Роланд Паульсен

А вдруг?..

Тревога: как она управляет нами, а мы – ею

Roland Paulsen

Tänk Om

En studie i oro

© Roland Paulsens, 2021

© Елена Тепляшина, пер. на русский язык, 2022

© Livebook Publishing, оформление, 2022

Дизайн обложки Наталии Михалычевой

Использованы иллюстрации © Shutterstock

Научный редактор – кандидат психологических наук Полина Цыганкова

* * *

Анне

Вспомните другую расхожую фразу, что разум – великолепный слуга, но ужасный господин.

Она, как и многие банальные фразы, неубедительна и безынтересна на первый взгляд, но по сути выражает великую и страшную истину.

Ни капли не случайно, что люди, стреляясь, почти всегда направляют оружие куда?

В голову.

Дэвид Фостер Уоллес, «Это вода»

Окно, через которое видно мысли

Согласно древнегреческому мифу, Посейдон создал быка, Афина – дом, а Зевс – человека. Все было задумано как состязание; судить же его призвали Мома, бога злословия и насмешки. Для начала Мом раскритиковал быка: глаза следовало приделать под рогами, чтобы бык, когда бодает, мог получше прицелиться. Дом тоже оказался сконструирован неверно – ему недоставало колес, и хозяин при переезде не мог забрать его с собой.

Человек же не угодил судье тем, что чувства его оказались скрыты от окружающих. Мом счел, что человеку недостает дверцы в груди, через которую всякий мог бы видеть, что у него на сердце. Зевс, гласит миф, так оскорбился, что изгнал Мома с Олимпа. Больше нам о боге злословия ничего не известно.

В басне Эзопа – самом раннем изложении этого мифа – Мом никак не объясняет, для чего ему понадобилось заглядывать в человеческую душу; читатель волен сам истолковывать его побуждения. В позднеантичной версии мифа сказано, что Мом хотел, чтобы проще было понять, лжет человек или говорит правду. Хорошее объяснение. Но можно представить себе и менее циничную причину тому, чтобы устроить дверцу, которая позволила бы заглянуть в человеческие мысли. Окошко, о каком мечталось Мому, не в последнюю очередь помогло бы человеку чувствовать себя менее одиноким[1].

То, что мы недооцениваем чужие горести – доказанный феномен. В исследованиях, где участникам предлагают поделиться собственными проблемами и оценить масштаб чужих проблем, сравнение выходит простым: чужая жизнь кажется нам более беззаботной, чем она есть на самом деле. Это касается и незнакомых, и знакомых нам людей. Больше всего недооценивать чужие страдания склонны те, кто сам жестоко страдает. Одно лишь представление о том, сколь счастливо живется другим, само по себе тревожит, само по себе источник уныния. Такие чувства могут напоминать зависть. Но не исключено, что если мы знаем, что другим тоже плохо, то уже меньше думаем о собственных неудачах[2].

Так насколько сильно напугало бы нас содержимое собственных душ, знай мы, что на сердце у других?

Мысли в сто децибел

Даниэль – музыкант. У него пушистые темно-русые волосы; легко представить себе, как он, исполняя сонату, покачивает головой над виолончелью. Я знаю, что у Даниэля есть трудности – поэтому собственно, мы и договорились о встрече – но все-таки я, едва взглянув на него, начинаю представлять себе картины счастливой жизни. Я воображаю его детство: полезная еда, неразведенные родители, теннисный лагерь и бесконечные летние дни в загородном доме. Взросление в компании виолончели, научиться играть на которой он мечтал с самого детства. Возвышенное существование, единомышленники в консерватории, поездки по обмену в Париж и Страсбург.

В жизни Даниэля действительно присутствовало многое из перечисленного. Музыка всегда была для него светом, однообразные упражнения даже служили ему прибежищем. Сегодня Даниэль сожалеет, что не уделял ей еще больше времени. Возможно, музыка спасла бы его от другого, уже разрушительного стремления – быть хорошим до мозга костей человеком.

Нет, желание быть хорошим человеком не кажется Даниэлю чем-то неправильный. Стремление само по себе прекрасное. Вопрос в том, что значит «быть хорошим». Для Даниэля минимальное требование – отвечать за свои поступки. Но что в действительности кроется за этими словами?

В местах, где прошло детство Даниэля, текла река. Летом дети купались в ней, зимой бегали по льду, срезая дорогу. Стоя на мосту у перил и глядя на поток, Даниэль испытывал умиротворение. Еще очень приятно было бросать камни, смотреть, как они исчезают в черной воде. Однажды Даниэль, возвращаясь из школы, позволил себе такое удовольствие. Набрал на обочине камней, один за другим побросал их в воду и пошел домой.

И лишь когда он уже лежал в постели и засыпал, ему вдруг пришло в голову, что он совершил глупый поступок.

Дело в том, что за несколько лет до описанных событий Даниэль слышал о том, что кто-то выбросил в реку велосипед. Так велосипед там и лежал, никто его не вытаскивал. Даниэль с беспокойством представлял себе, как велосипед захламляет дно. Как ржавый металл погружается все глубже в ил…

А вдруг?..

По воспоминаниям Даниэля, в первый раз он подумал об этом словно бы в шутку. Невозможно же принять такую мысль всерьез, она неправдоподобна; такого просто не может быть! Но мысль все же казалась ему не совсем неправдоподобной. Нет-нет, риск имелся. Но риск смехотворный. Немыслимый. Конечно, какой-то из брошенных Даниэлем камней мог угодить в покоившийся на дне велосипед. Да, маловероятно, но такое могло случиться. К тому же – но вот это уж совершенно неправдоподобно – имелся минимальный риск того, что из-за камня от велосипеда отслоились чешуйки ржавчины.

Риск невелик? Он ничтожен. Но все-таки он есть. Даниэль сравнил его с риском авиакатастрофы. Или, скорее, с риском того, что с Землей столкнется астероид. Маленькие, малюсенькие риски, которые иногда приводят к катастрофам. К тому же – а вдруг отслоившуюся ржавчину разнесет течением, и тогда… Нет, тут мы уже говорим об исчезающе малых рисках, рисках размером с маковое зерно.

И тем не менее.

Вот что пришло Даниэлю в голову.

Он бросил камень, а камень, может быть, попал в велосипед. А вдруг ржавчина, которая от удара отслоилась, отравит рыбу в реке?

Даниэль сразу понял, что мысль дичайшая. И все же: риск подобного развития событий имелся. А если есть риск, что он спровоцировал такую катастрофу, то ему и ответ держать?

Даниэль ворочался с боку на бок. Он не мог принять свою мысль всерьез. И все-таки она тяготила мальчика. Давила. И чем дольше она крутилась в его голове, тем тяжелее становилась. А Даниэль еще и начал развивать ее. Ему уже представлялись фотографии мертвых рыб в местной газете. Полицейские заявляют, что подозреваемых пока нет, но имеются свидетельства очевидцев о том, как какой-то мальчик, стоя на мосту, бросал в реку камни, много камней. Еще там могли быть слова эксперта: бросать камни в реку, дно которой засорено металлическим ломом, абсолютно безответственно, учитывая, как дорого такое развлечение может обойтись «фауне», «биотопу» и «экосистеме».

Даниэль все размышлял, размышлял. Идиотская же мысль! Но она тут же явилась ему снова. Зачем он бросил несколько камней? Да еще тот, большой?

Эта мысль не давала Даниэлю уснуть. Наверное, надо что-нибудь предпринять? Поговорить с кем-нибудь из взрослых? Но мысль же совершенно дикая, он знал, что все – неправда. Так зачем он об этом думает? А вдруг все-таки правда? Мальчику снова представились плывущие кверху брюхом рыбы. В доме спали уже все, кроме Даниэля. А он не спал долго. На следующее утро, едва он открыл глаза, как мысль о содеянном вернулась.

Значит, она его не покинула?

Нет, и продолжала мучить мальчика еще несколько дней.

Даниэль спорил сам с собой. Может, пойти в полицию, самому во всем признаться, а дальше будь что будет? Но его же засмеют! Вот это хуже всего. Его пугало то, что он, возможно, сделал, но его также пугал и собственный страх, что он вообще так боится, что всерьез принимает мысль о ржавчине. Что-то не так, с ним что-то случилось.

Наконец Даниэль решился взять на себя бремя ответственности и во всем признался маме. Мама, кажется, не поняла, в чем проблема, и Даниэлю пришлось подробнейшим образом еще раз объяснить ей каждый фактор риска, связанный с его поступком. Даже сегодня он не уверен, что мама все поняла. Но тут начинается долгая история исповедей и разубеждений, имевшая место между матерью и сыном.

История эта могла бы рассказать о многом, начиная со страха смерти, не в последнюю очередь связанного с мыслью, что его поступок мог стать причиной рака, и заканчивая смутной тревогой по поводу менее определенных катастроф. Даниэля часто тревожило, не забыл ли он дома учебники. Или ключ от шкафчика. Надо было перепроверить! И даже когда мама уверяла Даниэля, что он только что заглянул в рюкзак, мальчик по дороге в школу еще раз десять расстегивал «молнию», чтобы убедиться, что все на месте. Ведь существовал же – чисто теоретически – риск, что в прошлые разы он увидел неправильно. Да и возле шкафчика Даниэль мог простоять минут двадцать, просто чтобы убедиться, что шкафчик заперт как следует.

– Почему для вас это было так важно? – спрашиваю я.

– Затрудняюсь сказать, почему, но мне в школе казалось очень важным учиться на отлично. Готовясь к экзаменам, я неделями засиживался по ночам. Не знаю, было это свойством характера или чем-то еще. Как будто если я не буду стараться, все станет очень плохо. Хотя я не очень понимал, что именно «станет очень плохо».

Тревога по конкретному поводу, претерпев несколько метаморфоз, превратилась в тревогу вообще. В чем именно он провинился? Каждый раз, открываясь матери, Даниэль заранее знал, какими словами она станет его успокаивать, и знал, что она будет права. И все же сомнения преследовали его, как бесконечное бормотание в голове, и только спортивные тренировки и усердные занятия музыкой помогали ему прийти в себя.

Когда Даниэль уехал учиться на инженера, он продолжил звонить домой матери, чтобы та успокоила его. Написав работу на соискание степени бакалавра, Даниэль впал в тяжкие сомнения: а вдруг он виновен в плагиате? Научный руководитель дал ему пару советов насчет теоретической части. И хотя Даниэль знал, что это еще не делает его работу плагиатом, он принялся гуглить критерии последнего. Многочисленные дискуссии о том, что попадает в серую зону, а что является плагиатом в чистом виде, никак не касались написанной им студенческой работы. И все же Даниэлю казалось, что они – на каком-то абстрактном уровне – могут иметь отношение к его случаю.

Он беспокоился, что мог как-то неправильно истолковать закон. Даниэль изучил прецедентные решения судов и составил список аргументов, при помощи которых прокурор мог бы вынести обвинительный приговор. В другой колонке Даниэль записал аргументы своего воображаемого адвоката. Он представлял себе, как его отчислят из университета и что напишут о нем в студенческой газете. Мама успокаивала его как могла, но судебный процесс в голове у Даниэля продолжался часами. Вскоре Даниэль перешел на более высокий уровень, к логике высказываний, и сделался в некотором роде специалистом по авторскому праву.

Мысли о плагиате исчезли, лишь когда у Даниэля появился новый повод для тревоги. Тревоги, по сравнению с которой старая показалась бы умиротворяющей медитацией.

Посещение порносайтов всегда было для Даниэля занятием неоднозначным, оно еще в отрочестве приводило его в смятение. Почему, например, его возбуждает вид женщины, которая делает минет? А вдруг его возбуждает не женщина, а эрекция у мужчины? Не означает ли это, что он гомосексуал? Гомосексуальность, конечно, не проблема, но он же не ощущает себя геем. Его привлекают не мужчины, а женщины. А вдруг он просто обманывает себя? Вдруг он по натуре гомосексуален, просто не знает об этом? Может, он просто-напросто гомофоб, вроде тех священников, которые считают гомосексуальность соблазном диавола, а потом их застают в кабинке туалета с мужчиной?

На этот раз мама отнеслась к сыновним раздумьям гораздо более серьезно. Ей не хотелось, чтобы Дэниэль стыдился своей гомосексуальности, и она предпочла оставить вопрос открытым.

Когда Даниэль заподозрил себя в педофилии, просить маму о помощи стало уже невозможно. Его как раз отправили студентом по обмену в Страсбург, и там он даже свел знакомство с одним ансамблем. Экран с открытым порносайтом начал заполняться всплывающими окнами. Закрывая их, Даниэль заметил окно, в котором ему привиделся порноролик с участием детей. Две секунды – и пульс застучал у него в ушах. Даниэль в панике вырубил компьютер.

– Я так испугался, что спрятался под кроватью.

Действительно ли порноролики или фотографии сексуальных сцен с участием детей могут вот так просто всплыть на экране? Разве такие вещи не следует искать специально – в «dark web» или как там это называется? Может, к нему в компьютер проник вирус, на который как-то среагировал гугл? Но ведь гугл сам делает все, чтобы воспрепятствовать распространению подобных сайтов?

Даниэль стал гуглить.

В его голове появились мысли, которые, как он думал, у него никогда не могли возникнуть. Начался новый судебный процесс. Одно «а вдруг» сцеплялось с другим, образуя кольцо предположений; Даниэль погружался в размышления, и все эти «а вдруг» начинали представляться ему столь же правдоподобными, сколь и невероятными.

А вдруг № 1: А вдруг он действительно педофил? В интернете было написано, что для того, чтобы человека признали виновным, достаточно скачать себе на компьютер содержимое соответствующего сайта.

А вдруг № 2: А вдруг у полицейских возникли подозрения и они выследили его в интернете? Но зачем полицейским интересоваться именно его компьютером?

А вдруг № 3: А вдруг его компьютер взяли на заметку в отделе, который расследует подобные преступления, когда он при помощи гугла пытался понять, не был ли тот ролик детской порнографией? О господи! Он же гуглил самое что ни на есть подозрительное: как найти детскую порнографию. Но если сигнализация не сработала, значит, о полиции говорить не приходится?

А вдруг № 4: А вдруг полиция наблюдает за ним и расследование уже идет? Но это же хорошо? Тогда полицейские должны видеть, что подозрительный трафик его не интересует? Да, но тогда см. А вдруг № 1.

А вдруг № 5: А вдруг прокурор сможет довести дело до суда? Какими ничтожными будут его, Даниэля, оправдания! Но ведь прокурор их примет? Он, Даниэль, ничего не сделал, это-то полицейские должны понять? Даже если расследование уже идет, прокурор может расценить улики как недостаточные для судебного разбирательства – это Даниэль знал по предыдущим случаям.

А вдруг № 6: А вдруг суд все-таки будет и ему придется связаться с адвокатом? Хватит ли у него сил вынести такой процесс?

А вдруг № 7: А вдруг суд будет и его освободят? Это, конечно, лучше, чем если бы его осудили, но сможет ли он жить, побывав под таким подозрением? А вдруг вся история попадет в какую-нибудь базу данных, и Даниэля до конца дней будет преследовать фраза «дыма без огня не бывает»?

А вдруг № 8: А вдруг его признают виновным?

Даниэль говорит, что с каждым новым «а вдруг» его тревога нарастала.

– Сейчас я чувствую то же самое. Меня не успокаивает мысль, что вероятность тюремного заключения равна одной десятитысячной. Достаточно того, что риск ареста существует в принципе – и вот я уже сосредоточился на всем, что с ним связано. Я даже стал прикидывать, что стану делать, если мне и правда вынесут приговор и от меня отвернутся все друзья.

– И что бы вы сделали?

– Ушел бы в монахи, жил бы в одиночестве.

Параллельно с размышлениями на юридические темы Даниэлю снова явились мысли о собственной сексуальности, но теперь с нагрузкой, которая казалась ему неподъемной. Что именно его настолько волнует? Простой страх ареста или еще что-то? Он уже несколько недель думает, как искать детскую порнографию; разве это не странно? Да, он гуглил, чтобы убедиться в своей невиновности, но вдруг в его действиях были и скрытые мотивы? Вдруг он педофил, который сам этого не сознает? А вдруг все его прежние проблемы коренятся именно здесь?

От этих мыслей в голове у Даниэля стоял грохот в сто децибел. Даниэль разделял с педофилом вину и стыд, не разделяя при этом педофильского возбуждения.

Последнее служило ему единственным утешением, соломинкой, чем-то, говорившим ему, что он просто все выдумал: мысли о педофилии не вызывали у него ничего, кроме отвращения. Но что, если отвращение – признак возбуждения? Как он может быть уверен, что не чувствует возбуждения?

В Страсбурге, во время своей поездки по обмену, Даниэль начал проверять себя.

«Все зашло настолько далеко, что мне стало трудно смотреть на детей, потому что каждый раз, как я смотрел на ребенка, мне приходилось наблюдать за собой: не испытываю ли я влечения к нему или к ней? И это само по себе было подозрительно: зачем смотреть на то, что не вызывает у тебя влечения?»

Теперь Даниэль оказался в ситуации, в которой было невозможно доказать себе, что он не педофил. Суд, происходивший у него в голове, отклонял апелляцию за апелляцией. Если Даниэль думает, что просто все выдумал, – значит, он вытесняет эту мысль из своего сознания. Если он анализирует свои реакции на предмет сексуального возбуждения – значит, ведет себя как педофил. Если Даниэль решал не думать ни о чем подобном, мысли все равно возвращались. А разве не уличает его сам факт того, что он не в состоянии прекратить думать о педофилии?

Со временем легче не становилось. Напротив, Даниэль жил со все нарастающей тревогой. В Страсбурге была студенческая клиника; Даниэль отправился туда и рассказал, что постоянно думает об одном и том же. Но он не в полной мере смог изложить свои мысли. Уже в Швеции Даниэль попал к психологу, которая настояла на том, чтобы он выговорился до конца.

Слова психолога спасли ему жизнь: если бы она опасалась, что на ее детей кто-нибудь нападет, то приглядывать за ними попросила бы именно Даниэля. Потому что он точно не педофил. Напротив: если бы не его отвращение к педофилии, дело никогда не дошло бы до навязчивых мыслей[3].

Что такое неопределенность и как с ней жить

Даниэль страдал обсессивно-компульсивным расстройством, по-английски – obsessive compulsive disorder (OCD), точнее, тем, что иногда называется Pure O[4], когда непрошенные мысли вроде «а вдруг я – педофил?» вторгаются в сознание и занимают большую часть мыслительной деятельности. Такие непрошенные мысли могут прийти ко всем, но проблемы начинаются у тех, кто не позволяет себе додумать их до конца. Подобную мысль следует «нейтрализовать» – осудить или опровергнуть – отчего она, парадоксальным образом, обретает важность и только крепнет.

Как именно возникает эта проблема, еще не ясно, но за годы ее изучения появилось несколько разных теорий. Самыми авторитетными с медицинской точки зрения стали следующие две:

1. Проблема Даниэля коренится в дисфункциональной связи в мозге, скорее всего, между орбитофронтальной корой[5], базальными ганглиями[6] и таламусом[7]. В максимально упрощенном виде процесс можно представить так: орбитофронтальная кора обрабатывает информацию, поступающую от органов чувств (сенсорную), чтобы посылать сигналы базальным ганглиям, которые, в свою очередь, посылают сигналы таламусу, который контролирует моторную[8] систему и, вероятно, пытается нейтрализовать незванные мысли. Потом таламус отправляет информацию обратно, в орбитофронтальную кору. Круг замкнулся, процесс продолжается непрерывно. Проблемы возникают, когда таламус отправляет в орбитофронтальную кору ложные сигналы тревоги; далее полученная от органов чувств информация не подтверждает наличия реальной опасности, и это приводит к тому, что ожидаемый и фактический результаты нейтрализующих мыслей не совпадают. Из-за этого возникает потребность продолжать нейтрализацию – спираль «переделывай, пока не получится»[9].

2. Чтобы скрывать и компенсировать неприятную правду о себе самом, Даниэль развил у себя «гипермораль». «Благодарить» за это надо не только бессознательное чувство вины из-за юношеской мастурбации, но и агрессивные импульсы, которые гипермораль вытесняет из сознания, и они возвращаются в виде навязчивых идей. В случае Человека-Крысы, описанном Зигмундом Фрейдом, молодого человека тревожило, что его отец и возлюбленная могут подвергнуться пытке, состоявшей в том, что голодная крыса прогрызает им прямую кишку. Эта идея, замешанная на боли и отвращении, стала для молодого человека навязчивой, и Фрейд заключил, что она является выражением вытесненной склонности к анальному эротизму. Думая о крысе, грызущей задний проход отца, пациент избегал мыслей о собственной склонности к анальному эротизму. Таким образом, обсессивные мысли Даниэля, сколь бы чудовищны они ни были, помогали ему скрывать от себя еще более неприятную правду о себе самом[10].

Вполне вероятно, что обе эти теории верны. Одна не исключает другой. Но обе они не без изъяна. Один заключается в том, что теории лишь частично дают понять, как возникла проблема. Если причина навязчивых мыслей – дисфункциональные связи в мозге, то откуда взялись эти дисфункциональные связи? Если причина навязчивых мыслей – гипермораль, которая не признает постыдных желаний, то почему гипермораль вообще развилась? Что может предшествовать сбою?

В этой книге я собираюсь проверить третью теорию. По моим предположениям, проблемы Даниэля представляют собой крайнее выражение приобретенной неспособности, от которой в той или иной степени страдает большая часть людей, но которая в последние два столетия проникает во все новые сферы жизни. Она находит выражение не только в действиях отдельных людей. Она заметна и в общественной жизни, в политике, законодательстве, технологиях и работе. И если речь идет о болезни, то это уже не индивидуальная патология; у современного человека неспособность жить с неопределенностью развилась на уровне коллектива.

А вдруг – это инструмент, при помощи которого наш разум справляется с неопределенностью. Мы представляем себе вещи, которые могли или могут произойти. Мы просчитываем вероятности, прикидываем риски. Сейчас, когда я пишу эти строки, общественный диалог почти исключительно сводится к а вдруг на тему covid-19.

А вдруг принятых мер недостаточно, чтобы замедлить распространение пандемии? А вдруг меры излишне строгие? А вдруг все эти меры спровоцируют экономическую депрессию международного масштаба? А вдруг депрессия – если она разовьется – означает, что от болезней, вызванных безработицей и бедностью, людей умрет больше, чем от covid-19?

К счастью, у нас достаточно информации, чтобы определиться со всеми этими а вдруг. С тех пор, как тема коронавируса начала занимать в новостях все больше места, сетевой трафик крупных новостных сайтов удвоился. У нас есть доступ к статистике, научным отчетам и мнению сотен экспертов-эпидемиологов, посвятивших свою профессиональную деятельность изучению вопросов, подобных этому. И все же будущее кажется неясным, а решения не придают уверенности. Специалисты никак не придут к единым выводам. Разногласия не в последнюю очередь видны в стратегиях, к которым прибегают правительства разных стран: запреты на въезд и на выезд, временное закрытие школ, университетов, ресторанов, а также попытки ограничить собрания. В каждой стране ведутся споры о том, являются ли принятые меры слишком мягкими или слишком суровыми[11].

Когда с подобными а вдруг сталкивается в своей частной жизни отдельно взятый человек, все может стать гораздо сложнее.

На протяжении истории человека все больше занимали вопросы а если. Что касается навязчивых мыслей, то в 1970-е годы от этой проблемы страдали, по оценкам, от 0,005 до 0,05 процентов населения США. Увидеть на приеме пациента с ОКР практикующему психологу было почти нереально. В 1973 году один американский исследователь назвал ОКР «без сомнения, одной из редчайших форм психического расстройства»[12].

В наши дни ВОЗ относит навязчивые мысли к наиболее распространенным психическим проблемам. По данным большинства опросов, этот диагноз имеют от двух до трех процентов жителей западных стран. При этом обсессия – лишь одна из множества форм одних и тех же особенностей мышления. Сюда же относится тревога, которая возникает с а вдруг и выливается в анализ опасностей, притаившихся в неизвестности. Многие из этих а вдруг с течением времени получили конкретные названия-диагнозы[13].

«А вдруг головная боль означает, что у меня менингит?» называется ипохондрией.

«А вдруг они молчат потому, что плохо обо мне думают?» называется социофобией.

«А вдруг я сейчас умру?» называется панической атакой.

Диагнозы со временем множатся, предъявляя нам разные вариации одной и той же темы. Если собрать воедино все так называемые тревожные расстройства, где а вдруг формирует когнитивный стержень, то предположительно около трети европейцев страдали от них хотя бы раз в жизни, а в мировом масштабе тревожные расстройства являются наиболее распространенной формой психических заболеваний[14].

Если мы называем тревожность подобного рода «расстройствами», то это понятие заслуживает уточнения. «Расстройство» прежде всего означает, что человеку от этих а вдруг плохо. Человеку, который с мыслью «а вдруг грядет зомби-апокалипсис» принимается рыть у себя в саду бункер, нельзя диагностировать расстройство, пока его поведение не начнет вредить ему самому. Напротив, он может снискать общественное признание и благодаря своим попыткам предотвратить опасность самоопределиться как личность.

Точно так же какой-нибудь программист, создающий системы видеонаблюдения для контроля за рабочими показателями, клиентским сервисом и продажами, просто выполняет свою работу. Когда дело касается определения эксплуатационных качеств и максимизации прибыли, нельзя пренебрегать никаким риском. Политик может набрать голоса, если он или она пообещает разобраться с преступностью, независимо от того, возрос уровень преступности в обществе или нет. Политик в этом смысле выполняет функцию защитника. Его или ее цель – справиться с рисками: экономического кризиса, возросшей безработицы, утраченной конкурентоспособности, снижения уровня экономического роста, ухудшения здоровья. Даже более радикальные политики в наши дни полностью сосредоточены на рисках. Политика, нацеленная на то, чтобы справиться с глобальным потеплением, тоже основана на необходимости учитывать риски. Политика, может быть, и разумная, но базовый принцип у нее тот же. Так было не всегда.

Тревожность может быть вполне обоснованной. Риски, которые мы осознаем, не иллюзорны; способность осознавать опасность вполне можно назвать пониманием реальности. Тревожность, какая бы она ни была, всегда включает в себя представление о неопределенности. Так же, как существует риск того, что утром не взойдет солнце, существовал и риск того, что камни, брошенные Даниэлем в реку, благодаря какому-нибудь злосчастному эффекту бабочки отравили как минимум одну рыбу. В любую секунду на нас может обрушиться катастрофа. Тот факт, что ипохондрик семьдесят пять раз наведается в клинику с тем, что кажется ему симптомом рака, не означает, что на семьдесят шестой раз диагноз «рак» не будет поставлен. Если рассматривать более реалистичные риски смерти, болезни или несчастного случая, то можно уверенно сказать, что хотя бы раз в жизни с нами произойдет что-нибудь ужасное. Считать наш мир безопасным местом – вот настоящая иллюзия.

Но тревожность означает не только понимание того, что нас окружают тысячи факторов риска. Она имеет прямое отношение к тем мерам, которые мы принимаем, чтобы снизить риск. Именно этим тревожность отличается от страха.

Датский философ Сёрен Кьеркегор определял страх как чувство, возникающее у человека, который стоит на краю скалы. Риск тут простой: а вдруг я упаду? Тревожность же, напротив, возникает при мысли: это я стою и смотрю вниз, это я виден как на ладони, и от меня зависит, продолжу ли я смотреть вниз – или сделаю шаг вперед и спрыгну со скалы?

Тревожность включает в себя не только риск, что что-то может случиться, но и саморефлексию: что мне делать? Почему я об этом думаю? Я схожу с ума? Подобный самоанализ пробуждает, по Кьеркегору, «головокружение свободы»[15].

Такой же ход мысли просматривается в буддистском учении о нашем бессилии перед анитьей – простым фактом, что все в этом мире непостоянно и изменчиво и что все закончится катастрофой в виде нашей собственной смерти. В тревожности принятие бренности всего земного отсутствует. Мы видим опасность, начинаем все сильнее и сильнее волноваться, заряжаясь от собственного волнения, и одновременно пытаемся найти способ нейтрализовать опасность. Таким образом, наши навязчивые мысли колеблются между obsession (фиксацией на неприятном) и compulsion (попыткой нейтрализовать это неприятное).

Находящиеся под влиянием буддизма ученые уже давно указали на то, что этот маятник тревожности не есть патология в смысле «нечто ненормальное». Мы, даже формально «здоровые» люди, более чем часто думаем то о будущей проблеме, то о попытках эту проблему нейтрализовать. От этих колебаний у нас в голове словно стоит непрерывный шум. Шум этот столь силен, что сводит на нет все внешние факторы. Не имеет значения, лежим ли мы в мягкой постели, прислушиваясь к собственному дыханию, или общаемся с друзьями в каком-нибудь шумном месте, или смотрим, как на небе играет северное сияние. Шум в голове может превратить в кошмар все что угодно.

И все же он не смолкает. Тот факт, что мы бесконечно ходим по кругу, никак не мешает нам в очередной раз пережевывать какую-нибудь мучительную мысль, словно думать о плохом не так безответственно, как пустить все на самотек. Эта мысленная жвачка сливается с тем, что мы считаем нашим «я». Поток мыслей, поток, который с трудом поддается управлению и который изменяется, отталкиваясь от неконтролируемых впечатлений в настоящем и прошлом, становится нашим внутренним центром. Мы отождествляем себя с голосом в голове, который будто звучит из аппаратной в мозгу, и с его помощью создаем нарратив о самом себе.

Эта головная боль преследовала нас – буддистов, философов-стоиков, философов-экзистенциалистов, психоаналитиков, бихевиористов – так долго, что мы начали рассматривать ее как экзистенциальную.

В своей книге я собираюсь привести аргументы в пользу того, что ничего экзистенциального в этой головной боли нет. Мы далеко не всегда задавались вопросами о том, кто мы такие «на самом деле» и что может ждать нас в будущем. Внутренний критик и наша склонность к внутренним сомнениям являются достаточно новыми феноменами. Так же, как наша озабоченность грядущими катастрофами.

Не будем забывать о том, что на протяжении приблизительно 200 000 лет люди вели кочевой образ жизни, когда пропитание надо было добывать ежедневно. Не занимаясь сельским хозяйством – и не сохраняя урожай – загадывать дальше, чем на пару дней, было не только трудно, но и просто бессмысленно. При слабых социальных связях, частых перегруппировках и нечетко выраженной (а то и вовсе отсутствовавшей) иерархии более или менее развитым конструкциям и представлениям о собственном «я» было не от чего оттолкнуться. Те немногочисленные сообщества, которые и в XX веке сохранили эту форму существования, судя по всему, не нуждались в ритуализованных медитативных практиках или психоделических трансценденциях эго. Они и так жили настоящим[16].

В этой книге пойдет речь о том, как размывается социальный фундамент настоящего. О том, сколь далеко в неизвестность могут растянуться горизонты будущего, если загадывать на сто тысяч лет вперед и печься о радиоактивном заражении или сберегательном счете для еще нерожденных детей. О том, насколько индивид связывает свое «я» и определяет себя в соответствии со своими фамилией, номером паспорта и ИНН, с тем, как его двенадцать лет снабжала ярлыками и сортировала образовательная система, с тысячей потенциальных карьерных путей и тем, как индивид определяет свое место в материальной иерархии с доходами от двадцати до двух миллиардов крон в день. О том, как выбор, воспроизводимый в промышленных масштабах культурой и технологиями, проникает в нашу жизнь, и вот самые обеспеченные из нас оказываются в ситуации выбора между двумя сотнями наименований одних только продуктов питания. О том, что в каждом, даже незначительном, акте выбора, живем ли мы хозяйством на одного, в паре, в полиаморных отношениях, в традиционной нуклеарной или в многодетной однополой семье, заложено ожидание рациональных решений. И о том, как любой выбор содержит в себе риск выбрать неправильно, промахнуться и соскользнуть в пропасть все более резкого разделения между победителями и проигравшими[17].

Некоторые линии этого наброска прочерчены несколько вольно, но в общем проблем, затронутых в нашем исследовании, достаточно, чтобы обозначить контуры социологии тревожности. Раскрасить рисунок нам помогут многочисленные участники опросов, которые расскажут обо всем: от повседневных треволнений до самых постыдных навязчивых мыслей. И если этой книге удалось сдержать главное обещание литературы – послужить окном Мома в мысли, которые есть у всех нас, но рассказывать о которых решаются лишь самые отважные, – то это их заслуга.

Часть первая

Тревоги нашего времени

Как самочувствие?

Я просил: пошли мне знак, и я не стану этого делать. Знака не было.

Неизвестный[18]

Самоубийство было одной из тем первых социологических исследований, проведенных в истории человечества. Самоубийство также стало темой, которая заставила меня заново открыть ту самую социологию, по которой я когда-то получил докторскую степень. Это произошло, когда я наткнулся на зубодробительно академическую работу, какие обычно читает лишь горстка ученых. В книге приводились сотни предсмертных записок самоубийц. Я читал их, и передо мной, как перед зрителем, словно приоткрывалось то самое окно в человеческой груди.

Было бы логично, если бы современные СМИ уделяли суицидологии (науке о самоубийстве) не меньше времени, чем национальной экономике. Эти две дисциплины схожи друг с другом своими графиками и макротеориями. Схожи они, к сожалению, еще и склонностью трактовать вопросы на абстрактном уровне, где статистические показатели и корреляционный анализ делают понимание процессов затруднительным для широкой аудитории.

Французский социолог Эмиль Дюркгейм, чуть больше века назад подготовивший путь науке суицидологии, утверждал, что личные мотивы, толкающие индивида на самоубийство, не играют особой роли: наука лучше самих индивидов понимает, что с ними происходит. Эта идея, свойственная представлениям XIX века, оказалась очень живучей. Понемногу она облачилась в медицинские одежды: люди, которые кончают с собой, психически нездоровы, и потому сами не осознают собственных мотивов.

У этой предпосылки есть одна проблема: такое объяснение не предполагает окна Мома, через которое было бы видно, что происходит в душе и мыслях индивида. Оно не дает ответа на наши самые прямые вопросы: о чем думают и что чувствуют люди, которые сводят счеты с жизнью.

В сентябре 2007 года я пришел к мысли, что жить дальше не стоит. Я распродал все свои активы и решил покончить с собой, когда средства закончатся. Они закончились[19].

В то же время мотивов может оказаться множество. Каждый предлагаемый ими ответ вызывает новые вопросы. Посмотрите на приведенную выше цитату. Что могло сподвигнуть этого мужчину, родившегося в одной из богатейших стран мира и, вероятно, хорошо обеспеченного, покончить с жизнью? Может ли здесь вообще существовать приемлемая причина, или речь идет о специально придуманных объяснениях, находящихся лишь на поверхности какой-то глубокой топи?

Мы знаем, что решение о самоубийстве объясняется не только индивидуальными отклонениями. Тот факт, что на протяжении десятилетий самоубийства в России по сравнению с Барбадосом происходят от 20 до 60 раз чаще, не является случайным. Что-то в России по сравнению с Барбадосом довольно скверно влияет на желание жить. Но что? Какие общественные факторы могут объяснять ту степень отчаяния, которая толкает людей на самоубийство?[20]

На этот вопрос ответить трудно, не в последнюю очередь потому, что мы прекрасно знаем: никогда еще люди не жили так хорошо, как в наше время. Почему среднестатистический европеец XIV века считал жизнь тяжелой, понять можно. От трети до половины населения умерло от чумы – это ясно. Дрожь пробирает, когда думаешь о тех давних временах: неурожаи, постоянные эпидемии туберкулеза, оспы, дизентерии и свинки. Мы с трудом представляем себе условия жизни, при которых двадцать, а то и тридцать процентов детей – и богатых, и бедных – умирали, едва прожив пару лет[21].

Сейчас, когда мы уже не так страдаем, кажется странным, что кто-то на что-то жалуется. Число убийств в современной Европе в 40 раз ниже, чем в Средние века. Человек создал пищевую промышленность, чтобы выживать в погодных условиях, которые всего пару веков назад означали бы голод. Сейчас больше людей страдает от лишнего веса, чем от голода. С оспой, которая преследовала человека тысячи лет, в наше время покончили. Почти покончили также с полиомиелитом, а растить ребенка при пятикратном снижении детской смертности и близко не означает той головной боли, с какой родители сталкивались раньше[22].

Необходимо помнить о том, что современное человечество находится на гребне волны беспрецедентного экономического и технического развития. Питание, технологии, теплый дом, доступ к медицинским услугам – да многие люди с низким доходом живут сейчас лучше, чем какой-нибудь средневековый король. Мы носим в кармане настоящее чудо – мобильный телефон, и память у него в семь миллионов раз больше, а процессор в сто тысяч раз мощнее, чем у компьютера на «Аполлоне-11», доставившем людей на Луну[23].

Так почему же кто-то чувствует себя несчастным?

Это капризное счастье

Если верить широко распространенному представлению, мы, размышляя о собственном благополучии, склонны считать, что оно развивается по нарастающей. Мы знаем, что люди склонны оценивать, насколько они счастливы (или, как это еще называется, «удовлетворены жизнью»), тем выше, чем активней происходит экономический рост в стране. И это хорошая новость, учитывая, что все страны производят и потребляют все больше. Если только не давать экономическому колесу сбавлять обороты, можно рассчитывать на дальнейший рост совокупного счастья. Хорошие новости: нет никаких причин беспокоиться или критиковать себя, пока мы и дальше идем по этому пути.

Если мы более внимательно вчитаемся в исследования, посвященные счастью, то обнаружим несколько причин усомниться в этой картине мира. А именно: по достижении определенного уровня (соответствующего тому, который Швеция достигла в 1950-е годы) связь между экономическим развитием страны и количеством людей, довольных жизнью, существенно ослабевает. Выше указанного уровня закономерность просматривается все хуже. Богатейшие страны вроде Сингапура, например, демонстрируют процент счастливых не выше, чем в значительно более бедных государствах наподобие Панамы. В этом смысле жители богатых Люксембурга и Кувейта оказываются не так успешны, как те, кто проживает в умеренно состоятельных странах наподобие Финляндии[24].

Исторически сложилось так, что подобное снижение показателя отчетливо наблюдается в самых богатых странах. В Японии, США и Великобритании процент счастливых не повышался так давно, что экономические показатели за это время успели удвоиться. Опросы, которые проводились в Америке с начала 1970-х по настоящее время, даже демонстрируют, что сейчас американцы меньше довольны своей жизнью, хотя США в общем и целом стали богаче вдвое[25].

Иными словами, замеры уровня счастья оставляют пространство для интерпретаций. К тому же устройство опросников само по себе весьма спорно. Обычно для опросов используется шкала от 0 до 10 (так называемая «лестница Кантрила»), и участникам предлагается выбрать пункт от 0 («что для вас наихудшая жизнь, которую можно себе представить») и 10 («что для вас наилучшая жизнь, которую можно себе представить»). Но как трактовать такие оценки? Как, например, понимать «наилучшая жизнь, которую можно себе представить» и «для вас»?

Споры шли именно об этом. Многих озадачил результат, повторившийся в нескольких исследованиях: почти во всех странах родители обычно оценивают свой уровень счастья ниже, чем бездетные люди. Кажется, что родители меньше довольны жизнью, особенно когда их дети требуют много внимания и заботы[26].

Но если копнуть чуть-чуть глубже, перед нами вырисовывается другая картина родительства: на вопрос, чувствуют ли они, что в их жизни есть важная цель и считают ли они свою жизнь исполненной смысла, родители гораздо чаще отвечают «да», чем другие опрошенные[27].

Разница между словами «счастье» и «смысл» указывает на разные аспекты того, что мы подразумеваем под понятиями «быть человеком» и «чувствовать себя хорошо». Какие-то части нашего «я» могут быть довольными или недовольными, радоваться или печалиться, быть счастливыми или несчастными. Но есть в нас что-то, что требует большего: знать, какова наша цель, включена ли наша жизнь в более широкий контекст, несем ли мы моральную ответственность, прилагаем ли усилия к тому, чтобы сделать мир лучше.

И если принять во внимание эти вопросы, то от идеи мира как места, которое становится все лучше, придется отказаться.

Несмотря на 200 лет небывалого экономического и социального развития, современные поколения говорят следующее: это переломный момент. Подрастающее поколение будет жить хуже. Особенно просели ожидания в области материального достатка. В странах как с высоким, так и с низким доходом большинство опрошенных считает, что современным детям придется в экономическом смысле хуже, чем их родителям. В некоторых странах – например, во Франции и Японии – всего 15 процентов опрошенных уверены, что дети будут жить лучше. А подавляющее число молодых (родившихся после 1982 года) участников опросов в большинстве стран, где проводились исследования, уверены, что их ждет не только ухудшение материального положения; они еще и будут меньше довольны жизнью, чем их родители[28].

Этот сдвиг имеет колоссальное значение для веры в будущее. Обычно бывало наоборот. Молодые говорили: мы не хотим жить, как наши родители, мы хотим найти собственный путь в жизни!

Когда в 1960-е западный мир захлестнула волна левых студенческих бунтов, протест был направлен против общества, построенного старшим поколением. На фасадах парижских домов можно было прочитать: «В обществе, которое уничтожило все приключения, единственным приключением остается уничтожение этого общества». Бунт молодых был направлен против необходимости повторить рутинное существование своих родителей и тоже разрываться между рабочим и семейным долгом.

Сегодня обстоятельства прямо противоположные. Поколение молодых, которое часто обвиняют в эгоизме и нарциссизме, тревожит, что превратившаяся в рутину жизнь их родителей может оказаться для них недоступной[29].

Даже те, кому повезло крутиться как белка в колесе, не уверены, что чувствуют причастность к общему делу. На вопрос «Меняет ли ваша работа мир к лучшему?», почти половина ответили «нет». Еще на один вопрос, который создатели анкет задают с 1950-х годов – «Что бы вы сделали, если бы вы выиграли много денег и вам больше не пришлось бы работать?» – около двух третей опрошенных ответили, что уволились бы со своей нынешней должности[30].

Эти опросники были разработаны прежде всего для Европы и Северной Америки, но тот факт, что люди утратили смысл существования, очевиден и в мировом масштабе. Совсем недавно Институт по изучению общественного мнения Гэллапа провел международное исследование, темой которого было отношение людей к работе. Число опрошенных, «увлеченных» тем, что делают, едва дотянуло до 13 процентов. Большинство, 63 процента, «не чувствовали вовлеченности», «в душе уже уволились» и ходили на работу только ради зарплаты. Еще 24 процента «активно сопротивлялись». В эту категорию попали не только недовольные; сюда же отнесли тех, кто занимал враждебную позицию по отношению к своему предприятию. Таким образом, тех, кто мирился со своим положением, было большинство; тех же, кто ненавидел свою работу, оказалось вдвое больше, чем тех, кому она нравилась[31].

Удивительно, но применительно к осмысленности в мире прослеживается картина, противоположная той, что имеет место в случае счастья. В то время, как процент счастливых повышается, если страна богатеет, ощущение осмысленности жизни демонстрирует обратную тенденцию. Оно снижается.

Подводя итоги исследования, которое Институт Гэллапа провел в 132 странах, можно указать на тенденцию столь же устойчивую, сколь и отчетливую: чем выше ВВП на душу населения, тем меньше опрошенных отвечают, что в их жизни есть важная цель. Не то чтобы высокий ВВП непременно приводил к отсутствию смысла жизни. Этого мы не знаем. Зато знаем, что промышленное развитие и массовое производство товаров и услуг не решают проблемы[32].

А еще промышленный рост не решает проблему самоубийств. Более того, здесь мы видим совершенно иную, хотя и не такую отчетливую закономерность: чем богаче страна, тем выше процент самоубийств[33].

Проигравшие несчастью

Стоя на какой-нибудь шведской железнодорожной станции и глядя на прохожих, я сознаю, что каждый десятый человек принимает или в течение прошлого года принимал тот или иной антидепрессант. По данным ОЭСР[34], с 2001 года это число удвоилось, а если считать всех, кто принимает противотревожные и другие психофармакологические препараты, то, согласно шведскому Управлению здравоохранения и социального обеспечения, речь идет о каждом шестом человеке. В других западных странах цифры примерно такие же, с незначительными вариациями. Так, в США тот или иной антидепрессант принимает каждая четверная женщина среднего возраста[35].

Почему такому количеству людей нужна психофармацевтическая поддержка?

Задаваясь подобными вопросами, мы видим проблему в обратной перспективе: мы не спрашиваем, насколько хорошо люди себя чувствуют; мы спрашиваем, насколько плохо они себя чувствуют. У последнего вопроса сразу несколько преимуществ.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» – так Лев Толстой начал свой роман «Анна Каренина». То же самое можно сказать о любом несчастье. Несчастье можно сортировать и конкретизировать, делить его на множество подкатегорий и анкетных пунктов. Так как счастливая жизнь много где воспринимается еще и как жизнь успешная, можно, указав все варианты нашего не-благоденствия, снизить влияние того, что в методологии опроса называется социальными предпочтениями: многие отвечают в соответствии с собственными представлениями о хорошей жизни[36].

Попытки выяснить, насколько нам паршиво, сопряжены, однако, с одной проблемой: исследования в этой области чаще всего отталкиваются от медицинского допущения, где плохое самочувствие трактуется как некая болезнь. Эта проблема тесно связана с многолетней дискуссией о том, надо ли рассматривать человеческую тревогу как медицинскую проблему, иначе говоря, делать ее предметом врачебной помощи.

Где, например, проходит разница между стеснительностью и социофобией? Между унынием и депрессией? Между беспокойством и генерализованным тревожным расстройством?

Многое из того, что раньше считалось нормальным, в наши дни объявлено заболеванием. Это прежде всего видно по тому, насколько удлинился список диагнозов и насколько широкими стали критерии, согласно которым эти диагнозы ставятся. Пример – последнее издание американского Руководства по диагностике и статистике психических расстройств (DSM-5), из которого изъяли «исключение тяжелой утраты» при диагностике депрессии. До этого диагноз «депрессия» не ставили, если симптомы горя после потери близкого человека длились у пациента около двух месяцев. То, что раньше рассматривалось как чувство утраты, благодаря внесенным изменениям стало депрессией[37].

Подобная медикализация не позволяет определить точное число людей, получающих психиатрическую помощь, затрудняя таким образом возможность сделать выводы.

Также медикализация поднимает вопрос излишнего применения лекарственных препаратов. К сожалению, критика медикализации может исказить наше представление о нашем же реальном самочувствии. Многие из тех, кому сегодня прописывают психофармакологические препараты, пятьдесят лет назад, вероятно, остались бы без рецепта, но это не значит, что возросшее потребление лекарств можно объяснить одной только медикализацией.

Человеку, принимающему медицинские препараты, все-таки плохо. Он не лентяй, он искренен. Этот человек пришел за помощью. Статистика по употреблению психофармпрепаратов показывает, сколько людей считают, что им нужна помощь.

Что касается диагнозов, то существует ценный банк эмпирических данных, где собраны результаты глобальных исследований психического здоровья. Тот факт, что медикализация имеет место, – не повод не принимать эти данные в расчет. Сам я не слишком склонен считать, что диагноз подразумевает болезнь, но это не мешает мне видеть, что диагноз означает душевное страдание, хотя бы потому, что «клинически значимое страдание» – это критерий для постановки всех психиатрических диагнозов[38].

Более серьезная проблема – постановка диагноза на сомнительных основаниях.

В ходе ставшего классическим эксперимента, результаты которого были опубликованы в 1973 году в журнале Science, американский психолог Дэвид Розенхан отправил двенадцать аспирантов в двенадцать психиатрических клиник, снабдив их единственной инструкцией: утверждать, что некий голос у них в голове произносит слово «thud»[39]. Хотя все аспиранты в общем вели себя нормально, почти всем им поставили диагноз «шизофрения» и всех положи ли в клинику на лечение. Во второй фазе исследования Розенхан заключил с одной психиатрической больницей соглашение о том, что в течение трех месяцев будет направлять в это учреждение псевдопациентов. По прошествии трех месяцев больница сообщила, что приняла 193 пациента, из которых 41 возбудил у врачей подозрения, а еще 23 пациента можно с высокой вероятностью объявить симулянтами. Но на этот раз Розенхан псевдопациентов вообще не посылал[40].

Эксперимент Розенхана подвергли активной критике, но он тем не менее послужил причиной кризиса в психиатрии, который привел в том числе и к тому, что в позднейших редакциях Руководства по диагностике и статистике психических расстройств прояснили критерии постановки диагнозов. И все же проблема избыточной или недостаточной диагностики никуда не делась. Так, не существует медицински приемлемого объяснения тому, что в Неваде от СДВГ лечатся два процента детей, а в Луизиане таких детей в пять раз больше. Где-то врачи склонны ставить диагнозы чаще, а где-то – нет. Поэтому, когда надо оценить, насколько широко распространен тот или иной диагноз, базы данных психиатрических пациентов мало чем могут нам помочь[41].

Чтобы понять, насколько тот или иной диагноз распространен на самом деле, Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) разработала диагностический опросник, вооружившись которым, исследователи провели репрезентативный опрос сотни тысяч человек по всему миру. С 1970-х годов формуляр пополнился громаднейшим списком вопросов. Для того, чтобы опросить одного только человека, требуется несколько часов, причем интервьюер навещает опрашиваемого несколько раз. Цель опросов – по возможности унифицировать способы оценки психического здоровья по всему миру; сейчас опросы в рамках Всемирного исследования психического здоровья под эгидой ВОЗ проводятся непрерывно. Исследование принесло поразительные результаты[42].

В 1990 году депрессия была четвертой по значимости в мире причиной плохого самочувствия – после болезней дыхательных путей, проблем ЖКТ и недомоганий во время беременности. В 2000 году депрессия переместилась на третье место, а в 2010 поднялась на второе. В 2017 году ВОЗ сообщила: то, о чем она давно предупреждала и что, по оценкам всего двухлетней давности, должно было произойти где-то к 2030 году, свершилось. Ведущей мировой причиной недугов стала депрессия, а не соматические заболевания. Всего за десятилетие число страдающих от депрессии возросло примерно на 20 процентов[43].

Если взглянуть на самые обычные психиатрические диагнозы и на то, сколько таких диагнозов, поставленных в конкретный год, соответствует критериям, цифры для самых богатых стран мира просто поражают. В наши дни каждому четвертому американцу ставят тот или иной распространенный диагноз. Великобритания и Австралия не отстают, а во Франции и Канаде такие диагнозы имеет каждый пятый[44].

Здесь мы возвращаемся к вопросу о норме. Если четвертая часть населения страдает тем или иным душевным «недугом», то из этого следует, что иметь плохое здоровье – дело относительно нормальное.

Если задаться вопросом, сколько людей хотя бы раз в жизни переживали периоды, отвечающие критериям самых распространенных депрессивных и тревожных расстройств, вопрос о норме станет еще актуальнее. Результаты разнятся и здесь: от 12 процентов в Нигерии до 47 процентов в США. То есть почти каждый второй житель страны[45].

Утверждения ВОЗ о том, что некоторые диагнозы вскоре будут ставить чаще (особенно это касается недугов, связанных с депрессией и тревожностью), видимо, перевешивают тот факт, что данных об их глобальном распространении в долгосрочной перспективе не хватает. А вот об исторических тенденциях некоторых стран, особенно США, кое-что сказать можно. Еще в 1985 году в двух эпидемиологических исследованиях было установлено, что риск впасть в депрессию для американца вырос в десять раз на протяжении всего двух поколений[46].

Исторические сравнения – сложная вещь, ведь диагностические критерии с течением лет меняются. Чтобы упростить дело, можно начать задавать вопросы о проблемах, связанных с физическим состоянием: трудности со сном, головокружение, одышка, сложности с концентрацией и головная боль. Идея такова: переживание этих проблем мало зависит от того, как мы о них говорим.

Американский психолог Джин Твендж – одна из тех, кто продвинулся в применении этого метода особенно далеко. Ее работы показывают: беспокойство стало естественной частью нашей современной жизни. Сравнив 269 исследований, проведенных между 1952 г. и 1993 г., Твендж среди прочего обнаружила, что среднестатистический североамериканский ребенок в начале 1990-х годов испытывал больше беспокойства, чем среднестатистический маленький пациент психиатрической клиники 1950-х годов[47].

По словам Твендж, самочувствие подростков на протяжении 2010-х годов тоже ухудшается с невиданной раньше скоростью. Твендж пытается найти объяснение.

Вызывает беспокойство, например, такой момент: рост депрессий и тревожности, похоже, совпадает с распространившейся среди молодых осторожностью. Современные восемнадцатилетние американцы употребляют вдвое меньше алкоголя, чем их ровесники в середине 1970-х. Количество случайных половых связей у них существенно сократилось, а число студентов колледжей, которым случалось поучаствовать в драке, с 1991 года уменьшилось вдвое. Одновременно симптомы депрессии с 2012 по 2015 годы – за три года – стали встречаться чаще: на 21 процент у юношей и на 50 процентов у девушек[48].

Эти цифры привлекли внимание всего мира, и многие сделали вывод, что в США в настоящее время число психически нездоровых людей увеличивается, причем рост этот проявляется и в волне «смертей от отчаяния» (то есть самоубийств, а также тех, причиной которых стали алкоголь и передозировки), которая продолжает шириться, при том что средняя продолжительность жизни в стране сокращается уже несколько лет подряд[49].

Когда речь идет о психическом благополучии детей, есть как минимум еще одна страна, которая уже давно собирает данные помимо информации о психиатрических диагнозах: Швеция.

Но даже здесь картина далека от идиллической. У детей, которые в наши дни звонят в Bris[50] с просьбой о помощи, самой частой темой разговора оказывается душевное неблагополучие. Это новое явление находит отражение в данных, которые шведское Государственное управление здравоохранения собирает с 1985 года. С начала сбора данных эпизоды психосоматических проблем у одиннадцатилетних детей в Швеции резко участились. Доля тринадцати– и четырнадцатилетних, испытывающих проблемы, удвоилась. Четыре из десяти пятнадцатилетних девочек испытывали серьезные трудности со сном, нервозность и угнетенное состояние духа[51].

Те же тенденции выявлены и в других странах с высоким доходом. Согласно ежегодному исследованию уровня жизни, которое проводит Центральное бюро статистики, доля молодых взрослых, заявивших о серьезной тревожности, беспокойстве и страхах, за последние десять лет удвоилась, причем женщин среди заявивших о проблемах вдвое больше, чем мужчин[52].

Если такая тенденция и привлекает к себе внимание общества, то почти исключительно по одной причине: необходимости активнее оказывать психиатрическую помощь. Но есть и другие вопросы, над которыми стоит подумать, например, почему вообще самочувствие у такого огромного числа людей настолько ухудшилось?

Объяснять это химическим дисбалансом в мозге представляется абсурдом: что-то же должно было предшествовать этому «дисбалансу», учитывая, сколь синхронно он развился у такого множества людей. Генетика тоже вряд ли могла сильно повлиять: коллективному генофонду, чтобы измениться, обычно требуются тысячи лет. Таким образом, доминирующее ныне в медицине объяснение плохого самочувствия людей несостоятельно, а следовательно, психиатры редко говорят о том, что мы чувствуем себя все хуже и хуже.

Еще больше усложняет дискуссию тот факт, что рискованно указывать на какую-то одну переменную как на причину улучшения или ухудшения нашего самочувствия. Хорошее образование, работа, демократия не решают проблемы. Так же, как и в случае бессмысленности жизни, экономический рост, похоже, не облегчает бремени. Если угодно, то с улучшением самочувствия, как ни странно, коррелирует более низкий ВВП.

Если взглянуть на данные ВОЗ, касающиеся самых обычных диагнозов, можно четко проследить общемировую закономерность: чем богаче страна, тем больший процент ее граждан подпадает под критерии разных диагнозов. Такие диагнозы, как генерализованное тревожное расстройство, паническое расстройство, агорафобия, посттравматический стрессовый синдром, наркомания и психотические расстройства, в странах с высоким доходом встречаются вдвое чаще, чем в странах с низким доходом[53].

Та же закономерность видна и в Global Burden of Disease Study[54], хотя для создания этого ежегодного исследования применяются другие критерии и методы сбора и анализа данных[55].

И все-таки: не факт, что высокие доходы заставляют нас чувствовать себя подавленно. Напротив: похоже, люди с низким доходом имеют тенденцию чувствовать себя хуже всех в рамках той или иной страны. Но применительно ко всем материальным жизненным стандартам государства, пишет группа проводивших World Mental Health Survey ученых, «поразительно» существование следующей «устойчивой закономерности: 17 из 18 психических нарушений (за единственным исключением: сепарационная тревога) распространены в странах с низким и со средне-низким доходом меньше, чем в странах с высоким доходом»[56].

Иными словами, глобальную тенденцию не замедляет ничто. И наш достаток никак не сказывается на том, как мы себя чувствуем.

Различия между странами показывают, что социальные обстоятельства играют роль большую, чем мы полагали раньше. Сегодня это утверждение не вызывает у специалистов никаких споров. В другом отчете ВОЗ результаты научного исследования подводятся так:

Психическое здоровье зависит от социальных условий: их наличие или отсутствие является прежде всего, социальным индикатором, и потому потребует как социальных, так и индивидуальных действий. Необходим фокус и на коллективной, и на индивидуальной эффективности. Сосредоточенность на индивидуальных симптомах может привести к «усеченной психологии», которая отделяет то, что происходит в голове у отдельно взятого человека, от социальной структуры и контекста[57].

В официальном докладе ООН, сделанном в 2017 году на Всемирном дне здоровья, указывается, кроме прочего, что потребность в медицинском лечении психических проблем остается, но «последние десятилетия были отмечены излишней медикализацией и излишним биомедицинским вмешательством». Диагноз ясен: «многолетняя биомедицинская традиция медикализировать разные формы психосоциальных проблем и человеческого страдания сильно снизила значение социальных и других базовых факторов как важных для здоровья»[58].

Что же это за социальные и базовые факторы? Мало в каких областях социальные науки сталкиваются с такой неопределенностью.

Предсмертные записки

Лишь крайне незначительный процент людей, испытывающих угнетенное состояние духа, кончают с собой. Возрастет этот процент в отдаленной перспективе или уменьшится, сказать невозможно. Некоторые исследования отчетливо показывают, что во второй половине XX века число самоубийств по всему миру выросло, но в некоторых странах процент самоубийств в последние годы снизился, что дает повод для оптимизма. Однако есть и вызывающие тревогу тенденции. Например, все больше самоубийц, прежде чем покончить с собой, убивают других (особенно в США, где случаи массовых убийств с применением огнестрельного оружия множатся с пугающей скоростью). 70 лет назад этот феномен был практически неизвестен[59].

В наше время каждый год около миллиона человек кончают с собой, что делает самоубийство четырнадцатой по частоте причиной смертности в мире; общее число самоубийц больше, чем число людей, погибших на войне или от других случаев насилия. А значит, вероятность погибнуть о своей руки выше, чем от руки другого человека[60].

На одного погибшего приходится около 20 попыток самоубийства – примерно одна каждые две секунды. Если добавить сюда тех, кто хотя бы раз в жизни всерьез обдумывал возможность самоубийства, то любой, кто дочитал до этого места, сможет заглянуть в скрытый мир страдающих людей, о которых написана эта книга.

Психологи Джон Чайлз и Кирк Штросаль собрали данные и написали несколько исследований на эту тему. В одном из проведенных ими в США популяционных исследований 10–12 процентов опрошенных заявили, что хотя бы раз в жизни пытались покончить с собой. Во время другого опроса 20 процентов сказали, что хотя бы раз в жизни всерьез задумывались о самоубийстве (то есть такие мысли имели место минимум две недели и более, причем опрошенные составляли план и детально обдумывали способ самоубийства). Еще 20 процентов признались, что всерьез обдумывали самоубийство, не разрабатывая какого-либо плана[61].

20 процентов плюс 20 процентов? Это уже почти половина.

Так как не все самоубийцы оставляют записки, адресованные своему окружению (это делает около трети), ученые обсуждают, насколько люди, оставившие такие письма, помогают нам понять самоубийц. Может быть, те, кто пишет предсмертные письма, отличаются от тех, кто этого не делает? За исключением того, что самоубийцы, оставившие записки, в большинстве своем жили одиноко, другие различия представляются незначительными[62].

Наиболее тщательно исследовавшая самоубийство группа американских ученых собрала 1280 предсмертных записок (штат Огайо). Некоторые записки было трудно читать из-за ошибок, неразборчивого почерка, пятен крови и других факторов. Одно предсмертное письмо становилось все менее связным, по мере того, как автор все сильнее напивался, пока наконец, после полутора литров водки, не оборвалось на середине фразы. Записки расшифровали и категоризировали в зависимости от типа сообщения, указанного мотива и главной темы[63].

Больше всего исследователей поразило то, что люди, оставившие предсмертные письма, чаще хотели сказать близким о своей к ним любви, чем объяснить мотив своего поступка. Самое частое сообщение в предсмертных записках – «любовь к другим», это демонстрирует более трех четвертей писем. Женщина, которая в детстве подверглась сексуальному насилию, писала своему мужу:

Как хорошо, что ты любил меня. Как хорошо. Я ведь и сама так и не смогла полюбить себя[64].

В предсмертных записках присутствует еще одна тема – просьба о прощении. Мужчина, боровшийся с алкоголизмом, написал:

Прости меня. Я знаю, это больше не имеет значения, но прости, что я так и не сумел исправиться[65].

Очень многие заботились о том, чтобы оставшиеся не испытывали чувства вины. Одна женщина написала:

Пожалуйста, сделай так, чтобы все поняли: ОНИ НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТЫ!!! Меня любили, и я это знаю. Вы все для меня делали, но, по-моему, мне нужно было больше, чем можно ожидать от человека. Я по-настоящему, искренне люблю вас всех[66].

Другие, подобно этому 23-летнему молодому человеку, скрупулезно подсчитывают, какую часть вины можно возложить на других:

Я не могу считать вас с мамой ответственными за все: только 25 / 25, а остальные 50 – это уже моя ошибка[67].

Авторов вроде этого парня – тех, кто готов возложить вину на других – всего 13 процентов. Некоторые выражаются очень прямо и точно. Одна женщина составила собственный некролог с указанием опубликовать его без изменений. После имени и даты она пишет:

Желая быть с Господом, она оставляет этот ад. Хочу поблагодарить свою семью – вы помогли слабому духом и телом принять решение. Как много вы брали и как мало давали. Я обращалась ко всем вам, но где вы тогда были?[68]

Однако такой гнев выражали всего четыре процента. Самое злое письмо, попавшее в это исследование, написала медсестра средних лет, повесившаяся однажды вечером в гараже:

Надо было бросить тебя еще несколько лет назад… Я же говорила, жаль, что я не умерла. Я выбрала правильные место и время. ПОЗДРАВЛЯЮ С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ… И НЕ ВЫМЕЩАЙ ВСЁ НА ДЕТЯХ… Надеюсь, что на этот раз ты наконец оторвешь задницу от дивана. Бросишь пить, курить траву, перестанешь быть неудачником. НАЙДЕШЬ РАБОТУ. Ты ведешь себя, как дряхлый дед. Попробуй стать живым. Как жаль, что я этого так и не сделала…[69]

Если вчитаться в это письмо, то перед нами проступает обычный мотив самоубийства: отношения. После душевной боли проблемные отношения – это вторая по распространенности тема. Это подтверждается тем фактом, что двенадцать процентов самоубийц покончили с собой в присутствии других, иногда без предупреждения, например, застрелились в разгар ссоры[70].

В противовес приведенной выше цитате, в большинстве прощальных писем с темой «отношения» говорится почти исключительно о нехватке любви. Сорокалетний мужчина, прежде чем повеситься, написал своей жене:

Я подвел тебя, и подвел так, что не могу смотреть на собственное отражение в зеркале. Я не сумел выполнить свои обязанности и позаботиться о тебе. Прости меня. Прости[71].

Другой мужчина писал своей девушке:

Я просто не в состоянии понять, как я мог принести кому-то столько боли, сколько принес тебе. Прости меня. Я как будто был не я. Поэтому я не могу больше себя выносить. Я знаю, что не смог бы причинить тебе боль, и все-таки это сделал[72].

Ощущение «я ничего не добился в жизни» – тема, которая звучит в 17 процентах писем самоубийц. Молодой человек двадцати двух лет пишет на обороте заключенного с психотерапевтом договора о несовершении самоубийства:

Я – ничтожество… я всю свою жизнь ощущал себя неудачником. Я ни в чем не добился успеха. Нигде не стал лучшим. Я ни одного важного дела не довел до конца.

Я – плохой друг. Я – эгоист. Мне кажется, что на меня всем наплевать, а те, кто пытаются казаться неравнодушными, все равно заняты собой. Так я отношусь к другим – вот и другие ко мне так же относятся. Зачем мне и дальше отравлять себя? Я СЕБЯ НЕНАВИЖУ. Да пошло оно все в задницу[73].

Помимо ощущения жизненной несостоятельности, в письмах в основном описаны следующие причины: усталость (двенадцать процентов), одиночество (одиннадцать процентов), тоска (девять процентов), вина (семь процентов) и стыд (пять процентов).

Удивительно, но единственным типом самоубийства, которого в исследовании не выявили, оказалась одна из главнейших категорий Дюркгейма – то, что он называл «альтруистическое самоубийство»: смерть, представленная в качестве благородного долга. Если бы Дюркгейм больше интересовался тем, что люди думают на самом деле, вместо того, чтобы строить догадки о бессознательных мотивах, его теории самоубийства, вероятно, выглядели бы по-другому.

Господин в голове

Эта книга открывается цитатой, в которой писатель Дэвид Фостер Уоллес размышляет о том, почему почти все, кто совершает самоубийство посредством огнестрельного оружия, приставляют дуло к голове. В старой банальности кроется истина, пишет Уоллес: разум – великолепный слуга, но ужасный господин. Мы хотим избавиться от мыслей, и потому стреляем себе в голову.

У этого рассуждения два слабых места. Во-первых, Уоллес пишет, находясь в американской среде, где огнестрельное оружие широко распространено. В общемировом масштабе не так много самоубийц кончают с собой при помощи пистолета. В Европе таких всего несколько процентов. Самый распространенный способ свести счеты с жизнью для европейца – это повеситься; в некоторых странах, особенно в Восточной Европе, на повешение приходится до 90 процентов самоубийств.

В США же вешаются лишь около 15 процентов (среди которых, к сожалению, оказался и сам Уоллес). Там большинство прибегает к огнестрельному оружию. Три исследования, в которых самоубийства при помощи огнестрельного оружия рассматривались подробнее, подтверждают правоту Уоллеса. Большинство застрелившихся (точнее, около 80 процентов) направили дуло себе в голову[74].

Другая проблема сделанного Уоллесом анализа заключается в том, что человек может выстрелить себе в голову не только для того, чтобы избавиться от мыслей. Возможно, самоубийцы считают выстрел в голову более эффективным способом умереть?

Несмотря на эти возражения, интуиция Уоллеса оказалась, по всей вероятности, верной. Ярчайшее подтверждение тому мы находим в прощальных письмах самоубийц.

У меня больше нет сил бороться. В голове слишком много всего[75].

Общей темой является желание избавиться от «боли в голове», «мусора в голове», «голосов в голове» – самоубийцы называли это по-разному. Желание «обрести наконец душевный покой» упоминается в каждом втором письме.

Очевидное стремление утихомирить мысли звучит, например, здесь:

Я ненавижу само свое существо, мое унылое, убогое, странное, никчемное существование; поэтому я не могу больше существовать. Я должен, должен выключить мысли. Это просто эвтаназия. Пристреливают же лошадей? … Мысли стали совершенно невыносимыми, и я не могу придумать, как еще от них избавиться[76].

Широк диапазон описаний того, как закручивается водоворот в голове. Вот свидетельство о том, как сами мысли о самоубийстве становятся нестерпимыми:

Они – единственная константа в моих повседневных занятиях. Я непрерывно думаю о самоубийстве. Мужчины думают о сексе ежеминутно или вроде того, да? Вот так же и я думаю о самоубийстве, о том, как лишить себя жизни[77].

В этих письмах поражает то, как мысли превращаются в беспокойство гораздо более серьезное, чем сама породившая эти мысли причина для беспокойства. Если бы существовала кнопка «стоп», было бы столь же тяжело переносить одиночество, жизненную несостоятельность, чувство вины или тоску?

Один мужчина, который расстался с женой и вел одинокую жизнь, описал процесс в подробностях. Он потерял работу, у него начались проблемы с деньгами. Человек этот не смог выплачивать алименты бывшей жене и их общей дочери. Это выбило его из колеи, и он несколько суток не мог спать. Однажды ночью он принял решение покончить с собой.

В прощальном письме самоубийца подробно описал свои тревоги. Он записывал их одну за другой, они закручивались в водоворот мыслей, и эти мысли он тоже вносил в список:

Я ПРИНИМАЮ ЛЕКАРСТВА, ПОЭТОМУ НЕЛЬЗЯ ВИНИТЬ В ПРОИСХОДЯЩЕМ МОЕ ФИЗИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ.

НО ТО, ЧТО Я ПРИНИМАЮ ЛЕКАРСТВА, НИКАК НЕ ОТМЕНЯЕТ СЛЕДУЮЩИЕ НЕПРЕЛОЖНЫЕ ФАКТЫ:

МНЕ НЕЧЕМ платить за съемную квартиру в начале месяца.

Я НЕ МОГУ выполнить свой моральный долг – оказывать Синди должную экономическую поддержку.

Я НЕ МОГУ платить даже за ту дыру, в которой живу, что уж говорить о более приличном жилье.

Я НЕ МОГУ позволить себе приличную машину.

Я НЕ МОГУ позволить себе приличное, нормальное общение.

Я НЕ МОГУ внятно объяснить какой-нибудь женщине, почему живу в таких убогих условиях.

Я НЕ МОГУ стать значимой частью отношений с женщиной.

Я НЕ МОГУ спать по ночам, а это означает, что…

Я НЕ МОГУ прогнать невыносимые мысли, они непрерывно толкутся у меня в черепной коробке.

Я НЕ МОГУ справиться с водоворотом собственных скользких мыслей[78].

Ни один из этих пунктов не назовешь надуманной болью. Не иметь средств, чтобы платить за жилье и вести нормальную социальную жизнь – безусловно, тяжкое бремя. Но эти факты объясняют не всё. Многие оказывались в подобной ситуации, не кончая при этом самоубийством. Но в приведенном выше письме не только заявлено о проблемах; в нем явственно звучит мысль о том, что таким проблемам нет места в нормальной, достойной жизни.

Достичь какой-либо определенности представляется делом нелегким. Мысли продолжают метаться в черепной коробке. Господин нашего сознания, как и опасался Уоллес, вряд ли в состоянии принять решение. Может быть, еще и поэтому мысли требуют нашего внимания. Они могут быть монотонными, но сомнения придают им силу, и они усложняются. От нас требуется упорядочить, увязать друг с другом потоки мыслей, которые, с одной стороны, стремятся к истинному положению вещей, а с другой – к положению вещей предполагаемому.

Реши эту проблему, требует разум. Вот чего он требует.

Что такое тревога

– Слушай, мне наплевать. Какая разница! Я знаю, что сделала, а там пусть говорят кто что хочет. Мне все равно!

Возле собачьей площадки стоит лавочка. На этой лавочке сидит иногда какая-то женщина; женщина разговаривает. Сама с собой. Я и раньше ее слышал. Сказать по-честному, то подслушивал. Делал вид, что проверяю мобильный, а сам стоял так, чтобы все слышать.

– Я говорю – «иди к своей хозяюшке». А он и ушел. Это так… не хочу плакать. Заплакать? А он-то думает, что он весь из себя такой опасный тип, но он же не знает, через что я прошла. Пусть хоть пистолет на меня наставят, у меня сил нет. Какой смысл себя накручивать, если у тебя сил нет.

Я и раньше слышал в ее монологах про какого-то «ты». И думал, что у нее галлюцинации, что ей мерещится собеседник, которого на самом деле нет. Сейчас я вслушался и уже не так уверен насчет галлюцинаций.

Может быть, то, что я слышу, – это и есть «говорить что думаешь»?

Доведись мне самому облечь поток мыслей в слова, он вряд ли сильно отличался бы от того, что говорит эта женщина. Звучал бы бессвязно даже для меня самого. Я обижен; я кого-то порицаю; чужие слова, мои собственные страхи и сожаления неслись бы наперегонки с отклонениями от темы, словно я читаю лекцию об устройстве мира. И, возможно, в моих речах время от времени возникало бы это неопределенное «ты». Может быть, переменчивое «ты»: иногда «ты» – это кто-то другой, а иногда – я сам.

– Ясное дело, любовь – это важно. Не знаю, вернется ли та женщина. Ты говоришь – «любовь». Хочу, чтобы меня любили! Телесной любви хочу!

Женщина обхватывает свой торс руками и наклоняется вперед.

В ее словах, которые я слышал и раньше, звучали в основном отчаяние и гнев, женщина иногда словно злилась на нас – тех, кто проходит мимо. У нее спина рабочего человека, волосы рабочего человека, руки рабочего человека. У нее изломанное тело, которому нужны костыли. Я хожу мимо нее почти полгода, но еще ни разу не видел, чтобы рядом с ней кто-нибудь сидел.

– Я же не напрямую это сказала. Какого чёрта ты здесь делаешь? А вдруг бы сказала? Вот надо было сказать. Како-ого чёрта ты здесь делаешь? А я сама что здесь делаю?

Мне приходится пару раз ее громко окликнуть, чтобы она меня услышала.

– Извините! Прошу прощения!

Женщина замолкает. Она смотрит в мою сторону, и мне в глаза вперяется взгляд настороженных глаз.

– Мне надо вас кое о чем спросить. – Я стою по противоположную сторону ограды. – Почему вы размышляете вслух?

– А тебе это что, мешает?

– Нет-нет. Я просто спрашиваю. Вы в курсе, что вы думаете вслух?

– Естественно, – отвечает женщина – теперь скорее озабоченно, чем настороженно. – Ты что, думаешь, что я немного того… чокнутая? Что я странноватая?

– В ваших словах нет ничего странного. Странно, что вы их произносите.

Над нами с гулом пролетает самолет. Теплый вечер наполняется звуком, который идет по нисходящей. Мы смотрим в небо.

– У меня есть приятель, любитель потрепаться. Сколько же он болтает. «Говори громче». У него проблемы со слухом. Когда мы видимся, мне каждый раз приходится кричать. Я ему кричу, а он – мне. И так целыми днями.

Я сажусь на лавку рядом с ней.

– Поэтому вы и размышляете вслух?

– Нет. А, да я сама не знаю.

Она улыбается. Зубной ряд свидетельствует о том, что в этой стране не все могут позволить себе услуги стоматолога.

– Ты же видишь, что я выпила. Хотя не очень много. Бокал вина. Думаешь, это много? Одного бокала хватит. Так-то я тихая, как мышка. Еду вот по магазинам, потом возвращаюсь домой. Я нормальная, в общем. Или нет, не нормальная. Я спиртное пью. Когда пьют спиртное, нормально себя уже не ведут. Я не ищу, с кем поговорить. Мне просто нужна бутылка красного. Ты кто?

Я рассказываю, что пишу книгу о тревожности, и она делится со мной своими мыслями на сей счет. Говорит, что довольно долго работала в психиатрической клинике. В молодости интересовалась социологией. А теперь она на пенсии.

Во время нашей беседы я думаю, что слушает она внимательно, как любой другой человек. Она, без сомнения, придает большое значение тем разговорам, где одна тема легко перетекает в другую. Но больше всего меня поражает ее внимательность к собственным мыслям, похоже, она всегда такая. Внимательная к собственным мыслям. Внимательная к тому, что думают о ней другие.

– Может, потрогаешь мои руки? Теплые они или нет?

Я протягиваю руку, касаюсь ее пальцев и говорю:

– Теплые.

– А постой. Вот, вот. – Она не выпускает мою ладонь. – В других странах, когда вот так берут друг друга за руки, то, может, и не думают о сексе. Ни о чем не думают. Это солидарность. Но у нас, шведов, так не получается. Мы такие… не-е, не чувствую я в твоих руках сексуального влечения, и в твоем теле тоже не чувствую. Я на твое тело не смотрю. Понимаешь, надо просто доверять тому, что, что… Вот сидишь, смотришь на людей… Некоторые из них такие утомленные и потрепанные. Но они же не просили… Людей ломает одиночество. Одиночество. Согласен?

Мысли о несуществующем

Базовый метод социологии – при помощи того, что кажется нормальным, попытаться понять то, что представляется отклонением. Разница не обязательно будет большой. Человек, который разговаривает с собой вслух, сидя на лавочке в парке или в метро, может показаться раздраженным, эгоцентричным или сумасшедшим. Но что, если мы все начнем транслировать свои мысли в виде звуковых волн? Что нам предстоит услышать?

Уже сейчас можно сказать про два момента: 1. Молчание будет делом редким. 2. Мы услышим очень много тревоги.

Что касается тревоги, то ее обычное определение – «опасения, которые касаются неизвестности в будущем и которые обычно порождаются вопросами типа „а вдруг?..“»[79].

Это определение нуждается в уточнении.

Если рассматривать мышление с точки зрения феноменологии, то есть как что-то, чем оно нам представляется, то мы увидим: думание – это процесс в динамике. Когда мы говорим, что у нас появилась «мысль», то немного упрощаем. Мы вырезаем часть из потока мышления и изолируем фрагмент, превращая его в отдельную мысль.

Подобная абстракция, которой я и сам собираюсь согрешить в своей же книге, возникает снова, когда мы говорим о чем-то вроде «опасения», «беспокойства» или вопросов типа «а вдруг»: единственная конкретика здесь – это поток мысли, частям которого мы можем дать то или иное название, рискуя забыть о самом потоке.

Когда мы тревожимся, поток течет безостановочно. Тревога – это процесс. Он движется, иногда напористо, иногда вяло, но всегда по кругу. У него особая цель: благодаря движению мысли обрести уверенность. Здесь кроется важное различие между тревогой и страхом: цель тревоги – отменить саму себя.

Эта разница отмечена в языке. Нам страшно – это состояние; мы тревожимся – это действие. Так, мы не тревожимся при виде паука. Нам при виде паука страшно. Не обязательно спрашивать себя, правильно ли нам страшно; страх – это эмоция, оторванная от мысли. Но когда мы тревожимся, то всегда задаемся вопросом, правильно ли мы делаем, что тревожимся, а чтобы прояснить ситуацию, мы представляем себе разные варианты развития событий[80].

Если я тревожусь или переживаю по поводу «а вдруг я забыл выключить плиту», мысль на этом не останавливается. Пытаясь припомнить, что там с плитой, я займусь еще несколькими «а вдруг», которые укажут на конфорку: а вдруг конфорка раскалилась докрасна? Но я же выключил конфорку? А действительно ли я ее выключил? Неужели это настолько важно? Да, важно, потому что вдруг начнется пожар? Но плита же не загорится сама по себе только потому, что конфорка включена? Нет, но а вдруг все же загорится; а вдруг в доме начнется пожар и кто-нибудь из соседей погибнет?

Здесь речь идет о мыслях неопределенного типа. Конечно, весь процесс мышления отделен от реальности. Наши мысли о чем-то конкретном, вроде апельсина или дерева, никогда не включают в себя всего, чем являются апельсин и дерево. Но мысли не обязательно всего лишь воплощают существующие объекты или свойства. Мы можем думать и о том, чего нет, о вещах, которые могли бы существовать, но их нет и, возможно, никогда не будет.

«А вдруг» – это то, как мы представляем себе то, чего нет, то, что на языке когнитивистики называется контрафактное мышление[81].

Даже если плита выключена, мы можем представить себе, что могло бы произойти, окажись она включенной, и даже если плита не загорится сама, мы можем представить себе, что могло бы произойти, если бы она загорелась. Наши мысли заняты не только фактами, существующими в мире. Мы думаем и о контрафактах. Не о том, что есть (в настоящем), но о том, что могло бы быть (в прошлом), и о том, что может быть (в будущем).

Контрафактное мышление, порожденное чем-то крайне нежелательным, – вот более научное определение тревоги.

Для исследования контрафактного мышления в последние четыре десятилетия было проведено немало экспериментов. Ученых интересовало, следуют ли наши мысли «о том, чего не существует», определенной схеме. Оказалось, что да.

Уже в 1982 году когнитивисты Даниэль Канеман и Амос Тверски констатировали, что мы, например, скорее представим себе правдоподобное, чем неправдоподобное. Если мы опоздаем на самолет, то скорее расстроимся, если опоздаем на две минуты, чем если бы опоздали на полчаса.

Точно так же мы больше склонны расстраиваться из-за исключений, чем из-за чего-то регулярно происходящего. Если мы проколем шину по дороге в аэропорт, то досада наша будет больше, чем если мы опоздаем на самолет из-за пробки на дороге. Так выражается наше стремление к реализму, когда мы думаем о том, чего не существует[82].

Как бы ни были неправдоподобны контрафактные мысли, на нашу жизнь они влияют по-настоящему. Многие наши чувства были бы невозможны, если бы не способность к контрафактному мышлению.

Так, сожаление включает в себя больше, чем то, что мы обычно определяем как «эмоцию», то есть реакцию, связанную с возбуждением, которая на телесном уровне выражается подскочившим пульсом, частым дыханием или слезоотделением. Ядро сожаления – мысль о том, каков мир в действительности и каким он мог бы быть, «если бы я действовал по-другому». Мыслительный процесс в случае сожаления описывается английской идиомой coulda, woulda, shoulda[83]. То, что мы могли бы или должны были бы сделать или то, что нам желательно было бы сделать. Все эти действия являются вымышленными. Их нет. И все же сожаление – это переживание вполне реальное[84].

Это сравнение фактического мира с другими, контрафактными мирами является основополагающим для переживаний вроде вины, чувства потери и негодования или – если брать чувства более светлые – облегчения, надежды или предвкушения. Все они содержат ту или иную идею и потому служат примером того, насколько сложно отделить чувства от мыслей.

Без способности к контрафактному мышлению мы не смогли бы объяснить самые базовые человеческие процессы. Но то, насколько контрафактный мир затрагивает нас, не всегда является величиной постоянной. Человека на протяжении его исторического пути все чаще занимали мысли о том, чего нет. И чем больше человек размышлял о несуществующем, тем хуже он замечал то, что существует в реальности[85].

Контрафактное скольжение

В 1930-е годы в СССР происходила ускоренная индустриализация. Русского психолога Александра Лурию, работавшего в то время, интересовало, как перемены влияют на человеческое мышление.

Лурия, как и его учитель Лев Выготский, критически относился к господствовавшему тогда представлению о том, что стимул вызывает тот или иной ответ автоматически, как у знаменитых собак Павлова, у которых слюноотделение начиналось, как только ученый звонил в колокольчик, оповещая о кормежке. Лурия полагал, что у человека между стимулом и ответом есть что-то еще. Мысли.

Но, в отличие от популярных в то время европейских феноменологов, Лурия не был уверен в том, что мыслительные паттерны одинаковы у всех людей, независимо от общественного контекста. Он полагал, что влияние оказывают и социоисторические факторы, например то, живет человек в индустриальном или в аграрном обществе.

Чтобы исследовать этот вопрос, Лурия и группа советских ученых провели ряд когнитивных экспериментов в отдаленных селениях Узбекистана и Киргизии, где условия жизни сильно отличались от существовавших в то время в Европе. Большинство этих сообществ были типично феодальными и патриархальными и находились под властью богатой верхушки. Многие участники экспериментов не ходили в школу и были неграмотными.

Как антрополог, Лурия налаживал контакты и дружеские отношения с жителями поселений, в которые приезжал, и, беседуя с крестьянами, предлагал им пофантазировать. Элементом этих игр воображения был тип контрафактного рассуждения, при котором из двух условных посылок предлагается сделать вывод, так называемый силлогизм.

Например: «На Дальнем Севере, где снег, все медведи белые. Новая Земля расположена на Дальнем Севере. Какого цвета там медведи?»

В разговоре с Рустамом, 41-летним дехканином, дискуссия развивалась следующим образом:

РУСТАМ: Если кто человек опытный и везде поездил, то такой человек сможет ответить на ваш вопрос.

ЛУРИЯ: Но на какую мысль наводят мои слова?

РУСТАМ: Человек, который много поездил, бывал в холодных странах и все видел, такой человек сможет ответить, он знает, какого цвета бывают медведи.

ЛУРИЯ: На севере, в Сибири всегда лежит снег. Там, где лежит снег, медведи белые. Какие медведи водятся на севере, в Сибири?

РУСТАМ: Я никогда не бывал в Сибири. Таджибай-ака, который умер в прошлом году, вот он бывал. Он говорил, что там есть белые медведи, но не говорил, что это за медведи[86].

Лурии нелегко было даже вовлечь крестьян в такие разговоры. Отчасти это могло объясняться тем – как впоследствии указывали критики – что крестьян не слишком интересовали каверзные вопросы ученых горожан. Но в их ответах просматривались определенные закономерности, как, например, в разговоре с 37-летним дехканином из кашгарского селения (Китай):

ЛУРИЯ: Хлопок может расти только там, где жарко и сухо.

В Англии холодно и сыро. Может ли там расти хлопок?

АБДУРАХМ: Я не знаю.

ЛУРИЯ: Подумай об этом.

АБДУРАХМ.: Я был только в Кашгаре. Ничего больше я не знаю.

ЛУРИЯ: Но на основании того, что я сказал, может ли хлопок там расти?

АБДУРАХМ.: Если земля хорошая, хлопок будет там расти, но если там сыро и земля плохая, он расти не будет.

Если там похоже на Кашгар, он там тоже будет расти.

Конечно, если почва там рыхлая, он тоже будет там расти.

ЛУРИЯ: Хлопок может расти только там, где жарко и сухо. В Англии холодно и сыро. Что ты можешь заключить из моих слов?

АБДУРАХМ.: Если там холодно, он не будет расти. Если почва хорошая и рыхлая, то будет[87].

Крестьянам были чужды рассуждения, которые в начальных классах становятся привычными для школьников, но закономерность такова: крестьяне предпочитали связывать свои ответы с личным опытом, нежели включаться в предполагаемую реальность абсолютных истин, не зная, на чем она базируется.

Отказаться от опыта в пользу контрафактных истин казалось особенно странным, когда дело дошло до земледельческого силлогизма о хлопке, растении, о котором у крестьян имелся определенный багаж знаний. Около 60 процентов крестьян, с которыми беседовал Лурия, смогли решить силлогизмы, близкие к их личному опыту, но, размышляя, они редко придерживались заданных предпосылок. Подобно сорокалетнему дехканину Камраку, они пытались основывать свои ответы на том, чему научились сами.

ЛУРИЯ: Хлопок может расти только там, где жарко и сухо. В Англии холодно и сыро. Может ли там расти хлопок?

КАМРАК: …

ЛУРИЯ: Хлопок может расти там, где холодно и влажно?

КАМРАК: Нет, если почва мокрая, прохладная, тогда не может.

ЛУРИЯ: А вот в Англии она мокрая и прохладная. Будет там расти хлопок?

ЖЕНА КАМРАКА: У нас тоже бывает прохладная.

ЛУРИЯ: Но там совсем холодно и сыро. Будет там расти хлопок?

КАМРАК: Не знаю я… Я не знаю, какая там погода.

ЛУРИЯ: Хлопок не растет там, где холодно, а в Англии холодно. Растет там хлопок или нет?

КАМРАК: Не знаю… Если холодно, то не растет, если жарко, то растет. По вашим словам я должен сказать, что хлопок там не должен расти. Но я должен знать, какая весна бывает, какие ночи[88].

Если силлогизмы оказывались за пределами опыта дехкан, как в случае с медведями, то верный ответ давали всего 15 процентов. Те же эксперименты с похожими результатами повторили в других селениях, жители которых не посещали школу и были малограмотными. В то же время результаты Лурии показали, что практически все, кто хотя бы недолго учился в школе, с заданиями справились[89].

Лурия считал полученные результаты обнадеживающими. Индустриальное общество требовало грамотности и способности к абстрактному мышлению, человек должен был учиться контрафактному думанию. Детям следовало с младых ногтей привыкать строить логические заключения, а не цепляться за чувственный опыт как главный источник информации. Фантазия и саморефлексия должны выйти на новый, более высокий уровень, люди станут свободнее, менее привязанными к конкретному окружению.

В какой-то степени Лурия был прав. Исследования, проводившиеся в индустриально развитых странах, показывают, что власть захватило контрафактное мышление. Мы поразительно много думаем о том, чего не существует. Как же мы тогда, как надеялся Лурия, станем мыслить свободнее? С философской точки зрения, может, и интересно, что мы способны размышлять обо всем, от параллельных вселенных до воображаемых языков и единорогов, но такого ли типа мысли крутятся у нас в мозгу, когда мы чистим зубы или спешим куда-то по улицам?

Можем ли мы вообще сказать, о чем думают люди?

Этот серьезный вопрос долгое время исследовали, в результате чего возник не один методологический конфликт длиной в несколько десятилетий. Как я уже говорил, предмет наших размышлений извне не виден, и потому измерить его в мгновение ока нельзя. Проблема еще и в том, что мы замечаем свои мысли, но наблюдательны при этом по-разному. Если во время анкетирования спросить участников, о чем они обычно думают, ответы введут исследователей в заблуждение. Большинство людей не настолько внимательны, не настолько дистанцируются от своих мыслей, чтобы потом изложить их правильно.

Обойти указанную проблему можно при помощи того, что называется собиранием опыта. Метод заключается в том, чтобы без какой-либо закономерности и системы по несколько раз в день отправлять сигналы группе участников эксперимента. Вместе с сигналом поступает указание: участники должны записать, о чем они думают в данный момент. Поскольку они делают записи сразу, расстояние между тем, что, по их мнению, суть их обычные мысли, и тем, о чем они думают на самом деле, сокращается[90].

В наши дни этот метод усовершенствовали, он стал более эффективным благодаря информационным технологиям. Появилась возможность – по крайней мере, в западных странах, где обычно и проводятся эти исследования, – довольно подробно ответить на вопрос о ежедневных мыслях. И нет: предмет наших ежедневных раздумий – это совсем не теорема Ферма, проблема теодицеи или мысли о бесконечности Вселенной.

Прежде всего мы думаем о том, что будет, и о том, что было. Очевидно, что очень и очень немногие наши мысли, особенно когда дело касается фантазий или каких-то неприятных переживаний, заняты настоящим. Тут мы подвержены контрафактному мышлению: мы думаем о том, чего не существует, а того пуще – о том, чего еще не существует, то есть о будущем. Даже среди приятных мыслей доминируют мысли о будущем: надежда, предвкушение. Согласно одному исследованию, мысли о будущем почти вдвое привычнее, чем мысли о прошлом[91].

Прежде всего мы думаем о самих себе. Когда мы размышляем о будущем или о прошлом, нас занимает не таяние ледников и не Тридцатилетняя война. У наших размышлений имеется центр. Этот центральный пункт мы называем я. Даже когда мы считаем, что думаем не о себе, этот центральный пункт чаще всего в наших мыслях присутствует: мы думаем о наших детях, наших друзьях, наших домашних животных, наших родителях.

Что касается тревоги, то тут нас тоже занимает в первую очередь не глобальное потепление и не появление в ряде стран правонационалистических правительств, хотя и то, и другое в перспективе с большой вероятностью как-то повлияет на нашу жизнь. Тревога касается более узкого круга вопросов, она больше связана с личной ответственностью, с тем или иным нашим выбором[92].

В сфере работы и занятости предмет наших тревог варьируется во многом в зависимости от возраста. Согласно одному британскому исследованию, в начале взрослой жизни мы часто тревожимся о финансах и работе, но к сорока годам эти тучи имеют тенденцию рассеиваться. В списке тревог на протяжении всей нашей жизни на первое место выходит нечто иное: наши отношения с другими. Мы тревожимся о том, что с ними случится, что они о нас думают, что мы думаем о них.

С возрастом положение не улучшается. Похоже, пожилые тревожатся об отношениях с другими людьми не меньше молодых. Если бы наша размышлявшая вслух на лавочке женщина попадала в более обычную для своего возраста часть графика, то она бы не слишком тревожилась о деньгах и работе. Но ее размышления о том, что другие о ней подумают, страх оказаться отвергнутой и жажда быть любимой не выходят у нее из головы[93].

Наше контрафактное мышление масштабнее, чем требуется нам для того, чтобы ощущать себя благополучными. В ходе одного крупного исследования, результаты которого были опубликованы в журнале Science, учитывался общий опыт 5000 участников из 83 стран; было проведено 250000 опросов. Участники исследования в разное время дня сообщали, чем они занимаются в настоящий момент, как они себя чувствуют и не предаются ли они тому, что по-английски называется mind wandering: думают о вещах, которые здесь и сейчас не происходят. Такое «бесстимульное мышление», как это называется на языке науки, возникало примерно у половины опрошенных. Чем именно занимались люди, не имело особого значения. Единственным занятием, которое эффективно излечивало от ментального отсутствия, было «making love», занятие любовью.

Что в этом исследовании самое примечательное, так это самочувствие участников во время каждого опроса. Чем бы они ни занимались, их занятия, казалось, мало влияли на то, чувствуют они себя счастливыми или нет. Ощущение счастья появлялось прежде всего благодаря mind wandering. При активном переживании происходящего чувство счастья было сильнее; многие опросы даже позволили увидеть нечто большее, чем соответствие: причиной более интенсивного ощущения счастья была сосредоточенность на происходящем. Весьма примечательный момент, независимо от эмоционального наполнения мыслей. Приятные мысли не давали участникам эксперимента такого острого ощущения счастья, какое давала им погруженность в происходящее.

Вывод ученых гласил:

Человеческий разум есть разум блуждающий, а блуждающий разум – это разум несчастливый. Способность думать о том, чего не происходит, – когнитивное приобретение, имеющее свою эмоциональную цену[94].

Результаты менее масштабных исследований дают схожие результаты. Неудивительно, например, что тревога, связанная с отношениями, финансами и работой, коррелирует с поддающимися диагностике психическими проблемами. Мечтатели – особенно те, чья фантазия является более развитой, – часто по сравнению с другими бывают меньше довольны жизнью. Конечно, у витания в облаках есть свои преимущества: так, у мечтательных детей по сравнению с другими лучше развита фантазия и контроль над собой. Но дети-мечтатели и расстраиваться склонны чаще[95].

Не думать о белом медведе

Возможно, Лурия вмешался бы и сказал, что разногласия во время крупных перемен в обществе – это естественно, но со временем человек обживется в индустриальном обществе. Однако мы до сих пор не решили эту проблему. Возможно, виной тому некоторая примитивность методов, слишком явно нацеленных на избавление от мыслей, которые мы переживаем как неуютные, и замену их более «позитивными».

Сейчас, когда я пишу эти строки, заголовок 891 книги содержит фразу stop worring[96], а 923 заголовка включают в себя выражение positive thinking[97]. Доля заголовков, содержащих don’t worry[98], в англоязычной коллекции Google Books очень высока, а ведь это выражение на протяжении большей части XIX века в заголовках практически не встречалось. Похоже, сейчас как никогда актуальна мудрость «Если вас беспокоит ваше беспокойство – хватит беспокоиться!»[99]

Почему подобные советы не помогают, поймет и ребенок. Пример такого ребенка можно найти в воспоминаниях Льва Толстого, где он описывает, как в детстве его брат Николай обозначил главную проблему: если мысль засела в голове, избавиться от нее усилием воли невозможно.

Николай придумал для трех своих братьев историю о тайне; если тайна раскроется, то зло будет изгнано из человеческих сердец, освободится дорога добру, и родится «муравейное братство». Эта тайна часто становилась темой их игр, и Толстой свято верил в ее существование. В ожидании дня, когда тайна раскроется, братья сидели, спрятавшись под стульями, занавешенными одеялами, в благоговейной тишине. Позднее Толстой вспоминал, как они, тронутые до слез, размышляли о муравейном братстве и грядущем всеобщем благе. Ему очень хотелось узнать, что же это за волшебная тайна, но Николай сказал только, что вырезал ее на зеленой палочке, а палочку закопал на краю оврага неподалеку от их усадьбы.

Когда братья решили отправиться на поиски палочки, Николай придумал испытание, которое им предстояло пройти. Надо было встать в угол и не думать о белом медведе.

Толстой искренне старался выполнить условие, но как он ни бился, ему никак не удавалось не думать о белом медведе. Стоило ему встать в угол, как мысль о белом медведе сама собой всплывала у него в голове. Белый медведь остался в памяти Толстого на всю жизнь, а зеленой палочке и ее очищающей правде суждено было сыграть такую роль в его творчестве, что незадолго до смерти Толстой завещал похоронить себя там, где, по словам Николая, была спрятана эта палочка[100].

Пока зеленая палочка Николая ждала, когда ее выроют, белый медведь обрел жизнь, и произошло это вскоре после того, как Лев Толстой на склоне лет начал писать о своем детстве. В 1863 году его современник Федор Достоевский размышлял о том, как сложно оказать кому-то услугу, не ожидая, чтобы облагодетельствованный не чувствовал себя должником. «Ведь это все равно, что не вспоминать о белом медведе, – писал он. – Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться»[101].

Конечно, на какое-то время белый медведь впал в понятийно-историческую спячку. После психоаналитической революции речь пошла о другом: насколько легко можно избавиться от мыслей. Примечательно, что ранний психоанализ сумел убедить своих современников в следующем: считалось, что вытеснить мысли легко; более того: мысли, от которых, как предполагалось, избавиться проще всего, были еще и самыми неприятными. И хотя опыт говорил, как ужасно сложно изгнать из разума «худшее» – скорбь, мучительную неловкость, страх, несправедливость – идеи Зигмунда Фрейда о механизмах вытеснения в бессознательное надолго захватили наше воображение.

Но белые медведи пережили и эту эпоху в истории психологии. После того, как Достоевский написал про «проклятого белого медведя», прошло больше ста лет, и цитата всплыла в 1970-е годы, в номере американского Playboy. Одним из прочитавших тот номер был студент-психолог Дэниел Вегнер. Тогда Вегнер еще не знал, что его ждет, но к тому моменту, как он покинул бренный мир, он оказался связанным с белыми медведями больше, чем любой другой человек. Белым медведям суждено было создать Вегнеру блестящую карьеру и возвести его на пост руководителя Психологической лаборатории при Гарвардском университете. Не потому, что результаты его исследований явили миру что-то новое или поразительное, а потому что – как столь часто случается в мире психологии – ему удалось экспериментальным путем доказать то, что один мальчик, живший за 150 лет до него, знал и так[102].

Первый эксперимент Вегнер провел в 1980-е годы. Группу участников исследования попросили – так же, как когда-то Толстого, – не думать о белом медведе. Другой группе дали указание усиленно думать о белом медведе. «Думание о белом медведе» измерялось двумя способами: в первом случае люди должны были вербализировать свои мысли на протяжении всего эксперимента, во втором – звонить в звонок каждый раз, когда белые медведи придут им на ум. Благодаря такому двойному методу можно было понять, говорят ли люди что-нибудь о белых медведях или думают о них «фоном».

Результаты оказались в определенной степени предсказуемыми. Участники исследования, которых попросили думать о белых медведях, думали о них чаще, чем те, кого просили о медведях не думать. Но «полного вытеснения так и не произошло», как писали в статье исследователи. Несмотря на указания, белые медведи проплывали в мыслительном потоке испытуемых, они заглядывали на огонек не меньше одного раза в минуту. Наблюдение братьев Толстых получило научное подтверждение.

В клинической психологии важным моментом является следующее: что произойдет, когда во второй фазе эксперимента группы получат задания, противоположные заданиям из первой фазы. Тем, кого сначала просили думать о белых медведях, оказалось легче выполнить задание «не думать о медведях». Те, кто медведей усиленно «вытеснял», напротив, испытали наплыв мыслей о медведях, когда руководители эксперимента попросили думать о них[103].

Сейчас этот эксперимент является одним из самых повторяемых в мире, и результат его остается неизменным. Вытеснить нежелательные мысли не просто трудно – это невозможно, и попытка прогнать ту или иную мысль неизбежно ведет к тому, что эта мысль будет держаться в голове еще настойчивее[104].

Что касается сильной тревоги, то такой «реванш разума» становится проблемой, которая может довести человека до того, что ему трудно будет встать с кровати.

Оппозиционная партия головы

Пессимистическая философия Артура Шопенгауэра построена на внутренней борьбе между позитивными и негативными мыслями. «Любое, пусть даже самое тривиальное событие, порождающее неприятное чувство, имеет свои последствия», – писал он, предвосхищая психоанализ. Мы бы рады не думать об имевшем место неприятном случае, но в соответствии с вышеописанной беломедвежьей логикой это означает, что неприятный случай «повлияет на все наши мысли: так небольшой предмет, поднесенный к самым глазам, ограничивает и искажает поле зрения».

Шопенгауэр хорошо знал, как сложно пытаться избегать негативных мыслей, его собственные попытки неоднократно проваливались. Страх передумать и изменить то или иное решение подтолкнул его к мысли о том, что в голове существует «оппозиционная партия», всегда готовая сказать свое слово:

В голове у меня постоянно присутствует оппозиционная партия, и когда бы я ни пожелал принять то или иное решение – даже если я основательно раздумывал над ним – эта партия набрасывается на меня из-за сделанного, хотя может оказаться и не права… Часто она осуждает меня, хотя я этого не заслужил. То же самое, без сомнения, происходит со многими другими, да существует ли хоть один человек, способный не размышлять о том, что лучше все-таки было бы не совершать того, что он, хорошенько подумав, совершил?[105]

Шопенгауэр рано сформулировал мысль о том, что тревога далеко не всегда сосредоточена на будущем. Она часто развернута назад, к прошлым поступкам, о которых мы сразу же пожалели или пока не знаем, пожалеем ли, потому что последствия еще неясны. В рамках экзистенциальной философии подобный конфликт только приветствуется и одобряется. Верный себе, Кьеркегор возводит этот конфликт в правило:

Женишься – будешь жалеть, и не женишься – будешь жалеть… Посмеешься ли над глупостью этого мира – будешь жалеть, поплачешь ли над ней – тоже будешь жалеть… [Поверишь какой-нибудь девушке – будешь жалеть, не поверишь – будешь жалеть…] Повесишься – будешь жалеть, не повесишься – тоже будешь жалеть… Вот, господа, в чем заключается жизненная мудрость[106].

Хотя в клинической психологии лишь в последние десятилетия осознали значение «негативных мыслей», ученые не пришли к единому мнению о том, почему мы так часто сталкиваемся с сожалениями, так хорошо описанными в творчестве Кьеркегора.

Основа шопенгауэровского буддизма – идея о неком «желании», которое заставляет человека страдать и выражается в стремлении иметь и в страхе потерять желанное. Это желание всегда сопровождается мыслями о том, как бы обойти других.

Французский экзистенциалист Жан-Поль Сартр пришел к выводу о том, что самому ужасному переживанию – тревоге – суждено оставаться неизменной частью нашей жизни. В самой попытке избавиться от мыслей, которые у нас ассоциируются с тревогой, уже присутствует тревога – по той же причине, по какой белые медведи оказываются рядом, когда мы пытаемся не думать о них.

«Одним словом, я бегу, – писал Сартр в своей самой известной книге „Бытие и ничто“, – но я не могу не знать, от чего бегу, и бегство от тревоги является только способом иметь сознание тревоги. Таким образом, ее нельзя, собственно говоря, ни скрыть, ни избегнуть». Или, как он еще выражает эту мысль: «Конечно, мы не можем ее <тревогу – примеч. пер.> устранить, поскольку мы являемся тревогой»[107].

Звучит тяжеловато. Но, может быть, Кьеркегор и Сартр затеяли здесь немного ребяческое состязание, стремясь представить тревогу как нечто в высшей степени человеческое.

В своей последней опубликованной книге – сборнике интервью (когда он в конце жизни переживал тяжелые времена, начал спиваться и ослеп) – Сартр говорит, что так и не понял, что такое тревога.

«Это надувательство. Я говорил о тревоге, потому что другие о ней говорили, так было модно. Все тогда читали Кьеркегора»[108].

Интервью было настолько непохожим на прежние высказывания Сартра, что его спутница жизни Симона де Бовуар плакала, читая эти слова. Она опасалась, что бойкие юнцы воспользовались старостью Сартра и прорезавшейся у него болтливостью. И все же у Сартра, похоже, еще хватило присутствия духа настоять, чтобы сборник интервью издали[109].

«Сам я никогда не испытывал отчаяния. В 1930–1940 годах оно было ключевым понятием. Хайдеггер тоже его придерживался. Мы оперировали этим понятием, но для меня оно ничего не значило»[110].

Может быть, против этого высказывания говорил ежедневный рацион Сартра – четыре таблетки коридрона (амфетамина), полбутылки виски и 4–5 таблеток снотворного. Важнее здесь то, что в конце жизни Сартра все меньше интересовали рассуждения о человеческих проблемах как проблемах «экзистенциальных» в значении «вечных». Утверждая, что человек осужден быть свободным, Сартр переключил внимание на то, как биография и общественное положение человека ограничивают и определяют его представление о свободе[111].

Может быть, свободная воля не должна генерировать тревогу, независимо от контекста? Если мы располагаем свободой мысленно бежать от чего-нибудь, то, следовательно, мы располагаем свободой и не бежать. Что же тогда произойдет?

Может быть, если мы прекратим гнать от себя белых медведей, жизнь с ними окажется вполне терпимой?

С чего мы вообще взяли, что надо прекратить о них думать?

В тисках мысли

Писатель эпохи Возрождения Мишель Монтень предлагал в качестве умозрительного эксперимента посадить философа в клетку с решеткой и, хорошенько закрепив ее, подвесить к верхушке башни собора Парижской Богоматери. Хотя философ «… будет ясно видеть, что ему не грозит опасность из нее выпасть… [он] не сможет не содрогнуться при виде этой огромной высоты»[112].

Разговаривая с Патриком в прихожей, я думаю, сколь многие из нас похожи на заключенного в клетку монтеневского философа. Мы тревожимся даже когда понимаем, что причин для тревоги нет. Подобно этому философу, мы знаем, что клетка надежна, но все же не в состоянии осознать это до конца. Нас продолжает завораживать вероятность падения, как бы мала она ни была.

Патрик продолжает говорить. Мне не кажется, что он слабо осознает свое присутствие в этом помещении. И все же я знаю, что он поглощен другим: потоком мыслей о том, как его воспринимают, как ему следовало бы выражать свои мысли; он думает о своих сожалениях, о том, что будет дальше. Эти мысли крутятся у него в голове постоянно. Время от времени они оказываются на переднем плане, завладевают его вниманием, и тогда Патрик уже не здесь.

Я это знаю, потому что Патрик сам мне все говорит. Не скажи он мне – я бы понятия об этом не имел. Его мысли остаются его мыслями, по нему их не видно. У Патрика «гэтээрка» – ГТР, генерализованное тревожное расстройство, «повышенный уровень тревоги о будущем», как иногда толкуют этот диагноз. Но тревожные мысли – отнюдь не единственное, что тяготит Патрика.

«Альтернативным сценариям нет конца, – говорит он. – Ко мне постоянно возвращается ощущение, что я жертва и со мной несправедливо обошлись. Поэтому во мне много ненависти, я постоянно злюсь. Сейчас, например, у меня конфликт с хозяином квартиры, потому что здесь жуткий холод, и я сначала все время злюсь, а потом взрываюсь, и хозяин выслушивает мой монолог о том, какая здесь жуть. Я сам кажусь себе высокомерным, словно у других проблемы не такие серьезные, как у меня самого».

В прихожей довольно холодно. За спиной у Патрика выстроились детские резиновые сапоги, над ними висят разноцветные комбинезоны и куртки. Да, Патрик – отец. И, я бы предположил, вполне хороший. Во всяком случае, склонный к саморефлексии.

«Чаще всего я себ я на этом ловлю, когда думаю о детях. Сыну скоро семь, и когда я об этом думаю, то понимаю, что я как будто выпал из его жизни. Я часто вижу, как что-то происходит, и понимаю, что мне бы радоваться. Когда я видел, как он учится ходить, например. Но я не радовался. Я все время думаю о том, что может случиться, думаю о том, что может пойти не так».

Патрик чувствует ответственность. Безусловно, дела могут принять плохой оборот. В жизни Патрика такое уже бывало. Когда его родители разводились, возник спор об опеке, отец впал в депрессию, и Патрик считал своей обязанностью постоянно радовать отца. Но сколько бы ответственности за себя и за будущее своей семьи он на себя ни взваливал, чувство вины и не думает его покидать.

«Это какое-то гигантское чувство вины. И тяжелое. Я не испытывал радости, когда надо было радоваться, но я понемногу исправляюсь. Иногда между радостными моментами проходит несколько лет. Я могу испытать радость, когда женщина, с которой у меня семья, заговаривает о чем-нибудь, в чем я участвовал. Но ведь это же в конце концов не очень хорошо. Всегда находятся какие-то проблемы, которые надо решать, чувства, с которыми надо справляться, ситуации, которые надо разруливать».

Патрик пытался практиковать mindfulness / осознанность, тренировался быть в здесь и сейчас. Но, по его словам, это не помогло. Помогает четко проговаривать, что он делает, непосредственно в момент действия. Беру губку, капаю на нее средство для мытья посуды, мою тарелку дочиста, смываю пену, ставлю тарелку в сушилку, объясняет он.

«Но между словами всегда возникает промежуток, и я снова проваливаюсь в мысли. Я даже наловчился говорить, а мыслями быть где-нибудь еще».

Я спрашиваю, какие занятия или действия позволяют ему полнее ощутить свое присутствие в здесь и сейчас.

«Резать себя помогает. Тогда я чувствую, что нахожусь в настоящем, – говорит Патрик. – И насилие. Мне хотелось бы, конечно, сказать, что чувство присутствия в моменте могут дать мне близость и секс. Но этого я сказать не могу. Меня в здесь и сейчас возвращает именно насилие. Насильственные действия».

«Что вы чувствуете, когда режете себе руки?»

«На какое-то время мне становится спокойно. Еще это способ привести свои чувства на понятную мне территорию. Мне может быть плохо. Мне может быть тревожно. Но хорошо мне не бывает».

Границы логоса

С тех пор, как в конце XIX века социология получила статус академической дисциплины, темой для анализа стали иррациональные результаты современной рациональности. В попытке решить проблему мы зачастую становимся еще более рациональными, но рациональность и представляет собой корень проблемы.

Пример – попытка справиться с засильем бюрократии введением дополнительных бюрократических правил. Другой пример – при помощи технологий устранить экологические проблемы, которые развитие технологий и породило. Третий, более замысловатый пример – измышлять все больше мыслей.

Производить мысли по нарастающей можно лишь в процессе размышлений, и больше никак. Критиковать процесс мышления, не порождая при этом еще больше мыслей, просто невозможно.

Лабиринт бесконечных а вдруг требует интеллекта иного рода, чем для обычного мышления. В этой главе мы увидим, что такой интеллект существует. И все же в современной психологии интеллект определяется исключительно исходя из когнитивных способностей. Из того, что мы делаем со своими мыслями. Поэтому в истории полно умных людей, которые жили не умно[113].

Один из самых загадочных примеров – австрийский логик и математик Курт Гёдель. Вклад Гёделя в математику и философию трудно переоценить. Его первые теоремы о неполноте были опубликованы в 1931 году и произвели переворот в математической логике: они доказывали существование математических теорем, которые верны, несмотря на то, что их невозможно доказать. Таким образом, математика – в противоположность тому, что думали до Гёделя, – является «неполной». Звучит, может быть, банально, но Гёдель своими теоремами о неполноте внес выдающийся вклад в математическую логику. Философ Ребекка Гольдштейн в своей книге «Неполнота: доказательство и парадокс Курта Гёделя» сравнивает эти теоремы с произведением искусства, которое само по себе объясняет эстетические принципы.

Гёдель был настолько гениален, что само применение к нему понятия «гениальности» кажется преуменьшением. Возможно, сравнить себя с ним мог бы его друг Альберт Эйнштейн. Они познакомились в Принстонском университете после того, как оба бежали из захваченной нацистамии Европы в США. С начала 1930-х годов и до самой смерти Эйнштейна в 1955 году они часто прогуливались вдвоем, делясь мыслями. Эйнштейн позже скажет, что в те годы приходил на работу в основном чтобы насладиться «привилегией» беседовать с Гёделем.

Помимо теорий о неполноте, Гёдель сделал вклад и в теорию относительности, феноменологию и развитие платонического рационализма. Его философские интересы словно бы не имели границ: последние годы жизни Гёдель посвятил разработке нового доказательства существования Бога, а также попыткам доказать, что времени не существует и что путешествия во времени теоретически возможны[114].

Гёдель даже внешне был воплощением рациональности и логики. По словам хозяина квартиры, которую снимал ученый, выражение лица Гёдель имел замкнутое и рассеянное. Днем он сидел у себя, на закате отправлялся прогуляться, а возвращался обычно не раньше полуночи. Как истинный мыслитель, Гёдель ходил ссутулившись, заложив руки за спину и внимательно глядя себе под ноги – образец «человека, погруженного в размышления», как выразился хозяин квартиры[115].

По всей вероятности, ученый во время прогулок размышлял не об одной, а о нескольких нерешенных математических задачах. Но у Гёделя были и другие темы для размышлений. Да, он совершил революцию в логике, и Эйнштейн, образно говоря, снимал перед ним шляпу. А еще Гёдель был не в своем уме.

Не то чтобы в нем сидел мистер Хайд, который выглядывал, стоило Гёделю ослабить контроль. Нет, даже в безумии Гёдель оставался великим логиком. А в какой-то степени даже и эмпириком. Его биограф указывает на следующую подробность жизни Гёделя: в списке книг, взятых в библиотеке, есть академический труд, который Гёдель брал не один раз, хотя эта книга никак не была связана с его исследованиями. Книга называлась «Die Kohlenoxydgasvergiftung» («Об отравлении угарным газом»).

Здесь нам является одно из терзавших Гёделя а вдруг: страх, что его отравят угарным газом. Это а вдруг появилось не на пустом месте. Венская квартира Гёделя отапливалась углем и коксом, и риск отравиться угарным газом, несомненно, имелся. Гёдель всю жизнь пытался свести этот риск к минимуму, но воображаемая опасность только возрастала. В США он снова стал жаловаться на «газ», жалобы привели к тому, что он вынес кровать (потому что она пахла деревом и лаком), снял батарею парового отопления и убрал холодильник (ибо они источают газы), отчего зимой у него в квартире стало холодно и неуютно[116].

Еще Гёделя мучили мысли о том, что врачи хотят причинить ему вред, обманывают его, прописывают не те препараты, что в медицинских справочниках про лекарства написана неправда и что тайные недоброжелатели что-то вводят ему, когда он спит.

Труднее всего Гёделю было с едой. А вдруг кто-то ее отравил? Риск, пусть даже ничтожный, есть всегда. Попытки Гёделя решить эту проблему показывают, что он сознавал: его а вдруг не имеет отношения к реальности[117].

В паранойю Гёделя быть отравленным оказалась втянута и его жена Адель. Во все время их супружества Адель пробовала пищу Гёделя – служила живым детектором, определяющим наличие яда. Лишь после того, как Адель пробовала еду, Гёдель мог убедить себя, что пища не опасна. До войны и их бегства в США произошел эпизод, когда Гёдель едва не уморил себя голодом. Его спасла Адель: она кормила мужа с ложки, пока его вес не увеличился с 48 до 64 килограммов. С тех пор Гёдель стал зависеть от жены. Если Адель не было рядом, нездоровые пищевые привычки Гёделя в буквальном смысле становились угрозой его жизни.

Однажды, когда Адель заболела, а Гёдель переживал по поводу критики Алана Тьюринга, ученый безвылазно засел у себя в квартире. Паранойя нарастала, Гёдель стремительно терял вес. Благодаря помощи друга, основателя теории игр Оскара Моргенштерна, и коктейлю из лекарств Гёделю в тот раз удалось вернуться к жизни.

Но в 1977 году Адель попала в больницу, а Моргенштерна уже не было в живых. Спасти Гёделя оказалось некому.

Одним из последних, кого Гёдель соглашался пускать в свое жилище, был логик Ван Хао. По словам Вана, Гёдель сказал ему: «Я утратил способность принимать положительные решения. Мне остались одни только отрицательные»[118].

Выписавшись и вернувшись домой, Адель убедила мужа лечь в больницу при Принстонском университете. Там Гёдель и умер – в позе эмбриона; он весил 29,5 килограммов. В заключении о смерти было написано: «причина – недоедание и истощение», вызванные «расстройством личности»[119].

Даже такой теоретик игр, как Моргенштерн, вынужден был, общаясь с Гёделем, признавать, что во всех Гёделевых а вдруг, а также в действиях, которые Гёдель предпринимал, чтобы разобраться с ними, есть своя логика. Но Гёдель, по словам Моргенштерна, видел вокруг себя «сплошные заговоры». Они выглядели вполне логичными, но проблема заключалась в основополагающих предпосылках, которые ученый так и не сумел оценить объективно. Моргенштерн описывает приступ, во время которого Гёделя отвезли в принстонскую больницу только для того, чтобы тот в присутствии врачей настаивал, что в его медицинской страховке не указано то лечение, которое врачи ему назначили. Вообразите себе реакцию врачей и медсестер, когда ученый-логик вслух читал им страховку, доказывая, что не может принять их помощь. Его выводы были, по всей вероятности, верными, но почему Гёдель не признавал иных выводов, кроме логических?[120]

Математик Джон Доусон пишет в биографии Гёделя, что тот «был не в состоянии преодолеть внутреннюю логику своей паранойи и взглянуть на нее, так сказать, в „метатеоретической“ перспективе»[121].

Тот факт, что Гёдель оказался неспособным теоретизировать относительно собственных теорий (а именно этим и занимается метатеория), выглядит, однако, неправдоподобно. Вероятно, именно метатеоретизирование заставило Гёделя настоять на том, чтобы жена пробовала еду, прежде чем он сам сел бы за стол: он знал, что риск отравления крайне мал. Дело не в том, что Гёделю не хватало широты теоретических взглядов; дело в том, что умение строить теории было его единственным умением.

Риск падения

Монтень предложил подвесить в клетке не кого-нибудь, а именно философа. В другом варианте этого умозрительного эксперимента Монтень воображает прогулку между башнями того же собора: «Пусть перебросят между двумя башнями перекладину такой ширины, чтобы можно было свободно пройти по ней, – все же никакая философская мудрость не в состоянии будет внушить нам пройтись по ней с тем же спокойствием, как если бы эта перекладина лежала на земле»[122].

Монтень, кажется, снова переносит внимание на философию, на мудрость и на ее бессилие. Он признается, что сам грешит подобной ограниченностью ума, и рассказывает, как не раз дрожал от страха, гуляя по горам, «хотя от обрыва меня отделяло расстояние в длину моего тела и свалиться вниз я мог только в том случае, если бы намеренно подверг себя этой опасности»[123].

Монтень за несколько веков до Кьеркегора, глядевшего с обрыва в бездонную пропасть, и почти за полтысячелетия до того, как когнитивная психология начала развивать идею о контрафактном мышлении, понимал: нас угнетают не столько опасности, сколько мысли о них.

По сравнению со страхами Гёделя риск погибнуть определенно возрастет, если мы вздумаем прогуляться по перекладине между двумя башнями собора, то есть в ситуации, когда достаточно один раз оступиться. Но философ знает: связь между риском и страхом устроена не так просто. Тому, кто ведет машину по шоссе, до смерти гораздо ближе, чем тому, кто прохаживается по Монтеневой перекладине. Каждый раз, как нам навстречу едет автомобиль, смерть проскакивает совсем рядом с нами. И все же большинство из нас не склонны так уж сильно тревожиться по поводу езды в автомобиле.

В наше время в мире полно людей, которые ежедневно ходят по перекладине, переброшенной через пропасть. Многие проделывают это на высоте большей, чем башни собора Парижской Богоматери, и к тому же в обстоятельствах похуже, чем предлагал в своем мысленном эксперименте Монтень.

В США такие фланёры-высотники появились на рубеже XIX–XX веков. Благодаря им и осуществились проекты по возведению мостов и небоскребов высотой в сотни метров. Джим Разенбергер описывает будни этих строителей в своей книге «High steel[124]». Люди, которые впервые в жизни оказались в строительном лифте на уровне 29 этажа, переживают состояние шока, пишет Разенбергер. Шок этот обусловлен отчасти высотой, которая, если смотреть сверху, кажется намного больше, чем если смотреть снизу, а также «пощечиной ветра». Каким бы спокойным ни выдалось утро на земле, на вершине небоскреба всегда воет ветер, потому что наверху ничто не сдерживает его скорости. Вот почему все небоскребы качаются. Для постройки высотой в 200 метров горизонтальное отклонение на полметра-метр – нормальное явление. Поэтому поначалу люди очень пристально смотрят себе под ноги – нет ли «пролома», вывинтившихся болтов, обрывков проволоки или цепи, о которые можно споткнуться. Одновременно крюк строительного крана переносит элементы конструкции прямо у тебя над головой, и ты быстро понимаешь, что риск упасть тут не единственный[125].

Один из рабочих рассказывает в интервью, что большинство новичков, когда им надо пройти по перекладине, медлят. Они рефлекторно или садятся, или отворачиваются. Вместо того, чтобы ходить по перекладине, новички в первые недели обычно передвигаются «енотом»: садятся на балку верхом и, обхватывая фланцы ногами, ползут вперед на пятой точке. Так что здесь Монтень, похоже, был прав. Для большинства ходить по перекладине, переброшенной над бездной, совсем не то же, что ходить по земле[126].

Но и тут возможны варианты. Некоторые рабочие в первый же день начинают передвигаться на прямых ногах и быстро учатся не обращать внимания на дождь, лед и другие обстоятельства, затрудняющие хождение по строительным мосткам. Что же отличает таких прирожденных канатаходцев от их товарищей?

Именно этот вопрос касательно нью-йоркских строителей вот уже без малого 70 лет остается предметом репортажей и трудов по антропологии. Причина столь жгучего интереса в том, что большая часть строителей-высотников даже в наши дни – ирокезы. Ирокезы составляют около 10 процентов нью-йоркских строителей – число статистически непропорциональное, учитывая, что всего ирокезов около 30 000 человек, из которых 24 000 живут в Канаде[127].

Обычай нанимать ирокезов восходит к концу XIX века, когда один из инженеров, участвовавших в возведении Манхэттенского моста, заметил, как ирокезы, куражась, карабкаются по тросам уже после рабочего дня. У ирокезов сложилась определенная репутация, подкрепленная в 1950-е годы серией эффектных репортажей в «National Geographic» и «New Yorker». Даже «Промышленный бюллетень» изъяснялся совершенно недвусмысленно. «У ирокезов, – говорилось в одном отчете за 1961 год, – в отличие от представителей прочих индейских племен, отсутствует инстинктивный страх высоты»[128].

Очень соблазнительно думать, что страх высоты, который и у Кьеркегора, и у Монтеня регулярно возникает как отправная точка при исследовании природы тревожности, не является экзистенциальным. У человека, идущего по доске, страх высоты, конечно, не служит заменой инстинкту самосохранения. Равновесие может нарушиться, скорее, из-за головокружения. Строители знают, что смотреть вниз нельзя. И все же: разве человек, идущий по проложенным на высоте мосткам, в состоянии отвлечься от мыслей о катастрофе, в которых он контрафактно спотыкается, падает и летит вниз, ударяясь о столбы несущей конструкции?

В отличие от того, кому, чтобы очутиться на краю пропасти, надо растянуться во всю длину, у строителя риск свалиться с высоты велик. За каждый сколько-нибудь известный небоскреб пришлось заплатить не одну человеческую жизнь. Старый Всемирный торговый центр, высотка компании «Артур Андерсен», Эмпайр-стейт-билдинг обошлись в пять жизней каждый. Цена небоскребов постарше значительно выше. В первой половине XX века, когда феномен ирокезов начал привлекать к себе внимание, доля погибших оценивалась в два процента, и еще два процента строителей получили увечья. По подсчетам Статистического управления США, в период между 1910 и 1914 годами из 1000 строителей двенадцать погибло, а еще 353 пострадали от несчастных случаев. Более высокий уровень смертности иногда фиксируется только у лесорубов и рыбаков[129].

Так почему не всякого человека, который путешествует по перекинутым над землей доскам, парализует это а вдруг?

В своей книге Разенбергер описывает, с каким изумлением он наблюдал за возведением вершины Тайм-Уорнер-Центра, расположенного на углу Центрального парка. Он увидел, как рабочий остановился посреди мостков и закурил, прикрывая огонек ладонями. На другой перекладине стоял, пересчитывая деньги в бумажнике, другой человек. Потом Разенбергер увидел, как еще двое строителей разминулись на стальной балке в 25 сантиметров шириной. Они постояли, пошутили о чем-то, обогнули друг друга и, смеясь, пошли каждый в свою сторону. Какой-то парень в три прыжка одолел перекладину, запрыгнул на леса, бывшие примерно на метр выше перекладины, схватил инструменты и тем же манером бросился назад. «Он или станет чудо-строителем, – пишет Разенбергер, – или погибнет». В интервью рабочие рассказывают, что иным случалось засыпать, сидя на перекладине, не в одной сотне метров над землей[130].

Очевидно, что некоторые способны пройти по проложенным на большой высоте доскам так же легко, как если бы доски лежали на земле. Повторением Монтенева мысленного эксперимента – хотя и без ссылки на Монтеня – звучат слова журналиста «New Yorker» Джозефа Митчелла, который в 1940-е годы описывал смелость ирокезов. Митчелл цитирует замечание одного мостостроителя о том, что «ирокезы с ловкостью горных коз» охотно «пройдут по узкой доске, перекинутой высоко над рекой… так же легко, как по земле»[131].

Насколько это описание верно, настолько причина не может заключаться в том, что ирокезы «увереннее стоят на ногах», как утверждает в своем репортаже Митчелл: согласно статистике, смертельные случаи равно распределены среди представителей всех национальностей, занятых в строительстве небоскребов. «Раза три-четыре за день бывает такое, что ты вот-вот упадешь, – говорит ирокез в интервью и добавляет, – ты об этом и не думаешь, пока кто-нибудь потом не напомнит. Пока не скажет: „Я думал, ты сегодня свалишься“»[132].

Демонстрируют ли ирокезы способ не-философского хождения по перекладине? То есть когда человек, безусловно, осознает опасность, но не впадает из-за этого в паралич а вдруг, который мы наблюдали у Гёделя?

Возможно ли существование какого-то культурного различия, которым обусловлено, как именно мы слушаем свои мысли?

Болезненное думание

Каждый из нас знает: наш опыт включает в себя гораздо больше, чем думание. Мы ежесекундно переживаем что-то, о чем не думаем. Уильям Джеймс, которого многие считают пионером современной психологии, называл такой освобожденный от мысли опыт «чистым опытом».

Чистый опыт сложно не только передать словами, но и заметить в себе его проявления. Едва родившись, мы переживаем как раз чистый опыт, а еще в большой степени – когда спим. Но стоит нам начать его анализировать, как «он разбивается о существительные и прилагательные, предлоги и союзы», как выражается Джеймс[133].

Чистый опыт никуда не девается, даже когда мы глубоко погружены в собственные мысли. Например, читая книгу, мы можем быть поглощены сюжетом, но время от времени перескакиваем на что-нибудь другое. На периферии этого подвижного фокуса мысли находится зрительное восприятие, телесные ощущения, звуки и запахи, которые мы ощущаем, не задумываясь о них. Если мы выйдем прогуляться, наше тело тоже будет координировать движения так, что нам не нужно будет о них задумываться. Все это мы делаем и ощущаем, не задумываясь.

Сознание, указывает Джеймс, есть нечто более широкое, чем мыслительный процесс. Медитативные практики, несмотря на свое религиозное происхождение, пытаются сосредоточить внимание на сознании без мыслей. Достижение чистого опыта (как понятия, предложенного Джеймсом) является одной из целей таких медитативных практик, как випассана и дзен. В некоторых индуистских школах понятие мысли сравнивают с майей, т. е. завесой иллюзий. Тот, кто стряхнет с себя этот сон, сможет пройти по перекладине, перекинутой в сотне метров над землей, с каждым шагом пребывая именно здесь и сейчас, не срываясь в контрафактные мысли о последствиях хоть одного неверного шага[134].

То, как та или иная культура смотрит на привычку к глубокой задумчивости, отчасти видно по тому, как она классифицируют психические расстройства. В последнем издании американского Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам пять из 947 страниц занимает краткий обзор «культурно-определяемых синдромов» – отличных от западных. На стр. 834 написано следующее:

«Куфунгисиса (на языке шона „слишком много думать“) – устойчивое выражение для обозначения душевного страдания, существующее в культуре народа шона в Зимбабве»[135].

Согласно Руководству, такие разные диагнозы, как депрессия, генерализованное тревожное расстройство, посттравматическое стрессовое расстройство, обсессивно-компульсивное расстройство и длительное расстройство горя являются сходными с куфингисисой состояниями. Куфунгисиса – это не про мышление того или иного типа, а про мышление вообще. Из антропологических исследований куфунгисисы видно, что этот диагноз воспринимается многими как нечто более уместное, чем принятые в западных странах диагнозы «тревожность» и «депрессия».

По данным одного исследования, среди жителей Зимбабве, обратившихся за психологической помощью, 80 процентов заявили, что причиной их проблем стала куфунгисиса. Расстройство, по их описаниям, оказалось настолько тяжелым, что две трети пациентов были не в состоянии работать[136].

Куфунгисиса напоминает то, что в западной психологии называется руминацией, мысленной жвачкой. На ум приходит образ до бесконечности играющей в голове кассеты. Среди физических симптомов куфунгисисы называли усталость, проблемы со сном, головную боль и отсутствие аппетита.

Этот диагноз встречается и в других странах, под другим названием. В социологическом труде, посвященном здоровью женщин Ганы, находим, например, что на такое расстройство здоровья, как «слишком много думать», жалуются даже чаще, чем на физические недуги. Женщины говорили, что из-за мыслей не могут сосредоточиться и плохо спят. Часто «многодумание» описывалось, как телесная болезнь.

«Голова меня беспокоит. И в ушах что-то гудит – у-у, у-у-у», – рассказывала одна женщина. Другая упоминала, что ее мысли легко переходят в головную боль: «Когда я очень-очень глубоко задумываюсь, у меня начинает ужасно болеть голова. Иногда мне, чтобы стало легче, приходится обвязывать ее»[137].

По сравнению с сотнями психиатрических диагнозов, которые присутствуют в западной медицине, куфунгисиса может представляться неким всеобъемлющим понятием. Но многое указывает, что западная страсть все категоризировать без боя не сдается. Все чаще обсуждается проблема сопутствующих друг другу заболеваний: наши чувства и мысли подпадают под множество диагнозов. Похоже, даже тревожность и депрессия не проявляют себя как отдельные расстройства. Мы, видимо, склонны переживать одновременно и тревожность, и депрессию, (за исключением немногочисленных фобий). Пламя тревожности легко превращается в тьму депрессии, а темнота пугает нас и, в свою очередь, возвращает нас к тревожности. Найти человека, который переживает одну только тревогу без проблем, свойственных депрессии (что иногда требуется для клинических экспериментов), – дело настолько редкое, что такие люди, по выражению одного фармаколога, «на вес золота»[138].

Так что «у-у, у-у-у» неплохо описывает, что значит чувствовать себя паршиво.

Если погрузиться в антропологические исследования поглубже, окажется, что «слишком много думать» – основное описание болезней в разных культурах мира.

В Нигерии склонность к неумеренным размышлениям считается причиной так называемого «истощения мозга» – состояния, которое проистекает в первую очередь от чрезмерного усердия в науках и которое, как считается, вредит мозгу, из-за чего больной может ощущать жар и какое-то шевеление в голове. В Уганде то, что западная медицина назвала бы депрессией, считается проблемой, связанной с многодуманием и называется болезненное думание. В Камбодже такие серьезные неприятности, как шум в ушах, забывчивость, проблемы с сердцем и khayâl (состояние, похожее на панику) списывают на неумеренное многодумание. У инуитов и жителей Бутана подобное описывается как причина более тяжелых заболеваний вроде деменции и психоза.

В резюме 318 научных работ, посвященных многодуманию, эта проблема предстает как угрожающая здоровью людей в планетарном масштабе. Диагноз повторяется на 18 языках[139].

Кто именно попадет в зону риска, во многом зависит от конкретной культуры. В исследовании, которое изучало склонных слишком много думать жителей Эфиопии, в группу риска попали молодые мужчины-горожане: у них есть досуг для размышлений, который предоставили им их уровень жизни и свобода от обязанностей по хозяйству[140].

В таиландском исследовании сравнительно уязвимыми предстают, наоборот, женщины. Отчасти причина тому в обусловленном их половой принадлежностью подчиненном положении. Но дело еще и в том, что женщин не учат обязательной для мужчин медитации khit-pen, которая считается эффективным средством против лишних мыслей[141].

Там, где на общественную жизнь влияют буддистские воззрения (прежде всего в странах Юго-Восточной Азии), вопрос о том, сколько людям думать – это во многом вопрос морали. Склонность много думать толкуется в этих регионах скорее как недостаток характера, чем как недуг. Слишком долгие размышления указывают на проблемы в духовном развитии и излишнюю серьезность. В этих странах все может сводиться к чувству солидарности: страдают все люди, и сосредотачиваться на собственных бедах – это эгоцентричная слепота по отношению к миру[142].

Возможно, вышесказанное прозвучит как требование более строго контролировать мыслительный поток, что не пойдет нам на пользу – мы ведь уже знаем о проблемах, которые возникают при попытке изгнать из головы какую-нибудь мысль. Однако дело в том, что способность мыслить оценивается по-разному. Чувства и образы, проплывающие в потоке наших мыслей, в буддистской традиции подчинены нашему отношению к ним. Человек, которому не удалось отпустить свои мысли, остался в «тисках» – в нежелании принять момент, смерть и бренность этого мира. Чтобы принять то, что не поддается пониманию, мы должны выйти за пределы мысли.

Иногда преодолеть логику мысли помогают повседневные занятия. Мы, жители западных стран, можем сказать про кого-то «безголовый», что кому-то стоит «включить мозги», а вот в Японии «понимать головой» – это уничижительный комментарий. Понимать что-то головой считается здесь делом поверхностным – примерно как если бы кто-то знал головой, как выглядит цепочка танцевальных па, и именно поэтому был не в состоянии танцевать. Чтобы достичь более глубокого понимания, следует отпустить мысль[143].

Механизм мышления

Страх высоты, или акрофобия, – так звучит психиатрический термин – в разных культурах имеет разное выражение. Распространенность ее среди населения, то есть число тех, кто хотя бы раз в жизни сталкивался со страхом высоты, варьируется от 0,9 процента в Ираке до 7,1 процента в Колумбии. Чаще всего проблема присутствует в странах с высоким уровнем дохода[144].

Статистики по ирокезам у нас нет, но все равно очевидно, что количество боящихся высоты людей в разных странах разное. Означает ли это, что представители определенных народов действительно смогут балансировать на переброшенной высоко над землей доске с той же легкостью, как если бы она лежала на земле?

Если это так, то бесстрашие – результат привычки. Никто не рождается бесстрашным. Многие ирокезы проходят эту адаптацию вынужденно, чтобы иметь возможность зарабатывать. Высокий процент ирокезов среди нью-йоркских строителей – явление не более загадочное, чем вообще передача профессии и обычаев из поколения в поколение. В этом смысле культура способствует возникновению стереотипов, которые складываются у работодателей о представителях той или иной народности.

«Многие думают, что ирокезы не боятся высоты, – говорит один из рабочих. – Это не так. Мы боимся не меньше любого другого человека. Разница лишь в том, что мы лучше умеем справляться со своим страхом»[145].

Вечный бубнеж в голове, просчитывание рисков, попытки прийти к равновесию, предостережения – это не обязательно то, что отличает Гёделя, который отказывается принимать пищу, от строителя, который спит, сидя на стальной балке. Их отличает друг от друга то, насколько внимательно они прислушиваются к своей тревожности.

Если взглянуть на другие проблемы, связанные с а вдруг, то благодаря психиатрическим диагнозам можно предположить, что между разными обществами имеется существенная разница. Процент людей, переживания которых соответствуют критериям генерализованного тревожного расстройства, согласно данным ВОЗ, может варьироваться от 0,1 процента в Нигерии до 8 процентов в Австралии. Для панического расстройства цифры колеблются от 2 процентов в Китае до 27 процентов в Новой Зеландии. А разница, которая существует для таких диагнозов, как социальная тревожность (бывшая социофобия) и клаустрофобия, просто огромна[146].

Но от чего бы ни зависели эти различия, они показывают: разница в наших а вдруг существует не только на уровне индивидов. Разница существует и на уровне групп.

Способность мыслить помогает нам понять мир, но она же может и заслонять от нас понимание мира. В 1950–1960-х годах в Европе и Америке стал популярен дзен-буддизм, который принес с собой необычную для этой религии критику общества, того, насколько современный человек погружен в мысли. В то время проблему начали описывать не столько как экзистенциальную, сколько как социальную.

«Все так называемые цивилизованные люди все сильнее впадают в безумие, разрушают самих себя, потому как думая слишком много, они потеряли связь с реальностью», – говорил, например, британский духовный философ Алан Уотс, которому суждено было сыграть большую роль в популяризации идей дзен-буддизма в западном обществе[147].

«Образы, которые возникают из мысли, разрушают человеческие отношения, – подтверждал его учитель Джидду Кришнамурти, который, отторгая концептуальное мышление, не причислял себя и к буддистам. – Центральная проблема нашего существования – это мысль, сам механизм мышления, и я хотел бы разобраться в его устройстве, так как наша восточная и западная цивилизации основываются на мысли»[148].

«Мы должны понять, что главная цель современной цивилизации – это дегуманизация человечества любым мыслимым способом, – говорил Дайсэцу Тэйтаро Судзуки, один из первых гуру дзен-буддизма в США. – Мы очень скоро превратимся в роботов и статуи без человеческой души»[149].

В буддистской литературе того времени содержится анализ того, в чем выражается дегуманизация на уровне индивида. Буддистские критики, однако, не слишком задавались вопросом, что же в современной цивилизации толкает нас к нашему нашпигованному мыслями существованию. Они предпочитали рассматривать цивилизацию как свершившийся факт, и потому считали особождение человека делом глубоко личным.

В следующих главах я прослежу, как с ходом истории мы все глубже погружались в размышления. Отправная точка – начало времен.

Часть вторая

Реки истории

Горизонты планирования

Элиза считает, что большинство водителей, попавших в автокатастрофы, когда у них в машине не было пассажиров, являются скрытыми самоубийцами.

– Почему? – спрашиваю я.

– Знаю, звучит цинично. – Элиза не отводит взгляда. – Просто логика, и все. Погибнуть в автокатастрофе – это ужасно, но не так плохо, как самому наложить на себя руки.

Я уже готов поинтересоваться, не читала ли она какого-нибудь исследования на эту тему, но понимаю, что это не социологическое предположение, а исповедь. Элиза говорит о собственном опыте.

Элиза всегда с оптимизмом смотрела в будущее. В детстве она знала, что пойдет в школу, и с нетерпением ждала этого дня. В школе, в старших классах, она с нетерпением ждала, как будет получать оценки. В гимназии Элиза знала, что будет поступать в университет, и с нетерпением ждала этого дня. Жизнь разворачивалась перед ней, обещания сбывались одно за другим. С беспокойством Элиза тоже была знакома, но чувство предвкушения пока побеждало.

Она любила строить планы. Планы на каждый день.

По словам Элизы, она планировала свою жизнь, сколько себя помнит. Ее родители планировали все вплоть до мелочей. Элиза не помнит, чтобы они нервничали. Пару раз мама испугалась, что занервничает, – она не могла найти ключи от машины, пришлось бы ехать на автобусе – хотя она и так приехала бы на десять минут раньше. Элиза испытывала что-то вроде непрямого стресса. Не тот стресс, который парализует. Это был растянутый во времени стресс долгого ожидания.

Когда родители Элизы собирались в гости, они старались приехать минут за двадцать до назначенного времени, не меньше. Приехав, ждали в машине. Иногда слушали радио. Иногда нарезали круги по кварталу.

«Если везло с погодой, мы могли зайти в пару магазинов или прогуляться. Приходить в гости слишком рано тоже нехорошо, так что мы часто ждали в машине по полчаса».

Если родители Элизы собирались в какое-нибудь незнакомое место, они разведывали дорогу загодя. Когда маме Элизы надо было поехать на Готланд, вся семья накануне назначенного дня проделала путь до Оскарсхамна (час в один конец), чтобы уточнить, где там порт. Обратная дорога до дома тоже заняла час.

«Они планировали вообще все. Хоть в отпуске, хоть на рабочей неделе. Каждую пятницу составляли список покупок, решали, что готовить на ужин в течение следующей недели. Утром, будь хоть выходной, хоть каникулы, папа спрашивал: „Ну, чем сегодня займешься?” Как же я ненавидела этот вопрос. Отец как будто убивал ощущение свободы, когда ничего не нужно делать. У меня сильно портилось настроение, даже если я говорила, что у меня нет планов. Предполагалось, что у меня должны быть какие-то дела».

Элиза выросла. И стала с нетерпением ждать романтических отношений. У нее начались романтические отношения. Она с нетерпением ждала, когда переедет за город. Она переехала за город.

А потом кое-что произошло. Оказалось, что ждать с нетерпением больше нечего. Будущее исчезло.

Однажды ночью Элизу накрыла такая тревога, что ее вырвало. На следующую ночь все повторилось. Элиза не знала, как жить с такой тревогой. В этом состоянии она просуществовала несколько месяцев. Конечно, Элиза и раньше знала, что такое тревога, но сейчас она столкнулась с чем-то другим. С тревогой, которая ощущалась уже не головой, а всем телом.

Это был не столько план, сколько импульсивное решение. Прямо посреди подъема в гору, на повороте, Элиза прибавила газ, не повернув руля. Перед самым гребнем закрыла глаза. Машина воспарила, Элизу бросало в салоне из стороны в сторону. Этот полет она до сих пор вспоминает не без удовольствия.

«Я все-таки любила людей. Они мне нравились, с ними было хорошо. И одинокой я себя не чувствовала. Я просто как будто не могла больше заниматься проектом „Жизнь”. Не справилась».

Элиза сидит передо мной. Живая. Машина тогда перевернулась в воздухе и каким-то чудом приземлилась на колеса, практически без повреждений. Открыв глаза, Элиза увидела, что врезалась в овечий загон. Поодаль щипали травку глазевшие на Элизу овцы.

Поворот не привел Элизу к цели. Тогда, потрясенная содеянным, она схватила мобильный, позвонила своему парню и сказала, что попала в аварию.

Ночью она снова проснулась с чувством тревоги.

– Я не могла разглядеть, какой будет моя будущая жизнь. Просто не видела ее перед собой.

В одном исследовании с участием пациентов, находившихся на лечении в психиатрической клинике, сравнивались две группы: те, кто серьезно подумывал о самоубийстве, и те, у кого таких мыслей не было. Пациенты из обеих групп страдали каждый от своей болезни; среди диагнозов значились депрессия, ОКР и шизофрения. Но не степень страдания отличала их друг от друга. Пациентов, склонных к суициду, выделяло кое-что другое: они не видели способа изменить себя, оставшись при этом собой. У них была та же проблема, что и у Элизы. Никто из них не смог ответить на вопрос, какими они видят себя через десять лет[150].

На основании этого и подобных исследований некоторые могут решить, что для душевного благополучия необходимо обязательно чего-нибудь с нетерпением ждать. Если и старые, и молодые считают, что современным детям придется в жизни хуже, чем их родителям, легко понять, откуда берутся тревоги нашего времени[151].

Но будущее далеко не всегда казалось человеку таким важным, каким кажется сейчас. Наши горизонты планирования, то, насколько далеко мы заглядываем в будущее, на протяжении большей части истории ограничивались, по причинам практического характера, несколькими днями. Для современного человека горизонт планирования простирается далеко за пределы всего, что имеет отношение к конкретному опыту. Когда мы думаем о «нашем будущем», оно охватывает столь длинный отрезок времени, что всего два столетия назад о нем никто не стал бы даже загадывать.

А сейчас человек, у которого есть хоть крупица фантазии, всегда найдет, о чем тревожиться.

Ребенка может тревожить, что через двадцать лет у него не останется друзей. Курильщика – то, что через сорок лет он умрет от рака. Студента – что через пятьдесят лет он будет жить на грошовую пенсию. Элизу тревожит, что она до конца своих дней будет несчастна.

Всех этих вариантов будущего не существует. Они выдуманы, вычислены, они – плод фантазии. Единственное, что существует, – это здесь и сейчас, в котором наши прежние опасения и надежды или воплощаются, или нет. Так как же может то, чего нет, отбрасывать столь длинную тень на то, что есть?

Время без времени

Когда описывают что-нибудь, свойственное человеку, то игнорируют период, когда человек существовал без времени – без часов и календаря, и это скорее правило, чем исключение. И все же именно так люди жили на протяжении почти всей истории человечества, т. е. около 200 000 лет.

Обсуждать, как влияет на нас отмеренное часами время и горизонты планирования, мы можем благодаря тому, что следы нашего безвременного существования сохранились в разных культурах и сейчас. В середине XX века антропологи обратили внимание на то, насколько иначе относятся ко времени в обществах, не знающих промышленности и земледелия. Ученым, конечно, было трудно вжиться в другие типы временного сознания из-за культурных различий наших обществ, поэтому успехи антропологов в этом вопросе можно назвать впечатляющим достижением общественных наук.

Так, антрополог Джеймс Сузман, исследовавший представителей намибийской народности сан, или бушменов (результаты этого исследования были недавно опубликованы), 25 лет провел в их обществе, чтобы освоить язык и понять культуру. Бушмены до наших дней сохранили образ жизни охотников и собирателей. Их обычно называют старейшим народом в мире, и переход к современной системе работы по найму у них до сих пор еще не произошел. В наши дни бушмены живут между современностью и древностью: у них есть сшитая на фабрике одежда, современные инструменты, дома и они торгуют с внешним миром.

Сузман изначально не задавался целью выяснить, что думают бушмены о времени. О феномене их отношения к времени он узнал благодаря белый фермерам, которые, как и при колониализме, продолжали нанимать представителей коренного населения, а платили зачастую не деньгами, а едой. Это противоречило законодательству Намибии, но многие фермеры настаивали на плате натурой, так как бушмены, по их словам, не умеют обращаться с деньгами.

«Бушмены воспринимают время не как мы», – объяснил один из фермеров.

Так считали многие белые колонисты. Бушмены воспринимают время «как дети малые», и деньги у них не держатся. У человека, получившего месячный заработок, через неделю денег уже не оставалось. А когда работникам платили едой, «зарплаты» хватало на более долгое время.

Слушая эти рассуждения, не стоит забывать, что фермеры извлекали выгоду из бушменских представлений. В идее о том, что у бушменов детское восприятие времени, звучали отголоски прежних представлений о сходстве бушменов не столько с людьми, сколько с животными. Однажды совершенно случайно пожилой бушмен заметил, что белые фермеры смотрят на время иначе. Лишь после этого Сузман начал разбираться, в чем же заключается разница.

Оказалось, что понятия «будущее» и «прошлое» значат для бушменов поразительно мало. Старик, который заговорил о том, как воспринимают время белые, был уже весьма преклонного возраста, но, подобно другим старикам этой деревни, не знал и не придавал значения дню своего рождения. Его возраст можно было определить, только расспрашивая его об исторических событиях, которые ему довелось видеть на своем веку. Дело нелегкое: старику, похоже, неинтересно было обсуждать прошлое.

«Пришли фермеры и люди из племени гереро и украли землю», – такую историю старик повторял снова и снова[152].

В общем и целом исследование Сузмана подтверждает наблюдения его коллеги, который занимался бушменами за пятьдесят лет до него. Того тоже поразило, что бушмены, похоже, мало помнят и того меньше интересуются прошлым. Когда кто-нибудь умирает, его зарывают в песок и забывают о нем. Кто твои родители, кто твои предки – совершенно неважно.

Еще меньше бушменов заботило будущее, оно редко простиралось дальше, чем на несколько дней. Зато внимание интервьюируемых было сосредоточено на том, что мы называем «сейчас»[153].

Такое же сосредоточенное на «сейчас» восприятие времени наблюдалось еще у нескольких групп охотников-собирателей, среди которых были племя мбути из Конго, танзанийское племя хадза, негрито батек из Малайзии и южноиндийская каста пандарам.

Выводы, к которым исследователи пришли опытным путем, можно получить и рассуждая логически, если представить себе, что значит жить как охотник или собиратель: в обществе, где место проживания меняется ежемесячно, еженедельно, а то и ежедневно, где все собранное и добытое охотой съедается сразу же. В таком обществе прошлое и будущее будут играть в нашем восприятии мира и себя самих самую незначительную роль[154].

Такие выводы едва ли можно счесть умозрительными, когда речь идет о народах, живущих охотой и собирательством. Во многих других вопросах о жизни доисторических людей полемика все еще строится на весьма шатких основаниях. Представление о племенах охотников и собирателей как о сообществах, демонстрирующих «изначальное» состояние человека, по большей части безосновательно, так как такие сообщества сильно отличаются друг от друга.

Общая черта всех охотников и собирателей, которая объясняет их ориентированное на «сейчас» восприятие времени, очевидна: они добывают пищу охотой и собирательством.

У антропологов это называется работой, которая приносит прямую выгоду, в отличие от отложенной выгоды фермеров. Представьте себе жизнь, полностью посвященную собиранию грибов, кореньев, ягод и – время от времени – охоте, и вы поймете, о чем речь. Как организована такая работа?

Ответ: такая работа организована весьма слабо. Хранить продукты долго не получится, их надо съедать сразу. Поэтому добыча еды представляет собой ежедневно повторяющийся процесс[155].

В каждом конкретном случае такая работа может выглядеть по-разному. Некоторые группы жили тем, что собирали плоды земли, другие больше полагались на дичь, обитателей водоемов и на яйца. Объединял их день за днем возобновляемый цикл производства и потребления, жизнь по принципу «из рук в рот», что имело для развития горизонтов планирования три важных последствия.

Во-первых, планировать будущее было не только не нужно, это было невозможно. То будущее, о котором мы сейчас так тревожимся и которое пытаемся контролировать, есть порождение технологий и общества. Заниматься планированием на следующую неделю, год или десятилетие можно, только, когда человек в состоянии откладывать деньги, продукты и другие необходимые вещи. Если бы деньги протухали, не было бы никакого смысла откладывать их каждый месяц. Так же, как не было бы никакого смысла ужиматься сейчас, чтобы увеличить свой доход в будущем. Бережливость вообще не была бы добродетелью.

Во-вторых, охотники-собиратели испытывают меньше беспокойства благодаря тому, как они едят Трудозатраты у тех, кто собирает пищу в пустыне, и у тех, кто охотится в тундре, конечно, разные, но в общем и целом те и другие могут полагаться на те же коренья, плоды и дичь, на которые столетиями полагались их предки. Крестьяне были более уязвимы: им приходилось питаться скудным урожаем, а иногда почти исключительно чем-то одним: рисом или ячменем. Для подобных монокультур погодные условия, заболевания растений и вредители могут стать причиной катастрофы. Поэтому средняя продолжительность жизни у охотников-собирателей была выше, чем в цивилизованных земледельческих сообществах. Дети, сумевшие продержаться до подросткового возраста, имели неплохие шансы прожить до 60 лет и больше. Некоторые доживали и до 80 лет. В общем и целом кривая продолжительности жизни у охотников-собирателей, видимо, соответствовала той, которую Швеция достигла лишь к середине XVIII века[156].

В-третьих, в жизни, связанной с охотой и собирательством, и речи нет о разделении труда. В некоторых коллективах охотятся только охотники, но вообще предполагается, что каждый может делать все. Поэтому потребности в организации, в индивидах, которые выполняли бы определенные рабочие задачи и совершенствовались бы в них, не существовало. Конечно, некоторые сообщества охотников-собирателей часто придерживаются строгих норм, но в экономическом смысле каждый индивид пользуется такой автономией относительно коллектива, какая современному человеку и не снилась. В некоторых группах индивид мог собирать еду только для собственных потребностей, и рабочий день, длившийся около четырех часов, был вполне комфортным. В некоторых коллективах человек мог при желании отдалиться от других. Например, в племени хадза (Северная Танзания) зафиксированы случаи, когда охотники-собиратели жили отшельниками[157].

Вышеописанное – яркий пример того, как общество формирует человека. Если у меня нет ни адреса, ни профессии, ни организации, ни даже родственников, с которыми я мог бы связать свою личность, то кто я тогда? Кем мне следует быть? Чем я стану? У охотников-собирателей нет того общественного устройства, при котором эти вопросы обретают смысл[158].

В тех обществах, где результаты труда распределяются сразу, можно, конечно, поработать на перспективу. Сделать удочку, стрелы, палку-копалку, что-то на будущее. Ребенок, который учится стрелять из лука, может представлять себе, как он через несколько лет отправится на свою первую охоту. Но способность к таким фантазиям – не то же самое, что посвящать большую часть своих дней путешествиям во времени. Повседневная жизнь кочевых народов проходила на обширных пространствах, но пространства временные в их сознании мало что значили.

Как же выглядело это иное сознание? Для нас, современных людей, будущее имеет огромное значение; но что же занимало его место в умах людей раньше?

Сила переживания

Иногда нам случается ощутить, как наша жизнь кардинально меняется. Такое переживание может сопровождаться эйфорией, сильным страхом или сочетанием этих двух чувств. Причины, порождающие это состояние, могут быть самыми разными; суть в том, что время сжимается в вибрирующее сейчас, без до и после. Подобные чувства чем-то сродни катастрофе.

Когда Федору Достоевскому было 28 лет, его, тогда молодого социалиста, приговорили к смертной казни. Произошло это во времена Николая I. Группу социалистов-утопистов, к которой принадлежал Достоевский, выследила охранка – тайная полиция эпохи царизма.

После восьми месяцев допросов, бессонницы, геморроя и эпилептических припадков его, вместе с еще пятнадцатью арестантами, вывели на Семеновский плац для публичной казни. Осужденным зачитали смертный приговор. Им, одетым в белые балахоны смертников, дали поцеловать крест. Над головой у осужденных сломали шпаги, в знак лишения их дворянского звания. Пока первых осужденных привязывали к столбам и взвод заряжал ружья, Достоевский высчитал, что жить ему осталось пять минут. Поскольку эти пять минут ощущались как бесконечность, Достоевский отмерял их по церковному колоколу.

Первые две минуты он положил на то, чтобы проститься с товарищами. Следующие две посвятил размышлениям о своей судьбе: о том, что с ним сейчас произойдет, о том, как переплелись смерть и жизнь. Он предположил, что успеет решить эту задачу за две минуты, но отвлекся на позолоченную крышу собора и «на лучи, от нее сверкавшие». Очень скоро он сольется с ними, поймет, «что эти лучи его новая природа».

Его последней мыслью было, что если он останется в живых, то всю жизнь проживет также насыщенно, как и там, на Семеновском плацу.

«Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь – такая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил бы, ничего бы не потерял…»

Достоевского не казнили. Расстрельный взвод остановили в последний момент, зачитав царское помилование. Царь приказал устроить инсценировку, чтобы напугать «бунтовщиков». Теперь гонец прочитал настоящий приговор: четыре года сибирской каторги.

Достоевский прожил еще тридцать лет, но, несмотря на все старания, – не в последнюю очередь из-за регулярных визитов в игорные дома, где он иногда проигрывался до нитки, – достичь такой силы переживания ему больше не удалось[159].

Интенсивное переживание дает нам не только смену перспективы. Есть в нем и чувство пробуждения: кажется, что видишь мир таким, какой он есть. Часто это переживание связано с особенными событиями и действиями. В наше время речь может идти об опасности для жизни, о насилии, боли, крайней усталости и романтической любви[160].

Тот факт, что нам, современным людям, для этого переживания требуются особые обстоятельства, может иметь несколько объяснений. Одно из них – наша природная склонность убегать в контрафактные мысли. Последнее можно счесть побочным эффектом эволюционного преимущества – способности предвидеть будущую опасность.

Но у исследователей, изучающих жизнь охотников-собирателей, часто бывает противоположная точка зрения: мгновения интенсивных переживаний, когда времени словно не существует, позволяют нам постичь бытие, свободное от будущего, а именно так жили когда-то люди.

Психоаналитик Карл Густав Юнг писал в своих воспоминаниях, что трагедия человека состоит в том, что он начал жить «будущим, с его химерическими обещаниями „золотого века”, забывая о настоящем, что противоречит нашей эволюции». Согласно Юнгу, мы живем «обещаниями, уже не в свете настоящего дня, а в сумерках будущего, где в конце концов, по нашему убеждению, взойдет солнце»[161].

Нам сложно изучать наше «эволюционное основание»: в попытке понять, как жившие тысячи лет назад люди воспринимали мир, можно легко потеряться в догадках и предположениях. И это развязывает руки теоретикам.

Согласно одной из теорий, древняя история человечества была пропитана тем, что философ Жан Гебсер называл «вечное сейчас». Гебсер, подобно многим, романтизирует это состояние. По мысли философа, короткий горизонт планирования укладывался в «магическое сознание», причем элемент магического усиливался тем, что представление об индивидуальном «я» отсутствовало[162].

Определенный смысл в таких рассуждениях имеется. Если нет государства, которое регулирует твое существование, если нет обучения, которое позволит тебе выжить в конкурентной борьбе, если нет карьерных планов, решения о партнерстве длиной в жизнь, нет решения родить ребенка, завести кота, купить дом, нет целого моря товаров, если нет даже прочной принадлежности к группе, то разумно допустить, что бывают иные формы индивидуальности. Вопрос лишь в том, было ли человеческое существование полностью лишено эго?

Какое-то время умами владела эта лишенная эго безграничность. Зигмунд Фрейд обозначал такое состояние понятием «океаническое». Согласно Фрейду, все люди переживают это состояние в глубоком младенчестве. Фрейд рассматривал его как примитивную стадию; таким образом, наше желание вернуться в него есть регресс, инфантильное стремление снова забраться в материнскую утробу. Для Юнга преодоление границ эго, напротив, есть нечто позитивное, поиск изначальной мудрости за пределами современной холодной веры в разум. Идеи Юнга и Гебсера положили начало представлениям о первых людях, исполненных экстаза, и о том, что такое трансцендентное состояние духа является истинным и естественным. Иногда это называется анимизмом; термин означает религиозное представление об одушевленности природы. Но здесь речь идет о мистической форме анимизма, о растворении субъекта и объекта, при котором «внешнее» – другие люди, животные, растения, горы, небо и звезды – сливаются с «внутренним»[163].

Другие историки и антропологи приводят аргументы в пользу того, что для коллективов охотников-собирателей характерен менее эго-трансцендентный анимизм. Идея о растворении своего «я», о том, чтобы стать частью мироздания, восходит к цивилизации, к которой принадлежали сами Юнг и Фрейд, строя при этом предположения об изначальном состоянии человека. Конечно, у охотников-собирателей имелось представление о собственном «я», но в их сознании оно мало что значило. Лишь в более поздние века, когда человек перешел к оседлому образу жизни, он стал разрабатывать медитативные техники и экспериментировать с изменяющими сознание препаратами, позволяющими слиться с миром. Тогда только укрепилась идея о «я» как о чем-то, от чего надо избавиться[164].

По словам ученых этой школы, во времена, когда люди еще не научились строить планы, для человеческого сознания была характерна скорее острая наблюдательность.

Каждому охотнику-собирателю, чтобы выжить, приходилось следить за состоянием растений и животных на территории в несколько гектаров. Люди были вынуждены понимать смену времен года, запоминали целебные свойства разных трав, а также подмечали, как они растут. В современном индустриальном обществе ремесло угасает, но охотники-собиратели владели несколькими ремеслами сразу: умение обточить камнем острые, как скальпель, края сланца превосходит все умения современных людей. Кроме этого люди должны были быть в состоянии пережить внезапное ухудшение погоды, противостоять агрессивным хищникам, лечить укусы насекомых, раны и болезни. Если подобная беда случается с нами, современными людьми, мы обращаемся к принятым в нашем обществе технологиям и специально обученному персоналу. А в то время каждому приходилось справляться с проблемами самостоятельно[165].

В этой острой наблюдательности нет ничего загадочного. Она характерна и для животных, добывающих пропитание охотой и собирательством. У человека наблюдательность сочетается еще с одним качеством: способностью осознавать себя. Чтобы описать эту форму сознания, ученые прибегают к разной терминологии. Американский историк Моррис Берман называет ее «жить в парадоксе»: отчасти с пониманием той неопределенности, которую означает индивидуальное существование, отчасти полагаясь на собственную способность действовать[166].

Американский философ Уолтер Онг называл это явление «присутствием мира». Британский антрополог Хью Броди описывал его как «восприимчивое спокойствие». Еще один антрополог, Пол Радин (он прославился полевыми исследованиями племени виннебаго в Небраске), считал, что восприятие у этих людей было настолько острым, что окружающий мир «пылал». Не как библейская неопалимая купина, не каким-то сверхъестественным образом. Скорее, это что-то вроде интенсивности чувства, некогда пережитого Достоевским в ожидании казни. Как у представителей конголезского племени мбути, которые не поклоняются властям, но продолжают глубоко почитать лес, свой мир[167].

Расширение горизонтов

Мы не знаем, как физически переживали присутствие в моменте охотники-собиратели. В работах исследователей, которым посчастливилось наблюдать общества на этапе их перехода к земледелию (среди них народность ик из Уганды и коренное население полярных районов), зафиксированы рост уровня самоубийств и депрессивных расстройств. Но таких исследований слишком мало, к тому же неясно, насколько быстро идет процесс. Возможно, что ранние земледельческие общества были более или менее защищены от психологических проблем. Антрополог, изучавший земледельческое племя калули (Папуа – Новая Гвинея), за без малого десять лет опросил около 2000 взрослых и детей; его интересовало, как они переживают печаль, и лишь у одной женщины, которую выдали замуж против ее воли, состояние соответствовало критериям депрессии[168].

С появлением сельского хозяйства возникли материальные основания для тревоги, которой раньше не существовало. С земледелием пришли первые технологии, основанные на планировании. Земледельцу пришлось учитывать возможность самых невероятных катаклизмов, которые могли произойти через год, два года и позднее. Учиться хранить бобы и пшеницу с расчетом не только на ближайшую зиму. Неурожаи и голод научили человека предусмотрительности. Запасов должно было хватать на неурожайные сезоны, предсказать которые стало возможно только в наше время.

Крестьянин, который щурится на тучи или сует палец в землю, проявляет наблюдательность, отличную от наблюдательности охотников-собирателей, изучавших, как меняется местность. Охотник или собиратель «работает» с тем ландшафтом, что есть. Земледелец творит ландшафт сам. Идет ли речь о дренажной системе террасных плантаций, системах полива, состоящих из каналов километровой длины, или о пастбищах, созданных подсечно-огневым способом, земледелец должен разбираться в технических вопросах, имеющих жизненно важное значение.

Должны ли мы сеять, косить, удобрять, убирать урожай, пахать, или уровень реки, засуха или еще какой-нибудь пока неизвестный нам фактор требует, чтобы мы подождали? Ответственность, какой нельзя было требовать от охотника-собирателя, становится побочным эффектом общества, которое все больше полагается на расчеты и специализацию[169].

Все это очень важно, однако переход от охотника-собирателя к земледельцу, возможно, слегка переоценен. Как мы увидим дальше, изменения произошли далеко не в одночасье, не были резкими, и даже в наши дни в оседлых культурах можно заметить очень разное отношение ко времени.

В некоторых культурах даже нет понятия, соответствующего слову «время». У народа качин, который живет на севере Мьянмы, слово ahkying относится к времени, измеряемому стрелками часов. Asak – время, которое мы проживаем как отдельные личности. Na означает долгий промежуток времени, а tawng – короткий. Времени как единого измерения не существует[170].

Подобные лингвистические тонкости указывают на самое разное отношение ко времени. В некоторых североамериканских культурах о времени говорится только косвенно. Индейцы сиу долго жили, не имея собственного слова для обозначения времени, и, следовательно, без слов для «поздно» и «ждать». Еще на наше ощущение и восприятие времени влияет то, как мы его измеряем. Связывать ход времени с движением планет – не то же самое, что связывать ход времени с движением стрелок на циферблате. Монахи некоторых монастырей Мьянмы определяют, когда пора вставать, по первым лучам солнца на рассвете. Если можно рассмотреть линии на ладони, значит, пора вставать. При такой временно́й организации жизни определение времени связано с движением света.

Человек, который ставит будильник на 6:30, отключается от времени, потому что иногда в это время бывает светло, а иногда темно[171].

Такие, казалось бы, мелкие различия в ориентации во времени требуют разного рода внимательности. Человеку, привыкшему отслеживать время по часам, было бы нелегко участвовать в поминках у племени микмаков (проживающих на востоке Канады). Время на этих поминках организовано по-особому: сначала – время для собрания, потом время для молитвы, далее специальное время для пения, перерыва, трапезы. Ни один из этих моментов не связан с временем, которое определяется стрелками часов. Скорбящие переходят из одного времени в другое на основании взаимного согласия. Но как узнать, когда пора заканчивать одно время и переходить к следующему? Когда настанет время[172].

Подобные общие решения о переходе одного периода в другой встречаются и у суданских нуэров, чей календарь организован в соответствии с временами года. Например, в месяц «кур» надо разбивать лагерь и устраивать рыбные садки. Когда наступает кур? Кур наступает, когда разбивают лагерь и устраивают рыбные садки. То же касается периода «дват», когда надо сворачивать лагерь и возвращаться в деревню. Откуда нуэры узнают, когда наступает дват? О наступлении двата узнают по тому, что люди сворачивают лагерь и возвращаются в деревню[173].

Эти системы исчисления времени дошли до нас не из-за того, что в каком-то регионе мало разных моделей часов. Некий антрополог заметил, что крестьяне султаната Келантан, что на северо-западе Малайзии, предпочитают «кокосовые часы» наручным. Во время спортивных соревнований просверленную скорлупу кокосового ореха опускают в ведро с водой. Интервал отмеряют по времени, за которое скорлупа опустится за дно – обычно от 3 до 5 минут. Крестьяне знают, что их часы неточны, но предпочитают их наручным часам[174].

Даже в странах, которые первыми начали отмерять время с помощью часовых механизмов, часы приняли далеко не сразу.

Первые солнечные часы были сконструированы, вероятно, около 3500 лет назад и служили прежде всего для того, чтобы назначать время собраний в период между наступающими естественным образом рассветом и закатом. Солнечные часы не отличались большой точностью. То, что древние греки называли «гнаться за тенью», не имело отношения к точному времени. Претензии солнечных часов на управление человеческой жизнью ограничивали также пасмурная погода и ночь. Поэтому, насколько нам известно, большую часть времени люди днем использовали солнечные часы, а ночью – водяные. Время определяли, измеряя объем вытекающей из отверстия часов воды. Проблема водяных часов заключалась в том, что отверстие могло засориться, и тогда время замедлялось, или там появлялся скол, и тогда время начинало течь быстрее. И все же водяные часы как инструмент для измерения времени продержались долго – от Древнего Египта до XVIII века, когда в обиход вошли часы с маятником[175].

История механических часов пропитана духом тайны: почему хронометрам именно этого типа удалось структурировать нашу жизнь больше, чем любым другим механизмам? Задумайтесь: самыми первыми часами были часы со звоном. Без стрелок. Им полагалось звонить, когда приходило время молитвы, и все. Сейчас измерение времени посредством часов со стрелками одержало верх над любыми другими способами.

В 2014 году Национальный институт стандартов и технологий США в Колорадо сообщил, что создал атомные часы, которые будут показывать время на 300 миллионов лет вперед с точностью до секунды. Четыре года спустя Институт выступил с заявлением, что новые атомные часы не дадут и секундной погрешности в течение абстрактного периода «жизни Вселенной» (предположительно, 14 миллиардов лет). Как заметил астрофизик Стивен Хокинг, сейчас человек измеряет время точнее, чем когда-либо, так что на очереди точность в определении расстояния (метр определяется как расстояние, которое свет преодолевает в вакууме за 1/2997922458 долю секунды)[176].

Учитывая скепсис, с которым люди еще долго встречали механические часы, удивительно, что технологическая революция вообще свершилась. Вплоть до XIX века на них смотрели как на скверную имитацию естественного времени. Важные встречи, дуэли, битвы продолжали назначать на рассвете. Часы же стали чем-то вроде механического украшения. Чем-то восхитительным, но не слишком практичным. Ограничения были не столько техническими, сколько социальными. Несмотря на то, что часов производили все больше, стандартизированное времяисчисление отсутствовало. Время на часах у каждого было свое.

Синхронизированное время появилось лишь с развитием промышленного капитализма. Все более сложные сделки и новые технологии вроде железных дорог поставили вопрос о едином времени. В Швеции одно время существовали «железнодорожное время» и «местное время», их и показывали станционные часы. В борьбу за то, чье время будет общегосударственным, вступили Гётеборг и Стокгольм. Победил – в 1879 году – Аскерсунд, расположенный между ними.

В других странах введение стандартного времени затянулось. В одних только США еще в 1860-х годах было около 70 часовых поясов. К 1880-м годам их число сократилось до 50, введение единого временного стандарта поддержали далеко не все.

Вскоре после того, как в 1884 году было введено единое время, редактор «Harper's» Чарльз Дадли Уорнер высказывал опасение, что влияние времени на нашу жизнь усилится. «Дробить время на однообразные отрезки – значит нарушать индивидуальную свободу и не признавать никаких различий темперамента и чувств»[177].

По мере того, как часы визуально начинали привлекать все больше внимания: сначала в одиночестве скучали на площади, потом украшали гостиную, позднее переселились в карманы и наконец цепко схватили нас за запястье, усиливалась и критика механических часов. В начале XX века немецкий писатель Сигизмунд фон Радецки называл часы «наручниками нашего времени».

Почти за 200 лет до него Джонатан Свифт позволил лилипутам предположить, что часы Гулливера – «почитаемое им божество… потому что… он редко делает что-нибудь, не советуясь с ними»[178].

Критики исходили главный образом из того, что с приходом в нашу жизнь часов мы отдалимся от природного времени, завязанного на естественных циклах дня и ночи, лета и зимы, жизни и смерти. Сегодня мы можем констатировать, что и по этому пункту имеются разные мнения. Так, аборигены Андаманских островов в Индийском океане создают свой календарь, ориентируясь на время, когда воздух наполнят запахи деревьев и цветов. Они больше обращаются к чувствам, чем к потребности взглянуть на экран мобильного телефона.

Любопытно, что как бы определяемое по часам время ни вторгалось в нашу жизнь, оно остается отделенным от нашего опыта. Ошибаться, определяя время, можно по-разному. Так, внутренние часы людей, страдающих маниями, психопатией и параноидальной шизофренией, похоже, спешат, а для людей с тревожным расстройством, депрессией и непараноидальными формами шизофрении время тянется медленнее[179].

В разных экспериментах снова и снова повторяется результат, который демонстрирует: большинство из нас скорее меланхолики, чем склонные к маниям люди. Нам кажется, что время идет медленнее, чем на самом деле. И ошибаемся мы весьма основательно. В одном из самых первых экспериментов французский геолог Мишель Сифр в качестве собственного подопытного кролика два месяца прожил в пещере глубиной в 115 м. В конце эксперимента Сифр записал в дневнике, что полностью утратил представление о времени. По его подсчетам, он пробыл под землей 34 дня; его коллеги сообщили ему что прошло два месяца[180].

Ощущение замедленности времени повторяется и в других экспериментах. В ходе одного исследования людей поместили в изолированные камеры без окон на срок от недели до месяца; им предстояло с определенными интервалами определять, сколько прошло времени. В среднем то, что казалось им часом, на деле составило 1 час 28 минут[181].

Абстрактное время требует от нашего разума какого-то внешнего приемного устройства, которое позволит нам воспринимать это абстрактное время, но такое устройство дано нам уже не природой, а первым монитором, от которого человек не может оторвать глаз: циферблатом часов. Регулярно повторяющиеся элементы вроде суточных ритмов и времен года привязаны к циферблату часов и календарному году. Мы измеряем время по часам, а значит, мы приспособились к абстракции.

Благодаря внематериальному и линейному времени будущее разворачивается в прямую дорогу возможностей и рисков, постоянно перетекающих из одного в другое – в зависимости от нашего выбора.

Борьба с будущим

Элиза нашла выход. Она рассталась со своим парнем и начала новую жизнь, в которой ее ждет новое будущее. Сегодня в жизни Элизы есть место важным для нее вещам, чему-то, чего она с нетерпением ждет. Одновременно Элиза заметила, что отношение к времени у нее стало таким же, как у ее родителей. Все дни расписаны наперед – «с точностью до пятнадцати минут», как она выражается. Опаздывая, Элиза испытывает тревогу, и неважно, лежит ли ответственность за это на ней самой или на поезде, который опаздывает.

– Я это чувствую физически. Когда я куда-нибудь опаздываю, у меня случается приступ клаустрофобии. Меня как будто заперли во времени, и я полностью утратила контроль над своей жизнью.

Даже в отпуске Элиза планирует наперед, чем будет заниматься. По ее словам, дело отчасти в ее желании взять от жизни как можно больше. Дни, которые проходят как попало, когда она не сосредоточена на каких-то проектах и планах, вечером кажутся ей выброшенными в никуда. И все же в том, чтобы отклониться от запланированного, она находит странное удовлетворение.

– Обожаю нарушать планы. По телу разливается мягкое тепло. Но решение нарушить план должно исходить от меня. Если планы нарушаются из-за опоздания, моего или автобуса, я нервничаю.

Но какое бы огромное влияние ни оказывало время на нашу жизнь, есть еще и желание вырваться на волю.

Многое указывает на то, что этот конфликт существовал изначально. Как замечал антрополог Джеймс Скотт, человек начал вести оседлый образ жизни не потому что стал сажать культурные растения. Между временем, когда люди начали возделывать зерновые, и временем глобального распространения сельского хозяйства успело пройти около 4000 лет. В течение этого значительного периода многие люди сопротивлялись, убегали и как угодно по-другому отказывались переходить к оседлому образу жизни[182].

Это нежелание переходить к оседлому образу жизни сохранялось еще очень долго. Некоторые общества обходятся без сельского хозяйства не потому, что не знают, что при помощи него можно обеспечить себя пропитанием. В ходе одного исследования бушмен спросил проводившего с ним интервью человека: «Зачем что-то выращивать, если в мире столько орехов монгонго?»[183]

Вероятно, подобные вопросы в доиндустриальном обществе несли большую нагрузку. В 1753 году Бенджамин Франклин отмечал, что белые дети, которых похитили и вырастили представители коренных народов Северной Америки, по возвращении могли испытывать состояние дискомфорта: «Очень скоро они начинали презирать наш образ жизни, равно как усилия, необходимые для того, чтобы его обеспечить, и при первой же возможности норовили сбежать назад в лес»[184].

Большинству из нас, современных людей, не хватит для бегства ни физической формы, ни знаний, не говоря уже о земле, куда можно было бы сбежать. Мы живем в ситуации навязанного будущего и выбора, который касается всего: работы, семьи и питания. Нас заставляют сделать выбор, даже когда мы этого не хотим.

Вероятно, делать выбор нам было бы не так тяжело, если бы он представлялся чем-то абсурдным, каким-то невозможным выбором, результат которого зависит от чего угодно, только не от наших собственных решений. Но дело обстоит не так. Тревогу усиливает понимание того, что выбор должен быть рациональным, и желательно, чтобы он был обоснован, чтобы моя душа против него не протестовала, отчего мы все усерднее думаем, что же представляем собой на самом деле.

В некоторых обществах культура в этом смысле сделала население более смиренным и создала противовес технологиям, созидающим будущее. Один из примеров – Кабилия, гористое побережье Северного Алжира, где французский социолог Пьер Бурдьё, начиная с конца 1950-х гг., четыре года вел полевые исследования. При очевидно оседлом образе жизни с расширенным горизонтом планирования и всеми рисками, которые несет с собой земледелие, в этом обществе присутствовал скепсис, если не сказать враждебность, по отношению к излишней предусмотрительности. Рациональные попытки планировать будущее вызывали сильнейшую неприязнь. Если кто-нибудь начинал слишком уж активно думать о будущем, рассуждать о нем как о чем-то, что можно контролировать, о таком человеке говорили: «Он хочет приятельствовать с Господом»[185].

На человека, желавшего устранить неопределенность будущего путем расчетов, смотрели как на слабого, как на человека, страдающего «высокомерием». Подозрительными казались любые расчеты, не только те, что связаны с увеличением производства. Не считали число участников какого-нибудь собрания, не взвешивали предназначенные для сева семена, не считали яйца, не считали цыплят.

Так как же кабилы могли заниматься земледелием и принимать решения, связанные с будущим урожаем, решения с последствиями, отложенными на год? По словам Бурдьё, определенная «уверенность» уходила корнями в традицию. Так, например, объем кормов, которые следовало запасти, определялся не столько рациональными, экономическими решениями, сколько предписаниями. Быть дальновидным и уверенным в чем-то значило чтить мудрость, полученную от предыдущих поколений и одобренную всем обществом. Ставить себя выше традиции, планируя будущее, не означало демонстрировать уверенность. Индивидам, которые рассчитывали на большую эффективность, не просто не хватало смирения перед будущим. Они еще и предавали свою группу[186].

Возможно, подобная открытость перед будущим была иррациональной чуть более допустимого. Но мы тоже (и не в последнюю очередь на примере Гёделя) видели, как последовательная рациональность перерастает в иррациональное. Принимать будущее скорее как нечто неопределенное, следовать «традиции» в форме раз и навсегда заведенного порядка действий, а не просчитывать риски, есть нечто должное: времени не хватит, чтобы просчитать заранее все, за что мы беремся.

Впрочем, в разных культурах допускают разную степень неопределенности. Кабильское нежелание манипулировать будущим переносится легче, если общество зафиксирует ценность такого нежелания. Если же ценность и польза состоят в том, чтобы свести к минимуму риски и максимально увеличить возможности, то горизонт планирования снова расширяется так, как расширил его человек после первых успехов земледелия.

В западной истории тоже прослеживается некое подобие кабильского принятия неопределенности. Например, первые в истории работники по найму не ставили себе цель накопить как можно больше денег. В течение столетий доминировал следующий принцип: работать надо ровно столько, чтобы иметь возможность купить только самое необходимое, но не более того.

В XV веке, когда в Европе была эпидения бубонной чумы, эта жизненная философия приобрела существенное влияние: нехватка рабочей силы оказалась хронической, и наемные работники получили возможность расширить свои свободы по сравнению с городской буржуазией. Позже работники станут добиваться увеличения оплаты труда, но в период, о котором мы говорим, более важным считалось свободное время. Работники были людьми религиозными, и дни тех или иных святых в средневековом календаре все чаще превращались в дни праздничные[187].

И все же вплоть до промышленной революции и даже немного после ее начала европейский рабочий класс, судя по всему, относился к будущему с тем же спокойствием, что и кабильский крестьянин. Вот как немецкий социолог Макс Вебер описывал сопротивление, которое рабочие-традиционалисты оказывали капитализму, остро нуждавшемуся в рабочей силе:

«Черты отсталого традиционализма наблюдаются в наши дни особенно часто среди работниц, прежде всего незамужних», – пишет он. Под «отсталостью» Вебер не имеет в виду что-то откровенно негативное:

«Почти повсеместно предприниматели, нанимающие работниц, в частности немок, жалуются на полное отсутствие у них способности и желания отказаться от традиционных, воспринятых некогда привычных методов работы. Попытки разъяснить им, как сделать работу более легкой и прежде всего более выгодной, встречают полное непонимание, а повышение расценок оказывается бесполезным, поскольку оно наталкивается на силу привычки»[188].

Примечательно, что повышение платы не побуждает работников трудиться больше. Вебер констатирует, что работников-традиционалистов интересует не то, сколько они могут заработать, а то, сколько им останется времени на досуг: «Увеличение заработка привлекало гораздо в меньшей степени, чем возможность работать меньше часов»[189].

В частности, из-за этого бывало, что фабрики простаивали, когда рабочие зарабатывали, по их мнению, достаточно для того, чтобы какое-то время не ходить на работу.

Это сопротивление, пишет Вебер, в той или иной форме продолжалось во все время экспансии капитализма: «… человек „по своей природе” не склонен зарабатывать все больше и больше денег, он хочет просто жить, жить так, как он привык, и зарабатывать столько, сколько необходимо для такой жизни. Повсюду, где современный капитализм пытался повысить „производительность” труда путем увеличения его интенсивности, он наталкивался на упорное сопротивление, докапиталистическое отношение к труду»[190].

Как же могла эта «природа», как называет ее Вебер, настолько измениться, что в наши дни трудно даже представить себе человека, который не боится стать безработным?

В качестве ответа можно указать на разницу между европейскими работниками-традиционалистами и намибийскими бушменами, которые по сей день живут охотой и собирательством: каким бы упорным ни было сопротивление европейских рабочих, они сопротивлялись недостаточно упорно.

Расколдовывание мира

Способность оборачиваться мыслью в прошлое и думать о том, что могло бы случиться, и в будущее, думая о том, что может произойти, позволяет говорить о понятиях причины и следствия.

Причина и следствие – это слова из языка науки об обществе, языка технологий. Причина и следствие помогли человеку понять все: от микроскопических процессов деления клетки до дрейфа материков, происходившего миллионы лет назад. А еще причина и следствие позволяют просчитать риски. В тревожности всегда присутствует причинно-следственный анализ.

Иногда кажется, что жизнь – это просто безжалостное домино причин и следствий; бесконечное течение событий как будто следует каким-то механическим законам, и над ним никто не властен. Какова цель такого устройства, если мы сами – всего лишь машины из плоти и крови, окруженные громадным механизмом, который мы называем природой? Если это так, то многое утрачивает смысл.

С какой тоской мы иногда вспоминаем, сколь загадочным казался нам мир в детстве. Почему тот же самый мир сделался бледным и бездушным?

Именно об этом размышлял чуть больше века назад социолог Макс Вебер, и его раздумья помогли ему сформулировать один из самых обсуждаемых в социологии диагнозов современности. Он назвал это явление расколдовыванием.

Расколдованная жизнь

Стоит заметить, что Вебер сам страдал от тревожности; он до последнего пытался разобраться в своей частной жизни. Не то чтобы жизнь приносила ему только страдания. Одно время Вебер – тогда еще молодой профессор – и его жена Марианна снимали квартиру над семьей, которая чутко следила за каждым их передвижением. Когда Вебер по вечерам возвращался домой, он, бывало, от души хлестал подушки плеткой, а Марианна стояла рядом и кричала. Вероятно, супругов забавляли слухи о том, что профессор Вебер порет свою жену, которые поползли по католическому Фрайбургу.[191]

Биографы четы Веберов обычно оставляют без внимания супружеские развлечения вроде этого. Так как Вебер за все двадцать семь лет жизни с Марианной не смог достичь эрекции, чтобы, как это называлось, «исполнить свой супружеский долг», в центре внимания чаще оказывались причины, по которым брак оказался несчастливым.

Можно было бы подумать, что вдаваться в невротические глубины очередного ученого необязательно, но в случае Вебера интересны не столько сами проблемы, сколько то, как он к ним относился. В отличие от Курта Гёделя, с чьей паранойей мы уже знакомы, Вебер был мастером саморефлексии. Чем бы он ни мучился, анализ собственных мыслей неизменно приводил его к тревожности. Объяснения множились – длинные, полные опасений и в большой степени отмеченные печатью царившего в конце XIX века представления о том, что причиной психических проблем являются нервы.

Для современных историков столь частые отсылки к нервам указывают на тревоги и свойства характера, которые люди того времени не хотели бы испытывать. Так, Марианна, извиняясь за свое нежелание принимать гостей дома по вечерам, ссылалась именно на нервы: «К сожалению, нервы мне этого не позволяют»[192].

В письмах Вебера слово «нервы» иногда заменяется словом «демоны». И те и другие выполняют примерно одну и ту же функцию, но нервы как будто лишены оценочности. Нервы, в отличие от демонов, не имеют воли, но влияют на нас, как маленькие природные катастрофы.

Помимо нервов, супруги Вебер подошли к импотенции так, словно речь шла о каком-то неудачном, по семейной шкале Рихтера, явлении. Так, они вели совместный протокол ночных семяизвержений или «поллюций» Вебера. Последнее, по их мнению, было связано и с проблемами сна, и с вялостью полового органа. Подробнейшие описания проблем Вебера можно найти в оживленной переписке между его женой и матерью. Марианна несколько лет отчитывалась перед свекровью о делах Вебера. Запрещенных тем в их общении не было[193].

Какое-то время они обсуждали (консультируясь с психиатром), не сможет ли кастрация разрубить гордиев узел этой проблемы. Такой выход обдумывал даже сам Вебер (в тот период он начинает ссылаться на русскую секту скопцов, участники которой в XVIII веке практиковали самокастрацию как путь к спасению). По зрелом размышлении Вебер отбросил эту идею, поскольку кастрация «вероятно, просто привела бы на смену поллюциям какое-нибудь новое бедствие», как писала Марианна своей свекрови[194].

Со временем проблемы Вебера начали влиять и на его профессорскую деятельность. Ему стало трудно говорить, он страдал от навязчивых представлений; так, ему казалось, что, когда он читает лекцию, к лицу ему прижимают маску обезьяны. Вскоре после кончины отца 34-летний Вебер сломался окончательно. Пять лет он не мог работать. В университете ему пришлось подать в отставку. Снова вернуться к преподаванию он смог лишь двадцать лет спустя.

Душевная катастрофа Вебера заставила его заново оценить ту «аскезу», о которой позже он заявит в своих книгах как о диагнозе обществу. Вебер увидел свое спасение в том, чтобы отказаться от удовольствий жизни ради того, чтобы посвятить жизнь науке. Он писал Марианне:

После года ужасных мучений я уже опасался впасть в глубокую депрессию. Депрессии не случилось; причина, я полагаю, в том, что я постоянно работал, не позволяя отдыхать ни мозгу, ни нервной системе. Вот причина – помимо моей природной потребности трудиться – по которой мне так не хочется надолго отрываться от работы[195].

Нельзя сказать, что опасения Вебера полностью подтвердились, так как душевный срыв произошел с ним во время отпуска. И все же ему было суждено заново оценить здоровое начало в работе, чтобы держать демонов в узде. После срыва он писал, что его как будто «отпустила державшая его железная рука: болезнь проявлялась в том, что я судорожно, будто в талисман, вцепился в научную работу… Необходимость валиться под бременем труда исчезла»[196].

Для Вебера душевный срыв стал пробуждением. Он смог увидеть повсеместность страдания, и в особенности страдания, связанного с научной деятельностью. В современной Веберу академической среде (исключительно мужской) проблемы с нервами были обычным делом. Философ Генрих Риккерт страдал агорафобией; если ему требовалось куда-то пойти, его сопровождали. У психиатра Карла Ясперса был тик лица, который Ясперс научился контролировать путем постоянного напряжения мышц. Историк и географ Карл Нойман страдал от тяжелой депрессии и из-за неоднократных попыток самоубийства не раз попадал в психиатрическую клинику. А по ту сторону Атлантического океана у произведшего переворот в современной психологии Уильяма Джеймса, как и у Вебера, диагностировали неизлечимую «неврастению» (в то время это был модный диагноз, включавший в себя и угнетенное состояние духа, и тревожность).

С тех пор Вебер в личной переписке подвергал работу непреклонной критике. В ряде писем друзьям он предостерегал их от умственного переутомления, которое неизбежно ведет к нервному срыву. Очень часто все заканчивается самоубийством, писал он.

В письме социологу Роберту Михельсу он дает подробные указания, как действовать, если тот хочет избежать болезни: «Прекратить читать лекции за границей, исключить любую связанную со стрессом работу; каждый (каждый) вечер отправляться спать в 21.30, летом две недели провести расслабленно, без книг (вообще без книг) в одиночестве, в немецком лесу (полный пансион: 3–4 марки), и через год ты поймешь, с какой работоспособностью/капиталом ты сможешь двигаться дальше»[197].

Со временем чувство пробуждения привело к еще более сильной потребности в контроле. Особенно упорной оказалась идея о том, что дневная стимуляция ночью оборачивается бессонницей. Дневной «стимуляцией» могло выступить что угодно, от глотка свежего воздуха до встречи с друзьями. Вебер вел подробнейшие расчеты. Прогулка в лесу стоила ему трех четвертей ночи. Тост, провозглашенный на свадьбе сестры, обошелся бы ему в три ночи (что и стало причиной того, что на свадьбу он не поехал). Вебер восторженно описывал жене, как кто-то навестил его в Риме, куда он давно уже бежал от немецкой зимы, но при этом жаловался на «счет, по которому тебе всегда приходится платить ночью»[198].

Этими расчетами, огромным количеством снотворного и брома, который в то время обычно прописывали в качестве успокоительного, Вебер пытался подправить свое существование. Много позже он пожалуется, что все в его теле, включая и чувства, было ему чуждо. Единственное, на что он полагался, – это на свой «холодный, как лед, мозг»: «Годами это ведерко со льдом было моей последней надеждой, оно одно оставалось „чистым”, когда демоны играли со мной и я был болен (а может быть, и до того)»[199].

К сожалению, Вебер далеко не сразу понял, что мозг сумел одурачить его гораздо более жестоко, чем демоны и нервы, вместе взятые.

Пониманию этого суждено было оставить след в социологических работах Вебера. В его рассуждениях об обществе то и дело встречается идеальный типаж – современный, похожий на робота с мозгами человек, фанатично верящий в любые научные идеи.

Важно, однако, что Вебер не был врагом науки. Он до последнего видел свое призвание в науке – науке, к которой неприменима оценка. И все же рассматривал ее как «бессмысленную». Наука претендует на то, чтобы объяснить мир, но не может ответить на самые важные для людей вопросы, а именно: «Что нам делать? Как нам жить?»[200]

В конце жизни Вебер в публичной лекции спрашивал: «Кто сегодня, кроме некоторых „взрослых” детей, которых можно встретить как раз среди естествоиспытателей, еще верит в то, что знание астрономии, биологии, физики или химии может – хоть в малейшей степени – объяснить нам смысл мира или хотя бы указать, на каком пути можно напасть на след этого „смысла”, если он существует?»

В этом выступлении Вебер продвигает тезис о том, что в современном обществе человек и мир все больше дистанцируются друг от друга. Крестьянин прежних времен видел себя вписанным в такой жизненный цикл, где цель жизни дана от рождения; современный же человек живет в вечном накоплении – богатства, знаний, рисков и проблем – в котором ему не за что зацепиться. Он может быть «ведомым по жизни», но не может быть «наполненным ей», и так как в конце жизни у человека нет чувства, что он выполнил свою задачу, то и смерть он может воспринимать только как что-то бессмысленное[201].

Это отсутствие смысла просматривается не только в экзистенциальных вопросах о том, что нам делать и как устроить свою жизнь. На более глубоком плане мир уходит, становится нам недоступен, поскольку мы как индивиды все меньше понимаем его. Вебер приводит в пример человека, который ведет машину по дороге. Мы, как правило, – если только мы не автомеханики – не очень-то знаем, как автомобиль приводится в движение, да нам и не нужно этого знать. Мы крутим руль и надеемся на помощь специалиста, если потребуется ремонт; точно так же мы сами можем помочь другим, когда дело касается какой-нибудь узкой области нашей специализации. Наши познания в чем-либо очень и очень малы.

«Дикарь знает гораздо больше»[202],– говорит Вебер.

Многие не понимают этого аспекта расколдовывания. Расколдовывание не означает, что нам откроется правда, после чего мы с абсолютной уверенностью сможем отрицать существование богов или одушевленность природы. Оно не означает, что мы узнаем хоть что-нибудь о жизненных условиях, в которых мы существуем.

«…Люди знают или верят в то, что стоит только захотеть, и в любое время все это можно узнать; что, следовательно, принципиально нет никаких таинственных и не поддающихся учету сил, которые здесь действуют, что, напротив, всеми вещами в принципе можно овладеть путем расчета»[203] – вот в чем главное значение расколдовывания.

Итак: расколодовывание является убежденностью в том, что мир можно просчитать наперед, то есть управляется причинно-следственными связями, законами механики, которые влияют на все, от гравитационного поля планет до социальной жизни термитов и человеческих поступков.

Очень важно, что понять мир благодаря всему этому в принципе возможно. Как скажет любой астрофизик или нейробиолог, «надо продолжать исследования», и лишь после этого мы сможем досконально понять, как устроены параллельные вселенные или каким образом человеческий мозг формирует разные состояния сознания. Несмотря на нехватку эмпирических знаний, расколдовывание прорастает в представление о том, как причина и следствие в принципе объясняют все, что в мире нет вещей, не поддающихся объяснению, и даже сознание или свободная воля не могут существовать вне законов механики.

Да, в этом расколдованном мире внутренние человеческие шестеренки тоже крутятся в согласии с причинно-следственными связями мироздания. При этом человек является и оператором, который благодаря технологиям научился извлекать выгоду из этих причинно-следственных связей, что несколько усложняет дело. Иногда расколдовывание проявляется в том, как человек пытается управлять самим собой, как машиной. Жизнь самого Вебера дает примеры такого расколдовывания: вспомним сложные подсчеты, которые он производил, желая обуздать тревожность. В своей переписке супруги Вебер не раз констатировали, что наука, судя по всему, понятия не имеет, как помочь людям вроде Вебера. Что, впрочем, не мешало им рассчитывать, с одной стороны, ежедневные стимуляторы и снотворное, а с другой – ночные семяизвержения и бессонницу.

К сожалению, критики Вебера часто упускают, что расколдовывание имеет место именно в механистической картине мира, где балом правят причина и следствие. Множество исследований, посвященных «повторному заколдовыванию», подчеркивали, что огромная доля населения земли продолжает исповедовать ту или иную религию. Но расколдовывание в строгом смысле слова не имеет к религии никакого отношения.

Конечно, Вебер смотрел на секуляризацию как на одно из проявлений расколдовывания, но в его рассуждениях расколдовывание брало начало в религии, а именно – в более детерминистских течениях протестантизма. Но именно такой исторический анализ относился к идеям Вебера, которые подверглись наиболее активной критике. Короче говоря, Вебер, рассматривая историю идей, заглянул в прошлое недостаточно глубоко.

Как часы

Подобно современному осознаванию времени, видение мира как механизма самым глубоким образом связано с часами, а именно с часами астрономическими. Первые астрономические часы появились в Китае и в арабском мире (с их помощью люди пытались следить за движениями звезд), и лишь столетия спустя стали достоянием западной цивилизации. Часы должны были являть собой метафору движения планет. Когда европейцы стали создавать астрономические часы, они пришли в такой восторг от собственного творения, что начали думать, будто вселенная функционирует так же, как созданные ими механизмы. Механически.

XVII век принес перемены. В 1605 году немецкий астроном Иоганн Кеплер писал, что «небесная машина больше похожа не на божественный организм, а на часовой механизм». Стоит задуматься над этой новой картиной мира. Зачем Кеплеру понадобилось подчеркивать разницу между организмом и машиной?[204]

Речь здесь, по сути, о том, как смотреть на природу: как на живую или как на мертвую. Организмы живут, у них есть цель, устремления, они сами управляют собой. До XVII века рассматривать вселенную как нечто живое было в порядке вещей. Звезды, как формулировал Аристотель, «причину своего движения заключают в самих себе». Еще в XVI веке один из первых исследователей магнетизма Уильям Гилберт писал: «Мы считаем, что вся Вселенная одушевлена и что все планеты, все звезды, а также благородная земля с самого начала обладали своими собственными душами и имели мотивы самосохранения»[205].

Даже Коперник, который совершил революцию в астрономии, поставив в центр мироздания не Землю, а Солнце, рассматривал Вселенную как нечто живое. Чтобы объяснить, почему Солнце помещается в центре, он прибегал к теориям как научным, так и мистическим, говоря, что многие видят в Солнце божество именно потому, что оно помещается в центре всего. В эпоху, когда на вселенную смотрели, как на механизм, философ Дэвид Юм подверг сомнению модель, основанную на механических причинно-следственных связях.

«…помимо произведенных человеком машин, есть и другие части этой вселенной, свойствам которых в еще большей степени может быть уподоблена структура мира, – писал Юм. – Этими частями являются животные и растения. Очевидно, что мир имеет большее сходство с ними, нежели с часами или ткацким станком»[206].

Несмотря на критику, машина из метафоры стала моделью, и произошло это благодаря не столько научному прогрессу, сколько технологическому. Именно в ту эпоху были созданы самые первые по-настоящему впечатляющие механизмы. Машина стала триумфом науки, возможностью продемонстрировать научную мощь. В механизме абстрактные математические расчеты воплощались с точностью, недостижимой в природе. Появление механизмов доказало, что выведенные наукой законы действуют, что можно рассчитать время, силу и движение, можно создать технологию, на которую раньше смотрели, как на чудо.

После этих достижений, изменивших общество в эпоху индустриализации, стало значительно проще принять мысль, что все во вселенной функционирует подобно машине. Особенно легко это оказалось в отношении Солнечной системы. Сложнее пришлось с животными и растениями, которые мы и сегодня называем «организмами».

В связи с этим невозможно не упомянуть о философе Рене Декарте, сказавшем «Я мыслю, следовательно, я существую». Вскоре после того, как Кеплер объяснил, что планеты движутся, подчиняясь законам механики, Декарт создал механистическую систему для объяснения всей жизни на земле. Декарт, подобно другим ученым своего времени, был эмпириком. Особенно его интересовали автоматизмы сердца, пищеварения и дыхания. Разве эти движения не доказывают механическую природу тела?

Стремясь дойти до самой сути вопроса, Декарт с впечатляющей сноровкой препарировал живых собак и изучал, как ведут себя их внутренние органы. «Если вы отрежете заостренный конец сердца живой собаки и вставите палец в одну из полостей, – замечал он, – вы безошибочно почувствуете, что каждый раз, когда сердце становится короче, оно давит на палец, и каждый раз, когда оно становится длиннее, оно перестает давить на него»[207].

Такая вивисекция может показаться варварской, но Декарт, к счастью, не видел в ней проблем морального толка. Так, он полагал, что, если создать машину, у которой бы «были органы и внешние очертания обезьяны или какого-либо другого животного, лишенного разума, мы не могли бы знать наверняка, что она не обладает той же природой, что и эти животные»[208]. Похожие доказательства он приводил в пользу того, что животные способны испытывать боль так же, как машины, – иными словами, такой способности у них не существует.

Поскольку механистический материализм почти стал синонимом естествознания, стоит напомнить о его религиозном происхождении. Декарт оставался христианином; он сам описывает, как его механистическое мировоззрение впервые явилось ему в форме видения, и произошло это в 1619 году. В его теологии тело и плоть явно низводятся до чего-то механического, мертвого. А вот человеческая душа стоит в стороне от материи. Эта, как он называл ее, «разумная душа» свойственна только человеку. Дуализм души и материи позволял Декарту поддерживать христианскую идею о превосходстве человека над прочими животными. Как именно разумная душа приводит в движение механическое тело, Декарт сказать не мог; по его предположениям, это происходит в шишковидной железе – органе размером с горошину, который располагается в центре мозга[209].

В наши дни машина все еще представляется моделью живого организма, хотя со временем она претерпела ряд кризисов и модификаций. После того, как астроном Фред Хойл выдвинул теорию постоянного расширения вселенной, оказалось, что астрономические часы как модель универсума имеют свои недостатки. По схожей причине Декартовы механические организмы имели мало шансов пережить теорию эволюции Дарвина, согласно которой животные и растения, адаптируясь к изменениям окружающей среды, дают начало новым видам.

Прежде всего, идея механической фауны, спроектированной Богом, не вяжется с творческой силой, которую Дарвин усматривал в самой природе. Машину всегда создает кто-то извне; организмы же создают себя сами. Сломанная машина не в состоянии сама излечить свою поврежденную часть. Она не возникает размером с клетку, чтобы потом расти, развивать в себе новые структуры и размножаться. Животные и растения это делают; они даже обладают способностью развивать у себя новые качества, что иногда выливается в появление новых видов.

Дарвин также отчетливо сформулировал, что сознание – это феномен, свойственный не только человеку. Он писал: «Разница в сознании человека и высших животных, как бы велика она ни была, это разница в степени, а не в качестве»[210].

Подобно современным ему биологам, Дарвин считал, что поведение тоже может наследоваться из поколения в поколение. Он приводил не один пример того, как родители, адаптируясь к окружающей среде, передают свои новые качества потомкам, а значит, привычки, намерения и стремления – все, что относится к сознанию, – могут существовать и у растений, и у животных.

В 1940-е годы эту часть эволюционного учения подправили: было установлено, что организмы наследуют гены от родителей в неизмененном виде, если только не произошло случайных мутаций. Эта теория (позже усложненная эпигенетикой) исключила из эволюции творческие организмы.

«…только случай является источником всех инноваций, всего творения в биосфере», – писал нобелевский лауреат Жак Моно в своей книге «Случайность и необходимость». Всемогущего Бога-инженера сменила Леди Фортуна, и организмы-механизмы снова оказались в подчинении у внешней силы, на этот раз силы изменчивой[211].

На протяжении всей истории вклад в создание механистического мировоззрения вносили как религия, так и атеизм. Мыслителей не в последнюю очередь подталкивала к рассуждениям тема «человеческое сознание vs животное сознание».

Карл Маркс, например, настаивал на том, что созидательный труд свойственен исключительно человеку; человеческий труд, за исключением его «самой ранней, примитивной и инстинктивной формы» есть процесс, который берет свое начало в сознании. У человека оформляется идея насчет того, что надо сделать, и он преобразует мир в соответствии со своими представлениями.

Труд животных, напротив, продиктован унаследованными инстинктами: «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове»[212].

Вот и причина того, что человек, в отличие от животных, способен отчуждаться от своей природы. Если человеческий труд перестанет быть свободным, то человек потеряет право свободно решать связанные со своим трудом вопросы. Иными словами, животные несвободны, поскольку всего лишь следуют инстинктам, а человек свободен, поскольку способен преобразовывать мир в соответствии со своими представлениями[213].

В наши дни исследования когнитивных функций животных – сферы, которая после Второй мировой войны все больше привлекала внимание ученых, – ведутся достаточно активно, чтобы мы с некоторой долей уверенности могли сказать: касательно несвободы животных Маркс ошибался.

Паук-скакунчик, например, многократно превосходит Марксовы критерии созидательного труда: судя по всему, это существо способно ментализировать, то есть представлять себе умственные процессы других особей. Отчетливее всего это проявляется, когда он заманивает представителей своего вида в их собственную паутину, чтобы сожрать их. Для этого он подергивает нити паутины и наблюдает, как реагирует другой паук. Не все скакунчики способны на такое. Им приходится упражняться, и чем больше добычи попадается в сети, тем более умелым ловцом становится паук[214].

Рассмотрим другой пример Маркса – с пчелой и сотами. Сейчас нам известно, что пчелы и другие перепончатокрылые не только способны придумать новый способ строить жилище, они могут еще и учиться друг у друга. Уже Дарвин предполагал, что медоносные пчелы способны перенимать поведение у шмелей, и он не так уж сильно ошибался. Если какая-нибудь пчела освоит новый метод извлечения нектара, это новое знание распространится среди других пчел, что, как не раз было доказано, повлияет на поведение всей колонии и в последствии на поведение новых поколений[215].

В Австралии изучалось, как восстанавливают свои воронкообразные жилища осы. Ученые повреждали гнезда искусственным образом, так, как они никогда не повреждаются естественным путем: разламывали их посредине, проделывали в них дыры или совали одно осиное гнездо в другое. Ученые неоднократно наблюдали, как осы прерывают работу, чтобы починить свое жилище или встроить в него новое гнездо[216].

В исследовании приматолога Франса де Вааля содержатся еще более сенсационные примеры того, как животные в лабораторных условиях справляются с затруднениями и учатся управлять механизмами, причем их действия никак не могли быть унаследованными инстинктами. А немецкий этолог Карстен Бренсинг обобщил информацию о том, как в пределах разных видов могут возникать разные культуры. В Японии, например, вороны разработали целую систему, которая помогает им раскалывать орехи: они бросают орех на дорогу, прямо под колеса машин, дожидаются, когда сменится сигнал светофора, и уносят орех – так вороны не делают больше нигде в мире. У некоторых видов, например, косаток со временем появились нормы поведения, которые в сложных ситуациях могут выйти на первое место, потеснив стремление и к выживанию, и к передаче генов[217].

Я упоминаю об этом не для того, чтобы опровергнуть взгляд на мир как на некий механизм, но чтобы напомнить, что расколдованный взгляд на природу не есть логическое следствие научно доказанных фактов. Понимание мира как механизма в гораздо большей степени имеет отношение к человеку.

Homo mechanicus

Наша склонность рассматривать действия человека как подчиненные законам механики в разных культурах выражается по-разному. Жители западных стран в большей степени склонны видеть в человеческих действиях проявление причинно-следственных связей, нежели китайцы, японцы и корейцы. Первые еще и меньше интересуются причинами, чтобы объяснить то или иное событие. Это было продемонстрировано в ходе нескольких социопсихологических экспериментов и проявляется даже в том, как детям преподают историю. Японский учитель истории старается донести до учеников, как действовали исторические лица, исходя из сложившихся обстоятельств и своих целей. Учителя-американца больше интересуют «причины» наподобие: «Три главные причины падения Османской империи»[218].

О причинах легко теоретизировать задним числом, но очень сложно предвидеть заранее. Этим и объясняется, почему нас, прекрасно осведомленных о причинах экономических и социальных кризисов, эти самые кризисы постоянно захватывают врасплох. Поэтому в последние сто лет механистические модели используются историками и социологами все реже. Но чем больше мы концентрируемся на индивиде и его сознании, тем более механистической становится наука.

Объяснение того, как материя превращается в сознание, представляет, по словам австралийского философа Дэвида Чалмерса, одну из «трудноразрешимых проблем» философии сознания. С уверенностью мы сегодня можем сказать лишь одно: никто не знает, как это происходит.

Изучить эту проблему сложно еще и потому, что такое изучение возможно только благодаря сознанию. Я, например, могу ощущать себя чем-то большим, нежели робот, которым я в состоянии управлять, и это управление не будет предрешено заранее неврологическим домино у меня в голове. Если я ознакомлюсь с теорией, которая гласит, что это переживание – всего лишь иллюзия, что именно неврологическое домино заставляет меня верить, что я – это нечто большее, нежели робот, то окажусь перед выбором: полагаться ли мне на собственные ощущения или же на теорию. Но и ощущения, и теория воспринимаются сознанием, и в решении полагаться на теорию содержится, как указывают некоторые философы, крайняя форма авторитарного доверия. Почему мой сознательный и непосредственный опыт, свидетельствующий о том, что я – это что-то большее, чем робот, должен быть в большей степени иллюзорным, чем механистические модели, порожденные чужим сознанием?[219]

Если взглянуть на модели мира как на изобретенные в ходе истории машины, то видно, что они подозрительно схожи с техникой своего времени. Не в последнюю очередь это проявляется в том, куда человек пытался поместить «я» машины. Во времена Декартова дуалистического взгляда на человека тело представлялось фабрикой с крутящимися шестернями. Наверху, в голове, сидел человечек, гомункулус, который нажимал на рычаги, заставляя человека-фабрику двигаться в разных направлениях. В 1940-е годы эту фигуру могли представлять как оператора на телефонной станции мозга, а когда человек начал летать, гомункулус стал летчиком. Естественно, этот крошечный летчик в мозгу не тянул даже на метафору, потому что у него, вероятно, тоже имелся в мозгу свой летчик, в голове у которого, в свою очередь, тоже сидел летчик, и так до бесконечности. Однако эта метафора – гомункулус – дожила до наших дней.

В XVIII веке, когда наука заинтересовалась электричеством, человеческую машину начали объяснять в основном посредством нервов. Нервы – вот щупальца чувствующего «я», они определяют человеческое восприятие. Так же, как ошибки, бессилие или фрустрация в наши дни приписываются «мозгу», словно мозг – это нечто иное, нежели мы сами, нервы, как мы видели в случае с супругами Вебер, существовали словно бы сами по себе. А еще у разных людей были разные нервы. Предполагалось, что у представителей высшего сословия нервы тонкие и деликатные, что объясняло, почему выходцам из этого сословия лучше даются искусство, наука и торговля[220].

В наши дни метафорой человеческой машины служит персональный компьютер. Повсеместно встречаются сравнения мозга с объемом компьютерной памяти и представления о генетическом коде как о предустановленном софте. Когда-то в голове у нас сидели крошечные летчики; теперь там (особенно в теории Ричарда Докинза об «эгоистичном гене») появилась новая группа, которая обладает свободой действий, какую мы сами, похоже, давно утратили. Гены, точнее, «молекулы вещества, называемого ДНК», согласно Докинзу, «…создали целый ряд машин для собственного использования. Обезьяна – это машина для сохранения генов на деревьях, рыба – для сохранения их в воде…». Люди тоже суть «неуклюжие роботы», хоть и невероятно сложные, замечает Докинз[221].

Представление о человеке как об управляемом извне механизме приобрело в современной куль туре силу куда мощнее той, что довелось пережить Веберу. Если взять искусственный интеллект, то рассуждения энтузиастов в этой области далеко выходят за рамки всего того, что мы до сих пор наблюдали.

В 2009 году невролог Генри Маркрам во время своей прочитанной на TED лекции заявил следующее: «Создать человеческий мозг вполне реально, мы сможем добиться этого за десять лет». Маркрам полагал, что очень скоро сумеет заглянуть в мозг своего сына-аутиста и понять, как тот видит мир.

Для осуществления этой идеи Европейская комиссия в области исследований выделила весьма значительную сумму в миллиард евро. Проект «The Human Brain Project» должен был стартовать в 2013 году и за десять лет создать компьютерную модель человеческого мозга. Спустя два года после начала работ стало ясно, что проект оказался «пустышкой», и Маркрама уволили[222]. Тем не менее, мы продолжаем верить в то, что в один прекрасный день сумеем создать схожий с компьютером человеческий мозг, в котором человеческое сознание будет работать и жить виртуально.

Ощущать себя биологическим роботом означает пройти радикальное расколдовывание. Такое расколдовывание включает в себя не только окружающий нас мир, но и нас самих, вас самих.

Насколько мы в реальности являемся биологическими роботами, не так уж важно. Как известно, фразе «Необходимо продолжать исследования» уже не одно столетие. И очень может статься, что однажды будет создан аналог человеческого сознания из алюминия, пластика, меди, олова, кремния и прочего, из чего делают компьютеры. Насколько такие надежды реалистичны, нам еще предстоит увидеть.

С относительной уверенностью можно утверждать следующее: мы убеждены, что сознание – побочный эффект механической активности мозга, и эта уверенность накладывает отпечаток на наше восприятие себя и мира.

Примерно тогда же, когда Вебер писал о расколдовывании современного человека, Пьер Жане (психиатр, который еще до Зигмунда Фрейда развивал теорию «подсознательного») заметил, что все больше пациентов психиатрической лечебницы Сальпетриер начали смотреть на себя как на шары ньютонова бильярда.

«Все наши пациенты изъясняются одинаково, – писал он, – то и дело звучат слова „машина, робот, механика“… „Я – всего лишь машина, – говорит Лиз, – … тело – мое, а воля – нет”»[223].

Какой именно механикой управляется этот бильярд, большой роли не играет. Как замечал прошедший концлагерь австрийский психиатр Виктор Франкл, расколдовывание может питаться какой угодно дисциплиной – даже социологией:

Опасность исходит прежде всего от учения о том, что человек является не более чем результатом биологической, психологической и социальной обусловленности, т. е. продуктом наследственности и среды. Из-за этого невротики могут верить в то, к чему больше расположены, а именно, что люди являются заложниками и жертвами внешних обстоятельств и внутренних состояний. Построенная на этих представлениях психотерапия отрицает свободу человека, подпитывая и подкрепляя тем самым невротический фатализм[224].

Идея Франкла о том, что взгляд на человека как на машину благоприятствует развитию «фатализма», в то же самое время предполагает непоколебимую убежденность, какой не хватает большинству из нас. Вспомним Вебера, который иногда ощущал, как его психика мутирует во что-то чуждое. Как все это узнаваемо. Но он не сдавался фатализму из-за этого непонятного; напротив, он всеми средствами пытался приручить его. Ночные семяизвержения, стимулирующее ум общение, бром, снотворное – он пытался регулировать все, чтобы обуздать своих демонов.

В последние годы жизни Вебер констатировал, что ему не удалось самое простое: взять у жизни то, что она могла ему предложить, не переступая при этом через свои расчеты и теории. Его суждение о западном человеке относится и к нему самому: «Специалист без души, бонвиван без сердца – и это ничтожество воображает, что достигло уровня, недостижимого прежде в истории человечества»[225].

Придаток машины

Я довольно рано решил для себя, чем буду заниматься в жизни. Еще в средней школе я знал, что хочу стать психологом. К этому времени я уже смутно представлял себе, что могут сотворить с нами тревожность и депрессия, и с нетерпением ждал, когда смогу вступить в ряды секулярной армии духовных наставников.

В гимназии мне представлялся обставленный в стиле минимализма кабинет, в котором мое взрослое «я» вразумляло людей, сбившихся с пути. Получив требуемые оценки, я счел свою студенческую мудрость достаточной, чтобы наставлять на путь истинный наркоманов и алкоголиков, недавно разведенных родителей и переживших травму военных беженцев. Осталось только продраться через изучение психологии.

Но в те времена к людям, желавшим выучиться на психолога, в Швеции предъявлялось еще одно требование. Оценок было недостаточно. Чтобы тебя приняли учиться, следовало хотя бы год где-нибудь проработать, приобрести опыт трудовой жизни. Мои летние подработки в студенческие годы, как оказалось, в зачет не шли; я попытался устроиться на фабрику, но и тут дело обстояло не лучше. Очень скоро мне пришлось констатировать, что ни на какой фабрике меня не ждут. Проконсультировавшись с моей социальной сетью (с мамой и папой), я нашел другое место в трудовой жизни: официант.

В течение года я смешивал сухой мартини и кофе по-ирландски. Я бегал между столиками и принимал заказы, разливал пиво и балансировал подносом с фаршированными телятиной свиными ножками. В процессе получения необходимого стажа работы я утратил уверенность в том, что хочу быть именно психологом. В тот раз обошлось без тревоги. Я слишком уставал, чтобы тревожиться.

Еще через год «накрыть на стол, налить, натереть до блеска, положить добавки, вытереть, убрать со стола» я окончательно простился со всеми иллюзиями о том, что человеческие проблемы решаются в кабинете психотерапевта. Я выучился на социолога и теперь треть жизни посвящал изучению людей на работе.

К счастью, сотни служащих и безработных, с которыми я беседовал не один год, оказались сборищем достаточно разнообразным, чтобы заставить меня пересмотреть некоторые идеи, с которыми я начинал свою исследовательскую деятельность. Я интервьюировал людей, которые любят, ненавидят, чем-то страстно увлечены или скучают, берут работу на дом или стараются от нее отлынить. Я месяцами сидел в офисах и смотрел, как другие работают. Некоторые были так завалены делами, что едва успевали выскочить в туалет. Другие с трудом находили, чем занять себя в рабочие часы.

Трудовая деятельность людей настолько разнообразна, что и не скажешь однозначно, как работа влияет на нашу жизнь. Еще больше усложняет дискуссию то обстоятельство, что о роли работы в нашей жизни высказываются в публичном пространстве почти исключительно журналисты, ученые и политики, т. е. те группы профессионалов, которые могут себе позволить завидную автономию в своей рабочей деятельности. Как следствие, мы часто слышим о важности работы как источника человеческих связей и смысла.

Еще одно распространенное представление – это то, что наемный труд способствует психическому и физическому здоровью. Человек, у которого есть работа, обычно чувствует себя лучше, чем человек, у которого ее нет. Но означает ли это, что работа и правда делает нас здоровыми? Или дело скорее в том, что больными нас делает безработица, которую создают политика и власти?[226]

Информация к размышлению:

• Эпидемиологические исследования доказывают, что, когда мы выходим на пенсию, здоровье у нас становится крепче и мы делаемся лет на десять «моложе»[227].

• Несмотря на сложности, с которыми сталкиваются больные и безработные, психическими расстройствами чаще страдают те, кто выполняет работу на неопределенных и зыбких условиях найма, чем те, кто не имеет работы[228].

• Историки давно констатировали: серьезные экономические кризисы, во время которых безработными становятся широкие слои населения, часто сопровождаются быстрым увеличением средней продолжительности жизни и снижением смертности от сердечно-сосудистых заболеваний[229].

• Согласно социально-медицинским исследованиям рабочего времени и здоровья, у людей, чья рабочая нагрузка больше средней, значительно выше риск инфаркта и психических расстройств наподобие депрессии, тревожного и обсессивно-компульсивного расстройств[230].

Иными словами, оздоровительный эффект работы по найму весьма сомнителен, но что именно в работе по найму так влияет на наше здоровье, понять сложно. Негативные факторы работы часто объясняются «стрессом» и «утомлением». Однако эти понятия включают в себя самый широкий диапазон жизненныхпроблем.

Стресс, например, может испытывать сиделка, которая не успевает уделить внимание всем обитателям дома престарелых. Но со стрессом может столкнуться и скучающий охранник, который все меньше времени проводит со своей семьей. Или управленец среднего звена, который во время отпуска с ужасом понимает, что с трудом выносит семейную жизнь.

Кем бы мы ни работали, нашу работу объединяет одно: она освобождает нас от вопросов, что нам делать и почему мы должны делать именно это. В этом смысле работа – это некая институция, которая отмечена печатью расколдовывания не только на уровне идей, но и в том, как мы проживаем свой день. Прежде всего расколдовывание труда сказывается в нарастающей рационализации. Но в работе заложено еще кое-что, не столь очевидное. Настроение. Ощущение без названия. Или, как сказала бы Эвелина, паника.

Наш первый разговор с Эвелиной состоялся вскоре после того, как Государственная страховая касса признала ее здоровой. Да, Эвелина была безработной, но, по ее словам, она уже долго так хорошо себя не чувствовала. Проблемы начались, когда она устроилась иллюстратором в рекламное бюро. Эта должность положила конец долгому периоду беспокойства, связанного с деньгами. Эвелина со студенческих времен перебивалась то той, то другой работой в области культуры. Теперь же у нее была постоянная работа с зарплатой, дающей ей возможность считать себя представительницей среднего класса. Тот факт, что эта должность смогла унять беспокойство и одновременно развязать многолетнюю борьбу с паническим расстройством, мог бы объясняться «стрессом», но когда я спрашиваю Эвелину, насколько нервозной была ее работа, она отвечает, что работа у нее на самом деле довольно спокойная.

Проблема заключалась в людях. Нет, Эвелину не травили, и люди в бюро работали не злые. И все-таки даже сегодня она не может найти слов, чтобы описать свои чувства.

– Такой работой занимаются люди определенного типа, – объясняет она. – В этом-то и проблема с рекламными бюро. В помещении особая энергетика.

По сравнению с другими тревожными расстройствами, паническое расстройство отчетливо проявляется на уровне физиологии. Эвелина переживала ощущения, прежде ей незнакомые. Ее преследовало чувство, что она не помещается в себе самой.

– Оно было в определенных частях тела, в животе, груди и горле. Однажды мне показалось, что язык не помещается во рту, я испугалась, что задохнусь, вдруг язык застрянет в глотке. А когда я веду машину, это чувство поселяется в ногах. Я ощущаю тревожность еще до того, как она меня накроет, потому что и раньше ее переживала. Но ведь я – это просто я. Тревожность же не приходит откуда-то со стороны. И это сложно принять.

Первую паническую атаку Эвелина пережила в городе, на многополосном перекрестке. Ей стало нечем дышать, накатила волна жара; она не могла сконцентрироваться. Испугавшись за свою жизнь, Эвелина проехала до первой же автозаправки и свернула на парковку. Там тревога разрослась до паники такого масштаба, что Эвелина думала, что умрет.

После этого случая она восемь месяцев не садилась ни в автобус, ни в машину. Она взяла больничный, а потом уволилась с работы.

Эвелина говорит, что предпочитает нестабильность, жизнь, при которой она балансирует между безработицей и работой над отдельными проектами. Вопрос «Почему я так живу?» больше не звучит для нее как тяжкий приговор. Эвелине снова приходится жить с ноющей болью экономической тревожности; с ней она пытается справиться при помощи разных духовных и практических стратегий, которые не всегда оказываются эффективными.

Изобилие

Рассказ Эвелины нетипичен. Ко многим тревожность приходит, когда они теряют постоянную работу.

Вот, например, Анна. Как и у всех людей, страдающих генерализованным тревожным расстройством, которых я проинтервьюировал для этой книги, ее тревоги связаны со страхом того, что ей не хватит денег. В ее случае финансы – главная тема для беспокойства. Сейчас, когда она осталась без работы, это не так уж и странно, но тревога преследовала Анну еще во время работы в магазине.

– Моя беда в том, что я стала забывчивой. Я приходила не в то время, я ошибалась, когда считала выручку, и потом мне бывало ужасно стыдно. А забывчивость появилась из-за тревоги, из-за битвы мыслей. У меня голова была постоянно забита то одним, то другим.

Анна сознавала, что когда-нибудь эта война мыслей доведет ее до крупных неприятностей, и беспокойство из-за беспокойства преследовало ее очень долго. Десять лет когнитивно-поведенческой терапии не принесли облегчения. Анне около шестидесяти, она уже не ищет работу. Зато она нашла новые причины для беспокойства. Например, что о ней на самом деле думают ее друзья.

– Я просто гоняю эти мысли по кругу. У меня есть одна подруга, с которой мне нравится общаться, но иногда я залипаю на чем-то, что она сказала или сделала, и потом раздумываю, что она могла иметь в виду на самом деле. Почему она так сказала? Или почему я сказала то или это?

Вдруг я не права? Вдруг я выставила себя на посмешище? Или, может, слишком жестко выразилась?

После затяжной депрессии Анна ушла на больничный. Ей стало получше, но спустя какое-то время с ней связались из Государственной страховой кассы и потребовали, чтобы она вернула полученные в качестве пособия 100 000 крон, т. к. в свободное время Анна развила большую творческую активность, которую касса расценила как «художественную деятельность».

– Я подала жалобу, прошла через суд и выиграла процесс. Но теперь доверие подорвано. После такого становишься циником.

Сейчас Анна проходит комиссию, которая должна оценить, насколько она работоспособна, и решить, может ли она и дальше оставаться на больничном. Эта мысль реет над Анной, как неупокоенный дух.

– Я все время думаю: болтать не надо. Просто говори: спасибо, спасибо, всего хорошего. А потом я думаю: ой, я же все равно выделяюсь. Они решат, что со мной что-то не так, что я хочу их провести. Или что я сумасшедшая. Мне постоянно кажется, что меня оценивают. Постоянно.

Материально и Анна, и Эвелина более благополучны, чем большинство живших до них людей. Отсутствие работы и в наше время может быть сопряжено с риском, но рискуют они вряд ли жизнью. Их риск связан с другим: с жизнью в тревоге.

Не иметь возможности жить в условиях, в каких живут друзья. Смогу ли я и дальше жить в этой квартире? Хорошая ли у меня кредитная история? Смогу ли я отдохнуть летом?

На кону стоит твое достоинство. Как меня воспринимают другие люди? Не презирают ли? Не считают ли лентяем? Дураком? Больным? Бездарью?

По всей вероятности, человек всегда сравнивал себя с другими и размышлял схожим образом. При этом вряд ли он всегда и однозначно связывал эти размышления с вопросами обеспечения материального благосостояния.

Как же мы до этого дошли?

Земледелие породило обмен и необходимость хранить запасы, а следом возникло нечто новое и сравнительно молодое в мировой истории: изобилие. С изобилием перед человечеством замаячили и первые признаки экономического неравенства того рода, с каким мы имеем дело сейчас. Чем эффективнее человек обрабатывает землю, тем больше это неравенство распространяется на другие сферы общественной жизни.

Возраст первых археологических находок, свидетельствующих о неравенстве, – не меньше 8000 лет. Уже в то время существовали структуры военной иерархии, залы, где собирались представители централизованной власти, и пышные детские захоронения, в которых покоились богатые наследники. Как зафиксировали исследования 258 стоянок коренных народов Северной Америки, неравенство, связанное с вопросами статуса и власти, встречается почти исключительно у коллективов, производящих излишки[231].

В докапиталистические времена, в периоды бурного роста, неравенство также могло быть значительным.

На севере Италии, в Пьемонте, в 1450 году в руках 5 процентов самых богатых представителей населения было сосредоточено около 30 процентов всех материальных благ. Спустя 300 лет эта доля выросла до 50 процентов. Это много, но не идет в сравнение с современным глобальным неравенством, при котором 5 процентов богатейших людей контролируют около 75 процентов доходов[232].

Насколько тяжело неравенство бьет по самооценке и психике, зависит от разных культурных факторов. В сословном обществе, например, нет рынка рабочей силы, на котором человеку «везет» или «не везет». С приходом промышленного капитализма и связанных с ним кризисов безработицы на ответственность конкретных людей начинают смотреть по-другому.

Чем выше уровень изобилия, тем ниже уровень нужды, вызванной естественными причинами. Тот факт, что бедные все-таки голодают, нужно как-то объяснить, и вот уже разработана новая трудовая мораль: не так важно, какую работу ты выполняешь, важно, что ты работаешь. Поддержание этой морали является одной из главных задач государственного аппарата[233].

Ощущение Анны, будто ее оценивают, вписывается в эту реальность. Эти чувства не что-то надуманное; Анна разделяет их с миллионами людей, оказавшихся в ее положении. Не случайно, что у людей, принадлежащих к пятой части самых бедных, риск столкнуться с психическими расстройствами втрое выше, чем у пятой части самых богатых людей. Также и у людей, имеющих постоянный доход благодаря своему имуществу, риск появления тревожного расстройства в десять раз ниже, чем у тех, у кого такого дохода нет[234].

Речь не только о проблемах с деньгами, свойственных бедности. Не менее важно, кем мы себя видим по сравнению с другими – счастливчиками или неудачниками. У какого-нибудь государственного служащего, который поднялся по служебной лестнице хоть на одну ступеньку, статистически значительно снижается риск депрессии, при том, что зарплата у него почти не меняется[235].

Статус – значимость, приписываемая индивиду, – может на определенном уровне показаться чем-то чисто символическим. Тем не менее, статус имеет прямое отношение к тому, как мы воспринимаем самих себя, так же, как хрупкие костыли нашего «я», которые то поддерживают, то обрушивают наше самомнение в зависимости от капризов судьбы. Как бы высоко ты ни поднялся, избавиться от страха упасть удается очень немногим. В обществе, где царит неравенство, тревога не покидает даже самых богатых. Проведенные в разных странах исследования даже показали, что десятая часть самых богатых людей в странах, где неравенство проявляется отчетливее всего, тревожатся больше, чем десятая часть самых бедных жителей стран с максимальной степенью равенства[236].

Эта тревога – подобно комплексу неполноценности, мании величия, презрению к себе – не универсальна. Она требует систематического разделения на победителей и проигравших, общей уверенности в том, что жить надо только так, чтобы другие тебе завидовали.

Отмена ремесла

Так как экономическая неопределенность нарастает, причем одновременно ползет вверх уровень безработицы, найм становится все более ограниченным по времени, появляется все больше проектной работы без правового регулирования, многие пришли к выводу, что рост уровня беспокойства обусловлен условиями труда. Конечно, примеры такой взаимосвязи есть. Но в общем и целом мы имеем дело с парадоксом: с одной стороны, в неопределенности нас держит экономика; с другой – трудовая жизнь придает нам ощущение уверенности.

С экономической точки зрения большинство из нас живет в состоянии неуверенности. Нас в любой момент могут уволить, и мы превратимся в безработных. А вот когда мы идем на работу, большинство из нас не сомневается, как будет выглядеть наш день. Нагрузка может быть высокой, иногда настолько, что мы не справляемся со всеми делами, но все-таки мы изначально знаем, чем будем заниматься. Нам не обязательно – мы и не должны – задаваться вопросом, почему мы занимаемся именно этим. Если наше дело – следовать правилам, то за результат отвечает кто-то другой. В этом смысле работа дает нам чувство уверенности.

Неуверенность сопряжена с работой, но в то же время работа сама по себе – это способ справиться с неуверенностью. Общество еще в школе вбивает нам в голову: мирись со скучной жизнью по расписанию; только так ты сможешь смягчить тревогу по поводу своего финансового положения и статуса.

Здесь мы видим несколько параллельных путей развития. Отчасти, в исторической перспективе, работа занимала все больше времени, при том, что в XX веке одним из немногих антитрендов было сокращение рабочего времени, закрепленное на законодательном уровне. Поначалу земледельцы работали около четырех часов в день; потом временна́я нагрузка в сельском хозяйстве постепенно возрастала и в наши дни увеличилась более чем вдвое, особенно если учитывать время, потраченное на домашнее хозяйство и потребление (что логично, так как антропологические исследования, в которых рассматривалось рабочее время у доисторических сообществ, не делают различия между тем и другим). У древних римлян и греков «отпуска» длились дольше, чем сейчас у нас, а в средневековом обществе человек работал уже восемь часов в день, но так как его деятельность была связана с годовым циклом, рабочих дней выходило меньше, примерно от 120 до 150 за год[237].

В постоянно увеличивающихся отрезках времени, посвященных тому, что мы называем работой, появились специализации, профессии, а также разные процессы, которые в социологии называются разделением труда. Означает это вот что: работа, для подавляющего большинства, требует от нас все меньше умений. Она должна выполняться в соответствии с заранее утвержденными правилами и образцами. Это представление закрепляется в годы учебы, и человек расплачивается за него собственным творческо-исследовательским духом. Мы включаемся в технологические системы, которыми учимся управлять, но которые редко понимаем.

Труд охотника-собирателя или кабильского крестьянина был, конечно, ограничен зачаточной технологией и традиционными представлениями, но как у индивидов у них имелась некоторая свобода в вопросе того, как организовать свой труд. В их жизни было больше неопределенности, но и больше уверенности в том, что они способны обеспечить себя сами. У ремесленников прежних времен мы встречаем шедевры опыта и профессионализма, которые далеко превосходят почти все то, с чем большинству из нас приходится иметь дело в трудовой жизни.

Эффективность работы в индустриальном обществе постоянно растет благодаря новым технологиям. Те, кто эти технологии разрабатывает, с ними потом не работают. Творческая составляющая, свойственная тонкой прослойке инженеров, для многих тысяч людей означает труд, из которого эта составляющая изъята полностью.

Поначалу, когда инструменты вроде пил, буров, скоб и точильных брусков приводились в движение мотором, ремесло еще не слишком испытывало влияние механизации. Она не ограничивала самостоятельности ремесленников, а, напротив, помогала им расширить свои технологические возможности. Глубину бурения буровой установки определяет механизм; многофункциональный токарный станок работает строго определенным образом; ритм работы центробежного регулятора задает машина; счетчик – это механизм, который замеряет выработку рабочего; так мы переходим от ситуации, в которой рабочий использует машину, к ситуации, в которой рабочий машину обслуживает[238].

Фредерик Уинслоу Тейлор – инженер, положивший начало стремительной дегуманизации труда, произошедшей на рубеже XIX–XX веков, акцентировал внимание на выгодах, которые получит предприниматель, позволив инженерам вроде него организовывать рабочий процесс. Ремесленник не мог конкурировать с индустриальным и стандартизированным производством, что и было доказано стремительным ростом промышленного производства.

Но Тейлор, в отличие от современных бизнес-консультантов, четко давал понять, что у него есть и политическая цель: свести на нет влияние ремесленников-традиционалистов. Очень важно было воспрепятствовать тому, чтобы исполнители работали не напрягаясь, «с прохладцей», что, по выражению Тейлора, «самое большое несчастье, от которого страдают рабочие, как в Америке, так и в Англии»[239].

Рабочие доиндустриальной эпохи, которые никак не могли научиться дисциплине, составляли, как мы уже видели, главную головную боль первопроходцев индустрии. Так, Эндрю Юр, врач и один из первых исследователей проблем организации труда, писал, что «после достижения пубертата выходцев из сельской местности или тех, кто привык ремесленничать, практически невозможно превратить в хороших фабричных рабочих. Какое-то время можно бороться с их привычной безалаберностью или инертностью, но потом они внезапно увольняются или же мастера увольняют их за невнимательность в работе»[240].

Адам Смит еще в XVIII веке предсказал, что высокий уровень разделения труда требует, чтобы эта инертность была переделана во что-то еще, пусть и не слишком красивое:

Тот человек, вся жизнь которого уходит на выполнение нескольких простых операций, последствия которых всегда или почти одинаковы и который не имеет возможности проявить свое понимание или использовать свою изобретательность, чтобы найти способы устранения трудностей, которые никогда не возникают, естественно, теряет естественную способность к таким практикам и, как правило, становится настолько глупым и невежественным, насколько это возможно для человеческого существа[241].

Тейлор, видимо, тоже понимал, что та организация труда, которую он всю свою жизнь пытался создать, потребует радикально ударить по всему, что составляет суть человека. Но Тейлор, в отличие от Смита, считал, что работников можно набирать из уже наличествующих в обществе тугодумов:

Одним из первых качеств, требующихся от человека, годного для переноски чугунных болванок в виде постоянной профессии, является такая тупость и флегматичность, которая делала бы его похожим по характеру на вола. Человек с живым и острым умом по этой самой причине совершенно не годится для такого рода занятий, которые покажутся ему ужасающе однообразными[242].

Эти слова открыли эру самой стремительной реструктуризации механизированного труда, какую только видела история. Забавно, но в этом смысле Смит и Тейлор напоминают причитания молодого Маркса о том, что роль рабочего свелась к тому, чтобы быть «придатком машины». Но ни они, ни даже Маркс не удосужились наведаться на фабрику и выяснить у рабочих, что они сами думают о своем труде.

Надежное плечо труда

Одно из самых ярких описаний жизни индустриального общества содержится в книге американского журналиста Стадса Теркела, в которой сотни рабочих рассказывают о своей жизни. Теркел брал у них интервью в начале 1970-х годов, когда труд индустриального рабочего все еще являлся основой американской экономики. Чаще всего люди, с которыми беседовал Теркел, говорят о том, что чувствуют себя как машины.

«Первое, что происходит на работе, – говорит сталелитейщик, – это то, что руки начинают двигаться, а мозги отключаются»[243].

Тезис Адама Смита о том, что рабочие вынужденно впадают в ступор, находит здесь ярчайшее подтверждение.

«Нажимаешь на кнопку – и вперед, – рассказывает кладовщик. – Ты – автомат. Вечером пьешь пиво, ложишься спать. А где-нибудь в час или два ночи жена говорит: „Спокойно, спокойно, перестань“. Это я, значит, все еще на складе»[244].

Ресепшионистка говорит, что не видит смысла в своей работе.

«Я особо-то ничего не делаю. Моя работа ничего не значит. Потому что я просто машина, и всё»[245].

Именно феномен этого то и дело повторяющегося «я – машина» Теркел комментирует в предисловии к своей книге:

Многим американцам трудно скрыть неудовлетворенность своей работой. Блюз «голубых воротничков» звучит так же горько, как и причитания «белых воротничков». «Я – машина», – говорит сварщик. «Я в клетке», – говорит служащий банка, и ему эхом вторит гостиничный служащий. «Я – вьючное животное», – говорит шахтер. «С такой работой и обезьяна справится», – говорит ресепшионистка. «Я просто орудие труда на ферме», – говорит сезонный рабочий. «Я – вешалка для чужого платья», – утверждает манекенщица. «Белые и голубые воротнички» твердят одно и то же: «Я – робот»[246].

Характерное для расколдованного мира представление о себе как о машине, подчиненной механическим законам причинно-следственных связей, на рабочих местах достигает уровня конкретики, не ограниченной идеями. Если мы день за днем действуем, как роботы, то в конце концов станет непонятно, что нас от них отличает.

Но даже самые несчастливые браки могут служить опорой в жизни; так и работа, даже самая бессмысленная, дает ощущение безопасной клетки. В своем биографическом свидетельстве о фабричных буднях французский рабочий Шарли Бояджан рассказывает о том, как работа, несмотря на ее грубость, монотонность и бессмысленность, дает ему чувство надежности. Он стремится работать больше, чем ему экономически необходимо. То же происходит и с его друзьями: они готовы работать даже по воскресеньям.

«Я уверен: если предложить им весь год работать по семь дней в неделю, они согласятся»[247].

Да, рутина отличное лекарство от беспокойства. Правила понятны, внимание сосредоточено на двух простых задачах: работать как можно больше и найти, что купить.

«Один мой друг сказал в шутку (но в каждой шутке есть доля правды): „Когда я не работаю, то не знаю, чем заняться; я такое с трудом выдерживаю, на работе мне лучше“. Завод становится твоей жизнью»[248].

Бояджан замечает, что и половая жизнь начинает расцениваться как угроза работе и отдыху, который необходим, чтобы работать. По его расчетам, все вместе, включая «разогрев» перед сексом, занимает около часа, а этот час он мог бы проспать. Другие люди, даже те, кто ему близок, начинают восприниматься как обуза, и хотя Бояджан – член комитета по борьбе с расизмом, его товарищи замечают, что его собственные слова и действия становятся все более расистскими.

Чем враждебнее кажется мир, тем утешительнее ходить на работу. Вот о чем свидетельствует Бояджан: работа приносит в жизнь чувство надежности, при котором вопрос «Что мне делать со своей жизнью?» снимается с повестки. Семья и друзья уходят на второй план, вся сила мыслительной деятельности сосредоточена на работе, контроля над которой ты не имеешь. Ничего надежнее и безопаснее быть не может.

«На работе все по-настоящему надежно, тебе больше ничего не надо делать, за тебя уже все решили, от тебя инициатива не требуется. Получаешь деньги, покупаешь столько электрических приборов, сколько сможешь… Вот она – настоящая уверенность, ты больше ни за что не отвечаешь. Почти как в детство вернулся»[249].

По сравнению с охотниками-собирателями, с которыми мы познакомились двумя главами ранее, мы проделали долгий путь и оказались там, где оказались. Жить настоящим и быть наблюдательным не означает жить более «гармоничной» жизнью. Но день за днем сталкиваться с неопределенностью – неопределенностью, которая, в отличие от экономической системы, требует от индивида действий, – означает учиться жить с неопределенностью. Современный труд для огромного большинства людей есть нечто противоположное. Он отучает от неопределенности.

Заработная плата уже в индустриальную эпоху долго оставалась сдельной, но работа все больше регулируется временным фактором. После перехода к земледелию и введения единого времени мы стали чувствовать время острее. Девиз Бенджамина Франклина «Время – деньги!» всего лишь намекает на ту символическую власть, которую приобрело время как показатель эффективности. На фабриках и в конторах появились тайм-менеджеры тейлористского толка. Малейшее движение замеряется с точностью до сотой доли секунды, а пунктуальность возведена в ранг величайшей добродетели.

В расписании, предлагаемом американской Ассоциацией специалистов по системам и методам управления, мы находим следующие замеры времени: «открыть и закрыть картотеку (без поиска) = 0,04 секунды; открыть центральный ящик стола = 0,026 секунды; боковой ящик стола = 0,027 секунды; встать со стула = 0,033 секунды; сесть на стул = 0,033 секунды; повернуться на вращающемся стуле = 0,009 секунды» и так далее[250].

Тут многие возразят, что приведенные замеры относятся ко временам индустриального общества, которое ушло в прошлое, что к ныне живущим людям они почти не имеют отношения. Такие возражения небезосновательны. Во всем мире в сфере услуг сейчас заняты 50 процентов людей, а это означает, что почти половина всех, у кого есть работа, трудятся именно в сфере услуг. По всему миру растет спрос на образование, что можно было бы истолковать как показатель растущей «наукоемкости» трудовой жизни[251].

Процессы в сфере услуг сейчас тоже рационализированы и структурированы. Тайм-менеджеров с секундомерами больше не видно, потому что нужда в них отпала. За каким-нибудь оператором телефонной связи сейчас надзирают больше, чем надзирали когда-либо за фабричными рабочими. Регистрация происходит автоматически: учитывается количество звонков, их продолжительность, содержание разговоров и то, что оператор видел на экране своего компьютера.

Существуют, конечно, и области с должностями, предполагающими более активное «включение» головы, но в общем и целом результаты исследований рабочего процесса не свидетельствуют о наличии высоких требований к творческому вкладу в работу. Несмотря на наличие хорошо образованной элиты, вполне компетентной на своих рабочих местах, от большинства из нас требуется все меньше способностей. В то же время мы наблюдаем растущие требования к образованию, но это эффект так называемого креденциализма: свидетельства о квалификации теперь нужны для работы, которую раньше выполняли люди без высшего образования. Тот факт, что рабочий процесс усложняется из-за автоматизации и дигитализации, не имеет никакого отношения к служащему, чья единственная задача – проверять, чтобы лампочки горели зеленым[252].

Пример тому можно найти в исследовании социолога Ричарда Сеннета, посвященном работе одной бостонской пекарни. Когда Сеннет в начале 1970-х годов приступил к исследованию, профессия пекаря требовала многолетней практики. Тяжелый труд перед раскаленными печами по локоть в муке и воде. Рабочие, может быть, и жаловались, но у них была цеховая гордость. Печь хлеб не каждому под силу.

Когда Сеннет 25 лет спустя вернулся в ту же пекарню, все выглядело совсем иначе. Пекари почти не имели дела с тестом. Они в основном кликали по нужным значкам на экране компьютера. Сами они не знали ни как замешивать тесто, ни температуру печи, ни времени выпечки, все это знала машина. Работа пекарей заключалась в том, чтобы запустить механизм, а потом вынуть готовую продукцию. Если что-то выходило из строя, работники звонили технику, который тоже представления не имел, как печется хлеб[253].

Все больше зависит от системы, все меньше становится материального; работа испытывает индивида новыми способами. Профессиональная сноровка уже не так и требуется; ее место заняла интеллектуальная функциональность. Гораздо важнее, чтобы мозг не бастовал. А он именно это и делает.

Не разваливаться психологически, не допускать выгорания, не сходить с ума – вот что со временем становится все более важной частью работы.

Жизнь, которую мы не успеваем жить

Цейтноты, чувства собственной некомпетентности и вины относятся к самым разрушительным факторам трудовой жизни. Но большинство смотрит на работу иначе. Для большинства работать не означает постоянно выкладываться по максимуму.

Для своей докторской диссертации я опросил приблизительно сорок служащих, которые около половины рабочего дня посвящали личным делам, тому, что называется пустой работой. Рекорд принадлежал банковскому служащему, который работал около пятнадцати минут в день. В трудовой жизни есть место и завалу работой, и стрессу, и полному безделью. Большинство из нас находится где-то посредине[254].

Несмотря на перегрузки, мы знаем, что нас ждет на работе. Там есть правила и директивы. Когда мы возвращаемся домой и проводим время с членами семьи или друзьями, ни правил, ни директив больше нет. Именно этим объясняется тот факт, что не рабочие задачи, а именно отношения почти всегда описываются как «запутанные».

У детей все обстоит почти с точностью до наоборот. Специалисты по психологии развития и педагоги давно уже изучают такую проблему: дети в определенном возрасте, обычно в подростковом, начинают отказываться ходить в школу. Такой «отказ от школы» может выражаться по-разному. Многих угнетает одна только мысль, что надо годами сидеть за школьной партой и слушаться учителя. В то же время дети правильно понимают, что их судьба – в руках учителя. Детям не нравится, что их отдали на милость системы, которая так отличается от относительной свободы детства[255].

Психологи и социальные работники, имеющие дело с пенсионерами, сталкиваются с противоположной проблемой. Многие пенсионеры ощущают пустоту. Жизнь без рамок, без структуры для них мучительна; они больше не знают, как «убить время». Особенно часто этот феномен наблюдается у мужчин, так как именно они являлись доминирующей силой на рынке наемного труда. И хотя для большинства выход на пенсию положительно сказывается на состоянии здоровья, многое указывает на то, что чем позже человек ушел на пенсию, тем ниже у него риск депрессии[256].

Годы между детством и старостью, которые поначалу казались невыносимыми, становятся в глазах человека чем-то надежным и безопасным. Причина этой трансформации в привычке. Феноменальное умение ребенка найти себе занятие теряется, а привычка самому придумывать, чем заполнить свой день, вызывает не столько удовольствие, сколько тревогу.

Такая психологическая трансформация отражает, как преобразовывался в ходе истории трудовой коллектив. На смену рабочему прежних времен, который имел смелость на время отказаться от работы, если считал, что денег у него достаточно, пришли рабочие настолько боязливые и встревоженные, что они по собственной инициативе готовы снизить свою зарплату, чтобы спасти предприятие. Страх быть уволенным, оказаться неудачником преследует нас независимо от того, насколько успешными мы являемся. Надежность работы – это надежность взятых на себя обязательств. Работа – и средство справиться с экономической неопределенностью, и безопасное пространство для тех, кто не хочет ничего решать[257].

Если какой-либо общественный институт начинает играть такую большую роль, это не проходит бесследно для всего общества. Почему, например, так сложно жить в семье? Почему так трудно бывает в романтических отношениях? Почему одиночество так привычно? Почему простое дело – жить вместе с кем-то – оказывается таким сложным?

У нас хорошо получается то, что мы делаем, и плохо получается то, чего мы не делаем, – вот и ответ. Если мы посвящаем жизнь тому, чтобы лучше работать, то мы будем лучше работать. Но станем ли мы лучше во всем остальном, что составляет человеческую сущность?

Во время коротких отпусков люди сбрасывают ярмо работы, и неумение занять себя становится особенно очевидным. Дни больше не расписаны, и мы оказываемся друг перед другом словно голыми. Остро встает вопрос «Чего мы хотим на самом деле?» – и не факт, что люди в состоянии найти на него ответ. Результаты нескольких исследований показали, что частота разводов зашкаливает в конце периода отпусков. Недаром многие стремятся сделать отпуск как можно короче. В США, самой отпусконенавистнической стране в мире, только половина работников берут отпуск, на который имеют право по условиям найма. Почему они принимают такое решение? Что происходит за время предоставляемой нам короткой «передышки»?[258]

Социолог Арли Хокшилд три года посвятила наблюдению за работниками американской фирмы «Амерко» (название изменено). Это успешное, занимающее прочные позиции на рынке предприятие предложило своим служащим программу, которая предусматривала укороченный рабочий день, расширенные возможности для неполной занятости, отпуска по уходу за ребенком и просто отпуска. Казалось бы, такую инициативу можно только приветствовать, тем более что служащие часто жаловались на нехватку времени. При 47-часовой (в среднем) рабочей неделе смены по 10–12 часов не были редкостью.

Однако предложенными возможностями воспользовались очень немногие. Из 21 000 работников всего 53 человека перешли на укороченный рабочий день, чтобы проводить больше времени с детьми (и среди них не было ни одного мужчины). Большинство так и не отгуляли выходные дни; удаленную работу выбрал всего один процент служащих, несмотря на то, что предприятие поощряло такую форму занятости.

В ходе интервью Хокшилд обнаружила: тот факт, что работники сами выбирают рабочие перегрузки, не объясняется ни возможным падением дохода, ни риском увольнения. Объяснение крылось не столько в изменениях, связанных с работой, сколько в изменениях, связанных с семьей. Работа просто-напросто оказалась «интереснее, чем домашняя жизнь», как выразились большинство служащих[259].

«Я хожу на работу, чтобы расслабиться», – заявил один из опрошенных[260].

Проводившиеся ранее исследования уже показали, что мужчины отдают приоритет не семье, а работе. Но Хокшилд обнаружила, что такая модель встречается и у женщин, служащих в «Амерко».

Объяснение Хокшилд звучит просто: социальная жизнь на рабочем месте проходит по определенным правилам, и представители наиболее привилегированных групп профессионалов пользуются уважением, а также социальной поддержкой, тогда как семейная жизнь проходит в атмосфере стресса, конфликтов, хаоса и чувства вины.

Хокшилд описывает, как возникает рационализированная семья, в которой хорошими родителями считаются не те, кто проводит время с детьми, а те, чьи дети демонстрируют успехи. От детей, мечущихся от одного занятия к другому, ждут, что свою потребность в близости они удовлетворят за час, который им выделят в лучшем случае вечером. Няни и репетироры должны проследить, чтобы ребенок оставался успешным и не нарушал расписания, но этого недостаточно. Чем больше времени человек старается находиться вне дома, тем опаснее это минное поле. Отчужденные друг от друга партнеры, вечно чем-то недовольные родные дети и еще более недовольные пасынки и падчерицы, жаждущие мести бывшие, все вместе они создают атмосферу, далекую от спокойной. В описаниях Хокшилд легко узнать себя, и трудно возмущаться, когда один из опрошенных признается: для него задачей более благородной представляется заботиться о «детях в офисе» (то есть служащих, находящихся под его началом), чем о собственных детях[261].

С островка безопасности, который дает нам работа, весь остальной мир видится хаотичным и непонятным. Стоит выйти из помещения с кондиционированным воздухом, как все вокруг становится опасным. Можно было бы жить, впустив в свою жизнь риск, приняв его как историческое условие нашего существования. Но именно от этого отучает нас работа. И тогда лучше сражаться с риском, где бы он ни возник.

Мир как риск

В кабинет вошли два врача. Вот оно, подумала Хелена. Они всегда приходят вдвоем, если собираются сообщить, что у тебя рак.

«У вас плохие новости, да?» – спросила она.

Нет, новости оказались неплохими. Результаты анализов хорошие, просто врач помоложе проходит в больнице практику. Врач постарше спросил, приехала ли Хелена одна или с кем-нибудь. Ее предупредили, чтобы она приехала не одна на тот случай, если врачи что-нибудь обнаружат.

«Нет, я одна, но это неважно, потому что я ипохондрик», – ответила Хелена.

«Ах вот как», – сказал врач.

Он выдавил ей на грудь немного геля и стал водить по коже ультразвуковым зондом. Перемещая устройство взад-вперед, врач рассказывал об анатомии женской груди. Потом глубоко вздохнул и улыбнулся.

– Он положил руку мне на грудную клетку, вот так, – говорит Хелена. – Там была еще медсестра, так что его жест не показался пошлым. Врач положил руку вот сюда и сказал: «Ну и хорошо. Рака у вас нет». И я заплакала. Не могла остановиться. Господи, меня просто накрыла эйфория.

У Хелены не было рака. И на этот раз у нее не было рака.

Несколько счастливых недель спустя она заметила проблемы с желудком. Что это – симптом? Может быть, так проявляется рак поджелудочной железы?

Хелена попросила своего парня погуглить. Парень сказал, что нет, при раке поджелудочной железы стул становится желтым. В тот же день Хелена позвала в туалет своего взрослого сына. Кал разве не желтый? Канареечно-желтый, ответил сын.

Парень Хелены нагуглил еще один диагностический критерий. Кал должен быть маслянистым. И плавать на поверхности. Сын Хелены еще раз наведался в ванную и подтвердил ее подозрения: какашки были маслянистыми и плавали.

Начался новый цикл отчаянных телефонных звонков, визитов в разные государственные клиники, трат на частные клиники и анализы. Кончилось все очередным подтверждением того, что Хелена здорова.

– Я обнаруживаю у себя какой-нибудь симптом и словно несусь по автостраде вперед. Единственное, что мне помогает, – это чтобы врач подтвердил, что я ничем таким не больна. Странное чувство: как будто у тебя мотор внутри. Все равно что внезапно оказаться в глубокой депрессии.

За раком поджелудочной железы последовали температура, которая никак не спадала, и рак лимфоузлов.

Потом боли в челюсти и рак горла.

За раком горла пришел черед болей в животе и рака толстой кишки.

Той осенью Хелена потратила в частных клиниках 20000 крон. Она уговаривала пропустить ее без очереди, лапароскоп осматривал ее внутренности; она делала гастроскопию без анестезии, отправляла родинки на анализ, выясняла, в какой лаборатории анализы сделаны, и убеждала сообщить ей результаты по телефону, хотя это было и против правил.

Потом были синяки и рак крови…

– Но ведь так все и начиналось! Господи, просто сил нет.

Когда Хелене было восемь лет, она мало знала о болезнях и не боялась смерти. Она училась читать.

– Помню, как прочитала в газетном анонсе слово «рак». Может, все началось с того слова, а может, и нет. Помню, что примерно тогда же я как-то ночью по-настоящему поняла: вечность существует. Меня накрыла паника. Я несколько дней не могла успокоиться. Мне почему-то казалось, что рак и вечность связаны.

Хелена легла в кровать и крепко прижалась лицом к подушке, а потом пошла в ванную и посмотрелась в зеркало. Есть синяки? У тех, кто болен раком крови, синяки появляются легко. Может, надо было надавить сильнее?

Хелене приходится держать себя в руках. Когда она слышит или читает что-нибудь о раке, то запоминает каждое слово.

– Мозг становится большой губкой, я впитываю всю информацию до капли. Мозг как будто разбухает.

Год назад Хелена решила ограничить потребление информации. Она, по ее словам, слишком ипохондрик, чтобы сидеть в гугле. Если она не прекратит, то вообще переселится в больницу.

– И сейчас, если мне что-то нужно, я прошу погуглить своего парня или сына. Потому что сама просто не в состоянии это делать.

Чего мы с Хеленой оба не понимаем, так это почему ее беспокоит именно рак. К симптомам других заболеваний она относится более чем легко. Во время нашего разговора Хелена рассказывает, как один врач констатировал у нее сердечную аритмию и отправил на обследование. Еще она рассказывает, как в течение нескольких недель то и дело падала в обморок из-за вестибулярного синдрома. Хелена достает телефон и показывает мне совсем свежий снимок, на котором верхняя часть ее тела покрыта ярко-красной экземой.

Все это ее не пугает.

– Почему вас так пугает именно рак? – спрашиваю я.

– В раке есть что-то ужасно мерзкое. Наверное, поэтому я… Какая-то грязная болезнь.

Хелена еще до нашей первой сессии сказала мне, что страдает ипохондрией, или, как ее еще называют, «тревожностью, связанной с вопросами здоровья». Но каждый раз симптомы заставляют ее сомневаться, что она ипохондрик. Конечно, ипохондрия существует, но существует и рак. Пока Хелена лечилась от тревожности, ее мать легла в больницу с раком легких. Рак действительно бывает. Когда Хелене кажется, что родинка – это меланома, не исключено, что это просто проявление ее ипохондрии. Но ведь есть риск, что у нее действительно рак. Откуда ей знать, рак это или нет?

Определить невозможно.

Паранойя никак не связана с тем, следят за нами в действительности или нет; мучительные мысли о страшных вещах не защищают нас от страшных вещей; так и ипохондрия не снижает риска заболеть.

Рациональность риска

Социология риска концентрирует свое внимание на двух вопросах: как создаются риски и как риски воспринимаются. Цивилизация сыграла свою роль на обоих уровнях.

Доисторические кочевники, например, не страдали от инфекционных заболеваний так, как мы, современные люди. Так было отчасти потому, что они жили небольшими группами, селившимися далеко друг от друга, и редко собирались в более крупные сообщества (своего рода естественная самоизоляция на уровне группы), а отчасти потому, что единственными животными, которые обитали рядом с ними, были собаки. Большинство случавшихся в истории цивилизации пандемий, от Черной смерти до туберкулеза и атипичной пневмонии, происходят от так называемых зоонозов – инфекционных заболеваний, возникающих при тесном контакте человека с животными. В этом смысле сельское хозяйство тоже представляет собой риск для здоровья, следствием которого является сокращение ожидаемой продолжительности жизни[262].

Колонизация всего мира европейцами имела далеко идущие последствия. Многочисленные смерти представителей коренного населения были спровоцированы в первую очередь инфекционными заболеваниями. Только в Америке коренное население за два столетия сократилось более чем на 90 процентов[263].

Цивилизация создает новые риски и сокращает старые. Но самое большое изменение касается второго вопроса, которым занимается социология риска: как мы воспринимаем риск и как мы его оцениваем. Микроскопы, рентгеновские аппараты и лапароскопы – вся эта аппаратура помогает нам увидеть то, что раньше было невидимым. Научные открытия сообщают нам, в отношении чего нам следует проявить бдительность.

Хелена бдительна. Она – часть расколдованного мира причинно-следственных связей. Провидение никак не вмешивается в устройство вещей. Мертвые обломки могут под влиянием безжалостных законов в любой момент сложиться в новую, страшную инсталляцию. Бога, который отвечал бы за результат, не существует. Хелена сама должна проследить, чтобы путаница причинно-следственных связей была диагностирована, обработана, сведена к минимуму и направлена в другое русло.

Тут есть одна сложность: Хелена слишком рациональна в оценке рисков. На ее стороне наука. Каждый раз, замечая какой-нибудь симптом, она задает себе два главных вопроса, с которыми стоит подходить к оценке рисков.

Первый: насколько это вероятно? И второй: насколько это опасно?

Не исключено, что когда-нибудь нам поставят диагноз «рак». В Швеции примерно треть населения страдает этой болезнью в той или иной стадии[264]. Рак опасен, это одна из самых распространенных причин смерти в странах с высоким уровнем дохода.

Статистика подтверждает опасения Хелены. Но почему ее рациональность сдает позиции, когда речь заходит о других рисках? Почему Хелена не встревожилась, когда врач забеспокоился по поводу ее ЭКГ? Сердечно-сосудистые заболевания долгое время собирали, да и сейчас собирают самый большой урожай смертей в Швеции[265].

Хелена сознает, что она непоследовательна. Вообще-то она все понимает. И знает, что могла бы тревожиться еще много о чем, но о других опасностях она даже не задумывается.

Всякий раз открывая газету, Хелена на каждой странице сталкивается с тем, что могло пойти не так или пошло не так. Терроризм, насилие, эпидемии, жилищный кризис, ожирение, наплыв беженцев, безработица, сегрегация, экологическая катастрофа, убийства, крах фондового рынка, валютный кризис, экстремизм, война.

Все эти опасности реальны, журналисты их не придумали, но они Хелену не тревожат. В этом и заключается непоследовательность: среди всех вероятных опасностей, о которых она слышит ежедневно, Хелена зациклилась на одной. В этом смысле она несколько отклоняется от нормы, но у большинства людей существует искаженное представление о реальных причинах смерти[266]. В экспериментах, исследовавших восприятие риска, участников просили угадать, насколько велик риск умереть по той или иной указанной причине. Среди прочих результатов обнаружились и такие:

80 процентов участников считали, что в результате несчастных случаев умирают в два раза больше, чем от инсульта, хотя от инсульта людей умирает вдвое больше, чем от всех несчастных случаев вместе взятых.

• Предполагается, что от несчастных случаев погибают примерно столько же людей, сколько и от болезней. На самом деле болезни являются причиной смерти в 18 раз чаще.

• Считается, что торнадо вызывают больше смертей, чем астма. На самом же деле астма, по сравнению с торнадо, убивает в 20 раз больше людей.

Тот факт, что мы осведомлены о рисках, не означает, что мы отдаем себе отчет в масштабах реальной опасности. Отчасти это связано с тем, на какие риски наши журналисты и политики предпочитают обращать внимание общественности.

Пример: мы можем пострадать от нападения террористов, но в странах с высоким уровнем дохода риск терроризма очень низок. Ежегодно в результате действий террористов погибает в среднем один человек на миллион. В США, стране, которая вкладывает больше всего ресурсов в защиту от терроризма, риск еще ниже. В среднем в период с 1970 по 2013 год на четыре миллиона жителей приходилась одна смерть (в эту статистику входят и жертвы 11 сентября 2001 года)[267]. Для сравнения: риск утонуть в ванне более чем в два раза выше. Имеющаяся статистика также показывает, что от столкновений автомобилей с оленями умирает в два раза больше людей.

Так почему же большинство из нас слыхом не слыхали об этих рисках? Разве жертвы, утонувшие в собственной ванне, не должны привлекать внимание СМИ вдвое чаще, чем терроризм?

Разница тут, конечно, есть.

Во-первых, терроризм – это всегда истории. Тут вам и злодей, и невинная жертва. В терроризме есть доля тайны, у него часто бывает политический подтекст. Утонуть же в ванне можно внезапно, и это происшествие на грани абсурда. Виноватых нет. Даже рак с его главными темами – лечение и прощание – позволяет создать более яркий нарратив. И хотя информирование населения о безопасных способах принятия ванны могло бы спасти больше жизней, чем закачивание ресурсов в борьбу с терроризмом, утонуть в ванне считается более естественным несчастным случаем.

Далее, терроризм связан с ментальными образами: хаос, кровь, взрывающиеся здания и фрагменты тел, мертвые дети. Трудно представить себе ужасы терроризма в полной мере, но благодаря фильмам и новостным репортажам у большинства из нас в памяти достаточно образов, чтобы знать, с чего начать. Так же и человек, умирающий от рака, – уже готовый, понятный образ.

Несчастные случаи в ванне остаются относительно абстрактными. Конечно, можно создать соответствующие образы и сделать единичные случаи смерти в ванне ярче. Но зачем кому-то ломать голову над ярким изложением подобных историй? Что принесут рассказчику его труды?

Терроризм – это риск, который связан со структурами власти общества. Он стимулирует экономику. Он создает рабочие места и условия для развития. Существует целая научно-исследовательская отрасль, занятая вопросами предотвращения террористических атак, военная промышленность существует, чтобы нейтрализовать врага, системы наблюдения производятся, чтобы врага обнаружить, а военная техника и боеприпасы – чтобы защититься. Политики же превратили борьбу с терроризмом в инструмент победы на выборах.

Несчастным, утонувшим в собственных ваннах, не хватает ни спонсоров, ни общественной поддержки.

Какой бы популярный и любимый народом риск ни оказался в центре нашего внимания, мы можем заметить, что любой из них тесно связан с историями, образами и силой. Это не значит, что наши представления о риске – идеальное отражение структур власти общества. Скорее, риски, привлекающие наше внимание, есть результат борьбы, в которой свою роль играют вероятное и очевидное.

Нередко риски противопоставляют друг другу, подкрепляя их мощными нарративами и бьющими в цель иллюстрациями. То, что мы изначально считали банальностью, можно преувеличить, придав этой банальности статус чего-то, от чего зависит жизнь.

Последние 50 лет между педагогами идет нешуточная война из-за того, как лучше учить детей читать. В одном лагере – сторонники фонетического подхода, когда детей учат читать слова вслух побуквенно. Другой лагерь состоит из приверженцев системы, при которой детей учат расшифровывать слово целиком с самого начала; такой подход известен как орфографическая обработка. Оба лагеря критикуют друг друга, так как считают, что педагогический подход другой стороны ставит под угрозу не только способность ребенка к чтению, но и само здоровье.

Так, один американский невролог писал, что метод, подразумевающий произнесение слов вслух, наносит детям «эмоциональную травму» и подвергает их «потенциальному эмоциональному и психологическому стрессу». Другой педагог, стоящий на тех же позициях, описывает такой подход как «почти насилие». Исследователи из другого лагеря уподобляют метод чтения целыми словами педагогическим приемам, направленным на «разрушение невинного» в ребенке. При слишком быстром расшифровывании слова существует риск «погубить надежды, а возможно, и ментальное здоровье детей, ставших жертвами столь частых проблем с чтением»[268].

Иногда «победа» одной из сторон в таких сражениях означает, что старые риски тут же оказываются преданы забвению. Темпы, с которыми происходят эти сдвиги, в последние годы еще ускорились. Поэтому некоторые занятия стали рискованными. Например, прием пищи: при изучении 50 ингредиентов, выбранных наугад из поваренной книги, обнаружилось, что 40 из них фигурировали в научных статьях как потенциально канцерогенные[269].

Столь невероятные расчеты, связанные с рисками, возникли неслучайно. Они – часть расколдованного взгляда на мир, который 400 лет назад заставил нас все чаще смотреть на жизнь как на перезвон причинно-следственных связей.

Риск и мораль

Когда цепочки причин и следствий указывают на нежелательный результат, мы имеем дело с риском. Но этому риску присущ элемент неопределенности. В отличие от машин, мы не можем с абсолютной точностью просчитать поджидающие нас опасности. Риск обычно определяется как вероятность того, что нежелательное событие произойдет. Он включает в себя неизвестное множество причин и результатов, и потому должен основываться не на механике, а на статистике.

Статистически риск есть всегда, хотя чудес и неоткрытых пока законов природы никто не отменял. Но вот мы установили, что риск существует. Что дальше?

У нас два варианта. Мы либо впускаем риск в свою жизнь, либо пытаемся свести его к минимуму.

Слово «риск» происходит от итальянского risicare – «отваживаться». Таким образом, этимологически слово «риск» связано с глаголом. Быть отважным означает рисковать, и долгое время риск считался делом героическим. Тиран Сиракуз Дионисий I Старший считал, что его положение как правителя висит на волоске. Когда его фаворит, Дамокл, захотел составить представление о царской жизни, Дионисий повесил над троном меч на одном конском волосе. Сила духа, позволяющая ежедневно осознавать присутствие в своей жизни такого «дамоклова меча», воспевалась со времен античности, когда легенду о нем записал римский политический деятель и философ Цицерон.

В какой-то степени этот героический идеал сохранился и по сей день, но в последнее время с ним конкурируют другие идеалы.

В глазах Магнуса ответственность стоит выше, чем мужество. Глядя на него, в это трудно поверить. Он производит впечатление человека веселого. Беззаботного и необремененного делами. И все же Магнус живет с постоянным чувством вины. С ощущением, что он, может быть, лишил кого-то жизни.

– Если я ухожу последним, то ловлю себя на мысли, что отвечаю за все, что будет происходить в доме, пока кто-нибудь не вернется. Я обхожу квартиру, пока не удостоверюсь, что все в порядке. Сейчас я проверяю телевизор, зарядные устройства для телефонов, выключен ли свет. Раньше мне приходилось выдергивать все провода и даже выкручивать лампочки.

Магнуса беспокоит, что вся электроника связана с риском самовозгорания. С другими же происходят несчастные случаи – то зарядное устройство для мобильного перегреется, то телевизор загорится. В новостях такое часто показывают.

Магнусу невыносимо думать, что телевизор загорится у него, а опасности подвергнутся другие живущие в доме люди. Как он может быть уверен, что опасности нет? А вдруг он забыл выдернуть тот самый провод?

Часто Магнус уходит из дома и возвращается, чтобы все проверить, иногда не по одному разу. На то, чтобы убедиться, что все в порядке, у него может уйти час. И все же уверенности в жизни Магнуса нет.

– Одно время я ходил по квартире и фотографировал, на всякий случай. Как на героин подсел. Потом постоянно смотрел на экран телефона. Фотографировал и думал, что делаю все правильно.

Магнус знает, что ему нужно как-то противостоять тревожности. Но игнорировать риск самовозгорания – значит подвергать других опасности пожара. Ему важно быть ответственным, а быть ответственным означает не подвергать себя и других опасности. Но избегая риска, он рискует растратить жизнь на бессмысленное поклонение контролю. У него та же проблема, что и у Хелены: какой из рисков несет большую опасность?

Тревога редко связана с каким-то одним риском. Ей присуща амбивалентность: мы сравниваем риски друг с другом. Противоречивых рисков может оказаться так много, что мы теряемся.

Так растерялся каменщик – фигурант дела, привлекшего внимание многих жителей Соединенного Королевства: двухлетняя девочка случайно убежала из яслей. Мужчина увидел, как девочка идет по дороге, но вместо того, чтобы остановиться и помочь ей, проехал мимо. «Она шла не прямо, – говорил он потом. – Она пошатывалась, и я все думал: „Может, вернуться?“»

Вскоре девочку нашли утонувшей в пруду.

На допросах в полиции мужчина объяснил, почему не остановился, чтобы помочь девочке. Он боялся, что кто-нибудь подумает, будто он пытается ее похитить[270].

Легко понять, почему каменщик поступил именно так; в наши дни многие мужчины десять раз подумают, прежде чем позвать незнакомого малыша к себе в фургон. Но этот случай демонстрирует, как нежелание рисковать порождает гораздо бо́льшие риски.

Когда общество в попытке избежать риска создает рискованные ситуации, на нас в итоге обрушивается девятый вал рисков. Немецкий социолог Ульрих Бек называет такой тип общества обществом риска. А британский социолог Фрэнк Фуреди называет подобное культурой страха. «Общество риска» и «культура страха» означают примерно одно и то же.

По словам Фуреди, благодаря осознанию риска страх из ряда источников распространился на все наше существование. Светские страхи простираются дальше, чем религиозные. Страх Божий сменился воображаемыми катастрофами. Угрызения совести уступили место просчитыванию риска. Раньше страх за свою жизнь был значимым, воспринимался как «страх божий»; теперь же культура страха черпает парадоксальную силу из представления о том, что страх – это нечто, от чего мы можем избавиться, приложив достаточно усилий.

Нашим попыткам бороться с риском нет предела, и зайти можно очень далеко. У Магнуса «альтруистическая» тревога, то есть тревога по поводу того, что пострадают другие, и именно этот вариант беспокойства возникает чаще всего. Одно из первых исследований в этой области показывает, что в более или менее больших семьях тревоги сводятся к тому, что пострадают дети.

Тот факт, что детей учат быть подозрительными – например, не разговаривать с незнакомцами, – обусловлен не только понятным беспокойством за них, но и восприятием других людей в качестве источника опасности. Страх можно измерить в активности детей, в том, насколько далеко от дома им разрешается гулять без присмотра. Всего за пару-тройку поколений это расстояние сократилось с нескольких километров до забора вокруг участка. Взросление в мире, который считается настолько опасным, что лучше держаться от него подальше, не способствует воспитанию мужества[271].

Фуреди замечает, что само по себе осознание проблемы страха помогает крайне мало. С тех пор, как была опубликована его первая книга о культуре страха, сама «культура страха» описывалась как риск для общества. По большей части обсуждение сводится к стремлению новостных СМИ фокусироваться на опасностях и катастрофах. Для такой критики есть все основания. Люди в возрасте от 55 до 74 лет больше всего боятся стать жертвой преступления, хотя в действительности у них меньше всего шансов стать жертвой преступников; этот парадокс трудно объяснить без ссылок на СМИ[272].

Исследователи средств массовой информации и коммуникаций обнаружили, что СМИ, повествуя о рисках, способствовали раздуванию наименее рациональной части – той, которая не имеет ничего общего с вероятностью: нарративов и образов, связанных с риском. Радикальнее всего это проявилось в искажении того, как мы воспринимаем опасность. Как правило, у нас бывает весьма смутное представление о вероятности катастрофы, но ее возможность – жуткие образы – могут полностью завладеть нашим воображением[273].

Пытаясь оспорить этот анализ риска, норвежский философ Ларс Свендсен говорил: вероятность того, что ребенок будет убит незнакомцем, настолько мала, что ее следует игнорировать. «Случается, что ребенка убивает незнакомец, но такие ужасные трагедии происходят крайне редко, поэтому вряд ли стоит формировать отношение ребенка ко всем незнакомым людям, опираясь на столь малую вероятность»[274].

Тот факт, что многие продолжают воспитывать детей, исходя из представлений о риске, объясняется нашей способностью к воображению, способностью представлять себе подобные трагедии.

Не последнюю роль здесь играет саморефлексия. Мы уже знаем, что наша рациональность в оценке рисков оставляет желать лучшего. Мыслительные процессы происходят не в сфере бессознательного. Мучительно осознавая иррациональность наших тревог, образов и навязчивых мыслей, мы ищем помощи. И довольно скоро ее находим, благо ряды экспертов продолжают множиться.

Проблема тут всего одна: даже эксперты могут ошибаться, что видно по большому количеству вопросов, по которым у них нет единого мнения. Во время пандемии коронавируса менее ограничительный шведский подход (при котором, например, не закрывались школы) подвергли резкой критике многие эксперты как в Швеции, так и в других странах. И все же ограничения, на которые пошла Швеция, с исторической точки зрения были строгими. Когда в 1957 году по миру гулял «азиатский грипп», никаких мер, подобных тем, что мы видели в 2020 году, принято не было, хотя это была самая настоящая пандемия, которая унесла много молодых жизней; число умерших оценивается в два миллиона человек во всем мире[275].

Когда начал распространяться Covid-19, перед нами снова встал вопрос, что хуже: болезнь или лекарство? Эксперты разошлись во мнениях. Некоторые указывали, что такие ограничения, как карантин и закрытие предприятий, приведут к финансовому кризису. Поскольку безработица и бедность тесно связаны со злоупотреблением алкоголем и повышением уровня самоубийств, существовал риск, что радикальные меры, предпринятые для сдерживания коронавируса, приведут к росту смертности по другим причинам.

С другой стороны, были и те, кто указывал, что причинно-следственная связь кризисов и смертности не столь очевидна. Часто во время тяжелых кризисов, как я уже упоминал, отмечали падение смертности: уровень стресса снижался, а несчастные случаи происходили реже. Согласно некоторым исследованиям, наше здоровье страдает именно в периоды активного экономического роста, поскольку мы больше работаем и больше загрязняем окружающую среду. Однако подобные взаимосвязи, по-видимому, работают не для всех кризисных периодов и этапов экономического роста. Так как же эксперт может знать, когда причинно-следственная связь существует, а когда – нет?[276]

Независимо от того, сколько умов трудится над взвешиванием рисков и их взаимной оценкой, обычно мы начинаем видеть причинно-следственную связь лишь задним числом. Так, после терактов 11 сентября в аэропортах по всему миру ввели меры безопасности, целью которых было спасение человеческих жизней. Как следствие, билеты подорожали, а рейсы стали задерживаться чаще. Многие из тех, кто раньше летал на короткие расстояния, пересели в машину. Поскольку езда на автомобиле сопряжена с бо́льшим количеством рисков, чем путешествие самолетом, число дорожно-транспортных происшествий со смертельным исходом выросло. По оценкам, через десять лет после 11 сентября 2300 американцев погибли на дорогах вследствие усиленных мер авиабезопасности. Погибших на дорогах оказалось почти столько же, сколько жертв терактов. Неудачные последствия попыток справиться с рисками могут быть и более явными, что можно констатировать на примере эпидемии холеры, разразившейся в 1991 году в Перу. Более 700 000 человек заболели и тысячи умерли после того, как правительство решило прекратить хлорирование питьевой воды. Причина – обнаружение у хлора умеренно канцерогенных свойств[277].

Несчастья такого рода еще не привели к переоценке нашего подхода к риску. Иногда в научной среде ведут дискуссии об охранной функции риска, но политики утверждают, что мы должны тщательно отслеживать потенциальные опасности. Вместо того, чтобы попробовать относиться к окружающему миру как-то иначе, нам следует как можно лучше контролировать риски, а также риски, возникающие, когда мы стремимся этих рисков избежать. Это «следует» не основано на расчетах или научных данных; так нам велит культура.

Оптика риска

Риск меняет наше восприятие мира. Для человека с ожирением жир на животе – это не просто скопление плоти. Жир указывает на нашу суть, он демонстрирует, кто мы на самом деле. Жир всегда имел некоторое символическое значение, но то, как он обрастает смыслами в наши дни, могут объяснить только связанные с ним риски.

Жир является достаточным основанием для того, чтобы близкий родственник, врач или прохожие на улице сочли себя вправе выносить суждения о вашем образе жизни. Жир оказывает влияние на то, как к вам относятся другие и что думаете о себе вы сами. Он создает оптику для восприятия[278].

Не имеет значения, насколько что-то вероятно или опасно. На протяжении всей истории люди, похоже, больше беспокоились о том, что вызывало у следующих поколений смех, одновременно глядя сквозь пальцы на действительно серьезные вещи.

В конце XIX века у жителей Швеции причин для тревоги было более чем достаточно. Люди умирали в нищете. Средняя продолжительность жизни едва достигала пятидесяти лет. Страну опустошали эпидемии. Примерно каждый пятый ребенок умирал, не дожив до своего пятого дня рождения. Бедняков косила «голодная лихорадка». Право голоса имели лишь самые богатые члены общества. Все больше людей становились бродягами, чтобы впоследствии быть приговоренными к принудительным работам. За самые тяжкие преступления отрубали голову[279].

И все же многих заботили другие проблемы.

В книге – бестселлере 1905 года «Семейная жизнь мужчины» шведский врач и политик Вильгельм Вретлинд приводит письма, которые писали ему, надеясь на помощь, мужчины. Такое ощущение, что этих людей совершенно не трогает окружающая их смерть. Они думают о другом. Одного человека, например, мучает его привычка семнадцатилетней давности. Мужчина опасается, что «порок» подорвал его здоровье, и наблюдает у себя бесчисленные симптомы: «частые ночные поллюции», «слабость и потерю веса», «вялую дефекацию» и «нервные симптомы».

Мужчине, по его словам, почти тридцать пять, но он никогда не был женат и не вступал в половую связь с женщиной. Как и многие другие мужчины того времени, он опасается, что из-за своего безответственного поведения утратил способность к половому акту. Он хочет восстановить телесное здоровье, но не знает как. Водные процедуры? Бромид натрия? Гимнастика? Операция? Ему трудно даже писать о позоре, который он навлек на себя. «Порок онанизма» – вот все, что он в состоянии сказать[280].

Как могли риски, связанные с мастурбацией, тревожить этого человека больше, чем болезни, собиравшие в то время обильный урожай смертей? Неужели мысль о смерти в пути, по дороге из одной деревни в другую, пугала его меньше? Он не боялся умереть, застряв зимой в лесной глуши из-за сломавшейся повозки? Или оцарапаться о гвоздь и стать жертвой столбняка? Разве реальные риски не должны были послужить для него прививкой от рисков воображаемых?

Стоит помнить, что у автора письма есть союзник: наука. И не только. На протяжении 250 лет и христиане, и философы Просвещения, включая Вольтера, Руссо и Канта, осуждали это занятие – не столько как что-то безбожное, сколько как вредное для здоровья.

По сравнению с другими медицинскими рисками риски, связанные с мастурбацией, о которых врачи впервые заговорили в XVIII веке, надолго захватили умы людей. Среди медицинских рисков они отнюдь не самые абсурдные. В XIX веке на медицину сильно повлияло представление о том, что затхлый и влажный воздух может послужить причиной болезней или эпидемий. Так называемое «смешение рас» изучали генетики XX века, и считалось, что дети, родившиеся в смешанных браках, могут страдать чем угодно, от психических заболеваний до преступных наклонностей. Не далее как в 2000 году 41 процент электората Алабамы проголосовал за сохранение последнего в США запрета на «interracial marriage»[281].

Известно немало историй и поверий, иллюстрирующих рискованность мастурбации. В своей книге доктор Вретлинд, получивший международное признание в качестве эксперта в этой области, перечислил все недуги, которыми может страдать мужчина-онанист: серая бледность, мутный взгляд, мешки под глазами, сутулость, холодные руки и ноги, прыщи, холодный пот, аритмия и сморщенные яички. «Даже самый член может отсохнуть», – подчеркивает он. Однако, будучи эмпириком, теории XVIII века об атрофии костного мозга он отверг[282].

С помощью безупречных статистических данных Вретлинд показывает, что до 11,28 процента «идиотов», поступивших в шведские лечебницы, сошли с ума в результате мастурбации. Одни не выдержали страданий, другие в отчаянии отрезали себе яички лезвием рубанка.

«Смогу ли я когда-нибудь вступить в брак?» – вопрошает у Вретлинда автор письма.

Пока нет, отвечает Вретлинд. Во всяком случае, «по крайней мере, в ближайший год». Весь этот год мужчина должен воздерживаться от вещей, которые могут оказаться для него испытанием, – иными словами, от всего, что имеет отношение к сексу, а также от бодрствования по ночам и от неумеренности в еде и питье. Ему следует регулярно выполнять обычные предписания: сидячие ванны, лечение холодной водой, гимнастика; возможно применение пузыря со льдом, чтобы предотвратить ночное семяизвержение[283].

Макс Вебер явно был не единственным, кого на рубеже веков тревожили подобные проблемы.

Самые поразительные письма приходят от расстроенных родителей, обнаруживших, что их малыши – онанисты. По словам одной матери, ее сын начал осквернять себя всего пяти месяцев от роду. Вретлинд, с холодным взглядом ученого, объясняет, как новорожденный может проделывать что-то, что требует настолько развитой моторики:

Перевернувшись на спину, мальчик с истинной страстностью скрестил ножки и надавливал на оказавшийся между ними член, пока орган не начал напрягаться. Дыхание участилось, щеки покраснели, а заблестевшие глаза приобрели застывшее выражение[284].

Подозрения цвели буйным цветом и среди взрослых. Одно из самых известных обвинений исходит от композитора Рихарда Вагнера. Когда его дружба с Фридрихом Ницше начала увядать, он связался с врачом Ницше, чтобы тот объяснил, чем лечить мигрени Ницше и его проблемы со зрением. Вагнер писал в письме, что видел других людей с такими же симптомами, и что «с большой долей уверенности я пришел к выводу о том, что они являются результатом самоосквернения».

В ответ врач подтвердил, что Ницше, несмотря на отпирательства, скорее всего, онанист, но что ему будет трудно помочь, «учитывая известное упорство порока»[285].

Многое указывает, что Ницше узнал об этой унизительной, хотя и ведшейся из лучших побуждений, переписке. Некоторые исследователи его творчества отмечают, что эстетические разногласия, вероятно, были не единственной причиной, по которой дружба Ницше и Вагнера превратилась в неприязнь.

Из симптомов, описанных врачами вроде Вретлинда, явствует, что именно в течение долгого времени было, вероятно, наиболее очевидным риском, связанным с мастурбацией: риск впасть в беспокойство. «Онанизм порождает в них настоящую, сильнейшую ненависть к себе, – пишет Вретлинд о своих пациентах. – Их меланхолия часто столь сильна, что они ничего не хотят, кроме как избавиться от бремени жизни»[286].

То, что вчера считалось погибелью, сегодня – добродетель: в 1968 году мастурбация как патологическое поведение была исключена из Американского диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам. В наши дни медики единодушны: это здоровое и безопасное занятие (не в последнюю очередь потому, что практикующий избегает всевозможных венерических заболеваний). Эпидемиологические исследования показывают, что мастурбация может укреплять иммунную систему, а у мужчин снизить риск рака простаты (такой эффект, согласно упомянутому исследованию, наступает при не менее чем 21 эякуляции в месяц)[287].

Способность риска расколдовывать мир вплоть до территории самоубийства не обязательно должна корениться в реальности. Образы и нарративы остаются активными составляющими, даже когда мы задумываемся о вполне реальных рисках, вроде того, что далеко зашедшее ожирение может привести к смерти или что ребенок может умереть от какой-нибудь болезни.

Все может быть иначе. Тот факт, что мы выявили риск и решили что делать, вовсе не означает, что он непременно обрушится на нас всей тяжестью. Позволить риску «одержать верх» – это куфунгисиса, болезненное многодумание; это увязание в контрафактном мире мыслей ценой отказа от реального здесь и сейчас.

Здесь кроется и связанное с риском освобождение.

Вопросы о том, чего мы хотим от жизни, заменяются риском как необходимостью. Наша собственная воля упраздняется. Нам больше не нужно думать. Особенно очевидно это проявляется в сфере политики.

Риск в политике

В 1944 году, вскоре после освобождения Парижа, Жан-Поль Сартр так изложил свои мысли по поводу Второй мировой войны в американском журнале The Atlantic: «Никогда мы не были свободнее, чем во время немецкой оккупации»[288].

Мысль Сартра состояла в том, что оккупация освободила французов от необходимости раздумывать над собственной жизнью. Единственно правильным делом стало сопротивление, привлекшее под свои знамена всех мыслящих людей. Оккупация оказалась тем внешним обстоятельством, которое позволило сосредоточиться на практических аспектах действия. Не столько на зачем, сколько на как.

В жизни все бывает так просто лишь в исключительных случаях. Мы далеко не всегда с уверенностью можем сказать, что правильно, а что нет. Нормы или вообще отсутствуют, или они противоречат друг другу. Наша воля крутится, как стрелка компаса на Северном полюсе. Мы вынуждены продвигаться наугад и сталкиваемся с неопределенностью, которая иногда длится всю жизнь.

Чтобы выдержать эту неопределенность, нужны силы. Нужна способность жить в условиях, при которых нет ничего конкретного. Но как быть человеку, не сумевшему прокачать этот навык?

По той же причине, по какой структурированная среда на рабочем месте может ощущаться как менее напряженная по сравнению с хаосом семейной жизни, почти все политики сейчас ищут внешнюю необходимость – что-то, что будет подталкивать решения в определенном направлении. Удивительно, но наши представления об идеальном обществе нечасто оказываются темой политических дебатов. Нет, политика в наши дни больше занята попытками не дать какой-то области жизни полететь ко всем чертям. В результате чистилище, которое уже имеет место на земле, редко обсуждается с тем же пылом, с каким обсуждаются вероятные будущие катастрофы.

Но и тут возможна альтернатива. Тема этой книги – то, как мы себя чувствуем, – тоже может способствовать изменениям. Тот факт, что каждый шестой человек в США и Швеции принимает тот или иной психотропный препарат, а многим другим просто плохо, мог бы стать главной темой политических дискуссий. Да, некоторые политики подчеркивают, насколько важно сделать психиатрическую помощь более доступной, но и только. Однако вопрос о том, почему люди вообще так плохо себя чувствуют, странным образом не обсуждается.

Несколько лет назад было сделано открытие, касавшееся психотропных препаратов; и в тот раз политики действовали решительно. Поскольку и седативные средства, и антидепрессанты проходят через человеческий организм и в конечном итоге попадают в грунтовые воды, группа шведских ученых сочла уместным изучить, как концентрации лекарств, обнаруженные в ручьях и реках, влияют на обитателей водоемов. Выводы оказались поразительными. Даже при низких концентрациях противотревожного препарата оксазепам[289] окуни становятся не в меру самоуверенными и жадными, а антидепрессанты типа циталопрама[290] лишили трехиглую колюшку и рыбок данио аппетита и плохо сказались на способности к размножению[291].

Правительства всего мира вкладывают в решение этой проблемы много средств. И дело даже не в том, что люди, судя по всему, чувствуют себя настолько плохо, что нуждаются в медикаментозной поддержке. Если существует риск того, что у животных нарушится свойственное их виду поведение, под угрозой оказывается уже равновесие экосистемы. Перед лицом такой катастрофы политики могут действовать исходя из требований, обусловленных опасной ситуацией.

В этом и есть суть политики, основанной на учете риска: всегда видеть в будущем худшее.

Дисбаланс экосистемы угрожает биологической основе нашего существования. Никто не сомневается, что предотвратить надвигающуюся экологическую катастрофу крайне важно. Но тот факт, что людям плохо – это катастрофа, которая уже произошла, и с этой катастрофой мы, по-видимому, можем жить. Поэтому сейчас в центре внимания – предотвращение грядущих бедствий: строительство очистных сооружений поможет удалить медицинские препараты из питьевой воды[292].

Независимо от дебатов и того, какой вопрос обсуждают находящиеся у власти политики, аргументация, в соответствии с принятой сейчас практикой, была направлена против риска. Политика стала, по выражению немецкого философа Юргена Хабермаса, «негативной». Она – средство исправления постоянных (как кажется) системных багов. Контрафактное мышление, вопросы о том, что могло бы быть, – дальше дело не идет.

Мы способны представить себе множество путей, которые могут привести к краху общества, но когда мы пытаемся представить себе, как может выглядеть более развитая демократия, воображение нас подводит. В этом суть так называемой «постполитики» – бюрократизированного управления тем, что есть. Так как управление рисками сводится к предотвращению будущих несчастий, политика становится фундаментально консервативной[293].

Новым здесь является не столько существование этой консервативной политики, сколько ее всеохватывающие масштабы. Раньше политике, учитывающей риски, бросала вызов политика, не боявшаяся рисков, что в значительной степени сглаживало это напряжение. Сейчас вопросы минимизации рисков актуальны даже для правых популистских правительств. Политические «право» и «лево» во многом определяются тем, какой риск представители политического течения считают более существенным.

Если взглянуть на некоторые политические реформы, проведенные ранее радикалами, то мы увидим, что их аргументация отличалась от той, к какой сторонники реформ прибегают сегодня. Постепенное расширение избирательных прав, наделение правом голоса женщин, бедных и людей с низким уровнем дохода, получателей социальных пособий и в 1989 году людей с ограниченными интеллектуальными возможностями является примером реформ, проводимых вопреки рассчитанным рискам. С каждым расширением избирательного права, трудового права, системы социального обеспечения оппоненты-консерваторы предупреждают о рисках политического вырождения и плохого управления. И тем не менее, эти реформы все же были проведены. Не потому, что в качестве контраргумента приводился другой риск. Предполагалось, что реформы этически значимы сами по себе – чего бы они ни стоили[294].

Со временем даже тоска по неизвестному «неместу» (слово, от которого произошло слово «утопия») переплелась со страхом гибели. Настолько, что утопия оказалась в тени риска и стала сводиться – часто самими утопистами – к мерам защиты от будущих кризисов. Эта тенденция очевидна уже у Маркса, у которого к концу жизни развилась одержимость присущим капитализму саморазрушением. Коммунизм, по мнению Маркса, был не просто утопией; он был «исторической необходимостью», такой же, как капитализм в прошлом[295].

В последнее время загрязняющие природу ядовитые вещества, риск атомной войны и самоуничтожения человечества придали утопии флер необходимости. Сейчас, когда я пишу эту книгу, большинство утопических представлений общества проистекают из многочисленных – и более чем реальных – рисков глобального потепления.

Никто не сомневается, что серьезное отношение к этим рискам вполне разумно. Риски существуют, и мы делаем все возможное, чтобы справиться с многими из них. Эта книга тоже частично основана на анализе рисков, например, риска проблем с психическим здоровьем. Хотя некоторые считают, что в некоторых случаях эффективнее обращаться к страхам людей, чем к их желанию изменить ситуацию[296].

Но вот что удивительно: риски, которым в деле организации общества придается значение реальных, в действительности редко угрожают нашему существованию. Глобальное потепление действительно продолжается, и для его остановки мало что делается; это факт, о котором писали и который анализировали в многочисленных отчетах и научных статьях. Этот риск не замалчивают. В нем есть и нарративная часть, и эффектные образы (таяние ледяных шапок на Северном полюсе, затопление прибрежных зон, засуха и голод). Причины, по которым общество до сих пор не мобилизовалось для борьбы с этим риском, остаются загадкой для социологии и сами по себе являются обширным полем для исследований. Здесь можно выделить как минимум три опасности, связанных с политикой, основанной на неприятии риска.

Риск № 1: Очарование гибели. Когда нас предупреждают о грядущем апокалипсисе, предполагается, что бедствия вызывают ужас. Этот момент стоит обсудить. Я начал свою книгу с общемировой статистики по депрессии и тревожным расстройствам, а также с данных о том, сколько людей серьезно подумывают о самоубийстве. Обращение к страху и вине подразумевает, что людей вполне устраивает их жизнь, но что, если это не так? Истории о крушении мира хорошо продаются, они часто бывают развлечением, не в последнюю очередь в фильмах для семейного просмотра. Гибель земли – тема кукольных спектаклей, балетов и опер. Преступность и терроризм не вызывают у людей ничего, кроме ужаса, а вот разрушению присуще известное очарование. Видимо, многочисленные социологи и философы оказались правы: гибель земли стала, по крайней мере отчасти, завершающей нотой, которую с нетерпением ждут, – пластырем, который неприятно, но нужно содрать, чтобы долгожданные перемены, какие бы они ни были, наконец настали.[297]

Риск: № 2: Этика уступает место расчету. Едва риск выявлен, начинается охота за подходящим контраргументом. Он не обязательно должен быть политическим, не обязательно должен включать в себя какие-нибудь крупные социальные реформы. Для борьбы с глобальным потеплением в качестве технических решений могут подойти возобновляемые источники энергии и атомные электростанции. Те, кто вздумает утверждать, что единственным решением является другой тип общества, столкнутся с тяжестью доказательств: им предъявят технологические достижения, которыми располагает капитализм, и благодетельное вмешательство государства. Обсуждение сразу переходит в техническую плоскость, что приводит нас к Риску № 3[298].

Риск: № 3: Риск против риска. При попытках оптимальным образом справиться с риском катастрофы каждая предлагаемая мера сама подвергается анализу на предмет риска. Тем, кого не устраивает консервативная политика, сложно выиграть в ситуации «риск vs риск», потому что любые крупные структурные изменения – это шаг в неизвестность. В математических расчетах риска скромные меры всегда выглядят лучше. Пример – математическая модель американского экономиста Уильяма Нордхауса, позволяющая оценить, насколько глобальное потепление и политические попытки бороться с ним рискуют «затормозить» экономику. Эта модель, за которую Нордхаус в 2018 году был удостоен Нобелевской премии по экономике, по сути сводится к калькуляции ущерба, в который может вылиться выполнение задач по поддержанию тех или иных температур. Нордхаус основывался на предположении о том, что, возможно, лучше пожертвовать прибрежными зонами и некоторыми видами флоры и фауны, чем затормозить экономический рост. Этическая рефлексия сводится к подсчету цифр, в котором всегда побеждает предложение оставить все как есть.

Самореализующиеся риски

Хелена ест бутерброд с сыром. Ей удалось убедить кухню весьма изысканного ресторана, где мы с ней сидим, приготовить ей бутерброд. Она привыкла к такого рода переговорам и умеет просить о блюдах, которых нет в меню.

– Есть в моих приступах и кое-что хорошее, – говорит она. – При такой депрессии у меня ни на что нет сил.

Хелена выстраивает свою жизнь вокруг риска, и это позволяет ей выдохнуть. Ей просто надо пройти несколько этапов, после чего врач осмотрит ее грудь и скажет, что она здорова. Цикл отчаяния и освобождения. Приключение. Однако бывает, что Хелена беспокоится о болезни другого рода, и эта болезнь не дает ей столь отчетливого чувства освобождения.

– За последний год какие-то идиоты – я так говорю и в шутку, и потому, что они явно не в себе, – два раза назвали меня психопаткой. Как же было обидно. Как обидно. Даже говорить об этом не хочется.

Поскольку психопаты, согласно общеизвестной симптоматике, редко осознают свою психопатию, Хелена начала расспрашивать окружающих. Как вам кажется, я холодный человек? Может, я с кем-то жестоко обошлась, сама того не сознавая?

Человеку, заподозрившему у себя психопатию, придется пройти исследование посложнее скрининга, который выявляет рак легких. Если бы Хелена пошла к психологу и рассказала обо всех ужасах, которые она совершила, психолог мог бы и согласиться с тем, что она психопатка. Но как знать наверняка, если нет ни рентгеновских снимков, ни анализов крови, подтверждающих болезнь? Если пациентка может предъявить врачу только собственные слова?

Хелена уже переживала такое – в детстве, когда она положила свою морскую свинку на спину, чтобы заглянуть ей между ног.

– Мне было любопытно посмотреть, как она выглядит, – объясняет Хелена. – Ну, между ног. А потом мне показалось, что она обиделась.

Хелена корчит рожицу, пытаясь изобразить замешательство морской свинки.

– Ну то есть она смотрела на меня, как будто думала: зачем ты это сделала?

Хелене казалось, что она совершила насилие. Из-за истории со свинкой и разных ассоциаций она все лето не могла отделаться от мысли, что в глубине души она извращенка. Лишь после того, как Хелена, у которой голова шла кругом от тревоги, поделилась своими мыслями с подругой, они ее покинули.

Такого облегчения не смогла дать ей даже психолог, к которой Хелена обратилась за помощью по поводу своей шизофрении – если у нее была шизофрения.

– В начале каждой сессии я говорила ей: по-моему, я шизофреничка. А потом спрашивала: как вы считаете? Она отвечала: «Хелена, вы не шизофреник. Но вы запутались». И так каждый раз.

Время шло. Прогресса не было. Хелена не могла отделаться от мысли, что она шизофреничка, как бы психолог ни уверяла ее в обратном. Телесной болезнью управлять невозможно. Но при душевной болезни в зону риска попадали уже мысли и чувства.

Через полгода Хелена задала свой обычный вопрос: «Я – шизофреник?»

Психолог с отчаянием смотрела на нее.

«Не знаю, Хелена. Не знаю».

Как будто страх сойти с ума сделал Хелену сумасшедшей.

«Я» как риск

– Нет никакой любви. Эдипов комплекс есть. Страх кастрации. Влечение. Импульсы. Навязчивые мысли.

В голосе Анни печаль. Вот уже почти сорок лет как она живет с этой правдой.

– Нет любви – вот что меня поразило. И главное – нет бескорыстной любви. Настоящей любви, без желания доминировать, манипулировать, ранить или просто получать удовольствие от секса. Такой любви не существует.

В детстве Анни была очень одиноким ребенком; она даже предпочитала сидеть дома с родителями, чем играть с другими детьми. Причины предпочитать одиночество у нее имелись. Ничего особенного, просто она не хотела о них распространяться.

В конце концов родители Анни встревожились и отправили ее к психиатру; ей тогда было двенадцать лет. Решение само по себе правильное, как теперь думает Анни.

– Они сделали то, что должны были сделать. – Анни медленно произносит эту фразу по-французски, чтобы я смог ее понять. – Родители помогли мне поговорить с психиатром, чтобы я меньше тревожилась. Только вот в то время ничего, кроме психоанализа, практически и не было.

Дело происходило в Париже, в конце 1980-х годов. Когда Анни пришла к психиатру в первый раз, в приемной напротив нее сидели три человека. Анни заметила, что у них какой-то свой язык.

– Они как будто говорили на тайном языке. То, что говорили они, и то, что говорила я, явно значило разное.

Было решено, что Анни станет посещать сеансы психоанализа. Ей, ребенку, хватит и двух раз в неделю.

Анни вспоминает, какими болезненно мучительными были первые сеансы. Психоаналитиком оказалась красивая женщина лет тридцати-сорока. Стройная, с прямыми гладкими волосами. Анни напрасно ждала, что женщина как-то начнет разговор или хотя бы спросит девочку, как та себя чувствует. Психоаналитик молчала.

Эти длинные безмолвные минуты вводили Анни в состояние ступора. Слова застревали в горле. Ладони становились влажными от пота.

Спустя несколько исполненных нерешительности месяцев Анни поняла, что делать. Она начала готовиться к каждому сеансу. Запоминала свои наблюдения в школе, рассказывала, что произошло в классе. Время от времени делала паузу, чтобы психоаналитик могла вставить свой комментарий. Со временем Анни начала с нетерпением ждать этих бесед. Сеансы психоанализа походили на тренировку для ума. Анни нравилось рефлексировать, сомневаться в себе и понимать, почему другие поступают так или иначе. Когда Анни подросла и начала читать взрослые книжки, то обрела в лице своего психоаналитика великолепного собеседника. Анни взяла в библиотеке пару книг Зигмунда Фрейда; прочитанное показалось ей убедительным. Поняла она, конечно, не все, но то, что написанное понятно ее психоаналитику, определенно внушало уважение.

– В то время на мир смотрели сквозь призму психоанализа, это проявлялось даже вне терапии. И сегодня в повседневном языке есть слова и выражения, которые свидетельствуют о наследстве психоанализа. Эдипов комплекс, комплекс кастрации, дети с извращенными наклонностями. Помню, мы еще в школе узнали, что дети склонны к извращенному полиморфизму, потому что есть оральная стадия, анальная стадия и так далее.

Анни находилась в самом центре разоблачения всяких тайн. Но о своем одиночестве она не говорила. Нет; она наблюдала, как оно усугубляется. Анни нашла новые причины для тревоги, и у нее развились фобии, среди которых была и социофобия, как ее тогда называли. Анни казалось, что она не в состоянии не только играть с одноклассниками, но и просто смотреть им в глаза.

Ее психоаналитика это не интересовало. Вопросы о том, как Анни себя чувствует, так и не прозвучали. Красивую женщину, казалось, все меньше интересовала ее подопечная. Взгляд стал почти отсутствующим. С каждой выкуренной ею сигаретой туман в кабинете сгущался.

Анни вдруг подумала, что вообще-то она пришла сюда за помощью. Разве не следует возпользоваться этой возможностью?

После трех лет терапии Анни набралась смелости и рассказала об одной из своих настоящих фобий – гемофобии. Анни настолько боялась крови, что избегала уроков физкультуры и не хотела играть на школьном дворе. Когда она училась в третьем классе, учитель биологии показал документальный фильм о пересадке сердца. Во время часового фильма Анни на несколько минут накрыла паника, и эти минуты показались ей часами. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. После этого случая Анни стала бояться уроков биологии.

Этот рассказ тоже не вызвал у психоаналитика никакого интереса. Она, судя по всему, была раздражена, но когда начала комментировать признание Анни, ее мало-помалу наполнила энергия, какой Анни еще не видела. Она до сих пор дословно помнит, что сказала психоаналитик.

– Ты прекрасно понимаешь, почему боишься крови. Разве ты не поняла, что тебя тревожит? Это же так просто.

Она спросила Анни о том, рассматривала ли та когда-нибудь в зеркале свой половой орган. Анни ответила – нет, на что психоаналитик заявила, что в ее возрасте это ненормально. По словам психоаналитика, Анни боялась. Но чего?

– Ты сама знаешь, чего боишься: когда пенис мужчины набухает, мышцы напрягаются и становятся видны кровеносные сосуды. То же самое происходит и с тобой: к внешним половым губам приливает кровь. Твоя гемофобия – это подавленный страх секса.

Анни тогда было пятнадцать лет, она еще никогда, ни при каких обстоятельствах даже близко не подходила к мужскому члену. Она покраснела, щекам стало горячо. От смущения Анни не решалась поднять глаза и до конца сеанса оставалась в сильнейшем замешательстве.

Гемофобию оставили в покое. Анни, читая Фрейда, осознала важность снов и начала пересказывать психоаналитику, что принесла с собой ночь. Поначалу территория сновидений представлялась ей относительно безопасной. Но психоаналитик, похоже, уже проанализировала Анни до конца, причем обнаружила самые фантастические подтверждения своих выводов.

Однажды Анни изложила сон, действие которого происходило в больнице. Во сне ее окружали люди, из которых она знала всего одного, а именно – психиатра, которого посещала раза два в год. Психиатр разгуливал с двумя ведрами молока в руках; он спросил, не хочет ли Анни молока. Вот и весь сон.

На психоаналитика он произвел большое впечатление.

– Ты говоришь, что в ведрах было молоко, – сказала она. – А вдруг там было что-то другое?

Анни не поняла, что она имела в виду.

– Что еще бывает белым, кроме молока? – настаивала психоаналитик.

Поскольку Анни так и не поняла, о чем речь, ей прочитали еще одну лекцию о мужской сексуальности. Учитывая, что другая жидкость белого цвета – это сперма, сон более чем недвусмысленный. Анни возжелала – разумеется, подсознательно – спермы психиатра. Следовательно, она хотела переспать с ним.

– Все равно, что фильтр, в котором все становится негативом, – говорит Анни. – Особенно романтические отношения.

Вскоре любые слова Анни перестали иметь смысл. Все равно все дороги вели к фаллосу.

Ее более очевидные проблемы, от которых психоаналитик отмахивалась как от «симптомов», усугубились до такой степени, что девушке стало трудно выходить из дома. Поэтому первые два года обучения в университете прошли плохо. Анни перестала ездить на автобусе и в метро и начала пропускать психотерапевтические сессии. Это побудило психоаналитика предположить, что передвигаться по городу можно и на велосипеде.

Анни объяснила, что вид транспорта для нее не имеет значения, она боится покидать дом, потому что другие могут увидеть, что она сумасшедшая, потому что ее может накрыть паническая атака и она застрянет на месте. Если бы она могла, она бы с удовольствием села на велосипед. В детстве она очень любила кататься на велосипеде, но теперь это невозможно.

У психоаналитика нашлось другое объяснение нежеланию Анни садиться на велосипед. У велосипеда есть седло, а под ним – подседельный штырь. Наверняка этот штырь, расположенный столь замысловатым образом, и служит предметом волнения Анни?

После семи лет психоанализа у Анни начались проблемы со сном. Она просыпалась с сильным сердцебиением, ее мучили кошмары. И это – ее молодость? Время, в которое ее сверстники жгли, веселились и брали от жизни все? Родители помогли Анни добраться до библиотеки, где она взяла книги о разных видах терапии. Рассказ об этом вызвал у психоаналитика недовольство. Работает только психоанализ, все остальное – шарлатанство.

Вскоре психоаналитик представила свое объяснение тому, что Анни не хочет выходить из дома.

– Тебе трудно передвигаться за пределами дома, но не только потому, что ты боишься собственной сексуальности и не хочешь приближаться к парням. Твоя мать вернулась на работу, и теперь ты пытаешься заменить ее, оставаясь рядом с отцом.

Начался самый мрачный период в жизни Анни. Ее переполняла ненависть к себе. Анни не решалась смотреть отцу в глаза. Она старалась не прикасаться к шариковым ручкам, старалась не смотреть на висевший в прихожей постер с изображением длинной космической ракеты. Куда бы Анни ни обратила взгляд, везде она видела мужские гениталии, и это вызывало у нее тревогу.

Похоже, психоаналитик была права с самого начала[299].

Что внутри

Во время экспедиций в узбекские горные кишлаки, имевших место в 1930-е годы, советский психолог Александр Лурия исследовал не только то, как условия жизни, далекие от современных, влияют на склонность людей к контрафактному мылшению. Примерно пятьдесят интервью посвящены попыткам выяснить, как дехкане видят сами себя – каковы их способности к самоанализу.

С теми, кто немного умел читать, беседы оказывались более или менее предсказуемыми. Лурия мог обсудить со своими собеседниками, что они чувствуют: радуются, тревожатся, говорят искренне или вот-вот разозлятся. А вот когда дело касалось неграмотных, Лурии было сложно вывести крестьян на тему беседы: «Как правило, они либо отказывались назвать свои положительные или отрицательные качества, либо же сводили вопрос к описанию конкретных, материальных аспектов их жизни»[300].

Разговор с Нурмат, 18-летней крестьянкой, происходил следующим образом:

ЛУРИЯ: Какие недостатки ты знаешь у себя, что в себе хотела бы исправить?

НУРМАТ: … Что ж у меня?.. Вот платье у меня только одно и два халата, вот и все наши недостатки.

ЛУРИЯ: Нет, я не про это спрашиваю! Ты мне скажи, какой ты человек сейчас и каким бы хотела быть. Наверное, есть какая-нибудь разница?

НУРМАТ: Я хочу быть хорошей, а сейчас я плохая, у меня одежды мало, нельзя в чужом кишлаке так ходить.

ЛУРИЯ: А что значит «быть хорошей»?

НУРМАТ: Это – чтоб больше одежды было[301].

В тех случаях, когда крестьяне определяли себя не через свое материальное положение, они описывали свой характер, исходя из поведения. Вот, например, беседа с 55-летним дехканином Ширалом:

ЛУРИЯ: Как ты думаешь, люди все одинаковые или разные?

ШИРАЛ: Нет, не одинаковые. Вот (показывает на пальцы руки), все разные: вот бай, вот батрак.

ЛУРИЯ: А ты знаешь, в чем разница между отдельными людьми, ну, например, между твоими знакомыми?

ШИРАЛ: Разницу каждый знает только сам!

ЛУРИЯ: Ну, а по характеру ты какой? Опиши свой характер!

ШИРАЛ: У меня характер очень добродушный. Если даже передо мной маленький мальчик, а я ему говорю «вы», я говорю с ним вежливо…

ЛУРИЯ: Ну вот, в кишлаке есть другие люди. Ты с ними одинаковый или нет?

ШИРАЛ: У них сердце свое и разговоры другие, и они говорят другие слова.

ЛУРИЯ: Ну сравни себя с ними и опиши свой характер!

ШИРАЛ: Я добродушный человек, я разговариваю с большим человеком, как с большим, а с маленьким – как с маленьким, а со средним, как со средним… А больше я сказать ничего не могу…[302]

Понятно, что и у Ширала, и у Нурмат имелись мысли по поводу своего «я», но когда Лурия спрашивал их об их характерах, и тот, и другая, судя по всему, в первую очередь думали о ситуации и поведении. То, что они могли бы иметь определенное мнение о своем внутреннем мире, оказалось для них, по всей видимости, абсолютно чуждой идеей. В наши дни разница между культурами тоже заметна. Так, некоторые социально-психологические эксперименты продемонстрировали, что американцы склонны к категоричным суждениям о чужих человеческих качествах, тогда как китайцы, японцы и корейцы больше склонны понимать себя и других, исходя из ситуации и поведения[303].

Это очень существенная разница. Мы видели, что в XIX веке люди могли тревожиться из-за опыта мастурбации, учитывая все сопутствующие риски этого занятия. Но страх быть половым извращенцем – изобретение позднейшего времени.

Где корни этого страха перед быть?

Европейские врачи забеспокоились по поводу того, что вскоре будет считаться эпидемией, почти 300 лет назад. Ее можно было бы назвать эпидемией тревожности, но с тех пор сменился не один медицинский термин для описания разных видов беспокойства. Долгое время доминировал термин нервозность, предложенный британским врачом Джорджем Чейном. Разные варианты этого диагноза были представлены в книге «Английская болезнь» (1733 г.)[304].

На Чейна, как и на большинство его современников-врачей, повлияло Декартово восприятие человека как механизма. Поскольку в Декартовой дуалистической модели душа имела божественную природу, рассуждать о душевных болезнях было неуместно. Главный вклад Чейна заключался в популяризации идеи о том, что причина душевных расстройств находится в нервах. Отголоски этой идеи слышны и в наши дни, когда мы говорим о «нервозности» и «неврозах».

Чейн предлагает общественности и медицинский повод обеспокоиться насчет беспокойства.

«По моему мнению, из всех несчастий, от которых страдает человек и которые в этой юдоли скорби имеют отношение к человеческому телу, – писал он, – нервные расстройства в их крайнем проявлении являются самыми прискорбными и, безусловно, самыми ужасными»[305].

Выводы Чейна распространялись не только на нервные волокна отдельного человека. Проблемы с нервами были вызваны не только случайным износом человеческого механизма. Социальные условия, в особенности рост благосостояния, распущенный образ жизни, активное потребление и чрезмерная склонность к размышлениям привели к тому, что нервные расстройства стали встречаться гораздо чаще, особенно у представителей английского высшего общества.

По словам Чейна, нервозность распространялась, как эпидемия. «Нервные расстройства беспокоят в Англии почти треть всех больных», – писал он. Вероятно, это первая оценка психиатрических болезней как имеющих характер эпидемии[306].

Существование эпидемии неврозов подтвердили еще несколько врачей XVIII столетия. В голландском Утрехте даже провели конкурс рассуждений на тему «Причины, по которым нервных расстройств в нашей стране становится все больше».

«Можно без колебаний утверждать, – констатировал позже один врач, – что в начале девятнадцатого столетия нервные расстройства стали таким же обычным делом, как повышенная температура».

Одновременно с эпидемическим нарастанием тревожности разных видов происходит изменение во взглядах на жизнь человеческой души. Поскольку от безумия страдают вполне дееспособные граждане, особенно представители высшего общества (у них чувствительные нервы, они крайне уязвимы к такого рода заболеваниям), ясно, что весь человек целиком не может впасть в помешательство. Люди, склонные к неврозам, мономаниям и фобиям, все же дееспособны. Они могут жить в меблированных комнатах, чаще всего в состоянии работать и иногда, благодаря своим достижениям, входят в историю. Поэтому врачи того времени подчеркивали, что расстройство ума затрагивает лишь часть человеческого механизма.

С появлением психоанализа это предположение обретает теоретическое обоснование. Во времена Декарта в фокусе находилось человеческое тело; психоанализ сместил фокус на более динамичное «бессознательное» (термин, имевший хождение в психологии задолго до того, как Фрейд популяризировал его благодаря своим непревзойденным толкованиям). Но какую бы отправную точку – тело или душа – мы ни избрали, в этой точке рождается двусоставный индивид. «Частично помешанный» индивид, как выразился бы французский врач Филипп Пинель, и, что еще важнее, индивид, чье здоровое «я» способно рассуждать о своем больном «я».

В этой же точке возникает понимание индивида, которое лишает значения окружающий этого индивида контекст. Тот факт, что у множества людей за такое короткое время могут возникнуть одинаковые расстройства, конечно, требовал анализа общественных механизмов, и врачи первыми начали изучать проблему тревожности. Но когда психология принимается делить индивида на разные пласты сознания, изучать анатомию личности, когнитивные схемы и нейротрансмиттеры, внутренняя вселенная человека становится настолько обширной, что окружающее его общество не умещается в анализ (если только в качестве «стрессогенных факторов»). Все еще в шляпе волшебника, способного управлять рисками, но уже на территории, покрытой извилистыми спиралями рефлексии – мыслей о мыслях, чувств по поводу чувств, – человек учится обращать пристальное внимание на то, что у него внутри, и контекст жизни делается для его самочувствия не таким уж важным.

Одиночество вдвоем

Анни никак не может понять, почему психоаналитик так и не спросила ее о самом очевидном: о ее одиночестве.

– Что в этом сложного? Я была одинока. Об этом знали, но никогда не спрашивали почему.

Все объяснялось просто. Анни любила своих родителей. Ей с ними было хорошо. Они были ее самыми близкими людьми, а она – их единственным ребенком. Но они жили в квартире площадью всего 40 квадратных метров, и поэтому Анни не приглашала друзей домой. Ей не хотелось, чтобы ребята увидели, как она живет, и не хотелось, чтобы они спрашивали, почему ее родители не работают.

Потому что все обстояло именно так. Родители Анни сами были не в лучшем состоянии. Вечно подавленные, они часто испытывали настолько сильную тревожность, что целыми днями шагу не делали из квартиры. Анни хорошо представляла себе, как это больно. Она знала, как грустно сидеть в приемной психиатрического отделения, когда кто-то из родителей на приеме у врача. Она слишком хорошо сознавала, как трудно дать приемлемый ответ на вопрос, чем ее родители занимаются целыми днями.

В пять лет Анни пообещала себе, что защитит своих родителей от мира, который, судя по всему, не желает им добра. Она защитит их от стыда. Защитит их от расходов. Не станет проситься в кино или цирк, не станет ходить к другим детям на дни рождения, потому что не исключено, что тогда от ее родителей будут ждать ответного приглашения.

Храня лояльность родителям, Анни усугубляла собственное одиночество. Психоанализ помог ей оборвать последние социальные связи, которые у нее еще оставались. Когда психоаналитик упомянула о «комплексе Электры» (психоаналитический тезис о «дочери, испытывающей сексуальное влечение к своему отцу»), яд проник и в отношения Анни к родителям.

– Как в секте какой-нибудь. Изолировать человека, изолировать даже от его собственной семьи, в моем случае, от отца. Я уже начала смотреть на отца с отчаянием, но потом сказала: «Хватит. Тебя тянут вниз, куда-то в их фантазии, их искажения. Они хотят, чтобы эти фантазии и искажения стали твоими».

Опыт Анни, несмотря на ее личное одиночество, вписывается в более общую схему. Восприятие индивида как атома, как изолированной единицы исторически совпадает с началом периода одиночества, в котором мы сейчас живем. Этой тенденции уже много лет. Наше ближайшее окружение теряет людей слой за слоем. Кланы кочевых племен, деревенский «мир», религиозная община, родственники – в наше время бо’льшую часть контактов, которые в прежние времена происходили ежедневно, заменили работа и нуклеарная семья. В лучшем случае.

В течение XX века одиночки все больше становились обыденностью – феномен, который вряд ли мог возникнуть в доиндустриальном обществе. Во второй половине XX века этот процесс пошел еще быстрее, и сегодня почти половина домохозяйств в странах вроде Швеции – одиночные. В Париже, не говоря уже о Стокгольме, эта граница уже перейдена: здесь доля одиночных домохозяйств составляет более 60 процентов[307].

Когда человек ведет жизнь одиночки, это, конечно, не означает, что у него вообще отсутствуют социальные контакты вне дома, но, как показал американский политолог Роберт Патнэм, распространение одиночных домохозяйств способствует дальнейшему размыванию местных сообществ, социальных движений, политических партий и социального взаимодействия иных видов. Тенденция к одиночеству заметна и в семьях. «Практически любые виды семейного общения в последней четверти XX века уходят в прошлое», – пишет Патнэм. Люди все реже проводят семейные обеды, совместные отпуска и религиозные торжества. Просто сидеть и беседовать или вместе смотреть телевизор становится все менее распространенным занятием[308].

С 1960-х годов от 30 до 50 процентов населения в странах с высоким уровнем дохода заявляют, что чувствуют себя одинокими, а от 10 до 30 процентов говорят о сильном чувстве одиночества. Почти всегда речь идет не только о чувстве. Так, американское исследование, посвященное вопросу о количестве друзей, показало, что в 1985 году чаще всего интервьюируемые говорили о трех друзьях; двадцать лет спустя самым обычным ответом стало «ни одного»[309].

Связи между нашим самочувствием и образом жизни столь же прочны, как и между одиночеством и психическим заболеванием. И дело не только в корреляции. Исследования, охватывающие более длительные периоды времени, показывают, что одиночество очень часто предшествует проблемам с психикой. Одиночество сопровождается отчаянием, за которым, в свою очередь, следуют тревога и депрессия. Последствия очень серьезные. Люди, у которых нет друзей или партнера, который бы их поддерживал, с большой вероятностью не сумеют избежать депрессии[310].

Для сравнения возьмем интернет-зависимость: сегодня принято думать, что люди, залипнув в соцсетях, этом дьявольском изобретении, забывают о живых встречах с друзьями. Но суть проблемы не сводится к одному только общению. Обычно одинокие люди приходят в соцсети в поисках утешения и компании. Увязнув в сети, они прилагают все меньше усилий, чтобы встречаться с другими, отчего становятся еще более одинокими[311].

Однако все не так катастрофично. На протяжении истории возникало много разрушительных тенденций, которые к нашему времени постепенно исчезли. Однако одиночество, охватывающее все большее количество людей, ставит перед нами новые проблемы. Мало того, что оно не лучшим образом влияет на наше самочувствие; оно еще и делает нас уязвимыми. В уверенности, что избавление от душевного страдания заключается в работе с нашим состоянием – хотя бы с помощью правильно подобранных медицинских препаратов – мы не только острее чувствуем одиночество; мы еще и нуждаемся в том, чтобы кто-нибудь объяснил, что с нами не так. Что в действительности происходит у нас в душе. Множество социальных связей распадается, зато возникает новая: со специалистом-психологом.

Интерпретация души

Представление о том, что внутри у нас что-то сломалось, было бы, вероятно, более приемлемым, если бы не мысль о том, что сломанная часть скрыта. Поскольку мы не осознаем сломанную часть себя, мы не знаем, в чем заключается поломка. Лишь один человек знает, что скрывается в шкафу: специалист.

Странность этой веры в эксперта заметна в первую очередь тогда, когда экспертов нет. Яркий пример – последствия цунами, накрывшего в 2004 году Шри-Ланку. После того, как стихия изуродовала берега острова и унесла множество человеческих жизней, гуманитарные организации со всего мира направили на Шри-Ланку целый батальон психотерапевтов, что описывается как самое масштабное психологическое вмешательство в истории. Предполагалось, что специалисты станут работать с посттравматическим синдромом (ПТСР), а также проводить беседы, акцентируясь на возникающих у человека чувствах, что должно было помочь в проживании событий, которые без этой помощи стали бы невыносимыми.

Одной из немногих, кто воспротивился этому вмешательству, была шриланкийско-американская психолог Гайатри Фернандо. Фернандо еще до цунами исследовала, как ланкийские дети переживают насилие и потери, вызванные долгой гражданской войной на Шри-Ланке, и знала, что в ситуации цунами диагноз «посттравматическое расстройство» не вполне уместен, хотя в западной психиатрии он считается универсальным.

После цунами Фернандо продолжила расспрашивать жителей Шри-Ланки об их опыте и обнаружила, что те, кто был ранен или потерял близких, придавали меньше значения «внутренним» процессам, имевшим вид болезненных воспоминаний и горестных размышлений. Вместо этого они подробно говорили о том, как катастрофа повлияла на их душевный настрой и сказалась на конфликтах с ближайшим окружением. Опрошенные Фернандо ланкийцы больше всего тревожились о социальном дисбалансе и о том, что им не удастся выполнить свои обязательства перед родственниками и соседями. Подобно неграмотным дехканам Лурии, ланкийцы, похоже, больше заботились о «внешнем», чем о «внутреннем».

Поскольку такая реакция с трудом вписывалась в западную модель работы с травмой, работа гуманитарных организаций несколько застопорилась.

«Спустя две недели после цунами у нас были сотни психотерапевтов, которые никак не помогали, а большинство из них только мешали», – так прокомментировал ситуацию один из врачей ВОЗ. По мнению многих терапевтов-специалистов по работе с травмой, катастрофа нанесла жителям острова такой удар, что они все еще пребывают в состоянии шока. В интервью Би-би-си терапевт беспокоился, что дети больше хотят вернуться в школу, чем говорить о своих болезненных воспоминаниях. По словам терапевта, «они явно находились в стадии отрицания». Им еще предстоит «в полной мере пережить весь ужас, который выпал на их долю»[312].

Подобные рассуждения сегодня настолько распространены, что на них мало кто реагирует. Подавить болезненные переживания, закрыть глаза на несправедливость, отрицать неуместное влечение – все это вполне знакомый способ мыслить. Мы часто и с охотой применяем эти приемы – и по отношению к другим, и по отношению к себе. Такая модель допускает знание о реальном положении вещей. Мы действительно знаем что-то, в чем не хотим себе признаться. Значит, дело не в ошибке, не в недостатке внимания. В душе у нас что-то есть, но мы не хотим знать, что именно.

Давайте присмотримся к этой идее. Возможно, терапевт и прав. Если кто-то что-то «отрицает», значит, он не осознает того, что отрицает. Отрицание указывает на нечто обманчивое, неопределенное. Оно помогает нам не знать, в чем дело. Но если человек сам не сознает, что что-то отрицает, то как об этом может знать другой человек?

Вот вам следующая история (совершенно реальная): Фрейд едет в поезде со своим самым многообещающим учеником Карлом Густавом Юнгом. Юнг с энтузиазмом повествует о неких доисторических останках, обнаруженных недавно в Бремене. Судя по всему, он в восторге от этого археологического открытия. Фрейд, которому известно, что Юнг мнит себя претендентом на психоаналитический трон, толкует рассказ Юнга как эдипальное желание последнего убить его. Фрейд теряет сознание.

По мысли Фрейда, Юнг так радуется обнаружению ископаемых останков, потому что они вызывают у него бессознательные фантазии о смерти Фрейда. Юнг, в свою очередь, толкует обморок Фрейда как перевернутое выражение навязчивых идей, свойственных эдипову комплексу. Согласно Юнгу, Фрейд зациклен на мысли, что все мужчины хотят убить отца. Поэтому он проецирует эту идею на Юнга, хотя тот думал только о поразительной находке археологов[313].

Кто прав?

Оба правы быть не могут. Либо прав Фрейд, и Юнг проявил такой интерес к останкам потому, что подсознательно желал Фрейду смерти. Либо прав Юнг, и Фрейд спроецировал на него воображаемую угрозу. Обе теории подразумевают, что другая теория ложна.

На примере этой проблемы хорошо видна разница между тем, что американский социолог Джон Леви Мартин называет объяснением человеческого поведения от первого лица и тем, что он называет объяснением человеческого поведения от третьего лица[314].

Собственный ответ Юнга на вопрос, почему ему так интересны ископаемые останки, это объяснение от первого лица. Оно основано на личном опыте Юнга. Для Юнга опыт – это знание, которое он может получить самым непосредственным образом. Конечно, он может сосредоточиться и поразмыслить о том, почему останки ему так интересны, но Юнг способен проникнуть в свое сознание лучше любого другого человека.

Объяснение от третьего лица показывает поведение человека не через его личный опыт, а исходя из фактов, о которых человеку ничего не известно. Может быть, Юнг думал, что его интересуют останки, но на самом деле он бессознательно желал Фрейду превратиться в ископаемые останки – поэтому и рассказал о них. Если Юнг этого не понимает, значит, он это «отрицает».

Объяснения от третьего лица могут иметь отправной точкой не только травму или побуждения, но и социальные факторы. Так, многие социологи любят указывать, что реклама влияет на нас так, что мы этого не осознаем. Другие же социологи (в том числе и я), исследуя влияние такого типа на нас и наши мысли, предпочитают объяснения от первого лица[315].

Биологические факторы – например, теория Чейна о приводящих к нервозности мыслях, обусловленных частичным повреждением мозга, – тоже можно включить в объяснения от третьего лица. В таком случае поведение человека объясняется телесным а на самом деле, о котором индивид не знает.

Иногда люди благодарны эксперту, который, объясняя, почему они ведут себя по-разному, предъявляет им а на самом деле. Независимо от того, насколько это а на самом деле истинно, оно может послужить утешением. Но когда объяснение от третьего лица базируется исключительно на авторитете и мы не можем ни предъявить контрдоказательства, ни хотя бы усомниться в таком объяснении, – то это проявление разницы во власти между тем, кто объясняет, и тем, кого объясняют. И чаще всего речь не идет о двух одинаково сильных сторонах, которые, как Фрейд и Юнг, способны парировать одно объяснение от третьего лица другим таким же объяснением.

«Латентный гомосексуалист»

Психоанализ утратил большую часть своего научного и терапевтического влияния. Почему бы не усомниться в предлагаемых им объяснениях от третьего лица?

Вот одна из причин, по которым этого не происходит: да, психоанализ исчез с научного горизонта, но он продолжает присутствовать, причем активно, в обществе и языке, когда кто-нибудь, с иронией или без, указывает на «вытеснение», «проекцию», «сублимацию» или «оговорку по Фрейду». Но еще более важной причиной является то, что психоанализ явил миру несколько убийственных объяснений от третьего лица. Фрейдистские объяснения от третьего лица, вероятно, войдут в книги по истории как вызывающие оторопь курьезы – от Человека-крысы с его бессознательными фантазиями об анальном соитии с собственным отцом, до Доры, чей кашель указывал на желание заняться оральным сексом с другом семьи. Эти случаи были описаны более чем подробно, хотя то, как фрейдистский анализ повлиял на пациентов в долгосрочной перспективе, изучено недостаточно.

Малоизвестным исключением является американец Гораций Фринк. Фринк пришел к Фрейду не как пациент в прямом смысле этого слова. Фринк сам был психоаналитиком, и вполне преуспевающим. Один из основателей престижного Нью-Йоркского психоаналитического общества, он дважды становился его президентом. В молодости Фринк написал книгу о фобиях и навязчивых мыслях; во время встреч и общения произвел на Фрейда такое хорошее впечатление, что последний увидел в нем американского Юнга.

В феврале 1921 года Фринк приехал в Вену, чтобы пройти пятимесячный «тренинг-анализ» у Фрейда. Фринку тогда было 38 лет – десять лет как женат, отец двоих детей и самый многообещающий психоаналитик в США.

Домой он вернулся другим человеком.

В ходе анализа выяснилось, что Фринк – «латентный гомосексуалист». Фринк не испытывал влечения к мужчинам, но Фрейд тем не менее понял, что ученику присуща гомосексуальность. На сознательном же уровне проблема Фринка состояла в том, что он, подобно Юнгу и многим другим психоаналитикам того времени, увлекся одной из своих пациенток.

Сам Фрейд не уставал напоминать своим ученикам, что психоаналитик не должен выступать как советчик, однако сегодня ясно, что именно так он поступил по отношению к Фринку: Фрейд порекомендовал пораженному ученику развестись с женой и жениться на пациентке.

Фрейд так активно поддерживал это решение, что даже пригласил находившуюся по ту сторону Атлантики пациентку встретиться с ним в Париже; на встрече он объяснил ей положение дел. Анжелика Бижур – так звали пациентку – впоследствии вспоминала, что на встрече Фрейд недвусмысленно дал понять: ей лучше всего развестись и снова выйти замуж, если не ради себя самой, то потому, что в противном случае Фринк «никогда не вернется в нормальное состояние и, возможно, сделается гомосексуалистом, хотя и будет это скрывать»[316].

Слова Фрейда имели большое значение. Фринк и Бижур развелись с прежними супругами и вступили в новый брак друг с другом.

Хотя Фрейд в одном из своих писем заявлял, что встал на сторону «вытесненных желаний» Фринка и потому его поступок вовсе не противоречит морали, Фринк не нашел счастья в новом браке. Ему пришлось пройти еще один курс психоанализа у Фрейда, во время которого он жаловался, что Анжелика утратила свою прелесть. Она больше не казалась ему ослепительно красивой; теперь она выглядела «как гомосексуалист, как мужчина, как свинья»[317].

Однако больше всего Фринка мучило чувство вины. Он по-прежнему не был уверен, что поступил правильно, оставив первую жену и двух своих детей, и Фрейд, спросивший Анжелику (которая по воле случая стала богатой наследницей), не желает ли она сделать пожертвование в «Фонд психоанализа», отнюдь не успокоил его тревоги[318].

Когда первая жена умерла, Фринк погрузился в глубокую депрессию. После нескольких попыток самоубийства он попал в психиатрическое отделение госпиталя Джонса Хопкинса. Когда стало известно, что он бил Анжелику, ему пришлось покинуть пост президента Нью-Йоркского психоаналитического общества. Через некоторое время супруги развелись, и Фринк снова надолго лег в больницу. Он прожил еще десять лет, в течение которых его мучила депрессия, и в пятьдесят три года умер от вызванного психотическим эпизодом инфаркта.

Фринк – единственный из пациентов Фрейда, о чьей жизни мы знаем в подробностях благодаря заслуживающим доверия источникам, и в его случае факты позволяют нам оценить, чего стоил анализ Фрейда. Даже если не вдаваться в идею «латентного гомосексуализма», которую Фрейд успел высказать по поводу нескольких человек из своего окружения, очевидно, что Фринку всю свою жизнь суждено было сожалеть о первом разводе. Развод – когда он уже произошел – казался плохим решением не только ему. Еще один американский психоаналитик, знавший Фринка и тоже «ученик-пациент» Фрейда, говорил последнему, что брак не продержится долго, поскольку супруги слишком разные люди. Фрейд на это ответил, что брак будет великолепным «благодаря их взаимному сексуальному влечению»[319].

В отзывах Фрейда о своих пациентах поражает эта безапелляционная уверенность. Такая уверенность подчеркивала правильность выводов психоаналитика. А вот неуверенность объекта анализа как раз говорила о сопротивлении, о попытках защититься от вытесненной правды.

«Сопротивление» и «вытеснение» составляют самый значительный вклад, который психоанализ внес в феномен тревоги современного человека. С помощью этой пары понятий любую неуверенность или амбивалентность можно превратить в симптомы. Любое а вдруг становится кроличьей норой, и попытка прекратить обдумывать его или принять неопределенность как часть жизни легко превращается в ту или иную форму сопротивления. В этом смысле психоаналитический метод противопоставлен отстраненным медитативным наблюдениям за мыслями и чувствами. Мысль никогда не бывает просто мыслью. Каждая мысль полна косвенных указаний на то, что происходит в вытесненной части нашего «я»[320].

Позже Анжелика, высказываясь о годах, проведенных в психоаналитических кругах, говорила, что «никогда не встречала аналитика, который не казался бы явным невротиком, полностью погруженным в свою теорию и неспособным справляться с жизнью». Ее наблюдения отчасти могут объяснить, почему первопроходцы психоанализа так часто кончали жизнь самоубийством. Из 149 членов Венского психоаналитического общества в период с 1902 года по 1939 год покончили с собой девять, то есть один из семнадцати (в современном мире этот показатель – 1:10000 в год). Один из них, Виктор Тауск, после своего изгнания из венских кругов адресовал предсмертную записку лично Фрейду. Когда с собой покончил ассистент Юнга, Фрейд так прокомментировал проблему самоубийств: «Люди у нас как-то быстро расходуются»[321].

А вдруг я кого-то убил?

В своей книге «Отец» Сибилла Лакан описывает, как ее отец, знаменитый психоаналитик Жак Лакан, вскоре после ее рождения ушел из семьи и до самой своей смерти упорно пренебрегал дочерью. Сибилла Лакан пишет о себе как о «порождении отчаяния» – отец принял решение о разводе еще до ее рождения.

Через несколько лет после выхода книги Сибилла Лакан покончила жизнь самоубийством. На обратной стороне американского издания, как дань уважения, цитируются слова французского историка и психоаналитика Элизабет Рудинеско:

Это самое прекрасное изображение Лакана из всех существующих. Сибилла была дочерью отчаяния, но это не мешало ей так любить жизнь, что она смогла оставить ее только по собственной воле[322].

Приведенная выше цитата – один из многочисленных примеров того, какую свободу для толкования дает психоанализ тем, кто его практикует. Как велосипедное седло становится фаллосом, так и самоубийство становится проявлением любви к жизни.

Однако важно отметить, что вне психоанализа тоже существует множество объяснений от третьего лица, а некоторые психоаналитики, подобно Гарри Стэку Салливану, придавали большее значение не «латентному», а «манифестируемому» – тому, с чем пациент имеет дело в реальности.

Нейробиология демонстрирует нам, что у бессознательного есть эквивалент – неврологические повреждения, которые пока еще не обнаружены опытным путем и потому в каждом конкретном случае представляют собой только предположение. При постановке диагноза единственным критерием в психиатрии является поведение пациента, но идея о скрытых аномалиях мозга может иногда предоставить толкователю простор не меньший, чем в психоанализе[323].

Например, человек с диагнозом «психопатия» (психопатия, среди прочего, объясняется недостаточной активностью миндалевидного тела[324] и вентромедиальной коры[325]), легко оказывается жертвой охоты на ведьм: damned if you do, damned if you don’t[326]. Если человек ведет себя агрессивно, то это проявление психопатии. Если человек любезен и услужлив – то это тоже проявление психопатии: он манипулирует окружающими[327].

Американский социолог Ирвинг Гофман называл это «looping[328]»: мы пытаемся что-то интерпретировать, но не можем вырваться за рамки собственных подозрений. Поскольку такие «петли» закручиваются в основном в пределах чувства стыда, взгляды третьих лиц, как правило, на них не влияют. Однако в редких случаях «петли» могут стать достоянием общественности и привести в изумление весь мир.

Стюре Бергваль, также известный как Томас Квик, вошел в историю как «первый серийный убийца в истории Швеции». Благодаря психотерапии Бергваль получил доступ к множеству своих вытесненных воспоминаний. Отчасти они касались насилия, которому якобы подвергали его родители, но самым поразительным оказалось то, что Бергвалю помогли заново пережить вытесненные воспоминания об убийствах. Благодаря помощи психотерапевта, Бергваль признался в совершении тридцати с лишним убийств. За восемь из них его осудили.

Десятилетие спустя Бергваля полностью оправдали. К тому времени он осознал, что никого не убивал, а в детстве не был жертвой насилия. Воспоминания оказались не воспоминаниями, а внушенными фантазиями, появившимися у него под влиянием тяжелых психотропных препаратов и запутанных объяснений от третьего лица, в которых неуверенность последовательно интерпретировалась как «сопротивление».

Несмотря на книги, несмотря на работу аналитиков и государственной комиссии, ученые, вероятно, еще вернутся к случаю Квика, чтобы понять силу и динамику объяснений от третьего лица. Поразительнее всего, что нездоровые истории Бергваля не подтверждались ни свидетелями, ни уликами. А полиция, надо признать, поработала на совесть. Так, во время расследования убийства девочки, которое якобы произошло в норвежском Эрьескугене, Бергваля несколько раз «вывозили на природу», причем норвежская полиция объявила Эрьескуген закрытой зоной и запретила полеты над ним. Предполагалось, что Бергваль припомнит, как он расчленял труп девочки на берегу илистого озера, как потом разделся, заплыл поглубже и утопил части тела так, чтобы они опустились на дно. Его рассказ послужил причиной самого масштабного осмотра места преступления, какой Норвегия видела со времен Второй мировой войны. Озеро осушили. Всего норвежцы выкачали из него 35 000 тонн воды. Вычерпали донные отложения вплоть до слоев возрастом 10 000 лет. Воду отфильтровали в два этапа, но не нашли ни малейших следов жертвы. И все же в 1998 году Бергваль был осужден за убийство[329].

Учитывая, как часто Бергваль менял показания, как колебался, ошибался и сомневался, решение суда остается загадкой. Логично было бы объяснить тем, что команда судей, психотерапевтов, следователей, прокуроров, адвокатов и специалистов по изучению памяти охотилась за статусом; все они с удовольствием вошли бы в историю как люди, изловившие первого в шведской истории серийного убийцу. В их «групповом мышлении» не было места критическим вопросам[330].

Но все-таки интересно, как судебная система и широкая общественность смогли принять идею о том, что Бергваль вспомнил убийства, о которых раньше не подозревал[331].

Пока дебаты о деле Квика вращались в основном вокруг вытесненных воспоминаний, в него мало-помалу просачивалась теория о «сопротивлении». Специалистом по изучению памяти, который придал воспоминаниям Бергваля научную легитимность, был профессор психологии Свен Оке Кристиансон. Не будучи психоаналитиком, Кристиансон заимствовал идеи нескольких школ. В своей книге о серийных убийцах Кристиансон, среди прочего, пишет о возможных «повреждениях мозга» у «некоторых серийных убийц», однако в подробности не вдается. Но долгие «прогулки» и допросы Бергваля сделала возможными именно теория «психологического сопротивления», которую лелеял Кристиансон.

Поскольку страшные воспоминания об убийстве могут быть «отделены от других воспоминаний», они просто не пробиваются на уровень сознательного. Поэтому Кристиансон ратовал за то, чтобы подозреваемых в убийстве допрашивали подолгу и не один раз. Кристиансон выступал в качестве эксперта и в «деле Кевина», когда двое детей якобы признались в убийстве другого ребенка (всего был проведен 31 допрос), и в расследовании «убийства ножницами» в Ховшё, когда двенадцатилетнего мальчика признали виновным в убийстве одиннадцатилетнего (18 допросов). Даже в этих случаях обвиняемые дети были позже оправданы по всем пунктам обвинения[332].

В своей автобиографии Бергваль предлагает еще одно объяснение того, почему он признался в таком количестве убийств, – объяснение, на которое большинство людей не обратило внимания.

Возможно, Бергваль вел себя как «мифоман», но не менее важно то, что он сомневался в своем собственном опыте. Мысль об убийстве впервые приходит ему в голову, когда он, попав в психиатрическую больницу, разговаривает с другим пациентом о больничных сеансах психотерапии. Оказывается, во время этих сеансов можно узнать ужасные вещи:

«А вдруг я кого-то убил? – говорит Бергваль, а дальше размышляет: – Сначала я удивился собственному вопросу, а потом испугался. Потому что Ларс-Инге ответил: „Раз ты спрашиваешь, можно предположить, что ты и правда кого-нибудь убил“»[333].

Еще до терапии Бергваль привык отслеживать свои мысли. В интервью он рассказывает, что «стал маньяком психоанализа» и вскоре после того, как его отправили в клинику, начал читать швейцарского психоаналитика Алис Миллер. С первого дня Бергваль и его терапевты следовали шаблону с заданными нарративами и объяснительными моделями. Чудовищные подробности подтвердили правдивость признаний: «Нормальный человек такие ужасы даже вообразить не сможет».

Но фантазии не возникают на пустом месте. Бергваля явно вдохновили на впечатляющее богатство подробностей два произведения: «Американский психопат» Брета Истона Эллиса и фильм Джонатана Демми «Молчание ягнят». Бергваль посмотрел фильм, потому что его порекомендовал Кристиансон[334].

«Я перестал понимать, где правда, а где ложь», – снова и снова замечает в автобиографии Бергваль. Сомнение, тревога, да и все негативные эмоциональные реакции были частью сопротивления, а следовательно, подтверждали самые ужасные предположения[335].

«Я вытер слезы и подумал: наверное, я рассказал правду. Слезы и тревога – доказательство того, что вытесненные воспоминания вышли на поверхность», – так Бергваль вспоминает, как его возили на предполагаемое место преступления[336].

Бергваль сам был поражен жуткими подробностями своих признаний. Тезис о том, что мысли и фантазии указывают на скрытые в человеческой душе ужасы, опроверг его внутренние возражения.

«Слово за словом я пересказывал историю, слово за словом набрасывал образы, мне казалось, что они должны были быть именно такими, мне казалось, что все это правда, только я не могу ее вспомнить, потому что образы оказались вытеснены»[337].

Бергваль был продуктом анализа и экспертизы, человеком, в чей опыт вторглись объяснения от третьего лица. Работавшие с ним эксперты каким-то образом упустили тот факт, что человек, страдает он душевным расстройством или нет, всегда сам имеет прямой доступ к своему сознанию. Название автобиографии Бергваля звучит как краткое изложение дорого давшегося ему урока: «Кто я – знаю только я».

Как уничтожить опыт

Ложные признания сегодня превратились в отдельную область судебной психологии. Так называемые Линдберг-признания встречаются гораздо чаще, чем можно подумать; нередко они усложняют работу полиции. Выражение «Линдберг-признание» обязано своим существованием похищению сына знаменитого пилота Чарльза Линдберга: более 200 не имевших отношения к этому преступлению людей заявили, что похищение являлось делом их рук. Точно такая же ситуация затрудняла расследование убийства Улофа Пальме: на сегодняшний день в убийстве шведского премьер-министра сознались более 130 человек[338].

Те, кто подозревает себя, склонны думать, что совершили преступление в бессознательном состоянии, а их сознательное «я» мешает им его вспомнить. Когда сестру четырнадцатилетнего Майкла Кроу обнаружили мертвой и полиция начала допрашивать Кроу, тот решил, что страдает раздвоением личности. «Злой Майкл» в приступе ревности убил сестру, а «хороший Майкл» заблокировал это событие, не давая осознавать его.

«Я не знаю, как я это сделал, – говорил Майкл Кроу. – Знаю только, что это сделал я»[339].

Полиция сняла все подозрения с Майкла лишь после того, как кровь Стефани Кроу обнаружили на одежде другого подозреваемого.

Мысль о том, что за нашим доктором Джекилом приютился мистер Хайд, оказалась весьма устойчивой. Дела Кроу и многих других, кого оправдали лишь после того, как улики не подтвердили их показаний, все-таки слушались в суде. Возможно, все эти случаи суть трагические совпадения, но сам факт того, что кто-то способен так основательно усомниться в собственном опыте, неслучаен. Он коренится в представлении о скрытом «я», которое приобретает культурное значение только в XIX веке.

Современный расчет рисков подразумевает не только наши действия. Не меньше, чем действия, он учитывает и то, какие мы. Схемы, по которым переплетаются первое и второе, могут быть разными. Мы можем, например (как это было с учеником Фрейда Горацием Фринком), беспокоиться о возможном разводе, и на следующем этапе это беспокойство уже становится симптомом наших скрытых проблем. Оказавшись внутри какого-нибудь безумного толкования, мы никакое беспокойство не можем воспринимать просто как беспокойство. Одно только наличие тревоги указывает, что что-то не так, если не с миром, так со мной. Подобно суперэго, груз которого Фрейд хотел снять с плеч своих пациентов, такое подозрительное отношение к себе – вечные размышления о том, чего мы действительно хотим и что действительно чувствуем, – проявляется как нечто навязчивое.

Анни рассказывает, как психоанализ одарил ее навязчивыми мыслями.

– В конце терапии мне трудно было браться за дверные ручки, – признается она. – Мне мерещился мужской член.

Очки-фаллодетекторы психоаналитика в конце концов приросли и к переносице Анни.

Двадцать пять лет назад Анни начала все заново. Сегодня, после альтернативной психотерапии, она уже понимает, что сигара – это просто сигара. Как основатель Парижской ассоциации пациентов с синдромом тревоги, она контактирует с другими людьми, имеющими подобный опыт. А еще она написала о своем опыте психоанализа и приняла участие в публичных дебатах с психоаналитиками. Пока французские интеллектуалы спорят, существует психоанализ или нет, психоаналитики редко конфликтуют с пациентами. И хотя в случае Анни они даже вступили с ней в полемику, заявив, что ею манипулировали и вводили ее в заблуждение, и аналитики, и общественность продолжают недоумевать, если пациенты имеют смелость пожаловаться на то, как с ними обошлись.

«В их картину мира не укладывается, что пациент может дать сдачи, что мы можем с фактами в руках критиковать их действия. У пациента нет на это права. Пациент может только проецировать. Пациент болен. Аналитик здоров».

В чем мы себя подозреваем

В набирающей силу литературе жанра автофикшн, где авторы делятся самыми тайными моментами личного опыта, самоусиливающаяся тревога проявляется в самых разных формах. Среди тяжелых мыслей, описанных Карлом Уве Кнаусгором в «Моей борьбе», есть и мучительные воспоминания о периоде, когда он боялся, что кто-нибудь, включая его подругу, решит, что он гей. Кнаусгора не привлекают мужчины. Он боится быть неправильно понятым, боится, что кто-то увидит в нем некое несоответствие действительности, которое тем не менее трудно будет опровергнуть.

Беспокойство по этому поводу само становится поводом для беспокойства. Когда где-нибудь – хотя бы и по телевизору – поднимают тему гомосексуальности, герой «Моей борьбы» беспокоится, что может странно отреагировать. Именно так он и реагирует:

…один из героев в британском сериале, который мы смотрели, был геем, и при каждом упоминании об этом я краснел. Не потому, что я тоже был геем и боялся в этом признаться, а потому, что вполне мог представить себя геем. Смешно, потому что я и впрямь краснел, когда речь заходила о геях, поэтому у мамы имелись все основания заподозрить меня, и от этой мысли я краснел еще сильнее.

В западной культуре феномен самоусиливающейся тревоги не очень-то замечают. Поэтому чем сильнее Кнаусгор краснеет, тем больше опасается, что фрейдистский стереотип верен: «В худшие минуты я действительно думал, будто я гей»[340].

В мемуарах о материнстве Рейчел Каск «Дело жизни» («A Life’s Work») мы находим подобную ситуацию, но в отношении дочери, о рождении которой Каск временами сожалеет. Даже придя домой с ребенком на руках, она ощущает себя так, будто «трагедия сбила ее с ног». Мебель и комнаты напоминают ей о потерянной жизни. Ее внутреннее «я» пугает ее. После бездетного существования, которое, как ей кажется, она предала, она испытывает «панику попавшего в ловушку человека» и «острое желание измены»[341].

Тревога из-за ошибки, которую она, возможно, совершила, заставляет Каск тревожиться еще больше. Но, в отличие от Кнаусгора, тревоги Каск направлены вовне. Она беспокоится, что ребенок чувствует фальшь, что ребенок не любит ее и поэтому тянется к отцу, «как растение тянется к новому источнику света». Когда у дочери случаются колики, Каск винит в этом себя: наверное, ей не хватает материнских чувств[342].

Все а вдруг строятся вокруг представления Каск о том, что ее ущербная сущность изливается на дочь: «Может, мое молоко отравлено, ведь оно прошло через мое нечистое „я“? Вдруг молоко передало это сообщение? Передало моей дочери темное смятение, которое я ощущаю, когда она плачет?» Малейший промах – как когда она выходит из себя и кричит над детской кроваткой – Каск рассматривает как доказательство того, что ее амбивалентное внутреннее «я» делает ее плохой матерью.[343]

Когда подобные а вдруг берут верх, тревога подтверждает сама себя. В глазах индивида, который уже научился подозревать себя, мысли «А вдруг я гей?» и «А вдруг я плохая мать?» способны сделаться истиной.

Думать о своих мыслях значит думать о своем «я». Мысли о мыслях означают переход, который Жан-Поль Сартр называет «от дорефлексивного к рефлексивному», или «от познания к метапознанию», как сказали бы другие. Женщина думает: «Как же я устала от ее криков», в следующий момент: «А вдруг я так подумала, потому что я плохая мать?» – и тут же первая мысль наполняется новым смыслом. Мысли о мыслях всегда трансформируют мысль, которая первой пришла нам в голову.

Но мысли о мыслях не должны превращаться в подозрение к себе. Можно подумать: «А вдруг я плохая мать?», но не углубляться в этот вопрос. Что именно пустит в нас корни в качестве подозрений к себе, зависит от культуры, в которой мы живем. Думать, не являются ли циничные мысли признаком плохого родителя, конечно, тяжело, если не смотреть при этом на родительство как на начало новой жизни, центром и высшим смыслом которой становится ребенок (идея, с точки зрения истории, новая)[344].

От контекста зависит не только то, как мы беспокоимся, но и то, о чем мы беспокоимся. Тревоги XVII века – что на тебя нашлют порчу или обвинят в колдовстве – точно так же обусловлены случаем, как и тот факт, что к психиатрам в начале 2000-х пошли пациенты, опасавшиеся, что все их ближайшее окружение – переодетые актеры. Эта тревога, перешедшая у некоторых людей в бред, начала распространяться после состоявшейся в 1998 году премьеры «Шоу Трумэна» – фильма, главный герой которого становится жертвой именно такого заговора[345].

В некоторых случаях легко увидеть, как именно патологическая тревога цепляется за прописанные в культуре страхи и нарративы. Но часто тревога настолько отделена от реальности, что напоминает доказательство индивидуального суверенитета, возникшее в больном мозгу. Особенно странной кажется связь между культурой и тревогой в наиболее явной форме а вдруг: навязчивых мыслях. Поскольку навязчивые мысли часто абсурдны, почти гротескны, то легко предположить, что они должны исходить из смеси генетической уязвимости и химического дисбаланса, – что мысли эти вовсе не социальные, а антисоциальные.

Мать, которая не может избавиться от мысли задушить своего ребенка? Мужчина, который старается не заходить на кухню, потому что боится схватить нож и зарезать свою жену? Мозговые центры, которые пошли вразнос, или души, которые сохраняют контакт с духом времени?

Территории риска

Зациклившиеся на тревоге люди действительно испытывают больший по сравнению с другими дискомфорт, сталкиваясь с определенными рисками, но риски, на которых они зациклились, никак не отделены ни от тревог других людей, ни от способов, которыми они пытаются «нейтрализовать», то есть успокоить, тревогу. Риски тревожного расстройства всегда отражают уже существующую, исторически сложившуюся тревогу. Особенно это касается навязчивых мыслей.

В наши дни распространенным типом навязчивых мыслей является беспокойство о бактериальном или вирусном заражении, что, среди прочего, приводит к многократному мытью рук с целью нейтрализовать опасность. Подобные навязчивые мысли были невозможны до середины XIX века, когда венгерский врач Игнац Земмельвейс обнаружил, что случаи родильной горячки резко идут на убыль, если акушеры моют руки. В появление таких навязчивых мыслей, вероятно, внес свой вклад и Луи Пастер, представивший теорию о возможном существовании бактерий[346].

В соответствии с медицинскими открытиями в 1970-е годы в предмет навязчивых страхов превратился асбест, а в 1980-х и 1990-х годах многие неотступно думали о ВИЧ. В книге «Мальчик, которому постоянно нужно было мыться» (The boy who couldn’t stop washing) американский психиатр Джудит Рапопорт пишет, что в 1989 году у трети ее страдающих ОКР пациентов были навязчивые мысли о В ИЧ и СПИДе. Такие мысли явились частью более общего беспокойства – беспокойства, которое кристаллизуется в навязчивых идеях[347].

Иногда корни навязчивостей уходят в локальные, свойственные какой-то определенной местности представления о риске. Навязчивые мысли, почтительно именуемые коро, связаны с опасностью того, что половой орган съежится или врастет в живот. Подобные идеи больше свойственны мужчинам и время от времени широко распространяются на острове Хайнань в Южно-Китайском море; они могут, например, привести к тому, что люди в попытке нейтрализовать опасность то и дело измеряют длину полового органа. Как отмечают некоторые, коро отражает представление о том, что органы (включая нос, язык и женскую грудь) могут уменьшаться в размерах, а это считается опасным для жизни. Подобные представления, сохранившиеся в некоторых районах Южного Китая, коррелируют с нежеланием говорить о сексуальности[348].

Во всех обществах есть то, что я называю территориями риска, где процветает тревога. Далее я проанализирую четыре современные территории риска, где культурно обусловленное беспокойство о «внутреннем» особенно значительно: религия, сексуальность, агрессия и отношения. Как заметил внимательный читатель, я уже описал несколько связанных с религией и сексом тем, вызывающих тревогу. Причина не в том, что религия и сексуальность непременно опасны. Это те области, которые в силу множества исторических обстоятельств вызывают у нас озабоченность. Точно так же мы больше опасаемся погибнуть от рук террористов, чем утонуть в собственной ванне. Изучить причины значит не только понять тревоги каждого отдельного человека в общественном контексте. Изучение тревоги означает еще и возможность через тревоги индивида понять общество.

Первая территория риска: религия

Одним из первопроходцев ОКР был французский врач Легран дю Соль. В монографии «La folie du doute»[349], написанной в 1875 году, дю Соль представил то, что он называл болезненными сомнениями. Он подчеркивает, что пациенты с этим заболеванием не бредят. Они знают, что предмет их беспокойства вряд ли существует в действительности. И все же они не могут избавиться от беспокойства:

Эти странные, несчастные пациенты прекрасно осознают свое состояние. Они с поразительной ясностью судят о положении, в котором оказались, и горько сожалеют о нем… они открыто признают, что их опасения абсурдны, и говорят: «Я знаю, что во всем этом нет здравого смысла, но не могу избавиться от своих мыслей, не могу покончить с ними»[350].

Как некоторые замечали впоследствии, понятие «сомнения» способно ввести в заблуждение, потому что сами пациенты дю Соля больше всего хотели избавиться от сомнений. Они страдали скорее от болезненной жажды уверенности, и выражалась она в том, что пациенты постоянно искали у дю Соля слов поддержки. Их тревоги сводились почти исключительно к отсутствию христианской веры.

То, что дю Соль называет les scrupules religieux, религиозными сомнениями, выражалось по-разному и весьма странно. Одна молодая женщина жаловалась, что смеялась во время первого богослужения, не знала благодати и скрывала грехи от исповедника. Потом она стала думать о кощунстве и устыдилась. Употребление только постной пищи было одним из нескольких наказаний, которым она себя подвергла.

Хотя дю Соль заверил ее, что она не грешница, сомнения остались. Женщина так боялась не успеть раскаяться, что не спала по ночам, чтобы избежать опасности умереть во сне. Это ощущение – как будто сразу после окончания исповеди человек чувствует, что должен был что-то сказать, но забыл, – не раз встречается в описаниях, которые дю Соль дал своим пациентам. Еще чаще встречается «я недостаточно хорошо молюсь»[351].

Сорокапятилетний мужчина рассказывал в письме о своем детском чувстве, что его молитвы никуда не годятся: «Я начинал все сначала раза по три-четыре; вечером часто засыпал, стоя на коленях, и оставался так всю ночь. Оттого, что я не всегда исповедовался искренно, мне казалось, что я не отчитался во всех своих грехах, и винил себя в том, чего не делал». Из-за этого сомнения у мужчины развились навязчивые мысли, которые дю Соль, по его собственному утверждению, вылечил бромом, холодными ваннами и гимнастикой[352].

Подобно врачу Жану-Этьену Эскиролю и «мономании», ставшей модным диагнозом во Франции XIX века, дю Соль смотрел на «сомнения» как на «патологию интеллекта». Жертвы расстройства были вполне разумными людьми. Однако, как большинство психиатров, дю Соль никак не попытался ответить с научной точки зрения на вопрос о причинах, по которым христианство может порождать сомнения. Вероятно, дю Соль не знал, что в подобные сомнения могут впасть даже ученые богословы.

Самый широко известный пример – Мартин Лютер, который в молодости боролся с сомнениями по поводу силы своих молитв. Еще Лютер страдал от мыслей о заднице дьявола и о проклятии Бога и Христа – мыслей, которые психиатры позднейшего времени описали как контрастные навязчивости. Людей из окружения Лютера, в особенности его духовника, могли раздражать его непрекращающиеся признания, хотя грехов, в которых следовало исповедоваться, у богослова и инициатора Реформации не было. Поток самообвинений не иссякал[353].

Одним из первых христиан, письменно проанализировавших проблему в более или менее психологических терминах, был англиканский епископ Джон Мур, который еще в 1691 году написал короткий текст о том, что он назвал «религиозной меланхолией». Мур заметил, что «несчастные люди» могут во время молитвы иметь «мысли непристойные, а то и богохульные, отчего винят себя в грехе против Святого Духа»[354].

Мур замечал, однако, что такие мысли не имеют ничего общего с богохульством, «потому что страдают от них по большей части добрые люди, тогда как люди презренные… пребывают касательно них в неведении». Поэтому совет Мура заключался в том, чтобы оставить «греховные» мысли в покое: «Когда вы заметите, что эти мысли закрадываются вам в голову, не впадайте в уныние… Не сражайтесь с ними излишне яростно, ибо опыт учит нас, что такие мысли от яростного сопротивления лишь укрепляются»[355].

Связанные с верой навязчивые мысли (что по-английски называется scrupulosity[356]) свойственны не только тем, кто исповедует христианство. Таким идеям подвержены носители всех мировых религий. Как правило, страдают самые истовые. Чем больше такие люди преданы вере, тем труднее им отделаться от навязчивых мыслей. Поскольку мысли воспринимаются истово верующим человеком как нечто связанное с самой его сутью (подобная идея может укрепиться даже у буддистов, хотя многое в этой религии имеет противоположную отправную точку), с этими мыслями надо бороться, отчего, как констатировал Мур, они только набирают силу. Человеку нерелигиозному или религиозному, но менее зацикленному на чистоте помыслов, проще пропускать через сознание мысли вроде «я ненавижу Бога», и ему не приходится иметь дело с невыполнимой задачей не думать о белом медведе.

Неудивительно, что чем более религиозным является население страны, тем выше и вероятность ОКР, связанного с вопросами веры. По данным американских исследований, от пяти до десяти процентов пациентов с ОКР озабочены религиозными темами; в исследованиях, проведенных в странах, где процент верующих высок, наподобие Саудовской Аравии и Египта, доля пациентов с ОКР, связанным с вопросами веры, 50 и 60 процентов соответственно. Вероятно, общая доля религиозных навязчивых мыслей там даже выше, поскольку верующие могут пойти за помощью не только к психологу. У мусульман, например, навязчивые мысли могут объясняться так называемым «сатанинским шепотом» (по-арабски al-waswas). Они являются частью религиозной объяснительной модели, заменяющей диагностический и лечебный аппарат западной медицины[357].

Тревога во всех ее проявлениях связана с культурными страхами. Религия не должна быть территорией риска для человека – например, навязчивые мысли, обусловленные вопросами веры, представляются нетипичными для представителей индуизма. Можно остерегаться греха, безнравственности, нечистоты и богохульства, не опасаясь, что твои ошибки разрастутся в навязчивые мысли. Проблема возникает, когда индивидуум переживает, что малейший, пусть даже и мысленный, шаг в сторону может повлиять на всю его жизнь (и загробную в том числе).

Иногда опыт базируется на абсурдной интерпретации того или иного учения, но вера может и воодушевлять – в зависимости от того, насколько жестко осуждаются отклонения. В анализе кальвинизма, предпринятом Максом Вебером, несомненно, есть что-то, что подталкивает к сомнениям в доктрине предопределенности. Согласно этой доктрине, существуют четкие границы между избранными и отверженными; Бог уже вынес Свое решение о том, кто какой группе принадлежит, и единственный способ унять сомнения заключается в «неутомимой деятельности», «внутреннем аскетизме», «нравственности» и других качествах, которые можно обнаружить в руководстве по диагностике обсессивно-компульсивного расстройства[358].

В наши дни ведется еще одна дискуссия, одна сторона которой считает, что глубоко религиозные протестанты больше всего рискуют пострадать от связанных с вопросами веры навязчивых мыслей, а другая утверждает, что акцент протестантизма на sola fide («оправдание одной верой») дает пространство и для неуверенности, и для сопротивления нейтрализации[359].

Вторая территория риска: сексуальность

Сексуальность, возможно, является той территорией риска, которая в секулярном обществе соответствует религиозной. Мало в какой другой сфере человек может чувствовать себя столь же нечистым, лишенным благодати и осужденным на вечные муки. Тревога не обязательно должна быть связана со стыдом, она может корениться в страхе вытеснения, в опасении, что у тебя так и не откроются глаза на твою истинную сущность и ты всю жизнь проживешь не своей жизнью. В навязчивых мыслях юного Кнаусгора о том, что он на самом деле гей – мыслях Даниэля, с которыми мы познакомились во введении к этой книге, – просматривается фрейдистская идея о психологическом сопротивлении, причем настолько сильном, что оно не позволяет осознать сексуальное желание. Как мы увидим, такие мысли работают в обе стороны: геи и лесбиянки точно так же могут беспокоиться о том, что они на самом деле гетеросексуальны. То же на самом деле может относиться и к эмоциям, к страху, что вы на самом деле не любите своего партнера, даже если на сознательном уровне воспринимаете свои чувства как любовь.

Здесь присутствует страх жить и быть не собой, отрицать что-то внутри себя. Иногда, однако, тревогу вызывает нечто большее: а вдруг моя сексуальность – это что-то ужасное, порочное? Свой вклад вносит и страх перед извращениями, поскольку если ты что-то отрицаешь, то и воспринимаешь отрицаемое как нечто ужасное[360].

Когда Исаак, будучи подростком, начал переживать, что он гей, он не мог представить себе ничего хуже. В отличие от Кнаусгора, Исаак мучился одновременно от отвращения, стыда и опасений, что его будут дразнить одноклассники. Его тревога была в значительной степени гомофобной: он не только боялся не распознать свою идентичность, но и считал гомосексуальность извращением.

Если Исаак видел привлекательную одноклассницу и чувствовал возбуждение, то мог тут же подумать, что на самом деле его привлекает парень, сидящий рядом с девушкой. Если Исаак видел привлекательного парня в спортзале, то мог начать прислушиваться к своим телесным ощущениям, выискивая малейшие намеки на сексуальное возбуждение. Не было ли характерного покалывания, как при начале эрекции? Направляя все внимание на гениталии, нетрудно сделать эту область чувствительной и начать что-то ощущать. Но Исаак не понимал, можно считать это что-то признаком сексуального влечения или нет.

В течение нескольких лет Исаак страдал депрессией. Он приходил домой и ложился в постель, обдумывая возможность самоубийства. В голове у него крутились ужасные сценарии, сводившиеся к тому, что друзья узнают правду и ославят его как гомика, который боится совершить каминг-аут. Поворотный момент наступил, когда выяснилось, что двое друзей Исаака – геи. Ему сразу стало не так уж важно, будут его дразнить или нет. Исаак считает, что мучительные раздумья, гей он или нет, прекратились именно потому, что он перестал видеть в гомосексуальности «худшее».

Однако история Исаака дает нам представление о том, насколько легко можно сменить один объект тревоги на другой. Перед человеком с сильным неприятием риска очень скоро начинает маячить следующая катастрофа. Иногда это катастрофа, о какой человек и помыслить не мог.

Через некоторое время Исаак начал задумываться о другом «худшем»: о скотоложстве. Сколько он себя помнил, он любил животных, и его тошнило от одной только мысли, что кто-то может изнасиловать невинное существо. Или?..

Вскоре это уже закрадывалось в голову Исааку при виде любой кошки или собаки. Какого-нибудь виляющего хвоста было достаточно, чтобы он начал прислушиваться к себе в попытке нейтрализовать зоофильские мысли. А вдруг это животное вызывает у него влечение? Исаак заставлял себя смотреть на собачий анус и пытался вообразить половой акт. Испытал он влечение или нет? Но стоило Исааку задуматься об этом, как влечение, конечно же, обнаруживалось! «С чего бы, – спрашивал он себя, – собака или кошка вызывают у меня мысли об их половых органах и о сексе с животными? Ответ может быть один: секс с собакой или кошкой – это то, чего я хочу на самом деле»[361].

Навязчивые мысли на темы, связанные с сексом и насилием, сегодня являются самым распространенным видом обсессии – более распространенным, чем постоянное мытье рук. Несколько общих опросов более или менее однозначно показали, что те или иные навязчивые мысли иногда возникают почти у всех (точнее, у 94 процентов опрошенных). Не обязательно зоофильские, но на тему, которую респондент воспринимает как отвратительную, пугающую, вызывающую тревогу. Таким образом, обсессия не вырастает из мысли самой по себе; проблема возникает, когда человек хочет избавиться от таких мыслей[362].

Одно из наиболее ярких изображений этой проблемы можно найти в книге Роуз Бретешер «Чистота», название которой отсылает к компульсивному синдрому чистоты, сопровождающемуся навязчивыми ритуалами. В первый раз «образ мелькнул», когда Бретешер была четырнадцатилетней девочкой. И все же мысль запала ей в голову.

«Я беззвучно произнесла слово в темноте и шлепнула себя по губам: „А вдруг я педо…“»[363]

Внешне Бретешер удавалось жить нормальной подростковой жизнью, сосредоточенной на развлечениях и знакомствах с парнями, но ее десять лет с утра до ночи мучил вопрос: «Я педофилка? Педофилка? Педофилка?» Через некоторое время Бретешер начала бояться, что в детстве она, возможно, совершила насилие; воспоминание о нем она вытеснила, но пыталась разобраться в ситуации во время учиненных самой себе допросов:

А вдруг я в детстве совершила какие-то педофильские действия?

А вдруг они могут повториться?

А вдруг те дети вспомнят о моем преступлении и расскажут все полиции?

А вдруг меня изолируют от семьи, посадят в тюрьму?

А вдруг мою фотографию напечатают в газете?

Как я могла сотворить такое?

…

Нет.

Нет.

Нет.

Противно.

Лучше умереть.

Никогда бы не смогла.

Никогда не смогу.

Никогда[364].

Однако в допросе заключено и двойное наказание: мысль следующего метаплана сама обвиняет себя в том, что слишком занята этими размышлениями:

Нравятся ли мне эти мысли?

Нет.

Нет.

Нет.

Так почему же я не могу выбросить их из головы?

Что они означают?

Что-то же они должны значить[365].

Бретешер сосредоточенно размышляет о психоаналитической формулировке вопросов и о том, как она отождествляет себя с мыслями: «Я всегда полагала, что мои мысли исходят из какой-то глубокой, бессознательной части меня, что они выражают некое подавленное фрейдистское желание, которое пытается выйти на поверхность. Я всегда полагала, что я – это мои мысли»[366].

Однако сексуальность как современная территория риска не может объясняться только по Фрейду. Социологи давно уже исследуют, как она проявляется в нашей личности. Открыть в себе сексуальное желание – не то же, что обнаружить у себя новые музыкальные вкусы. Участие в сексуальных практиках имеет больше смысла, чем занятие новым видом спорта. Сексуальность требует всей нашей сути, ее притязания простираются до самого ядра личности. Каждый из нас так или иначе чувствует необходимость основательно разобраться со своей сексуальностью и признать ее[367].

Сексуальность контролируется общественными установками, и это не новость. Даже в самых толерантных культурах присутствует определенная форма социального регулирования. Нового здесь то, что это регулирование в значительной степени осуществляется через «я».

В доиндустриальной Европе существовал строгий запрет на сексуальные практики, считавшиеся греховными. Но грех есть и останется скорее действием человека, чем его состоянием. С появлением идей о разных видах «сексуальности» (понятие, которое в его современном значении впервые появилось в английском и шведском языках в конце XIX века) происходит сдвиг. Этот сдвиг можно проследить до рубежа XIX – XX веков, когда появилась сексология.

«Наука о сексуальности» возникла под влиянием растущего желания государства управлять рисками наследственности, проституции и заболеваний, передающихся половым путем. Новая наука быстро вытеснила разные грехи, по-медицински заменив их физическими и психическими расстройствами (в числе первых оказались фетишизм, садомазохизм, некрофилия, зоофилия); с некоторых впоследствии сняли клеймо патологии. Британский социолог Джеффри Уикс подводит итог развитию этой науки так: «Сексология одновременно создала и исследовала новый материк знаний, благодаря чему слово „сексуальность“ наполнилось новым смыслом»[368].

В своем анализе западной сексуальности Мишель Фуко отмечает, что ни одно общество никогда не создавало так много сексуальных категорий за столь короткое время. После появления сексологии сексуальность перестали вытеснять: «О нем [о сексе], может статься, мы говорим больше, чем о чем бы то ни было другом», – предполагает Фуко. Скорее всего, Исаак вряд ли обеспокоился бы насчет своей бессознательной зоофилии, если бы немецкий психиатр Рихард фон Крафт-Эбинг не ввел в 1886 году этот термин в обиход, опубликовав авторитетный труд «Половая психопатия». Точно так же Бретешер затруднилась бы с проведением самодопросов, если бы не другой диагноз Крафт-Эбинга – эротическая педофилия[369].

Тот факт, что педофилия кажется более распространенной темой навязчивых мыслей, чем, например, зоофилия, – у нее даже есть собственное сокращенное название, P-OCD, pedophilia-themed OCD[370] – частично объясняется тем, что педофилия представляет собой исключительно тяжкое преступление. К тому же она занимает уникальное место в культуре. Педофилия как символ чистого зла с 1980-х годов становится все более популярной темой как в литературе, так и в кино. Сексуальное насилие над детьми обрело ценность и для СМИ, и чем больше жестоких и извращенных подробностей (сети педофилов, сатанистские ритуалы, знаменитости), тем чаще сообщают о случаях педофилии. Фигура педофила десятилетиями культивировалась как образ угрозы, которая может таиться везде. Парадоксальным результатом этого процесса стало то, что социолог Фрэнк Фуреди описал как нормализацию педофилии[371].

Когда ученые в рамках одного исследования предложили участникам интерпретировать фотографию мужчины, обнимающего ребенка, большинство респондентов увидели в мужчине педофила, а не любящего отца. По словам Фуреди, предупреждения и правила, призванные противодействовать педофилии, приводят к тому, что педофилия становится чем-то обыденным. Сейчас широко обсуждаются появившиеся изначально в британских детских садах, школах и юношеских спортплощадках no touch правила, которые запрещают учителям прикасаться к детям. Обнять ребенка, чтобы утешить его, или исправить движение на уроке физкультуры из-за этих правил не так-то просто. Стали возникать абсурдные ситуации вроде той, когда британских учителей попросили во время жары смазывать детям лица солнцезащитным кремом, однако профсоюз рекомендовал этого не делать, поскольку такие действия могут показаться подозрительными[372].

Исследователи, пытавшиеся выяснить, как учителя справляются с этим кризисом доверия, пишут: «…по словам многих респондентов, они боялись, что на них будут смотреть как на людей, задумавших преступление на сексуальной почве; они вели себя так, будто не доверяли друг другу… они не верили, что другие (взрослые и дети) воспримут их действия как безобидные и уместные»[373].

По словам Фуреди, «взрослые вынуждены вести себя так, будто они не заслуживают доверия». Самое низкое, самое дикое – «немыслимое» – странным образом присутствует и в наших представлениях о других людях, и в наших представлениях о том, как другие представляют нас. Вместо презумпции невиновности отправной точкой стало «виновен, пока не будет доказано обратное». Если добавить к этому фрейдистскую подозрительность по отношению к себе, то навязчивые мысли Бретешер сразу перестают казаться чем-то экзотическим[374].

Третья территория риска: агрессия

Сознательное «я» способно вытеснять сексуальность; нам это известно по истории доктора Джекила и мистера Хайда, а также из мудрых пословиц вроде «В тихом омуте…». А еще нам известно, что агрессию тоже можно отправить в архивы бессознательного. При этом агрессия способна превратиться во что-то извращенное, чудовищное. Бывали случаи, когда люди совершали убийство во сне.

Мария из тех, кому есть что рассказать об агрессии. Я смотрю на ее красные, потрескавшиеся руки. Она часто моет их, и желательно в горячей воде.

– У меня были периоды, когда я обливала кипятком все тело. Думала, что это как мыть посуду: чем горячее вода, тем чище. Одно время я роняла вещи, они как будто просто выпадали у меня из рук и летели на пол. Мне кажется, это что-то нервное – такое купание в кипятке.

Мария не столько боится заразиться ВИЧ, СПИДом или гепатитом сама, сколько опасается передать эти болезни своим друзьям и близким. Она вообще боится причинить вред другим. Никакой риск нельзя списывать со счетов. Одно время Мария присматривала за женщиной с ограниченными возможностями, это было ее последнее рабочее место. Опасным ситуациям не было конца. Одно а вдруг громоздилось на другое.

А вдруг я нарушу обязанность соблюдать конфиденциальность и что-нибудь о ней расскажу?

А вдруг я забуду дать ей лекарство?

А вдруг я случайно задушу ее, когда буду перекладывать ее в постель?

А вдруг я забуду поднять перила кровати, она упадет и сломает позвоночник?

А вдруг я забуду пристегнуть ее к инвалидному креслу, она соскользнет и ударится затылком так, что череп треснет?

А вдруг я пролью что-нибудь ядовитое ей в бутылку с водой?

А вдруг я во время купания прикоснусь к ней неподобающим образом?

А вдруг она проглотит шампунь и отравится?

Эти мысли заставили Марию задуматься, не психопатка ли она в глубине души.

Однажды, когда Мария купала свою подопечную в душе, на лицо женщине попало мыло, женщина облизала губы и проглотила немного пены. Сердце у Марии тут же застучало, как молоток, и она потеряла сознание.

Очнулась Мария на полу ванной. Над ней, все еще на каталке для купания, лежала ее подопечная, хрупкая и беспомощная. И первым делом Марии пришло в голову «А вдруг я пыталась убить ее, пока была без сознания?»

После этот инцидента ее страхи усилились.

– Я боюсь всех состояний, когда отключается сознание. И психоза тоже. Мне кажется, самое страшное – это перестать быть собой.

Сейчас проблема Марии – общение с племянниками. Перед каждой встречей ей приходится соотносить вину, которую она будет испытывать, если вдруг убьет их, с желанием побыть рядом с ними.

– Я могу случайно задушить их подушкой, могу ни с того ни с сего взять нож и зарезать их. И все – в бессознательном состоянии.

– Вы рассказывали сестре или брату об этих мыслях? – спрашиваю я.

– Ну, я никогда не говорила «слушай, я боюсь убить твоего ребенка». Я на такое не решусь.

Дети ничего не замечают, но Марии горько думать, что обсессия просочилась даже в ее отношения с племянниками.

– Я хожу к терапевту с четырнадцати лет, и все без толку.

– Разве терапия не помогла вам осознать, что мысли сами по себе не опасны?

– Помогла, но я же тревожусь о том, что может случиться. Любые мои мысли могут обернуться реальностью.

Мария понимает, что ее тревожные фантазии вряд ли воплотятся в жизнь, но того, что это может произойти, ей достаточно. Вдруг она в бессознательном состоянии собьет кого-нибудь, а потом забудет об этом.

– Однажды в местных новостях передали, что возле супермаркета кто-то попал под машину. И я подумала, что за рулем этой машины была я. Наверняка так оно и было. Чтобы такой случай попал в новости, он должен был произойти где-то поблизости. Я несколько раз уже готова была позвонить в полицию и во всем признаться.

– Вы были уверены, что сбили того человека?

– Не так чтобы. Наверное, мне больше всего хотелось, чтобы мне сказали, что это не я. Но я ни в чем не уверена, и если бы меня спросили: «Вы помните, где были в семь часов вечера?», я бы ответила: «Нет…» «Нет, но тогда это могли быть и вы». «Да!»

Мария усмехается.

– Наверное, заявлять на себя в полицию не такая уж хорошая идея.

Стигматизация навязчивых мыслей очевидна. Хотя знаменитости часто говорят о своих биполярности, зависимостях и депрессии, никто до сих пор не признался в навязчивых мыслях о причинении вреда другим, что заставляет задуматься. Мы часто читаем о реальных педофилах, детоубийцах и психопатах, но большинство никогда и не слышали о людях, которые мучаются от мысли, что они «на самом деле» принадлежат к какой-нибудь из вышеуказанных категорий.

По нам прокатывается каток историй о тех немногих, кто разрушает чужую жизнь, но мы знать не знаем о легионах тех, кто разрушает себя сам.

Мысли такого рода безвредны, но это верно лишь отчасти. Не обязательно входить в команду, работавшую с «серийным убийцей» Томасом Квиком, чтобы понимать: надуманные толкования мыслей и их возможное значение могут разделять и формально «здоровые» люди.

Сообщение «У меня не идет из головы, что я, может быть, хочу задушить своего сына», легко ставит получателя сообщения в отчаянное положение. Будет ли проявлением ответственности пытаться постичь, что стоит за словами «не идет из головы» и «хочу задушить» – или лучше как можно быстрее позвонить в службу спасения?

Здесь проявляется культурно обусловленное неприятие риска, которое делает навязчивые мысли о насилии настоящим бедствием. Хотя идея доверить кому-то свои беды обычно бывает неплохой, она может иметь и неприятные последствия.

Билл Бланделл, психотерапевт, занимающийся ОКР у детей, в одном интервью предупреждает, что старшеклассникам не всегда стоит рассказывать друзьям о своих навязчивых мыслях. Друзья могут «испугаться, слух распространится как лесной пожар, и от подростка все отвернутся»[375].

Писательнице Оливии Лавинг есть что сказать об этом. Лавинг уже давно злит, что ОКР, связанное с сексуальностью и насилием, практически неизвестно большинству людей, хотя является одним из самых распространенных. Сама она несколько лет старалась не трогать ножи, потому что боялась зарезать мать. Уже в тринадцать лет Лавинг подозревала, что способна совершить насилие над ребенком. Когда в старших классах у нее появилась возможность анонимно написать о своих проблемах в школьную газету, ее классный руководитель отправил обеспокоенное сообщение школьному консультанту, а также директору. Консультант решил, что ее мысли не имеют отношения к обсессии, и Лавинг исключили из школы как «представляющую опасность для других учеников»[376].

Лавинг называет культуру, в которой запрещено говорить о навязчивых мыслях и в которой люди норовят забить тревогу, когда что-то кажется им хотя бы минимально подозрительным, «темной стороной навязчивости». Несмотря на совет обращаться за профессиональной помощью не откладывая, совет, который терапевтическое сообщество обычно предлагает с полным основанием, жизнь «на темной стороне» сильно снижает шансы того, что этому совету будут следовать.

Когда Самюэль в компании жены посмотрел изобилующий сценами насилия фильм «Город Бога» и у него перед глазами пронеслось, как он вспарывает жене живот, он тут же ушел в спальню. Сжавшись в комок, Самюэль пытался изгнать из памяти образы насилия, но они лишь становились все ярче. После долгого периода беспокойства и растерянности он обратился за помощью к психотерапевту. Однако это не помогло. Терапевт Самюэля придерживалась фрейдистского подхода, и у него сложилось впечатление, что она тоже боится его мыслей.

«Я думаю, она была напугана моими словами, образами убийства, изнасилований, увечий… По-моему, она решила, что я опасен».

После четырех сессий психотерапевт перестала отвечать на звонки Самюэля[377].

Американский исследователь в области клинической психологии Фред Пензель рассказывает о нескольких попавших в беду молодых матерях. На женщину, которая в конце концов обратилась к нему, заявил в социальную службу ее первый психотерапевт, которому она рассказала, что боится причинить вред своему ребенку. Другой пациентке пришлось звонить Пензелю из опеки: у нее, недавно родившей, забрали ребенка. Женщина пыталась изложить персоналу свои навязчивые мысли, но медики, кажется, услышали только «я что-нибудь сделаю с ребенком»[378].

Мысли о причинении вреда ребенку настолько распространены при послеродовой депрессии, что их иногда называют одним из симптомов этой болезни. Так, при проведении одного опроса 41 процент матерей, страдающих послеродовой депрессией, заявили, что им пришлось бороться с мыслями о причинении вреда малышу. И все же об этом мало кто знает. При таком раскладе сценарии судебных процессов, происходящих в голове у одержимой навязчивыми мыслями женщины, которая тревожится, что у нее изымут ребенка, а ее фотография и имя попадут в прессу, становятся не такими уж далекими от реальности[379].

Путь к этим бедам вымощен, как водится, благими намерениями. Толкованиям мыслей как проявлений внутренней воли, благодаря долгой череде материальных и культурных трансформаций общества, несть числа. Но отличить аномально нравственного от аномально агрессивного не так уж сложно. Психотерапевты обычно спрашивают не только о том, что думают пациенты, но и о том, что они чувствуют, говоря об убийстве своих детей, а также совершали они в прошлом насилие или нет. Чувства тоже не определяют нашу сущность, но они всегда дают лучшее по сравнению с мыслями представление о том, что происходит у нас в душе[380].

Ничего особенно сложного здесь нет. То и дело возникающие недоразумения демонстрируют, что можно жить в обществе, помешанном на насилии, и в то же время не знать, как выглядит насилие реальное. Изображение насилия, которое предыдущие поколения вынесли бы с большим трудом, сегодня привлекает больше читателей и зрителей, чем любой другой жанр.

Из книг лучше всего продаются детективы. Часто утверждают, что этот жанр рассказывает читателям о темных сторонах современности и, следовательно, играет роль общественного критика. Но немногие исследования, посвященные вопросу, решительно опровергают эту идею. Убийцы, о которых мы читаем в книгах и которых видим в фильмах, имеют мало общего с реальными; убийство как сюжетообразующий момент изжило себя, и чем больше истории об убийствах стремятся к зрелищности, тем дальше они от реальности[381].

Трудно утверждать, что «развлекательное насилие» порождает агрессивных личностей, однако исследователи, изучающие средства массовой информации, более или менее единодушны: СМИ содействуют развитию так называемого mean world syndrome[382]. Мы верим, что в мире больше насилия, чем на самом деле, у нас развивается параноидальное представление о том, что склонность к насилию может таиться в каждом. Неизменный сюжет детективов, основаный на вопросе «Кто убийца?», допускает существование призрачной параллельной жизни. При таком раскладе достаточно малейшего намека на насилие, чтобы в человеке пустило корни подозрение к другим, а то и к самому себе[383].

Но мысли о насилии время от времени появляются у всех, и иногда весьма эмоциональные. Кому-нибудь достаточно завязнуть в пробке в час пик, чтобы захотеть «убивать». Не бывает такого, чтобы панический страх убить своего ребенка действительно толкнул человека на детоубийство. Клинический психолог Ли Бауэр, пациенты которого часто мучились мыслями о детоубийстве, подробно описывает, почему родители действительно убивают своих детей. И если это не хладнокровный способ избавиться от человека, превратившегося в проблему, то к таким сигналам, как неконтролируемый гнев, агрессия, обусловленная приемом наркотиков, или определенные типы галлюцинаций, стоит отнестись серьезно. Так, женщина, страдавшая послеродовым психозом, увидела исходящий из ноздрей младенца желтый дым. Она решила, что ребенок – порождение дьявола и лучше всего выбросить его в мусорный бак. Там ее муж позже и нашел малыша[384].

Научно подтвержденных «маркеров» насилия, на которые можно указать, немного, и они слишком – на грани банальности – просты для понимания. С другой стороны, потребители насилия – СМИ – наделяют его ореолом таинственности. Доктор Джекил и мистер Хайд служат моделью детской игры в «ку-ку» если не между сознательным и бессознательным, то между убийцей и его окружением.

Представление о врожденной склонности к насилию имеет еще более долгую историю, чем представления о сексуальности. Медицина уже больше 250 лет пытается выяснить, как распознать склонную к насилию «натуру». Живший в XVIII веке врач Франц Йозеф Галль утверждал, что все возможные душевные качества человека можно определить по форме его черепа. Более современную версию френологических теорий Галля предложил в XIX веке Чезаре Ломброзо, один из основателей криминологии и пионер расовой биологии. Ломброзо придавал большое значение форме и размеру черепа, а также доказывал, что у людей, от рождения склонных к совершению преступлений, delinquente nato, отсутствуют «высшие нервные центры», в наличии которых и заключается разница между цивилизованным человеком и дикарем. Склонные к насилию люди были ближе к природе, чем законопослушные, и их считали в большей степени животными, чем людьми[385].

Изрядная доля этих представлений жива и сейчас, хотя в наши дни они сосредоточены не столько на форме черепа, сколько на мозге и генах. В своей знаменитой книге «Анатомия насилия» психолог Адриан Рейн представляет «программу Ломброзо» как мысленный эксперимент, в ходе которого всех мужчин в возрасте восемнадцати лет подвергают сканированию, чтобы определить, у кого из них мозг убийцы.

Рейн откровенно считает, что потомки несправедливо обошлись с Ломброзо. Он признает, что обнаруженных наукой биологических маркеров склонности к насилию очень немного, они ограничиваются узким кругом корреляций. Но, как и все, кому нужно защищать свою область исследований, Рейн убежден, что мы скоро все выясним, если исследования будут продолжать хорошо финансировать. По его словам, уже сегодня можно предсказать, какие дети рискуют вырасти агрессивными[386].

Рейн и другие исследователи врожденной склонности к насилию высказывают предположение о заранее установленной модели поведения, в соответствии с которой человек может быть «предрасположен» к насилию, но не «предопределен к нему изначально». Одни люди становятся более жестокими, чем другие, из-за «триггеров», содержащихся в окружении человека. Благодаря этой теории позиционная война между «наследственностью и средой», которую вели поведенческие науки, несколько поутихла. Но она укрепила идею человеческой натуры, которая предшествует социальному, – механистическую модель «человеческая природа + окружение = индивидуум», где выбор у человека небольшой: либо принимать свою судьбу, либо противиться ей. Эту идею высказывал уже маркиз де Сад, который, что неудивительно, восхвалял ценность следования своей природе. Йозеф Фритцль, живший через несколько столетий после де Сада, 24 года держал в подвале, избивал и насиловал свою дочь. Когда его арестовали, Фритцль, хорошо осведомленный насчет заранее предопределенной модели поведения, заявил, что он, несмотря на умеренный образ жизни, был «рожден насильником»[387].

В попытке опровергнуть идею о том, что врожденная предрасположенность к насилию даст менее сознательным людям карт-бланш на совершение всевозможных злодеяний, Рейн честно рассказал, что сам является обладателем мозга с аномальной структурой серийного убийцы, а еще у него замедленный пульс. Внимание средств массовой информации привлекло еще одно схожее признание: нейробиолог Джеймс Фэллон написал книгу о том, как он случайно обнаружил, что нейровизуализация его собственного мозга идентична той, что бывает у психопатов. В книге Фэллон описывает, как радовался своему открытию и как понял, что вел себя как психопат: жажда мести, романы на стороне, постоянная ложь и эмоциональный холод по отношению к семье. Однако Фэллону тоже надо было защищать свое поле исследований, и он, к сожалению, не стал конкретизировать то, как вообще выглядит МРТ мозга при психопатии, ограничившись лишь поверхностными наблюдениями и корреляциями[388]. Как я уже упоминал, есть веские причины считать, что представление о врожденной психопатии само по себе является психопатическим, поскольку предполагает свойственный больному психопатией механистический взгляд на человека. Рассматривая психопата как вещь, как сломанный и не поддающийся ремонту механизм (психопаты обычно описываются как невосприимчивые к терапии), мы относимся к психопату с тем же бесчувствием, с каким он, как принято думать, относится к своему окружению. Тем не менее, нельзя списывать со счетов тот факт, что разные люди по-разному казнят себя за «грандиозное я», «отсутствие чувства вины», «безответственность», «множество коротких браков» и еще по 20 критериям, применяемым при диагностике психопатии. Точно так же люди с минимумом психопатических черт могут тревожиться, что в глубине души они психопаты[389].

Четвертая территория риска: отношения

«Доказывая, что навязчивая мысль верна, мозг может напомнить тебе какой-нибудь несчастливый день, но то же можно сказать и о счастье. По моему опыту, за самым обычным смехом может последовать навязчивый вопрос: действительно ли я счастлива?»

Бретешер, чуткая к неустойчивости счастья, указывает на тревогу, которая, на первый взгляд, несоизмеримо отличается от ее самообвинений, касающихся сексуальных склонностей. В моменты радости размышления на тему «счастлив ли я в глубине души?» похожи на надуманную проблему людей, проживающих в развитых странах. «Действительно ли я сейчас на самом деле счастлив?» – вопрос почти провокационный.

Объект тревоги не определяет силу тревоги. Пытаться оценить, насколько ты счастлив, – отличный способ выпасть из момента и стать несчастным. Но есть еще более сложный вопрос подобного рода: Такие ли отношения нужны мне на самом деле?

Этот вопрос стал настолько обычным, что породил отдельную область в исследованиях ОКР. При relationship obsessive-compulsive disorder[390], или R-OCD вопрос «А вдруг это неправильные отношения?» становится навязчивой мыслью. В одной из первых статей, знакомящих с этим понятием, подробно разбираются два случая. Тридцатидвухлетний консультант Дэвид так описывает свою проблему:

Я в отношениях уже около года, но все еще в сомнениях о том, такие ли отношения мне нужны. На улицах или в фейсбуке я вижу других женщин и постоянно думаю – а что, если с ними я был бы счастливее или сильнее бы в них влюбился. Я спрашиваю мнения друзей, до бесконечности прикидываю, какие чувства я к ней испытываю, помню ли ее лицо, достаточно ли о ней думаю. Я знаю, что люблю ее, но мне нужно проверять свои чувства снова и снова, и меня от этого тоска берет[391].

Двадцативосьмилетняя научная сотрудница Джейн излагает свою проблему более конкретно:

Я люблю своего парня, я знаю, что жить без него не могу, но не могу избавиться от мыслей о его теле. У него неправильные пропорции. Я знаю, что люблю его, и знаю, что мои мысли безосновательны, он хорошо выглядит. Я себя за них ненавижу. Я не считаю, что внешность так уж важна для отношений, но от мыслей избавиться не могу. Меня бесит, что я смотрю и на других мужчин. Я как будто не могу выйти за него замуж из-за того, что он непропорционально сложен[392].

Эти размышления трудно было бы счесть патологическими, но их интенсивность и то, сколько времени они занимают, возможно, оправдывает дальнейшее расширение психиатрической диагностики.

Когда терапевт попросил Лауру описать поток сознания – все, о чем она думает в течение дня, – та уже через три часа мучительных размышлений об отношениях почувствовала себя уставшей. Ниже приведен фрагмент, в котором высказаны уже знакомые нам сомнения по поводу гетеросексуальности, однако главный вопрос заключается в другом:

С кем я хочу жить? А вдруг она не тот человек? А если жить с парнем? Но ведь я жила с парнями… И как, хорошо мне было? Правда ли я хочу жить именно так? Мне тогда было по-другому, чем сейчас? Может, еще раз попробовать? От меня этого ждут. Что я, по идее, должна чувствовать? А вдруг я начну сомневаться и не смогу привязаться к другому человеку? Правильно ли это? Влечет меня к этому человеку или нет? Но эмоции для меня значат больше… Но ты же сейчас колебалась насчет секса, так что там с сексом?.. От чего я бываю счастливой? Может, мне переехать или чаще выходить на люди? Нет, это же не я, какая есть, а кто я тогда? Постой, я хочу жить с ней, но вдруг мне, прежде чем привязываться к ней, стоит получше изучить себя? Откуда мне знать? Я хочу жить с ней. Я еще ни с кем такого не чувствовала: теряю счет времени, семь часов кажутся одним, я стольким делюсь с другим человеком, и все-таки мой мозг сопротивляется! Непривычное чувство. Утешение, покой, связь и, погодика, любовь… нет, никогда! С девушкой… да? Я действительно так себя чувствовала? А вдруг я ошибаюсь?[393]

Лаура считает, что подобные мысли ежедневно занимают 95 процентов ее времени.

Тем не менее остается вопрос: а может, время от времени такие мысли бывают у всех? Как они могут иметь что-то общее с мучительными размышлениями, которые сводятся к желанию задушить собственного ребенка, например, или педофилии? Книги по самопомощи мало что могут предложить тем, кто хочет разобраться в этих вопросах, зато книг для тех, кто задается вопросом о «правильности» своих отношений, хоть отбавляй. В длинной череде заголовков находим, например, такие:

Остаться или уйти?

Гид по вопросам о том, можно ли спасти отношения и нужно ли их спасать

Слишком хорошо, чтобы уйти, слишком плохо, чтобы остаться.

Как понять, не пора ли прекратить отношения

А может, попытаться?

Руководство для тех, кто оказался на перепутье развода

Чем эти книги могут помочь нам? В первую очередь разобраться в том, есть ли вообще смысл давать отношениям еще один шанс. Каким будет следующий шаг и как сделать отношения работающими, нам расскажут еще тысячи книг по самопомощи.

Спрашивать себя, считаешь ли ты своего партнера походящим тебе человеком, вроде бы нормально. Нельзя, однако, сказать, что это само собой разумеется или так было всегда. Всего пару столетий назад многие из этих вопросов показались бы сложными для понимания. Браки долгое время заключались по расчету, и решение о них принималось коллективно. Мнение будущих супругов мало что значило.

Решение о прекращении отношений – тоже новшество. На протяжении XIX века в Швеции были разведены около 15 000 супружеских пар – это меньше, чем в наше время в течение года. Лишь в 1915 году стало можно разводиться не только по причине «долгого и продолжительного разлада отношений». В Германии и Франции законодательство стало столь же либеральным лишь в середине 1970-х годов, а в некоторых странах, например в Индии, законы и нормы до сих пор действуют как тяжелые тормозные колодки для тех, кто думает о разводе[394].

Хотя чувства существовали всегда, мы, хорошо это или плохо, придавали им мало значения. Да, заинтересованные стороны высоко ценили супружескую приязнь, но многие примеры из XIX века указывают, что брак был по большей части историей без любви. Не потому, что мечта о любовном единении была неизвестной, а потому, что брак выполнял другие, не в последнюю очередь экономические, функции[395].

Воображаемая разделительная линия между чувствами настоящими и кажущимися – изобретение нового времени. Тут сходство с тревогой из-за «вытесненного желания» очевидно, но там, где религия и наука на протяжении столетий подогревали страх перед беззаконным вожделением, страх в сексуально-либеральной культуре потребления оказывается направленным и на вожделение недостаточное.

Матс боится, что в глубине души ему недостает чувств. Серые глаза, четко очерченный подбородок, светлые волнистые волосы – с такой внешностью он, вероятно, имел бы успех, загрузи он свою фотографию на сайт знакомств. Но Матс уже в отношениях. Только у него никак не получается понять, правильно ли он делает, выбирая именно эти отношения, тем самым закрывая контрафактное пространство возможностей для бесконечной страсти.

В детстве Матса мучили обсессии. Все началось с зацикленности на пространственных границах. Если Матс, переступая порог, думал, что его семья погибнет в ужасной аварии, ему приходилось делать шаг назад и «думать обратно». Эта нейтрализация давалась ему с трудом, и иногда он так и застревал на пороге – что в школе, что дома.

В гимназии навязчивые мысли усилились из-за страха перед инфекциями, особенно распространяемыми через уколы. Стоило Матсу сесть на скамейку, как он начинал мысленно искать по всему парку брошенные наркоманами шприцы. Из-за страха перед шприцами он стал бояться самого себя. Его мать поняла, что дело плохо, и Матс прошел курс экспозиционной терапии, где научился справляться с беспокойством.

Неудивительно, что мысли мало-помалу вторглись в его отношения. Матс рано понял, что он романтик и что любовь для него важнее, чем для многих его сверстников. Пока друзья строили планы насчет тренировочного лагеря или следующей вечеринки, Матс страстно желал повзрослеть и найти любовь всей своей жизни.

Все вышло совсем не так.

«Еще до знакомства со своей девушкой я много думал об отношениях. Подходит ли она мне? Я правда влюблен? Или просто хочу быть влюбленным? Хорошо ли с точки зрения морали быть с кем-то, если я так сильно сомневаюсь?»

Некоторые социологи связывают эти вопросы с культом подлинной жизни, свойственным эпохе позднего модерна. Однако подлинность – понятие многозначное. Под подлинным здесь понимается не хайдеггеровский человек с его бытием-к-смерти и не несклонный к рефлексии боец Жана-Поля Сартра, который осознает свою свободу и не винит в неудачах свою «природу». Здесь речь идет скорее о той подлинности, что ищет внутреннюю природу. Ту внутреннюю природу, которой можно предоставить принятие решений и на которую можно равняться всю оставшуюся жизнь. Жизнь может продолжаться, лишь когда эмоциональное «ядро» – действительно ли я влюблен? – отделено от слоев, затемняющих внутренний мир[396].

Матс подчеркивает, что все это – не гедонистический самоанализ. Чувство ответственности по отношению к девушке настолько велико, что одни только сомнения заставляют его чувствовать себя виноватым, будто он ей уже изменил. Разве она не имеет права жить с уверенным в своих чувствах человеком?

«Я с ней кое-чем поделился, да, кажется, зря, из-за таких слов и возникает неприязнь. Очень болезненный момент, речь ведь об отношениях. Я понял, что думаю только об этом, надо что-то делать. Я снова начал ходить на терапию. Но я все сомневался, действительно ли дело в навязчивых мыслях. Я стал чаще спрашивать себя: кто я?»

Вскоре подруга Матса забеременела.

«Терапия вышла довольно странная, я же начал с сомнений по поводу своих отношений. Потом стало известно о беременности, и это было так… Все стало намного серьезнее, потому что семья – это обязательства на всю жизнь. Если ты в отношениях несколько месяцев, ты себе такое и представить не можешь».

Некоторые из великого множества книг по самопомощи на тему «уйти или остаться», вероятно, подтолкнули бы Матса к расставанию. Обсессия или не обсессия – сомнения и романтика плохо вяжутся друг с другом. И наконец: как может думающий человек, не раз видевший, как сильная любовь превращается в брак, балансирующий на грани кошмара или чего похуже, испытывать еще что-то, кроме сомнений?

Пациенты с тревожными расстройствами иногда узнают от терапевтов, что здоровые люди, которые чувствуют себя в своем окружении уверенно, тоже в каком-то смысле жертвы иллюзии. Нельзя избежать неопределенности. Возможно, Фрейд был прав и мы действительно загоняем всевозможные извращения поглубже в себя. У нас может даже случиться психотический приступ, и мы убьем любимого человека. Еще вероятнее, что однажды мы разведемся с мужем или женой, поссоримся и увидим, как наша глубокая любовь превращается в еще более глубокое отвращение.

Отрицать эти риски – значит отрицать, что наше знание о мире есть и останется несовершенным. И все же любовные баллады и романтико-приключенческие фильмы твердят нам, что сверхъестественная определенность даруется там, где есть единение двоих. Фейерверк образов и историй учит нас, что мы обязательно найдем точку опоры. Только на этом, по существу, и основано расколдовывание. Отчуждение, тревога, депрессия – любое горе можно победить при помощи «того самого» или «той самой»[397].

Словно для того, чтобы добавить путаницы, инструменты, при помощи которых нам предлагается отыскать «того самого» или «ту самую», проговариваются о рационализированном процессе, в котором предначертаниям судьбы и звезд почти нет места. Как, например, «любовь», столь безграничная и таинственная, так неохотно соединяет богатого с бедным, полуграмотного с хорошо образованным или толстого с подтянутым и мускулистым?

Еще в 1950-е годы немецкий психоаналитик Эрих Фромм описал, как выбор партнера отражает рациональность капиталистического рынка. Когда мы выбираем партнера, у нас на руках разные «капиталы» – привлекательность, успех, умение вести интересный разговор, и наши капиталы должны не уступать чужим, а лучше – превосходить их. Этот процесс похож на финансовую сделку с целью максимального увеличения прибыли, и часто влюбленность можно обернуть именно в эту сторону: чувство, что ты выиграл, сорвал куш[398].

Уже за пятьдесят лет до того, как сайты знакомств утвердили этот механизм сортировки, Фромм предупреждал, что любовь в культуре потребления становится пассивной. Активное «любить» уступило место пассивному «быть влюбленным». Способность поддерживать друг друга и в горе, и в радости сменилась тревожным взглядом, прикованным к вращающейся стрелке компаса эмоций.

У Фромма это один из немногих анализов, не основанный на выявлении бессознательных процессов. Многие открыто признают, что под любовью они подразумевают не что иное, как похоть и влюбленность. Говорят, что сам Фромм, несмотря на свой имидж высоконравственного гуру любви, изменял всем своим женам[399].

В Матсе тоже живет это обещание влюбленности, слияния и смерти эго. Страсть, которую Платон, Спиноза и большая часть западных философов осуждали как недостойную просвещенного разума, в мире Матса символизирует лучшее, что может испытать человеческое существо. Его печалит, что возможность снова и снова испытывать это опьянение в его новой жизни – жизни родителя маленького ребенка – теперь невозможна. Эта печаль делает навязчивые мысли о вечном несчастье более чем реалистичными.

«Для моих сомнений имелись основания, поэтому те сомнения ощущались иначе. Постоянное желание мыться или страх перед шприцами… Ты знаешь, что это ненастоящие тревоги. Просто знаешь. Но отношения – это такая сложная область… Влюбленность, ту страстную влюбленность, которую я испытал в гимназии, я больше никогда не смогу пережить. Я это знаю».

Если влюбленность – путеводная звезда, то неудивительно, что при формировании пары решающим критерием является сексуальное влечение. Это, как показала израильский социолог Эва Иллюз, тоже молодой феномен. Еще в XIX веке красота ассоциировалась как с телом, так и с душой. Пример того – история любви между поэтами Робертом Браунингом и Элизабет Барретт: в момент их первой встречи Барретт была почти парализована и прикована к постели болезнью, что не помешало Браунингу влюбиться во внутреннюю красоту, которую он увидел в стихах Барретт. Ее физическое состояние, кажется, никак не повлияло на его чувство. Бывало, что физическое влечение тоже играло существенную роль, но оно не считалось приемлемой причиной для вступления в брак. В современных же опросниках физическое влечение обгоняет и образование, и ум; исследование, несколько лет проводившееся в Соединенных Штатах, показало, что за последние пятьдесят лет этот критерий существенно укрепил свои позиции[400].

Эта тенденция прослеживается и у мужчин, и у женщин, игра ведется по правилам гетеросексуальной гендерной модели. Кристиан Раддер, один из основателей сайта знакомств OkCupid, в своей книге «Dataclysm» описывает некоторые связи, выявленные при изучении массива пользовательских данных, которые сайты знакомств получают от своих клиентов. По словам Раддера, для мужчин внешний вид гораздо важнее, чем для женщин. Точнее, определенный внешний вид. В то время как гетеросексуальные женщины, приходящие на сайты знакомств, хотят, чтобы возраст мужчины в идеале соответствовал бы их собственному, гетеросексуальные мужчины, независимо от того, тридцать им или пятьдесят, ищут женщин в более ограниченном возрастном диапазоне: по их мнению, самые красивые женщины – это женщины от двадцати до двадцати трех лет[401].

Эта мужская фиксация на внешности может иметь скверные последствия. Я как-то сам исследовал, как ведут себя люди на сайтах знакомств, и меня поразило, как грубо обходились с женщинами, которых можно отнести к категории «толстых». Поначалу мужчины общались с ними цивилизованно, а потом писали «поросятина!» или высмеивали их. Некоторые даже сочли нужным по-деловому сообщить полным женщинам, что тем следует удалить аккаунт и исчезнуть из мира онлайн-знакомств.

Я еще ни разу не видел, чтобы женщины обращались к мужчинам подобным образом.

«Они стыдятся иметь с тобой отношения, если ты хоть немного в теле, – заметила одна женщина. – Но для секса ты сойдешь»[402].

О подобном отношении свидетельствовали еще несколько человек. Мужчины могли набиваться в «друзья» для секса, иногда они даже озвучивали свое желание подержаться за большие груди, но чтобы ходить с женщиной по городу, взявшись за руки, – тут на них сразу нападала стеснительность. А значит, стоит обсудить, насколько одержимость физическим влечением имеет отношение к сексу, то есть связана с телом. Существует и социальное давление с целью максимально увеличить прибыль – нечто вроде описанной Вебером протестантской трудовой этики, только теперь тело – это вложенные усилия, а влюбленность – чудесное спасение.

«У нас родился сын, я был в отпуске по уходу за ребенком. И я заметил, что избегаю видеться с некоторыми людьми, – говорит Матс. – Потому что из-за моих сомнений меня часто поднимали на смех».

С другой стороны, после того как Матс поговорил с подругой, чувство вины по отношению к ней стало не таким острым.

«Пока она вынашивала ребенка, было много проблем, много неясности. Я сидел без работы, не знал, чем хочу заниматься. Она тогда еще училась. Положение было не очень, и мы связались с семейным терапевтом. Нам это сильно помогло. В терапии надо говорить не столько о навязчивостях, сколько о двойственном отношении. У меня есть выбор. Я могу по-другому выразить свои чувства касательно романтических отношений. У меня отношения с „той самой“? Или есть кто-нибудь получше? А еще я могу сказать своей девушке, что испытываю к ней двойственные чувства».

Сейчас Матса уже не так беспокоит, в правильных отношениях он живет или нет: проговорив эту проблему, он сделал ее менее острой. И хотя Матса печалит, что он огорчил свою девушку, ему больше не кажется, что он утаивает от нее жизненно важную правду.

«У меня теперь другая мысль: а вдруг я педофил? Я уже давно об этом думаю, но после появления малыша стало еще хуже. Когда кто-то хрупкий зависит от тебя, начинаешь думать: а вдруг я могу сотворить с этим человеком что-нибудь самое мерзкое. А самое мерзкое – это изнасиловать своего ребенка. Но уж об этом-то я точно буду помалкивать, потому что тогда все наверняка пойдет к черту».

Мужество промолчать

Если рассматривать тревогу как айсберг, видимый сверху донизу, то мы сможем рассмотреть лишь что-то, что нас особенно заботит. Как сказано в одном медицинском руководстве:

«Не случайно мы так часто наблюдаем навязчивые мысли причинить кому-то вред у людей по характеру кротких, навязчивые религиозные мысли у людей верующих, мысли о сексуальности у людей со строгой моралью и мысли об ошибках у людей особенно аккуратных: чем большую важность что-то имеет для человека, тем ужаснее это что-то в его мыслях»[403].

Но зачем нам толковать наши мысли – хоть навязчивые, хоть нет – как нечто большее, чем просто мысли?

Этот вопрос имеет решающее значение для всех видов и разновидностей тревоги. В одной типичной для когнитивного подхода диссертации о тревожных расстройствах основная проблема сводится к «ложным ожиданиям катастрофы». Они наблюдаются, например, во время панических атак, вызванных внезапными потрясениями: при толковании телесных ощущений возникает страх смерти, который проявляется в виде панической атаки. У одержимого навязчивыми мыслями человека это происходит постоянно: настойчивые мысли о бедствиях, которые, как нам кажется, уже совсем рядом, интерпретируются как опасность конца света, и чем активнее мы с ними боремся, тем сильнее ощущение опасности. Но можно ли считать абсурдное желание толковать все подряд исторически необоснованным?[404]

В первой главе я упомянул, что в 1970-е годы распространение обсессивно-компульсивных расстройств оценивалось в сотые доли процента, тогда как сегодня доля страдающих этим расстройством – от двух до трех процентов населения. Сравнения усложняются тем, что опросники составляются по-разному. Но есть и более важное замечание: чтобы все эти вопросы и самоподозрения вообще рассматривались как имеющие отношение к индивиду, их следует заключить в культурные рамки. Определить точный возраст этих рамок сложно, но они существовали не всегда, о чем нам более или менее известно.

Это в еще большей степени относится к упомянутым здесь территориям риска. Конечно, нам предстоит описать еще несколько таких зон, связанных с другими обсессиями и другими тревожными расстройствами, но важны не опасности сами по себе, а то, как их использует «внутренний критик». Леннард Дэвис – исследователь, который занимается вопросами инвалидности, – в своей книге, посвященной феномену навязчивых мыслей, пишет: «Вполне возможно, что у людей и раньше были подобные чувства и переживания, но в этом длинном перечне самообвинений, похоже, есть что-то, присущее исключительно нашему времени»[405].

И хотя данные, полученные в ходе нескольких эпидемиологических исследований, в разных странах существенно различаются, основное предположение в рамках клинических исследований по-прежнему заключается в том, что число людей, страдающих от сложной формы тревожности, – это некая обусловленная генетикой постоянная. Время от времени исследователи сообщают, что обнаружили комбинацию генов, которые говорят о предрасположенности к тому или иному типу тревожности, но эти исследования не объясняют ни разницы в данных, полученных в разных местах земного шара, ни почему определенное расстройство развивается не только у обладателей «тревожных» генов[406].

Одной из наиболее настойчивых попыток внедрить идею о генетической постоянной являются исторические сочинения, которые иногда упоминаются в учебниках по психологии и в которых ОКР описывается как болезнь, которая косит людей с незапамятных времен.

Как пишет Дэвис,

В таких книгах бегло упоминаются персы десятого столетия, Парацельс, врачи Средневековья и Возрождения, леди Макбет и Сэмюэл Джонсон, заботы католической церкви о религиозной нравственности паствы и другие случайные примеры. Основываясь на самых слабых доказательствах, они утверждают, что ОКР существовало всегда и во всех культурах. Этот ограниченный набор доказательств кочует из предисловия в предисловие каждой вновь изданной книги, от пособий по самопомощи до медицинской литературы. Но реальные исторические свидетельства существования ОКР как клинического заболевания весьма скудны и не удовлетворили бы экзаменационным требованиям начального курса истории[407].

Исследователи в области клинической психологии тоже задались вопросом, «во всех ли культурах ОКР является значимой и допустимой клинической категорией», и этот вопрос имеет отношение не только к нашему социологическому пониманию тревоги[408].

Если мы считаем, что проблема кроется в мозге, то мозг и надо лечить. Операции на головном мозге в случае «тяжелого» обсессивно-компульсивного расстройства проводятся уже давно. Выдающийся вклад в исследования этой области внесла Швеция, где подобные операции проводились с 1950-х годов.

Швеция первой начала проводить операции под названием «капсулотомия». Сходство со словом «лоботомия» не случайно. Капсулотомия заключается в рассечении внутренней капсулы – пластины белого вещества, содержащего участки нейронов. Медики охотно подчеркивают эффективность метода. Так, несколько лет назад Каролинский институт разослал пресс-релиз с заголовком: «После операции на головном мозге половина пациентов избавилась от обсессивно-компульсивного расстройства». Однако в статье, на которую ссылается пресс-релиз, приводятся другие результаты. Из 25 пациентов, перенесших операцию в период между 1988 и 2000 годами, у 12 наблюдалось ослабление ОКР минимум на 35 процентов, но это далеко не избавление. Несколько пациентов после операции пытались покончить с собой, и одному из них это удалось. Другими «побочными эффектами» были резкое увеличение веса, подтекание мочи, апатия и проблемы с памятью[409].

С 2007 года капсулотомия в Швеции не проводится. Зато теперь многие возлагают надежды на «глубокую стимуляцию мозга», при которой в мозг вводятся электроды, через которые подаются электрические импульсы. Несмотря на эти изуверские операции, многие сегодня открыто говорят, что не знают точно, по какой причине возникает ОКР. Одного шведского нейрохирурга во время интервью спросили, с чем, по его мнению, связано обсессивно-компульсивное расстройство. Вот что он отвечает:

«Я не знаю, с чем оно связано, но хорошо представляю себе, какие части мозга задействованы, где проходят сигналы, порождающие навязчивые мысли, и как их можно подавить»[410].

Все эти эксперименты далеки от деятельности психотерапевтов, к которой невозможно испытывать ничего, кроме самого глубокого уважения. Самое поразительное в обсессивно-компульсивном расстройстве – это методы лечения, направленные на то, чтобы развернуть пациентов лицом к их страхам. Два примера:

Женщина, которая боялась столкнуть кого-нибудь на рельсы и поэтому перестала ездить на метро, мало-помалу училась жить, сознавая свой страх; сначала просто спуститься в метро, потом постоять там какое-то время, посмотреть на своих потенциальных жертв. В качестве последнего задания терапевт попросил ее подойти ближе к краю платформы, а сам встал на краю. Когда поезд приближался к платформе, женщина стояла практически за спиной у терапевта, и при желании ей не составило бы никакого труда столкнуть его под поезд[411].

Другой человек боялся зарезать первого встречного, если тот вдруг окажется в пределах досягаемости.

Терапевт попросил его взять хорошо наточенный тесак и приложить к его, терапевта, шее; таково было заключительное упражнение, в ходе которого мужчина встретился со своим страхом[412].

Откуда терапевты знали, что пациенты их не убьют? Никто не гарантировал им безопасности. Но они предпочли подозрениям доверие, и доверие оказалось целительным.

Часть третья

Лечение. Наше время

Как успокоить тревогу

– Я слишком много думаю, вот в чем беда. Думаю и все время пытаюсь найти объяснения, вместо того чтобы просто отключиться.

Такая проблема не только у Самиры. Но ее рассказ не о том, как победить мысли с помощью мыслей. Чтобы одержать победу над тревожностью, ей нужен действенный метод. Самира знает, что нужно перестать анализировать, нужно «отключить мозг». Она так уже делала, и не раз.

Самира сидит, скрестив ноги, и рассказывает о своем нервном срыве. Сейчас кажется, что все это было в другой жизни. Она хочет вернуться в Норрланд, в повседневность, о какой она мечтала, будучи ребенком. Самира вышла замуж и несколько лет работала врачом – ради этой работы ей пришлось многим пожертвовать. Они с мужем нашли каменный дом с высоким, в пять метров, потолком. Они жили там, Самира продолжала учиться. Потом уехали из города. Только она и он, в тишине и спокойствии.

Через три года они развелись.

В 35 лет Самира снова вернулась в Стокгольм. Вернулась словно в город-призрак: чужой и незнакомый. Самира нуждалась в лечении. Ее прежние друзья или переехали, или с головой ушли в семейные проблемы. Спокойная жизнь, на которую Самира надеялась в Норрланде, закончилась навсегда. У нее не осталось сил.

– У меня всю жизнь депрессия, – говорит она, – с самого детства.

Но на этот раз депрессия оказалась какой-то другой. Теперь Самире было недостаточно просто увеличить дозу антидепрессанта или провести несколько сеансов терапии.

– Я чувствовала, что должна что-то сделать. Иначе руки на себя наложу.

Один знакомый предложил ей средство. Рассказал, что выпил напиток, который изменил его жизнь. Напиток похож на чай, объяснил знакомый. Шаманский чай. Психоделический.

– Знакомый сказал: «Его пьют, чтобы увидеть своих демонов». Вот и прекрасно. Я как раз хотела посмотреть на своих демонов.

– Каких демонов? – спрашиваю я.

Самира задумывается.

– Я помню, что уже во время войны мне приходилось тяжело. Даже не потому, что есть было нечего. Отец избивал маму и всех моих братьев и сестер.

В то время отец Самиры был алкоголиком и курил опиум. Когда Самире исполнилось семь лет, семья переехала из Ливана в Швецию, и отец избавился от зависимости. Теперь угрозой стало шведское общество.

Самире казалось, что если они не будут осторожны, им придется уехать, да в начале так оно и было. Самира взяла ответственность на себя. От нее зависело получение вида на жительство. Нельзя было совершить ошибку.

Даже после того, как семья получила вид на жительство, на девушку не переставало давить чувство ответственности. Она росла с ним. Поскольку шведский у родителей так и остался на базовом уровне, Самира стала их связующим звеном с обществом. Она ходила с родителями то в социальную службу, то в больницу и переводила родителям.

Самира стыдилась их и чувствовала себя виноватой. Ей было стыдно, что они не работают, не готовят еду, что они такие старые. Каждый год она избегала родительских собраний, придумывая все новые и новые отговорки.

Когда они жили на пособие, рассказывает Самира, эти эмоциональные трудности – стыд и чувство вины – ощущались гораздо тяжелее финансовых. Ей было бы легче, если бы она ненавидела родителей. Но Самира всегда их любила, даже когда они причиняли ей боль. Однажды отец ударил ее при всех. Самира покупала газировку в торговом автомате у входа в бассейн. Это бывало нечасто: они всегда экономили. Люк выдачи заклинило, и напиток она не получила. Папа ударил ее по губам.

– В тот раз я сорвалась. Плакала и не могла остановиться. Не от того, что мне было физически больно. Я плакала от стыда, от того, что он сделал это на глазах у всех, что мы не такие, как все, что теперь могут подумать, будто иммигранты бьют своих детей.

Может быть, отец Самиры и был ее демоном? Или согруппник в университете, который ни с того ни с сего начал ее третировать? Или муж, с его бесконечной критикой и стремлением все контролировать, которые в конце концов стали невыносимыми? Самира и сама не знала. Но каковы бы ни были ее демоны, она хотела с ними встретиться. Она хотела постичь свою суть до конца.

Самира поискала информацию. Прочла, что психоделический напиток практически безвреден. Передозировка почти невозможна, зависимости он не вызывает. Иногда от него может возникнуть чувство тревоги, но тревог в жизни Самиры и так было хоть отбавляй, так что какая разница. Ей порекомендовали ретрит в Испании, она снизила дозу антидепрессантов до нуля и отправилась по адресу.

Сомнения возникли, уже когда представители группы везли ее из аэропорта. Во что она ввязалась? Зачем она здесь? В сарае ее ждет встреча с демонами: на полу свечи и цветы, сооружен красивый алтарь, стены завешены разноцветными тканями. Рядом с матрасом Самира увидела рулон туалетной бумаги и пластиковое ведро для рвоты. Остальные участники, их было около тридцати, все в белом, ждали начала церемонии. Увидев их, Самира, хотя тоже была в белом, разрыдалась.

– Я подумала: вот черт, я что, попала в секту?

Она прижала к себе любимую игрушку – безногого кролика, которого ей разрешили иметь при себе во время церемонии. Участники по очереди представились и рассказали о своих намерениях, затем напиток пустили по кругу. Он оказался горьким, как на дрожжах, и с металлическим привкусом. Гадость. Потом Самира легла на матрас и закрыла глаза.

Подступила тошнота – совсем не то чувство, которого она ожидала. Грубое и безжалостное. Самире показалось, что мозг вот-вот взорвется, и она открыла глаза. Кролик стал похож на змею. Все выглядело как всегда, ничего потустороннего, но Самира заметила кое-что еще. Как будто глаза. Множество глаз. Ее накрыла паника, она закричала, хотя им велели соблюдать тишину. Подошла ассистентка, и Самира объяснила, что не справляется с переживаниями. Наверное, выпила слишком много. Напиток подействовал на нее гораздо сильнее, чем она ожидала.

Они вышли из сарая. Ассистентка велела прижать ладонь к траве, это поможет. Если положить ладонь на траву, земля заберет часть энергии. Вся в холодном поту, Самира склонилась над землей, чтобы последовать совету.

Совет ассистентки помог, и вскоре Самира снова лежала на матрасе. Наркотик проник в сознание. Она пыталась следовать за ним, «сдаться ему», но не знала как. В какой-то момент Самира подумала: «Я сейчас точно умру». Потом мысль улетучилась.

Бессловесные просторы, оглушительная тишина, бесконечность горя и пространства. А Самира – там. Теперь она готова встретить своего демона.

Перед глазами проносились картины из прошлого, но Самира не чувствовала страха. Она смотрела, как одно воспоминание сменяет другое, и даже самые отвратительные наполняли ее теплом. Ей явился мужчина. Сын хозяина магазина в городе, где они жили до бегства из страны. Он изнасиловал ее, когда она была ребенком.

– Я многое ожидала увидеть, но только не его, – говорит Самира.

Нет, она не забыла этого человека, он не выпрыгнул из подсознания, как черт из табакерки. Просто она не обращала на него особого внимания. Та история была отвратительной и постыдной, может, главным образом потому, что Самира продолжала ходить в магазин, хотя знала, что ее ждет. Как это на нее похоже. Ужасно глупо, подумала она. Глупо и дальше так подставляться.

Теперь она видела все в новом свете. Она увидела ту Самиру, какой была тогда. Она словно стала маленькой Самирой, почувствовала ее печаль, страх и то, как сильно девочке хотелось, чтобы ее заметили. Но самым невероятным было то, что она увидела и своего обидчика. Его жизнь лежала перед ней, словно развернутая карта. Лежала рядом с картой ее жизни и одновременно была ее частью.

Эмпатия – это не то слово. Самира видела, где он был, когда подверг ее насилию, откуда пришел и как это его насилие навсегда пребудет в них обоих.

– Сейчас, за рамками того опыта, мне трудно объяснить, – говорит она, – но там и тогда я чувствовала любовь к нему.

Через три часа Самира села. Она вернулась на землю. Все было таким же и в то же время другим. Незнакомцы в сарае превратились в обычных людей. В них мерцали знаки судьбы ее, Самиры, жизни. Они были частью тысячеголосого хора благоговения и веры, они были частью тайны, скрытой под бесчисленными формами, каждая из которых чудесна. Пораженная, Самира наблюдала, как они возвращаются каждый из своего путешествия.

Все прояснилось. Мысли успокоились. Голова умолкла.

Мгновения тишины

Изо всех сил пытаться не думать о чем-то конкретном – это, как мы уже не раз видели, нелегкая задача. Мысли возвращаются к одному и тому же, хотим мы того или нет.

«Но ведь мы всегда о чем-нибудь думаем?» – вот самый частый комментарий, который я слышал, когда рассказывал о работе над этой книгой.

Вопреки всем белым медведям, ответ на этот вопрос – «нет».

Погруженность в мысли – это не единственное состояние нашего сознания. Значительную часть жизни мы свободны от мыслей. По ночам наше сознание претерпевает несколько безмысленных состояний: глубокий сон и сон со сновидениями, иногда лунатизм и осознанные сновидения. В индуистской и буддистской традициях уже давно существуют специальные слова для описания различных типов бодрствования без мыслей. Самадхи – понятие, которое было описано, помимо прочего, как «безмолвное состояние погружения». Самадхи способно надолго изменить медитирующих, но воздействие может ограничиться и несколькими секундами полного погружения. Схожие понятия встречаются в различных мистических практиках. В суфизме это называется фана, в христианском мистицизме о нем говорят gezucke[413][414].

В светской жизни такое внимательное безмыслие можно наблюдать в искусстве и спорте. Мышление во всех его видах – негативное, позитивное, комментирующее, аналитическое – в этих сферах часто приводит к хаосу. Выражается он в творческом кризисе писателя, в unforced error[415] теннисиста, в параличе анализа у шахматиста. Оперные певцы, танцовщики, футболисты и прыгуны с шестом – все они используют один и тот же метод: репетируют и тренируются так, чтобы закрепить необходимые навыки и превратить их в бессознательные действия.

Вмешательство мысли может оказаться разрушительным. Тем не менее, такое вмешательство часто происходит; так, в финале спортивных соревнований спортсмены время от времени упускают победу и совершают ошибки, которых обычно не делают. В ходе анализа 30 000 соревнований по дартсу выяснилось, что в решающие моменты игроки начинали метать дротики значительно хуже. Груз ожиданий публики, пропущенный через сознание, сказался на движениях рук[416].

Мы сталкиваемся с проблемами мышления даже в нашей повседневной жизни. Все знают, что самокритика не поможет расслабиться на вечеринке, что задумчивость вряд ли вызовет искру во время романтической встречи, а в состоянии возбуждения нелегко заснуть.

Что же делать, когда мысли обретают такую настойчивость?

До сих пор я говорил о невыполнимом – о попытке избавиться от мыслей, которые беспокоят нас больше всего, но можно попробовать и другие способы. К примеру, пойти к психотерапевту и обсудить с ним свою самую страшную травму. Можно тренироваться до полного изнеможения. Можно пить спиртное. Можно смотреть телевизор. Можно заняться медитацией. Можно читать.

Необходимость сосредоточиться на чем-то еще, кроме мыслей, создала устойчивые виды человеческой деятельности. Было бы неверно говорить, будто мы делаем все это, чтобы отвлечься. И все же нельзя отрицать, что сегодня мы отвлекаемся больше, чем когда-либо.

С 1980-х годов общий объем получаемой нами информации увеличился в пять раз. Еще сто лет назад редкий человек успевал прочесть за свою жизнь более 50 книг. В наши дни обычный ребенок успевает посмотреть больше 200 фильмов. Почти половина американских подростков говорят, что они «практически постоянно» сидят в интернете[417].

Именно тот факт, что мы все больше времени проводим в Сети, заставил психологов предложить новый диагноз: «интернет-зависимость». В мире ведутся дебаты по поводу количества экранного времени. ВОЗ выпустила рекомендации, согласно которым дети младше пяти лет не должны проводить у экрана больше часа в день[418].

Интернет-зависимость поощряют вполне реальные силы. Не только игры и социальные сети заточены под то, чтобы завладеть нашим вниманием. Новостные сайты, стриминговые сервисы, интернет-магазины и онлайн-форумы преследуют одну и ту же цель: чтобы мы отдавали им как можно больше нашего времени.

Многие считают интернет-зависимость одной из причин, по которым показатели здоровья у молодежи за последнее десятилетие ухудшились. Быстрый рост тревожности и депрессии у подростков в 2010-х годах совпал с периодом, когда молодежь стала гораздо активнее пользоваться мобильными устройствами, а в социальные сети пришли миллиарды новых пользователей. Джин Твендж считает, что связь очевидна: экраны создали новую форму зависимости, которая изолирует молодых людей от мира[419].

Однако, как я уже упоминал, обосновать простые связи вроде «x ведет к y» довольно трудно, когда речь идет о человеческих чувствах. Какой-то эффект здесь может быть, но, с другой стороны, слишком уж многое влияет на наше самочувствие. В статье, опубликованной в журнале Nature, экранное время в базах данных, которые использовала Твендж, сравнивалось с другими переменными. Оказалось, что корреляция между плохим самочувствием и большим количеством экранного времени была такой же неявной, как между плохим самочувствием и регулярным употреблением картофеля. С точки зрения статистики, с плохим самочувствием сильнее коррелировало ношение очков[420].

Вопрос тем не менее остается: почему столько людей проводят у экранов так много времени? Нам плохо, потому что мы часто и подолгу сидим в Сети, или мы часто и подолгу сидим в Сети, потому что нам плохо?

Ученые, занимающиеся исследованием зависимостей, готовы задавать этот вопрос до бесконечности, формулируя его так и эдак. Он касается всех видов зависимости. Почему люди увлекаются чем-то так сильно, что увлечение идет во вред им самим и их близким?

Мир экрана – не единственная возможность. Многие живут в мире кокаина, мире алкоголя, мире азартных игр, мире тренировок и так далее. Никогда еще столько людей не было подвержено той или иной зависимости. Ученые, изучающие зависимость, спорят по поводу всего этого многообразия. Достаточно ли ограничить доступ к определенным наркотикам, или, если зависимость – явление социальное, разновидность наркотика уже не имеет значения? Единого мнения по этому вопросу пока еще нет[421].

От развлечения к зависимости

Субстанция, которую приняла Самира, называется аяуаска. Это психоделический напиток, приготовленный из растений, содержащих активное вещество ДМТ. В чистом виде ДМТ можно курить, что приводит к мощному трипу, длящемуся около четверти часа. Галлюцинации, вызываемые аяуаской, длятся дольше, около четырех часов. Они разворачиваются медленнее, и в них проще сориентироваться.

Наряду с ЛСД, мескалином и псилоцибином (грибы), аяуаска – наиболее часто употребляемый психоделический препарат, не в последнюю очередь в Перу и Бразилии, где он легален и на протяжении тысячелетий являлся частью шаманских ритуалов. В настоящее время благодаря этому препарату в тропических лесах Амазонки наблюдается расцвет туризма, и многие из тех, кто пробовал аяуаску, описывают этот опыт как возрождение[422].

В Испании Самира принимала аяуаску пять дней подряд и домой вернулась другим человеком. Дело было не в эйфории, не в том, что она видела и понимала все, что происходит вокруг. Постоянный поток мыслей остановился. Разнообразные а вдруг теперь беспокоили ее намного меньше. Самира начала восстанавливать отношения с отцом, который к тому моменту уже состарился и много о чем сожалел. Самиру это опечалило еще больше, но и печаль была ей в радость. Самиру радовало, что она чувствует, как ее переполняют эмоции.

В первый же рабочий день Самира ощутила холодный укол беспокойства.

– Я заметила, что ожесточаюсь. Смотрела на нервозность, интриги, конкуренцию, управленцев, от которых никакого толку, и думала: пусть забавляются.

Еще через несколько дней она сама присоединилась к «забавам».

Примерно через месяц, который она прожила уже в постпсиходелическом состоянии, Самире напомнили, что в ее жизни множество нерешенных проблем. Например, что она одинока. Кстати, почему она одинока?

– Я как будто распахала свой мозг, прокладывая борозды негативных мыслей, – говорит она.

Ясность, которую Самира чувствовала раньше, словно затуманилась. Вскоре она испытала несколько «ударов электрическим током эмоций». Она вернулась в прежнее состояние, хотя теперь осознавала, что за водоворотом мыслей скрывается Эдемский сад, до которого всего одна поездка за аяуаской.

В 2010-х количество экранного времени резко возросло. Одновременно с этим в нескольких странах разгорелась так называемая опиоидная эпидемия, серьезным последствием которой стало сокращение средней продолжительности жизни в США и Великобритании. Одна из причин эпидемии заключается в том, что сильные опиоиды стали широко доступны в качестве обезболивающих. Но это не единственное объяснение[423].

Опиоиды имеют морфиноподобные свойства и особенно эффективны как болеутоляющее. В качестве примера того, насколько сильнодействующими веществами являются опиоиды, часто приводят эксперимент 1960-х годов, в ходе которого крысам вводили катетер и предоставляли в их распоряжение кнопку, при нажатии которой в кровь выделялся наркотик. В некоторых случаях крысы так усердно нажимали на кнопку, что в конце концов умирали.

Даже сейчас считается, что эти эксперименты доказывают: жертвами некоторых наркотиков можно стать с первого же раза; они вызывают зависимость и поражают счастливых, здоровых людей, превращая их в наркоманов.

А вот о том, что эти эксперименты проводились в так называемых «камерах Скиннера», клетках настолько маленьких, что крысы едва могли в них повернуться, упоминается редко. В уже ставшем классическим исследовании ученые повторили эксперимент, но внесли некоторые изменения. Одних крыс поместили в большую клетку, «крысиный парк», где они могли двигаться, общаться с другими крысами и где у них была возможность выбирать между подслащенным морфином и водой. Другую группу крыс поместили в камеры Скиннера с тем же набором возможностей.

При сравнении результатов исследователи обнаружили, что крысы из камер Скиннера потребляли в 19 раз больше морфина, чем крысы из крысиного парка. Эксперимент несколько раз повторяли, меняя условия. Так, исследователи изучали, как будут реагировать крысы из камер Скиннера (которым два месяца приходилось пить раствор морфина), если их выпустить в крысиный парк. Даже эти крысы предпочли воду морфину[424].

Эксперимент стал отправной точкой для более широкой дискуссии: что вызывает у человека зависимость – наркотик или ситуация?

Непосредственно перед тем, как американский опиоидный кризис начал обостряться, а экраны смартфонов стали отдыхом для глаз, было сделано резюме из почти сотни эпидемиологических исследований на тему зависимостей в США. Самыми распространенными формами зависимости оказались следующие:

Сигареты: 15 процентов населения.

Алкоголь: 10 процентов.

Работа: 10 процентов.

Покупки: 6 процентов.

Запрещенные наркотики: 5 процентов.

Спорт: 3 процента.

Еда: 2 процента.

Азартные игры: 2 процента.

Интернет: 2 процента.

Секс: 2 процента.

Поскольку у многих людей может быть не одна зависимость из этого списка, сложить проценты, чтобы определить «зависимую» часть населения, оказалось просто невозможно. Но, принимая во внимание возможные пересечения, исследователи подсчитали, что 47 процентов людей страдали по крайней мере от одной зависимости[425].

Если, говоря о зависимости, мы имеем в виду, что человек уделяет тому или иному занятию слишком много времени и это занятие начинает разрушительно сказываться на его жизни или на жизни окружающих, то может показаться, что многие из нас либо наркоманы, либо стали наркоманами задолго до того, как считающиеся сейчас наркотическими препараты стали предметом активного общественного дискурса. К тому же проблема зависимости, похоже, далеко не всегда бывает связана с запрещенными наркотиками.

Если зависимость распространяется на такие сферы, как работа, спорт и секс, можно задаться вопросом, насколько важен объект зависимости в действительности. Далеко не все, кто употребляет спиртное, становятся алкоголиками. Точно так же прием обезболивающих не делает зависимыми большинство тех, кто их принимает. Гарвардский психолог, специалист по игромании Говард Шаффер, замечает, что мы редко говорим об «игральных костях, вызывающих привыкание». По его мнению, «воображать, будто наркотики обладают особой силой, есть проявление магического мышления»[426]. Так почему же проблема зависимости так часто сводится к наркотикам?

Наркотики действительно различаются по степени привыкания, но даже в отношении героина не вполне ясно, почему этот наркотик настолько опасен. Дело в нем самом или в его относительной дешевизне и доступности? В исследовании, которое провели два гарвардских специалиста по клинической психологии и которое произвело эффект разорвавшейся бомбы, зафиксировано 54 случая, когда люди довольно долго (от двух до двадцати трех лет) вводили героин без развития обычных паттернов зависимости. Эти так называемые «чипперы» регулярно употребляли наркотики, не впадая в саморазрушительное поведение; иными словами, прием наркотика никак не влиял на их рабочую или социальную жизнь. Чипперов от обычных наркоманов отличало не то, насколько легко им достать наркотик, а то, в какие моменты жизни они тянутся к героину[427].

Конечно, цель таких исследований не в том, чтобы разрекламировать героин как безопасный наркотик; их цель – выяснить, в какой степени «фармакологическая сила» наркотика объясняет возникновение зависимости. По мнению канадского психолога Брюса Александера (одного из авторов эксперимента с «крысиным парком»), проблема проводившихся ранее исследований зависимости заключается в том, что акцент в них делался на наркотиках и отдельных людях, отчего снижалась важность социального контекста. Согласно выводам Александера, зависимости не распространялись бы со скоростью лесного пожара, если бы чувства изолированности, пустоты, одиночества или подавленности не были настолько широко распространены. Они охватывают все больше людей – вот почему мы сейчас наблюдаем рост самых разных зависимостей по всему земному шару[428].

Когда исследователи старой школы сталкивались с вопросом, почему так много людей занимаются спортом, сексом, едят и пьют, не впадая в зависимость, ответ часто сводился к тому, что одни люди уязвимее других. Несмотря на то, что человеческие гены исследуются уже десятки лет, конкретных «генов уязвимости» пока не выявлено. Однако уверенность в том, что однажды мы их обнаружим, не сдает позиций.

Еще одна область исследований зависимости, у которой и сегодня много приверженцев, касается генетической предрасположенности к алкоголизму, которой, как считается, страдают представители коренного населения Америки. Поскольку коренные американцы показывают статистически непропорциональные уровни алкогольной зависимости, существовало предположение, что проблема кроется в генах. Однако, указывает Александер, в этой социальной группе чаще встречаются и другие виды зависимости, причем во множестве. Должны ли мы в таком случае считать, что коренные американцы в принципе генетически восприимчивее к наркотикам?

История говорит об обратном: коренные обитатели Америки, видимо, не знали, что такое наркомания, пока европейские колонизаторы не начали разрушать их общества. Это не значит, что до появления колонизаторов коренные американцы жили как в раю. Существует много исторических свидетельств, которые говорят о короткой продолжительности жизни, о войнах и пытках, о периодически происходивших убийствах. Однако исторических доказательств того, что коренные американцы были в массе своей подвержены зависимостям, нет.

Отсутствием наркотиков это не объясняется. Например, инуиты, жившие севернее Квебека, благодаря торговле с европейцами несколько столетий имели доступ к виски. У них, кочевников-оленеводов, было достаточно средств, чтобы купить все, что им нужно, но зависимость от алкоголя у инуитов не развилась. То же относится и к коренным народам Южной Америки: никакого доколониального алкоголизма у них не отмечено, хотя они производили собственные алкогольные напитки задолго до прихода европейцев.

Да и в европейской истории мало что свидетельствует о существовании алкогольной зависимости. Философы и богословы много спорили о пользе и вреде алкоголя. В Средние века не было недостатка в тех, кто критиковал пьянство и общественные беспорядки, возникавшие, когда люди допивались до положения риз. Но неумеренные возлияния представляли собой скорее нравственную проблему: напиваясь, человек предавал себя злу.

Лишь в XVIII веке, когда в Великобритании произошла промышленная революция, в стране началась «эпидемия джина»: население стремительно становилось «джинозависимым». Примерно тогда же британские врачи заговорили об эпидемическом распространении нервозности[429].

Возможно, на формирование зависимости влияет и наша генетическая предрасположенность, и притягательность наркотика. Не факт, что такая точка зрения неверна. Неверно было бы игнорировать другие факторы.

Идея о том, что зависимость заполняет какую-то «дыру» в душе, в наши дни трансформировалась в устойчивое выражение – простое для понимания и, вероятно, соответствующее действительности. Но откуда взялась эта «дыра»? Если ее прогрыз в нас не наркотик, то его устранение вряд ли решит проблему.

Александер, посвятивший больше сорока лет клинической работе с наркозависимостью, признает, что можно предоставить больницам неограниченные ресурсы, но проблемы это не решит. Многообразие методов лечения не слишком улучшило ситуацию. Мы достигли на удивление мало:

Юридический запрет, медицина, которая учитывает морально-нравственную составляющую, доказательная медицина, психоанализ, группы анонимных алкоголиков, консультирование, сострадательная любовь, строгость из милосердия, поведенческая терапия, иглоукалывание, индивидуальная опека, терапевтические группы, гражданские обязательства, медитация, психогенетика, неврология, нацеленная на определенные группы реклама, препараты-антагонисты, психоделические препараты, мотивационное консультирование, общественная поддержка, подбор лечения, программы по снижению вреда – все эти методы ни по отдельности, ни в комбинации так и не одолели ни алкоголизм, ни какую-либо другую зависимость[430].

Конечно, некоторым людям эти методы помогают, но почему – трудно сказать, и непонятно, кому какой метод подойдет. То же самое можно сказать и о психиатрическом лечении в целом[431].

Что изобрели на фабрике психотерапии

После развода Самира хваталась за любую соломинку. Ей удалось связаться со специалисткой по когнитивно-поведенческой терапии. Психолог была моложе ее, но производила серьезное впечатление.

Когда Самира рассказала психологу о своем трипе, вызванном аяуаской, женщина ничего не ответила. Чувство любви ко всему сущему, которое Самира вынесла из трипа, не произвело на психолога никакого впечатления. Шведские голубые глаза механически моргали. Если не считать озабоченной морщинки, которую Самира списала на раздражение, лицо терапевта не выражало ничего.

«Ну, если результат оказался таким хорошим, то, может, стоит продолжить?» – предложила психолог.

Может быть, задумано это было как едкий комментарий, а может, как ирония. Самира уже рассказала женщине о своем детстве, о бегстве в Швецию, о бедности, чувстве вины и стыда. Ничто из перечисленного не произвело на психолога впечатления. Ведь главным было то, как Самира собирается изменить свое поведение. В комнате висела атмосфера разочарования с оттенком раздражения. Самира забыла сделать домашнее задание.

Она не заполнила свой «судовой журнал» – дневник пациента, а если они с терапевтом не могут зафиксировать, что вызвало беспокойство и как Самира на него отреагировала, то как им разобраться с ее мыслями?

«Вряд ли я смогу вам помочь», – сказала психолог.

«В каком смысле?» – спросила Самира.

«По-моему, дальше мы не продвинемся».

Самира ушла из кабинета в недоумении. Неужели терапевт всерьез рекомендовала ей вернуться на стезю психоделики? В поезде Самира достала телефон и стала гуглить «Перу».

В очертаниях психоделической волны, захлестнувшей клиническую психологию, угадываются контуры неудачи. Некоторые считают, что психотерапия пребывает в кризисе.

Мы мало слышим об этом кризисе – несмотря ни на что, предложение в психотерапии не поспевает за спросом. Специалисты работают на износ, клиники часто едва справляются. В такой напряженной ситуации кажется странным углубляться в методологические вопросы о том, действительно ли психотерапия эффективна.

Но исследователи все-таки живо обсуждают эту тему. В 2015 году мир психологии потряс так называемый кризис воспроизводимости, или репликации. Он был вызван решением 270 ученых проверить, можно ли воспроизвести 100 наиболее цитируемых экспериментальных исследований в рамках одного метаанализа. Предполагается, что любой эксперимент должен быть воспроизводимым и дающим аналогичные результаты, но до «репликационного» исследования результаты перепроверяли не так уж часто. Итоги «репликационного эксперимента» оказались неутешительными: статистически полученные результаты сохранялись всего в четырех из десяти повторных исследований[432].

Хотя эти эксперименты не имели отношения к клинической психологии, психологи тоже бурно обсуждали проблемы методологии. В центр внимания попали слишком маленькие экспериментальные группы, ограниченный набор участников, неудовлетворительный контроль за выбыванием участников из исследований, плохой контроль за рандомизированным распределением участников по экспериментальным группам, а также отсутствие интереса к долгосрочным эффектам[433].

Еще одна проблема, которая все чаще обсуждается в связи с оценкой эффективности лечения, заключается в том, что исследования, не давшие положительных результатов, часто «сливаются в архив». Их результаты не публикуются. Это приводит к «предвзятости опубликованных метериалов», поскольку прочитать мы можем лишь о тех исследованиях, которые доказали эффективность лечения.

В клинической психологии эта проблема привлекла к себе внимание совсем недавно. В ходе метаанализа результатов 55 исследований, профинансированных Национальным институтом здравоохранения США, ученые запросили данные 13 исследовательских проектов, результаты которых так и не были опубликованы. В целом эффективность психотерапевтических методов снизилась на 25 процентов. Вероятность того, что психотерапия окажется эффективнее простого разговора с врачом, становилась все меньше и меньше[434].

Иные, подобно британскому психологу Полу Молони, на основании результатов таких исследований приходят к выводу, что небольшой эффект если и есть, то он обусловлен воображением: «Нам говорят о преимуществах психотерапии, но особых оснований полагать, что этот эффект существеннее эффекта плацебо, нет»[435].

Выглянув за пределы запутанного мира экспериментальных исследований, мы с удивлением обнаружим, что самые большие проблемы с психическим здоровьем наблюдаются у жителей западных стран, в которых на лечение психических заболеваний тратят весьма существенные суммы. Что касается физического здоровья, то средняя продолжительность жизни в странах с высоким и низким уровнем дохода разнится больше чем на двадцать лет. А вот что касается душевного здоровья, то лечение, которое может предоставить человеку государство, похоже, совершенно неэффективно[436].

Существует даже предположение, что психотерапия может повлиять на наше самочувствие негативно, однако экспериментальные исследования этого не подтверждают. Терапия, предлагаемая в исследованиях, может отличаться от той, что нам обычно предлагает система здравоохранения. А может, попробуем оценить преимущества самых распространенных форм терапии?

В ходе одного проведенного в Германии эксперимента исследователи дважды опросили одних и тех же людей, чтобы понять, как изменилось их психическое состояние. Они выбрали 5000 участников, набравших больше всего баллов по пункту «депрессия» и меньше всего – по пункту «удовлетворенность жизнью». Четыре года спустя тех же людей снова попросили заполнить анкету, что позволило исследователям сравнить ответы тех, кто за эти четыре года прошел курс психотерапии, с ответами тех, кто терапию не проходил. Результаты показали: те, кто проходил терапию, чувствовали себя хуже. Неожиданный результат, поскольку в большинстве исследований психотерапия подтверждает свою эффективность. Тому есть несколько возможных объяснений. Одна из гипотез, выдвинутых авторами исследования, гласит, что психотерапия, доступная людям в реальной жизни, хуже той, которую им предлагают в рамках исследований[437].

Разговоры о неэффективности терапии и о том, что огромное количество людей чувствуют себя все хуже и хуже, создали благодатную почву для новых форм терапии. В настоящее время одной из наиболее обсуждаемых является психотерапия с применением психоделических препаратов. После разгульных и необузданных экспериментов 1960-х эта область лет сорок провела в позорном углу, но теперь финансирование исследований того, как воздействуют на человека психоделики, возобновилось.

В настоящее время исследователи проверяют, насколько психоделические препараты в сочетании с психотерапией эффективны в лечении различных тревожных расстройств, ОКР, депрессии, алкогольной и никотиновой зависимости. Результаты оказываются положительными. Нельзя сказать, что к этим исследованиям нет уже упомянутых методологических вопросов, но «психоделический» подход направлен не просто на излечение симптома. Он обещает расколдовывание, религиозный опыт и расширение сознания[438].

Психоделические препараты также называются галлюциногенами, но те, кто недавно вышел из психоделического опьянения, часто подчеркивают обратное: мир кажется реальным как никогда. Пережившие такой опыт нередко рассказывают о мистическом контакте, об ощущении, что их увлекало куда-то неведомое существо[439].

Как на нас влияет психоделический опыт, неясно. С одной стороны, некоторые подчеркивают неврологические изменения, вроде ускорения кровообращения, усиления электрической активности и пластичности мозга. Но есть и те, кто оставляет дверь к тайнам широко открытой. Американский психиатр Роланд Гриффитс, руководивший рядом экспериментов с псилоцибином на умирающих от рака больных в госпитале Джонса Хопкинса, предположил в интервью, что психоделики – это нечто большее, чем кнопка перезагрузки мозга. Он намекает на то, что наркотики дают нам возможность представить, какой будет жизнь после смерти.

«Западный материализм утверждает, что выключатель щелкает и наступает темнота. Но есть много других описаний смерти. Конец может оказаться началом!»[440]

В этом вопросе Гриффитс гораздо откровеннее многих других специалистов, исследующих влияние психоделиков на человека; они, чтобы избежать ошибок исследователей первой волны, стараются придерживаться строго научной лексики. Тем не менее, точку зрения Гриффитса подтверждают многочисленные свидетельства того, что психоделический опыт позволяет нам окунуться в мир гораздо больший, чем наша жизнь.

«Феноменология подобного опыта настолько глубоко трансформирует человека и так убедительна, что я готов признать: постичь эту тайну мы не в силах»[441].

Не стоит удивляться, что перед лицом этой тайны мысль замолкает – хотя бы на время.

Как выключить мысли

В Перу Самира прошла в общей сложности девять церемоний аяуаски и вернулась домой другим человеком. На этот раз эффект продержался дольше. Несколько недель. Потом ее снова настигли «забавы» на работе, вместе с вопросами о том, какой ее на самом деле видят окружающие, как она хочет жить, и сопутствующими унынием и тревогой.

Энтузиасты любят подчеркивать, что психоделики не вызывают зависимости. Бэд-трип – это хорошо известный риск, во время которого могут появиться страх смерти и паника. Иными словами, не стоит принимать психоделики просто для развлечения, и большинство не способно совершать больше нескольких «путешествий», или трипов, в год.

Но у Самиры путешествий вышло гораздо больше – как физических, так и духовных. После двадцати поездок в Испанию, где она переживала от трех до пяти трипов за один визит, она перестала считать.

По ее словам, все происходит по определенному шаблону.

– Каждый раз, улетая, я чувствую себя недовольной и раздраженной, злюсь на всех. Но когда возвращаюсь домой, меня переполняет любовь. Аяуаска помогает мне сломать стереотипы в голове.

– Вы могли бы сказать, что чувствуете зависимость от этих трипов? – спрашиваю я.

– Смотря что подразумевать под зависимостью. Я же не прячусь от людей, и я вполне в состоянии работать. Ломки тоже не чувствую. Но иногда мне кажется, что я сбегаю к аяуаске. Что я, в отличие от большинства людей, получаю удовольствие от самих трипов, хотя мне, естественно, больше нравятся покой и озарения после них.

Самира не считает свой опыт обычным бегством от действительности. Если выяснится, что она совмещает врачебную деятельность с регулярными трипами, она может потерять работу. Это риск, к которому Самира относится очень серьезно. Коллеги считают ее хорошим врачом, не в последнюю очередь потому, что она не пьет и избегает социальных сетей. По ее словам, такие попытки убежать от действительности только отупляют. С каждым опытом, который дарит ей аяуаска, она узнает что-то новое. Не открой она для себя этот препарат, она, вероятно, не смогла бы работать дальше.

За годы своего пребывания в психоделических кругах Самира видела несколько примеров spiritual bypassing[442], когда люди начинают воспринимать себя в качестве новых и просветленных, не становясь при этом особо просветленными. Но, отмечает она, такое бывает у людей, практикующих медитацию, да и у врачей тоже.

– Как только ты возвращаешься, все зависит от тебя. Озарение длится от одной недели до трех, и осознать важность изменений можно, но вообще это просто надо сделать.

– Вам это удается?

– У меня не очень получается. Я неплохо контролирую, как я работаю, что я ем. И людей лучше понимаю. Меньше раздражаюсь. У меня бывают озарения, но я могла бы и получше стараться.

Амбиции Самиры выходят за рамки обычных. Если учесть, как прошли ее детство и юность, Самира вполне успешна по шведским стандартам: она встроилась в культуру, она много трудится, у нее статусная работа. Что может быть важнее?

«Мне кажется, я хочу, чтобы меня вырубило. Чтобы одни чувства остались. Просто чувствовать и понимать. Мне нужно отключить мысли, они моя проблема. Поэтому я хочу попробовать ибогаин. С ибогаином контроль теряется полностью».

Эксперименты, в которых исследуется эффект психоделиков, показывают: лечить тревогу и депрессию не так уж сложно. Одного и того же человека можно «исцелять» снова и снова.

Британский психиатр Робин Кархарт-Харрис рассказывает, что несколько раз наблюдал подобное в ходе экспериментов с псилоцибином. В одном случае ресепшионистка пережила сильнейший опыт прозрения. Она ощутила, что материальные блага больше не имеют значения, что все равны, что статус – пустышка. Но по возвращении на работу ей пришлось принять, что все материальное имеет значение, что равенства не существует и что статус – вещь весьма важная. Вскоре женщина снова впала в депрессию.

Учитывая, что у псилоцибина и ДМТ не зафиксированы побочные эффекты и они вроде бы не вызывают физических заболеваний, принимать время от времени эти вещества и отправляться в очередной трип – не самая плохая участь. Этот феномен помогает выявить вопрос более важный, чем вопрос о приеме психоделиков как эффективном методе лечения. Представителям нашего общества очень трудно «выключить» мысли, как выражается Самира.

Автор книги о психоделическом мире журналист Майкл Поллан описывает и свой опыт приема псилоцибина. Эффект постепенно ослабевал, пока не начинал напоминать далекие воспоминания, не исключено, что воображаемые. Всякий раз, когда Поллан пытается описать свои трипы, в голове у него звучит голос сомнения, пытающийся свести опыт на нет.

«Ты же был под наркотиками, дурак!»[443]

Его поражает, что те, кто десятилетиями упражняется в психоделических опытах, так, кажется, и не достигли цели. Они продолжают говорить о следующих трипах, о том или ином веществе, о дозировке. Их речи иногда напоминают язык, использовавшийся для описания прозака, когда он только появился на рынке («прими таблетку, и проблема решена»), только с элементами нью-эйджевского просветления.

По мнению Поллана, терапевтические эффекты психоделиков подчеркиваются так старательно отчасти потому, что энтузиасты рассматривают их как первый шаг к легализации наркотиков. Тут, судя по всему, стратегия следующая: в первую очередь делается акцент на необходимости препарата для медицинских целей. Примерно такая же же схема наблюдалась перед легализацией марихуаны в Канаде и ряде североамериканских штатов.

Одна из проблем этого терапевтического подхода, однако, заключается в том, что цель гармоничной адаптации к обществу не ставится под сомнение.

Шаманская практика приема психоделиков никогда не была «заточена» на то, чтобы помочь людям выдержать жизнь, которая проходит между работой и домом. Даже во время первой волны в 1950-х и 60-х годах амбиции экспериментаторов шли дальше. Причина, по которой ЛСД завоевала такое место в контркультуре 1960-х годов, заключалась именно в колебании между ясностью ума и погруженностью в мысли – опыт, который переживают сегодня Самира и другие люди. Промышленный капитализм, судя по всему, противопоставлялся той реальности, которую людям позволяли увидеть психоделики. Гарвардский клинический психолог Тимоти Лири, проводивший первые эксперименты с псилоцибином, проникся столь радикальными идеями, что Ричард Никсон назвал его «самым опасным человеком Америки».

Turn on, tunе in, drop out[444] – вот оно, послание Лири миру. Рам Дасс, Аллен Гинзберг и другие «психонавты» контркультуры 1960-х годов хотели не просто получать кайф. Человек под кайфом может сделать только один вывод: психоделический трип нужен всему обществу.

Но тревога осталась

В том, чтобы сосредоточиться еще на чем-то, кроме собственных мыслей, нет ничего плохого. Очень часто отвлечься все-таки лучше, чем до бесконечности пережевывать старые тревоги. Тем не менее даже самые грандиозные откровения не изменят того факта, что мы живем в обществе, в котором нам приходится как-то налаживать контакт с будущим, полным рискованного выбора. Как бы далеко нас ни унесло, фоновая тревога остается с нами. В этой главе речь шла о том, как облегчить тревогу. Следующая будет посвящена тому, как с тревогой жить.

Как жить с тревогой

Пока в соборе идет авангардный органный концерт, я провожу одно из тех интервью для этой книги, которые я не особо планировал. Беседовать обычно лучше в отдельном помещении, чтобы людям было комфортно делиться своими проблемами и мыслями, но Санне сказала, что хотела бы встретиться в церкви. Ей скоро семьдесят, она дружелюбно смотрит на меня через очки. Мы входим в церковь, под сводами которой звучит музыка. В боковом нефе находим уединенное место, где можно говорить, не повышая голоса, и слышать друг друга.

Я знаю, что у Санне диагностировано генерализованное тревожное расстройство. Почти атональное звучание органа – прекрасный саундтрек к ее истории.

Все началось еще в школе. Санне слишком беспокоила мысль, что ее работу будут оценивать. Она боялась, что ее разоблачат, но из-за чего именно, не знала. Просто у нее было чувство, что иногда ее видят насквозь. Выступать перед классом было мучением. Задолго до доклада Санне начинала думать, что у нее закружится голова и она упадет в обморок. И когда она выходила к доске, под пристальные взгляды одноклассников, ее опасения подтверждались. Страх перед чужой оценкой не оставлял Санне и во взрослой жизни, ей приходилось бросать и учебу, и работу. Со временем она обнаружила, что все чаще грезит наяву.

«Когда мысли у меня не крутятся вокруг чего-нибудь одного, я мечтаю, наблюдаю жизнь, ищу закономерности. По воскресеньям я с полдня просто сижу и мечтаю. Потом прихожу в себя, оглядываюсь и… неужели прошло столько времени?» Санне легко дается ожидание в очереди: она просто уходит в свой мир, и время пролетает быстро. Одно плохо: Санне не в состоянии отключить свою мечтательность.

«Я часто раздумываю о том, что можно было сделать по-другому и как вышло на самом деле. Могу погрузиться в свой выдуманный мир и почти забываю, что произошло. Что, я сейчас во сне? Все происходит так медленно, а мне ничего делать не нужно. Все неважно. Вот что может прийти мне в голову. Кто я вне своих мыслей? Кто я, когда я не думаю? Существую ли, когда не думаю?»

Рассказывая, Санне смотрит на пустые скамьи. Свой диагноз она услышала, когда работала в приюте для людей с тяжелой формой аутизма. Один из взрослых сыновей Санне чувствовал себя подавленно, Санне мучило беспокойство, а «чрезмерное беспокойство» является наиболее распространенным описанием генерализованного тревожного расстройства, и психолог счел «чрезмерное беспокойство» уместным диагнозом. Но действительно ли беспокойство Санне было чрезмерным?

Вскоре сын впал в такую депрессию, что начал принимать лекарства, которые «прописал» себе сам. Санне стала сверхзаботливой матерью. Она помогла ему связаться с психиатром, ей хотелось всегда быть с ним. Не только чтобы знать наверняка, что с ним все в порядке. Им было хорошо вдвоем, им нравилось разговаривать.

«Когда у тебя появляется ребенок, ты представляешь себе, что и как будет происходить, и думаешь, что можешь все контролировать, – говорит Санне. – Думаешь, что твоя любовь защитит его. Я обманулась во многих своих ожиданиях. Но если кому-то плохо, то это не от недостатка любви. Всякое, конечно, бывает, но вмешаться может еще много чего».

Когда сын Санне исчез, она в тот же вечер сообщила об этом в полицию. Сын, видимо, сам принял решение исчезнуть, и полицейские заявили, что ничем помочь не могут. Санне не знала, как быть.

«Я знаю, это все равно что искать иголку в стоге сена, но мечтать мне никто не запретит, и в мечтах я часто нахожу сына».

В дальней части церкви слышен угрожающе-дисгармоничный рев органа. Может быть, органисту не нравится, что мы разговариваем. Наверное, собор – неподходящее место для таких бесед. Санне, кажется, почти не замечает сердитых звуков.

«Я не хотела думать о самом плохом, и когда в дверь постучали, я решила, что это он, хотя в то же время мне казалось – я уже знаю, что произошло. В своих снах наяву я иду, иду через прихожую к входной двери. Я снова и снова повторяю шаги, после которых все изменилось».

Никто не знает, случайной ли была передозировка или сын Санне хотел умереть. Ее друзья говорят про несчастный случай.

Мир померк, мысли путались, делая его почти несуществующим. Сегодня, отправляясь в магазин, Санне иногда останавливается и оглядывается, поражаясь, что все как прежде.

«Неужели внешний мир еще существует? Как? Я живу как в кошмарном сне».

Поначалу тревожность, с которой Санне жила так долго, почти ушла. Худшее уже произошло, горе сделало ее смелее. Затем мысли вернулись. Но вместо контрафактных представлений о будущем Санне теперь размышляет о неслучившемся: что было бы, если бы она повела себя по-другому?

«Как будто тебя что-то заставляет. Как будто если я перестану думать о нем, я его предам. Как ни странно, деструктивные мысли дают ощущение безопасности. Ты уже знаешь, что перед тобой. Знакомая территория».

Орган замолкает, и мне кажется, что мы в церкви одни. Я бормочу: «Понимаю, вам есть о чем подумать». Санне смотрит поверх скамей, и мне начинает казаться, что ей давно надоели пустые утешения.

«Он существует не только в бесконечных тревожных мыслях, – говорит Санне. – У меня и хорошие воспоминания есть, только они омрачены случившимся. И я знаю, что мои тревоги не помогут ни мне, ни кому-то еще».

Второй сын Санне недавно сказал ей, что решил уехать за границу, участвовать в акциях протеста в качестве живого щита. Страшные мысли подступали к Санне, словно вражеская армия. В голове стоял вой, она потеряла сон. Но Санне удержалась от попыток повлиять на выбор сына, и она проводила его. Потому что был риск того, что он тоже мог бы погибнуть. Такой риск есть всегда, говорит Санне.

«Мне кажется, такова цена любви».

Болезнь и ситуация

Санне столкнулась с утратами. Сначала они были незначительными, в пределах нормальной жизни. За ними последовала тяжелая потеря: Санне лишилась ребенка. Стоит ли удивляться, что Санне страдала от тревожности? А если это неудивительно, то разумно ли ставить ей диагноз «чрезмерная тревожность»?

Сама Санне говорит, что тревожность ей точно не на пользу, ей хотелось бы больше быть в моменте, чтобы не тонуть в водовороте мыслей. Именно погруженность в мысли делала ее беспокойство «чрезмерным». Но мучительная мысль о том, что сыну грозит опасность, не была надуманной. У Санне имелись все основания для тревоги, и они оправдались.

Может быть, разумнее «ставить диагноз» конкретным ситуациям, а не отдельным людям? В отношении тяжелых тревожных расстройств этот вопрос пересматривался психиатрами уже несколько раз[445].

В случае Санне тревожность существовала не только у нее в голове, она затрагивала как минимум еще одного человека – ее страдавшего депрессией сына. Кроме того, Санне и ее сын были включены в определенный социальный контекст. Чтобы проанализировать их положение, необходимо учитывать историческое время, в котором они жили, доминирующую модель семьи, нормы родительской ответственности, отношение общества к людям с наркозависимостью, отношение общества к людям с расстройством психики, отношение к безработным, не говоря уже о долгом пути к осознаванию времени, расколдовыванию и анализу риска, описанных в этой книге.

При таком анализе ситуации термин «генерализованное тревожное расстройство» будет описывать комплекс взаимодействующих факторов, вызывающих у человека сильную тревогу. Некоторые психиатры утверждают, что все диагнозы описывают ситуации подобного рода, что психическое заболевание не возникает в вакууме, и потому нам следовало бы отказаться от самой идеи «психического заболевания».

Критика психиатрии до сих пор во многом сводится к вопросу о том, уместно ли вообще говорить о психических болезнях как об отдельной категории. Об этом еще в 1950-е годы заговорил Томас Сас, американский психиатр венгерского происхождения. Мне довелось беседовать с ним за год до его смерти. 91-летний Сас чувствовал себя бодро и раз пять успел повторить свой тезис: «Никаких психических болезней не существует».

Один из его аргументов касался устройства психики. Мы знаем, как должны работать здоровые сердце, щитовидная железа или тонкий кишечник. Как должна работать человеческая психика, мы не знаем. То, что считается дисфункциональным поведением, неотделимо от ситуации и общества. Если мы под функциональностью подразумеваем только адаптацию к определенному обществу, то возникает вопрос, является ли вообще социальная адаптация положительным явлением.

Если взглянуть на проблему под таким углом, то мы, по мнению Саса, оказываем людям медвежью услугу, когда убеждаем их, что они психически больны. Сама идея психического заболевания может спровоцировать проявления болезни: мы впадаем в депрессию из-за того, что у нас депрессия, нас мучают навязчивые мысли об ОКР, мы тревожимся по поводу нашего тревожного расстройства и впадаем в панику из-за возможной панической атаки. По словам Саса, психиатрия зачастую сама создает проблемы, с которыми должна бороться[446].

Но критиковавший психиатрию Сас сам был действующим психотерапевтом. Ему не нравилось, когда его имя связывали с так называемой антипсихиатрией, он делал все, чтобы люди не оставались один на один с бедой. Но с какой? Если психических заболеваний как таковых не существует, то какую помощь может оказать психотерапевт?

Когда я задал этот вопрос Сасу, он ответил: «Я помогаю людям решить их проблемы»[447].

Понятия психические проблемы я и старался придерживаться в этой книге. Психическое заболевание и наличие проблем – это все-таки разные вещи. Верить, что ты психически болен и, чтобы выздороветь, надо только исправить какую-то внутреннюю поломку, дело столь же ненадежное, как попытки не думать о белых медведях. Если хоть одна мысль, хоть одно чувство, связанные с болезнью, попадет в сознание, то человек вернется к исходной точке – все еще «больной». Спирали тревоги из-за тревоги и депрессии из-за депрессии подкрепляются моделью болезни. Научиться разрывать эти спирали – значит научиться не думать о душевном заболевании[448].

Если нам удастся избавиться от этой идеи – и от всех ее речевых воплощений вроде «расстройство», «синдром», «нездоровье» и «неврозы», – последствия будут радикальными. Без самой идеи о том, что существуют психические заболевания, говорить о лечении станет затруднительно. Нельзя же лечить человека от проблем. С другой стороны, люди уже много столетий знают, как помочь тем, кто попал в беду, жить достойной жизнью. История знает несколько примеров такой помощи.

В бельгийском городе Гел, например, о людях, чье душевное состояние не соответствует общепринятым критериям, так заботятся с XIII века. Здесь давно уже заведено селить людей с душевными расстройствами в семьи, которым даже в наши дни не сообщают психиатрические диагнозы «приемных детей». Идея состоит в том, чтобы не относиться к ним как к больным, а позволить им жить и передвигаться по городу, как любому другому члену семьи. Такая модель давно уже привлекает в Гел множество людей. В 1845 году французский психиатр Жак-Жозеф Моро писал, что Гел – одно из немногих мест, где люди, которых еще где-нибудь посадили бы под замок, «не вполне утратили человеческое достоинство и разум»[449].

История психиатрии знает и более нетривиальные попытки помочь без лечения. В 1960-х годах шотландский психиатр Рональд Лэйнг открыл в лондонском Кингслихолле терапевтическую коммуну, где пациенты с диагнозом «шизофрения» и врачи жили вместе. По кинозаписям трудно определить, кто там шизофреник, а кто психиатр. Идея заключалась в том, чтобы свести на нет роль психиатрии и прекратить все виды лечения, особенно медикаментозное и электрошоковую терапию, заменив их приемом ЛСД[450].

В те же годы в Германии проходил еще более радикальный эксперимент; руководил им психиатр Вольфганг Хубер. Хубер основал Социалистический коллектив пациентов, существовавший какое-то время в клинике при Гейдельбергском университете. Основная идея Хубера заключалась в том, что люди с диагнозом «шизофрения» должны восстать против капитализма, который считался причиной их страданий.

«Сделайте болезнь оружием!» – девиз, давший название книге Коллектива, предисловие к которой написал Жан-Поль Сартр. В предисловии Сартр утверждал, что идея психического заболевания неразрывно связана с капиталистической системой, которая делает рабочую силу товаром[451].

Однако как именно сделать болезнь оружием, оставалось неясным. Группа росла и становилась все более радикальной. Ее выдворили из кампуса, а Хубера всего через год после начала эксперимента арестовали. Некоторые пациенты начали сотрудничать с группой Баадера-Майнхоф и в 1975 году участвовали в захвате посольства ФРГ в Стокгольме. Зигфрид Хауснер, взорвавший бомбу по ошибке и скончавшийся от ран, был одним из первых членов Социалистического коллектива пациентов[452].

Здесь вырисовывается закономерность: как только представление о душевном страдании как о болезни наталкивается на сопротивление, возникает вопрос «Что делать?». Этот вопрос пока остается без ответа.

После дерзких экспериментов 1960-х дискуссия о том, действительно ли угнетенное состояние означает, что человек болен, несколько утихла. Сейчас даже такие области исследования, как эксперименты с психоделиками, сосредоточены на эффективности и адаптации к обществу: как быстро вылечить больных или хотя бы привести их в порядок настолько, чтобы они могли работать.

Но несколько лет назад этот вопрос снова стал акутальным. Некоторые психиатры в очередной раз усомнились в модели «здоровый врач лечит больного пациента». Теперь критика исходит не от социалистов, жаждущих свергнуть капитализм, а от когнитивно-поведенческих терапевтов, интересующихся буддийской философией и медитацией. Их ответ на вопрос «Что делать?» – еще более запутанная история.

Принятие

Первый приступ паники Стивен Хайес пережил в тридцать лет – он тогда только-только стал преподавателем клинической психологии. Приступ, о котором Хайес часто рассказывает в интервью, настиг его во время факультетского собрания. Хайес поднял руку и попросил слова, но когда собрался заговорить, то не смог издать ни звука. Прошло 15 секунд. Хайес в молчании смотрел на удивленные лица. Так и не проронив ни слова, он поспешно покинул собрание. Хайес счел, что это начало панического расстройства[453].

Будучи психологом, Хайес много знал о лечении панического расстройства и пытался бороться с ним. Но в следующие два года его склонность к паническим атакам только усилилась. Он начал избегать ситуаций, которые могли вызвать у него тревогу. Лекции он переложил на аспирантов или же ставил учебный фильм, а сам уходил из аудитории. Одно время Хайеса даже мучили навязчивые мысли, например, выбросить новорожденного сына в окно, «как фрисби», и «посмотреть, далеко ли он полетит». Техники релаксации, седативные препараты, алкоголь, юмор и экспозиционная терапия – ничего не помогало[454].

«Основная проблема, – пишет Хайес, – крылась в токсичном послании, которое отправлял мне мой разум: тревога – мой противник, и я должен победить ее»[455].

Сегодня Хайес известен своей быстро набирающей популярность моделью терапии под названием ТПО – терапия принятия и ответственности[456]. ТПО относится к когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) третьей волны и отличается от нее тем, что ее целью не является излечение.

Поддавшись немного своей панике, Хайес пришел к выводу, что чем больше мы пытаемся с ней справиться, тем сильнее она становится. Даже открываясь ей (так, в основном, и работает КПТ), мы сталкиваемся с эффектом белого медведя, потому что наша конечная цель – избавиться от тревожности. Следовательно, чтобы научиться жить с тревожностью, надо открыться ей по-настоящему.

Хайес не так противоречив, как Сас. Подобно другим когнитивно-поведенческим психологам, он проверял свой метод путем контролируемых экспериментов и оставался в рамках доказательной психологии. Но в своих взглядах на психическое здоровье он чем-то напоминает Саса.

«Правда о психическом здоровье, – пишет он, – состоит в том, что причины всех психических состояний, о которых вы слышали, неизвестны, а идея о „скрытых болезнях“, стоящих за человеческими страданиями, абсолютно провальна»[457].

Такая точка зрения сегодня не кажется такой уж противоречивой. С одной стороны, это связано с базовым представлением КПТ о том, что наше знание ограничивается знанием о поведении и мыслях. Что в генетическом картировании, что в изучении (с точки зрения нейропсихиатрии) биологических процессов, которые считаются причиной психических заболеваний, достигнуто не так много – факт, придавший критике дополнительную силу. По словам Хайеса и многих других, включая Аллена Фрэнсиса, редактора четвертого издания Американского диагностического руководства, медицина, несмотря на сотни хорошо финансируемых исследовательских отраслей и передовые технологии, не смогла обнаружить ни одного психического заболевания. За исключением некоторых явных неврологических расстройств, психиатрические диагнозы остаются описаниями тех или иных форм поведения. Ни по анализам крови, ни по снимкам мозга нельзя определить, кто чем страдает[458].

Принятие, которому Хайес пытается научить своих пациентов, сводится к тому, что болезненные переживания неизбежны и являются частью жизни. Поскольку они неизбежны, принятие становится единственно разумной стратегией.

Но что значит принятие? Неужели мы должны принимать любое несчастье, которое с нами случается?

Можно смотреть на концепцию принятия как на попытки обучить людей приспосабливаться к чему угодно. Хайес критикует социальные факторы, способствующие угнетению человеческого духа, – не в последнюю очередь психиатрию, свою собственную специальность, – но его анализу общества недостает глубины. Вероятно, из-за этих факторов благую весть о принятии иногда используют, чтобы заткнуть рот недовольным. В одном исследовании показано, например, как семинар по ТПО для сотрудников британской системы здравоохранения превратился в идеологический урок по принятию неприемлемых условий труда[459].

Однако, как склонны подчеркивать почти все проповедники принятия, воспитать в себе принятие не означает смириться с природой этого мира. Принятие состоит в том, чтобы позволить мыслям, чувствам и впечатлениям быть такими, какие они есть. Принятие не означает нейтрализацию. Его главное положение взято из буддизма: мы не сводимся к нашим мыслям и чувствам, на движения нашего ума влияют впечатления и переживания, которые мы не контролируем. Зато мы контролируем свои действия. Поэтому так важна наша способность действовать в «ценном для нас направлении» – делать то, что мы хотим делать.

Санне, например, могла запретить своему единственному теперь сыну служить живым щитом в акциях протеста. Могла бы вызвать у него угрызения совести, сказать, что не вынесет беспокойства за судьбу еще одного ребенка. Если бы он все-таки уехал, она могла бы утешить себя мыслью, что сделала все, что могла. Могла бы успокоить свою тревогу. Вместо этого Санне тревогу приняла. Она уважала решение сына. Санне ценила его независимость, и предпочла свои ценности своему же душевному благополучию.

«Убивайте себя каждый день», – призывал Хайес. В конце концов голоса, которые мы так легко ассоциируем с нашим «я», сдадутся. Когда с тревогой не борются, она, согласно этой теории, сходит на нет. Есть надежда, что, принимая свое самочувствие таким, какое оно есть, мы освободимся от угнетенного состояния духа[460].

Мудрость неопределенности

Но если мы принимаем тревогу в надежде освободиться от нее, принимаем ли мы ее по-настоящему?

Принятие неопределенности – древняя практика, она есть во всех мировых религиях. В психотерапии эта практика помещается в новый контекст. Цель терапии сводится к избавлению людей от проблем, что порождает те самые проблемы, которые Хайес и другие видели в классической КПТ.

Если бы Санне обратилась к специалисту по обычной КПТ и рассказала, как боится, что сын погибнет в результате несчастного случая, лечение сосредоточилось бы на двух моментах. Во-первых, она фиксировала бы, какие ситуации вызывают у нее тревогу. Во-вторых, она постепенно открывалась бы тревоге, размышляя об опасности, в которой может оказаться ее сын.

Цель такой открытости, или экспозиции, – привыкнуть к размышлениям о том или ином риске, чтобы мысли о нем не так пугали. Предполагается, что тревогу можно снизить, «привыкая» к ней, активно проживая ее.

Возражения у Хайеса и других критиков экспозиционной терапии вызывал тот факт, что цель избавиться от чего-либо ставит экспозиции подножку. Если Санне откроется тревоге, чтобы от нее избавиться, она будет помнить, что тревога – ее враг. Это помешает ей открыться тревоге по-настоящему[461].

Однако то же возражение может быть направлено и против терапии принятия. Если Санне пытается принять свою тревогу, чтобы избавиться от нее, она не принимает тревогу по-настоящему. Она может думать: «Я принимаю свои мысли и все, что я чувствую, включая тревогу», может мысленно упражняться в принятии тревоги. Но принять – не значит мыслить определенным образом. Принять означает дистанцироваться от мышления, видеть, что поток впечатлений, чувств и мыслей не есть наша суть.

Такова заявленная цель метода – уменьшить беспокойство путем принятия беспокойства. Уже на первой встрече эта цель определяет направление терапии. И по тому, насколько она достигнута, метод оценивается.

В религиях и философиях, принимающих неопределенность, принятие нацелено не на то, чтобы снизить тревожность. Цель даже не в том, чтобы улучшить свое самочувствие. Цель состоит в том, чтобы увидеть мир таким, какой он есть: в основе своей неопределенным.

Тревожась и беспокоясь, мы входим в контакт с неопределенностью жизни. Эта неопределенность связана не только с тем, что в мире существует бессчетное множество опасностей и бед. Неуверенность проникает в самые глубины нашей сути, она содержится в самых укоренившихся представлениях о себе и окружающем нас мире. Поэтому принятие неопределенности ценно само по себе: неопределенность приближает нас к истине.

Особенно ясно это выражено в буддизме, который утверждает принятие не только неопределенности, но и страдания в целом. С буддистской точки зрения принятие – это практика прозрения, то есть возможности увидеть то, о чем говорил Будда в своей первой проповеди: «В муках рождается человек, он страдает увядая, страдает в болезнях, умирает в страданиях и печали. Стенания, боль, уныние, отчаяние – тяжки. Союз с немилым – страдание, страдание – разлука с милым, и любое неудовлетворенное желание есть страдание». Короче говоря, страдание – неотъемлемая часть жизни[462].

В той же проповеди Будда указывает на два дополнительных условия жизни, имеющие отношение к человеческой тревоге. Одно из них – отсутствие у нас самости, то есть постоянного «я». Другой – анитья: непостоянство всего.

Анитья находится за пределами мысли. Это непостигаемое состояние, которое большинство из нас способны осознать лишь на краткий миг. Смысл анитьи не только в том, что мы лишимся всего, что нам дорого. Все постоянно утрачивается, потому что все постоянно меняется. Возникает и угасает, мерцая, пламя свечи, но абстрактная мысль делает его чем-то постоянным. Только выйдя за пределы мысли и всего, что, как нам кажется, мы знаем о природе мира, мы сможем ощутить его быстротечность.

Эти высокие эзотерические идеи проходят, пульсируя и извиваясь, через несколько философских и мистических традиций. В западной философии они встречаются уже в словах Гераклита о том, что нельзя дважды войти в одну реку. В «Апологии Сократа» Платон описывает (вероятно, это его первый диалог), как Сократ защищается в суде, объясняя свою философию неопределенности. Отправная точка его рассуждений – неопределенность человеческой жизни, и эту неопределенность мы можем углубить с помощью разума.

В этой же речи Сократ высказывает мысль, которую мы и сегодня узнаем в школе: мудрец не тот, кто затвердил набор сведений и мнений, а тот, кто осознает свое невежество. Понимание этого само по себе является знанием. Вооружившись им, можно, как это делает Сократ в диалогах Платона, просвещать других насчет их невежества[463].

Четыре школы, пришедшие на смену Платону и Аристотелю, – пирронический скептицизм, стоицизм, эпикуреизм и циническая школа – подчеркивают разные аспекты сократовского понимания неопределенности. Дальше всех в своих рассуждениях продвинулись циники: они отвергали все, что люди условились считать безопасным и приличным, – от границ между государствами до мытья[464].

Принятие неопределенности сыграло огромную роль в отношении самого главного вопроса – существует ли Бог. Агностицизм, или представление о том, что нам не хватает знаний о божественном, намного старше своего названия, данного ему в 1869 году биологом Томасом Хаксли. Агностические идеи встречаются у многих христиан, в том числе у Сёрена Кьеркегора, считавшего сомнение предпосылкой веры: ведь сомнение гарантирует, что верующий живет только верой.

Некоторые христиане даже выдвигали тезис о том, что мы никогда не постигнем Бога через категории мысли; мы можем приблизиться к Богу, только поняв, чем Бог не является. Представитель этой «апофатической», то есть отрицательной, теологии, христианский мистик XIII века Майстер Экхарт, утверждает, что каждое изображение Бога есть шаг в сторону от Бога и что Бога можно любить только «таким, каков Он есть: не-Бог, не-Дух, не-Лицо, не-Образ»[465].

Майстер Экхарт – один из религиозных мистиков, пытавшихся освободить людей от затемняющих истину мыслеконструкций. Неудивительно, что его обвинили в ереси.

Некоторым наставникам в вере признать неопределенность важнее, чем причислять себя к тому или иному вероисповеданию. Так, представитель школы чань-буддизма, наставник Линьцзи Исюань еще в девятом веке писал, что мы – метафорически – должны научиться «убивать» все, что кажется нам убедительным, хоть самого Будду: «С чем бы вы ни столкнулись внутри или снаружи – убивайте это. Встретите Будду – убивайте Будду, встретите патриарха – убивайте патриарха, встретите архата – убивайте архата, встретите родителей – убивайте родителей, встретите родственников – убивайте родственников. Только тогда вы обретете освобождение от уз»[466].

Принимая неопределенность, мы видим в каждом акте беспокойства зерно истины, открытие тайны, понимание того, как мало мы знаем. Мы понимаем: было бы безумием считать, будто мы что-то контролируем.

Что мы делаем, когда впускаем в свою жизнь тревогу, или почему проблема «что делать?» никуда не девается

Наверное, первое сохранившееся описание разницы между болью и страданием заключается в словах Будды о том, что когда в нас попадает стрела и мы чувствуем боль, мы склонны пустить в себя еще одну стрелу сами – в контрафактном желании избавиться от боли. С этой второй стрелой приходит страдание.

Когда человеку грозит беда, его мало будет утешать знание того, что тревога помогает нам постичь неопределенность человеческого бытия. Принятие может освободить нас от «второй стрелы» Будды. Но принятие не изменит того факта, что одна стрела в нас уже попала.

Разница существенная. Принятие того, что мы в данный момент чувствуем, думаем и переживаем, не означает, что мы должны принять ситуацию, в которой находимся. Мы можем принять «жизнь» (то есть то, что мы переживаем в данный момент), не принимая ситуацию, в которой оказались, условия, в которых живем. Если мы на тонущем корабле, то разумно будет принять оправданный страх смерти, но свое бедственное положение мы принимать не обязаны. Мы можем принять свой страх – и все же попытаться найти спасательную шлюпку.

Этот момент часто упускают из виду. Принятие становится тотальным. В каком бы положении мы ни оказались, мы должны его принять. Такая идея проявляется, например, в неолиберальных мутациях буддизма: часто принудительные mindfulness-упражнения (упражнения по тренировке осознанности) навязывают и безработным, и служащим, чтобы те хоть как-то выдерживали эксплуатацию, хаос и унижение. Эти упражнения долгое время подвергались резкой критике со стороны буддистов, для которых критика общества – часть этической практики. По их словам, развитие общества не сводится к вопросу о правильной медитации. Во время вьетнамской войны даже в среде монашества утверждали, что буддистской практики оторваны от общества. Дзен-буддистский монах Тхить Нят Хань заговорил о «социально ориентированном» буддизме. Потом его самого обвинили в излишней консервативности, так что дискуссия о том, как на самом деле выглядит общественно ориентированный буддизм, продолжается до сих пор[467].

Ни философия приятия, ни естественные науки не дают внятного ответа на вопрос «Что делать?». Мы принимаем свою тревогу, но этот вопрос никуда не девается. Выбор «ценного направления», этически обоснованного стремления, а затем следование ему приносит мало пользы. Как выбрать направление? Не должно ли стремление, входящее в нашу жизнь как достойное тех или иных усилий, основываться не только на произволе? От чего еще нам следует отталкиваться?

Озарение здесь не поможет. Чтобы понять, что делать, нужно видеть вещи в перспективе. Нужен анализ общества, понимание исторической ситуации, в которой мы оказались. Нужно понимать, что мы можем сделать, а с чем нам предстоит научиться жить. И начать стоит с понимания того, почему людям в наше время бывает плохо.

За пределами терапии

В детстве чужие тревоги казались мне бессловесными. Они мерцали, не больше. И каждый раз у меня голова шла кругом: как может что-то настолько скрытое быть таким большим. Я этого не понимал. Поздно вечером, когда мы уже собирались спать, слова взрослых начинали излучать спектральные цвета беспокойства – сомнение, неуверенность, амбивалентность, чувство вины. И тогда я выбирался из спальни, чтобы подслушивать.

Однажды я узнал, что один мой одноклассник принимает седативные препараты; а я и понятия не имел. Дэн, так его звали, сначала учился легко. Он был из тех, кто обгоняет весь класс, а потом дожидается остальных. В старших классах он потерял фору. Отставал, прогуливал уроки, а на контрольных сдавал пустые листки.

Я помню, какими большими бывали его зрачки, радужная оболочка делалась тонкой, как нитка. Дэну прописывали все, что только можно. В его лексикон рано вошли сложные слова вроде «селективные ингибиторы обратного захвата серотонина», «ингибиторы моноаминоксидазы», «трициклические антидепрессанты». Дэн говорил, что СИОЗС – настоящая отрава. Когда он начинал принимать новый препарат, тревога у него зашкаливала. Не помогало почти ничего, даже литий или атаракс (лекарство от аллергии), с которыми экспериментировал какой-то врач. А от «бензонов» – бензодиазепинов – наоборот, голова просто взрывалась.

Многие страхи Дэна были и моими страхами. Контрольные он не писал не потому, что он их игнорировал. Ему невыносимо было в чем-то отчитываться. «Столбняк находит», – объяснял он. Как в дурном сне. Да это и был дурной сон. Пустые, предназначенные для написания ответа строчки под каждым вопросом представляли собой такое возведенное в норму насилие, что голова шла кругом от немого горя. С каждым трюком, выполнения которого от нас требовали, на будущее падала еще одна тень. Я делал все, что от меня требовали. Дэн не делал почти ничего.

В гимназии мы учились по разным программам, но продолжали поддерживать отношения, да и во взрослой жизни не потеряли друг друга. Дэн собрал несколько диагнозов: социофобия, биполярное расстройство, паническое расстройство. Он прошел когнитивно-поведенческую терапию и классическую терапию. Психолог сказал, что он, вероятно, «немного психотик» и что для него лучше всего было бы найти женщину, с которой можно переспать. Затем психолог рассказал обо всех женщинах, с которыми сам спал в возрасте Дэна.

Сам я думал, что Дэн боялся отвержения, боялся, что, когда общество будет делить нас на победителей и проигравших, он окажется не на той стороне. Он продолжал жить с родителями – еще долго. Несколько раз попадал в психиатрическую клинику. Пока наши одноклассники брали кредиты на покупку дома и рожали детей, мы с Дэном вели беседы о ЛСД-терапии, первичном крике[468] и психоанализе Лакана. Еще мы говорили о «бензонах» и СИОЗС, и о том, какой идиотизм – пичкать людей лекарствами, которые ни от чего не лечат.

Дэн читал на интернет-форумах, как слезть с «бензонов». Толок таблетки, разбавлял водой, делал раствор более или менее насыщенным, и так годами. Пятнадцать лет Дэн провел в цепких объятиях психиатрии. Его жизнь вращалась вокруг двух то конкурирующих, то устраивающих заговоры полюсов: тревога и «бензоны».

Нам обоим было за тридцать, когда я как-то навестил его; он все еще жил в своей детской комнате. Мама, как обычно, открыла дверь в подвальный этаж – по ее лицу ничего нельзя было понять. Она была хорошая, мама Дэна. Она еще раньше говорила мне, как рада, что Дэна иногда навещают. Я заглянул в комнату, где работал телевизор, поздороваться с отцом. Тот, не отрывая взгляда от судоку, пошевелил в ответ синими, опухшими губами. Под глазом расплылся синяк.

Самым странным, что я увидел в этот визит, была картина, стоявшая на мольберте в комнате Дэна. Огромная картина занимала половину пространства. Немного места осталось только рядом с кроватью и письменным столом. Я сидел на кровати и смотрел. Раньше Дэн рисовал в основном монохромные картины в стиле Марка Ротко, которых я не понимал, но на этой картине что-то было. Я увидел светлые линии, похожие на человеческие вены, и оранжевые деревья, написанные такими толстыми мазками, что цвет поглотил все детали.

Это была картина, полная тепла и доверия, очень настоящая. Я сидел и смотрел, как она вырастает передо мной. В ней было уже забытое мной настроение. Безымянное чувство разочарования и восторга.

Дэн писал эту картину, а его жизнь шла под откос.

Накануне вечером в доме побывала полиция. Отец напился, кричал на Дэна и на его мать. Дэн треснул отца по голове гитарой от видеоигры, заперся у себя в комнате и позвонил в службу спасения.

Дэн ударил отца не в первый раз. И, наверное, не в последний. История продолжалась уже давно. Отец Дэна выливал вино в раковину и объявлял, что покончит с собой, а мать утешала его, униженного.

На все это было приятней смотреть, чем на то, что происходило раньше. С тех пор, как он начал «вступаться», отец прекратил бить мать. Но происходящее удерживало Дэна в доме, как в тюрьме.

Когда прибыла полиция, родители извинились и сказали, что у Дэна проблемы с психикой.

Лишь теперь, после семнадцати лет дружбы, я понял, в каком положении оказался Дэн.

Я спросил, знал ли кто-нибудь из его психологов, что он вырос в условиях домашнего насилия. Нет, они этого не знали. Для них он был одним из многих пациентов с «резистентным к терапии» тревожным синдромом. Неизлечимый.

Я спросил, понимает ли он, что не обязан жить дома. Дэн это понимал. Я сказал, что у него есть полное право заявить на отца, и пусть судьбу родителей решит закон. Это он тоже понял. Но Дэн имел право и никуда не заявлять. Родители позволяли ему страдать из-за их бед, так пусть теперь сами страдают.

Дэн повернулся к картине, потыкал кисточкой.

– Знаю, – сказал он.

Но сейчас важно было, что Дэн снизил дозу и более или менее упорядочил свою жизнь. По его словам, до тех пор он мало что мог сделать.

Мы посидели молча. Я снова засмотрелся на картину Дэна – мне казалось, что она куда реальнее действительности. Что бы я ни сказал, я знал, что Дэн об этом уже думал. Не было никакой вытесненной травмы, не было переплетений нейронов, нечего было распутывать. Была простая ситуация и такие же простые альтернативы.

Дэн не собирался ни защищать свои права, ни даже соблюдать существующие нормы морали. Он не хотел, чтобы родители на пороге старости засели каждый в своей квартире. Еще он не хотел, чтобы мать сломалась из-за того, что они так и живут вместе. Он хотел выхода. К сожалению, этого выхода не могли дать ему ни первичный крик, ни психоделическое растворение эго, ни нирвана с ее просветлением.

Дэн был в сложной ситуацию, а ситуация была в нем.

Было бы легко сказать, ссылаясь на историю Дэна и ей подобные, что современная нетерпимость к неопределенности совершенно неважна, нас должны интересовать только конкретные формы угнетения. Возможно, такое объяснение и имеет под собой основания, но оно не способствует пониманию тревоги. В случае Дэна кое-что, при прочих равных, могло бы ему помочь: он мог бы перестать воспринимать свою тревожность как болезненную.

Ему пришлось бы воспринимать тревогу именно как тревогу, как приемлемую реакцию на неприемлемую ситуацию. Кто-то должен был помочь ему осознать, что это не его тревога, не его личная проблема; что в каком-то смысле похвально, конечно, что он взял на себя такую ответственность за свою семью, но он здесь не единственный дееспособный человек, которого в таких обстоятельствах нужно лечить и чье поведение нужно подвергать анализу. За пятнадцать с лишним лет Дэн усвоил противоположное. Психиатрия не смогла установить с ним искренних отношений, зато старательно занималась, образно говоря, вивисекцией, пока от Дэна не осталась никак не связанная с обстоятельствами его жизни картонная фигурка.

Во время этого процесса Дэн не был просто наблюдателем. Он мог изложить ситуацию людям, которые обязаны были ему помочь, мог отказаться от лечения. Вместо этого он выбрал совершенно ошеломляющий путь, который я, до того, как начал работать над этой книгой, считал свойственным только ему. Дэн выбрал страдание Христа, хотя и без удовлетворения, которое мог бы чувствовать, ощущай он себя Спасителем. Его история осталась скрытой от мира (даже слова о ней безличны, как он сам), похороненной под небывалой толщины напластованиями предположений о генетической предрасположенности, серотонине, дофамине, стрессе и так далее.

У Дэна, которого психиатры как только ни лечили, развились отдельные проблемы, связанные с тревожными переживаниями. Они полностью соответствовали критериям сразу нескольких диагнозов, и это сбивает с толку. Так что если говорить о его случае только как о проявлении медикализации, то яснее он не станет. В каком-то смысле ситуация Дэна была проще многих других: в ней имелся конкретный повод для тревоги. Но психические проблемы Дэна были реальными. Он принадлежал к огромному числу людей, которые видят опасность, пытаются нейтрализовать риск и в процессе наблюдают, как тревога порождает еще большую тревогу.

Обычно такое осознавание опасности объясняется человеческой эволюцией и инстинктом самосохранения. Я предложу пару других объяснений.

Подобно другим социологам и антропологам, я избрал отправной точкой расширение горизонтов планирования. Причина проста: человек, который не думает о завтрашнем дне, – это человек, который и не беспокоится. Буддийская мантра, призывающая быть внимательным к тому, что происходит здесь и сейчас, весьма эффективно выводит тревогу из игры. Это послание читается в любой мировой религии, хоть и в разных формах. «Итак, не заботьтесь, – призывал, например, Христос, – и не говорите: „что нам есть?“ или „что пить?“ или „во что одеться?“ Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом»[469].

Но ни Христос, ни Будда не упоминали, что самые первые язычники в истории, по-видимому, неплохо справлялись с вышеперечисленными заботами о завтрашнем дне. Мы отслеживаем время по часам не так давно – меньше половины нашей истории. Более важным является временной лаг, проявившийся, когда люди начали возделывать землю и планировать будущие урожаи. Трудно переоценить значение социальных структур, возникших, когда главным способом производства стало земледелие. У тех, кто продолжал жить охотой и собирательством, внимательность была частью жизни. Им не нужно было воспитывает ее в себе специально. Они жили жизнью, полной опасностей и страдания, но не утопали при этом в раздумьях.

Когда моделью Вселенной сделались тикающие часы, а растения и животные начали рассматриваться скорее как механизмы, чем как организмы, человек остался единственным автономным существом, подобным кукловоду, который держит в руках бесчисленные ниточки причинно-следственных связей. Современный человек претендует не только на то, чтобы управлять миром, но и на то, чтобы управлять рисками, которые сам же и создает. Общество возникло как внешний объект, встроенные риски которого со временем стали предметом внимания науки и политики. Прежде общество старалось не афишировать риски; теперь готовность рисковать превратилась в достоинство, благодаря которому политики побеждали на выборах.

В то же время политика, сосредоточенная на рисках, была бы легким бременем, если бы сохранялась логика риска. Коллективный риск – риск общий, мы можем обсудить его и преодолеть, все вместе. Но сильное беспокойство не довольствуется внешней сферой. Оно рвется внутрь.

В своей книге я всего лишь набросал контуры того, как человек осознавал время и как развивалась философия механицизма. Можно еще многое добавить о возникновении сознающей себя личности. Невозможно переоценить важность того, что в каком-то смысле индивидуумы существовали всегда. Когда мы, социологи, говорим об индивидуализации, мы имеем в виду, что человек все больше занимается собой как личностью. В прежние времена существовали рамки, имевшие для человека первостепенное значение, – от семьи до деревенской общины, от религии до класса, от пола до профессии, но теперь они, хорошо это или плохо, утратили актуальность. Вместо них мы получили рынок труда, систему социального обеспечения, систему образования, правовую систему, в рамках которых предполагается, что человек действует по собственной инициативе. Попадет ли индивид в список победителей или пополнит ряды неудачников, формально зависит от него самого.

Эта автономия связана с амбивалентностью и саморефлексией. Там, где социальные системы считали отправной точкой единого независимого индивида, наука долгое время занималась расчленением этого индивида на противоборствующие силы. Предрасположенности, нервы, бессознательные побуждения, вытесненные травмы, эгоистичные гены и лабильные нейротрансмиттеры – все они обитают внутри человека как чужеродные существа, способные обманывать и подрывать контролирующую инстанцию, которую мы называем «я». В разные времена ученые назначали на роль кукловода то одно, то другое такое чужеродное существо, но все они способствовали отчуждению человека от его опыта. В результате в глазах наших современников опасностями наполнен не только внешний мир. Внутренний мир – мысли, чувства и их слияние – тоже порождает множество тревог.

Когда мы беспокоимся, внешние и внутренние риски объединяются. Тревога – это не просто констатация того факта, что риск существует. Тревога – это еще и желание избавиться от внутреннего напряжения, которое составляет суть тревожности. Мы сталкиваемся с огромным колличеством самых разных тревог, но и у тревоги свои закономерности.

Есть территории риска, где люди особенно озабочены самоанализом. Они сложились исторически и рано или поздно перестают представлять опасность. Совершенно неестественно, например, для верующего рефлексировать на тему, правильно ли он верит, так же как неестественно для человека раздумывать, правильная ли у него сексуальность и правильным ли образом он любит. Территории риска обусловлены идеями и практиками, которые предыдущим поколениям казались столь же непонятными, какой нам сегодня кажется вера в ведьм, свойственная XVII веку.

Неопределенность этих территорий риска окружена ожиданием рациональности и определенности. Не всякий наш выбор бывает рациональным, но мы все-таки ждем рациональности от себя и других.

Оставаться в неопределенности значит ослаблять бдительность. Человек рискует не только попасть в беду, но и навлечь на себя обвинения в том, что он или она действовали «необдуманно».

Ни о чем подобном я не думал, сидя на кровати Дэна и глядя на его картину. Я думал о световых годах немого расстояния, отделявшего Дэна от меня и нас обоих от нашего окружения. Подозреваю, что там и тогда мы с радостью выслушали бы сигнал бедствия, сообщение о надвигающейся гибели Земли. Событие, которое разорвало бы спирали одиночества и позволило бы нам стать частью общей судьбы, принесло бы, по крайней мере поначалу, чувство освобождения.

Столь же непоследовательно устроено и беспокойство: безграничная ответственность внутри и едва ли не равнодушие снаружи; мания величия в мире контрафактных мыслей и пассивность в мире реальных действий. Эгоцентричная жертвенность. Рациональный абсурд.

Разбор внутренних противоречий тревожности – одна из любимейших ее, тревожности, игр.

Каждый, кто пытался справиться с тревожностью, испытал и растяжимость тревоги, и ее абсолютное беломедвежие. Найти выход бывает трудно даже теоретически. Если сосредоточиться на отдельных переменных – на неравенстве, например, или на времени, проведенном у экрана, то можно представить, как мы, устраняя одно зло, чисто механически добиваемся устранения другого. Но если тревога коренится в самой современности, что делать Дэну и всем нам?

Медитировать, практиковать принятие и лечиться?

Если корни этой громадной тревоги уходят в общество, которое на самом деле есть просто summa summarum того, как мы, индивиды, живем друг с другом, то неужели ничего нельзя сделать, чтобы изменить это общество?

Наше время часто называют веком цинизма. Мы не верим ни в Бога, ни в утопию. Мы смотрим правде в лицо и не питаем иллюзий. Но если присмотреться к цинизму, то он ориентируется главным образом на возможность социального прогресса. Когда дело доходит до личного счастья, мы совсем не циничны. Обществом нужно управлять, но я как личность все еще могу найти собственный путь к счастью. А вдруг этот цинизм – палка о двух концах? Вдруг можно сказать: «У меня, может, и нет шанса стать счастливым, но вряд ли современному обществу суждено стать тем единственным в истории обществом, которого не коснутся перемены».

Совершая мысленное преступление против остального устройства этой книги, я хочу закончить ее переходом от фактов к контрафактам о мире, которого нет, но который все-таки может быть. Я предлагаю возможности, хрупкие, нереальные; я предлагаю двери, открытые хоть и маловероятным, но все же возможностям. Вернуться в прошлое – не вариант. Многие наши сегодняшние выборы и риски пребудут с нами, но с нашим отношением к ним еще можно что-то сделать. Я сейчас имею в виду идею о неопределенности мира.

А вдруг нам стоит отказаться от обещаний душевного спокойствия? В пространстве публичного дискурса странным образом никто не ведет разговоров о «коллективном» самочувствии. При этом общество постановило, что я как индивид обязан быть душевно благополучным.

Блаженные улыбки фигурок Будды, тексты колонок о светской жизни, газетные репортажи «в гостях у такого-то» транслируют одно и то же послание: «Би хэппи!»

Принятие реальности – мощное противоядие от такой идеологической бомбардировки. Но если принимать тревогу и другие «негативные эмоции» только для того, чтобы заставить их уйти, акт приятия обессмысливается. Заманчивые обещания вечного душевного покоя делают принятие еще одной особенностью игры «Думай, чтобы избавиться от мыслей». Трансцендентность принятия состоит не в парадоксальной награде, которая может свалиться на нас, когда мы перестанем ее ждать. Предпочесть истину, а не чувство – вот в чем суть трансцендентности.

Правда тревожности в том, что мир нестабилен. Эта истина содержится даже в самых неясных навязчивых мыслях; их существование как раз и указывает на то, что неопределенность вечна. Количество рисков, на крючок которых может попасть человек, ограничено только его воображением. Таким образом, беспокойство содержит в себе микроскопическое зерно озарения. Правда, оно столь мало, что не позволяет нам осознать неопределенность мира, понять, что любые наши повседневные риски покажутся кому-нибудь неприемлемыми. Но лишь приближаясь к нашим собственным страхам, мы познаем глубинную суть мира. Мужество в этом смысле не является ни чувством, ни добродетелью. Мужество – это действия, оно не заставляет нас воспринимать мир так или иначе, оно приближает нас к нему.

А вдруг страх перед худшим уступит место стремлению к лучшему? В исторической перспективе неприятие риска далеко не всегда шло на благо развитию общества. Ни одной исторически значимой реформе оно не принесло пользы. В требованиях аболиционистов отмены рабства, в борьбе суфражисток за всеобщее избирательное право, в первом профсоюзном движении за страхование от болезней и безработицы логика была противоположной: идти на риск ради высшей цели.

Претензия на рациональный расчет только усугубляет иррациональность политики управления рисками. Риски, которые завоевывают голоса избирателей, редко бывают самыми вероятными или серьезными. На сегодняшний день никто еще не выиграл выборы, пообещав бороться с глобальным потеплением, хотя мы уже имеем дело с его катастрофическими последствиями: таянием ледников и самым быстрым массовым вымиранием видов за последние 65 миллионов лет. Зато некоторым политикам принесли победу на выборах обещания принять жесткие меры против групп иммигрантов, предположительно склонных к насилию и сексуальным отклонениям[470].

Образы и нарративы, а не реальность и степень серьезности риска – вот твердая валюта политики управления рисками, она всегда предлагает нейтрализацию: мы должны свести на нет то, что нас пугает. Управление рисками заложено в современные технологии изначально, и потому является обязательным условием. Обслуживать мосты, электростанции и плотины, управлять ими в будущем – это разумно. Но когда та же логика применяется к обществу, побеждает консерватизм, исходящий из предположения, что нынешнее устройство общества хорошо по умолчанию.

Чтобы порвать с политикой управления рисками, надо заменить нисходящие контрафакты восходящими, и пусть стремление к лучшему бросит вызов тревоге. В таком случае придется воздержаться от ссылок на внешнюю необходимость как на политический аргумент, то есть прекратить лгать. Ни гонка вооружений, ни международный терроризм, ни глобальное потепление не являются инструментом общественного принуждения. Всегда можно выбрать не управление рисками, а уязвимость, и часто это оказывается более этичным. В соответствии с какими взглядами мы будем выстраивать политику – зависит, конечно, от рисков, с которыми мы сталкиваемся. Но можно перед лицом глобального потепления заложить основы экономики, не ориентированной на бесконечный рост, а можно прийти к геоинженерным решениям, персональным электромобилям и строительству новых атомных электростанций. Можно, столкнувшись с опасностью бандитизма на городских окраинах, заняться ликвидацией неравенства, а можно ввести более строгий контроль и нанять побольше полицейских. Работа с рисками не строится по принципу «или-или». Есть вероятность, что что бы мы ни делали, тревога, в той или иной степени, останется. Это не выбор между тревогой и душевным спокойствием, а принципы, на которых должна строиться наша политика.

А вдруг наши представления о времени изменятся? Мысленно путешествовать во времени, отправляться в будущее, которого мы никогда не видели, и во времена, которые прошли и не вернутся, – естественная способность человека. Но слишком частые путешествия во времени, когда человек чувствует себя оторванным от мира, который у него перед глазами, уже неестественны.

Мы как личности действительно можем по-разному учиться концентрации, но было время, когда внимание не требовалось концентрировать специальным образом, оно просто оставалось таким же естественным нашим свойством, как слух и зрение. Предпосылкой для существования такой естественной внимательности было природное изобилие: земля давала достаточно, чтобы нам не приходилось тратить уйму времени, чтобы прикинуть вероятность грядущих бедствий.

Естественное изобилие не вернется. Мы не сможем покинуть города, чтобы до бесконечности бродить в поисках свободно висящих фруктов. Это не значит, что нам чего-то не хватает. Только за XX век промышленно развитые страны увеличили свою производительность в среднем в десять раз. Сегодня мы производим все больше, трудясь при этом все меньше, и с тех пор, как «общество изобилия» в 1970-х годах раскритиковали за отсутствие устойчивости, производительность в странах Организации экономического сотрудничества и развития удвоилась. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, сегодня мы производим достаточно продовольствия, чтобы накормить население земного шара плюс еще половину человечества. Но изобилие распределено неравномерно. Это касается не только пищи, но и остальной продукции[471].

Мы можем в обозримом будущем наращивать объемы производства хоть до бесконечности. Можем позволить уровню моря подняться, можем продолжить опустынивание и, возможно, начать добывать руду на других планетах. Природа не заставит нас остановиться.

Но мы можем выбрать другой путь. Как? За счет сокращения рабочего дня, всеобщего гарантированного базового дохода или демократизации производства (когда мы сами распечатываем на 3D-принтере почти все, что захотим) – не так уж важно. Важно, что этот вопрос касается не только социальной справедливости или благополучия окружающей среды. На кону стоит нечто более удивительное: возможность жить по новым принципам. Избавление от «экономической проблемы», принципа «работать, чтобы выжить», как формулировал экономист Джон Мейнард Кейнс, без преувеличения означало бы величайшие перемены в жизни людей с тех пор, как мы научились возделывать землю[472].

А вдруг думать станет бесполезно? Человек может лелеять в голове мысли об убийстве ближнего, а на деле помогать ему. Человек может думать о ближнем с любовью, а на деле убить его. Мышление есть средство абстрагироваться от мира и понимать мир. Сами по себе мысли не более реальны, чем цифры на калькуляторе. Смысл наблюдения за своим мышлением без вовлечения в него – практика, которую применяют все основные школы медитации, – в том, чтобы понять: мысли не имеют отношения к реальности. Это касается мышления в целом, а не только тревожности или «негатива». Приятные, умные, альтруистические, благонамеренные мысли одинаково не имеют отношения к действительности.

Так было и так будет; вдобавок к этому мы видим историческую тенденцию, при которой сообщаемая мысль, мысль, покинувшая безмолвное сознание, теряет смысл, обесценивается, как валюта во время инфляции. Если вы вздумаете прибить свои тезисы на церковных воротах – или в социальных сетях, в газете, в книге – то в лучшем случае доставите людям развлечение. Даже научный прогресс теряет в весе с каждой новой публикацией: в настоящее время новые научные статьи выходят каждые двадцать секунд, а каждый год появляется от 200 до 300 новых научных журналов. В голове у отдельного человека крутится водоворот мыслей; за пределами отдельно взятой человеческой головы крутится такой же бурный водоворот мнений, в котором мелькают самые радикальные идеи и образцы самого глубокого анализа; а потом их утягивает в воронку, причем они ни на йоту не нарушают жизни общества[473].

А вдруг идея критики общества, которая подстрекает к мятежу и способствует бесконечному развитию общества, основывается на предположениях, не имеющих ничего общего с реальностью?

В ходе одного исследования были проанализированы 11 миллионов сообщений в социальных сетях Китая, и группе ученых удалось определить, какие посты привлекли особое внимание цензоров, вплоть до удаления. Изучив содержание попавших под топор цензуры постов, исследователи поразились. Схема шла вразрез с оруэлловской идеей полиции мысли. Обвинения правительства в «бессовестной жадности», в «обмене достоинства на власть», в «безграничной безнравственности» или в предоставлении своим министрам любовниц цензуре не подвергались. Рассуждений интеллектуалов о том, что партия предала маоистское наследие, цензура тоже не коснулась.

Цензура была направлена на другое: на действие. Все, что касалось коллективных действий или побуждало к ним, быстро удалялось. Здесь цензура демонстрировала поразительную эффективность: такие посты ликвидировались в течение суток. Исчезали не только откровенные призывы к протесту и сопротивлению – исчезли и комментарии о демонстрациях и акциях устрашения, а также посты, носившие проправительственный характер.

«Результаты однозначно показывают, – пишут исследователи, – что цензуре подвергаются сообщения на темы, способные спровоцировать коллективные действия. В противном случае посты не цензурируются. При этом является ли пост провластным или нет, особого значения не имеет»[474].

Как будто кто-то в китайском правительстве обнаружил, что мысль сама по себе ничего не значит, и решил: пусть люди думают что и как хотят. Пока они не переходят к действиям, пусть тешатся критическими мыслями и воображают, будто «видят систему насквозь». «Правительству все равно, что о нем думают или говорят, – отмечает один из авторов исследования. – Его волнует только то, что вы можете сделать»[475].

Это и неудивительно. Вся сила – в действии. Наши мысли могут повлиять разве только на нас самих. Жить в соответствии со своими мыслями значит действовать вопреки желаниям диктатуры. Если бы кто-нибудь затеял курсы по социальному самосовершенствованию, их главной целью стало бы трансформировать искреннее беспокойство о внутренней жизни в беспокойство о жизни внешней.

А вдруг катастрофа уже произошла? История показывает, что человечество знает много способов устроить жизнь, но мы крепко верим: существующее общество должно пребыть вечно. Эта идея настолько сильна, что аналитики и исследователи часто считают ее нейтральной. Даже когда этой идее бросают вызов и мы, общество несчастливых, заявляем, что для преодоления любого кризиса необходимы решительные и последовательные социальные изменения, мы наблюдаем полное бездействие. Мы все согласны, что надо что-то делать, но сталкиваемся с собственным бессилием: делать – это единственное, что у нас не получается.

Звучащие ныне заявления о кризисе – нужно же что-то делать! – вдохновляют. Пусть по-настоящему серьезный кризис подтолкнет нас к действиям, на которые мы сами явно неспособны.

Но кризис может лишь вызвать ту или иную реакцию. Любое действие объясняет само себя. Действие не рождается из беспокойства, надежды или любой другой эмоции. Действие происходит само собой.

Действовать – значит пойти на риск катастрофы. Но бездействие тоже может привести к катастрофе. Идем ли мы на риск или избегаем его, риск катастрофы остается. Однако не все бедствия происходят в будущем. В этой книге я описал чреватое катастрофой нежелание рисковать. И эта катастрофа происходит здесь и сейчас.

Благодарности

Спасибо вам, всем, кто рассказал мне о своих тревогах. Вы многому научили меня, даже те, чьих портретов здесь нет; меня восхищает и изумляет все, с чем вы, незаметно для чужих глаз, сражались и продолжаете сражаться. Спасибо вам, таким уязвимым, решившим довериться чужому человеку. Вы мои невоспетые герои, ваше мужество незнакомо тем, кто счастлив.

Я выражаю благодарность Саре Нюстрём из издательства Albert Bonniers. С первого дня, когда начальные главы моей книги были еще набросками, она терпеливо помогала мне на бесчисленных виражах писательского дела. Я благодарю Кристиана Манфреда, который с его острым глазом и исключительным чувством языка, оказал неоценимую помощь при редактировании и который, к тому же пробудил во мне интерес к фильмам братьев Дарденн.

Фредрик Венцель, гений-универсал (я не преувеличиваю), не только создал обложку, но и принял участие в создании нескольких версий книги. Спасибо вам за помощь и за дружбу, Фредрик. Книгу читали и комментировали Эрик Хольмстрём, Кай Хокансон, Юсефин Паульсен, Дэн Черреман, Матс Альвессон и Карл Седерстрём. Благодарю вас всех и каждого по отдельности. Без вашего одобрения я бы не решился высказаться.

Если мне, описывая присущую науке неопределенность, удалось обойтись в этой книге без ошибок или неясностей, то уж точнее не благодаря моим имеющим компульсивный характер ритуалам и контролю. Мне помогали многие. Если какая-то ошибка и просочилась в книгу, то исключительно по моей вине. Есть, однако, человек, который читал и комментировал так много, что теперь практически делит со мной ответственность: моя вот уже пятнадцать лет как самая требовательная, умеющая ободрить и заинтересованная читательница, Анна Линдквист.

Спасибо тебе, Анна, за то, что ты есть, за то, что ты с легкостью ребенка нарушаешь правила, за то, что продолжаешь открывать мне глаза на то, каким приключением может и должна быть жизнь. И мы живем!

Примечания

1

Laura Gibbs, Aesop’s fables, Oxford: Oxford University Press, 2002, стр. 518.

2

Обзоры см. Alexander H. Jordan и др., «Misery has more company than people think: Underestimating the prevalence of others’ negative emotions», Personality and social psychology bulletin, vol 37, №1, 2011. Исследования также показывают, что люди реже переживают негативные эмоции в компании, когда им видно, что чувствуют другие. См: Ed Diener, Randy J. Larsen и Robert A. Emmons, «Person situation interactions: Choice of situations and congruence response models», Journal of personality and social psychology, vol 47, №3, 1984; Reed Larson, Mihaly Csikszentmihalyi и Ronald Graef, «Time alone in daily experience: Loneliness or renewal», Loneliness: A sourcebook of current theory, research and therapy, 1982. Имеет значение следующий фактор: люди больше склонны транслировать окружающим положительные эмоции, нежели негативные, см.: James J. Gross, Jane M. Richards и Oliver P. John, «Emotion regulation in everyday life», в Emotion regulation in couples and families: Pathways to dysfunction and health, red. Douglas K. Snyder, Jeffry A. Simpson и Jan N. Hughes, Washington DC: American Psychological Association, 2006.

3

Имя «Даниэль» вымышлено. См. также имена остальных интервьюированных, в общей сложности 54 имени. Некоторые биографические подробности (напр., место проживания и работы) тоже изменены.

4

Форма обсессивно-компульсивного расстройства, характеризующаяся главным образом навязчивыми мыслями, обсессиями.

5

Участок в лобных долях головного мозга, принимает участие в принятии решений.

6

Также – базальные ядра. Принимают участие в регуляции движений и мотивационных аспектов поведения.

7

Также – зрительные бугры. Отвечает за передачу сенсорной и двигательной информации от органов чувств (кроме обоняния) к коре больших полушарий. Играет важную роль в регуляции уровня сознания, состояний сна и бодрствования, концентрации внимания.

8

Двигательную.

9

См., например, David Mataix-Cols и Odile A. van den Heuvel, «Neuroanatomy of obsessive compulsive and related disorders», в The Oxford handbook of obsessive compulsive and spectrum disorders, red. Gail Steketee, Oxford: Oxford University Press, 2011.

10

Sigmund Freud, Three case histories, New York: Simon and Schuster, 2008, стр. 41–65.

11

См. Ella Koeze и Nathaniel Popper, «The virus has changed the way we internet», The New York times, 7/4, 2020.

12

См. Lee Baer и William E. Minichiello, Obsessive-compulsive disorders: Practical management, New York: Mosby Incorporated, 1998, стр. 4. Предвижу возражения: разве можно сравнивать исторические данные с современными? В полной мере нельзя, поскольку они не были получены с помощью стандартизованных опросов. По всей вероятности, влияние оказывают медикаментозное лечение и то, что человек знает о своем диагнозе. И все же эти данные дают некоторое представление о распространении ОКР, которое обсуждается в Lennard J. Davis, Obsession: A history, Chicago: University of Chicago Press, 2009, прежде всего на стр. 220–229. См. также главу этой книги «В чем мы себя подозреваем». Пригодная для сравнения общая лонгитюдная статистика по тревожным расстройствам изложена в главах «Как самочувствие?» и «В тисках мысли».

13

Скажем еще, что если распространить диагноз «ОКР» на всех, у кого такие симптомы хотя бы раз в жизни держались на протяжении двух недель или больше, то мы – как минимум в случае жителей США – приблизимся к 30 процентам. Ayelet M. Ruscio и др., «The epidemiology of obsessive-compulsive disorder in the national comorbidity survey replication», Molecular psychiatry, vol 15, № 1, 2010. См. также Ayelet Meron Ruscio и др., «Cross-sectional comparison of the epidemiology of DSM-5 generalized anxiety disorder across the globe», JAMA psychiatry, vol 74, № 5, 2017.

14

О европейцах, страдающих тревожными расстройствами: Borwin Bandelow и Sophie Michaelis, «Epidemiology of anxiety disorders in the 21st century», Dialogues in clinical neuroscience, vol 17, № 3, 2015. Тревожные расстройства как самое распространенное заболевание: Dan J. Stein и др., «Epidemiology of anxiety disorders: From surveys to nosology and back», Dialogues in clinical neuroscience, vol 19, № 2, 2017. Надо сказать, что диагностика тревожного расстройства со временем менялась. Так, предыдущее издание DSM-5 включало тревожное расстройство и посттравматическое стрессовое расстройство.

15

Серен Кьеркегор, Страх и трепет, М.: Республика, 1993 г.

16

См., напр., Morris Berman, Wandering god: A study in nomadic spirituality, New York: SUNY Press, 2000. Вопрос подробно разбирается в главе «Горизонты планирования».

17

Сколько решений, связанных с едой, мы принимаем ежедневно: Brian Wansink & Jeffery Sobal, «Mindless eating: The 200 daily food decisions we overlook», Environment and behavior, vol 39, № 1, 2007. Самая высокая зарплата на момент написания книги: Hillary Hoffower, «We did the math to calculate how much money Jeff Bezos makes in a year, month, week, day, hour, minute, and second», Business insider, 9/1, 2019.

18

Cheryl L. Meyer и др., Explaining suicide: Patterns, motivations, and what notes reveal, London: Academic Press, 2017, стр. 194. Оригинал курсивом. Перевод мой, так же, как другие переводы с английского и французского (включая возможные ошибки), если не указано иное.

19

Там же, стр. 45.

20

ВОЗ, «Suicide rate estimates, age-standardized: Estimates by country», Global Health Observatory data repository, 2019– 05–15, 2019.

21

См., например, Katharine Olson, «10 dangers of the medieval period», BBC history magazine, vol 5, 2015.

22

Число убийств: Manuel Eisner, «Long-term historical trends in violent crime», Crime and justice, vol 30, 2003. Распространенность болезней: E. Norrby и др., «Polio närmar sig utrotning», Läkartidningen, vol 114, 2017. Не столько голод, сколько избыточный вес: World Health Organization, «Obesity and overweight», 2018. Barnmortalitet: Max Roser, «Child mortality», OurWorldInData.org, 2018.

23

Мобильные телефоны и «Аполлон-11», см.: Graham Kendall, «Would your mobile phone be powerful enough to get you to the moon?» The conversation, 1/6, 2019.

24

Постоянная связь между уровнем дохода и счастьем видна, только если взглянуть на логарифмическую шкалу. Что это значит: рост дохода с 10000 крон до миллиона крон соответствует подъему уровня счастья примерно с миллиона до трех миллионов. Чем мы богаче, тем больше денег нам нужно, чтобы почувствовать себя счастливыми. При некотором желании можно сказать, что в вопросе связи между ростом доходов и уровнем счастья прослеживается положительная связь, хотя она и имеет тенденцию ослабевать. См. John F. Helliwell, Jeffrey D. Sachs и Richard Layard, «World happiness report 2019», 2019; World Development Indicators, The World Bank, 2019; Christer Sanne, Keynes barnbarn: En bättre framtid med arbete och välfärd, Stockholm: Formas, 2007, стр. 40–45.

25

См. Jeffrey D. Sachs, «America’s health crisis and the Easterlin paradox», в World happiness report 2018, red. Jeffrey D. Sachs, Richard Layard и John F. Helliwell, 2018, и Richard Wilkinson и Kate Pickett, The spirit level: Why equality is better for everyone, New York: Bloomsbury Press, 2010.

26

Jennifer Glass, Robin W. Simon и Matthew A. Andersson, «Parenthood and happiness: Effects of work-family reconciliation policies in 22 OECD countries», American journal of sociology, vol 122, № 3, 2016. Daniel Kahneman и др., «A survey method for characterizing daily life experience: The day reconstruction method», Science, vol 306, № 5702, 2004.

27

Конечно, это все усредненные данные – есть даже родители, которые считают, что смысла в жизни стало меньше; другие же стали счастливее, родив ребенка. См. Shigehiro Oishi и Ed Diener, «Residents of poor nations have a greater sense of meaning in life than residents of wealthy nations», Psychological science, vol 25, № 2, 2014; Glass и др., «Parenthood and happiness: Effects of work-family reconciliation policies in 22 OECD countries».

28

Deloitte, «The 2017 Deloitte millennial survey: Apprehensive millennials: Seeking stability and opportunities in an uncertain world», 2017, стр. 5, Bruce Stokes, «A decade after the financial crisis, economic confidence rebounds in many countries», Pew Research Center, 2018, стр. 12.

29

См. Carl Cederström, The happiness fantasy, Cambridge: Polity, 2018.

30

Вопрос обсуждался в Великобритании, Нидерландах и Швеции. В Швеции тех, кто не считает, что работой можно сделать мир лучше, необычайно мало, всего около 30 процентов. См. Дэвид Гребер, Бредовая работа: Трактат о распространении бессмысленного труда, М.: Ad Marginem, 2020 г., и Carl Johan von Seth, «DN/Ipsos: Två av tre anser att deras arbete gör världen bättre», Dagens Nyheter, 28/12, 2018. Обзор на тему «Сколько людей продолжит работать, если выиграет в лотерею», см. в Roland Paulsen, «Economically forced to work: critical reconsideration of the lottery question», Basic income studies, vol 3, № 2, 2008.

31

Gallup, «State of the global workplace», Gallup, 2013.

32

Oishi и Diener, «Residents of poor nations have a greater sense of meaning in life than residents of wealthy nations».

33

Там же; см. также Alison Brunier и Fadela Chaib, «Suicide: One person dies every 40 second», WHO news release, 9/9, 2019.

34

Организация экономического сотрудничества и развития.

35

17 ОЭСР, «Pharmaceutical market», 2019; Socialstyrelsen, «Statistikdatabas för läkemedel», 2019. Обсуждение тотального потребления фармпрепаратов см. в Isabelle Hedander, 1,6 miljoner svenskar äter läkemedel för att förbättra sin psykiska hälsa», Kurera, 11/11, 2016. Об употреблении антидепрессантов американками среднего возраста см. в Laura A. Pratt, Debra J. Brody и Qiuping Gu, Antidepressant use in persons aged 12 and over: United States, 2005–2008, US Department of Health and Human Services, Centers for Disease Control, 2011. В США в общей сложности двенадцать процентов населения принимают антидепрессанты, одиннадцать процентов принимают седативные препараты и около двух – нейролептики. Общий процент всех, кто прибегает к помощи психофамакологии, ниже; это может объясняться тем, что некоторые люди употребляют препараты нескольких видов, см. Thomas J. Moore и Donald R. Mattison, «Adult utilization of psychiatric drugs and differences by sex, age, and race», JAMA internal medicine, vol 177, № 2, 2017.

36

Обсуждение социальных предпочтений см., например, в XiaoChi Zhang и др., «Survey method matters: Online/offline questionnaires and face-to-face or telephone interviews differ», Computers in human behavior, vol 71, 2017.

37

Gary Greenberg, The book of woe: The DSM and the unmaking of psychiatry, New York: Blue Rider Press, 2013.

38

Применительно к отчетливо деструктивному поведению «клинически значимое страдание» используется как диагностический критерий, см. там же, стр. 290–294.

39

Стук (англ.).

40

David L. Rosenhan, «On being sane in insane places», Science, vol 179, № 4070, 1973. Следует подчеркнуть, что несмотря на некоторые возможные недостатки этого исследования, оно весьма важно для психиатрической нозологии в том, что касается требований, предъявляемых к надежности тестов.

41

Susanna N. Visser и др., «Trends in the parent-report of health care provider-diagnosed and medicated attention-deficit/hyperactivity disorder: United States, 2003–2011», Journal of the American academy of child & adolescent psychiatry, vol 53, № 1, 2014.

42

О методах проведения Всемирного исследования ментального здоровья см. Kate M. Scott и др., Mental disorders around the world: Facts and figures from the WHO world mental health surveys, Cambridge: Cambridge University Press, 2018, глава 3.

43

ВОЗ, «Depression and other common mental disorders», Global health estimates, 2017. См. также Стивен Хайес, Освобожденный разум: Как побороть внутреннего критика и вернуться к тому, что действительно важно, М.: Бомбора, 2021, пер. Е. Цветкова.

44

Обзор см. в Richard Wilkinson и Kate Pickett, The inner level: How more equal societies reduce stress, restore sanity and improve everyone’s well-being, New York: Penguin Press, 2019, стр. 35.

45

Ronald C. Kessler и др., «The global burden of mental disorders: An update from the WHO world mental health (WMH) surveys», Epidemiology and psychiatric sciences, vol 18, № 1, 2009.

46

Martin E. P. Seligman, «Why is there so much depression today? The waxing of the individual and the waning of the commons», в Contemporary psychological approaches to depression, New York: Springer, 1990.

47

Jean M. Twenge, «The age of anxiety? The birth cohort change in anxiety and neuroticism, 1952–1993», Journal of personality and social psychology, vol 79, № 6, 2000.

48

Jean M. Twenge, Igen: Why today’s super-connected kids are growing up less rebellious, more tolerant, less happy, New York: Simon and Schuster, 2017.

49

См., например, Owen Dyer, «US life expectancy falls for third year in a row», BMJ, vol 363, 2018.

50

Шведская некоммерческая организация по защите прав детей.

51

О BRIS: Anna Holmqvist, «Skola. Vård. Omsorg. Och den psykiska ohälsan», Mölnlycke, 2018. Психосоматические проблемы: Агентство общественного здравоохранения, «Skolbarns hälsovanor i Sverige 2017/2018», 2018.

52

Общий рост в странах с высоким уровнем дохода: Thomas Potrebny, Nora Wiium и Margrethe Moss-Iversen Lundegеrd, «Temporal trends in adolescents’ self-reported psychosomatic health complaints from 1980–2016: A systematic review and meta-analysis», PLOS ONE, vol 12, № 11, 2017. SCB-data: SCB, «Hälsotillstеnd, fysiska och psykiska besvär efter indikator, ålder och kön. Andelar i procent och skattat antal i tusental. År 2008/2009-2018», 2019.

53

Scott и др., Mental disorders around the world: Facts and figures from the WHO world mental health surveys.

54

Исследование глобального бремени болезней (англ.).

55

Определить распространенность заболеваний согласно опросникам ВОЗ иногда бывает сложно, поскольку разные расстройства, не в последнюю очередь тревожность и депрессия, проявляются по-разному: могут осложнять жизнь два месяца, а могут тянуться до самой смерти. Есть другие способы выяснить истинное положение вещей. Вместо того, чтобы спрашивать, сколько раз ставился тот или иной диагноз, можно попробовать определить «бремя болезней», измеренное в «годах жизни, скорректированных с учетом нетрудоспособности» (т. наз. индекс DALY), то есть как долго состояние человека соответствует тому или иному диагнозу. В рамках The Global Burden of Disease Study данные ежегодно обобщаются на основе опросов, проведенных ВОЗ, а также эпидемиологических данных, баз данных пациентов и отчетов об исследованиях, в которых данные разных типов обрабатываются с помощью статистических методов, что позволяет получить репрезентативные показатели. Такое исследование сложнее обзорных исследований ВОЗ и потому не так прозрачно, но многие считают его более точным, при условии, что средняя продолжительность жизни в разных странах оценивается с так называемой поправкой на возраст. Таким образом, закономерность проявляется и здесь. И «тревожность», и «депрессия» являются самыми распространенными расстройствами в Европе, Австралии и Северной Америке. Если объединить эти два расстройства с расстройствами пищевого поведения, биполярным расстройством, злоупотреблением психоактивными веществами и алкоголем, а также с шизофренией, и распределить бремя болезней в соответствии с тем, как их делит Всемирный банк, на страны с высоким уровнем дохода, страны со средним уровнем дохода и страны с низким уровнем дохода, то страны с высоким уровнем дохода вырвутся далеко вперед. Среди стран с высоким уровнем дохода показатель бремени болезней, измеренного с применением индекса DALY, окажется около 2500 на 100 000 человек (с поправкой на возраст), тогда как в других странах этот показатель будет около 1600. См. Global Burden of Disease Collaborative Network, «Global burden of disease study 2017 (GBD2016) incidence, prevalence, and years lived with disability 1990–2017», Seattle, 2018.

56

В самых богатых странах люди чувствуют себя хуже всего: Wilkinson & Pickett, The inner level: How more equal societies reduce stress, restore sanity and improve everyone’s well-being, стр. 40. Det slående i att höginkomstländer uppvisar högst frekvenser: Scott и др., Mental disorders around the world: Facts and figures from the WHO world mental health surveys, стр. 326.

57

Lynne Friedli & ВОЗ, «Mental health, resilience and inequalities», 2009, стр. V.

58

Dainius Puras, «Special rapporteur on the right of everyone to the enjoyment of the highest attainable standard of physical and mental health», UN Human Rights, 2017, https://www.ohchr.org/EN/NewsEvents/Pages/DisplayNews. aspx? NewsID=21480&LangID=E, [2020–02–27].

59

Об обзорных исследованиях и методологической дискуссии см. Matthew Nock и др., Suicide: Global perspectives from the WHO world mental health surveys, Cambridge: Cambridge University Press, 2012, стр. 8. См. также Ping-I Lin и др., «What have we learned from the time trend of mass shootings in the U.S.?» PLOS ONE, vol 13, № 10, 2018 и Francesco Berardi, Heroes: Mass murder and suicide, London: Verso, 2015.

60

Nock и др., Suicide: Global perspectives from the WHO world mental health surveys, стр. 1.

61

Количество попыток самоубийства на каждый смертельный случай: ВОЗ, Preventing suicide: A global imperative, World Health Organization, 2014, стр. 9. Процент людей, обдумывавших самоубийство: John A. Chiles и Laura Weiss Roberts, Clinical manual for assessment and treatment of suicidal patients, Washington: American Psychiatric Pub, 2018. Шведские исследования с подобными результатами, см. в: E. Salander Renberg, «Self-reported life-weariness, death-wishes, suicidal ideation, suicidal plans and suicide attempts in general population surveys in the north of Sweden 1986 and 1996», Social psychiatry and psychiatric epidemiology, vol 36, №9, 2001.

62

См. Meyer и др., Explaining suicide: Patterns, motivations, and what notes reveal, стр. 25–26.

63

Там же.

64

Там же, стр. 36.

65

Там же, стр. 37.

66

Там же, стр. 36.

67

Там же, стр. 38.

68

Там же, стр. 41.

69

Там же, стр. 48.

70

Там же, стр. 30.

71

Там же, стр. 104.

72

Там же, стр. 115.

73

Там же, стр. 47.

74

Распределение способов суицида в мировом масштабе: Vladeta Ajdacic-Gross и др., «Methods of suicide: International suicide patterns derived from the WHO mortality database», Bulletin of the World Health Organization, vol 86, 2008, и Airi Värnik и др., «Suicide methods in Europe: A gender-specific analysis of countries participating in the European Alliance Against Depression», Journal of epidemiology & community health, vol 62, № 6, 2008. Обзор статистики по самоубийствам посредством выстрела в голову: Lisa B.E. Shields, Donna M. Hunsaker и John C. Hunsaker, «Suicide: A ten-year retrospective review of Kentucky medical examiner cases», Journal of forensic science, vol 50, № 3, 2005.

75

Meyer и др., Explaining suicide: Patterns, motivations, and what notes reveal, стр. 172.

76

Там же, стр. 33.

77

Там же, стр. 103.

78

Там же, стр. 155.

79

Francis O’Gorman, Worrying: A literary and cultural history, New York: Bloomsbury Publishing USA, 2015, стр. XI.

80

Более подробное изложение феноменологии тревоги см. в Graham Davey & Frank Tallis, Worrying: Perspectives on theory, assessment and treatment, Chichester: Wiley, 1996.

81

Первая глава на эту тему: Даниэль Канеман и Амос Тверски, «Эвристика моделирования», в Принятие решений в неопределенности: Правила и предубеждения, ред. Даниэль Канеман, Пауль Словик, Амос Тверски, Харьков: Гуманитарный центр, 2005 г. Канеман и Тверски исходят из понятия активизации в памяти, которая, в свою очередь, может реализоваться как префактическое мышление и контрафактное мышление. Дальше я буду, подобно большинству, простоты ради придерживаться понятия «контрафактное мышление».

82

Ruth M. J. Byrne, The rational imagination: How people create alternatives to reality, Cambridge, Mass.: MIT Press, 2005; Roland Paulsen, «The counterfactual imagination», в Theorizing in social science, red. Richard Swedberg, Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2014.

83

Если бы да кабы (англ.).

84

Byrne, The rational imagination: How people create alternatives to reality, стр. 8.

85

См. David R. Mandel, Denis J. Hilton, Patrizia Ed Catellani, The psychology of counterfactual thinking, London: Routledge, 2005.

86

Александр Лурия, Об историческом развитии познавательных процессов, М., 1974 г. В приводимой цитате я опускаю комментарии Лурии, а также то, что Лурия опрашивал дехкан вместе со своими коллегами, так что интервьюером мог быть один из коллег Лурии.

87

Там же, стр. 108.

88

Там же, стр. 111.

89

В следующих репликах есть отличие: чем более контрафактными, то есть не связанными с опытом, были силлогизмы, тем чаще испытуемые давали правильные ответы. См. Sylvia Scribner и Michael Cole, «Unpackaging literacy», Writing: The nature, development, and teaching of written communication, vol 1, 1981; Sylvia Scribner, «Modes of thinking and ways of speaking: Culture and logic reconsidered», в Thinking: Readings in cognitive science, red. P. N. Johnson-Laird и P. C. Wason, Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

90

См., например, Russell T. Hurlburt, «Descriptive experience sampling», в The Blackwell companion to consciousness, red. Susan Schneider и Max Velmans, New York: Wiley-Blackwell, 2017.

91

Leonard A. Jason и др., «Time orientation: Past, present, and future perceptions», Psychological reports, vol 64, № 3, 1989. См. также: Arnaud D’Argembeau, Olivier Renaud и Martial Van der Linden, «Frequency, characteristics and functions of future-oriented thoughts in daily life», Applied cognitive psychology, vol 25, № 1, 2011.

92

См. Raymond A. Mar, Malia F. Mason, Aubrey Litvack, «How daydreaming relates to life satisfaction, loneliness, and social support: The importance of gender and daydream content», Consciousness and cognition, vol 21, № 1, 2012.

93

James Lindesay и др., «Worry content across the lifespan: An analysis of 16– to 74-year-old participants in the British national survey of psychiatric morbidity 2000», Psychological medicine, vol 36, № 11, 2006.

94

Matthew A. Killingsworth и Daniel T. Gilbert, «A wandering mind is an unhappy mind», Science, vol 330, № 6006, 2010.

95

О связи тревоги по поводу отношений, финансов и психологических проблем: Lindesay и др., «Worry content across the lifespan: An analysis of 16– to 74-year-old participants in the British national survey of psychiatric morbidity 2000», стр. 1631. Дети-мечтатели: Mar и др., «How daydreaming relates to life satisfaction, loneliness, and social support: The importance of gender and daydream content», стр. 403.

96

Хватит волноваться (англ.).

97

Позитивное мышление (англ.).

98

Не волнуйся (англ.).

99

Некоторые заголовки взяты из крупнейшей в мире библиографической базы данных Worldcat.org. Тем не менее, заголовков может быть и больше. Результаты из Google Books находятся в их Ngram Viewer и в объеме за 2012 год составляют 0,000003 промилле всего объема текстов из тех, которые большую часть XX века встречались с частотой примерно вдвое ниже.

100

Henri Troyat, Tolstoy, London: Grove Press, 2001.

101

Ф. М. Достоевский, Зимние заметки о летних впечатлениях, Собрание сочинений в 15-ти томах, «Наука», 1989 г., т. 4.

102

Daniel M. Wegner, «How to think, say, or do precisely the worst thing for any occasion», Science, vol 325, № 5936, 2009.

103

Daniel M. Wegner и др., «Paradoxical effects of thought suppression», Journal of personality and social psychology, vol 53, № 1, 1987.

104

Daniel M. Wegner, «Setting free the bears: Escape from thought suppression», American psychologist, vol 66, № 8, 2011.

105

Arthur Schopenhauer, Studies in pessimism, volume four, Pennsylvania State University: Penn State Electronic Classics Series Publication, 2005, стр. 34.

106

Сёрен Кьеркегор, Или – или. Фрагмент из жизни, М.: АСТ, 2011 г., пер. П. Ганзена.

107

Жан-Поль Сартр, Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии, М.: АСТ, 2021 г., пер. В. Колядко.

108

Jean-Paul Sartre, Benny Lévy, Hope now: The 1980 interviews, Chicago: University of Chicago Press, 2007, стр. 54.

109

Hazel Rowley, Tête-а-tête: Simone de Beauvoir and Jean-Paul Sartre, New York: HarperCollins, 2005, стр. 344.

110

Sartre & Lévy, Hope now: The 1980 interviews, стр. 55.

111

Сартр, виски и снотворное: Rowley, Tête-а-tête: Simone de Beauvoir and Jean-Paul Sartre, стр. 205 и 324.

112

Пояснение: в примере Монтеня философ – мужчина. Мишель Монтень, Опыты. Избранные произведения в 3 томах, т. II, М.: Голос, 1992 г.

113

Раннюю критику измерений коэффициента интеллекта см. в Stephen Jay Gould, The mismeasure of man, New York: Norton, 1981.

114

Rebecca Goldstein, Incompleteness: The proof and paradox of Kurt Gödel (great discoveries), New York: W. W. Norton, 2006.

115

John Dawson, Logical dilemmas: The life and work of Kurt Gödel, Wellesley: Taylor & Francis, 2005, стр. 160.

116

Там же, стр. 112.

117

Там же, стр. 233–234.

118

Там же, стр. 253.

119

Goldstein, Incompleteness: The proof and paradox of Kurt Gödel (great discoveries), стр. 250.

120

Dawson, Logical dilemmas: The life and work of Kurt Gödel, стр. 238.

121

Там же, стр. 255.

122

Монтень, Опыты.

123

Там же.

124

Высотка (англ.).

125

Jim Rasenberger, High steel: The daring men who built the world’s greatest skyline, 1881 to the present, New York: HarperCollins e-books, 2009, стр. 14.

126

David Weitzman, Skywalkers: Mohawk ironworkers build the city, New York: Roaring Brook Press, 2014, стр. 100.

127

Stephen Nessen, «Sky walking: Raising steel, a Mohawk ironworker keeps tradition alive», WNYC, 19/3, 2012.

128

Weitzman, Skywalkers: Mohawk ironworkers build the city, стр. 93.

129

Там же, стр. 101; Rasenberger, High steel: The daring men who built the world’s greatest skyline, 1881 to the present, стр. 25.

130

Rasenberger, High steel: The daring men who built the world’s greatest skyline, 1881 to the present, 122–123.

131

Там же, стр. 160.

132

Weitzman, Skywalkers: Mohawk ironworkers build the city, стр. 99.

133

William James, Writings, 1902–1910, New York: Literary Classics of the United States, 1987, стр. 783.

134

См. Рамана Махарши, Будь тем, кто ты есть! Наставления Шри Раманы Махарши, М.: Ганга, 2005 г.

135

American Psychological Association, Diagnostic and statistical manual of mental disorders (DSM-5), Washington: American Psychiatric Publishing, 2013, стр. 834.

136

Vikram Patel, Culture and common mental disorders in Sub-Saharan Africa, New York: Taylor & Francis, 2013, стр. 85.

137

Joyce Yaa Avotri, «Thinking too much» and «worrying too much»: Ghanaian women’s accounts of their health problems, Hamilton: McMaster University, 1999, стр. 135.

138

Цитируется в: Edward Shorter, How everyone became depressed: The rise and fall of the nervous breakdown, Oxford: Oxford University Press, 2013, стр. 52. Более подробное обсуждение коморбидности депрессии и тревожности см. у Shorter. О клинических исследованиях коморбидности тревожности и депрессии в тяжелых формах см., например, Robert M. A. Hirschfeld, «The comorbidity of major depression and anxiety disorders: Recognition and management in primary care», Primary care companion to the journal of clinical psychiatry, vol 3, № 6, 2001.

139

Обзоры см. в Bonnie N. Kaiser и др., «’Thinking too much’: A systematic review of a common idiom of distress», Social science & medicine, vol 147, 2015.

140

Там же, стр. 178.

141

Marjorie A. Muecke, «Worries and worriers in Thailand», Health care for women international, vol 15, № 6, 1994.

142

Kaiser и др., «’Thinking too much’: A systematic review of a common idiom of distress», стр. 177.

143

Angeline Lillard, «Ethnopsychologies: Cultural variations in theories of mind», Psychological bulletin, vol 123, № 1, 1998, стр. 22.

144

Klaas J. Wardenaar и др., «The cross-national epidemiology of specific phobia in the world mental health surveys», Psychological medicine, vol 47, № 10, 2017.

145

Weitzman, Skywalkers: Mohawk ironworkers build the city, стр. 91.

146

Ruscio и др., «Cross-sectional comparison of the epidemiology of DSM-5 generalized anxiety disorder across the globe», Peter De Jonge и др., «Cross-national epidemiology of panic disorder and panic attacks in the world mental health surveys», Depression and anxiety, vol 33, № 12, 2016; Wardenaar и др., «The cross-national epidemiology of specific phobia in the world mental health surveys». В то время как упомянутые диагнозы основаны на так называемых «нисходящих» контрафактах (мыслях о том, насколько хуже все может быть в случае катастрофы), в случае депрессии мы видим, что все больше места занимают «восходящие» контрафакты, т. е. мысли о том, что жизнь могла бы быть лучше. Депрессия отступает, но тревога нисходящих «а вдруг» сосредоточена на том, что депрессия никогда не пройдет. В том, что касается депрессии (точнее, «большого депрессивного расстройства» или «истинной депрессии», как ее называют по-шведски), мы тоже наблюдаем схожие закономерности в распространении болезни на протяжении жизни: от 2,9 процента в Румынии и 3,2 процента в Нигерии до 18 процентов в Нидерландах и 20,4 процента во Франции. См. Anne Gene Broomhall и др., «Upward counterfactual thinking and depression: A meta-analysis», Clinical psychology review, vol 55, 2017; Ronald C. Kessler и др., «Anxious and non-anxious major depressive disorder in the world health organization world mental health surveys», Epidemiology and psychiatric sciences, vol 24, № 3, 2015.

147

Alan Watts, «Bits of various seminars», Hermetic academy, 20/8, 2019.

148

Jiddu Krishnamurti, Facing a world in crisis: What life teaches us in challenging times, Boston: Shambhala, 2005, стр. 25.

149

D. T. Suzuki, Selected works of D. T. Suzuki, volume II: Pure land, University of California Press, 2015, стр. 239.

150

См. Lorraine Ball, Michael Chandler, «Identity formation in suicidal and nonsuicidal youth: The role of self-continuity», Development and psychopathology, vol 1, № 3, 1989.

151

Deloitte, «The 2017 Deloitte millennial survey: Apprehensive millennials: Seeking stability and opportunities in an uncertain world», стр. 5; Stokes, «A decade after the financial crisis, economic confidence rebounds in many countries», 2018, стр. 12.

152

James Suzman, Affluence without abundance: What we can learn from the world’s most successful civilisation, London: Bloomsbury Publishing, 2019, стр. 114–128.

153

George Silberbauer, Hunter and habitat in the central Kalahari Desert, Cambridge: Cambridge University Press, 1980.

154

Джеймс Скотт, Против зерна: Глубинная история древнейших государств, М.: Дело, 2021 г. пер. Д. Доцюк; James Woodburn, «Egalitarian societies», Man, vol 17, № 3, 1982.

155

Woodburn, «Egalitarian societies».

156

Michael Gurven и Hillard Kaplan, «Longevity among hunter-gatherers: A cross-cultural examination», Population and development review, vol 33, № 2, 2007.

157

Обзор статистики рабочего времени см. в: Roland Paulsen, Arbetssamhället: Hur arbetet överlevde teknologin, Stockholm: Atlas, 2017. См. также Richard Barry Lee и Irven DeVore, Man the hunter, London: Transaction Publishers, 1968, стр. 30–49. Антропологи давно спорят, какие изменения повлек за собой неолитический переход к оседлой жизни и земледелию в смысле построения равноправного общества, подобного бушменскому. См., например, David Graeber, David Wengrow, «How to change the course of human history», Eurozine, 2/3, 2018; Скотт, Против зерна: Глубинная история древнейших государств. Охотники-собиратели, которые ведут отшельнический образ жизни, см.: Robert Layton, Sean O’Hara и Alan Bilsborough, «Antiquity and social functions of multilevel social organization among human hunter-gatherers», International journal of primatology, vol 33, № 5, 2012.

158

О дискуссии см.: Anthony Giddens, Social theory and modern sociology, Stanford: Stanford University Press, 1987.

159

Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Идиот», которая, по мнению большинства биографов, описывает опыт самого Достоевского, полученный во время казни. См. Joseph Frank, Dostoevsky, the years of ordeal, 1850–1859, Princeton: Princeton University Press, 1990, стр. 55–58.

160

О дискуссии см. Geir Oygarden, Den brukne neses estetikk: En bok om boksing, Uppsala: Uppsala Universitet, 2002.

161

Карл Густав Юнг, The earth has a soul: The nature writings of C. G. Jung, Berkeley: North Atlantic Books, 2002, стр. 141.

162

Jean Gebser, The ever-present origin, Athens, Ohio: Ohio University Press, 1985.

163

В какой-то степени антропологические исследования подтверждают представления о мистических практиках охотников и собирателей. Изучив 488 небольших сообществ, о которых имелись этнографические данные, антрополог Эрика Бургиньон обнаружила, что 90 процентов из них практиковали те или иные ритуалы, предполагавшие экстатическое состояние. См. Erika Bourguignon, Religion, altered states of consciousness, and social change, Columbus, Ohio, The Ohio State University Press, 1973, стр. 9–17. В то же время мы очень мало знаем, каким был религиозный опыт до возникновения цивилизации. Толкования палеолитических наскальных рисунков и данные, полученные в ходе полевых исследований, часто дают антропологам повод для научных столкновений. Антрополог Фелиситас Гудман описывала мифологические модели, которые, по мнению ученых, брали начало в «кусочках, настриженных из всевозможных религий, и являли собой коллаж сомнительной ценности». См. Felicitas Goodman, Ecstasy, ritual, and alternate reality: Religion in a pluralistic world, Bloomington: Indiana University Press, 1988.

164

См., например, Berman, Wandering god: A study in nomadic spirituality.

165

Более подробное обсуждение см. в Скотт, Против зерна: Глубинная история древнейших государств.

166

Berman, Wandering god: A study in nomadic spirituality.

167

Colin M. Turnbull, The Mbuti pygmies: Change and adaptation, New York: Holt Rinehart & Winston, 1983; Paul Radin, The world of primitive man, New York: H. Schuman, 1953; Hugh Brody, Maps and dreams: Indians and the British Columbia frontier, Vancouver: Douglas and McIntyre, 1981, стр. 43; Walter J. Ong, «World as view and world as event 1», American anthropologist, vol 71, № 4, 1969.

168

Обзор см. в: Brandon H. Hidaka, «Depression as a disease of modernity: Explanations for increasing prevalence», Journal of affective disorders, vol 140, № 3, 2012. О калули: Edward L. Schieffelin, «The cultural analysis of depressive affect: An example from New Guinea», в Culture and depression: Studies in the anthropology and cross-cultural psychiatry of affect and disorder, red. Arthur Kleinman, Byron Good, Los Angeles: University of California Press, 1985.

169

См. Scott, Против зерна: Глубинная история древнейших государств.

170

Edmund Ronald Leach, Rethinking anthropology, London: Athlone Press, 1961.

171

Edward Hall, The dance of life: The other dimension of time, Garden City, NY: Doubleday, 1983.

172

Philip K. Bock, «Social structure and language structure», Journal of anthropological research, vol 42, № 3, 1986.

173

Robert H. Lauer, Temporal man: The meaning and uses of social time, New York: Praeger, 1981, стр. 22.

174

Douglas Raybeck, «The coconut-shell clock: Time and cultural identity», Time & society, vol 1, № 3, 1992.

175

G. J. Whitrow, Time in history: Views of time from prehistory to the present day, Oxford: Oxford University Press, 1989. стр. I.

176

Belinda Smith, «These atomic clocks are so precise they can measure the distortion of space-time», ABC News, 28/11, 2018.

177

См. Jeremy Rifkin, Time wars: The primary conflict in human history, New York: H Holt, 1987, стр. 145.

178

См. Helmut Kahlert, Richard Mühe, Gisbert L. Brunner, Wristwatches: History of a century’s development, Atglen: Schiffer Pub., 2005, стр. 14.

179

Rifkin, Time wars: The primary conflict in human history, стр. 46–57. John Edward Orme, Time, experience and behaviour, London: Iliffe Books, 1969.

180

Мишель Сифр, Один в глубинах земли, М., 1966 г.

181

Jürgen Aschoff, «On the perception of time during prolonged temporal isolation», Human neurobiology, vol 4, № 1, 1985.

182

Скотт, Против зерна: Глубинная история древнейших государств. См. также Клод Леви-Стросс, Первобытное мышление, М.: Республика, 1999 г. Обсуждение деления Леви-Строссом общества на холодные и горячие см. также в: Giddens, Social theory and modern sociology.

183

Lee и DeVore, Man the hunter, стр. 33.

184

Уолтер Айзексон, Бенджамин Франклин. Биография, М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015 г., пер. В. Кузин, Д. Айше.

185

Pierre Bourdieu, «Time perspectives of the Kabyle», в The sociology of time, red. John Hassard, New York: Palgrave Macmillan, 1990, стр. 226.

186

Там же, стр. 233.

187

Peter Englund, Förflutenhetens landskap: Historiska essäer, Stockholm: Atlantis, 1991, стр. 189.

188

Макс Вебер, Протестантская этика и дух капитализма, М.: АСТ, 2021 г., пер. А. Левина.

189

Там же.

190

Там же.

191

Joachim Radkau, Max Weber: A biography, Cambridge: Polity, 2013, стр. 46.

192

Там же, стр. 88.

193

Там же, стр. 156.

194

Там же, стр. 166.

195

Там же, стр. 124.

196

Карин Юханнисон, История меланхолии: О страхе, скуке, чувствительности в прежние времена и теперь, М.: НЛО, 2019 г., пер. И. Мытицына.

197

Radkau, Max Weber: A biography, стр. 152.

198

Там же, стр. 151.

199

Там же, стр. 168.

200

Max Weber, Max Weber’s complete writings on academic and political vocations, New York: Algora Publishing, 2008, стр. 39.

201

Там же, стр. 36.

202

Там же, стр. 35.

203

Там же, стр. 35.

204

R. G. Newton, From clockwork to crapshoot: A history of physics, Harvard: Harvard University Press, 2009, стр. 74.

205

Джон Хедли Брук, Наука и религия: Историческая перспектива, М.: ББИ, 2004 г., пер. Л. Сумм.

206

Давид Юм, Диалоги о естественной религии, М.: Профит-стайл, 2004 г., пер. С. Роговин.

207

René Descartes, The philosophical writings of Descartes. Vol 2, Cambridge: Cambridge University Press, 1984, стр. 242.

208

René Descartes, The philosophical writings of Descartes. Vol. 1, Cambridge: Cambridge University Press, 1985, стр. 139.

209

Примеры критики картезианского и современного материализма см. в: Thomas Nagel, Mind and cosmos: Why the materialist neo-Darwinian conception of nature is almost certainly false, New York: Oxford University Press, 2012, а также Raymond Tallis, The explicit animal, London: Palgrave Macmillan UK, 1999.

210

Чарльз Дарвин, Происхождение человека и половой отбор, М.: Терра, 2004 г., пер. И. Сеченов.

211

Jacques Monod, Chance and necessity: An essay on the national philosophy of modern biology, New York: Collins, 1974, стр. 112.

212

Карл Маркс, Капитал, том 1: Критика политической экономии. М.: Эксмо, 2017 г., пер. Л. Ивахненко.

213

Карл Маркс, Экономическо-философские рукописи 1844 года. Спб.: Академический проект, 2010 г.

214

Франс де Вааль, Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных? М.: Альпина нон-фишкн, 2016 г., пер. Майсурян.

215

Sylvain Alem и др., «Associative mechanisms allow for social learning and cultural transmission of string pulling in an insect», PLOS Biology, vol 14, № 10, 2016.

216

Andrew P. Smith, «An investigation of the mechanisms underlying nest construction in the mud wasp paralastor sp. (hymenoptera: Eumenidae)», Animal behaviour, vol 26, 1978.

217

См. Карстен Бренсинг, Тайна животных: что они думают, что они чувствуют. М.: Эксмо, 2022 г.; де Вааль, Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?

218

Ричард Нейсбит, География мысли. М.: АСТ, 2012 г., пер. Н. Парфенова.

219

О дискуссии см.: Thomas Pink, The psychology of freedom, Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

220

См. Карин Юханнисон, История меланхолии: О страхе, скуке, чувствительности в прежние времена и теперь.

221

Ричард Докинз, Эгоистичный ген, М.: Corpus, 2013 г., пер. Н. Фомина.

222

Stefan Theil, «Trouble in mind», Scientific American, vol 313, № 4, 2015.

223

Pierre Janet, Les obsessions et la psychasthénie, vol. 1, Paris: éditions Flammarion, 1903, стр. 279.

224

Виктор Франкл, Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990 г.

225

Макс Вебер, Протестантская этика и дух капитализма.

226

Обсуждение и обзор: Paulsen, Arbetssamhället: Hur arbetet överlevde teknologin, стр. 99-102.

227

Hugo Westerlund и др., «Self-rated health before and after retirement in France (GAZEL): A cohort study», The Lancet, vol 374, № 9705, 2009, стр. 1891. Цифры варьируются в зависимости от того, насколько людей удовлетворяла предшествовавшая пенсии работа. Чем меньше было удовлетворение, тем успешнее шло восстановление.

228

Sarah A. Burgard, Jennie E. Brand и James S. House, «Perceived job insecurity and worker health in the United States», Social science & medicine, vol 69, № 5, 2009.

229

José Tapia Granados и Ana V. Diez Roux, «Life and death during the great depression», Proceedings of the National Academy of Sciences, 2009.

230

Cecilie Schou Andreassen и др., «The relationships between workaholism and symptoms of psychiatric disorders: A large-scale cross-sectional study», PLOS ONE, vol 11, № 5, 2016; Andreas Holtermann и др., «Long work hours and physical fitness: 30-year risk of ischaemic heart disease and all-cause mortality among middle-aged caucasian men», Heart, vol 96, № 20, 2010; Mika Kivimäki и др., «Long working hours and risk of coronary heart disease and stroke: A systematic review and meta-analysis of published and unpublished data for 603 838 individuals», The Lancet, vol 386, № 10005, 2015.

231

Ain Haas, «Social inequality in aboriginal North America: A test of Lenski’s theory», Social forces, vol 72, № 2, 1993. Излишек мог быть даже важнее, чем отсроченные дивиденды. При фиксировании материального неравенства в работе Хааса размер излишков значил больше, чем то, был он произведен земледельцами или охотниками-собирателями. Те, кто не имел возможности запасти зерно, иметь скот и построить большой дом, жили в условиях гораздо большего равенства, чем члены материально богатых общин.

232

Walter Scheidel, The great leveler: Violence and the history of inequality from the stone age to the twenty-first century, Princeton: Princeton University Press, 2018, стр. 307. Credit Suisse, «Global wealth report «, 2017, стр. 17 (исследование базируется на оценках, которые, конечно, должны иметь большой доверительный интервал, поскольку число данных огромно).

233

См. Herbert Applebaum, The concept of work: Ancient, medieval, and modern, Albany, NY: State University of New York Press, 1992; Jan Ch. Karlsson, Begreppet arbete: Definitioner, ideologier och sociala former, Lund: Arkiv, 1986; Paulsen, Arbetssamhället: Hur arbetet överlevde teknologin.

234

Беднейшая пятая часть (примеры из Англии): Kate Pickett и Richard Wilkinson, «Inequality: An underacknowledged source of mental illness and distress», British journal of psychiatry, vol 197, № 6, 2010. Люди, получающие доход от собственности (примеры из США): Carl I. Cohen и Sami Timimi, Liberatory psychiatry: Philosophy, politics, and mental health, Cambridge: Cambridge University Press, 2008, стр. 133.

235

Michael Marmot, The status syndrome, New York: Henry Holt and Co., 2004, стр. 1.

236

Wilkinson и Pickett, The inner level: How more equal societies reduce stress, restore sanity and improve everyone’s well-being, стр. 35. Сравниваемые страны входят в ОЭСР.

237

Исторический обзор исследований труда человека в доиндустриальном обществе см. в: Juliet B. Schor, The overworked American: The unexpected decline of leisure, New York: Basic Books, 1991, а также Маршалл Салинз, Экономика каменного века, М.: ОГИ, 1999 г. Обзор на тему рабочего времени в земледельческих обществах см: Raymond Hames, «Time, efficiency and fitness in the Amazonian protein quest», Research in economic anthropology, vol 11, 1989. Еще больше обзоров антропологических исследований на эту тему можно найти в Wanda Minge-Klevana и др., «Does labor time decrease with industrialization? A survey of time-allocation studies», Current anthropology, vol 21, № 3, 1980.

238

См. Harry Braverman, Labor and monopoly capital: The degradation of work in the twentieth century, New York: Monthly Review P., 1998 [1974], 130–131.

239

Фредерик Уинслоу Тейлор, Принципы научного менеджмента. М., 1991 г.

240

См. André Gorz, Kritik av det ekonomiska förnuftet, Stockholm: Alfabeta, 1990, стр. 31.

241

См. John Cunningham Wood, Adam Smith: Critical assessments, Beckenham, Kent: Croom Helm, 1984, стр. 164.

242

Фредерик Уинслоу Тейлор, Принципы научного менеджмента.

243

Стадс Теркел, Работа. Люди рассказывают о своей каждодневной работе и о том, как они к этой работе относятся. М.: Прогресс, 1978 г.

244

Там же.

245

Там же.

246

Там же.

247

Charly Boyadjian, «Le temps en ’3x8’», Travailler 2 heures par jour, red. Collectif Adret, Paris: Seuil, 1977, стр. 22.

248

Там же, стр. 22.

249

Там же, стр. 22. Курсив мой.

250

См. Robert Levine, A geography of time, Oxford: Oneworld, 2006, стр. 71.

251

Международная организация труда, «Ilostat database», данные за сентябрь 2019 г.

252

См. Peter Fleming, Bill Harley и Graham Sewell, «A little knowledge is a dangerous thing: Getting below the surface of the growth of ’knowledge work’ in Australia», Work employment society, vol 18, № 4. 2004; Paul Thompson, Chris Warhurst и George Callaghan, «Ignorant theory and knowledgeable workers: Interrogating the connections between knowledge, skills and services», Journal of management studies, vol 38, №7, 2001.

253

Ричард Сеннет, Коррозия характера. М.: Фонд социопрогностических исследований «Тренды», 2004 г.

254

См. Roland Paulsen, Empty labor: Workplace resistance and idleness, Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

255

Jack H. Kahn, Jean P. Nursten и Howard C. M. Carroll, Unwillingly to school: School phobia or school refusal: A psychosocial problem, New York: Elsevier, 2014; Gerard McShane, Garry Walter и Joseph M. Rey, «Characteristics of adolescents with school refusal», Australian and New Zealand journal of psychiatry, vol 35, № 6, 2001.

256

John L. Oliffe и др., «Masculinities, work, and retirement among older men who experience depression», Qualitative health research, vol 23, № 12, 2013, стр. 1628.

257

См. André Gorz, Farewell to the working class: An essay on post-industrial socialism, London: Pluto Press, 1982. Явление повторилось во время кризиса 2008 года, когда несколько шведских профсоюзов выступили с предложением снизить заработную плату на время кризиса. См. Paulsen, Arbetssamhället: Hur arbetet överlevde teknologin, стр. 54–75.

258

Megan Leonhardt, «Only 28 % of Americans plan to max out their vacation days this year», CNBC, 27/4, 2019; Julie Brines и Brian Serafini, «Seasonal variation in divorce filings: The importance of family ritual in a postsentimental era», 111th annual meeting of American Sociological Association (ASA). Seattle: American Sociological Association, 2016.

259

Arlie Russell Hochschild, The time bind: When work becomes home and home becomes work, Henry Holt and Company, 2001, стр. 201.

260

Там же, стр. 186.

261

Там же, стр. 63.

262

Gurven и Kaplan, «Longevity among hunter-gatherers: A cross-cultural examination».

263

Джаред Даймонд, Ружья, микробы и сталь, М.: АСТ, 2022 г., пер. М. Колопотин.

264

Gilles R Dagenais и др., «Variations in common diseases, hospital admissions, and deaths in middle-aged adults in 21 countries from five continents (PURE): A prospective cohort study», The Lancet, 2019.

265

Там же.

266

Примеры и обсуждения, см: Даниэль Канеман, Думай медленно… решай быстро, М.: АСТ, 2013 г., пер. Ю. Деглина.

267

John E. Mueller и Mark G. Stewart, Chasing ghosts: The policing of terrorism, Oxford: Oxford University Press, 2016, стр. 137–139.

268

Frank Furedi, «The phonics vs whole-word battle has always been about politics, not pedagogy», TES, 6/8, 2015.

269

Jonathan D. Schoenfeld и John P. A. Ioannidis, «Is everything we eat associated with cancer? A systematic cookbook review», The American journal of clinical nutrition, vol 97, № 1, 2012. Об умножении и ускорении рисков см. Ульрих Бек, Общество риска: На пути к другому модерну. М.: Прогресс-традиция, 2001 г.

270

Frank Furedi, «It’s time that we all ’interfered’ more», The Telegraph, 4/6, 2006.

271

Mark Warr, «Altruistic fear of victimization in households», Social science quarterly, vol 1, nr 3, 1992; Ben Shaw и др., Children’s independent mobility: An international comparison and recommendations for action, London: Policy Studies Institute, 2015.

272

Эти результаты неоднократно повторялись в ходе многих опросов, начиная с одного из первых исследований, проведенного в США и показавшего, что меньше всего тревожностью страдают молодые чернокожие мужчины, хотя они наиболее часто становятся жертвами преступлений. Более поздние данные опубликованы Шведским советом по профилактике преступности: они показывают, что самый высокий уровень тревожности демонстрируют люди в возрасте 55–74 лет. Eleanor Singer и Phyliss M. Endreny, Reporting on risk: How the mass media portray accidents, diseases, other hazards, Russell Sage Foundation, 1993; Совет по профилактике преступности, «Nationella trygghetsundersökningen 2019: Om utsatthet, otrygghet och förtroende», Stockholm, 2019.

273

Ларс Сведенсен, Психология страха. М.: Прогресс-Традиция, 2010 г., пер. Г. Ваншенкина.

274

Там же.

275

Anders Bolling, Dagens Nyheter, 3/4, 2020.

276

Ralph Catalano и др., «The health effects of economic decline», Annual review of public health, vol 32, № 1, 2011; Ulf Gerdtham и Christopher J. Ruhm, «Deaths rise in good economic times: Evidence from the OECD», Economics & human biology, vol 4, №3, 2006.

277

Автоаварии со смертельным исходом, см. Garrick Blalock, Vrinda Kadiyali и Daniel H. Simon, «Driving fatalities after 9/11: A hidden cost of terrorism», Applied economics, vol 41, № 14, 2009. Gällande Peru, см. Henry I. Miller и Gregory Conko, «Precaution without principle», Nature biotechnology, vol 19, №4, 2001; Anderson, «Cholera epidemic traced to risk miscalculation», Nature, vol 354, № 6351, 1991. Впоследствии некоторые подняли вопрос о том, послужило ли причиной холеры прекращение хлорирования, или сработали несколько факторов сразу; см. Joel Tickner и Tami Gouveia-Vigeant, «The 1991 cholera epidemic in Peru: Not a case of precaution gone awry», Risk analysis: An international journal, vol 25, № 3, 2005.

278

См. Susanne Brandheim, A systemic stigmatization of fat people, Karlstad: Karlstads universitet, 2017.

279

Inga-Carin Enström, «Koleran slog till gång på gång», Släkthistoria, 30/6, 2017; Mats Karlsson, «Smittkopporna skonade ingen», Släkthistoria, 9/3, 2018; Anna Larsdotter, «Livet för de fattigaste», Släkthistoria, 10/6, 2017.

280

Wilhelm Wretlind, Mannens släktlif: I normalt och sjukligt tillstеnd, Stockholm: G. C. Gustafsons Boktryckeri, 1905, стр. 91.

281

German Lopez, «Alabama used the States’ right argument to ban marriages before – for interracial couples», Vox, 13/2, 2015.

282

Wretlind, Mannens släktlif: I normalt och sjukligt tillstеnd, стр. 85.

283

Полностью случай описан здесь: там же, стр. 124–127.

284

Там же, стр. 69–70.

285

Martin Gregor-Dellin, Richard Wagner: His life, his work, his century, New York: Collins, 1983, стр. 452.

286

Wretlind, Mannens släktlif: I normalt och sjukligt tillstеnd, стр. 80.

287

Roy J. Levin, «Sexual activity, health and well-being – the beneficial roles of coitus and masturbation», Sexual and relationship therapy, vol 22, № 1, 2007; Philip Haake и др., «Effects of sexual arousal on lymphocyte subset circulation and cytokine production in man», Neuroimmunomodulation, vol 11, № 5, 2004; Jennifer R. Rider и др., «Ejaculation frequency and risk of prostate cancer: Updated results with an additional decade of follow-up», European urology, vol 70, № 6, 2016.

288

Jean-Paul Sartre, «Paris alive: The republic of silence», Atlantic monthly, vol 174, December, 1944.

289

Анксиолитическое средство (транквилизатор) из группы производных бензодиазепина.

290

Антидепрессант, относящийся к группе селективных ингибиторов обратного захвата серотонина.

291

Martin Kellner, Selective serotonin re-uptake inhibitors in the environment: Effects of citalopram on fish behaviour, Huddinge: Södertörns högskola, 2017; T. Brodin и др., «Dilute

concentrations of a psychiatric drug alter behavior of fish from natural populations», Science, vol 339, № 6121, 2013.

292

См. Marie Granmar, «Ny teknik renar avloppsvatten frеn läkemedelsrester», Sveriges radio P1, 25/4, 2019.

293

См. Герберт Маркузе, Одномерный человек. М.: РЕФЛ-бук, 1995 г.; Jürgen Habermas, Toward a rational society: Student protest, science, and politics, London: Heinemann, 1971.

294

См., например, Linn Spross, Ett välfärdsstatligt dilemma: Statens formuleringar av en arbetstidsfråga 1919–2002, Uppsala: Uppsala universitet, 2016; Ulrika Holgersson и Lena Wängnerud, Rösträttens еrhundrade: Kampen, utvecklingen och framtiden för demokratin i Sverige, Göteborg: Makadam Förlag, 2018.

295

Об исследовании см. Donald C. Lee, «The concept of ’necessity’: Marx and Marcuse», The Southwestern journal of philosophy, vol 6, № 1, 1975.

296

Hans Jonas, The imperative of responsibility: In search of an ethics for the technological age, Chicago (Ill.): The University of Chicago Press, 2000.

297

См. Pascal Bruckner, The fanaticism of the apocalypse, Cambridge: Polity, 2013, а также Frank Furedi, How fear works: Culture of fear in the twenty-first century, London: Bloomsbury Publishing, 2018.

298

По этой причине даже радикалы иногда пекутся об изменении системы как о единственном решении. Пример радикала, который с примечательной убежденностью высказывается о том, что возобновляемые источники энергии никогда не заменят ископаемое топливо: Рой Скрэнтон и его Learning to die in the anthropocene: Reflections on the end of a civilization, San Francisco, Calif: City Lights Books, 2015.

299

Из интервью, 13/8, 2019, а также Annie Gruyer, «Sept ans de psychanalyse», в Le livre noir de la psychanalyse: Vivre, penser et aller mieux sans Freud, red. Catherine Meyer, Paris: Les Arѐnes, 2005.

300

Александр Лурия, Об историческом развитии познавательных процессов, М., 1974 г.

301

Там же.

302

Там же.

303

Ричард Нейсбит, География мысли.

304

Исторический обзор идей см. в: Allan V. Horwitz, Anxiety: A short history, Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013.

305

George Cheyne и Roy Porter, George Cheyne: The English malady, New York: Taylor & Francis, 2013, стр. 2.

306

Там же, стр. II.

307

K. D. M. Snell, «The rise of living alone and loneliness in history», Social history, vol 42, № 1, 2017.

308

Robert D. Putnam, Bowling alone: The collapse and revival of American community, New York, NY: Simon & Schuster, 2007, стр. 107.

309

Snell, «The rise of living alone and loneliness in history»; John T. Cacioppo и William Patrick, Loneliness: Human nature and the need for social connection, New York: Norton, 2009. О количестве близких друзей: Miller McPherson, Lynn Smith-Lovin и Matthew E. Brashears, «Social isolation in America: Changes in core discussion networks over two decades», American sociological review, vol 71, № 3, 2006.

310

См. George W. Brown и Tirril Harris, Social origins of depression: A study of psychiatric disorder in women, London: Routledge, 2012, стр. 180. См. также John T. Cacioppo, Louise C. Hawkley и Ronald A. Thisted, «Perceived social isolation makes me sad: 5-year cross-lagged analyses of loneliness and depressive symptomatology in the Chicago health, aging, and social relations study», Psychology and aging, vol 25, № 2, 2010.

311

См., например, Junghyun Kim, Robert LaRose и Wei Peng, «Loneliness as the cause and the effect of problematic internet use: The relationship between internet use and psychological well-being», Cyberpsychology & behavior, vol 12, № 4, 2009; Yasin Demir и Mustafa Kutlu, «The relationship between loneliness and depression: Mediation role of internet addiction», Educational process: International journal, vol 5, № 2, 2016.

312

Этнографический анализ диагноза ПТСР: Allan Young, The harmony of illusions: Inventing post-traumatic stress disorder, Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997. Обзор исследования Фернандо см. в «Assessing mental health and psychosocial status in communities exposed to traumatic events: Sri Lanka as an example», American journal of orthopsychiatry, vol 78, № 2, 2008. О десанте терапевтов на Шри-Ланку см. в Ethan Watters, Crazy like us: The globalization of the American psyche, New York: Free Press, 2011.

313

Питер Гай, Фрейд: Жизнь для нашего времени М.: КоЛибри, 2016 г., пер. Ю. Яковлевич.

314

John Levi Martin, The explanation of social action, Oxford; New York: Oxford University Press, 2011.

315

См., например, Roland Paulsen, «In the mood for obedience: Despair, cynicism, and seduction among employment service employees», Culture and organization, vol 24, № 5, 2018; Roland Paulsen, «Slipping into functional stupidity – the bifocality of organizational compliance», Human relations, vol 70, № 2, 2017.

316

Lavinia Edmunds, «His master’s choice», Johns Hopkins magazine, vol 40, № 2, 1988.

317

Там же.

318

Silas L. Warner, «Freud’s analysis of Horace Frink, MD: A previously unexplained therapeutic disaster», Journal of the American Academy of Psychoanalysis, vol 22, № 1, 1994, стр. 142.

319

Там же, стр. 144.

320

См. Matthieu Ricard и Wolf Singer, «Neuroscience has a lot to learn from Buddhism», The Atlantic, 17/12, 2017. О тех, кто все-таки пытается создать синтез психоанализа и буддизма см.: Дайсэцу Тэйтаро Судзуки, Эрих Фром и Ричард де Мартино, Дзен-буддизм и психоанализ, М.: АСТ, 2011 г., пер. А. Гроссман.

321

Elke Mühlleitner och Johannes Reichmayr, Biographisches lexikon der psychoanalyse: Die mitglieder der psychologischen mittwoch-gesellschaft und der wiener psychoanalytischen vereinigung, 1902–1938, Tübingen: Edition Diskord, 1992.

322

Sibylle Lacan, A father: Puzzle, Cambridge: MIT Press, 2019.

323

О дискуссии см. Allen Frances, Saving normal: An insider’s revolt against out-of-control psychiatric diagnosis, DSM-5, Big Pharma, and the medicalization of ordinary life, New York, NY: William Morrow, 2013.

324

Также – амигдала. Играет ключевую роль в формировании эмоций, в частности, страха.

325

Также – орбитофронтальная кора. Участвует в механизме принятия решений.

326

Делаешь – проклят и не делаешь – проклят (англ.).

327

См. Roland Paulsen, «Mediated psychopathy – a critical discourse analysis of newspaper representations of aggression», Kritike, vol 4, № 2, 2010; Джон Ронсон, Психопат-тест. Прогулка по фабрике безумия, М.: Астрель, 2013 г.

328

Зацикливание (англ.).

329

Ханнес Ростам, Ваш маньяк, Томас Квик, М.: Эксмо, 2014 г., пер. Ю. Колесова.

330

См. Dan Josefsson, Mannen som slutade ljuga: Berättelsen om Sture Bergwall och kvinnan som skapade Thomas Quick, Stockholm: Lind & Co, 2013.

331

О наследии психоанализа вообще и о его значении для случая Квика см. Frederick C. Crews, Freud: The making of an illusion, 2017, стр. 509ff. См. также Josefsson, Mannen som slutade ljuga: Berättelsen om Sture Bergwall och kvinnan som skapade Thomas Quick.

332

Sven-Åke Christianson, I huvudet pе en seriemördare, Stockholm: Norstedts, 2010, стр. 365, 434–435; Dan Josefsson, «Fallet Kevin. Avsnitt 1: Hemligheten, Avsnitt 2: Huvudvittnet, Avsnitt 3: Minnen», Dokument inifrеn, SVT, 2017; Juan Flores, «Saxmordet i Hovsjö: ’går inte att bevisa vem som gjort det’», Dagens Nyheter, 14/3, 2019.

333

Sture Bergwall, Bara jag vet vem jag är, Stockholm: Forum, 2016, стр. 32.

334

Ханнес Ростам, Ваш маньяк, Томас Квик.

335

Bergwall, Bara jag vet vem jag är, стр. 122.

336

Там же, стр. 120.

337

Там же, стр. 375.

338

Saul M. Kassin и Gisli H. Gudjonsson, «True crimes, false confessions», Scientific American mind, vol 16, № 2, 2005; Ulf Kristiansson, «Palmemordet – det hopplösa uppdraget», Helsingborgs Dagblad, 14/2, 2010.

339

Kassin и Gudjonsson, «True crimes, false confessions», стр. 249.

340

Карл Уве Кнаусгор, Моя борьба. Книга четвертая. Юность, М.: Синдбад, пер. А. Наумова.

341

Rachel Cusk, A life’s work: On becoming a mother, London: Faber and Faber, 2008, стр. 51.

342

Там же, стр. 108.

343

Там же, стр. 105.

344

См. например, Ulrich Beck и Elisabeth Beck-Gernsheim, The normal chaos of love, Cambridge: Polity Press, 2002, стр. 75–76. Согласно авторам, идея о том, что дети – самое главное в жизни, подкрепляется среди прочего тем, что детско-родительские отношения остаются постоянными, тогда как остальные, в том числе романтические, превращаются во что-то эфемерное.

345

Horwitz, Anxiety: A short history, стр. 42–43; Joel Gold и Ian Gold, Suspicious minds: How culture shapes madness, New York: Free Press, 2014.

346

Репортаж о компульсивном мытье рук во время пандемии коронавируса: Katherine Rosman, «For those with OCD, a threat that is both heigtened and familiar», New York times, 3/4, 2020.

347

Padmal de Silva, «Culture and obsessive-compulsive disorder», Psychiatry, vol 5, № 11, 2006, стр. 403; Judith L. Rapoport, The boy who couldn’t stop washing: The experience & treatment of obsessive-compulsive disorder, New York: Signet, 1991.

348

L. Silva и др., «Koro syndrome in an obsessive-compulsive disorder patient», European Psychiatry, vol 33, 2016; Sheung-Tak Cheng, «A critical review of Chinese koro», Culture, medicine and psychiatry, vol 20, № 1, 1996.

349

Безумие сомнения (фр.)

350

Legrand du Saulle, La folie du doute (avec délire du toucher), Paris: Adrien Delahaye, 1875, стр. 11.

351

Там же, стр. 13.

352

Там же, стр. 30.

353

См. Lee Baer, The imp of the mind: Exploring the silent epidemic of obsessive bad thoughts, New York, Plume Books, 2014, стр. 106.

354

R. A. Hunter и Ida Macalpine, Three hundred years of psychiatry, 1535–1860, Oxford: Oxford University Press, 1970, стр. 252.

355

Там же, стр. 253.

356

Щепетильность, честность. С этим словом связано понятие «ОКР порядочности/морали».

357

Chris H. Miller и Dawson W. Hedges, «Scrupulosity disorder: An overview and introductory analysis», Journal of anxiety disorders, vol 22, № 6, 2008.

358

Вебер, Протестантская этика и дух капитализма.

359

Douglas Staley и R. Roxburgh Wand, «Obsessive-compulsive disorder: A review of the cross-cultural epidemiological literature», Transcultural psychiatric research review, vol 32, № 2, 1995; Jennifer L. Fleissner, «Obsessional modernity: The ’institutionalization of doubt’», Critical inquiry, vol 34, № 1, 2007; Jonathan S. Abramowitz и др., «Association between Protestant religiosity and obsessive-compulsive symptoms and cognitions», Depression and anxiety, vol 20, № 2, 2004; Theodore F. Witzig Jr и C. Alec Pollard, «Obsessional beliefs, religious beliefs, and scrupulosity among fundamental Protestant Christians», Journal of obsessive-compulsive and related disorders, vol 2, № 3, 2013; Ian Osborn, Can Christianity cure obsessive-compulsive disorder?: A psychiatrist explores the role of faith in treatment, Grand Rapids: Brazos Press, 2008.

360

Самое яркое описание навязчивых мыслей этого типа см. в Rose Bretécher, Pure, London: Unbound, 2015. Ср. с Guy Doron, Danny S. Derby и Ohad Szepsenwol, «Relationship obsessive-compulsive disorder (ROCD): A conceptual framework», Journal of obsessive-compulsive and related disorders, vol 3, № 2, 2014.

361

Baer, The imp of the mind: Exploring the silent epidemic of obsessive bad thoughts, стр. 6.

362

См. там же; David J. Castle, Alicia Deale и Isaac M. Marks, «Gender differences in obsessive-compulsive disorder», Australian & New Zealand journal of psychiatry, vol 29, № 1, 1995. В ходе опроса 94 процента участников сообщили о беспокоящих их назойливых мыслях, что, учитывая социальную желательность, вероятнее всего обманчиво низкий результат: Adam S. Radomsky и др., «Part 1 – you can run but you can’t hide: Intrusive thoughts on six continents», Journal of obsessive-compulsive and related disorders, vol 3, № 3, 2014.

363

Bretécher, Pure, стр. 22.

364

Там же, стр. 34.

365

Там же, стр. 46–47.

366

Там же, стр. 84.

367

Kenneth Plummer, Telling sexual stories: Power, change and social worlds, London: Routledge, 2004.

368

Jeffrey Weeks, Sex, politics and society: The regulation of sexuality since 1800, London: Routledge, 2018.

369

Мишель Фуко, История сексуальности, т. 1, М., 1996 г.; Richard von Krafft-Ebing, Psychopathia sexualis: The case histories, Washington, DC: Solar Books, 2011 [1886].

370

Связанное с педофилией ОКР.

371

См., например, Simone Leavell Bruce, Terence HW Ching и Monnica T. Williams, «Pedophilia-themed obsessive-compulsive disorder: Assessment, differential diagnosis, and treatment with exposure and response prevention», Archives of sexual behavior, vol 47, № 2, 2018; Ross E. Cheit, Yael Shavit и Zachary Reiss-Davis, «Magazine coverage of child sexual abuse, 1992–2004», Journal of child sexual abuse, vol 19, № 1, 2010; Frank Furedi, Culture of fear revisited, London: A&C Black, 2006.

372

Frank Furedi, «Good, bad or none of our business», The Australian, 9/4, 2011. См. также Jacqui Gabb, «Embodying risk: Managing father-child intimacy and the display of nudity in families», Sociology, vol 47, № 4, 2013.

373

Heather Piper и Ian Stronach, Don’t touch! The educational story of a panic, London: Routledge, 2008, стр. X.

374

Frank Furedi, Moral crusades in an age of mistrust: The Jimmy Savile scandal, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2013, стр. 51.

375

Olivia Loving, «Obsessive thoughts: A darker side of OCD», The Atlantic, 8/11, 2013.

376

Там же.

377

Alix Spiegel, «Dark thoughts», NPR, 8/1, 2015.

378

Loving, «Obsessive thoughts: A darker side of OCD».

379

Kay Donahue Jennings и др., «Thoughts of harming infants in depressed and nondepressed mothers», Journal of affective disorders, vol 54, № 1–2, 1999.

380

Baer, The imp of the mind: Exploring the silent epidemic of obsessive bad thoughts.

381

Karl Berglund, Mordens marknad: Litteratursociologiska studier i det tidiga 2000-talets svenska kriminallitteratur, Uppsala: Uppsala universitet, Litteraturvetenskapliga institutionen, 2017; Karl Berglund, Död och dagishämtningar: En kvantitativ analys av det tidiga 2000-talets svenska kriminallitteratur, Skrifter utgivna av Avdelningen för litteratursociologi vid Litteraturvetenskapliga institutionen i Uppsala (del 73): Uppsala universitet, 2017.

382

Букв. синдром злого мира (англ.). Феномен восприятия, при котором предлагаемые СМИ новости о жестокости и насилии заставляют зрителя думать, что он живет в мире более опасном, чем на самом деле.

383

Jeffrey Jensen Arnett, «High hopes in a grim world: Emerging adults’ views of their futures and ’Generation X’», Youth & society, vol 31, № 3, 2000; Margaret Vandiver и David Giacopassi, «One million and counting: Students’ estimates of the annual number of homicides in the US», Journal of criminal justice education, vol 8, № 2, 1997; Sven Jöckel и Hannah Früh, «’The world ain’t all sunshine’: Investigating the relationship between mean world beliefs, conservatism and crime TV exposure», Communications, vol 41, № 2, 2016.

384

Baer, The imp of the mind: Exploring the silent epidemic of obsessive bad thoughts.

385

См. Paulsen, «Mediated psychopathy – a critical discourse analysis of newspaper representations of aggression» (обзор).

386

Adrian Raine, The anatomy of violence: The biological roots of crime, New York: Vintage, 2014. Когда у Рейна брали интервью (статья в Svenska Dagbladet называлась «Зло живет в префронтальной коре»), читатели получили возможность проверить себя: «линии на ладони», «отчетливая линия на языке», «уши расположены ниже глаз» и отметить другие френологические показатели. Статью подвергли критике сразу несколько ведущих шведских неврологов, посчитавших, что Рейн делает из своих исследований слишком далеко идущие выводы. Henrik Ennart, «Ondskan sitter i pannloben», Svenska Dagbladet, 4/5, 2013; Jenny Stiernstedt и Lena Hennel, «Hjärnscanning ifrågasätts», Svenska Dagbladet, 5/5, 2013.

387

Tony Paterson, «Fritzl describes himself as ’born rapist’», Independent, 22/9, 2008.

388

James H. Fallon, The psychopath inside: A neuroscientist’s personal journey into the dark side of the brain, New York: Current, 2014.

389

Paulsen, «Mediated psychopathy – a critical discourse analysis of newspaper representations of aggression»; Джон Ронсон, Психопат-тест. Прогулка по фабрике безумия.

390

Обсессивно-компульсивное расстройство, связанное с отношениями.

391

Doron и др., «Relationship obsessive compulsive disorder (ROCD): A conceptual framework», стр. 169.

392

Там же, стр. 169.

393

Laura, «Lessons learned from relationship focused OCD», 2017, https://neutralizeblog.wordpress.com/2017/04/22/ my-real-ocd-a-disorder-of-catastrophic-overreaction-to-normal-thoughts/, [2019–11–21].

394

Marja Taussi Sjöberg, Skiljas, Stockholm: Författarförlaget, 1988.

395

Stephanie Coontz, Marriage, a history: How love conquered marriage, New York: Penguin, 2006.

396

См.: Eva Illouz, Why love hurts: A sociological explanation, London: Polity, 2012; Beck и Beck-Gernsheim, The normal chaos of love.

397

Анализ см. в Zygmunt Bauman, Liquid love: On the frailty of human bonds, Cambridge, UK; Malden, Mass. USA: Polity Press, 2003; Beck и Beck-Gernsheim, The normal chaos of love.

398

Эрих Фромм, Искусство любить, М.: АСТ, 2014 г, пер. А. Александрова.

399

Lawrence Jacob Friedman, Lives of Erich Fromm: Love’s prophet, New York: Columbia University, 2014.

400

Julia Markus, Dared and done: The marriage of Elizabeth Barrett and Robert Browning, London: Bloomsbury, 1995; Illouz, Why love hurts: A sociological explanation.

401

Christian Rudder, Dataclysm: Who we are (when we think no one’s looking), London: Random House Canada, 2014, стр. 33–34.

402

Roland Paulsen, «Den kroppsliga differentieringens praktik: Övervikt och internetdejting pе intimitetens marknad», Sociologisk forskning, № 1, 2010, стр. 20.

403

V. E. Caballo, International handbook of cognitive and behavioural treatments for psychological disorders, Amsterdam: Elsevier, 2007, стр. 141.

404

Stanley Rachman, The treatment of obsessions, Oxford: Oxford University Press, 2003, стр. 14.

405

Davis, Obsession: A history, стр. 15.

406

Разница по странам: M. M. Weisman и др., «The cross national epidemiology of obsessive-compulsive disorder», Journal of clinical psychiatry, vol 55, № 3 Suppl., 1994.

407

Davis, Obsession: A history, стр. 27.

408

Staley и Wand, «Obsessive-compulsive disorder: A review of the cross-cultural epidemiological literature», стр. 128.

409

Sabina Bossi, «Hälften befriades frеn tvеngssyndrom efter hjärnoperation», Karolinska Institutet, pressmeddelande. https://nyheter.ki.se/halften-befriades-fran-tvangssyndrom-efter-hjarnoperation, 26/11, 2013,[2019–11–21]; Christian Rück и др., «Capsulotomy for obsessive-compulsive disorder: Long-term follow-up of 25 patients», Archives of general psychiatry, vol 65, № 8, 2008; Sara Rörbecker, «Riskabel hjärnkirurgi i Umeе», Expressen, 23/9, 2010.

410

Maria Carling, «Elektroder i hjärnan mildrar tvеngstankarna», Svenska Dagbladet, 18/3, 2013.

411

Mantosh J. Dewan, Brett N. Steenbarger и Roger P. Greenberg, The art and science of brief psychotherapies: A practitioner’s guide, 2018, стр. 76.

412

Spiegel, «Dark thoughts».

413

Акт чистого сознания, активно воспринимающее и очищенное от объектности состояние ума.

414

Парамаханса Йогананда, Автобиография йога, М.: Амрита, 2017 г., пер. С. Матвеев. См. также Etzel Cardena и Michael Winkelman, Altering consciousness. Multidisciplinary perspectives. Volume 1. History, culture, and the humanities, Santa Barbara, Calif.: Praeger, 2011.

415

Невынужденная ошибка (англ.), теннисный термин.

416

Roy F. Baumeister, «Choking under pressure: Self-consciousness and paradoxical effects of incentives on skillful performance», Journal of personality and social psychology, vol 46, № 3, 1984. О результатах состязания по дартсу: Bouke Klein Teeselink и др., «Incentives, performance and choking in darts», Journal of economic behavior and organization, vol 169, 2020.

417

Martin Hilbert, «How much information is there in the ’information society’?» Significance, vol 9, №4, 2012. Monica Anderson и Jingjing Jiang, «Teens, social media & technology 2018», Pew Research Center, 2018.

418

ВОЗ, Guidelines on physical activity, sedentary behaviour and sleep for children under 5 years of age, World Health Organization, 2019.

419

Twenge, Igen: Why today’s super-connected kids are growing up less rebellious, more tolerant, less happy. См. также Jean M. Twenge, «Stop debating whether too much smartphone time can hurt teens, and start protecting them», TIME, 21/3, 2019.

420

Amy Orben и Andrew K. Przybylski, «The association between adolescent well-being and digital technology use», Nature human behaviour, vol 3, № 2, 2019.

421

Bruce Alexander, The globalization of addiction: A study in poverty of the spirit, Oxford: Oxford University Press, 2010.

422

См. Рик Страссман, ДМТ – молекула духа. Спб.: Весь, 2011 г.

423

См. Sonia Sequiera, «Longer term influences driving lower life expectancy projections», Institute and faculty of actuaries, 7/3, 2019 и Janet Adamy, «Life expectancy rises in U.S. for first time in four years», The Wall Street journal, 30/1, 2020.

424

См. Patricia F. Hadaway и др., «The effect of housing and gender on preference for morphine-sucrose solutions in rats», Psychopharmacology, vol 66, № 1, 1979; Bruce K. Alexander и др., «Effect of early and later colony housing on oral ingestion of morphine in rats», Pharmacology biochemistry and behavior, vol 15, № 4, 1981.

425

Steve Sussman, Nadra Lisha и Mark Griffiths, «Prevalence of the addictions: A problem of the majority or the minority?» Evaluation & the health professions, vol 34, № 1, 2011. Аddiction можно перевести и как «злоупотребление», и как «зависимость». Я выбрал «зависимость», поскольку в исследовании речь в первую очередь о тех, кто не в состоянии покончить с наркотиками и связанными с ними действиями.

426

Craig Lambert, «Deep cravings», Harvard magazine, 1/3, 2000.

427

Norman E. Zinberg и Richard C. Jacobson, «The natural history of ’chipping’», The American journal of psychiatry, vol 133, № 1, 1976.

428

Alexander, The globalization of addiction: A study in poverty of the spirit.

429

В 1819 году существовало такое понятие, как дипсомания. Оно означало то, что мы сейчас называем «запой», т. е. периодическое пьянство. См. также: Friedrich-Wilhelm Kielhorn, «The history of alcoholism: Brühl-Cramer’s concepts and observations», Addiction, vol 91, № 1, 1996, а также Richard J. Rosenthal и Suzanne B. Faris, «The etymology and early history of ’addiction’», Addiction research & theory, vol 27, № 5, 2019.

430

Alexander, The globalization of addiction: A study in poverty of the spirit, стр. 11.

431

Paul Moloney, The therapy industry: The irresistible rise of the talking cure, and why it doesn’t work, London: PlutoPress, 2013, стр. 79–85.

432

OSC, «Estimating the reproducibility of psychological science», Science, vol 349, № 6251, 2015. Следует сказать, что этот эксперимент привел к пересмотру взглядов и новой дискуссии, причем все больше ученых начинают фиксировать полученные результаты еще до того, как успеют их проанализировать. Требование такой открытости может повысить надежность исследования.

433

Обзоры см. в William M. Epstein, Psychotherapy as religion: The civil divine in America, Reno: University of Nevada Press, 2006; Norbert Schwarz, «Self-reports: How the questions shape the answers», American psychologist, vol 54, № 2, 1999; Arthur C. Bohart, «The client is the most important common factor: Clients’ self-healing capacities and psychotherapy», Journal of psychotherapy integration, vol 10, № 2, 2000.

434

Ellen Driessen и др., «Does publication bias inflate the apparent efficacy of psychological treatment for major depressive disorder? A systematic review and meta-analysis of US National Institutes of health-funded trials», PLOS ONE, vol 10, № 9, 2015.

435

Paul Moloney, The therapy industry: The irresistible rise of the talking cure, and why it doesn’t work, 2013, стр. 79.

436

John F. Helliwell, Richard Layard и Jeffrey Sachs, World happiness report 2013, New York: Sustainable Development Solutions Network, 2013, стр. 42–46. В странах, где больше всего ресурсов тратится на лечение тревожности и депрессии, эти расстройства распространены шире всего. Вероятно, дело здесь не в причинно-следственной связи. Слишком частое лечение оказывается неэффективным.

437

Philip I. Chow и др., «Therapy experience in naturalistic observational studies is associated with negative changes in personality», Journal of research in personality, vol 68, 2017.

438

Обзоры см. в Daniel и Margaret Haberman, «Clinical potential of psilocybin as a treatment for mental health conditions», Mental health clinician, vol 7, № 1, 2017, а также David Nutt, «Psychedelic drugs – a new era in psychiatry?» Dialogues in clinical neuroscience, vol 21, № 2, 2019.

439

Рик Страссман, ДМТ – молекула духа.

440

Об нейрологических исследованиях в этой области см. Robin L. Carhart-Harris и др., «Neural correlates of the LSD experience revealed by multimodal neuroimaging», Proceedings of the national academy of sciences, vol 113, № 17, 2016.

441

Michael Pollan, How to change your mind: What the new science of psychedelics teaches us about consciousness, dying, addiction, depression, and transcendence, New York: Penguin, 2019, стр. 79.

442

Букв. «духовный обход», попытка спрятаться от психологических проблем за духовными идеями и практиками.

443

Интервью с Йоханном Хари, Lost connections: Why you’re depressed and how to find hope, London: Bloomsbury Publishing, 2019, стр. 290.

444

Включай, настраивайся, отключайся (англ.).

445

См. George W. Brown, James L. T. Birley и John K. Wing, «Influence of family life on the course of schizophrenic disorders: A replication», The British journal of psychiatry, vol 121, № 562, 1972, а также Gregory Bateson и др., «Toward a theory of schizophrenia», Behavioral science, vol 1, № 4, 1956.

446

См., например, Thomas Szasz, The medicalization of everyday life: Selected essays, Syracuse: Syracuse University Press, 2007.

447

Мы встретились на семинаре в Корнелльском университете, когда я учился там в аспирантуре. Семинар назывался «The insanity defense: The case for abolition», 2011, 13 апреля, Малот-Холл.

448

О том, как в разное время определяли психические расстройства, см. Kaj Hеkanson, Psykisk sjukdom: Illusioner och realiteter, Stockholm: Prisma; Verdandi, 1973.

449

Eugeen Roosens и Lieve van de Walle, Geel revisited: After centuries of mental rehabilitation, Antwerpen; Philadelphia, Penn.: Garant, 2007, стр. 27.

450

R. D. Laing и Aaron Esterson, Sanity, madness and the family: Families of schizophrenics, New York: Routledge, 2017.

451

Sozialistisches Patientenkollektiv, SPK – turn illness into a weapon, Heidelberg: KRRIM, 1993, стр. 2.

452

Gianfranco Sanguinetti, Barker John и Scribner Charity, Red army faction. Red brigades, angry brigade. The spectacle of terror in post war Europe, London: Bread and Circuses, 2015.

453

Стивен Хайес, Освобожденный разум. Как побороть внутреннего критика и повернуться к тому, что действительно важно.

454

Stuart Ralph, «Dr Steven Hayes on ACT, OCD and living a meaningful life», 2016, https://theocdstories.com/podcast/ dr-steven-hayes-on-actocd-and-living-a-meaningful-life/, [2019– 11–21].

455

Стивен Хайес, Освобожденный разум.

456

ACT – Acceptance and Commitment Therapy.

457

Там же.

458

Frances, Saving normal: An insider’s revolt against out-of-control psychiatric diagnosis, DSM-5, Big Pharma, and the medicalization of ordinary life; Steven C. Hayes, The ACT in context: The canonical papers of Steven C Hayes, New York: Routledge, 2016, стр. 172–173.

459

Moloney, The therapy industry: The irresistible rise of the talking cure, and why it doesn’t work, стр. 164.

460

Hayes, The ACT in context: The canonical papers of Steven C. Hayes, стр. 244–245.

461

См., например, там же, стр. 227.

462

О буддистском мышлении и ACT, см. там же.

463

Платон, Полное собрание сочинений в одном томе, М.: Альфа-книга, 2020 г.

464

James Miller, Examined lives: From Socrates to Nietzsche, New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011, стр. 80.

465

Майстер Экхарт, Проповеди и рассуждения, М.: Мусагет, 1912 г., пер. М. Сабашниковой.

466

Peter Marshall, Demanding the impossible: A history of anarchism, Oakland, Calif.: PM Press, 2010, стр. 63.

467

Об интервью с Бхикку Бодхи см.: Joshua Eaton, «American Buddhism: Beyond the search for inner peace», Religion Dispatches, 20/2, 2013, а также Vietnam: Lotusin a sea of fire, New York: Hill and Wang, 1968.

468

Теория первичного крика, предложенная американским психотерапевтов Артуром Яновым.

469

Матф. 6:31–32.

470

E. S. Brondizio и др., «Global assessment report on biodiversity and ecosystem services of the intergovernmental science-policy platform on biodiversity and ecosystem services», The United Nations’ Intergovernmental Science-Policy Platform on Biodiversity and Ecosystem Services (IPBES), 2019.

471

Eric Holt-Giménez и др., «We already grow enough food for 10 billion people … and still can’t end hunger», Journal of sustainable agriculture, vol 36, № 6, 2012.

472

John Maynard Keynes, Essays in persuasion, New York: W. W. Norton & Co., 1991 [1931].

473

Mats Alvesson, Yiannis Gabriel и Roland Paulsen, Return to meaning: A social science with something to say, Oxford: Oxford University Press, 2017, стр. 4–5.

474

Gary King, Jennifer Pan и Margaret E. Roberts, «How censorship in China allows government criticism but silences collective expression», American political science review, vol 107, № 2, 2013; Gary King, Jennifer Pan и Margaret E. Roberts, «Reverse-engineering censorship in China: Randomized experimentation and participant observation», Science, vol 345, № 6199, 2014; Gary King, Jennifer Pan и Margaret E. Roberts, «How the Chinese government fabricates social media posts for strategic distraction, not engaged argument», American political science review, vol 111, №№ 3, 2017.

475

Gary King, «Information control by authoritarian governments», 2020, https://gking.harvard.edu/category/ research-interests/applications/information-control-by-authoritarian-governments [2020/04/14].

Content

Роланд Паульсен
А вдруг?..
Тревога: как она управляет нами, а мы – ею

Окно, через которое видно мысли

Мысли в сто децибел

Что такое неопределенность и как с ней жить

Часть первая Тревоги нашего времени

Как самочувствие?

Это капризное счастье

Проигравшие несчастью

Предсмертные записки

Господин в голове

Что такое тревога

Мысли о несуществующем

Контрафактное скольжение

Не думать о белом медведе

Оппозиционная партия головы

В тисках мысли

Границы логоса

Риск падения

Болезненное думание

Механизм мышления

Часть вторая Реки истории

Горизонты планирования

Время без времени

Сила переживания

Расширение горизонтов

Борьба с будущим

Расколдовывание мира

Расколдованная жизнь

Как часы

Homo mechanicus

Придаток машины

Изобилие

Отмена ремесла

Надежное плечо труда

Жизнь, которую мы не успеваем жить

Мир как риск

Рациональность риска

Риск и мораль

Оптика риска

Риск в политике

Самореализующиеся риски

«Я» как риск

Что внутри

Одиночество вдвоем

Интерпретация души

«Латентный гомосексуалист»

А вдруг я кого-то убил?

Как уничтожить опыт

В чем мы себя подозреваем

Территории риска

Первая территория риска: религия

Вторая территория риска: сексуальность

Третья территория риска: агрессия

Четвертая территория риска: отношения

Мужество промолчать

Часть третья Лечение. Наше время

Как успокоить тревогу

Мгновения тишины

От развлечения к зависимости

Что изобрели на фабрике психотерапии

Как выключить мысли

Но тревога осталась

Как жить с тревогой

Болезнь и ситуация

Принятие

Мудрость неопределенности

За пределами терапии

Благодарности

Примечания