! Одни дырки. А еще строят из себя ядерную державу. И все же я пытаюсь оказать помощь слаборазвитой стране, направив свою желтую струю на остатки французского говна вокруг дырки. Привет из Ай-сландии. Как им не ай-ай-ай! Все эти роскошные украшения и голубые голубки, воркующие на всех возможных перилах, и выпендрежный дверной косяк в этом городе шестисот миллионов дверей, — и все это не что иное, как умопомрачительно дорогая декорация для какого-то носа с усами в ботинках 39-го размера, потягивающего красное вино, которое здесь — главная статья экспорта. Франция! Самая лажовая постановка в истории человечества! Даже не дали миру ни одной завалящей группы электронщиков! У немцев хоть Kraftwerk был. Депардьё в Голливуде… Зашибись! Неудивительно, что Кантона[361] свалил из этой страны. Но у них есть жара. На улице комнатная температура, можно ходить в майке, только здешние мужики для этого слишком голубые. Я прибавляю к этому безнадежному морю маек одну черную кожанку и белый свитер и очки-хамелеоны, как у Олава Рагнара. Мы гуляем, на моем сокровище короткая юбка и плоскостопные кроссовки без лейбла: в ее ногах что-то мальчишеское, и маленькая милая сумочка хлопает по ягодице — как на ее месте сделал бы и я. Мои глаза трепещут, как бабочки, при взгляде на ее лодыжки, и мы шагаем навстречу чему-то прекрасному, ее шаги легки, хотя она бредет по колено в моей любви. Ее голова мне по подбородок, а сам я чувствую себя так, будто мне до подбородка доходит море пота. «Where are we going?»[362] — спрашиваю я, таким тоном, словно речь идет о моем жизненном пути. Я читаю несколько надписей на майках, которые владыка космоса забавы ради послал навстречу мне по этим столетним булыжникам, написав на них ответы на мой вопрос: «University of Illinois» — «Yokohama Yachting Club» — «Doubter’s Choice: The Biggest Menu in America, 6014, Riverside Drive, Hamlet, Nebraska» — «Aarhus Children’s Theater Festival’ 96»[363], — а мои попутчики венгерствуют промеж собой. Рядом работает какой-то бигтаймский фонтан, вокруг шумящей воды грохот скейтов. Площадь. Мы садимся на какой-то камень неизвестной породы, в глазах у нас значок «Макдональдса», и я втыкаю в нервные окончания еще одну сигарету. Предпоследнюю. Я невзначай сел рядом с Юлией, и она минут пятнадцать мучает меня расспросами о деревьях на Поплавке. «But they are planting. They are planting»[364], — повторяю я, словно зануда гид, отвечающий туристам, и смотрю, как транс родом из какого-то Чуркистана изображает Майкла Джексона для двадцати семи зрителей. «Beat it»[365] — доносится из раздолбанного басами кассетного одра. И полная безнадега в двух парах штанов держится за руки впереди нас. Неизвестные нам люди, которые никогда не добьются известности. «Hlynur Björn Museum». Жалко мне иностранцев. Говорить не умеют, срут из дырки в дырку, даже матери-лесбиянки у них и то нет! Но смотрите: чемпионка по плаванию на меня запала. Она просит оставить ей адрес. Я представляю себе мамины объятия.

— It’s Hlynur Björn Hafsteinsson, Bergþorugötu, 8b, Reykjavík, Iceland.

— Is there no postal code?

— Oh yes. It’s hundred and one Reykjavík. I’m the one,[366] — отвечаю я и смотрю на последнюю затяжку «Мальборо» с желтым фильтром, вспоминаю шутку Тимура и начинаю тосковать по родине.

Я уже набрал двести килограммов, когда Катарина наконец-то (не прошло, как говорится, и полгода…) встает, и мне предоставляется возможность посмотреть на нее с точки зрения ребенка, которого мы с ней непременно заведем и которого, как ни странно, будут звать Йёрген. Она смотрит мне в глаза — если, конечно, они видны ей сквозь мои очки, — и я без понятия, о чем она думает.

Я без понятия, о чем она думает. Мы идем, и она рассказывает мне про своего отца, который работает где-то там с налогами, и про свою мать, которая когда-то была актрисой, и про свою сестру, которая нетрудоспособная, а заодно про новейшую модель венгерской инвалидной коляски, а я рассказываю ей про папу, который работает где-то там с бухучетом, и про маму, которая когда-то была the hottest thing[367] в Хунатинге, и про сестру, у которой муж недееспособный, а заодно про выкидыш, но про Лоллу и лесбиянство не говорю. Потом мы на протяжении двухсот метров обсуждаем Бьорк. А потом мы доходим до гостиницы, в которой они живут, и остальные догоняют нас, и мы стоим вчетвером, нас освещает вывеска, и мне нестерпимо хочется оторвать от рядом стоящей машины «дворники» и отлупить ими эту парочку — брасс и мат, — и загнать их в гостиницу: пусть там играют в свои подводные шахматы до посинения, но вместо этого я просто говорю «yes» в ответ на ее «It was nice to see you»[368], и «А?» — в ответ на ее «Where are you staying?»[369], и «Ай, ай!» — в ответ на ее поцелуи, и «Бай-бай» — когда она вместе со своими дурацкими друзьями исчезает в дверях гостиницы. Она уносит мои чувства сквозь открытую стеклянную дверь, и когда она скрывается, чувства летят обратно и шлепают меня по лицу, как натянутые подтяжки. Стереоскопическая боль. Я смотрю на вывеску. «Hotel des Hommes». А-а!

На часах в городе гомиков 0023, и дома на улице как раз этого года постройки. У магазинов двери как у гаражей. Я слушаю — и слушаюсь движений собственной кожанки. Ночь тяжелая, а жизнь легка. Все едут в деревню. По краю тротуара — невысокие коричневые столбы, или просто лбы. Пару-тройку их я пинаю ногой. Я на это не рассчитывал. Не предпринял на этот счет никаких мер. Из окна на одном из верхних этажей доносятся женские стоны, вопли о спасении. Я останавливаю своего Dead Man Walking[370], чтобы послушать, а заодно выкурить свою последнюю сигарету: последнюю в пачке и последнюю на этой планете. А там — посмотрим. Посмотрим, что там на других планетах. Хотя жизнь легка. Жизнь легка, с легкостью воспаряет из меня в небеса. Еще одиннадцать затяжек — и конец… Вопрос только, каким способом кончить. Здесь на ночной улице во Франции со вспомогательными средствами напряженка. Первое, что мне приходит в голову: залезть под «ситроен», присосаться к выхлопной трубе и ждать до утра. Но нет… Подходит прохожий — пятидесятилетний смугляк на последнем месяце беременности, такой турецкий колобок, — я останавливаю его и спрашиваю:

— Excuse те, but could you kill me?[371]

Он не понимает. Просто навостряет глаза вместо ушей.

— Execute. Could you execute me?[372] — повторяю я.

— Execuse? — басом переспрашивает он.

Я хватаю его толстые ручищи и хочу приложить их к своему горлу, но он шарахается и отпихивает меня. Я падаю на капот. Он ревет надо мной какое-то алла-балла и пинает меня в живот, и я качусь между машинами, лежу там и говорю: «Yes! Давай! More! Kill те!»[373] Он для проформы пинает меня в пах и по коленке и что-то гудит на своем языке. Я молчу. Потом он плетется прочь.

Я без движения лежу на асфальте между машинами. Стоны любовников на верхнем этаже все громче и громче. И я понимаю, что мне не хочется прямо сразу прощаться с жизнью. Это было недоразумение. Эти стоны тянут меня, как разорванные сухожилия у какого-нибудь слишком живого спортсмена. На краю могилы жизнь держит меня за сухожилия. Я чувствую, как по мере возрастания стонов сухожилия натягиваются и не дают мне упасть. При этих звуках меня наполняет странное блаженство, а может, женство. У этих винных хуиишек хорошо получается! Вспоминаю Оли и ту — голую в спальне на Снидменги. Утираю со рта слюну. Боль в животе и немножко в коленке. Пудовый турецкий кулак.

Я поднимаюсь на ноги, хватаюсь за живот, наклоняюсь над капотом, кашляю. Она там, на четвертом этаже, все никак не кончит. Женщина, которая вопит. Вдруг я вспоминаю про ухо, которое купил в Амстердаме, и понимаю, что я больше никогда ее не увижу, она завтра уезжает, так что…

Я спрашиваю у портье Хербциг. В номерах телефонов нет. Он велит мне просто подняться по лестнице. Номер 18. Мой день в 62-м году под знаком Водолея. Так-так… Я на неверных ногах водолеюсь вверх по лестнице. Я стучусь в эту дверь. С таким же успехом я мог бы покончить с собой. За дверью венгерская речь. Я говорю: «It’s me»[374], — говорю вполне серьезно. Ее нос — из дверей. Нос, который… «Can I talk to you alone?» — «Okay, wait»[375]. Когда она закрывает за собой, на ней белая ночная рубашка до коленей. Мы стоим в труднопроходимом коридоре с толстым кроваво-красным ковром и желтыми, как моча, обоями. «I wanted to give you this»[376], — говорю я и вручаю ей сверток. Она ласково улыбается, но становится серьезнее, когда принимается развязывать ленточку на упаковке, которая после поезда и целого дня в большом городе порядком поистрепалась. В упаковке человеческое ухо из пластмассы телесного цвета, по весу почти как настоящее. Под волосами — легкое удивление, а потом она откидывает их таким движением и с таким выражением лица, которое я с радостью посмотрел бы еще и еще раз по видео. Она одной ноздрей сдувает два последних волоска, потом опять смотрит на ухо у себя на ладони и тихонько хихикает. Сандра Баллок дает интервью каналу «Скай». Я слегка улыбаюсь, а она опять посерьезнела и посмотрела на меня. В каждом зрачке — по целой галактике. И где-то на одной из планет — моя жизнь.

Я тихонько рассказываю ей про Ван-Гога.

Мы уселись на мягкие ковровые ступеньки, она повыше — в уютной позе, колени под рубашкой, руки обхватывают их, пальцы ног сжаты, их десять, как баллов, они в двух сантиметрах от коленки, которую пнул турок, на штанах след от ботинка, — и тут мне становится абсолютно все равно, буду ли я жив следующие пятнадцать минут, и я говорю, как перед смертью: «I love you», только в последний момент у меня выходит:

— I like уoи.[377]

Но она все поняла. На ее лице вянет трава, а на глазах появляется такая пленка, будто слабый морозец сковал две радужные бензиновые лужи посреди двора. Она вся деревенеет и смотрит в свои коленки. Лицо скрывается за волосами. За сим — глотание комка в горле. Гостиничное молчание. Шорох кожанки. И она отдаляется от меня на одну веснушку, когда наконец поднимает голову и говорит, с волосами на щеке:

— I am sorry[378].

Через две разбухшие минуты она повторяет:

— I am sorry.

А потом: «I like you too, but…»[379] Я жду, но за этим «батом» ничего не следует. Тогда я спрашиваю: «What?»[380] Она отвечает: «I, well, I, I have a boyfriend»[381]. Оказывается, шахматист — ее благоверный. Спок! И мама. Спок и мама вместе на свадьбе в «Криптоне». Затем следует отчет о предыдущих возлюбленных, теплые слова в мой адрес и благодарности за мейлы. В промежутках: паузы, наполненные дыханием. Исландское дыхание на четыреста граммов тяжелее. Потом в дверях за спиной раздается голос Немо, и она говорит: «I have to go now». — «Yes»[382]. Ho потом она говорит: «Уэйт!»[383] — и распускается, как белый цветок хлопка в убыстренной съемке в документальном фильме на канале «Дискавери». Я остаюсь сидеть, прикусив язык. Она возвращается, я встаю, опять чувствую боль в животе. Она улыбается и подает мне тюбик зубной пасты: «The only thing from Hungary I have for you»[384]. Она гений! «Great. You are so… you are… Thank you»[385]. Мы смеемся, как брат и сестра. Потом она становится серьезной и опускает веки, наполовину скрывая зрачки. Расстояние от ресниц до уголков глаз длинное-длинное. Длиной в жизнь. Веки круглые. Как поверхность Земли. Расстояние длиной в жизнь. А я пытаюсь долететь до этой планеты из своей галактики: нервно вперяю глаза под углом восемь градусов в ее атмосферу, надеясь, что глаза не сгорят до того, как войдут с ней в контакт. «Аполлон-13».

— Good-bye, — говорит она с ударением на «good». Хороший «бай».

Я просто отвечаю «yes». Она целует меня в губы — внеземная мягкость, даже в космосе такой не сыщешь. Капитан Кирк в массажном салоне в «Криптоне». Мои прощальные слова текут по губам, как мёд:

— How do you say «yes» in Hungarian?[386]

— Igen, — отвечает она, быстро улыбается, а потом я провожаю ее взглядом по коридору.

Глубоко внутри меня — эхо двух тяжелых бронзовых церковных колоколов, когда я ЧУВСТВУЮ, как свободно болтаются ее груди. Она поворачивает ручку — и голову, — улыбается и наконец закрывает за собой дверь. Дверь захлопывается с двойным глухим щелчком. Как будто под кровью и плотью ломаются два позвонка.

Время полтретьего, и я на улице, и в руках у меня вся моя жизнь, а в придачу к ней наполовину выжатый тюбик зубной пасты из Будапешта. «Odol. Magyar Fogkrem». Ездить в бассейн на урок плавания в автобусе бывало весело. На всех аптеках в Париже мигают такие зеленые кресты. Я не имею понятия, что и как в этом городе открыто по ночам и в выходные, но мне нужно кое-что купить. Fogkrem? Фиг-крем. Смерть наступила в результате передозировки фиг-крема. На карте Европы в атласе Венгрия всегда желтого цвета. У нее в английском языке какой-то желтый акцент. Дело Гейрфинна[387] так и не раскрыли. Дядя Элли считает, что его закатали в бетон на лестнице на Баронсстиг. Женщина на верхнем этаже кончила и ушла. Я иду по направлению к другой жизни. Коленка вроде побаливает. Гюлли заразился СПИДом. Вот молодец. Теперь ему есть к чему стремиться. Мне хочется умереть от чего-то, что считается хорошим и полезным, от любви, например, или от лекарств. А еще этот Немо. Я уже был близок к цели. Но, наверно, не к той. По улице — эхо от «мерса» с лампочкой от такси. Во всех окнах свет погашен. Не понимаю, как можно согласиться на то, чтоб спать здесь всю жизнь. Многие в Париже занимаются тем, что отращивают бакенбарды. Что само по себе понятно. Им больше делать нечего. «Аполлон-13». Они в целости и сохранности вернулись на Землю. Но до Луны не долетели. Я не долетел до Луны.

Вот она.

Я должен был это сказать. Я не мог это сказать. Я этого раньше никогда не говорил. Хотя осилить «I love you» легче, чем «я люблю тебя». Наверно, это ничего бы не изменило. Теперь все кончено. Впереди ничего нет. Igen. Я бреду. Вот что это было. Только мрак. Все черно. И она тоже. Она (ц. 15 000) с пышной прической, стоит на углу, ее зубы — сияющая вывеска в ночи, и она говорит семь слов, которых я не понимаю, но значение которых мне ясно. Толстуха в облегающем. Глаза — без белка — два обдолбанных огонька. Ее высокие каблуки гремят, когда я иду за ней по улице. За училкой в кабинет директора. Я канаю за ней. Я заканываю в очень узкий коридор. Я канаю вверх по узкой лестнице. Ее задница — сама по себе, живет своей жизнью, у нее свой собственный характер или даже душа. Третий этаж. Комната — каюта, на полу коричневый ковер, стены и потолок тоже коричневые. Ворсистая безвоздушная пизда. Здесь кончили немало отважных мужчин. Она поворачивается ко мне спиной и пьет воду из пластиковой бутылки. Точнее, они: она и ее задница. Она одной рукой расстегивает молнию у себя на спине. Здесь все коричневое, кроме унитаза, который стоит рядом с каким-то допотопным ложем. А все остальное коричневое. Ее кожа, ковер, матрас… Это скорее похоже на ворсистую задницу. Зад у нее пышный. Этого у него не отнять. На нем можно удержать книгу. Он один тянет на 6 000. А ей тогда остаются 9 000. Она поворачивается ко мне — волосы распушенные, сама растелешенная, — в одном лифчике и туфлях. Она указывает пальцем на мою одежду. И правда: я забыл раздеться. Да, для этого, наверно, полагается раздеваться. Она своей улыбкой высвобождает меня из штанов, садится на биде и копошится там, пока я стягиваю с себя все остальное. В каморке становится чуть-чуть светлее, когда я заканчиваю раздеваться, и еще светлее — когда она протягивает мне ладонь. Я наклоняюсь к штанам за деньгами и кладу их в нее. Около пяти тысяч исландских крон. Значит, десять тысяч я сэкономил. Она прячет деньги и садится на матрас. Она искусно натягивает на хрен Бьёрна розовый презерватив. Особенно если принять в расчет, что ногти у нее длиной где-то семь сантиметров и зеленые. Она принимается за работу. Это так же возбуждает, как если б она надувала розовый воздушный шарик. Прическа на удивление жесткая, когда я касаюсь ее, чтобы от нее освободиться. Она поднимает глаза — губы размером с пончик. Хью Грант. Я стаскиваю с себя презерватив и ложусь на постель. Она смотрит на меня, белок в глазах поблескивает: удивлена, но все же вяло склоняет надо мной несколько секций своей кожи. Одна грудь слегка вываливается из лифчика и на мгновение прижимается к очкам, как подушка безопасности к лобовому стеклу при аварии. Чувствую, как ногти скребутся вокруг моей столицы, когда она пытается заставить Его подняться. В ее глазах я различаю три вида наркотиков. Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на заднице, а заодно немножко на грудях Хофи и Лолле на ковре, — пока у меня не встает в полный рост.

Сегодня он по длине равен ее имени: Катарина.

Она манит меня в теснину, а я по теснинам никогда не ездил, с меня уже хватит и этой тьмы. Так что я держусь проезжей дороги: той, по которой люди протискиваются внутрь и выползают наружу.

Ночь черная с розовой изнанкой. Это — как засунуть Его в рассадник вирусов СПИДа. Что мне как раз и нужно. Из пизды ты вышел и в пизду отыдеши. Она такая толстая, можно подумать, я оказался в постели с директором фирмы. Она стонет: «hugh!» А я грантуюсь на ней. Пластмассовые золотистые сережки. Это — как наконец встретить свою юношескую любовь. Наконец-то! Мы — хорошая пара. Черный хлеб, белый хлеб.

На розовом дне ночи — набухший от крови я, а где-то высоко-высоко в небе надо мной на белом лунном песке — тень американского флага. Из пизды на Луну. Из пизды на Луну взлетело человечество на крыльях НАСА, а я уже возвращаюсь. В черную дыру. В дыру черной. Медленно вхожу в родовой канал…

С проститутками вот в чем дело: ты за это платишь, а всю работу приходится выполнять самому. Не мешало бы улучшить сервис. Я быстро кончаю и ложусь на нее. Она что-то бормочет подо мной, но я не отпускаю ее и не вынимаю Его из нее, чтоб уж наверняка заразиться. Между Луной и пиздой. Зашибись! Она опять что-то бормочет, но я вцепляюсь в нее мертвой хваткой. В конце концов у нас дошло до драки. Она сильная, и я падаю со складчатой горы. Между шлюхой и стеной. Когда она встает, матрас слегка трясется. Слышу, как она выходит.

На нижней полке ночи — голый я, сжимаюсь в позу эмбриона, только что исторгнутый из чрева, в мурашках и в очках, с наркотическим соком на члене, в коричневой ворсистой каморке; иллюминатор, розовый и мокрый, исчез из моего поля зрения. Корабль отчалил. Мисс Ночь. Он плывет вокруг света по морям и мимо берега и не видит солнца. Я — навеки пассажир ночи, и все же думаю о доме, о маме, о том, что она подумает, когда с меня спадут килограммы и главврач будет вводить мне питание через вену. В темном кармане черной кожанки на полу спрятан весь мой свет в этой жизни, в раздавленном тюбике.

По настенному ковру из моих ушей разносится старая запись, тихое, приглушенное обшарпанное пение, Хёйк Мортенс с группой на танцах в старину: «Катарина, Катарина, тюбик пасты и мандолина, Катарина, Катарина, девочка моя»[388]. Засыпаю.

Меня будят злые зеленые ногти.

* * *

Я прибавляю на лицо две недели.

* * *

Лолла продолжает завоевывать пространство. Из нее торчат уже восемь месяцев. Самый большой живот в городе. Не прыщик какой-нибудь. Кажется, на всем этом вот-вот проступит лицо. Меня больше всего поражает, что кожа не лопнет. Она все еще работает и при этом каждый день ходит на какие-то курсы для сумчатых. Акранесец заходит в гости, воркует с Лоллой, пока мама варит кофе. Во всем у них одно сплошное «взаимопонимание». Я жертвую едва начатой серией «Стар Трека» и выхожу из комнаты. Его зовут Стебби Стеф. Это, стало быть, Стефан Стефанссон. Жалко, что над этим Стебби нельзя стеббаться. Я думал, это какой-нибудь весь из себя чернявый качок-футболист, но у донора спермы волосы и кожа серые, как цемент, хотя седеть он еще не начал. Такой норвегистый тип. Он выше меня всего на каких-то три сантиметра, но, судя по всему, именно они и решили дело. Мы здороваемся, как заведено у однопостельников. Глаза — на живот.

— Хлин, сын Берглинд, — ласково говорит Лолла.

— Здравствуй, — говорит донор спермы из Акранеса.

— Привет…

На нем какие-то чешки как у пешки. Какие-то стираные-застираные джинсы и невероятная светлая спортивная кофта. Я бы дал ему лет тридцать — вместе с кофтой. На мой вкус, этот Стебби Стеф — конченый цивил. Но студенткам Пединститута он бы показался симпатягой. Он мог бы играть в кино про викингов, только без реплик, или содержать крутой конноспортивный клуб, — хотя, судя по всему, ездят как раз на нем. Когда он садится — лошадиные ноги. Лицо пуховое, прямо из журнала про вязание, а может, про вязки; весь мозг из головы выдуло феном. Ему явно нечего сказать. Но Лолла почему-то верит в него:

— Ну, что ты скажешь?

Он что-то на это сказал, а что — сказать трудно. Его волосы почему-то притягивают внимание больше, чем то, что под ними. И все же прононс у него не деревенский, скорее такой как бы норвежский. Среди его волос вдруг отыскивается информация о том, что в эту страну он ездил учиться. На ландшафтного дизайнера. Вот-вот. Это как раз такой тип, от которого обществу никакой пользы, но его на всякий случай держат: вдруг пригодится. Когда кому-нибудь потребуется кровь или органы. Но ему и отдавать нечего. Кроме спермы. Совершенный донор спермы. Оцените коварство Лоллы, черт бы ее побрал! Она выбрала себе совершенно пустой экран, чтобы ребенку достались только ее файлы. Они перебирают будущие имена. Лолле хочется назвать его Халлдором в честь ее папы. У Дизайнера на этот счет своего мнения нет. Я молчу и смотрю то на ее пузо, то на его ширинку. Но никакой связи между ними не вижу. По крайней мере, такой связи, какая есть между мной и мамой. Мама настраивается на «демократичный» канал и улыбается Стебби Дизайнеру, явно чересчур натянуто:

— Ты знаешь, мы тебе всегда рады, — говорит она и наливает в его чашку кофе.

— Да, спасибо, — отвечает он, улыбается такой акранесистой улыбочкой и забеляет кофе молоком. Оно поднимается в чашке, как холодная сперма в горячей крови.

У меня изо рта вылетает:

— Эй… А ты уже раньше этим занимался?

— Чем? — спрашивает он.

— У тебя еще с кем-нибудь так было?

Лолла стреляет в меня глазами через стол, и я пытаюсь спастись, быстро улыбнувшись дурацкой невинной улыбкой. Дизайнер перестает пить кофе, ставит чашку на стол, поудобнее устраивается в своей кофте и без тени иронии произносит:

— А-а, ты в этом смысле… Ты хотел спросить, есть ли у меня еще дети… Нет, это первый…

— А ты никогда не думал посвятить этому жизнь? — продолжаю я.

— Не-е, одного раза хватит… — говорит он и смеется, как будто сказал что-то сверхоригинальное.

— А ты этим заинтересовался, Хлин? — спрашивает Лолла. С целыми 3,5 кг подтекста.

— Ага.

— Ты, наверно, хочешь его спросить, как именно он это сделал.

И смех.

— Попробуй. Это здорово, — ехидно прибавляет она.

Опять смех.

— Да я не о том. Я уже пробовал, — говорю я; на мне мамин взгляд.

— И что, не вышло? — продолжает Лолла.

— Ага. Хотя никогда не знаешь, вдруг от тебя кто-то забеременел… на стороне.

— Ой, правда? — невинно спрашивает мама.

Далее небольшая пауза, пока мне не удается перевести разговор обратно на акранесца:

— Нет. Я просто тут подумал о маме, что если ей опять захочется забеременеть, то, может, вот он…

— Да что ты! У меня других забот хватает, — со смехом перебивает мама.

— Да. Наверно, хватает, — говорю я.

— Хлин у нас юморист, — объясняет Лолла Дизайнеру, который сидит и смотрит на меня, как садовый архитектор.

— Нет-нет. Я тут подумал, а не стать ли мне донором спермы, — говорю я, когда мама отсмеялась, а Лолла отулыбалась.

Хотя неясно, понял ли Дизайнер мои последние фразы.

— Донором спермы! — восклицает Лолла.

— Ага. Или как это называется? Ассистент? Или… — Я замолчал, так и не сказав «спермопроводчик».

Однако между нами воцаряется беременное молчание. И мы все сидим, как семья дураков, мы втроем — как «белый сброд», род такой захудалый, что уже и плодиться не может, три последних динозавра на приеме у доброго ученого Стивена Дизайнерса, который решил спасти вид от вымирания.

— Неплохая, должно быть, работенка, — говорю я, чтобы разрядить атмосферу.

— Ах да, Хлин, ты же у нас безработный. Наверно, это тебе подойдет, — говорит Лолла.

— Ага. О такой работе можно только мечтать, — смотрю на донора, — сколько тебе… — отвожу глаза, — как ты думаешь, сколько за такое платят? — Реакция негативная. — У вас, ну, у тех, кто этим занимается, есть какое-нибудь объединение там? — Густое молчание. — Ну, профсоюз? Хотя нет, вы, наверно, по собственной инициативе…

Я закончил. Говорить о реакции трудно. Дизайнерс кашляет. Лолла смотрит на кофейник. Я наливаю себе кофе. Мама:

— Ну, как у вас там в Акранесе, садов много?

* * *

Я не могу определиться. Я не могу решить, надеюсь ли я на то, что Лолла не доносит этот плод именно из-за того, что отец — он, или наоборот. Не знаю, что лучше. Я его ненавижу. Дизайнерса. Я надеюсь, что отец не он. Надеюсь, что отец не он, и в то же время, что это не я. Я надеюсь… Да. Или как?… Наверно, нет ничего страшного в том, чтоб заиметь ребенка со своей мамой. Хотя нет… Он импотент. Его сперма застывает, как воск. В душевой в бассейне в Акранесе он беструсово машет своим садовым пустоцветом. Они так долго пытались… А сейчас уже поздно. Что сделано, то сделано. Или как?… Тимур — полная клиника. Его все время на чем-то клинит. Ему бы удалось обезводить Лондон.

Я стою в консервном Банке Исландии. Я тут, наверно, уже минут пятнадцать простоял. Видел, как Лолла идет по Лёйгавег. Я не смог заглянуть ей в лицо. Не мог смотреть ей в лицо. После того, что я сделал. После того, что случилось. Здесь народ снимает деньги и делает вклады. Разве то, что уже вложено, обратно вынуть можно? Как сказал таксист: «Сдачу давать правильно». Я выхожу, потом вхожу обратно. Пришел охранник с ключами. Банк закрывается. Я хотел бы, чтоб меня закрыли в банке. Чтоб меня положили на счет. Охранник спрашивает, закончил ли я свои дела. Выпускает меня. На крыльце я не могу решить, рискнуть ли мне пойти домой или спуститься на пристань. И я иду в «К-бар». По дороге утешаюсь тем, что в Париже заработал СПИД. «Для того, чтоб сработало, нужно время». Сказал Тимур. СПИД — не самый быстродействующий способ покончить с собой. На одну постановку диагноза уходит три месяца. Из-за бюрократии. Это как тот «аборт». Чтоб сработало, нужно ждать. На самом деле это даже и не самоубийство, а как бы запоздалый аборт. Смерть — это запоздалый аборт. Очень запоздалый. Через сто лет здесь на Лёйгавег всех заменят. Тогда по этой улице будет ходить совсем другой народ. Кто-то побежит мне навстречу, как будто это и есть жизнь. Ни с того ни с сего заморачиваюсь на том, какой они составят некролог для радио.

«Наш возлюбленный сын, отец, брат, зять, однокашник и однопостельник Хлин Бьёрн Хавстейнссон скончался в Центральной больнице 3 марта с. г. О времени и месте похорон будет сообщено дополнительно. — Берглинд Саймундсдоттир, Олёв Халлдорсдоттир, Халлдор Стефанссон, Хавстейн Магнуссон, Эльса Хавстейнсдоттир и Магнус Видар Вагнссон с детьми».

Магнус Видар Вагнссон… ему-то что делать на моих похоронах? И бабушек я забыл. Эльсе Хельсиноре, а может, Хельсингёр и Турид… Не помню, какое у бабушки отчество.

Как это — умирать?

«It takes a life, to die»[389], — сказал Гюлли.

Вхожу в бар. С экрана вспархивают какие-то австралийские куры. Сажусь рядом с Тимуром. Сегодня он уравновешеннее, чем всегда. Совсем заколдовался. Я спрашиваю его: «А может, нам это все хозяйство перемотать?» Сигарета дрожит во рту: тик, тик, тик…

— В смысле, повторить? А не надо. Все получилось.

— Нет, я имел в виду: отмотать на начало. Отменить.

— Отменить?

— Да.

— Нет, уже поздно. Point of по return will not return[390].

Датчане вернули исландцам манускрипты саг… Я отдаю ему кожаный магический предмет, а затем блюю в сортире. Не знаю чем. Я ведь ничего не ел с тех самых пор, как… Вот с тех самых пор. Я изблевываю из себя душу. Из-под очков выкатываются две слезинки. Слезы в блевотине. Это очень точно передает мое состояние. Эльса, Хофи… А теперь и Лолла. Climax Blues Band. Я утираюсь туалетной бумагой и незамеченным выхожу из бара. Но по крайней мере мне не надо платить до тех пор, пока «не будет виден результат». Надеюсь, что я сдохну до того. Отспидуюсь в мир иной. Хотя нет… Это все бред. В большем бреде я в последнее время не участвовал. Это был не я. Или… кем я стал? Все эти дни я набирался каких-то поганых воспоминаний. Сегодня с тех пор прошло два дня.

Трёст дал мне «э», а потом настал черед «б» и «а». Беспроволочный аборт.

Я вспоминаю. Аборт по телефону.

После девяноста минут на экстази я молниеношусь к его столику и говорю: «Сейчас или нэвер», а он отвечает: «Сейчас, сейчас». Мы назначаем встречу в четыре у него дома, но сперва мне надо зайти домой на Бергторугата и обеспечить «аксесс». Я прокрадываюсь в их спальню с пузырящейся газировкой в душе (Фу, слава богу! Обе спят!) и ставлю под кровать телефон, трубку кладу на пол динамиком вверх, чтоб он указывал прямо на пузо, в полном соответствии с предписаниями, а рядом кладу колдовской прибор Тимура, обшарпанную кожаную коробочку, в которой, наверно, камень из печени или почки какого-то девяностолетнего индейца, сложившего свою пропесоченную голову в красных солнцежарких степях Аризоны много-много лет тому назад. Потом змеюсь вон из-под кровати и через некоторое время львом вхожу в красную комнату на соседней улице, в которой живет Тимур, а под потолком подвешен мотоцикл. Зайти к нему домой — умопомрачительный бонус в этой сделке, и я долго впиваю в себя атмосферу и выспрашиваю его о вещах на стенах.

Вальдорф — примерно такой же тип, как сам Тимур, только худее. Монах-люкс в белом костюме, лысый, плакатно улыбается нам из-под своей ZZ-Тор-ной бородищи на заднем сиденье белого лимузина. У него фиолетовые очки, и там, где он машет из окна, поставлен кружок. Ему примерно шестьдесят четыре года. В сторону от плаката: в углу на полу печка от «Lincoln Continental» с бампером. Перед ним: полироль, тряпка и свечки в ряд. Алтарь. Пусть свечи горят. Или: надо полировать машину. Полировать машину.

Я спрашиваю про мотоцикл под потолком; он разобран на семнадцать частей.

— Это «кавасаки».

— Нет, я спрашиваю, почему он разобран и под потолком?

— Мотоцикл — это скорость.

— Да.

— А какую скорость он развивает?

— Такой мотоцикл? Не знаю. Наверно, триста…

— Двести miles per hour[391]. Скорость. Он под потолком. И разобран. Внешняя гармония, — говорит он и возится на полке; он на голову ниже меня, зато толще на две ляжки. Штаны с широким задом замечательно беспорядочны в этой вылизанной мансарде. — Ты какой-то нервный. Тебе надо успокоиться, пока мы не начнем. Марафету хочешь? — спрашивает он, держа в руке запыленный пакетик.

Я ни словом не обмолвился про свое «э», но интуиция говорит ему это. Да. Он знает, что делает, думаю я и сажусь на жесткий кожаный диван. Он садится на такой же стул. Между нами столик со стеклом. Здесь все так надраено и стерильно, от его лысины до какого-нибудь замороченного электрочайника у плиты в углу. То есть я не уверен, что это чайник, просто мне так кажется. Мы нюхаем кокаин. Внутри у меня растет неистовая скорость, но он прав, я как-то успокаиваюсь. Это — как когда сидишь в машине на скорости сто километров в час и вдруг она увеличивает ее до ста пятидесяти километров в час. И тогда ты успокаиваешься на заднем сиденье, и наступает полный штиль. Штиль на большой скорости. Мотоцикл у меня над головой собирается и отчаянно ревет, крутит колесами в воздухе. Мы двадцать минут сидим и слушаем это. Мне уже кажется, Тимур вот-вот заснет на своем стуле. А потом:

— Ну, как ты сказал, на каком она месяце?

— На седьмом. Семь месяцев и две недели.

— Ага. Всё будет тип-топ.

Он продувает свои прококаиненные ноздри. Потом берет радиотелефон. Держит его в руке и спрашивает меня:

— Ты телефон под кровать поставил? Трубкой вверх?

— Да.

Он нажимает кнопки; мне кажется, это не мамин номер, и я уже собрался вмешаться, как он говорит в телефон:

— Тимур… Да… Ты готов?… Потом… До пяти…

Он вешает трубку, с трудом поднимается и завешивает окно плотной черной шторой. Становится темно. Я отрубаюсь. Мотоцикл над нами как-то разряжает атмосферу. Но из-за шума у меня рябит в глазах. Снимаю очки. Опять надеваю. Сигарета курится сама по себе. Когда Тимур опять появляется в поле зрения, он сидит напротив меня с семью стаканами пива. Кажется. Белая пена — как свет в этой тьме. Он спрашивает:

— А этот, с подбородком, тебе знаком?

— Трёст? Ага.

— И что это за тип?

— Да так… Он спит с подругами своих друзей.

— Так я и знал. Какой у нее номер?

Я говорю ему домашний номер. Он набирает. Слушает. Тяжело дышит и с укором смотрит на меня:

— Там занято.

— Быть не может. Они обе спят.

— Обе?

— Да. Мама…

— Мама? Твоя мама? Это она?

— Да… То есть нет.

— Как это?

— Ну, она осталась у нее ночевать.

— I see.[392]

— Может, ты не туда попал? Набери снова, — говорю я.

Он набирает номер еще раз. Опять занято. Я ничего не понимаю. А он понимает. На Тимура можно положиться. Но я начинаю в этом сомневаться, когда он говорит:

— Неувязочка. Трубка снята. Я это уже давно не делал. Придется тебе к ней опять заскочить. Жди, пока я не позвоню.

Я очень быстро добежал обратно, потому что внутри у меня все та же скорость, но ключ и замок в отличие от меня не нахимичены. Так что пришлось повозиться с ними. Смотрю в утреннее непроснувшееся небо. Я знаю: я не ведаю, что творю — аборт маминой жене но телефону при поддержке клинического — заклинившего Тимуpa! Но иногда приходится брать дело в свои руки, даже если хочется сделать ноги… Вот что я хотел, да не решился сказать кому-то над крышей маминого дома.

Я лежу на пороге спальни и вытягиваю телефон за провод из-под кровати, словно подцепил на леску матку. Abba. Вдруг телефон зазвонил на полу. Я тяну быстрее. Но. Мама в постели всполошилась. Когда я говорю Тимуру «алло», она спрашивает меня: «В чем дело?»

Мизансцена такова.

Мама сидит в постели и застреманно смотрит на меня сквозь белый сумрак, а я в черной кожанке лежу на полу, дотянув провод до половины, и говорю по телефону — в полпятого утра. На кокаине и экстази, да еще только что обратился в лимузинную веру. Момент неблагоприятный. Она слышит, как я говорю:

— Слишком быстро позвонил.

— Хлин! — говорит она, а в глазах у нее номер телефона. Психиатра.

За ее спиной Лолла шелестит одеялом.

— Минуточку! — говорю я Тимуру, ставлю голос на «дэмедж-контрол»[393], а затем маме:

— Телефон был у вас… Это кто-то хулиганит с утра пораньше.

— Куда ты ходил? Ты только сейчас пришел?

— Да.

— Ты знаешь, который сейчас час?

— Нет. Часы еще не били.

— Давай ложись спать!

— Ага.

Я извиняюсь, ретируюсь с телефоном в коридор и закрываю за собой дверь. Закрываю путь к бегству. Объясняю Тимуру ситуацию.

— I see.

Далее молчание, весьма досадное, если подумать, что этот разговор должен был способствовать аборту. Я держу трубку на небольшом расстоянии от уха, чтобы, не дай бог, не абортировать себе мозг. Из черной пластмассы раздается шепот Тимура, словно very long distance звонок from hell[394].

Простуженный дьявол:

— Нам остается только одно. У тебя бандура есть?

Бандура? Я же не играю на музыкальных инструментах!

— Какая бандура?

— Хайфай.

Хайфай. Да, он точно ровесник Сида Вишеса. Родился году в 56-м или в 57-м. Урожденный Джон Саймон Ричи. 10 мая 1957 г. в Лондоне. Умер 2 февраля 1979 г. в Нью-Йорке. Очень запоздалый аборт. Экстази: улучшает самочувствие, повышает иммунитет и поднимает тонус. А еще укрепляет память.

— Стерео? Есть.

При чем тут мой стерео-проигрыватель? Что-то он с этим абортом начал слишком издалека.

— А до завтра отложить нельзя?

— До завтра? Нельзя. Я уже Органиста на это дело подписал. У нас же Operation «Desert Storm». У нас point of по return.[395]

— Органиста?

— You’ll see.[396]

Кончается все тем, что я поворачиваю колонки у себя в комнате в сторону стены спальни, скотчем приклеиваю телефонную трубку к отыскавшемуся у меня микрофону и подключаю к усилителю. «Включи на полную громкость», — сказал Тимур. Я жду, пока не раздастся звук. Какой-то невообразимый индейский вой. Очень тихий. Скорее всего, какое-то заклинание. Я наклоняюсь к склеенным трубке и микрофону и говорю: «Все в порядке: слышно», — и вздрагиваю, когда то же самое громко раздается из колонок.

— Так будет даже лучше, — говорит он. — «Банг и Олуфсен» никогда не подводит.

Я снова вернулся во тьму на улице Греттисгата. От матери. По матери. Но я еще не так тяжело дышу по сравнению с Тимуром, который по-прежнему сидит на своем стуле и по горло занят: тыкает булавкой в стаканы с пивом. Он протыкает все пузырьки воздуха. Надо, чтоб на пиве совсем не осталось пены. Оно должно совсем выдохнуться. Согласно инструкциям Вальдорфа. Я-то думал, это будет индейское колдовство и что им никто не будет руководить из белого лимузина. Но сейчас я вообще перестал думать. Только бы сработало! Аборт произведен при поддержке фирмы «Bang & Olufsen». Датчане крутые. Наверно, мы сможем разрекламировать это у них. «Abortal sound»[397].

Хотя нет… «Беспроволочный» стоит на столе на каком-то средневековом кассетнике, на котором написано «Sony». Индейское бормотание здесь чуть-чуть погромче. Я усаживаюсь. Мотоцикл снова разобран на семнадцать частей, и скорость у меня внутри снизилась до рекомендуемых девяноста километров в час.

Я заметил, что Тимур разделся по пояс. Но комикс у него на груди — который можно считать тату номер один в городе — рассмотреть не удается. Помню, как он показывал его гостям у Гюлли и Рози. Двое ZZ-Тор-овцев под мышками, с настоящими бородами, и один бритый — между ног. Так говорят. Я сам не вижу своими глазами ни их, ни Блонди на его лысой груди. Частично из-за темноты, частично из-за длинной бороды, а еще потому, что весь его жир трясется, пока он протыкает пузырьки в стаканах. Тимур! Второй такой экземпляр нигде не сыщешь, разве что в зеркале. Вместо слов — закуриваю. Он вздыхает. Нелегкая, должно быть, работа. Звонок в дверь.

Тимур весь преобразился, смотрит мне в лицо и говорит: «Это Органист. Открой ему». В его глазах огоньки сигарет.

Органист — здоровый лоб. Зубы на уровне моих глаз. Если смотреть на него, только и видишь, что одни зубы. Резцы размером с ноготь чернокожей шлюхи. Только они не зеленые, а желтые. Вокруг них кустится бородка. Он одет в такую же кожанку, как у меня, вваливается, ничего не говоря, несет свернутый целлофановый пакет. Он здоровается с Тимуром, а Тимур поднимает глаза и заглядывает в пакет:

— Сегодняшняя?

— Утрешняя. Двадцать часов, — отвечает Органист и относит пакет к навороченной кухонной плите, на которой, как я понимаю, кипит вода в кастрюле. Вываливает содержимое пакета в кастрюлю, оно с плюханьем бумкает на дно.

Я опять сажусь на диван и робко зажигаю сигарету. Этот Органист кажется мне каким-то знакомым.

— Ты не торопишься? — спрашивает Тимур и продолжает ковыряться в пене.

— Да не особенно. Я могу за этим последить. У тебя какой-нибудь гарнир есть?

— В шкафу над раковиной соус «Табаско».

— А картошка? Может, с этим лучше картошку?

— Ты есть хочешь? — спрашивает Тимур и смотрит на меня.

— Э-э, да, — отвечаю я.

Похоже, мне сейчас перепадет бесплатный ужин.

— Картошку, — говорит он лбу у плиты.

Когда Тимур опять откидывается на спинку стула, с него градом пивной пот. Он тяжело дышит. Весь блестит. Покрытая росой внешняя гармония. Я успокоился, главным образом из-за еды. Это как проснуться в дорогущей гостинице, плохо выспавшись за 17 000 крон, и утешаться тем, что завтрак включен в счет. Я уже настроился на аборт (что бы это ни было), но Тимур вытирает пот, осматривается и протягивает руку за маленьким пакетиком. Отдает его мне и говорит непринужденным тоном, как будто просит всего-навсего передать ему масло:

— Иди в сортир и дрочи. Задом наперед.

Этого я не ожидал! Не ожидал, что мне самому придется работать за те маны, которые я же и заплатил. Это как поход к проститутке. Ты же платишь, ты же и работаешь, не дадут расслабиться. Пакетик, явно из-под кокаина, пустой.

— Задом наперед?

— Да. Просто в другую сторону, чем обычно. Бациямастур.

Трудности — такие же, как всегда, когда ты на «э». Все так мучительно медленно. От того, что задом наперед, легче не становится. От того, что Органист стучится и спрашивает: «Как успехи?» — тоже. (На заднем плане слышно, как Тимур долдонит какую-то бодистскую мантру.) И совсем уж нелегко, если подумать, какие бешеные деньги я за это заплатил. Тридцать тысяч. Это, наверно, самый дорогой сеанс онанизма за это десятилетие. Над унитазом — поляроидная фотография с автографом, на которой Тимур и Блонди под солнцем. Он у меня уже начал побаливать (крайней плоти не нравятся движения в обратную сторону), но вот я наконец вышел из сортира с теплым веществом в пакетике. Тимур велит мне отдать свой надой Органисту. Я отдаю и сажусь. Тимур все еще корпит над стаканами. На столе двенадцать мокрых булавок. На пиве совсем никакой пены. «Пусть пиво стоит». Тимур берет свой радиотелефон и втыкает двенадцать пропивленных булавок в нижний динамик, сопровождая это какими-то индейскими заклинаниями. Органист все еще у плиты. Что-то готовит.

Когда Тимур воткнул в трубку последнюю булавку, телефон зазвонил. Как ужаленный кот.

— Разве ты еще не позвонил? — спрашиваю я, но тут же вспоминаю, что да, я же отвечал, лежа на полу у мамы, и я продолжаю: — То есть… ты трубку повесил?

Он меня не слушает, как и раньше. Отвечает на звонок, разговаривает с булавками: «Алло… Да… Нет, я на другой линии… Потом перезвоню… О’кей».

Аборт по телефону. Ну-ну… После этой шизы Тимур пытается напустить на себя вид крутого специалиста и спрашивает, с еще более серьезной миной:

— Ты лауднесс[398] включил?

— Да.

— Отлично, — говорит он, а потом чуть громче: — Обед.

Органист вносит дымящуюся тарелку и ставит передо мной на стол. Три картофелины, чуть-чуть соуса «Табаско» и какая-то непонятная короткая сарделька, сваренная на новый лад, белая.

— Eat,[399] — говорит Тимур.

Я вонзаю в нее вилку. Сарделька удивительно жесткая, явно не первый сорт. Сгусток волокон. Naked Lunch.[400] Они смотрят, как я это ем. Органист стоит надо мной.

— Что это? — задаю я естественный вопрос.

— Выпей пива, — говорит Тимур и придвигает ко мне стакан ногтями, как будто у него вместо пальцев крючки.

Мне становится не по себе.

— А его пить можно? Оно же должно было стоять?

— Нет, нет. Дело все в пене. Пузырьки. Их надо было убрать. Булавкой. Пузырьки воздуха. Пустота. Так что сейчас все будет. По телефону.

— Угу, — бормочу я с набитым ртом.

— Это как шарик. Что надо сделать, чтоб шарик лопнул?

— Проткнуть его булавкой? — спрашиваю я, довольный, что угадал, хотя это и несложно.

— Воздух. Ты протыкаешь в шарике дырку. И туда поступает воздух. Негативный. Negative air. Который его сдувает. И здесь то же самое. Откуда в пиве берутся пузырьки?

— Не знаю. Со дна?

— See?[401]

Не понимаю. Хоть убей, не понимаю. Я запиваю еду пивом, и они тоже берут по стакану. Мы молчим. У меня в животе растет какое-то удивление, и все же я смирился со всем и даже почти доволен приятелями. Сердце бьется как рыба об лед. Пытаюсь завязать непринужденный разговор:

— Органист! А почему тебя прозвали Органистом?

Он стоит надо мной, словно высокий столб из частей тела. Молчит, как Франкенштейн перед лицом своего создателя. Тимур:

— Орган. Organize. Органист. Понятно? Ты уже все?

Я уже все съел. Органист наклоняется над стеклом стола, описывая длинную дугу, и забирает тарелку. Мне становится немного тоскливо.

— Подыши в трубку.

Я рыгаю в трубку над головками двенадцати булавок.

— О’кей, — говорит Тимур и опять откидывается на спинку стула, погружается в транс с телефоном в руке.

Мало-помалу он начинает дрожать, его жир трясется минут семнадцать. Видимо, чрезвычайно важный разговор со стариной Дорфи. Я смотрю на Органиста. Орган-Часть тела… Стало быть, он у нас специалист по внутренним органам. Донор органов. I see. Мне сперва показалось, что он — всего лишь традиционный набор органов тела. Хотя нет… У него как будто чего-то не хватает. Наверно, он какие-нибудь органы уже продал. Ага, точно. У меня в животе растет беспокойство, и я встаю, шагаю взад и вперед по комнате. Органист ни с того ни с сего поворачивается ко мне и говорит:

— Меня зовут Хавтор.

— Да?

В комнате нагнетается жуткое давление. У меня закладывает уши. Я заглядываю в кастрюлю на кухне, Она полным-полна маленьких шариков, похожих на те, которые образуются, если дрочить в ванне. Пакет, который принес Органист, лежит полуоткрытый на буфете, из него воняет. Рядом с ним пустой сопливый пакетик из-под спермы. «Ну, погоди», — думаю я, когда Тимур спускается с маунтейна и выходит из транса с зубодробительными бодистскими распевами, сжимает в руке телефон и говорит:

— Сообщение таково: «Пусть пустота пустеет. Пусть пустота пустеет».

Потом он выкрикивает своим внутренним голосом какие-то индейский фразы, на удивление громко, и большим пальцем совсем утопляет булавки в телефонной трубке. Потом разваливается на стуле. Телефон зарыт в бороде. Пять сек. Я хочу спросить: «Ну как, уже все?» — но он перебивает меня на нервом же «н» и шепчет:

— Тсс. Не мешай. Пустота.

Беспокойство в желудке растет. Какого черта я съел? Вот именно, что черта. Органист Хавтор стоит надо мной. Стоит, и все. Внутри меня какое-то говно, а сам я в кино — или как? Дэвид Кроненберг[402]. Хавтор. Вдруг я вспомнил, что мы с ним встречались в Центральной больнице. Когда я работал в морге. И вот… Naked Lunch. И вот Органист превращается на моих глазах в один большой орган тела. Какой именно, сказать трудно, ой, давление в ушах растет, как будто мне в уши булавки воткнули, по шесть с каждой стороны, они вызывают в желудке позыв рвоты, и я пулей обратно в сортир, закрываю за собой, вожусь у раковины, открываю крышку унитаза, переключаюсь и блюю, блюю нажеванными волокнами, по пути теряю очки (если это можно назвать путем, колеи никакой нет), отходы, волокнистые жевки с твердыми комками, ломками, что же я такое съел, очки не тонут в параше, каше, рваше, настолько там мрачно, настолько там темно, настолько густо, я икаю, выуживаю очки, кашляю, исхожу слюной, если исхожу слюной, если это исхожу слюной, спустите меня в унитаз, умоляю, спустите меня вслед за этим в унитаз — а) хватаю туалетную бумагу, б) утираюсь, в) опять кашляю, г) вытираю очки, д) еще раз вытираю, е) жуть, ж) зародыш отправится туда же, з) избавь меня боже от таких передряг, в какую же историю я влетел, смотрюсь в зеркало белый как… как сарделька, да сарделька, вот зараза, тимур козел, я убью тебя, я убью тебя, дверь, вываливаюсь в коридор, в темноту и кричу, какого хрена…

Органист держит меня и зажимает мне рот. Чтоб его… Тимур вяло смотрит на меня. Я бормочу сквозь ладонь Органа и исхожу слюной. Вырываюсь, но уже не так сильно. Тимур подает знак. Орган отпускает меня. Я шлепаюсь на пол и почти всхлипываю:

— Какого… Какой хуй вы мне скормили?!

Хотя в этот миг мой рассудок так же далек от меня, как американский континент, я соображаю, что сейчас я, наверно, в первый раз вижу на лице этого дьявола намек на улыбку. Он тихим голосом говорит:

— Какой хуй?

А потом из него слышится писк: «Хуй? Хи-хи-хи…» Как если бы он дрочил своим заржавевшим болтом. Я слышу, но не вижу: пара «хо-хо» из Органиста на высоте 60 000 футов надо мной. Наконец Тимур выжимает из себя:

— Это не хуй. Обычная пуповина.

Я выхожу из «К-бара» с привкусом блевотины во рту и слезами на очках. В воздухе тоже какие-то осадки. Более-менее натуральные. А слезы — деланые. Чтоб было понятно, что ты жалеешь сам себя. Слезы — вожжи. От внутреннего коня: клячонки самосожаления, которую ты загнал. В угол. Дареному коню по зубам. Вот тогда — слезы. По каналу «Дискавери»: в Тибете нашли коня. Какой-то неизвестный науке вид. Вечно у них что-то новенькое. Идти домой нет сил. Брожу по городу. Вечерний Рейкьявик. Где ты работаешь? Я работаю над собой. Ты Хлин? Да, свернешь — Хлин, развернешь — блин. Блин! Rough Bоу. ZZ-Top Тимур. Экскьюз ми. Мама. Chat Channel. Блин! Кати перестала мне писать! И сейчас она, наверно, лежит в темноте, и в ее постели все тихо и Немо… Но может, она помнит меня. Может, она кусает ухо. Пластмассовое ухо Ван-Гога. «Он послал мне стихи», — сказал Гюлли. Может, от этого надо просто «отписаться»? Я сочинил только одно стихотворение:

Жизнь течет, Как сперма из пизды.

Я — не то, что я есть, а то, чем я не должен был стать. Я — который всегда считал, что я крутой. Ага. Они называли меня «медовый». Шлюхи в Амстердаме. Хлин. На мне свет хлином не сошелся. Я имею в виду тот свет. Постепенно темнеет. С горизонта исчезает белое. Как молоко из кофе в обратной съемке. Меня несет… Меня несет дальше по Лёйгавег. Навстречу призраки каких-то людей. С машинами все о’кей, они нормально работают. А вот у людей все шарики за ролики. Тимур. Я слышу шорох коричневого упаковочного скотча, который приклеили у меня внутри, а потом опять оторвали. Этот шорох… Вот что у меня на душе. Pfaff. A face is just a movable skin on a skull.[403] Но я иду по городу. Волк-одноночка в бесцельном блуждании… Хотя нет: мое блуждание — как такой скринсейвер на черном экране компьютера. Я гуляю по городу, чтобы потянуть время. Оттянуть время прочь от экрана, чтобы на нем не отпечаталась его фотография. Мама — это отец моего сына. Спок! И бог. Во что одет бог? Ах да, в белую футболку. Он добрый. Он наливает молоко на «Чериос» в летающей тарелке. «Мир Уэйна». MTV. «Мелроуз-Плейс». Вака. Теперь мне остается ждать ее совершеннолетия. Котята плещутся в аквариумах. Женщины в парфюмерных лавках плавают на духах. Карен Бликсен. Cliffhanger.[404] Клинтон. Clash и Билли Бремнер, Кавказ, «Creep», И Балда. И Брут. Brand New Heavies. Бивис, И Баттхед, И Billy Ocean sailing across[405], и Дитер серьезно Болен. Bach & Burt, и Джим Кэрри точит карандаш в Сбербанке под грудями Камерон Диас (ц. 3 900 000) в «Маске». Да. Не забыть свою голову. Не забыть. Джина Дэвис (ц. 900 000) в Лапландии. Со своим бойфрендом и бигтаймскими губами. Самыми крупными в тех краях. Ага. Обо всем себе напоминать. На каком-то жертвоприношении у лопарей ей дали попить оленьей крови. У нее есть цель. Ее жизнь не бесцельна. А я… Я — просто какое-то «я» в каком-то гигантском Йеллоустоунском парке. Я даже не в кино. И что все мои печали? Всего лишь муравьиное сердце в лесу. Под увядшей листвой. А в остальном на поверхности земли все о’кей. Не забыть мир. Прислониться к миру головой. Тогда станет лучше. Быть одновременно на всех канатах. Иное — старомодно и местечково. Локально. Значит, для тех, кто лакает. Зал суда в Бреше, за окном снежинки, провод в ухе журналиста и складки мантии адвоката. Не забыть их. НЕ ЗАБЫТЬ СКЛАДКИ МАНТИИ АДВОКАТА В ЗАЛЕ СУДА В БРЕШЕ. Я их помню. Складки на всех мантиях мира. Стараться. Как следует стараться. Размеры ботинок в арабских странах. Фехтование в Познани. Начальная школа на Тайване. Take That. Two Much. С Антонио Бандерасом и Билли Джин[406] и Боуи, Betlehem, Baywatch, Шейла Э. (ц. 120 000) и Сергей Бубка, и Бубба (ц. 150 000), и Бубби[407], и Бальдр с Кони[408], Кельты, Queen, телеканал «Син»[409], Шин — младший и старший, и Дэвид Лин в земле, и Мун Заппа[410] (ц. 500 000), и шестнадцать шестнадцатилетних девушек-одноклассниц в Сараево (ц. 320 000), и одна из них (ц. 20 000) с белокровием, и снег на аэродроме, закрыто, и войска ООН, Латунные глотки, «Лайонс» и голубые каски, а еще одна фотомодель из Акюрейри (ц. 300 000) с бровями в Токио стоит колом, как рождественский псалом. Я совсем сбрендил. «Безумец?» — «Скажи еще „безумный Гамлет“». Такой у нас с Лоллой был разговор. Гамлет — Гамлет — омлет — амулет — гам лет — хам лет — хам Леттерман. Я — хам Леттерман в Голливуде, с onliners from outer space и punchlines from hell,[411] на шутках выезжаю к бару, как истый «бугимэн», и заказываю двойной «Tambourine Man»[412] и говорю, выпьем, отравленное озеро Миватн[413], Манитоба и… Madness. One Step Beyond.[414] And hack again. I see. I see land. I am from I С land. I see…[415] Я вижу. Я смотрю. Я слежу за всем. О’кей. Я за всем слежу. Я за все в ответе. Даже за новый прыщик на лбу у подростка в Окленде. Он вскочил на лбу под одеялом в Сан-Леандро. Я там. Помогаю. Высасываю весь белый гной мира. Я один. Я — все. Кроме меня самого. Я — сто один. Вот так лучше. На всех каналах одновременно, и клубничная порнушка под сознанием позади них всех. Посмотрите, какой сброд!

Какой сброд бегает здесь со своими рюкзаками и со своим: «Да чтоб я да на такое пошел!..» И думает не о мире, а только о себе. Какой-то фил открыл окошко своего «БМВ» и трясет щетиной над каким-то радиоактивным радио. Встречный прохожий. Идет так, словно человечество никогда не ходило по Луне. Толстая фергюссон (ц. 17 000) прокладывает путь в магазин моды. Я смотрю на ее задницу и вычитываю, что мне хочется изнасиловать ее. Если у меня не окажется СПИДа, я стану маньяком-убийцей. Первым в нашей стране. Тогда первые полосы воскресных газет все будут моими. Но я бы тогда попросил не забивать квадратиками лицо на моих фотографиях. Но тогда мне — опять же первому в нашей стране — пришлось бы заняться экспортом: такая большая братская могила не поместится ни на одном отечественном кладбище. Мама, прости меня, пожалуйста! Я находился в состоянии наркотического опьянения. Под колесами. Только это не оправдание. Оправа Дании. Это не подействует. Аборт по телефону. Что я, с ума, что ли, схожу? У него в глазах было что-то дьявольское.

Моя жизнь — скринсейвер на экране компьютера. Смерть на минуточку вышла.

Я уже дошел до самого Хлемма. Без шлема. В куче хлама. Вот каково у меня на душе. Но вот из ларька выходит лицо и говорит: «Хай». Лицо — черепушка с вовсю работающими губами. Movable skin on a skull.[416]

После десяти слов я понимаю, что это Марри. Со своими глазами навыкате. Глазосушитель. Бодрый.

— Ну как ты съездил?

— Как видишь, вернулся.

— Ага. Давно я тебя не видел. Ты уж не пропадай, хоть появляйся на людях.

— Чтоб они на меня смотрели?

— Да, и ты на них. На нас.

— Я на вас уже насмотрелся.

Раз уж Марри вышел из ларька, мне ничего не остается, как войти в него.

В помещении какой-то общественный мусор, а за кассой две работающие жвачки. 15 000 и 65 000. Я заговариваю с той суммой, которая покрупнее, но отвечает другая. Какой-то плавленный жир с двумя сиськами в майке.

Я:

— Мне… «Принц».

— «Поло»?

— Нет, сигареты.

— Сигарет не-е-ет…

— То есть как это?

— У нас нет сигарет «Принц».

Я перегибаюсь через прилавок и шепотом говорю:

— Вот что. Если ты не дашь мне пачку «Принца» так же быстро, как в прошлый раз, завтра утром я тебя изнасилую.

— Ага. Жду не дождусь. Когда ты придешь?

— Рано. Ты проснешься оттого, что я тебе вставлю.

— Хорошо. Тогда и увидимся.

Мое лицо разгорается, когда я забредаю в отдел видеокассет, а в спину мне смотрит множество глаз. Мне это было не к лицу. Я сам себе не к лицу. «То Die For»[417]. Немножко хочется жениться на Николь Кидман (ц. 250 000). Может, это выход? Отбить ее у Тома Круза. Тимур мне поможет. Сварганит на булавках какое-нибудь мощное крушение вертолета. Вижу перед собой телефонную будку, и в одном ухе у меня раздается: Хлин, твоя мама на проводе. Я снимаю трубку, набираю ее рабочий телефон. «Вы позвонили в стол заказов. Часы работы с 9 до 16 по будням». Хофи. Я позвонил в стол заказов. Вешаю трубку. Трубку мира. Вот чем Тимур должен был закончить свое индейское колдовство. Я стою и смотрю в окно. Представляю себе Лоллу — такой, какой увидел ее в первый раз. Она медленно вошла в гостиную, без обуви, и сразу ненавязчиво напомнила мне гитарное соло в начале песни Харрисона «My Sweet Lord»[418]. Жду, пока не кончится песня. Потом звоню еще раз. Домой. Мама берет трубку:

— Алло.

— Это я…

— Ой, привет! Где ты?

— Я… Я был… Это был я.

— Что ты сказал? Где ты был?

— Я… Я только что тебе звонил.

— На работу звонил? Я сегодня пораньше ушла. Мы с Лоллой по магазинам ходили. За столиком и за всем остальным, что там нужно.

— За каким столиком? Столом заказов?

— Нет, мы его не заказали, а купили. Пеленальный столик. Придешь, я тебе покажу. Это прелесть. Ты домой собираешься?

— Ага.

— А что… У тебя что-нибудь случилось?

— Нет, нет.

— А что у тебя голос такой странный?

— Да ничего…

— Ну ладно. Пойду готовить еду. Ты до восьми придешь?

— Ага.

Зеленая майка в очках выпроваживает меня из ларька. Владелец. Я так думаю.

Я иду домой. И ною. Хлинический случай.

* * *

В одно прекрасное утро, в пятницу, в 17:30, я просыпаюсь с таким похмельем, что даже челюсти не подходят друг к другу. Я на этой неделе так мощно предавался возлияниям, что у меня изменился прикус. И превратился в привкус… Привкус огорчения. Меня мучит совесть. Когда я плетусь в сортир, на мне грохочут строительные леса. Я уже стал как Тимур. Даже пользоваться дистанционкой — и то влом. Телик для меня стал чем-то телесным. В «К-баре» у меня теперь постоянное сидение, а в стакане — трубочка! Недолго осталось до капельницы. Вчера мы с Тимуром семь часов сидели в баре. Он все это время говорил о «Космической одиссее». Стэнли Кубрик.

— У него неудачно вышло, когда обезьяна кинула в воздух кость и она превратилась в космический корабль. Она должна была ее подобрать, и чтоб она потом превратилась в сотовый телефон. Тогда было бы лучше.

Под конец мы очутились в какой-то замшелой пристройке на Лёйгавег, слушаем Милли Ванилли. Слишком глубоко нырнул в омут. Даже от кокаина и то начал засыпать. Впрочем, это неудивительно. Я стал клевать носом из-за того, что какой-то прополосканный дубиновед начал излагать свою теорию исландского гандбола: «Исландские гандболисты исчезли из поля зрения тогда же, когда в школах стали проходить множества». Проснулся на диване оттого, что хозяин дома стал лизать мне ухо. Глаза у него были такие парные и вареные. В это время года ходить в чужие квартиры на пьянки крайне опасно. Потому что в психбольницах пора летних отпусков. Хотя нет… Этот финал как раз хорошо передавал чувство, с каким слушают Милли Ванилли. «Girl you know it’s true…»[419] Я заткнул ему рот диском. С Uпип.

Наверно, как раз что-то в этом роде и нужно для того, чтобы ответить «да» на вопрос мамы (который она, скорее всего, задала просто от балды), хочу ли я поехать с ними на Мунадарнес, где они сняли дачу. Но когда я уже сижу на заднем сиденье, то чувствую, что мне как-то не едется; а мы катимся вдоль Квальфьорда, который я не видел года, если не ошибаюсь, с 89-го, тогда мы с Трёстом и Марри ездили в Хунавер и ели эту яичницу в К-вамс-Танго у Сигрун Mothersister.[420] Мне сразу стало не хватать табло. Горы так убийственно постоянны, глядеть на них скучно. Их не перелистнешь на следующий пейзаж. Но трава колышется. И на ней пасутся какие-то экспонаты. Двум из них — маленьким — мама сигналит. Лолла не только пристегнулась ремнем, перед ней еще и подушка безопасности.

— А бассейн там есть? — спрашиваю я.

Конечно есть. Меня пробивает дрожь при мысли, что мне придется трусить в это бассейновое варево в «Бонусных» трусах. Смотрю на какие-то хутора для деревенщин. Потом — короткометражный фильм о сенокосе. «С каких это пор такие большие головки сыра выпускать стали?» Нет. Мама рассказывает про новейшую сенокосную технику. Стога в вакуумных упаковках. По-моему, эти фермеры не врубились в то, что такое товарный вид. Зачем вы овечью-то еду в целлофан кладете, кладите лучше человеческую, для горожан! На указатели не мешало бы добавить английские переводы названий, для туристов. Этим я и займусь. Гора Эсья — Easy. Река Ватлау — Hardly River. Устье — Mouthwash. Гора Кидафетль — The Kid That Fell. Хутор Ингуннарстадир — Ingunn’s Place. Хутор Грязи — Shitfarm. Скопцова Река — Castration River. Мыс Ноунхёвди — Noonhead. Хутор Крюмсхолар — Crummy Hills. Хутор Горки — Garbage Hills. Н. п. Озерный — Pool Country. Гора Бёйла — Bowl. Хутор Стадарстадюр — The Place to Be. Ледник Ок — Okay. Мунадарнес — Lazyness. Хутор Кроппюр…[421] Вот одна отечественная шоколадная фабрика выпустила шоколадку с таким же названием… Захотелось сладкого.

Разговор в ларьке:

Мама: Ну, Хлин, курицу хочешь?

Хлин: Я невыспавшегося мяса не ем.

Лолла (смеется): Невыспавшегося? В каком смысле?

Хлин (оттягивается): Ну, знаешь, как их выращивают. Всю жизнь в помещении, в какой-нибудь фигне из реек под неоновой лампочкой, по шесть тысяч в одном зале, и все так трясут головой, как будто техно танцуют, для них, бедняжек, это такой непрерывный рейв длиной в шесть недель, а свет никогда не гасят. И потом нам это есть. Заносить в свой организм бессонницу. Я недавно про это передачу смотрел.

Лолла (прекратив смеяться): А ты стал защитником животных?

Хлин: Нет, скорее это меня надо защищать. От животных.

Мама: Ну хорошо, тогда купим мясо гриль.

Дача находится в такой дачной местности. Вокруг нее кустарник, как волосы на лобке голой страны. И такие скалы — мастерски сделаны. Я несу мясо гриль в дом. Мясо гриль. Еще неизвестно, какое это животное. Мне становится легче, когда я вижу в углу телевизор. Но смотреть его — одно разочарование. Лучше всего его смотреть, когда он выключен. Тогда оказывается, что это очень даже неплохой телевизор. Потом тебя зовут в бассейн, как будто это такая повинность. А плавки я забыл. Если можно забыть то, чего у тебя никогда не было. Выхожу в «Бонусных» трусах. Стараюсь побыстрее залезть в воду, чтоб никто не увидел желтого пятнышка у ширинки.

— Ничего, Хлин, даже незаметно, что ты в трусах, ты весь такой белый, ха-ха…

— Но он не жирный. Правда ведь?

— Это из-за курения, — говорят они обо мне.

Как будто я страдаю аутизмом.

Бассейн. Котел, из которого идет пар. Smoking Pot.[422] Это напоминает… Мы не забивали косяк с тех пор, как Лолла затяжелела. Если во время беременности ходить обдолбанным, то весь плод раздолбается. Наверно. Мама в цельном купальнике. Ф-фу! Лолла в бикини. Я предпочитаю смотреть на мамины груди, — наверно, из-за беременности. Я вижу их не в резкости, потому что очки запотели, и чувствую, как меня окружает та же теплая вода, что ласкает ее междугрудие. Может, карапузу удастся их пососать. Лоллино пузо покачивается на середине бассейна. Внутри нее Халлдор Стефанссон. Здравствуй! Вдруг я представляю себе хофийский живот. Вообще, странно, что кому-то не хочется иметь детей. «Если бы все так думали, что бы стало?» Во что бы превратилось наше общество? Наверно, надо просто вправить людям мозги. С помощью рекламы по телевизору и в газетах. Придумать слоган поярче: «Дети: капиталовложение с глазками». Чуть-чуть высовываюсь за террасу, во всю эту запущенную природу. Для нашего Дизайнера тут нашлось бы много работы. Хотя и так неплохо. Правда, тучки можно было бы поднять на небо повыше. Я имею в виду, из-за гор. На горизонте Бёйла — как опилась пойла, а на фоне этого классического пейзажа носятся взад и вперед птицы с какой-то авангардной музыкой.

— Ах, как здесь чудесно, — стонет мама.

— Ага. Освещение хорошее. А что это там за звук? — спрашиваю я.

— Это? Ручей.

— А нельзя его сделать чуть-чуть потише?

Мы лежим в воде до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщивается, как изюминки. Похмелье постепенно переходит в жажду. Когда мы входим в дом, мама делает «айриш-кофе». Мы говорим о Стеф-Дизайнере. «Ведь у нас все получится, правда?» Лолла говорит, что он живет один. Бедняжка. «Ему надо это дело поставить на поток», — говорю я. «Какое?» — спрашивают они. «Донорство спермы», — отвечаю я. Они разгорячились от исландской водицы и ирландского кофе, мы смеемся и пророчим ему успех в этой области. «У него так хорошо получается», — пищит Лолла. «Да, он далеко пойдет. У него хорошо выйдет». — «Нет, пока только вошло», — смеется Лоллочка-Булочка.

Потом они засыпают, а я сижу один в фирменной августовской полутьме со свечкой, весь какой-то человечный. В этой безлюдной местности. Преступное молчание. Высовываю нос в серую ночь. Бедные люди, которые тормозились и оттягивались здесь в доцементные века, когда единственная программа, которая ловилась здесь, была — рост мха на лаве. А извержения вулкана им были не по нутру. Я и природа Исландии: Чарли и леди Ди. Я выехал слишком далеко за границы телевещания. Дистанционка работает на расстоянии до десяти метров, а здесь расстояние сто километров. Но я взял ее с собой. На всякий случай. Опять включаю телевизор. Самая популярная на Первой программе передача: неподвижная заставка. Сериал о духовной жизни нашей страны. Святый Кильян — монах в монастыре! Я начал рассматривать сучки на стенах. Но они неподвижны… И это они называют «отдых». Придумал новое слово. «Отдыхать». (Это существительное. По тому же типу, что «благодать», «круговерть» и «муть».) У меня сегодня одна сплошная отдыхать. Я уже дошел до того, что стал читать книгу. «На берегах Бычьей реки» какого-то Стили Дэна. Пустота — как внутри выпитой бутылки. Я тешу себя мыслью, что сейчас скатаюсь в Борганес в бар. За глотком цивилизации.

Время — два часа ночи, а я начинаю помаленьку одолевать темноту на дорожке, ведущей от дачи. Я решил окунуться в жизнь. Вино и женщины. Нет… Я иду по белой полосе, иногда шаря в кустах вдоль асфальта, в поисках женщин. Я не настолько крут, чтобы угнать у них машину. Веселые будни нашего голубого острова. Вечер в пятницу, а я пляшу среди километровых столбов в глуши Боргафьорда. Йесс. Я взял с собой старый желтый плеер: других походных принадлежностей у меня нет, кроме новехоньких деревенских презервативов «extra strong» — на случай, если забреду к кому-нибудь в болото. В правом нижнем углу неба капелюшка света. На «Иксе» Prodigy. Палец в воздухе. Пытаюсь застопить машину. Две машины я сбиваю с толку — каждую новым пальцем — и решаю вместо большого показывать указательный. Сработало. Белая японская с двумя галогеновыми фарами: одна male, другая female.

— До Борганеса не подбросите?

Галогеновые супруги улыбаются. Я, наверно, слишком громко кричу. Вынимаю из ушей Smashing Pumkins. Мне отвечает female. Я назначаю за нее 40 000, хотя толком не вижу, какова картина в ее нижней части.

— До Борганеса, говорю, не подбросите?

— Борганес? Это в другую сторону.

— Ой, правда? А вы куда ехали?

— На озеро Хредаватн.

— Ну. Отлично. Не подбросите меня дотуда?

— Да.

— Лады!

Это, по всей видимости, хронические слушатели радио «Волна»[423]. Эрик Клэптон греет мне зад. И он, и она в безупречных белых костюмах, очень опрятные, но какие-то топорные. Слишком волосатые. Вибраторная пара. Бонни Тайлер (ц. 40 000) и Майкл Болтон. Кажется, в подголовниках и то больше смысла, чем в этих волосатиках. Но я все же уточняю — после нескольких километров:

— А вы женаты или как?

— Мы? Да, а что? — спрашивает она.

— Ну просто… Я так и знал.

Да, она ответила правильно. Она, наверно, могла бы быть продавцом-консультантом в супермаркете, а в обеденный перерыв устраивать стриптиз в гостинице. Они вместе хорошо смотрятся. Им надо стать хорошими супругами. Им надо положить вибратор на полку и нарожать кучу детей с сияющими светлыми головками. Галоген должен оставить по себе потомство. Для страны это полезно. То есть, конечно, Бьорк из их детей не получится, но мелкие звездочки — вроде тех, что помещают в прессе в рецензиях на фильмы, — может, и выйдут. Бонни Тайлер передает мне на заднее сиденье бутылку «Калуа». Когда я глотаю, мы уже приехали.

Кафе на озере Хредаватн. Последний бар в долине. В зале человек семь, считая нас и Джона Леннона. «Free as a Bird» from the grave.[424] И при этом он здесь самый живой из всех. Весьма и весьма цивильная обстановочка. Галогеновых супругов быстро перехаивают за другой столик, где уже сидят пять человек. А еще здесь два голландца-велосипедиста, рассматривают карту. Небось экстази ищут. Я робко подхожу к стойке. Пиво мне подает «мисс Биврёст»-96. Она 60 000. Я пробую зацепить ее:

— Постой-ка… Ты в Биврёсте[425] училась?

— Да, — отвечает она, по-товарищески бодро, — а ты там тоже учился?

— Я? Нет.

— Значит, ты, наверно, приятель Гёйри.

— Какого Гёйри?

— Ну, Гёйри Б. и всей этой компании.

— Нет.

— Ой!.. — Она краснеет. — А я… я думала… да… э-хе-хе…

Она тормозит, и я торможу, и я нечаянно обкуриваю ее своей сигаретой, а потом стараюсь как можно лучше отрепетировать задание: донести пиво до какого-нибудь столика в надежде услышать от галогенов: «Садись к нам!» Но они ничего не говорят. Ну вот, а я-то думал, они мне друзья…

Я сижу один в течение нескольких стаканов. Бонни дважды смотрит в мою сторону. В первый раз я улыбаюсь. Я весьма скучно пьянею. Но здесь все же лучше, чем на этой даче. Здесь хотя бы в поле зрения несколько тысяч крон. За стойкой «мисс Биврёст». Извини меня! Мои попытки приставать к девушкам такие дурацкие, что жертвы и то за меня краснеют. Все мои «кадры» оказываются засвеченными. Анна звонила мне, сказала, что ее мама собирается заявить на меня в полицию за «попытку изнасилования». Руби-Тьюзди! Я стал обдумывать, что бы сказать в оправдание. Не получается войти в контакт с людьми… Попытка войти в контакт… Быть честным в отношениях с другими… Быть честным по отношению к своей совести и желаниям… Просто голая и чистая любовь к человечеству как таковому… Ага! Пришли две с Песчаной Косы (2×25 000), стоят у стойки. Песчаные и косые. Пьяны в задницу. Одна из них таращит глаза. У другой под глазами круги. Наконец у меня появилась какая-то цель в жизни, по крайней мере до трех часов. Я несколько раз раздеваю ее, а потом опять одеваю. Ту, которая с глазами. Ей это, кажется, нравится, она наконец слушается меня, подходит и садится:

— А-ай… Можно с тобой сесть? А чего это ты в помещении в темных очках?

— Потому что здесь музыка плохая.

— Тебе битлы не нравятся? Ну и ну! А кто тебе нравится?

— Халли и Ладди[426].

— Ха-ха-ха, Халли и Ладди! Ха-ха-ха! Знаешь, а ты мне нравишься, ты прикольный парень!

Небольшая техническая накладка. Она совсем мертвая. И я больше не могу валандаться на ней. Что я в ближайшем будущем кончу, кажется, исключено. Но главное даже не в этом. Палатка расползлась и стала протекать на нас в тот момент, когда она сдохла. У меня на заднице холодная мокрая оранжевость. Это как находиться между яйцами и плавками. Эти две с Песчаной — Косые плохо поставили палатку. Даже на одну ночь — слишком плохо. Эту зовут Ханна. Я все еще внутри нее. Прямо хоть бери и пиши репортаж в глянцевый журнал. Я слегка царапаю ее; это скорее можно считать оригинальной попыткой оживления, чем воз буждающим средством. Это как секс в утробе матери. Не могу сказать, что я от этого в восторге. Жутко громкий шелест. Я с трудом вытягиваю презерватив из нее, себя из презерватива, штаны на ноги. Привет парусиновой фабрике «Эгир»! Что делать с телом, вот в чем вопрос… Я предпринимаю поиск ее трусов, но безрезультатно. Джинсы: если мне удастся ливайсировать их даме выше коленей, можно считать меня героем. Потому что выше начинаются необъятные целлюлитные просторы, в этом оранжевом освещении еще больше похожие на целлулоид и чрезвычайно труднопроходимые для человека, для которого и самому-то одеваться каждый день — уже подвиг, куда уж ему одеть целую толстомясую женщину, мертвецки пьяную, в сломанной палатке посреди мокрозадого Боргарфьорда в половине пятого утра. На шестом сантиметре выше колена я сдался. Укутываю ее расстегнутым спальным мешком. На ней пуховик, а под ним кофта. Я разворачиваю ее и смотрю, какие у нее груди. Напоследок. Они без лифчика и больше, чем я думал. Пока я брожу по ним рукой, обдумываю продолжение. Мертвецкие груди. От них какое-то другое ощущение. Как будто это еда. Я тщательно упаковываю их, и всю ее, чтоб она не замерзла. Ханна, ты у меня девятая! Да. Лолла была седьмая. Анна восьмая. В этом году у меня были три! Мне надо написать в журнал статью с тремя заголовками: «Любовные похождения Хлина Бьёрна. Значительные успехи. В два раза больше партнеров, чем в то же время в прошлом году». Шлюху я не считаю. Не думаю, что мама будет в восторге, когда прочитает в журнале про то, как я к ней ходил.

На то, чтоб поправить палатку и столбики, у меня ушло по меньшей мере две минуты. Не был я скаутом, да и не стану. Не будь готов — никогда не готов. Потом я воздаю Ханне последний долг. Наверно, я никогда еще так хорошо не расставался с женщиной. Но это обесценивается тем, что она дохлая. Хотя сношения с такими — самое сносное из всего. Только вот срубилась она рановато. Кладу презерватив в карман ее пуховика — на память. Привет от Хлина Бьёрна.

Я выползаю из палатки, как новейший вид бабочек, который вывели ученые, и теперь эта бабочка вылупляется из оранжевого пластмассового кокона. Бабочка в очках, со старомодной прической в стиле Stray Cats, двуногая и бескрылая. Бабочка-Франкенштейн. Ученые, наверно, разочарованы.

Утро отвратительно. Белокровие. Белый мокрый туман. Идет даже не дождь, а какая-то пыль. Я вытираю очки о свитер и осматриваю местность. Других палаток нет. Куда делась ее подруга? «В туалет пошла», — сказала Ханна. И больше ее не видели. Да. Наверно, в кафе на Хредаватн в туалет ходить опасно. Я слышал много историй о людях, которые пошли туда, а обратно уже не вышли. Думаю я и тянусь за сигаретой. Ханна лежит на полу в палатке, как такой оранжевый курган времен заселения Исландии. Это что, такой сайн? Нет… Моя ВИЧная сперма там, где ей положено быть, а презерватив остывает у нее в кармане.

Я бреду обратно к домику. Нет… Техника что-то надо мной издевается. Инопланетяне улучили домик к себе в тарелку. Да, туалет там и впрямь был какой-то подозрительный. И дорога тоже скрылась под лавовым полем. Я решаю воспользоваться походными принадлежностями: включаю плеер. Радио «Икс» тоже исчезло в тумане. Из-за погоды. Ловится только «Центральный» канал, и по нему гонят какую-то пургу. Как будто тут и без нее осадков мало. Я решил повернуть назад к палатке. Я — выходец из тумана. Теперь я — призрак. Живи и радуйся, милая Ханна! Туманище окутал все. Похоже, здесь снимают какую-то передачу. Скрытая камера? Хемми Гунн[427] притаился за пригорком? Старик развлекается со своей дистанционкой. Послал меня в какую-то довольно скучную серию «Спасения 911». Тоже мне, юморист выискался! Быть того не может. Чтобы я — заблудился! В какой-то необъятной лав… овом поле. Исландия — как замороженный труп. Лавовый узор из дрожи, и слепая вошь в кожанке — я ковыляю. Вслепую прохожу еще пару шагов. Я — проходимец. А Старик наверху напускает из театральной машинки еще дыма. Гелиевый туман вползает в мо… зги. Теперь я понял, что значит выражение «зги божьей не видать». Значит, я заблудился. О’кей! Попробую поставить себе более простую и достижимую цель. Отыскать путь в карман за сигаретой мне удается. Уже хорошо. О’кей… Как бы на моем месте поступил Тарантино? Он бы пошел туда, куда полетит дым от сигареты. Дым тянется влево. И я тоже.

Ник Кейв[428]. Я сижу задницей на каком-то наросте в пещере, которая больше всего напоминает бар, который когда-то был на улице Триггвагата, только там стулья были поудобнее. Не такие холодные седалища. Кейт Мосс[429] (ц. 190 000). Все это время я Шагал, как Марк. Сейчас на дворе 1303. Я проплутал уже восемь часов. Семь часов назад я прекратил говорить о «дрожи». По мне перестали бегать мурашки. Мура… Заблудился. Заблудший. Блудник. Мне не встретилось по пути ничего, что напоминало бы о моей прошлой жизни, кроме черно-белой пачки из-под лакричных пастилок. «Топаз». В ней обнаружилась одна пастилка. Твердая, как зуб. Больше в меню почти ничего нет. Хотя я вполне сыт после тех семи ягодок шикши. Передо мной поросшая мохом тишина. По-моему. У меня в ушах какая-то древняя песня ELO. «Turn to Stone»[430]. По «Второму» каналу. Если б здесь ловился «Икс» и если б в пещере продавали сигареты, было бы полегче. Вот это — и холод. Жалко, что в полуденных новостях про меня ничего не сказали. Но они, наверно, рады от меня избавиться. А может, просто не проснулись. Мне кажется, что я плачу, но это просто капли сбегают с очков.

Итак, я — пещерный человек с желтым плеером. В черной кожанке, белом свитере, ботинках из магазина «Спецодежда». С ремнем с пряжкой-бумерангом. С ключом «Assa», бензиновой зажигалкой, семьюстами кронами, дистанционкой «Blaupunkt», кредитной карточкой и двумя презервативами. С электронными часами «Casio». Этого хватит, чтобы пересидеть зиму здесь, на лавовом поле Грауброукахрёйн, я куда лучше для этого экипирован, чем Горный Эйвинд[431], у которого небось и карточки-то не было, а уж дистанционки и подавно.

Я вынимаю плеер из ушей и ложусь на моховую перину. Смотрю на белую морось и черную лаву. Вдали вопит птица. Другая птица резко исчезает в тумане, как черная стрелка, которую быстро двигают по пустому экрану компьютера. Пробую заплакать. Не выходит. Слезы кончились. Последняя слеза в долине утекла к морю. Я кончил свой отвязный лайф. Теперь ты придешь мне на смену, сынок. Я передаю тебе слезную эстафету. Но что это: из тумана шерстится что-то белое. Эй! Нет… Лучше пусть меня улучат в небо, а то я уже тут, на этой хейди, совсем хейданулся, у меня уже галлюцинации начались… Ну-ну… Буду здесь лежать, пока что-нибудь не произойдет, пока кто-нибудь не придет, скаут или Бог, или черепастая с косой не заставит меня окосеть…

В этой лаве из всех ростков быстрее всего растет моя щетина. Я — маленький горячий предмет на фотографии из космоса. Если б у меня была с собой ручка, я бы протянул руку за скомканной пачкой из-под «Принца», распотрошил ее и написал бы на обороте: «Мама! Прости меня, мне просто захотелось пивка. Я буду скучать по тебе — если мертвые могут скучать. Твой Хлин. P. S. А отцом был я. (Сорри)» — и положил бы во внутренний карман. Ворон выклюет мне глаза, но до прощальной записки не доберется. Нет… Постскриптум я бы вычеркнул. Жаль, что мне не удалось по-нормальному проститься с Катариной перед отъездом. «Igen». Но больше всего меня волнует, что когда меня найдут, то подумают, что я слушал «Второй» канал.

Блеяние режет уши. Я просыпаюсь после короткого сна, который, наверно, продолжался лет сто. Чувствую себя выброшенным ребенком, который благодаря божественному провидению как-то выжил и теперь празднует тридцать четвертый год своей жизни здесь, в лавовой пещере. Очки запотели. Нулевая невидимость. Блеяние оказалось ягненком (ц. 25 000). Он забрел ко мне и теперь отчаянно блеет в темноту. Распылитель сменился поливом из шланга. Туман на месте, но к нему прибавился дождь под углом сорок пять градусов. Косыми чертами, как в прогнозе погоды. Я отдан во власть холода, он вгрызается в мои кости. Я стучу зубами под блеющее соло. Я сажусь на кейт-мосс-мокрый-зад и на мгновение заглядываю белокурому существу в глаза. 1345, и семь ягод уже выстроилось в очередь в прямой кишке. Но теперь, когда у меня появилась компания, стало полегче. Два глупыша, отбившиеся от матери. Наверно, и мне надо было позвать: «Мама!» Но после семидесяти «ме» с меня хватит. Животные хороши только в тарелках. Я врубаю плеер, но батарейка села. Значит, никакой музыки не предвидится, кроме этой одинокой однообразной ме-ме-мелодии, — то есть нет, в придачу к ней еще неистовая барабанная дробь моих зубов под аккомпанемент урчащего живота.

Я срываю пучок мха и кидаю в ягненка. Он на секунду замолкает, а потом продолжает блеять, как любитель на эстраде, который уже весь выдохся, а все равно упорно долдонит «I love you». Напоминает Хофи. Я трогаю его за зад. Ягненок вылетает из пещеры, но потом возвращается. И блеет. От этого хочется бле…

Я раздумываю, как бы превратить эту затянувшуюся музыкальную паузу в обеденный перерыв. Ага, вот: я наброшу на эту мохнатую шею ремень-бумеранг, затяну потуже, а потом опалю его голову зажигалкой, отпилю кусок мяса кредитной карточкой, глаза выковыряю ключом, язык откушу, вспорю ему брюхо куском лавы, а требухой набью презервативы, и будут мне на Рождество две ливерные колбасы.

Как бы я ни старался затянуть ремень потуже, а он все еще блеет. То есть ягненок. Я сдаюсь и едва не упускаю его. Очки подскакивают на лоб. Меня берет злость, я чувствую, как кровь в жилах закипает, и я решаю облегчить себе работу, пальцами нащупываю дистанционку и пытаюсь вогнать ее в глотку барашка. Звук убрать удается, но выключить жизнь ягненка этим народным средством у меня не получается. Слюны много. Много слюны. В конце концов я ограничился тем, что накинул ремень ему на голову, перевязал два раза морду и туго затянул узел. От этого блеяние почти сошло на нет, теперь звук жалкий, как у полузамороженного отчаяния на дне морозильника: «М… м… м…»

Я держу скотинку, в весьма неудобной позе, чувствую тепло от нее, прижимаю поплотнее к себе и крепко обнимаю. Ягненок слюняво дышит мне в лицо, а я прижимаюсь к нему щекой, и мы некоторое время полулежим в пещере, как perfect lovers.[432] Я слышу, как бьется сердце, которое этой осенью сварят, и ни с того ни с сего шепчу в это ни на что не похожее ухо:

— Я люблю тебя.

Он удовлетворенно курлычет в ответ: «М… м… м…» — и отвечает на мои теплые чувства столь же теплой струей мне на ширинку. Я вскакиваю, ягненок — прочь, выгарцовывает под дождь на лавовое поле и исчезает в гелиевом дыму, как девушка на танцах, сбежавшая от незадачливого кавалера.

— Не убегай! — говорю я.

Потом спохватываюсь: ремень! Он его унес! У-у, пес!.. Я — под утес. Дождь кос.

Я хотел окунуться в жизнь, а она из меня уходит. Но я стараюсь. Я бегу. Бегу, чтоб холод не вгрызся в кости. Эти кости должны лежать в доме, в машине, в укрытии, где угодно, где можно было бы сделать передышку. Паузу. Прошу вас, плиз. Я бегу с той же скоростью, с которой падает дождь. Промок до костей, которые скоро зароют. За спиной у меня целое лавовое поле. А по пятам за мной — смерть в мокрых трусах. Я слышу, как шлепают по грязи ее сапоги. На моховых подушках смеются птицы. Это крейза. Полная крейза. Это слово вылетает у меня изо рта. «Крейза!» Это все, что может мне помочь, моя единственная защита. «Крейза!» Мои легкие ходят ходуном. Судьба играет мной в шахматы. Старик объявляет мне мат своей мощью и непогодой. Эту партию я проиграю. Мама! Лолла! Тимур! Трёст! Марри! Все видеопрокаты Рейкьявика! Скажите мне, разве я этого заслуживаю? Ханна. Она проснулась, сухая, похмельная… и Анна. Прости меня, я нехорошо поступил с твоей мамой, но ничего, она переживет, я был нахимичен. А это слишком суровое наказание. Меня приговорили к изгнанию. Объявили вне закона. Я бегу. Бегу по лохматой лаве при ветре, меня сечет дождь. Я стараюсь. Я… В Нью-Йорке есть пиццерия. Да. В Нью-Йорке на Манхэттене есть крошечная пиццерия, и за окном сигналят желтые машины, и за столом парочка, и вся обслуга из Египта и Эквадора, и негры в золоте с дымящимися горячими пиццами под еврейскими носами в углу, и белый кафель, и пахнет тестом, такой тест никто нипочем не пройдет, за окном вечер, а за стойкой старый пропеченный приемник, и в нем песня Roxette, и выбеленная певица гоняет «It Must Have Been Love»[433] по улицам Стокгольма, и обиженная чернокожая пара прихлебывает кока-колу, она мне изменила, с длинными розовыми ногтями. Длинные розовые ногти. ГДЕ-ТО В НЬЮ-ЙОРКЕ ЕСТЬ ДЛИННЫЕ РОЗОВЫЕ НОГТИ, И ЕГИПТЯНИН УЛЫБАЕТСЯ. ЕГИПТЯНИН УЛЫБАЕТСЯ. Египтянин улыбается. Я крошу. Крошу зубы. Крошу лаву. Я сдаюсь. Я прекращаю бег. Я иду. Я не знаю, холодно мне или как… Сквозь меня веет ветер. Я — ветер. Я — инструмент, на котором играет Бог. Я — эолова арфа, ребра… Я останавливаюсь, я прислушиваюсь. Я смотрю на небо. Теперь он дует в меня, как в горлышко бутылки.

Я тихо кричу в темноту.

О’кей. Последняя надежда. Не надеялся, что мне доведется это делать: вспоминать «Отче наш». Он где-то есть. Где-то между моими ребрами. Я поставил этот вопрос ребром. Пытаюсь вспомнить. Помню только:

«Отче наш. Иже еси на небеси меня пронеси…»

Нет, надо с этим подождать.

Иду дальше. Подействовало. Черт возьми, подействовало! Отче наш поспешно натянул перед моими глазами колючую изгородь. Развеял туман. Отче наш, ну ты и шутник! Изгородь дает мне надежду. После двенадцати лавовых часов она для меня — как целый Лас-Вегас. Человечное сооружение. Я иду вдоль изгороди. За ней кусты. Царапаюсь о колючку. Фермеры! Вы молодцы! Я иду вдоль изгороди, стуча зубами. Капли лупят по лбу. I can’t stop the rain.[434] Тина Тёрнер (ц. 3 600 000). Я иду вдоль изгороди, уже прошел пятьдесят столбов, пытаюсь вспомнить еще что-нибудь из «Отче нашего». Еще одна строчка может обеспечить мне асфальт. А-а, вот: «Да приидет царствие Твое». Приидет царствие твое. Как в этом царствии много заборов. Да. От этой изгороди ответвляется еще одна. Я иду вдоль нее, перелезаю, продираюсь через мокрый кустарник, мне по пояс, и в конце концов замечаю яркий сдутый желто-синий пляжный мяч, который лежит на траве как первый признак цивилизации, а потом песочницу, потом террасу, дачу, она заперта, я пытаюсь кулаком разбить окно, но меня зовут Хлин Бьёрн, голубой пластмассовый бассейн, я открываю крышку, погружаю руку, горячо, центральное отопление, государство всеобщего благосостояния, я даже не бросаюсь, а падаю в бассейн, с громким плюхом, и сижу там, пока зубы не перестают стучать.

На часах 1944, когда я стою — совсем размокший, но согревшийся, несмотря на ледяной дождь, — на трассе номер один, благодарю Бога за доброе дело и поднимаю сморщенный от горячей воды палец навстречу двум фарам. Когда семь машин проезжают мимо стольких же пальцев без остановки, я ложусь на весьма холодный асфальт в позу эмбриона, примирившись с перспективой явиться на тот свет с отпечатками «Bridgestone» на спине и груди и следом тормозов на мозге, но тут парень в футболке подымает меня и отводит из луча от фары на заднее сиденье белого «ниссана». «Sweet Home Alabama»[435]. По радио.

* * *

Халлдора достали путем кесарева сечения. Воздали, как говорится, кесареву — кесарево… Маленький кесарь вышел из Лоллиной утробы на третий день в Центральной больнице и сразу же начал орать во все горло, яйца у него были что надо, но по лицу видно, что четырех недель он недобрал. Однако роды прошли успешно, и Лолла к выходным выписалась из больницы. А я слег и лежал в постели до понедельника. Отделался небольшим воспалением легких. Но быстро пошел на поправку и через четыре дня уже начал курить. Начал с «Салем лайт», потом перешел на просто «Салем», «Принц лайт» и, наконец, «Принц». Мама продлила свой отпуск и варила какао дома в промежутках между визитами в роддом, и купила мне новую дистанционку взамен той, которая теперь лежит в пещере, обслюнявленная ягненком, как голубая точка посреди Грауброукахрёйн — свидетельство того, что когда-то здесь жили люди. Иногда я вспоминаю ягненка, похитившего у меня ремень. Надеюсь, он как-то выкрутился.

Недоносок поселился в доме в середине сентября и быстро добрал эти законные девять месяцев, по истечении которых человек считается полноценным членом общества. С личным номером ему повезло. 010996-1999. У него целых два нуля. Халлдор Стефанссон. Хотя он — совершенно явный Хлин. В первый же день, когда я встал с постели, я подкрался к колыбельке, чтобы рассмотреть эти новые родимые пятна. Все сходится! Только он их по-другому расположил. И не взял себе Лоллину родинку. Которая ему, разумеется, полагалась. Он у меня оригинал. Родимое пятно удовлетворения. Оба-на! Да… Я кончил со вкусом. Меня едва не замели за приставание к малолетним, когда Лолла вышла из туалета, а я держал мальчика в подгузнике на руках, но я успел, хотя руки и тряслись, положить его обратно в колыбельку, пока она не вошла. Сейчас еще рано говорить, обошел ли он меня по части носа, но по крайней мере мизинцы на ногах у него не такие дурацкие, как у меня. У него на всех пальцах ногти. Да. Все же есть у человечества прогресс!

Во время первых пачек сигарет после своего блуждания по хейди я решил особенно не напрягаться и сидел дома. То есть у Лоллы возникли какие-то осложнения после родов, так что ей пришлось лечь на долечивание, и маме было удобнее, чтоб я был дома, ходил для нее в магазин и все такое. Пока мы были дома одни с нашим сыном, я и мама, обстановка была весьма шизовая, но потом прибавилась дремноволосая штучка по имени Линда Вильхьяльмсдоттир или Линда Бейб Вильхьяльмсдоттир. Ей 18, а сама она за 100 000 и, наверно, останется у нас дольше: приглядывать за мальчиком и следить за домом. Я начал копить деньги, далее в «К-бар» стал ходить реже. Там на пиве пена и пузырьки. Они меня раждрязяют.

Сегодня какое-то октября 1996. Свет за окном белый и тусклый, плесневый, как будто его слишком долго продержали в холодильнике. В холодильнике лета. На дворе осень, все листья стали желтыми, как фильтры. Некоторые из них все еще болтаются на ветвях, хотя деревья пытаются их стряхнуть. И не только их. Старик снова включил свой вентилятор, грядет зима.

Я же, напротив. — спокойно сижу в своей комнате за компьютером. В интернете. Общаюсь с девушкой по имени Джуди. Она — моя новая виртуалка, единственная, кто откликнулся на объявление:

Dirty something blond and lonely unemployed male living with his mother, her girlfriend and their son who might be HIV-positive and likes staying inside watching X-rated movies and sattelite-TV, blind masturbating and patient barhanging, is looking for a long-term heterosexual relationship on the Internet. PS. You have to be single with serious breast[436].

Она нашла это «honest and so original»[437]. Джуди тянет примерно на 25 000. Она живет в США, в Хобокене, штат Нью-Джерси. Мама стучит в дверь. Я оборачиваюсь. Она открывает и с улыбкой говорит:

— Я для тебя ванну наполнила.

— Спасибо.

Я прощаюсь с Джуди и выключаю компьютер. Некоторое время сижу. Все отключено. В комнате от этого как-то пусто. Только я и какое-то сердцебиение. Такое описание подходит для меня лучше всего.

Выхожу. Лолла с маленьким Дори на руках. Дори хнычет. Она ходит взад и вперед по гостиной. Пытается убаюкать маленького Дори. Мама в ванной. Я захожу туда. Она подает мне полотенце и спрашивает, нормальная ли вода. Я погружаю пальцы в ванну и отвечаю:

— В самый раз.

Мама говорит:

— Ты только недолго. Нам, наверно, скоро придется его перепеленать.

Мама уходит, и я закрываю дверь. Включаю радио на полке. Это душа нашего народа. Кто-то жалуется, что у него машина сломалась за городом и никто не остановился, чтобы помочь ему. Переключаю на «Икс». Песня Oasis или Blur. Чищу зубы. Я недавно завел привычку чистить зубы по четыре раза в день. Но пасты стараюсь использовать как можно меньше. Этого «Одола» у меня еще много. Потом справляю нужду. Свиваю гнездо из туалетной бумаги, а потом — яйцекладка. Три какашки: предварительная, основная и заключительная. Подтираюсь пять раз, смотрю, что вышло, а затем спускаю. Снимаю оставшуюся одежду и залезаю в ванну. Вода по-матерински теплая. Она доходит мне до шеи. Как широкий прозрачный свитер с высоким воротом. Хотя это последнее сравнение сомнительно. И вот: я думаю о Джуди. Джуди Осборн. Она блондинка, носит очки и работает в фирме звукозаписи в Нью-Йорке. У нее нос слишком близко ото рта, а может, рот слишком высоко расположен на лице. Она встречалась и с Кении Джи, и с Джоуи Сантьяго из Pixies. Странно, как эти имена далеки друг от друга. То есть в музыкальном плане[438]. «Doolittle» — нехилый альбом. Джуди сказала, что Сантьяго с Филиппин. Меня это удивило. Вот уж действительно не ждал! Но раз она говорит… Она с ним встречалась, ей лучше знать. Она работает в «Электре». Может, маленький Халлдор станет басистом, как его дедушка? Быть отцом поп-музыканта, наверно, круто. Следующее поколение исландцев будет сплошь знаменитостями. Все как один. С тех пор как он родился, мама стала относиться ко мне лучше. Или с тех пор как я заработал воспаление легких. То есть еще лучше, чем прежде. Очки совсем запотели, и я их снимаю. На «Иксе» Тосси рассказывает про концерт, который намечается в «Луне» сегодня вечером. До меня доходит, что я не заглядывал туда с тех пор, как подцепил там Анну. Она недавно звонила, сказала, что говорила с папой. Что-то с трудом верится, ведь папа уже три недели лечится от алкоголизма. У Лоллы. Или это Лолла из-за малыша не может каждый день ходить на работу. Я помню, она мне как-то призналась, что однажды спала с пациентом. Меня это насмешило, я спросил, как Ладди в комедии «Стелла в отпуске»: «Ег det partur af programmet?»[439] Сару на днях пропечатали в «Моргюнбладид». Она распорядитель на каком-то шоу племенных телок в отеле «Ковчег». Трёст сказал, что она завела себе какого-то молодого актера. Какого-то щетинистого идола. Трёст на днях заходил. Кончик подбородка у него исчез. И Марри исчез. Он уехал в Мексику. Живет там у своей сестры и собирается изучать зоопсихологию, психологию домашних животных. Помню, как он про это говорил. В воде память улучшается. Интересно, что бы Магги на это сказал. Pet-Psychology.[440] Может, Марри вернется домой, такой весь из себя заучившийся, и подаст на меня в суд за жестокое обращение с ягненком? Но я же с ним по-хорошему, правда? Я сказал, что люблю его. Что это было? Это был первый и единственный раз, когда я так сказал. А теперь его взяли и зарезали. У Хофи начался учебный год. Теперь она плывет по течению в каком-то ущелье в Пединституте. А Магги с Эльсой сейчас в который раз отправились на встречу со своим внутренним человеком. Который в данный момент обретается на пляжах. Алгарве. В воде память улучшается. Помню все, что, по идее, давно должно было размокнуть и забыться. То есть те воспоминания, которые ты пытался утопить, всплывают. Они пузырятся над источником мудрости, как пузырьки от пердежа. Я перднул. Оба-на! Надо же, как с годами мне удалось добиться гармонии разума и тела. Подумал о пердеже — и тут же перднул. Подумал о свисте — и свистнул. Подумал о Лолле — и налоллился. Правда, Лолла пока не в очень хорошей форме. Ей опять надо лечь в больницу. А что если мне о смерти подумать… Нет, пока не получается… А вот Херта Берлин видела ее в лицо. Да. Трёст мне говорил, что ее избили на улице… Опять перджу. А вот это воспоминание воняет. Оно про то, как я в восемнадцать лет работал в Центральной больнице в морге, и там такой запах был от всех свежих покойников, и тогда я придумал свою теорию о том, что душа — пузырьки воздуха во внутренностях, которые при вскрытии лопаются. Опять перджу. То есть выпускаю часть своей души в атмосферу. Да. Вот так человек умирает. Не дух испускает, а пускает ветры.

Дверь сортира открывается, и Лолла просовывает внутрь голову. Вот так. Просто берет и заглядывает. Спрашивает:

— Ты скоро?

— Да, сейчас…

Выхожу, завернутый в полотенце, как конь с прошлогодней зимней шерстью, если б он хранил ее в мешке и одевался бы в нее снова, когда придет зима. Скоро придет зима. Я весь распаренный, как бы вареный. Никого нет. Я подхожу к углу гостиной и говорю:

— Я уже все.

Когда я увидел их вместе в гостиной, я даже вздрогнул. Мама держит на руках Халлдора, у нее чуть-чуть видна грудь, а он ее сосет. Лолла полусидит на диване по диагонали, склонившись над малышом с дынными волосенками. Мама улыбается мне. Но это в строгом смысле не улыбка. Эту грудь я в последний раз видел тридцать три года назад. Старый бар, в который я ходил тогда, снова открылся. Мама поднимает глаза и смотрит на меня:

— А ты потолстел.

— Ага, — соглашаюсь я.

— А по-моему, ему так даже больше идет, — говорит Лолла.

— Да уж, это точно. С тех пор как он перестал торчать в этих барах, он стал как новенький. Правда ведь, Хлинчик? Тебе ведь лучше дома у мамы? — подтрунивает мама.

— Наверно. Тем более что у вас здесь открылся бар.

— В каком смысле?

— Ну, ты же его кормишь грудью.

— Да. Мы решили попробовать, — говорит Лолла, и к ее лицу приливает кровь.

— А в них еще молоко есть?

— Конечно, родной, — говорит мама и гордо смотрит на свою грудь.

— А ты думал, в них молока нет? — спрашивает Лолла.

— Да нет, просто я думал, оно там уже просрочено.

Они смеются, и я с ними смеюсь, обнажив венгерски начищенные зубы, опустив голову к ковру, замечаю пятно. Белое пятно на ковре, пальчики в колыбельке.

Они все еще смеются над моей шуткой, а я пошел к себе в комнату. Закрываю дверь и снимаю с себя полотенце. Стою голый между компьютером, кроватью и телевизором. Пробегаю по своему телу глазами. Он начал набухать. Я все стою и стою, но у меня не встает. Он варёный. Маленький и обмякший. Хрен Бьёрн.

КОНЕЦ

Бруклин-Кверрагерди 1995–1996

ГЛОССАРИЙ

Хлин Бьёрн, по уверению самого автора, разговаривает на сленге, который по большей части является авторским вымыслом, однако иногда использует и общеупотребительные сленговые выражения.

В глоссарии, сопровождающем оригинальное издание романа, представлены и те и другие.

Балласт — индивидуум, представляющий собой помеху.

Бейбоманы — ценители женской красоты.

Беспроволочным путем — о платонической любви.

Бигсайзовый (от англ. big size) — большого размера.

Вешалка — высокая худая девушка; профессиональная фотомодель.

Взрывняк — состояние эйфории.

Вписать (на хату) — дать приют.

Гагара: пойти на гагару — переспать с негритянкой.

Газ: под газом — слегка пьяный.

Гуффи (англ. goofy) — дурацкий.

Гютльфосс (по названию знаменитейшего водопада в Исландии, букв.: «Золотой водопад») — мочеиспускание в сексуальных целях (англ.: golden shower).

Д — депрессия; антоним «Э» (см.).

Двухчлены — групповой секс с участием двух мужчин.

Дива — красивая девушка.

Душеносец — человек.

Закидываться чем-л. — принимать наркотики в форме таблеток.

Золотуха: страдать золотухой — располагать большим количеством денег (т. е. золотых).

Золотые часы Ассоциации лесбиянок Исландии — ср.: золотые часы Футбольной ассоциации Исландии, которыми награждают игроков, участвовавших в 25 чемпионатах страны.

Ингвар и Гильви (по названию магазина спальных гарнитуров в Рейкьявике) — ситуация, когда двое обсуждают тайные сношения одного из них или обоих с общей подругой (их и третьего лица).

Кенгуру — беременная женщина.

Курсы для сумчатых — курсы для беременных.

Крейза — сумасшествие.

Л. А. — Лос-Анджелес.

Ларри Хагмен — американский актер, играл злодея JR в сериале «Даллас».

Лонер (англ. loner) — одиночка.

Лузер (англ. loser) — неудачник, непутевый.

Маны (англ. money) — деньги.

Маунтейн (англ. mountain) — гора.

Многочлены — групповой секс с участием нескольких мужчин.

На первом канале — вагинальный секс.

На втором канале — анальный секс.

На совмещенных каналах — вагинальный + анальный секс, «во все щели».

Наезд — проявление словесной агрессии в широком смысле: упрек, обвинение, оскорбление и т. д.

Надой — извергнутая сперма.

Наждак — сухое и колючее женское влагалище.

Нахимиченный — находящийся под воздействием синтетических наркотиков.

Невменяемый — высокая степень качества.

Некислый — замечательный.

Обалдэйшн — очень красивая девушка.

Омужонка — массивная женщина с бурным нравом.

Отдыхать (сущ.; ср. «благодать», «круговерть», «муть») — чересчур трезвая и скучная обстановка.

Откат, откатный — состояние полной бесшабашности.

Отсимпсониться — отделаться от кого-л., искусно выкрутиться из трудной ситуации. От имени О. Дж. Симпсона — известного американского футболиста, которому удалось добиться оправдания в суде после того, как он убил свою жену и скрылся от полиции.

Охаивать — приветствовать словом «Хай!».

Очередь — у врат рая.

Пастись — заниматься оральным сексом с женщиной (о мужчине).

Приватизировать — украсть.

Поплавок — остров Исландия в океане.

«Пони» — несовершеннолетняя девочка.

Промокашка — с трудом увлажняющееся влагалище.

Рио-трио (по названию исландского ансамбля) — трое поющих пятидесятилетних бодрячков с жидкими бородками.

Рашпиль — половой член.

Рейнджер — неприятный человек, который слишком далеко заходит в своих притязаниях.

Рокси-Мьюзик! — Ну ничего себе!

Руби-Тьюзди! — нечто весьма хорошее, а также нечто весьма плохое (по названию песни «Роллинг стоунз»).

Сайн (англ. sign) — знак.

Серия — ряд взаимосвязанных одинаковых событий с равными промежутками.

Серо-буро-малиновый: мне это серо-буро-малиново — мне все равно, мне наплевать (ср. совр. русск. сленг: Мне это фиолетово).

Симпсон — простак (ср. известный американский мультсериал о семье Симпсонов; не путать с О. Дж. Симпсоном!).

О. Дж. Симпсон — американский футболист и актер, известный не только своими спортивными достижениями, но и связанным с его именем громким судебным делом: О. Дж. Симпсон убил свою жену и скрылся от полиции, однако был оправдан по суду.

Склоняться и спрягаться — говорить на определенную тему с примерами и отступлениями.

Слизывать слизь — заниматься оральным сексом с женщиной (о мужчине).

Собирать материал — набираться интересных впечатлений.

Спок — Вот так! (по имени персонажа сериала «Стар Трек».)

Старик — Бог.

Старушка — солнце.

Стрейтер (от англ. straight) — носитель общепринятых культурных ценностей.

Строительные леса — боли в руках и ногах, следствие сильного похмелья.

Студентишко — заурядная, неинтересная личность.

Субтильный — превосходная степень качества.

Тампон — половой член.

Тимьян — милый, приятный человек.

Тормозить — говорить или делать нелепости, очевидно, вследствие заторможенности.

Фергюссон — рыжеволосая женщина.

Фил — yuppie (т. е. молодой карьерист), по совместительству учащийся на филологическом или философском факультете.

Форева (англ. forever) — навсегда, во веки веков.

Хвостоносец — человек.

Хлин Бьёрн — слабохарактерный человек с большими проблемами.

Цивил — малоинтересный и нетворческий носитель общепринятых культурных ценностей; филистер. Прил. — цивильный.

Цимбалист — неприятный человек.

Цыпочка (от англ. chick) — молодая девушка.

Чернец — негр.

Чмо — аббревиатура: Человек, Морально Обосранный; бранное выражение.

Чума — нечто замечательное в своем роде; высшая степень «крутости» и бесшабашности.

Шхуна — бывшая супруга алконавта.

Щенячий возраст — детские годы.

«Э» — экстази (из англ. сленга).

Эрудит-ерундит — незнакомый человек.

Яйцекладка — большая нужда.

ПРЕЙСКУРАНТ

Картофельная мамаша … 100 крон.

Херта Берлин … 150 крон.

Лесбоквашня … 500 крон.

Женщина на Бирже Труда … 750 крон.

Анна … 800 крон.

Хофийская подруга … 1 490 крон.

Другая хофийская подруга … 1 690 крон.

Мать Тереза … 1 700 крон.

Маггина сестра … 2 000 крон.

Камилла Паркер Боулз … 2 500 крон.

Маггина мамаша … 2 500 крон.

Пожилая китаянка … 3 500 крон.

Венгерская чемпионка по плаванию … 3 500 крон.

Женщина в «Замке» … 3 500 крон.

Сигрун, сестра мамы … 4 000 крон.

Мама Лоллы … 5 000 крон.

Гудрун Георге … 5 000 крон.

Задница чернокожей шлюхи в Париже … 6 000 крон.

Тор-как-ее-там … 6 000 крон.

Синеглазка … 7 000 крон.

Женщина в шубе … 7 000 крон.

Фру Ахмед … 10 000 крон.

Хорошая женщина … 10 000 крон.

Смеющаяся женщина … 10 000 крон.

Баура … 12 000 крон.

Жвачка за кассой … 15 000 крон.

Чернокожая шлюха в Париже … 15 000 крон.

Девушка на Скоулавёрдюстиг … 15 000 крон.

Телеведущая … 15 000 крон.

Лова … 15 000 крон.

Танцующая цыпочка … 15 000 крон.

С пальцем … 15 000 крон.

На диване … 15 000 крон.

Хрённ из гимназии … 15 000 крон.

Девчачья рожа … 16 000 крон.

Толстая фергюссон … 17 000 крон.

Девушка, которая приползла на коленях … 18 000 крон.

Девушка с белокровием из Сараево … 20 000 крон.

Тусовщица … 20 000 крон.

Лицо на вечеринке … 20 000 крон.

Девушка … 20 000 крон.

Рагнхейд Клаусен … 20 000 крон.

Андреа Йоунсдоттир … 20 000 крон.

Индийская певица … 20 000 крон.

Джуди Осборн … 25 000 крон.

Ягненок в пещере … 25 000 крон.

«Пони» … 25 000 крон.

Дора … 25 000 крон.

Карен Карпентер … 25 000 крон.

Сигрун с шевелюрой … 25 000 крон.

К. Д. Ланг … 27 000 крон.

Голая девушка … 30 000 крон.

Сигурлёйг … 30 000 крон.

Магга Сайм … 30 000 крон.

Сестры Пойнтер (шт.) … 30 000 крон.

Девушка в очереди в «К-бар» … 30 000 крон.

Шам Пунь Дрёвн … 35 000 крон.

Возлюбленная Вуди Аллена … 35 000 крон.

Тора … 35 000 крон.

Другая девушка на диване … 35 000 крон.

Челси Клинтон … 35 000 крон.

«Бонни Тайлер» … 40 000 крон.

Бонни Тайлер … 40 000 крон.

Блондинистая … 40 000 крон.

Хофи … 40 000 крон.

Леди Ди … 40 000 крон.

Нанна Бальдюрсдоттир … 45 000 крон.

Сара … 45 000 крон.

Девушка на каблуках … 45 000 крон.

Клио Лейн … 45 000 крон.

Мама Анны … 45 000 крон.

Хиллари Клинтон … 45 000 крон.

Две с Песчаной Косы … 50 000 крон.

Еще одна девушка на диване … 50 000 крон.

Тусовщица … 50 000 крон.

Лолла … 50 000 крон.

Гуффи … 50 000 крон.

«Мисс Биврёст»-96 … 60 000 крон.

Шикарное личико … 60 000 крон.

Подруга Эльсы … 60 000 крон.

Миа Фарроу … 60 000 крон.

Энгей … 60 000 крон.

Катарина … 60 000 крон.

Вероника Педроза … 60 000 крон.

Некислая дамочка … 60 000 крон.

Лаура Джонсон … 60 000 крон.

«Пышка» из порнофильма … 60 000 крон.

Жвачка … 65 000 крон.

Стюардессы … 70 000 крон.

Мать девушки в очереди в «К-бар» … 70 000 крон.

Резвый … 70 000 крон.

Женщина, которая проводит розыгрыш лотереи … 75 000 крон.

Продавщица … 75 000 крон.

Эйглоу Манфредс … 75 000 крон.

Хольменколленская штучка … 80 000 крон.

Жена Бориса Беккера … 80 000 крон.

Лилья Boгe … 80 000 крон.

Джейн Фонда … 90 000 крон.

Николь Браун … 90 000 крон.

Катла 83 … 90 000 крон.

Дебби Харри … 95 000 крон.

Линда Бейб Вильхьяльмсдоттир … 100 000 крон.

Вака … 100 000 крон.

Кот в сарае … 100 000 крон.

Бриндис … 100 000 крон.

«Мисс Исландия» … 110 000 крон.

Сестры Пойнтер … 120 000 крон.

Шейла Е … 120 000 крон.

Джара Экс … 120 000 крон.

Слепая девушка … 120 000 крон.

Жанни Спис … 120 000 крон.

Хатла Маргрет … 125 000 крон.

Вигдис Финнбогадоттир … 125 000 крон.

Бубба … 150 000 крон.

Крисси Хайнд … 150 000 крон.

«Вешалка» во французской рекламе йогурта … 175 000 крон.

Кейт Мосс … 190 000 крон.

Бьорк … 190 000 крон.

TLC … 210 000 крон.

Джерри Холл … 200 000 крон.

«Пони», с которой Джаггер был накануне Рождества … 240 000 крон.

Линда Пе … 250 000 крон.

Халат … 250 000 крон.

Николь Кидман … 250 000 крон.

Модель из Акурейри … 300 000 крон.

Итальянская дикторша … 300 000 крон.

Фара Фосетт … 300 000 крон.

Шестнадцать девушек в Сараево … 320 000 крон.

Девчушка на вечеринке в Граварвоге … 400 000 крон.

Журналистка на показе мод … 450 000 крон.

Мун Заппа … 500 000 крон.

Саманта Фокс … 600 000 крон.

Плечико … 750 000 крон.

Джина Дэвис … 900 000 крон.

Женщина в «Луне» … 1 500 000 крон.

Лиза Лиза … 1 900 000 крон.

Мария Шнайдер … 2 000 000 крон.

Синди Кроуфорд … 2 200 000 крон.

Мишель Пфайфер … 2 900 000 крон.

Анна Николь Смит … 2 900 000 крон.

Ума Турман … 3 300 000 крон.

Дженет Джексон … 3 500 000 крон.

Тина Тёрнер … 3 600 000 крон.

Сандра Баллок … 3 900 000 крон.

Камерон Диас … 3 900 000 крон.

Ева … 3 900 000 крон.

Наоми Кэмпбелл … 3 900 000 крон.

Дева Мария … 4 200 000 крон.

Мадонна … 4 500 000 крон.

Памела Андерсон … 4 700 000 крон.

Примечания

1

Нельзя быть мертвым все время (англ.).

2

«Утреннее порно» (англ.).

3

«Страсть» (англ.).

4

Отсылка к древнеисландской «Саге о Ньяле», а именно к ее кульминационному эпизоду, когда Ньяль с семьей был сожжен в своем доме на хуторе Бергторсхволь.

5

«Привет, Кати. Вас вызывает Рейкьявик. Надеюсь, ты приятно провела день. Мы здесь встаем поздно, у нас дни кончаются. Знаешь, зима в Исландии. Царство Тьмы. И везде один сплошной Джонни Роттен. Вчера вечером ходил в бар, а потом продолжал банкет. Там была одна девушка, которая ездила в Будапешт, и она сказала мне, что там есть бар под названием „Рокси“ или „Рози“. Ты о нем знаешь? Пока. — Хлин» (англ.).

6

Хотя топография Рейкьявика в романе полностью соответствует реальности, названия баров, в которые ходят персонажи, по уверению самого автора, вымышлены.

7

«Бонус» — сеть крупных супермаркетов в Исландии (с филиалами на Фарерских островах и в Дании). В рекламе «Бонуса» его основным достоинством называются низкие цепы, но это достоинство часто сводится на нет низким качеством товаров. Эмблема магазина — ярко-розовая свинья-копилка на желтом фоне.

8

«Что по телику?» (англ.).

9

Гостелерадио («Rikisuvarpid») — название официального исландского телеканала, по которому транслируются подробные сводки новостей, репортажи с сессий парламента, передачи, посвященные культуре и тому подобное. Гостелерадио было первым исландским телеканалом (начал вещание в 1966 г.) и долгое время оставался единственным; радиус его вещания до сих пор намного шире, чем у остальных исландских каналов. Вторая программа (Stod 2) специализируется в основном на развлекательном материале.

10

«DV» (Dagblaðið-Vísir) — одна из крупных исландских газет; в этой газете объединились два печатных органа левых: «Dagblaðið» («Газета») и «Vísir» («Указатель»), «DV» долгое время была альтернативой официальной прессе. В наше время «DV» превратилась в откровенно бульварное издание, аналогичное «Московскому комсомольцу» в России.

11

Лёйгавег — центральная улица Рейкьявика, на которой расположено большинство дорогих магазинов, баров и кафе в городе.

12

«Глаз тигра» (англ.) — песня Джима Петерика и Фрэнка Салливэна, в исполнении их группы Survivor звучавшая в фильме «Рокки III», а в исполнении Paul Cacia & His New Age Jazz Orchestra — в сериале «Квантовый скачок».

13

«Квантовый скачок» — американский научно-фантастический сериал, шедший с мая 1989 г. по май 1993 г. по каналу NBC (всего 95 серий). Основная сюжетная линия заключается в том, что ученый Сэм Беккет переносится во времени в различные эпохи и принимает различные воплощения. В сериале есть несколько небольших эпизодов, в которых он встречается с поп-звездами (Бадди Холли, Майкл Джексон).

14

Имя «Трёст» и означает «Дрозд».

15

«Укажи мне путь» (англ.).

16

«Идно» — старейший театр в Исландии.

17

«Дорога в ад» (англ.).

18

«Девушки на кинопленке» (англ.).

19

«Крик» (англ.).

20

Предсмертная просьба Снорри Стурлусона, обращенная к его убийцам, звучала: «Не надо рубить!» («Eigi skal hoggva!»)

21

«У каждого голодное сердце» (англ.) — из песни Брюса Спрингстина «Hungry Heart» с его альбома «The River» (1980).

22

«Лаура Эшли» («Laura Ashley») — британская торговая марка одежды и интерьеров; вещи этой фирмы, как правило, украшены цветочными или растительными узорами.

23

Пожизненное заключение (англ.).

24

«Farting Blink» — «Пердяший взгляд» (англ.).

25

«Говорящий языками» (англ.) — альбом «Talking Heads» (1983).

26

«Найти и уничтожить» (англ.).

27

Скрытая цитата из романа Халлдора Лакснесса «Исландский колокол»; эту фразу говорит Снайфрид Исландссоль собирателю древних рукописей Арнасу Арнэусу, когда тот приводит ее в лачугу Йоуна Хреггвинссона.

28

«Сжигая дом» (англ.). — первая песня Talking Heads на альбоме «Speaking in Tongues».

29

Give us a break — дайте нам передышку! (англ.).

30

В наше время эта церковь считается одним из самых неудачных образцов исландской архитектуры XX в.; в ее облике смешалось множество разнообразных стилей, вплоть до стиля средневекового мусульманского зодчества.

31

«Это действительно потрясающе!» (англ.).

32

Завтрак по-английски у моря. Ты любишь меня, а я люблю чай (англ.).

33

«Я зажат между скалой и мягким местом» (англ.).

34

Джерри Холл (р. 1956) — американская актриса и супермодель, до 1999 г. подруга Мика Джаггера, мать его четверых детей.

35

В 1994 г. 89-летний нефтяной миллиардер Дж. Говард Маршалл женился на фотомодели Анне Николь Смит (1967–2007).

36

Современная исландская группа, в основном исполняющая легкую танцевальную музыку.

37

Лорел и Харди (Laurel & Hardy) — Стэн Лорел и Оливер Харди, англо-американский комический дуэт первой половины XX в. С 1910-х по 1940 г. снимались в кинокомедиях, впоследствии выступали на эстраде.

38

«Элвис покинул здание» (англ.).

39

Скир — исландский молочный продукт, отдаленно напоминающий йогурт или творог.

40

Каури — традиционное олицетворение ветра в исландской поэзии.

41

Дата, считающаяся годом заселения Исландии.

42

«Моргюнбладид» («Morgunblaðið», букв.: «Утренняя газета»), осн. в 1913 г. — самый крупный печатный орган Исландии. Кроме подробных репортажей о событиях в стране и за рубежом, в «Моргюнбладид» есть приложения, посвященные культуре и искусству, домашнему хозяйству, детская страничка, особый раздел, посвященный некрологам, и т. п. До 2000-х гг. «Моргюнбладид» была ярко выраженной консервативной газетой, но в первом десятилетии XXI в. стала отражать более нейтральные позиции, что объясняется, в частности, притоком журналистов из других печатных органов. В отличие от большинства прочих исландских газет, основная масса статей в «Моргюнбладид» написана на правильном пуристическом исландском языке.

43

Мама (англ.).

44

Чемпионат колледжей по футболу: Айова в штате Мичиган (англ.).

45

«Вкус к сиськам» (англ.).

46

«Меня зовут Изобель. У меня нет мужа» (англ.).

47

Видеоклип на песню Бьорк «Isobel» с альбома «Post» (1995) снял Мишель Гондри, будущий постановщик «Вечного сияния чистого разума» (2004) и «Науки сна» (2006).

48

«Привет, Хлин! Я ужасно извиняюсь, что долго не говорила с тобой. У меня в институте экзамены, и я была ужасно занята. По все прошло хорошо, я так надеюсь, и скоро у нас будут каникулы. Что ты собираешься делать на Рождество? Я поеду с друзьями в Вену. Да, я знаю клуб „Ритц“. Этот бар не в моем вкусе. Там играют панк-рок. Может, у тебя есть друзья, которым нравится такая музыка. Ты слышал новую запись „Оазиса“? Мне она очень нравится. Надеюсь, ты хороню проведешь эти выходные. Мне приходится сидеть дома и заниматься. Последний экзамен в понедельник. До следующего раза. — Кати» (англ.).

49

Брейдхольт — один из окраинных районов Рейкьявика. Застроен исключительно высотными жилыми домами, что не слишком типично для исландской столицы; считается одним из наиболее «урбанистических» районов города.

50

Эта фраза подчеркивает крайнее невежество дяди Элли. В Исландии каждый школьник знает, что страна стала независимой республикой только в 1944 г., а до этого много веков входила в состав Датского королевства, наряду с другими датскими владениями в Северной Атлантике: Гренландией и Фарерскими островами.

51

Букв.: «выйти из шкафа» (англ.) — открыто заявить о своей нетрадиционной сексуальной ориентации.

52

Гиллитрут — имя троллихи из исландских народных сказок.

53

«Волосы есть время» (англ.).

54

Кубик льда (англ.) — псевдоним, под которым выступает американский реппер О’Ши Джексон (р. 1969).

55

Ленни (Леонард Альберт) Кравитц (р. 1964) — американский рок-певец, музыкант-мультиинструменталист и композитор, исполняет песни в своеобразном стиле ретро, в котором сочетаются элементы множества музыкальных стилей от хард-рока до регги.

56

Байки хуя (англ.). Коктейль (cocktail) — в досл. переводе «петушиный хвост».

57

Тухлая акула — традиционное исландское лакомство, как правило, употребляется вместе с исландской водкой («бреннивин»). Мясо акулы закапывается в песок на взморье и выдерживается там до тех пор, пока оно не протухнет; такая обработка необходима, так как в свежем виде мясо акулы может оказаться ядовитым для человека.

58

Название песни поп-группы Cranberries.

59

Эсья — горный массив к северо-востоку от Рейкьявика, хорошо видимый из города.

60

Аллюзия на песню Мегаса с припевом: «Если ты пошлешь миру свой смайл, мир улыбнется тебе в ответ» («Ef þú smælar framan í heiminn þá smælar heimurinn framan í þig»).

61

Гвюдберг Бергссон — современный исландский поэт и прозаик, автор многочисленных романов и рассказов о повседневной жизни страны. Наиболее известные романы: «Крадущаяся мышь» (1961) «Томас Иоунссон, бестселлер» (1966), «Лебедь» (1991), «Отец, мать и магия детства» (1997, автобиография). Перевел на исландский язык многие шедевры испанской литературы, в том числе «Дон-Кихота» Сервантеса и стихи Ф. Гарсиа Лорки. Пишет в исландские газеты памфлеты на злобу дня. Отличительные особенности стиля Гвюдберга — юмор, тяготеющий к эстетике абсурда, и тончайшая ирония.

62

Фабрика сосулек (англ.) — название британской неопсиходелической рок-группы 1980-х гг.; позаимствовано из фантастического рассказа Фредерика Пола «День, когда закрылась фабрика сосулек» (1960).

63

Грюла в исландском фольклоре — безобразная старуха-троллиха, собирающая в мешок непослушных детей. Также Грюла является матерью Дедов Морозов, которых в исландской традиции тринадцать, каждый со своим особым именем, внешностью и характером. (Имена братьев: Stekkjastaur — Жерденог, Giljagaur — Шалун, Stúfur — Малорослик, Þvörusleikir — Ложколиз, Pottaskefill — Котлогром, Askasleikir — Чашколиз, Hurðaskellir — Дверьюхлоп, Skyrgámur — Скирохват, Bjúgnakrækir — Колбасник, Gluggagægir — Гляделка, Gáttaþefur — Нюхач, Ketkrókur — Мясоцап, Kertasníkir — Свечколюб.) По традиции эти тринадцать братьев изображаются одетыми в старинную крестьянскую одежду, а на головах у них колпаки (как правило, красные). Эти Деды Морозы начинают приходить в мир людей за тринадцать дней до Рождества, по одному в день, а после Рождества уходят в той же последовательности. В наше время они частично ассимилировались с Санта-Клаусом, но первоначально считалось, что эти существа приходят к людям под Рождество не дарить подарки, а проказничать (воровать еду, хлопать дверьми и тому подобное). У каждого из них есть свои излюбленные шалости; например, упоминающийся здесь Шалун задирает скотниц в овчарне, Колбасник ворует колбасы из кладовых.

64

«Несмотря на арктический ливень, по силе не уступающий тропическим, 50 круто тусующихся местных жителей успешно продолжили свою вечеринку в мертвые часы в этом городе, насчитывающем всего 100 000…» (англ.).

65

Xлемм — название небольшой площади в Восточном районе Рейкьявика и прилегающего к ней квартала.

66

«Полное невменялово» (англ.).

67

Расслабленная, непринужденная (англ.).

68

«Мне или не мне» (англ.).

69

Брайан Ферри (р. 1945) — английский певец, музыкант, в 1970-е гг. — лидер и вокалист группы Roxy Music.

70

Вот оно (англ.).

71

Ради Гюлли (англ.).

72

Мегас (наст. имя Магнус Тор Йоунссон, р. 1945) — рок-поэт, основоположник исландского панк-рока; непревзойденный виртуоз слова, его тексты — одно из самых сложных и интересных явлений в современной исландской поэзии.

73

Всё, кроме девушки (англ.) — название популярного в 1990-с гг. электронного дуэта (Трейси Торн, Бен Уотт).

74

Чистая любовь (англ.).

75

Miami Vice («Полиция Майами: отдел нравов») — популярный телесериал 1984–1989 гг.

76

«Назад в пустыню» (англ.).

77

Колапорт — единственный в Исландии постоянно работающий рынок, расположенный в центре Рейкьявика (рыбный рынок и барахолка).

78

Давид Оддссон (р. 1948) — крупный исландский политик, член Партии независимости (влиятельнейшей консервативной партии в Исландии). Неоднократно избирался на пост премьер-министра и пробыл на этой должности до 2004 г., после чего на короткий срок стал министром иностранных дел. В настоящее время — глава Эмиссионного банка Исландии.

79

«Спасите животных» (англ.).

80

Куропатка в Исландии — традиционная рождественская еда.

81

«Таиландская кухня для начинающих» (англ.).

82

Один из тринадцати исландских Дедов Морозов, излюбленное занятие которого — воровать колбасы из кладовых.

83

Быть или не быть (англ.).

84

С Рождеством всех! (англ.).

85

«Лора Джонсом в прямом эфире…» (англ.).

86

«Жизнь из чрева» (англ.).

87

«Поющий куст! Люблю поющий куст!» (искаж. англ.).

88

«Ты любишь? Ты любишь поющий куст? Да?» (искаж. англ.).

89

«The Benetton Croup» — крупная итальянская фирма, специализирующаяся на дизайне и пошиве одежды, в основном ярких цветов.

90

«Я вижу, Лолла любит, да?» (искаж. англ.).

91

«Ночь дыр» (англ.), тогда как holy night — священная ночь (англ.).

92

Поднял руки (англ.).

93

Граварвог — одна из окраин Рейкьявика, район особняков, заселенный в основном состоятельными людьми.

94

Торраблот — традиционный исландский праздник в первой половине февраля (по старинному исландскому календарю — месяц «торри», длящийся от середины января до середины февраля), посвященный скорому окончанию долгой зимы. В этот день исландцы устраивают застолья с пением и едят традиционную народную еду (бараньи яйца выдержанные в кислой сыворотке, ливерную и кровяную колбасу, овечьи головы с пюре из репы, мясо акул и китов).

95

Имеется в виду номерок из гардероба в бассейне. (У мужчин резиновые браслеты, к которым крепится номерок и ключ, синего цвета.).

96

«Куда делись все твои сережки?» (англ.).

97

Аллюзия на песню Пита Сигера и Джо Хиккерсона «Where Have All the Flowers Gone?» («Куда исчезли все цветы?») — вольную переработку казацкой песня «Колода дуда», цитировавшейся М. Шолоховым в «Тихом Доне».

98

Хабнарфьордур — портовый город недалеко от Рейкьявика, основанный примерно в то же время, что и исландская столица. Гранди — мыс на западной окраине Рейкьявика. Тюрьма на Литла-Хрёйн — крупнейшая и наиболее известная в стране тюрьма на юго-западе острова.

99

Эльса Всегда Ультрапрекрасна (англ.) (ср. название прокладок «Always Ultra»).

100

BG — группа, сложившаяся в г. Исафьорд (на Западных Фьордах) в конце 1960-х гг. во время первой в Исландии волны увлечения Beatles (Ингибьёрг — имя солистки). Группа добилась популярности за счет исполнения несен, но стилю напоминающих Beatles, и много лет выступала на сельских танцевальных вечерах, меняя музыкальный стиль в соответствии с господствующей модой.

101

Ради старых времен (англ.).

102

Ты — член нашей семьи (англ.).

103

«Фиолетовый дождь» (англ.) — название песни Принса.

104

Кваммстанги — городок в северо-западной Исландии в округе Хунаватнссисла недалеко от фьорда Хрутафьорд.

105

День работника торговли (Vcrsiunamannahelgi) — один из крупных ежегодных праздников в Исландии, отмечается в первые выходные августа. По традиции в этот день у работников торговли выходной; по всей стране проходят концерты, разнообразные увеселительные мероприятия; молодежь стекается к местам их проведения и живет в палатках.

106

«Леденец» (англ.).

107

О. Дж. Симпсон — американский футболист и актер, известный не только своими спортивными достижениями, но и связанным с его именем громким судебным делом: О. Дж. Симпсон убил свою жену и скрылся от полиции, однако был оправдан по суду.

108

Имеется в виду памятник Йоуну Сигурдссону (1811–1879), исландскому политическому деятелю, идейному вдохновителю движения исландцев за независимость от датской короны. (День независимости Исландии, 17 июня, приурочен ко дню рождения Йоуна.) Площадь Эйстюрвётль (Austurvöllur), на которой стоит этот памятник, расположена в исторической части Рейкьявика, возле нее находится здание парламента и собор.

109

Чтобы правильно оцепить это высказывание Хлина Бьёрна, необходимо иметь в виду, что в Исландии нет сельских диалектов в собственном смысле, а региональные различия в языке несущественны; к тому же речь сельских исландцев считается более «правильной» и «чистой», чем речь жителей Рейкьявика, сильно засоренная иностранными заимствованиями.

110

«В живом виде» (англ.).

111

Ад (англ.).

112

«Случайный выбор» (англ.).

113

Один дома, танцующий (англ.).

114

«Привет! Не меня ли ты ищешь?» (англ.).

115

«Ты где-нибудь в одиночестве или тебя кто-то любит?» (англ.).

116

Акранес — город, расположенный на одноименном мысу к северу от Рейкьявика, по другую сторону фьорда Квальфьорд. В Акранесе находится цементный завод. В романе упоминается паром, ходящий между Рейкьявиком и Акрапесом, но в 2001 г. паромное сообщение прекратилось, так как под Квальфьордом до Акранеса проложили туннель.

117

Копавог — один из пригородов Рейкьявика.

118

Т. е. герой фильма С.Спилберга «E. T.» — инопланетянин.

119

Проба на роль Бога (англ.).

120

«Ковчег» — отель в г. Кверрагерди (на юго-западе Исландии, примерно в часе езды от Рейкьявика). «Ковчег» был задуман как единственный роскошный отель в городе, по быстро превратился в место сборищ пьяниц и различных подозрительных личностей,

121

Святой Лакс(несс) (англ.). Lax (исл.) — лосось.

122

«Когда пробьет полночь…» (англ.).

123

Скользя по слякотным тротуарам Рейкьявика. В замедленной съемке (англ.).

124

В Исландии на негосударственных предприятиях женщинам, как правило, платят более низкую зарплату, чем мужчинам. Феминистические организации страны посвящают много времени и сил попыткам ликвидировать эту несправедливость, однако проблема до сих пор не решена.

125

Мосфельсбайр — северный пригород Рейкьявика.

126

Сигга Бейнтейнс — исландская поп-певица нетрадиционной сексуальной ориентации.

127

Доброе утро, Вьетнам (англ.).

128

Жанни Спис (р. 1962) — владелица «Spies Travel», крупнейшей скандинавской группы тур-операторов, и одна из богатейших женщин Скандинавии.

129

Джин (англ.).

130

«Веем стенам, которые я любил прежде…» (англ.) — аллюзия на песню Хэла Дэвида и Альберта Хэммонда «То All the Girls I’ve Loved Before», суперхит 1984 г. в исполнении Вилли Нельсона и Хулио Иглесиаса.

131

Прозвище дома в начале улицы Скоулавёрдюстиг; в этом мрачном двухэтажном здании из серого камня размещается одна из старейших в Исландии тюрем.

132

«Вотчина предков» — фильм исландского режиссера Храпна Гунлёйгссона (1981).

133

Обернись, ясноглазая (англ.) — из песни Бонни Тайлер «Total Eclipse of the Hearts» (1983).

134

«Новый год приходит — и ничего не меняется» (англ.).

135

Просто сделай это (англ.) — рекламный слоган кроссовок «Найк».

136

«А когда они ушли, то — бом! / а когда они пришли, они все были девушками!» (норв.) — строки из популярной во всей Скандинавии норвежской застольной песни. В данном случае строчки перепутаны.

137

«Может, это и не стоит делать» (англ.).

138

От англ. «pets» — домашние любимцы.

139

От англ. «witchcraft» — колдовство.

140

Аллюзия на реплику из Саги о Ньяле: «Холодны советы женщины», ставшую крылатой фразой.

141

«Мы лишь духи в материальном мире» (англ.).

142

Просто дурак (англ.).

143

«Я переспал с возлюбленной своей матери» (англ.).

144

Значит, ты не знал, что они состоят в любовной связи? — Да, да, знал. — Но это тебя не удержало от того, чтоб переспать с ней? Зачем ты это сделал? — Я просто, ну, знаете… Мне всегда хотелось переспать с матерью, а это, знаете, было ближе всего… (англ.)

145

«Беспечный шепот» (англ.).

146

«Позвони в мой звонок» (англ.)

147

Замаскированный коп (англ.).

148

Под покровы (англ.).

149

«Судебный телеканал» (англ.).

150

«Жизнь — цветок, растущий в твоем сердце» (англ.).

151

Собственной персоной (англ.).

152

Первая строка из псалма крупнейшего исландского поэта XVIII в. Хатльгрима Пьетюрссоиа (1614–1674). Любопытно, что самому автору псалма его первая строка пришла в голову при «низменных» обстоятельствах, как и Хлину: согласно преданию, Хатльгрим сочинил ее при взгляде на работника, поднимающего вверх на веревке окорок.

153

Хорошо прожаренное (англ.).

154

Конечно (англ.).

155

Волшебный шкаф (англ.).

156

«Я ебал вашу дочь, заебитесь вы все!» (англ).

157

Супербродяга (англ.) — название британской поп-группы.

158

Свейнн Бьёрнссон (1881–1952) — избран президентом Исландии в 1944 г. после провозглашения страны независимой республикой (до того много лет был главой правительства Исландии). В сцене, которую представляет себе Хлин, содержится аллюзия на торжество, устроенное в честь независимости Исландии от датской короны 17 июня 1944 г. на Полях Тинга: президент произносил свое обращение к народу при проливном дожде, а потом собравшиеся пели гимн Исландии и песню «В пустыне Спренгисанд» («Скачем, скачем по пескам…») на слова исландского поэта XIX в. Грима Томсена.

159

Рейкьявикский оборотень в Гардабайре (англ).

160

Аллюзия па реплику Снайфрид Исландссоль из романа Лакснееса «Исландский колокол» (1935): «Друг мой, зачем привел ты меня в сей ужасный дом?».

161

Прах ко праху; тж.: Пепел к пеплу (англ.).

162

Move — движение (англ.).

163

Из песни «Wonderwall» Райана Адамса, ставшей большим хитом 1995 г. в исполнении группы Oasis.

164

Чем заняться мертвецу в Денвере (название выпущенной в 1995 г. криминальной драмы Гарри Фледера, в ролях Энди Гарсиа, Кристофер Ллойд, Стив Бушеми). Чем заняться живому в Исландии (англ.).

165

«Буйно радостный» (англ.) — название песни Бьорк.

166

Сделано в Исландии, 100 % круто, стирать отдельно в теплой воде, сушить на пониженной передаче, не подвергать химчистке, не гладить (англ.).

167

Я в аду, и здесь «Пахнет „подростковым духом“» (англ.) обыгрываете я название песни К. Кобейна

168

Предложениях мира (англ.).

169

Никчемных, бесполезных (англ.).

170

Богом забытые (англ.).

171

Useless — бесполезный, waste of money — пустая трата денег (англ.).

172

Big time — звездный час (англ.).

173

На обложке «Роллинг Стоун» («Катящийся камень» — название рок-журнала) (англ.) — название песни Шела Сильверстейна, исполненной группой Dr. Hock and the Medicine Show на их альбоме «Sloppy Seconds» (1972).

174

«Еврейский минет», «Оргазм на Востоке и на Западе», «Пятьдесят лет немецкого петтинга», «Фистинг в Древней Греции», «Мокрые щелки в Австралии» (англ.).

175

«Дети природы» (1985) — название фильма крупного исландского режиссера Фридрика Тора Фридрикссона. Его основная сюжетная линия: пожилая пара убегает из дома престарелых в Рейкьявике в родные края и долго путешествует по глухим местам. Северной Исландии.

176

«Круг» — концептуальный фильм Фридрика Тора Фридрикссона. Все содержание фильма сводится к тому, что машина с закрепленной на ней кинокамерой ездит по кругу по одной и той же местности; весь видеоряд состоит из повторяющихся горных пейзажей.

177

Я в раю (англ.).

178

Йоун Пауль Сигмарссон (1960–1993) — исландский тяжеловес, четыре раза удостаивался титула «Самый сильный человек в мире» (1984, 1986, 1988, 1990).

179

Йоханнес из Бонуса — Йоханнес Йоунссон, основатель и владелец сети магазинов «Бонус».

180

Вскр (англ.).

181

Солнца нет (англ.).

182

Здесь и далее в именах, которые Хлин дает семье Ингей, обыгрывается топонимика местности вокруг Рейкьявика: Видей и Энгей — островки в заливе Факсафлои, Гранди — мыс в западной части города, Эсья — гора на противоположной стороне фьорда к северо-востоку от Рейкьявика.

183

«Стая чаек» (англ.).

184

«И я бежал, и я бежал так далеко…» (англ.).

185

«Катла» — не только женское имя, но и название одного из наиболее часто извергающихся вулканов в Южной Исландии.

186

Гейр Хатльгримссон (1925–1990) — исландский политик, член «Партии независимости», в 1959–1972 гг. мэр Рейкьявика, в 1974–1978 гг. премьер-министр Исландии.

187

Глупые человеческие штучки (англ.).

188

Рейнир Пьетюр Ингварссон — человек, в 1985 г. обошедший всю Исландию пешком. Целью этой акции было собрать деньги на постройку стадиона в Гримснесе; поход Рейнира Пьетюра получил подробное освещение в исландских СМИ.

189

Зубная нить (англ.).

190

Все тайны (англ.).

191

«Бьёрн. Меня зовут Бьёрн. Хлин Бьёрн» (англ.) — аллюзия на знаменитую фразу Джеймса Бонда.

192

Ведущие исландской детской передачи в 1990-х гг. (Вороненок — кукла).

193

Бальдур Бьярнссон — известный исландский фокусник, находился в зените славы в 1975–1985 гг.

194

Цитата из песни Мегаса «Старая бензозаправка па Хлемме» с альбома «Взад вперед по тупику» («Fram og aftur blindgotuma») (1976), в которой описываются различные чудаки, которых герой встречает в окрестностях площади Хлемм в восточном районе Рейкьявика.

195

Стивен Уильям Хокинг (р. 1942) — английский астрофизик, автор основополагающих работ в области исследований космоса и теории относительности, в том числе изучения черных дыр. С. Хокинг парализован и не может говорить, но это не помешало ему в свое время стать профессором в Кембридже.

196

В акустике (англ.); зд. с выключенным синтезатором речи.

197

Жизнь — как коробка шоколадных конфет… (англ.) — первая половина любимой поговорки матери Фореста Гампа в одноименном фильме Роберта Земекиса (1994).

198

К. Д. Ланг (р. 1962) — канадская певица нетрадиционной сексуальной ориентации.

199

Красота смерти (англ.).

200

Гребень (Kambarnir) — прозвище дороги от Рейкьявика до г. Кверрагерди на юге страны, часть которой проходит по горному хребту.

201

Теснина (Prengslin) — горная дорога, соединяющая Рейкьявик с Южным побережьем Исландии. (В 2005 г. взамен неудобной и опасной Теснины в этих местах была проложена новая трасса.).

202

Аллюзия на название книги Халлдора Лакснесса «Крещение под ледником».

203

О. Дж. Симпсон — американский футболист и актер, известный не только своими спортивными достижениями, но и связанным с его именем громким судебным делом: О. Дж. Симпсон убил свою жену и скрылся от полиции, однако был оправдан по суду.

204

ХБ: Ненавижу зубных врачей.

КХ: Ну, я тоже не могу сказать, что я их люблю.

ХБ: Они задницы. Кому охота, чтоб у него во рту была задница?

КХ: Ха-ха. Хорошая шутка. А потом за это приходится платить.

ХБ: Не говори! В Исландии зубные врачи богаты, как поп-звезды.

КХ: У нас они тоже дорожают.

ХБ: Я этого не понимаю.

КХ: Ну, это скучная работа.

ХБ: И поэтому им за нее надо хорошо платить?

КХ: Да. Как адвокатам.

ХБ: Вот именно. Здесь людям приходится выбирать: либо плохие зубы и отпуск в Греции, либо хорошие зубы и сидеть дома.

КХ: А ты как?

КХ: Плохие зубы и сидеть дома.

КХ: Ха-ха (англ.).

205

Тук-тук-тук у порот рая (англ.) — рефрен из песни Боба Дилана к фильму «Пэт Гаррет и Билли-Малыш» (1973), существующей во множестве кавер-верcий.

206

Прости, мне пора, я пришлю тебе диск «Хэм», дай мне знать, что ты думаешь. Пока (англ.).

207

«Теряя веру» (англ.).

208

«Второй оргазм» (англ.).

209

Второе пришествие (англ.).

210

«Жесткий» (англ.).

211

Сделано в Дании Домом «Принца» (англ.).

212

Джон Холмс (1944–1988) — порнозвезда, снялся в 2500 порнофильмах.

213

В 1980-е Бьорк была вокалисткой группы Sugar Cubes («Кусочки сахара», англ.).

214

Стоит миллионы (англ.).

215

Большой секрет (англ.).

216

Имеется в виду Халлдор Лакснесс (1902–1998).

217

Без пяти минут поцелуй (англ.).

218

«Музей жвачек» (англ.).

219

Речь идет об эпизоде четвертьфинального матча чемпионата мира по футболу, когда Диего Марадона забил рукой гол в ворота сборной Англии, которые защищал Питер Шилтон. «Это была голова Марадоны и рука Бога», — заявил после матча капитан сборной Аргентины. Публичные извинения Марадона принес лишь через 22 года — в интервью газете «Сан» 31 января 2008 г.

220

О боже! О боже! (англ.)

221

Переделка крылатой фразы из «Саги о людях из Лаксдаля»: «К тому я суровее всего, кого я люблю» («Þeim er ég verst er ég unni mest»). (Эту фразу произнесла Гудрун после тога, как велела убить своего возлюбленного Кьяртана.)

222

«Троян» — распространенная марка презервативов.

223

Grow up! (англ.) — Вырасти!

224

Аллюзия на детскую сказку о маленькой рыженькой курочке. Курочка пекла хлеб и спрашивала у разных животных: «Кто хочет мне помочь?» — а они отвечали: «Не я, не я!»

225

«Семя» (лат., англ.).

226

Хейди — высокогорная пустошь.

227

Исландская фирма, выпускавшая электроприборы (гл. обр. кухонные плиты).

228

Йоханнес Свейнссон Кьярваль (1885–1972) — исландский народный художник, занимающий в исландском изобразительном искусстве такое же место, как Халлдор Лакснесс — в литературе; прославился своими пейзажами, на которых в исландских горных ландшафтах просматриваются лица сверхъестественных существ из народных легенд. Стиль, в котором Кьярваль творил большую часть жизни, можно охарактеризовать как смешение кубизма и экспрессионизма. Большинство картин Кьярваля находится в его музее недалеко от центра Рейкьявика.

229

Торберг Тордарссон (1888–1974) — крупный исландский писатель середины XX века. Большинство книг Торберга — автобиографии с элементами фантастики и сверхъестественности, в них нередки жанровые и стилистические эксперименты. (Также Торберг был естествоиспытателем и эсперантистом, составил для исландцев учебник языка эсперанто.).

230

Исландский певец.

231

«Ты веришь в любовь?» (англ.)

232

Городок в Южной Исландии.

233

«Хагкёйп» («Hagkaup») — сеть супермаркетов; в отличие от неоднократно упоминающегося в романе «Бонуса», «Хагкёйп» — один из самых дорогих магазинов в Исландии, и в нем нередко продаются экзотические для этой страны продукты.

234

«Пустая суета» (англ.).

235

«Не напрягаться; тебе меня не убить» (англ.).

236

Роджер Уиттакер (р. 1936) — британский певец и музыкант.

237

«Иди этим путем» (англ.).

238

Брату (англ.).

239

Господи, помилуй! (англ.)

240

Кентуккийский цыпленок-гриль (англ.).

241

И не приставай к моей сестре! (англ.).

242

Что значит, то и значит! (англ.).

243

Не приставай к ней! (англ.).

244

Ты мне, блин, зубы не заговаривай! (англ.).

245

Гребаный сын лесбиянки! (англ.).

246

«Не гонись за водопадами. Оставайся у родных рек и озер» (англ.).

247

Сын лесбиянки (англ.).

248

Карл-Хайнц Румменигге (р. 1955) — футболист, игравший в мюнхенской «Баварии» и в сборной Германии, находился в зените своей славы ок. 1982 г. (В этой шутке Хлина обыгрывается «футбольное» прозвище Херты.).

249

Букв.: у меня очень сильные руки (англ.).

250

Гуннар Кваран (р. 1944) — исландский виолончелист.

251

Скули Оскарссон (р. 1948) — исландский штангист, в 1976 г. на чемпионате Скандинавии поставил рекорд в нескольких видах поднятия тяжестей, в 1975 г. завоеван на чемпионате мира бронзовую медаль и таким образом стал первым исландцем чемпионом мира в этом виде спорта. Неоднократный чемпион Исландии.

252

Apple (англ.) — яблоко.

253

Мягкая клетка (англ.).

254

Bon soir (фр.) — добрый вечер.

255

«Мы приходим с миром» (англ.).

256

Oui, il est lа (фр.) — да, вот он.

257

Билли, не геройствуй (англ.) — название антивоенной песни Митча Мюррея и Питера Калландера; в 1974 г. стала хитом номер один в исполнении Paper Lace (в Англии) и Во Donaldson and the Heywoods (в США).

258

Lisa Lisa and the Cult Jam — нью-йоркская группа (1985–1991), исполнявшая музыку в стиле «latin freestyle». После распада группы ее солистка Лиза Лиза (наст. имя Лиза Велес) стала заниматься сольными проектами.

259

Переделка первой строки песни на слова Пауля Олавссона «Залог верности»: «Ты загляни под тяжелую крышку: платьев моих и сокровищ не счесть». Современным исландцам, впрочем, больше известен не сам этот текст, а переделка Мегаса. В тексте Пауля Олавссона речь идет о крышке сундука, где герой хранит одежду, а также письма покинувшей его возлюбленной; у Мегаса — о крышке гроба, где лежит мертвец, от чьего лица поется песня.

260

Give us a break! (англ.) — прибл. Не смешите!

261

Меня зовут Гамп. Форест Гамп (англ.).

262

Фюльгья — в исландской народной традиции, уходящей корнями в эпоху саг, — дух — двойник человека, неотлучно следующий за ним (само слово происходит от глагола fylgja — «следовать за кем-либо») и являющийся воплощением его судьбы. (В древнеисландской традиции фюльгья невидима, и увидеть ее человек может только перед своей смертью.).

263

Позади (англ.).

264

Рэй Дэви с — лидер группы The Kinks, Джим Керр — лидер Simple Minds.

265

Funeral of my uncle: разумеется, должно быть: «племянник». Хлин Бьёрн путает эти английские слова, так как в исландском языке понятия «дядя» и «племянник» обозначаются одним и тем же, более широким термином родства: «frændi» (букв.: «родич»).

266

Рейкьявик, 20 мая 1996

Привет, Кати!

Вчера были похороны моего дяди. Я его не знал. Я его никогда не видел. Его видела моя мама. Она сказала, что он выглядел не очень хорошо. А я был его крестным. Он умер в утробе моей сестры. Его похоронили до того, как он родился. Наверно, ему повезло. Все печалились — и я тоже попытался. Погода была очень хорошая. Солнце со скорбью — это что-то причудливое. В остальном у нас все хорошо. Новостей мало. Моя мама наслаждается своим лесбиянством, и теперь они беременны. То есть ее возлюбленная беременна. Я иногда удивляюсь, как у них это получилось. Вчера вечером я пытался встречаться с одной девушкой, хотя я с большим удовольствием встретился бы с тобой. Надеюсь, у тебя все хорошо. Пока. — ХБ.

P. S. Ты не могла бы описать свое тело? (Потому что я видел только твое лицо.).

267

«Вол» («Uxi») — название популярного в годы написания романа клуба в округе Скафтафельссисла в Южной Исландии, места проведения рок-концертов и наркоманских сборищ.

268

Вы знаете (англ.).

269

То, что вы видите, — это то, что я говорю (англ.).

270

Дебби (Дебора) Харри (р. 1945) — лидер нью-йоркской рок-группы Blondie. сформировавшейся в 1970-х гг. (в ранний период играли панк-рок, затем переключились на нью-вейв). Именем «Блонди» часто ошибочно называют не группу, а саму Д. Харри.

271

Расти внутри себя цветок. Но вода берется снаружи (англ.).

272

Sign (англ.) — знак.

273

Расставить все детали головоломки по местам (англ.).

274

Это все вовне (англ).

275

Помидорное умонастроение (англ.).

276

Не борись с невозможным. Ищи возможного (англ.).

277

Мне это нравится (англ.).

278

Этих маленьких гадов — миллионы (англ.).

279

И прочее (англ.).

280

Женского пола (англ.).

281

Точно (англ.).

282

Кит Ричардс (р. 1943) — гитарист, основатель группы The Rolling Stones.

283

Piece of cake (англ.) — нечто легкое (букв.: кусок пирога).

284

«Временные реинкарнации» (англ.).

285

Painless (англ.) — без боли.

286

Кто эта счастливица? (англ.)

287

Понятно (англ.).

288

Access (англ.) — доступ.

289

Не волнуйся (англ.).

290

«Дурная компания» (англ.).

291

Я знаю, о чем говорю, когда говорю серьезно (англ.).

292

Тейт Тордарсон — тренер рейкьявикской футбольной команды.

293

«Полночное масло» (англ.) — название австралийской рок-группы; происходит от выражения «to burn midnight oil», т. е. жечь полночную лампаду, засиживаться за работой.

294

Крупным планом (англ.).

295

До 1981 г. в Исландии не было телевещания по четвергам.

296

Голубая луна. Я увидел, как ты стоишь одна (англ.) — искаженная цитата (на самом деле «…you saw me standing alone») из баллады «Blue Moon» Ричарда Роджерса и Лоренца Харта (1934), исполнявшейся Копии Босуэллом, Билли Холидей, Фрэнком Синатрой, Дином Мартином и др.

297

Доктор Хук и шоу лекарств (англ.).

298

Скучные (англ).

299

Настоящие Английские Мужчины (англ.).

300

Букв.: быстрые движения глаз (англ.).

301

Название канадской хард-рок-группы, основанной в 1970-х гг.

302

Пьетюр Ормслев — исландский футболист, играет в рейкьявикской команде «Fram» («Вперед»).

303

Ингвар и Гильви (по названию магазина спальных гарнитуров в Рейкьявике) — ситуация, когда двое обсуждают тайные сношения одного из них или обоих с общей подругой (их и третьего лица).

304

По созвучию с сериалом «Baywatch», известным у нас как «Спасатели Малибу».

305

Она не подведет (англ.).

306

«Человеческая лига» (англ.) — название британской синти-поп-группы, работающей с 1977 г.

307

Дело закрыто (англ.).

308

Боно (Пол Хьюсон, р. 1960) — солист группы U2.

309

Схипхол — международный аэропорт в Голландии.

310

Мне или не мне (англ.).

311

«Путеводитель по Европе для геев» (англ.).

312

Выводи урода (англ.) — реплика из фильма К. Тарантино «Криминальное чтиво» (сценарий которого писался в Амстердаме).

313

«Нет, мы прекратили содержать парикмахерскую, Рози работает над короткометражным фильмом, а я работаю над сценарием» (англ.).

314

Это «Рай для всяких Парти» (англ.).

315

Дедов Морозов в исландской традиции тринадцать, каждый со своим особым именем, внешностью и характером. (Имена братьев: Stekkjastaur — Жерденог, Giljagaur — Шалун, Stufur — Малорослик, Pvorusleikir — Ложколиз, Pottaskefill — Котлогром, Askasleikir — Чашколиз, Huroaskellir — Дверьюхлоп, Skyrgamur — Скирохват, Bjugnakraekir — Колбасник, Gluggagaegir — Гляделка, Gattauefur — Нюхач, Ketkrokur — Мясоцап, Kertasnikir — Свечколюб.) По традиции эти тринадцать братьев изображаются одетыми в старинную крестьянскую одежду, а на головах у них колпаки (как правило, красные). Эти Деды Морозы начинают приходить в мир людей за тринадцать дней до Рождества, по одному в день, а после Рождества уходят в той же последовательности. В наше время они частично ассимилировались с Санта-Клаусом, но первоначально считалось, что эти существа приходят к людям под Рождество не дарить подарки, а проказничать (воровать еду, хлопать дверьми и тому подобное). У каждого из них есть свои излюбленные шалости; например, упоминающийся здесь Шалун задирает скотниц в овчарне, Колбасник ворует колбасы из кладовых.

316

Аллюзия на знаменитый порнофильм «Глубокая глотка» (1972).

317

Букв.: «человек с людьми» (англ.), калька с исландского: настоящий, достойный человек, воспринимаемый всерьез.

318

Внутри там все розовое (англ.).

319

Определенно. Сосчитай деньги и кончи (англ.).

320

«Воин радуги» (англ.) — название судна, принадлежавшего организации Гринпис и потопленного агентами французской секретной службы в гавани новозеландского порта Окленд в 1985 г.

321

Да уж, не говори! (англ.)

322

Каменные розы (англ.) — название рок-группы из Манчестера, популярной в 1980–1990-е гг.

323

«Хороший секс», «Самоубийственный секс», «Рулетка» (англ.).

324

Ты любишь… (англ.)

325

КХ: Как у тебя дела?

ХБ: Хорошо. А у тебя?

КХ: Хорошо. Как тебе Амстердам?

ХБ: Мне не очень хорошо.

КХ: Значит, ты приедешь в Будапешт?

ХБ: Не знаю.

КХ: Вообще-то, я завтра уезжаю. Я поеду в Цюрих, а потом в Париж (англ.).

326

War hole (англ.) — военная дыра. Andy Warhol (1928–1987) — отец-основатель поп-арта, автор процитированного афоризма о том, что в современном мире каждый может прославиться, но лишь на 15 минут.

327

Бессмертный секс (англ.).

328

Нac трое. — Да. Курящая секция или некурящая? — А секция для геев где? (англ.).

329

В твоей жизни есть два хуя: один тебя делает, а другой тебя губит (англ.).

330

Ты об этом не забудешь. Ты жалеть об этом будешь (англ.) — из песни «Never Trust a Klingon» синтипоп-группы S. Р. О. С. К. с их альбома «Five Year Mission» (1993).

331

Хотите еще пива? (англ.).

332

Да, хорошо, я хочу немножко его… немножко вот этого (англ.).

333

«Ты заставляешь меня чувствовать себя жутко реальным» (англ.).

334

«Тут моя вечеринка: захочу — заплачу. И ты бы тоже заплакал, если б это случилось с тобой» (англ.) — рефрен песни Херба Вайнера, Джона Глюка и Уолли Голда «It’s My Party», ставшей хитом в 1963 г. в исполнении Лесли Гор.

335

«Восточный вокзал» (фр.).

336

Выход (англ.).

337

Выход (фр.).

338

Рикки, не потеряй этот номер (англ.) — название песни группы Steely Dan с альбома «Pretzel Logic» (1974).

339

Муруроа — остров в архипелаге Туамоту, во французских владениях в Полинезии. На этом островке Франция проводила ядерные испытания.

340

«Обладатель одинокого сердца» (англ.).

341

Я переехал пустыню на безымянном коне (англ.) — из песни «А Horse with No Name» группы America (1971).

342

Значит, ты — Блин? (англ.).

343

Мужского и женского пола (англ.).

344

Unun — название исландской панк-группы конца 1980-х-начала 1990-х гг.

345

Часть трилогии польского режиссера Кесьлевского: три фильма, в названиях которых фигурируют цвета флага Франции «Красный», «Белый», «Синий»).

346

Ты раньше бывал в Париже? — Нет. — Как он тебе нравится? — Он мне нравится. Сейчас (англ).

347

Я влюблен (англ.).

348

Ты выглядишь иначе, чем я себе представляла. — Да? — Да. Ты похож на снежного человека. Снежный человек из Исландии.

349

Так непохож на то, что ты мне писал. Ты все держишь в себе. Когда я на тебя смотрю, я не могу себе представить, что ты можешь меня рассмешить. Мне нравится все, что ты мне пишешь. Некоторые люди такие. Ты — «внутренний» человек. Мне такие нравятся. — Да? — Да. Ну, я наружу выхожу редко (англ.).

350

Хольменколлен — местность на окраине Осло, где построен трамплин и проводятся лыжные соревнования.

351

Un cafe, s’il vous plait (фр.) — Кофе, пожалуйста.

352

Неми работает в компьютерной фирме в Будапеште (англ.).

353

А ты как? — Отлично. — Нет, я имел в виду работу. Где ты работаешь? (англ.).

354

Я сам себе компания (англ.).

355

Ой, а какая компания? — Компьютеры и коллекционирование (англ.).

356

Я слышала, у вас в Исландии президент — женщина? — Да. У нас один президент для женщин, один для мужчин. — А для геев? (англ.).

357

А ведь в Исландии нет деревьев? (англ.).

358

«Я на острове» (англ.).

359

Нет-нет. Штук шесть деревьев есть, но это верно, их нелегко увидеть. Они не вместе (англ.).

360

Мужчины (фр.).

361

Эрик Даниэль Пьер Кантона — французский футболист 1980–1990-х гг. Свою спортивную карьеру закончил в «Манчестер Юнайтед».

362

«Куда мы идем?» (англ.).

363

«Университет Иллинойса» — «Яхт-клуб Йокохамы» — «Выбор для сомневающихся: Самое обширное меню в Америке, 6014, Набережный проезд, Гамлет, Небраска». — «Орхусский детский театральный фестиваль-96» (англ.).

364

«Но они их сажают. Они сажают» (англ.).

365

«Бейся» (англ.).

366

Это: Хлин Бьёрн Хавстейнссон, ул. Бергторугата, 86, Рейкьявик, Исландия. — А индекса нет? — Ах да: сто один Рейкьявик. Это — я (англ.).

367

Самая крутая штучка (англ.).

368

«Было приятно с тобой увидеться» (англ.).

369

«Где ты остановился?» (англ.).

370

Шагающего мертвеца (англ.) — название выпущенного в 1995 г. фильма Тима Роббинса (в ролях Тим Роббинс, Сьюзен Сарандон, Шон Пенн), известного у нас под названием «Мертвец идет».

371

Простите, вы не могли бы меня убить? (англ.).

372

Казнить. Вы не могли бы меня казнить? (англ.).

373

«Да!.. Еще! Убей меня!» (англ.)

374

«Это я» (англ.).

375

«Я могу поговорить с тобой наедине?» — «Хорошо, подожди» (англ.).

376

«Я хотел подарить тебе вот это» (англ.).

377

Ты мне нравишься (англ.).

378

Прости (англ.).

379

«Ты мне тоже нравишься, но…» (англ.).

380

«Что?» (англ.).

381

«Ну, я… у меня есть парень» (англ.).

382

«Мне пора идти», — «Да» (англ.).

383

«Подожди!» (англ.).

384

«Это единственное, что у меня для тебя есть из Венгрии» (англ.).

385

«Отлично! Ты такая… Ты… Спасибо» (англ.).

386

Как по-венгерски будет «да»? (англ.).

387

Нашумевшее дело середины 1970-х гг.: житель Кеплавика по имени Гейрфинн, рядовой гражданин, пропал без вести; считается, что он был убит. Хотя по этому делу проводились аресты, настоящих убийц так и не нашли.

388

Искаженная цитата из шлягера Хёйка Мортенса, исландского эстрадного певца, популярного в 1950-х гг.

389

«На то, чтоб умереть, уходит целая жизнь» (англ.).

390

Точка невозвращения не вернется (англ.).

391

Двести миль в час (англ.).

392

Понятно (англ.).

393

«Damage control» (англ.) — необходимые действия в аварийных и/или стрессовых ситуациях.

394

Звонок из ада на очень большое расстояние (англ.).

395

Операция «Буря в пустыне». У нас точка невозвращения (англ.).

396

Сам увидишь (англ.).

397

«Абортный звук» (англ.).

398

Loudness (англ.) — громкость.

399

Ешь! (англ.).

400

Голый завтрак (англ.).

401

Понимаешь? (англ.).

402

Дэвид Кроненберг (р. 1943) — канадский кинорежиссер, один из основоположников киножанра «body horror»; большинство его фильмов посвящено психологическим аспектам, связанным со страхом телесных изменений и болезней. Экранизировал упомянутый роман У. Берроуза «Голый завтрак».

403

Лицо — просто подвижная кожа на черепе (англ.).

404

Концовка, оставляющая читателя или зрителя в напряжении (англ.).

405

Билли Океан плывет через… (англ.), Билли Оушн (Лесли Себастьян Чарльз, р. 1950) — британский поп-певец родом из Тринидада.

406

«Billy Jeans» — песня Майкла Джексона.

407

Бубби (наст. имя Асбьёрн Мортенс, р. 1956) — один из известнейших исландских рок-певцов; начал творческий путь с панковских и околопанковских композиций, снискал популярность своими текстами с социальной тематикой. В 1980-1990-е гг. лидер групп «Изгои» («Ucangardsnienn»), «Ego», «Das Kapital». В настоящее время выступает в одиночку, сочиняет и исполняет легкие и «светлые» песни в бардовской манере.

408

Бальдр — исландский комик, чревовещатель, Кони — кукла, с которой он выступает.

409

«Сии» (Syn, букв:. «Вид») — исландский спортивный телеканал.

410

Дочь Фрэнка Заппы.

411

Связные из космоса и шутники из ада (англ.). (Punch-line — «соль» в шутке.).

412

«Тамбуринщик» (англ.) — название песни Боба Дилана.

413

Миватн — одно из самых больших и красивых озер в Исландии, находящееся на северо-востоке острова. До 2005 г. на берегах Миватн размещался кремниевый завод, добывавший сырье из грунта со дна озера, что неблаготворно сказывалось на экологии тех мест.

414

«One Step Beyond» — дебютный альбом британской ска-группы Madness, выпущен в 1979 г.

415

Безумие. Шаг за пределы. И обратно. Понятно. Я вижу страну. Я из И-С-страны. Я вижу… (англ.).

416

Подвижная кожа на черепе (англ.).

417

«Умереть во имя.» (англ.) — фильм Гаса Ван Сента с Николь Кидман в главной роли, выпущен в 1995 г.

418

«Мой дорогой повелитель» (англ.).

419

«Девочка, ты знаешь, это правда…» (англ.).

420

Сестры матери (англ.).

421

Английские «переводы» исландских топонимов, которые предлагает Хлин, построены либо на случайном звуковом подобии, либо на буквальном пословном переводе. На самом деле название «Кидафетль» означает «Козлиная гора», «Бёйла» — «выгнутая», «Мунадарнес» — «Отрадный мыс», Крюмсхолар — «Холмы Сутулого». На достоверность из этого перечня претендует только перевод названия «Ингуннарстадир» — «хутор Ингунн».

422

Курящий(ся) котел (англ.). Это выражение можно интерпретировать и как иную грамматическую конструкцию, в таком случае значение будет: «куря травку».

423

Одна из исландских радиостанций, в основном передающая популярную музыку.

424

«Свободен, как птица» из могилы (англ.); имеется в виду песня Леннона, «доведенная» остальными «битлами» и впервые выпущенная в декабре 1995 г.

425

Биврёст — политический вуз Исландии, расположенный в Боргарфьорде, недалеко от места действия этого эпизода.

426

Халли и Ладди — исландские комики, во время своих выступлений часто исполняют шуточные песни.

427

Xемми Гунн — спортивный журналист и ведущий развлекательных передач на исландском «Втором» канале.

428

Cave (англ.) — пещера.

429

Moss (англ.) — мох.

430

«Окаменеть» (англ.).

431

Горный Эйвинд — персонаж исландской народной легенды XVIII в., бежавший со своей женой Хатлой из обжитых мест в горы Боргарфьорда и живший там кражей скота. Современным исландцам этот сюжет известен главным образом по пьесе Йоханна Сигурйонссона (1880–1919) «Горный Эйвинд» (1912).

432

Идеальные любовники (англ.).

433

«Наверно, это была любовь» (англ.).

434

Я не могу остановить дождь (англ.) — песня Тины Тёрнер с альбома «Private Dancer» (1984).

435

«Родной дом Алабама» (англ.).

436

Одинокий безработный блондин тридцати с чем-то (грязных) лет, живущий со своей матерью и ее возлюбленной, а также их сыном, который может оказаться ВИЧ-положительным, любящий сидеть дома и смотреть эротические фильмы и спутниковые телеканалы, мастурбирующий вслепую, хронический посетитель баров, мечтает о длительной гетеросексуальной связи в Интернете. Постскриптум: Ты должна быть незамужняя с внушительной грудью (англ.).

437

Честным и таким оригинальным (англ.).

438

Кении Джи (Кеннет Горелик) — звезда жанров smooth jazz/easy listening, тогда как Pixies играли панк- и инди-рок.

439

«Это — часть программы»? (искаж. дат.)

440

Психология домашних животных (англ.).

Content

Халлгримур Хельгасон
101 РЕЙКЬЯВИК

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Часть 1. Я знаю только самого себя

Часть 0. Если завтра взойдет не солнце, а что-то другое

Часть 1. На нижней полке ночи — голый я

ГЛОССАРИЙ

ПРЕЙСКУРАНТ

Примечания